Бонни Камфорт

Отказ

Я некогда потерян был, теперь

нашелся,

Я слеп был, а сейчас прозрел.

Само изящество. Джон Ньютон, 1779

ПРОЛОГ

В две минуты первого я пробралась сквозь плотную галдящую толпу зрителей Верховного Суда Лос-Анджелеса и бросилась в туалет, – все утро, пока шли показания свидетелей, я боролась с этой потребностью.

Место свидетеля наконец занял Ник. Мой обвинитель.

Стоявшая впереди меня женщина отступила в сторону; мысленно поблагодарив ее, я заняла соседнюю кабинку и села.

Все, ради чего я с таким усердием работала: моя практика психотерапевта, мое доброе имя, наконец, мое материальное благополучие и независимость – все было сметено в одно мгновение, словно пронесся ураган.

Я наклонилась и закрыла лицо руками. Глаза жгли слезы.

Все это было очень похоже на публичную казнь. У моей кабинки выстроилась очередь из женщин, зрительниц, буквально упоенных судебным разбирательством. Шум, донесшийся из коридора, возвестил о перерыве на обед.

Я слышала обрывки разговоров: «как жаль… каждому было бы ясно… розовые трусики…» – и со страхом подумала о том, сколько мне придется выдержать любопытных, самодовольных взглядов.

Я вытерла лицо бумажным носовым платком и стала наблюдать за тем, как черный муравей тащит крошечку по кафельному полу.

Соседнюю кабинку кто-то занял, я нехотя поднялась и спустила воду. А когда надевала брюки, из-под перегородки показалась рука с накрашенными ногтями, а в ней – микрофон. Кто-то быстро произнес:

– Доктор Ринсли, сегодня утром ваш пациент выступал очень убедительно. Как вы собираетесь защищаться против выдвинутых обвинений?

В ярости я наклонилась, выхватила микрофон и крикнула:

– Да оставьте же меня в покое, хоть на минуту!!!

Женщина выскочила из своей кабинки и забарабанила в мою дверь, требуя вернуть микрофон. Я бросила его в унитаз, спустила воду, поправила одежду, отрыла дверь и сказала:

– Он уже в канализации, где ему самое подходящее место.

Она обозвала меня сукой и проследовала мимо, надеясь спасти свое снаряжение. Я была уверена, что заголовки завтрашних газет будут звучать приблизительно так: «Психотерапевт, хорошо известный своими передачами по радио, грубо обошлась с репортером».

Несколько застывших от удивления женщин расступились передо мной, и я поспешила в коридор. Андербрук, мой адвокат, стоял среди бурлящей толпы и пытался отделаться от репортеров из «Риал лайф» и «Стрит бролз». Позади него какой-то человек из Американского Общества Душевнобольных размахивал плакатом перед телекамерами. А рядом группа каких-то религиозных людей держала транспарант: «Злобе не место там, где ищут справедливость!».

Андербрук пробрался ко мне, схватил за руку и потащил в пустой конференц-зал. Там он меня оставил, а сам отправился за кофе. Дрожащими руками я рылась в сумочке в поисках помады и зеркальца. «Спокойнее, – говорила я себе, – эти люди просто не знают, что произошло на самом деле».

Моя мать находилась в суде, чтобы оказывать мне «моральную поддержку».

– Все пройдет, дорогая моя, – то и дело повторяла она. – Ты сможешь найти себе другую работу. Будешь преподавать. Это хорошая, приличная работа.

Ты можешь получить рекомендации и вернуться к преподаванию.

Как же все так обернулось? Я так гордилась своими профессиональными качествами, я была такой уверенной, так спокойно держалась под градом обрушившихся на меня вопросов, а теперь с трудом удерживаюсь от того, чтобы не завизжать. Я так внимательно относилась к своим пациентам, так старательно выполняла свою работу; я считала, что со мной никогда не произойдет ни одна из тех катастроф, которые постигают некоторых психотерапевтов.

Я оказалась неправа.

Мой психоаналитик говорит, что такого рода катастрофа может обрушиться на любого психотерапевта, даже самого лучшего. Она говорит:

– Один какой-нибудь пациент может пробраться в глубины твоего разума, нащупать там слабое место, которое ты скрываешь даже от самой себя, и постоянно на него давить, сводя тем самым тебя с ума.

Она была права. Ник чуть было не свел меня с ума.

А теперь надо вернуться к самому началу, тщательно проанализировать детали случившегося и во всем разобраться.

ЧАСТЬ I

1

Моя первая встреча с Ником состоялась в пятницу вечером в шесть часов. Перед его приходом я наполовину убавила свет в своем кабинете, чтобы мой новый пациент чувствовал себя спокойнее.

Был конец рабочего дня.

Я на несколько минут приоткрыла окна, чтобы проветрить комнату. В кабинет ворвались звуки вечернего Вествуда – сигналы неспешно движущихся машин, звуки радио, возбужденные голоса проходящих мимо студентов университета. Был март, днем температура уже достигала в Лос-Анджелесе двадцати семи градусов; темнело.

Я зашла в ванную, причесалась, заново наложила макияж и попыталась в складках розовой шелковой блузки спрятать масляное пятно, которое посадила за обедом. Напряжение после такого долгого рабочего дня давало себя знать.

Я не спала накануне до часу ночи, заканчивая работу. За неделю я провела по крайней мере пять психологических тестов, и надо было их обработать, пока не накопились новые.

Ник пришел с пятнадцатиминутным опозданием. Когда я открыла дверь приемной, он уже стоял посередине комнаты, держа в одной руке чашку кофе, в другой пакет с сэндвичами, и рассматривал висевший на стене портрет.

У него была замечательная осанка. Широкие плечи и тонкая талия. Его густые черные волосы были тщательно подстрижены, причем одна прядь очень эффектно ниспадала на лоб.

– Позвольте мне высказать свои догадки, – сказал он, поворачиваясь ко мне. – Вы не любите реализм, потому что он оставляет слишком мало простора для воображения. Вы покупаете оригиналы у художников-абстракционистов, причем платите за них слишком дорого. В офисе – мягкие пастельные тона, дома – более резкие. И вы предпочитаете в живописи напряжение и динамику, потому что это, по вашему мнению, символизирует человеческие отношения.

Свои соображения он высказывал несколько саркастически, но я была поражена их точностью.

– Вы всегда делаете выводы о людях еще до встречи с ними?

Он усмехнулся с уверенностью человека, привыкшего к успеху у женщин.

– Я стараюсь. Это моя работа. Уверен, что и вы уже сформировали обо мне свое мнение.

И опять он оказался прав. Ника мне рекомендовал терапевт Морри Хелман.

– Это трудный случай, – предупредил Морри. – Он – тридцатипятилетний юрист, неженат. Прямо в здании суда ему стало плохо от язвенного кровотечения. Хронические головные боли, понос, нарушение сна. Его невротесты все отрицательные. Мне он ни о чем не рассказывал, поэтому я предложил ему посетить вас.

И я уже сделала вывод, что психотерапевтическое лечение Ник выдержит не более трех недель.

В кабинете он уселся в мое кресло, хотя перепутать кресла было просто невозможно.

– Мистер Арнхольт, – сказала я любезно, – пожалуйста, пересядьте в любое другое кресло.

Схватив свой бумажный пакет, он пересел в другое кресло лицом ко мне. По некоторым деталям – развязность, самодовольная ухмылка – я почувствовала, что он надо мной насмехается.

– Надеюсь, вы не против, если я буду есть, – сказал он.

– Чувствуйте себя свободно.

Я не одобряла, когда во время сеансов ели, но в тот момент мне и самой хотелось бы что-нибудь пожевать.

Я была голодна, а он едва ли походил на пациента для психотерапевта.

– Что привело вас сюда? – спросила я, На его лице появилась вызывающая улыбка.

– Любопытство. Хотелось увидеть, кем это Морри так восхищается. И я слышал о вас по радио.

Я подумала, что нарочито небрежная манера разговора скрывает внутреннюю тревогу.

– И это все? И никаких проблем или тревог? Отбросив легкомысленный вид, он снял какой-то волосок со своих безупречно чистых брюк.

– Меня не интересует психотерапия. Я – как бродяга. Поступаю так, как хочу. Как и вы сами.

– Почему «как я сама»?

– Доктор, да расслабьтесь вы. Это просто шутка. У вас есть свои маленькие установленные вами правила, и вам нравится, чтобы пациенты им следовали. Я понимаю.

– А бродяге не следует придерживаться никаких правил?

– Это верно.

– И вы, похоже, нашли способ, как добиваться успеха в делах?

– Похоже, да.

Он открыл свой пакет, достал оттуда шоколадный батончик и развернул целлофановую обертку. Внимательно рассмотрев батончик, он откусил кусочек, спокойно прожевал его, и только потом опять заговорил.

– В армии у меня было много всяких правил. Хотя я ушел из тех юридических фирм, где строго относились к выполнению служебных обязанностей, сейчас я занимаю высокое положение.

– Итак, вы не любите быть пай-мальчиком?

– Именно так. – Он улыбнулся.

– А нанести визит мне – значит быть пай-мальчиком?

– Да, прийти к вам и обсуждать свои чувства, – сказал он, доедая батончик.

Он сложил пакет в аккуратный прямоугольник и засунул его в пустую чашку из-под кофе. Его ногти были безукоризненны.

– Интересно то, что и чувств-то у меня маловато. В ответ на мои прямые вопросы он кратко обрисовал мне свою жизнь. Более восьмидесяти часов в неделю он работал у «Мак Качена и Обердорфа». Это была преуспевающая фирма в деловой части Лос-Анджелеса. Он проходил пешком пять миль в день, но по вечерам курил марихуану; в выходные дни он позволял себе немного кокаина, который запивал джином. Он считался ветераном, но в военных действиях не участвовал. Полученные привилегии помогли ему получить юридическое образование. Главными проблемами, сказал он, были для него его физическое здоровье и женщины. Язва после лечения не слишком давала о себе знать, но иногда приступ поноса вынуждал его покидать судебное заседание и бежать в туалет. Без марихуаны он плохо спал, среди ночи часто просыпался с сильным сердцебиением. Его любовные отношения никогда не затягивались больше, чем на три месяца.

– Вам было когда-нибудь настолько плохо, что хотелось покончить с собой? – Такой вопрос я обычно задавала во время своего первого сеанса.

– Нет. Но когда меня задевают за живое, я гоню свой «феррари» и не вижу ничего вокруг. Иногда еду со скоростью сто двадцать. Это как первая затяжка кокаином…

Поведение, которым он бросает вызов смерти. Способ противостоять внутренней пустоте.

– Вы когда-нибудь пытались покончить с собой?

– Нет, – ответил он. – Самоубийство – для трусов. Мои вопросы не выявили признаков психоза или острого эмоционального расстройства. Я вернулась к его «основной жалобе».

– Расскажите о ваших отношениях с женщинами.

– Я быстро устаю от женщин. Они всегда хотят, чтобы я рассказывал им, что я ощущаю.

Он сделал паузу и прочитал мои титулы, помещенные в рамочку на стене.

– Только секс с новой женщиной дает мне какие-то ощущения, но они не продолжаются долго. Обычно я могу соблазнить женщину очень быстро, за три-четыре свидания. Иногда я сдерживаю себя, и тогда она начинает думать, что слишком толста или что я люблю другую. И тогда я, запинаясь, говорю ей, что люблю ее, а она верит в мою искренность.

Какой многоопытный сукин сын, подумала я. Он замолчал и ослепительно улыбнулся. Казалось, он развлекается.

– Мне нравится, когда она берет меня в свою рукавичку.

Только через мгновение я поняла, что он имеет в виду оральный секс. Я вежливо улыбнулась и промолчала. Но я уже знала, почему женщины передают ему инициативу. Лицо его было загорелым и худощавым, а глаза – удивительно голубыми и прозрачными, как стеклышки витража. И он отбрасывал условности, что некоторым женщинам очень нравится.

– Через некоторое время секс надоедает, как и все остальное, – заключил он. – Я бросил свою последнюю. Ей так хотелось все обсуждать, что от этого просто тошнило. Восемь часов подряд она готова была обсуждать всякую ерунду.

Он замолчал на минуту и осмотрел комнату.

– Ваш кабинет так аккуратен и опрятен. Уверен, что свой дом, машину и одежду вы содержите в таком же порядке.

Я вспомнила аккуратные стопочки лифчиков и трусиков, обернутые бумагой свитера в моих ящиках.

– Вы очень наблюдательны, – сказала я. – Я действительно придаю этому значение. Вы, возможно, думаете, что наши взаимоотношения будут такими же, как с вашей последней подружкой. Что я буду до тошноты обсуждать ваши ощущения.

– Конечно, будете. Психотерапевты так всегда и поступают.

– А еще что-нибудь в жизни вас беспокоит?

– У меня бывают ночные кошмары. И головные боли.

– Возможно, это нервное перевозбуждение.

– Думаю, что да.

Мне показалось, что с ним что-то не в порядке – он патологически преувеличивал нормальное соотношение индивидуальных особенностей своей психики. Но ставить диагноз было еще слишком рано. В данный момент я знала только, что он отрицал наличие беспокойства, но оно проявлялось в его внешнем облике; он не ощущал депрессии, но именно она и вызывала саморазрушающее поведение. Его вызывающая манера себя вести являлась, вероятно, проявлением этого патологического преувеличения своих личностных особенностей, но мне нужно было время, чтобы убедиться в своей правоте. Некоторые люди так себя ведут, когда чувствуют, что им угрожают. А для других вызывающее поведение – это стиль жизни.

– Вы думаете, психотерапия может мне помочь? – спросил он.

Он выглядел серьезным, но прежде, чем я успела ответить, на лице его появилась презрительная усмешка.

– Что это я говорю? Ведь вы считаете, что психотерапия – решение всех проблем.

Я удержалась от того, чтобы возразить, и вместо этого предложила провести три сеанса, чтобы полностью оценить его состояние. Потом будет видно. Он сможет отказаться от моих услуг, если сочтет это необходимым.

– Если у вас в это время будут какие-то сновидения, постарайтесь запомнить и записать их, чтобы мы могли это обсудить, – сказала я.

Я объяснила ему, почему обычно настаиваю на том, чтобы каждый сеанс оплачивался в день проведения, и попросила заполнить несколько анкет.

– И еще кое-что, – добавила я. – Я бы предпочла, чтобы вы не приносили на сеансы еду. Сегодня я не хотела лишать вас пищи, но вообще считаю, что это отвлекает.

Он стоял рядом со мной и внимательно, изучающе смотрел на меня, как волк-вожак на нового члена стаи. Потом он вышел.

Я вытерла пыль с листьев пальмы, протерла окна и привела в порядок кофейный столик. Когда я осознала, что эта деятельность была просто попыткой успокоиться и привести в порядок мысли, я поставила на стол средство для чистки стекол и села.

Что в нем было особенного? Его сдерживаемая сексуальная энергия? Его постоянные догадки обо мне? Но что бы это ни было, я с этим справлюсь, решила я. У меня и раньше бывали высокомерные самовлюбленные пациенты.

Я встала и до блеска натерла крышку моего стола из огнеупорной пластмассы.

2

В тот вечер по пути домой я заехала в вествудскую больницу, где лежала моя больная – девочка-подросток, страдавшая анорексией. Прежде чем начать с ней сеанс, я несколько минут посплетничала с Линдой Моррисон, старшей медсестрой. За последние годы мы стали друзьями и договорились как-нибудь вместе пообедать.

Я работала с больной сорок пять минут. Как только мы закончили, раздались громкие крики – кто-то, похоже, дрался. Я вышла из комнаты, чтобы посмотреть, что происходит.

В конце коридора санитары боролись с крупным долговязым подростком. Вокруг столпились больные. Санитары заломили парню руки за спину и прижали его к полу, а он пытался их пинать и вырывался.

– Да пошли вы…! – орал он.

Линда была там же, она вызывала по телефону службу безопасности. Я подошла к ней и спросила, что случилось.

– У него ножницы, и он угрожает выколоть своему товарищу по комнате глаз, если мы не отпустим его домой. Мы собираемся усмирить его лекарствами, как только прибудет служба безопасности.

– А вы позвонили Глейзеру?

Глейзер был психотерапевтом у этого подростка, который, как я знала из его истории болезни, страдал различными страхами.

– Я уже три раза вызывала его.

Я с большим уважением отношусь к сестрам, работающим в психиатрических больницах, на них там все держится. Два месяца назад Линда стала свидетелем того, как один из пациентов напал на медсестру, и она до сих пор еще не пришла в себя. Я сказала:

– Давай попробуем справиться сами. Помоги мне выставить отсюда всех посторонних.

Линда кивнула и громко сказала:

– О'кей! Представление закончилось! Всем по своим палатам! Побыстрее!

Я поддержала ее:

– Идите в комнату отдыха смотреть телевизор, в спальню, куда хотите, только, пожалуйста, оставьте нас.

Пациенты с неохотой потянулись прочь, но постоянно оборачивались. Потом я сказала санитарам:

– Поднимите его. Те заворчали:

– Из этого ничего хорошего не выйдет, доктор.

– Поднимите его, – твердо повторила я.

В этот момент в комнату вбежали два высоких охранника. Мне при виде них сразу стало легче, но я сказала:

– Я хочу поговорить с этим мальчиком до того, как вы его изолируете.

Я была уверена, что применение силы обычно только усугубляет ситуацию.

Санитары отпустили мальчика и медленно выпрямились, а он остался лежать на полу, с раскрасневшимся лицом, с пеной у рта, с зажатыми в правой руке ножницами.

Не приближаясь к парню, я сказала:

– Я – доктор Ринсли, и я хочу понять, что происходит. Хочешь спокойно поговорить со мной в отдельном кабинете?

Он внимательно посмотрел на меня и встал. Ростом он был по крайней мере шесть футов с лишним и очень мускулистый; охранники приблизились.

Я протянула руку.

– Дай мне ножницы. Он покачал головой.

– Ты пугаешь людей своими ножницами. Так ты никогда не добьешься, чего хочешь. Отдай их мне, – продолжала я, протягивая руку.

Я прилагала отчаянные усилия, чтобы жестко смотреть на него, моя протянутая рука уже начинала болеть, я вся покрылась потом, представляя себе, как он пронзает мою ладонь. Наконец он поднял руку и опустил ножницы в мою ладонь. Я повернулась и отдала их Линде. Она взяла их, восхищенно глядя на меня.

Потом она и я сели с парнем в отдельной комнате и выслушали его историю. Он сказал, что его товарищ по комнате пытался его отравить. У апельсинового сока был странный вкус, и вперемешку со льдом было подсыпано толченое стекло. Ему надо пойти домой и запереться на чердаке: тогда он бы чувствовал себя в безопасности.

Линда сказала:

– Сегодня ты ляжешь спать в отдельной комнате, а завтра утром я принесу тебе завтрак прямо туда.

Мальчик опустил голову и заплакал.

– Я ненавижу это место. Сидеть тут взаперти с какими-то сумасшедшими!

– Ты понимаешь, что ты их тоже пугаешь? – спросила я.

– Я просто хочу, чтобы меня оставили в покое, – плакал он.

Я сказала:

– Лучший способ заставить их это сделать – самому оставить их в покое. Мы свяжемся с доктором Глейзером и попросим его выписать для тебя какое-нибудь лекарство, чтобы сегодня ты смог спокойно заснуть, а утром тебе надо обо всем этом с ним поговорить.

– Хорошо, – он зашмыгал носом, немного успокоившись. – А они не схватят меня?

Линда сказала:

– Пока ты не будешь пытаться на кого-нибудь напасть, никто тебя не тронет. Но если ты снова начнешь свои выступления, нам придется изолировать тебя, чтобы защитить и тебя, и остальных. Ты понимаешь?

Он кивнул. Я поднялась, и ноги мои еще дрожали после пережитого. Когда я открыла дверь, он сказал:

– Спасибо, доктор. Большое спасибо.

Я вышла, сделала несколько записей в истории болезни моей пациентки и попрощалась с ней.

По дороге домой из машины я позвонила Морри Хелману. Он был хорошим терапевтом, одним из немногих, кто умел по внешним проявлениям судить об эмоциональном состоянии; я хотела сообщить ему, что Ник появился.

– Я сделаю для Ника все возможное, если он продолжит посещения, – сказала я. – И спасибо за то, что вспомнил обо мне.

– Ты знаешь, что я много думаю о тебе.

В позапрошлом году по моей инициативе прервались наши довольно недолгие отношения с Морри.

– Как насчет того, чтобы пообедать вместе? Хотя я его так и не полюбила, я уважала его и ценила то, что он направлял ко мне пациентов.

– Ресторан «Парадиз», в следующую среду, в час, – предложил он.

Я притормозила у светофора и проверила по записной книжке:

– Отлично. До встречи.

Я приехала домой в Брентвуд и с облегчением подумала, что день наконец-то кончился. Столбик термометра довольно сильно опустился, холодный свежий ветер трепал ветви платанов. Мой маленький одноэтажный домик выглядел привлекательно: бледные и алые розы красиво выделялись на фоне белых стен. Это стоило затраченных трудов.

Войдя в дом, я бросила почту на столик, поиграла со своим бассетом Франком, потом переоделась в шорты и полчаса занималась на велотренажере. Потом, почувствовав себя бодрее, покормила собаку, съела тарелку вегетарианского супа, заварила чашку чая с мятой и включила автоответчик.

Звонили мне четыре раза: психиатр напоминал о том, что надо представить результаты тестов; надо было сообщить, смогу ли я остаться на встречу после передачи в следующий вторник; встреча на три часа в понедельник была отменена; один из моих пациентов, находившийся в депрессии, просил срочно связаться с ним.

Последнее сообщение было от Валери Мелдон, моей лучшей подруги. Она была психологом с частной практикой.

– Привет, – записала Валери. – Мне нужен твой совет. Позвони мне сегодня вечером, можно и поздно. Я люблю тебя, пока.

Я улыбнулась. Мы всегда были рядом друг с другом, кроме тех моментов, когда встречались со своими дружками. Мы обсуждали профессиональные проблемы, сплетничали, делились друг с другом своими страхами и обидами, подбадривали друг друга. Мне приходилось тысячи раз в день тщательно взвешивать свои слова и поведение, но с Вэл я всегда расслаблялась и говорила все, что чувствовала.

Почесывая живот Франку, я поговорила с моим депрессивным пациентом.

Когда я концентрировала внимание на пациентах, усталость обычно как рукой снимало. Я чувствовала удовлетворение от того, что подбирала нужные слова, разбиралась в чьих-то проблемах, вообще приносила пользу людям.

Потом я позвонила Вэл. Она сказала:

– Знаешь, что я сегодня ела? Два бисквита и полпакета попкорна. А вечером выпила кока-колы и съела упаковку салями.

– Послушай, ты смешала четыре группы продуктов – жир, сахар, консерванты и заменитель сахара.

– Знаешь, мне нужен твой совет. Ко мне тут ходит парочка по поводу своих семейных проблем. Муж как-то попросил, чтобы я встретилась с каждым из них несколько раз наедине, потому что им трудно высказываться друг перед другом.

– Ого!

– Вот то-то и оно. Можешь догадаться? Наедине он мне сказал, что у него уже два года роман с другой женщиной, и, разумеется, он не хочет, чтобы об этом узнала жена.

– Ты не рассказала им об основных правилах до назначения индивидуальных встреч?

– Я собиралась, но опоздала. Как ты думаешь, я когда-нибудь опять забуду это сделать?

– Непохоже.

– Так что же мне делать?

– Жене ты рассказать не можешь. Единственное, что ты можешь сделать, – сконцентрировать внимание на их брачных отношениях, которые, вероятно, в первую очередь и послужили причиной его романа. Ты должна снова с ним встретиться наедине и сказать, что поскольку он перекачивает свои чувства на сторону, он никогда не сможет решить своих семейных проблем.

– Ладно, спасибо, это хорошо. – Вэл немного помолчала. – Знаешь, Сара, у меня такое чувство, что я, как психотерапевт, черт-те чем занимаюсь.

– Ты – хороший специалист, Вэл. Я это знаю. Я видела, как ты работаешь. Так что перестань казнить себя.

– Ну, хорошо. Теперь – к более серьезным проблемам. Завтра у меня свидание с одним невропатологом, и мне кажется, что он – ничего. Что мне надеть: синий костюм или что-нибудь мягкое, струящееся со строгим жакетом?

– Конечно, костюм. И распусти волосы. А что ты о нем знаешь?

– Он женат.

– Проклятье!

Похоже, что у Вэл просто талант сходить с ума по мужчинам, которые совершенно бесперспективны.

– Ну а что с тем компьютерщиком?

– Оказался слишком молодым. А у меня есть что тебе рассказать о слишком молодых. Но сначала ты мне расскажи, что слышно от…

– Два раза давал о себе знать. И оба раза все сводилось к нуднейшей дискуссии о том, почему на этот раз все будет по-другому.

Я восемь месяцев встречалась с Палленом, а потом узнала, что он мне изменяет.

– Хуже всего то, что я по нему скучаю. Как ты думаешь, может, мне с ним можно хоть иногда встречаться?

– Нет. Он, как ни в чем не бывало, опять к тебе прилипнет, а ты опять втянешься.

– Ты права. Абсолютно права. А что ты хотела рассказать о слишком молодых?

– У меня пациентка – сорокавосьмилетняя актриса, которой на вид можно дать тридцать пять. Она встречалась с двадцатитрехлетним парнем. Он не знал, что у нее уже наступила менопауза. Поэтому она каждое утро принимала эстроген, а он считает, что она принимала противозачаточные таблетки. В прошлом месяце он ей сказал, что хочет на ней жениться, и чтобы у них был ребенок. Поэтому она поинтересовалась у своего гинеколога, можно ли осуществить оплодотворение донорской яйцеклетки и не сообщать ничего ее приятелю. Он отказался, поэтому она стала обращаться в разные места в Мексике и во Франции. В прошлый уикэнд его дружок устроил вечеринку, и по роковому стечению обстоятельств среди приглашенных оказался сын ее второго мужа.

– О Боже. И что же произошло?

– Все немедленно кончилось. В тот же день ее любовник от нее сбежал, а она на следующую неделю наметила чистку лица.

– О, Вэл, как это все печально. Неужели и мы в конце концов придем к этому? Обещай мне, что если я в пятидесятилетнем возрасте буду одеваться как молоденькая, ты меня одернешь.

– Ха! Может, когда тебе стукнет пятьдесят, ты еще будешь великолепно выглядеть в облегающем, а я еще буду всех убеждать, что свободная одежда – это хорошо, а обедать в шесть часов – просто отлично.

Мы рассмеялись и попрощались.

* * *

Я наполнила ванну горячей водой и погрузилась в нее, предварительно поставив в уголке стакан с ледяной водой. Франк лежал на коврике рядом с ванной и дремал, иногда во сне тихонько повизгивая.

Горячая вода сняла напряжение, я полностью расслабилась и стала думать о своей личной жизни. Морри был очень добрым, и на него можно было положиться, но я пресытилась его любовью. Паллен очень привлекал меня своим чувством юмора и атлетическим телосложением, но доверия у меня он не вызывал.

Я все еще скучала по шуткам и ласкам Паллена, но из-за поведения своего отца очень болезненно относилась к неверности. «В конце концов кто-нибудь подвернется», – подумала я и отбросила прочь все эти мысли. Голо мое стало тяжелым и теплым, я встала из ванной и выпустила воду.

Я выключила везде свет, взяла с собой в постель коробочку с неочищенным сахарным песком и, включив телевизор, стала есть песок ложечкой. Завтра – суббота, день обхода в больнице и проведения тестов, не проведенных в течение недели.

3

На второй сеанс Ник явился в сером костюме и красивом голубом шелковом галстуке.

– В два я уже вышел из суда, – сказал он, улыбаясь, – и поэтому перед приходом сюда успел поесть.

Он сел на стул напротив меня, расставив колени, потом в упор посмотрел на меня.

– Начинайте, – сказал он.

– Расскажите мне о своей семье, – предложила я. Он был единственным ребенком в семье, родился и вырос в Инглвуде, штат Калифорния. Рядом был аэропорт, и шум самолетов заглушал все в доме. Мать его покончила жизнь самоубийством, когда ему было три года, и он не очень-то понял, почему. Его отец был автомехаником. Это был суровый, упрямый человек, настоящий тиран; он приходил в ярость по малейшим поводам.

Вскоре после смерти жены он женился на Кенди, девушке из ночного клуба, с блестящими черными волосами, бешеным темпераментом и полным шкафом туфель на высоких каблуках.

– Отец с ума сходил по Кенди и безумно ее ревновал. Иногда он без предупреждения появлялся в клубе, чтобы за ней шпионить, и если видел, что она с каким-нибудь посетителем выпивает рюмочку, то избивал ее на глазах у всех.

– Как она обращалась с вами?

– Она была нормальная. Я ее ненавидел, потому что она пыталась занять место моей матери. Она покупала мне разные вещи, готовила мне всякую всячину, но я хотел, чтобы вернулась моя мать.

– А как они уживались друг с другом?

– Просто ужасно. Она пыталась ему угождать, но ему все было мало. Она пила, и из-за этого они дрались. Самые жестокие схватки у них были из-за того, что она хотела еще ребенка. Она его то умоляла, то швыряла в него посуду. Если ей что-то не нравилось во мне, так это то, что я был не ее ребенок. Она исчезла насовсем, когда мне было десять лет.

– С тех пор вы ее больше не видели?

– Нет. Я уверен, она боялась, что мой отец ее убьет.

– Какие у вас сейчас отношения с отцом?

– Он умер. От сердечного приступа, четыре года назад.

По отцовской линии в Огайо у Ника осталось несколько родственников, но он с ними никаких отношений не поддерживал. Он был страшно одинок, я ему сочувствовала, потому что из-за своего недоверия к людям он не мог ни с кем сблизиться.

– Я не понимаю, какой во всем этом прок, – сказал он. – Теперь вы знаете о моем детстве. И что из этого?

Я успокаивала себя. Он будет ходить сюда и сопротивляться мне, а я должна понять, что скрывается за его поведением, и соответствующим образом реагировать.

– Может быть, вы хотите освободиться от прошлого, потому что с ним связаны болезненные воспоминания?

Он слегка поднял голову.

– Возможно. Сколько вам лет? Двадцать восемь? Тридцать?

Пациенты всегда озабочены, и не без основания, чем, насколько компетентен их психотерапевт. Я решила, что Ник именно поэтому поинтересовался моим возрастом. Следовало это обсудить открыто.

– Я с удовольствием назову вам свой возраст, но сначала давайте выясним, для чего это вам, – ответила я.

– По радио вы говорите много, но мне хотелось бы знать, имеете ли вы практический опыт.

Он достал из портфеля бутылку антацида и сделал большой глоток.

– Вы, возможно, боитесь, что я не смогу вам помочь?

– Вы выглядите… Почему бы вам не рассказать о себе? Какой вы специалист?

Он убрал бутылку в портфель.

– Думаю, что вы уже навели обо мне справки. Он опять одарил меня широкой улыбкой:

– Родилась и выросла в Бендоне, штат Орегон, закончила Калифорнийский университет в Лос-Анджелесе, проходила практику как психиатр в Южно-Калифорнийском институте, потом читала лекции, имеет две книги, написанные в соавторстве, и несколько статей, опубликованных в журналах.

Он основательно навел обо мне справки.

– Вы начали что-то говорить о том, как я выгляжу.

Он помедлил.

– У вас великолепные ноги и красивое лицо, но надо, чтобы вас хорошенько трахнули. Простите мне мою смелость.

Я привыкла к тому, что пациенты бывают иногда грубыми или повышают на меня голос, но от этого замечания веяло враждебностью, к которой я не привыкла.

– Возможно, как раз вам этого и не хватает, и вы просто хотите, чтобы мы были в равном положении.

Лицо его перестало быть таким вызывающим.

– Ненавижу демонстрировать свое грязное белье. Особенно перед женщиной.

– А чем женщины так плохи?

– Как только ситуацией овладеет женщина, ты конченый человек.

– Итак, вы или я? Меня нужно трахнуть, или вы конченый человек?

Он засмеялся, потом сразу стал серьезным. Он стиснул зубы, и мускулы его лица напряглись.

– На самом-то деле, сейчас мужчине я доверял бы еще меньше.

– По-видимому, женщина для вас существо более низкое, чем мужчина. Поэтому, если ваш секрет знает женщина, то это не имеет значения, потому что она всего лишь женщина.

Он приподнял брови и посмотрел на меня.

– Вы очень проницательны, не так ли? Я мягко улыбнулась.

– Запомнили ли вы какие-нибудь сны с прошлой недели?

– Два. Я их записал.

Из кармана брюк он достал аккуратно сложенный лист бумаги.

– Я – в танке на какой-то улице на Среднем Востоке. Мне жарко, я обливаюсь потом, кажется, даже задыхаюсь. Потом какие-то американцы и американки кричат мне, чтобы я их впустил, что они мне помогут, но я боюсь, нет ли тут подвоха. Они барабанят по люку, и в страхе я просыпаюсь.

На некоторое время он оторвал глаза от бумаги, а потом продолжил:

– В следующем сне я нахожусь в парке, выходящем на залив Санта-Моники. Какой-то мужчина в костюме-тройке подходит ко мне и предлагает еду из бумажного пакета. Я голоден, но не знаю, стоит ли мне прикасаться к пакету. Я смотрю вниз и вижу, что на мужчине розовые туфли на высоком каблуке. Вот и все.

– И что приходит вам на ум?

Он озадаченно посмотрел на меня.

– Расскажите мне, на какие мысли наводят вас эти образы? Что вы вспоминаете, о ком думаете? Что угодно.

Он покачал головой, но, помолчав, начал говорить:

– Люди всегда находятся друг с другом в состоянии войны. Мне очень нравятся танки: они хорошо защищают, и в них можно двигаться. Мне часто снится, что я нахожусь в ограниченном пространстве, мне жарко, и я испуган.

– А какие у вас ассоциации по поводу того, что предлагаемая помощь может оказаться ловушкой?

– Люди всегда лгут, чтобы добиться своего. Иногда самые хитрые ловушки изобретают женщины.

– А какие мысли по поводу второго сна?

– Единственное, что приходит в голову, это старая телевизионная реклама фирмы «СР Клоузиерз». Показывают какого-то оборванного, грязного парня в одежде для тенниса, потом исполняют песню «Что приносит с собой день», а затем появляется тот же самый парень, но в великолепном костюме-тройке, холеный и чистый.

Я помнила, что розовые туфли на высоком каблуке были на мне на прошлой неделе, и это осталось в его сознании.

Я сказала:

– Первый сон предполагает, что вы воспринимаете жизнь как войну. Чтобы выжить, вы ищете защиту в своего рода психологическом танке, который вы сами вокруг себя соорудили. Сейчас вы испуганы, одиноки и задыхаетесь в этой броне, но все-таки вы ощущаете, что она вам необходима. И женщинам вовсе нельзя доверять больше, чем мужчинам; может быть, они даже опаснее мужчин. Второй сон может быть связан с необходимостью решить, начинать ли курс психотерапии. Думаю, что мужчина в парке, держащий пакет с едой, – это я.

– Но ведь это был мужчина.

– Мужчина-обман, мужчина, который на самом деле – переодетая женщина или, наоборот, мужчина, переодетый в женскую одежду. Он-она предлагает вам еду, как и я предлагаю вам что-то, только в другом месте и в другое время. Возможно, вы предполагаете, что этого недостаточно, поэтому и приносите с собой ко мне свою еду, как на прошлой неделе. А костюм-тройка и песня «Что приносит с собой день» могут выражать вашу надежду на психотерапию – в тот день, когда вы встретили меня, жизнь ваша могла перемениться, а если так, то это и «приносит с собой день».

Несколько минут он молча думал, потом ответил:

– Может быть, это и было связано с вами. Но не слишком ли вы самонадеянны?

– Я вовсе не считаю, что этот сон лично обо мне, я думаю, он выражает вашу надежду на другую жизнь.

Когда он ушел, я решила сделать записи в его карточке, но отвлеклась, потому что не смогла найти свою ручку «Монблан». Я очень любила ее, потому что это был подарок Паллена, и я безуспешно ее искала до тех пор, пока не явились сестры Ромей.

* * *

Когда Мей и Джой было по два года, их отец погиб на войне, и миссис Ромей так и не смогла оправиться от этой потери. Весь мир для нее теперь составляли ее дочери, она часто рисовала им у левой брови сердечко, как символ их взаимной привязанности друг к другу. Она настаивала на том, чтобы обе девочки исполняли роль Марии на школьном рождественском празднике.

Когда Мей и Джой выросли, миссис Ромей пугала их рассказами о мужчинах-предателях. Одиночество, заброшенность стали у нее навязчивой идеей.

– У каждой из вас есть сестра, – часто говорила она, – и не бросайтесь таким даром.

Единственное, чего не учла миссис Ромей, было то, что с возрастом ее дочери могут возненавидеть друг друга. Несколько раз Мей и Джой пытались убить друг друга. Конечно, им это не удалось, потому что каждая всегда точно знала, о чем думает другая.

К сорока двум годам они все еще жили вместе с миссис Ромей в их большом доме в Голливуде.

Она умерла от неожиданного кровоизлияния в мозг, и в коробке под ее кроватью они нашли сто тысяч долларов, но каждая купюра была разорвана пополам. Там же лежала записка:

«Мои дорогие Мей и Джой, никогда не забывайте, что ваше богатство – в вашем единстве. С любовью, мама».

Им понадобилось несколько месяцев, чтобы рассортировать и склеить все купюры, а потом они положили их на свой общий банковский счет.

В тот день близнецы появились в моем кабинете в свободных линялых домашних платьях, полуботинках, в чулках гармошкой. Обе с черными прямоугольными сумочками, обе без косметики, их прически поддерживались сеточками.

Самое удивительное в них было то, как они разговаривали. Мей и Джой буквально плевались словами, как будто жевали какое-то дерьмо и никак не могли выплюнуть.

– Ах-ты-сука. Я-знаю-ты-разговаривала-с-тем-мужиком-по-телефону-пока-я-стирала! Что-же-черт-побери-ты-опять-делаешь-Мей-опять-хочешь-меня-убить? Гадина!

– Ну-и-что-из-того-что-я-с-ним-разговаривала-что? Не-суйся-хоть-пару-минут-не-в-свое-дело-черт-возьми!

Дело в том, что однажды Мей заметила рядом еще одного человека. Это был мужчина. Он нарушил равновесие, и теперь Джой была в ужасе, а Мей затаилась, как сбежавший преступник.

– Я хочу предложить вам новый план, – сказала я. Уже шесть месяцев я лечила их обеих.

– Начиная со следующей недели, я бы хотела разделить каждый сеанс на три части по пятнадцать минут каждая. Я хочу провести с каждой из вас по пятнадцать минут, а последние пятнадцать минут пронести вместе.

Мей-Джой запаниковали. В течение получаса они выплевывали мне в лицо слова и называли меня «сукой-интриганкой».

– Разве-вы-не-знаете-что-нас-нельзя-разлучать? М ы-ничего-не-можем-сказать-без-ведома-друг-друга-так-какой-же-во-всем-этом-смысл? Вы-просто-хотите-иас-помучить-как-и-всех-остальных?

Они все говорили и говорили.

– Только-пять-минут, – сказали они. – Только-пять-минут, – словно эхо, повторила опять каждая.

Я улыбнулась. Я выиграла это сражение.

Сестры с сеточками на голове шаркающей походкой прошествовали из моего кабинета, и я в знак своей победы взмахнула рукой. В этом море безумия даже крошечный шажок – триумф.

Когда в тот день вечером я вышла на улицу, чтобы пообедать, я увидела в пункте проката видеокассет рядом с моим офисом Ника. Заметив меня, он помахал мне рукой, и я помахала в ответ. Мне стало интересно, какие фильмы он возьмет.

Я спешила на встречу с Кевином Атли, главным психологом клиники. Он просил помочь в организации программы для больных с расстройством пищеварения. Он был женатым, серьезным и порядочным человеком, мы часто консультировали друг друга по наиболее сложным случаям.

Отпив немного вина, я сказала:

– Тебе придется вложить деньги в видеоаппаратуру.

Я просто не могу выразить словами, насколько важно для пациента сломить его извращенное представление о себе.

Его беспокоила финансовая сторона. Он спросил, сколько будет стоить видеозал.

Я сказала:

– В видеозаписи девушка воспринимает свой образ совсем не так, как в зеркале. Ты знаешь, как мы смотрим на себя в зеркале? В каком ракурсе, с каким выражением лица? Видеозапись разрушает эту связь с зеркалом. И девушки часто бывают потрясены, когда видят себя такими, какими мы воспринимаем их.

Мы съели салат и паштет, потом выпили несколько чашек кофе и все обсуждали и обсуждали. Я пришла домой только в десять. Когда я вставила ключ в замочную скважину, то услышала, как принюхивается Франк. И как только я открыла дверь, он бросился на меня. Я упала на пол и начала с ним бороться, почесывая при этом ему животик и подергивая за уши.

– Бедная голодная деточка!

– Рру-у-у! – прорычал он и бросился от меня на кухню. Хотя у него был всегда в миске сухой корм, он предпочитал консервы. Он беспокойно топтался и царапал линолеум когтями, пока я не поставила перед ним «Мясо с сыром». Самым важным для Франка была еда.

Не раздеваясь, я посмотрела на себя в зеркало в полный рост. Разве похоже, что мне надо с кем-то трахнуться? В последние четыре месяца, с тех пор, как мы с Палленом порвали наши отношения, я ни с кем регулярно не встречалась. Но ведь не написано же это у меня на лбу!

Может, все дело в одежде? Может, это складки на юбке придают мне такой чопорный вид? Я повернулась боком, чтобы рассмотреть ее в другом ракурсе. Юбка, определенно, была слишком длинна. А может, одежда тут ни при чем? Может, он просто имел способность чувствовать.

Опять я ощутила, что мне не хватает Паллена, но решила не встречаться с ним. Я отвернулась от зеркала и разделась. Может быть, встретиться с тем психологом, который мне названивает? Или с адвокатом, с которым у меня были дела на прошлой неделе?

В надежде разыскать свою ручку я облазила весь дом, но безуспешно. Потом я решила, что она в конце концов найдется, и выбросила это из головы.

Я сделала двадцать отжиманий и полчаса занималась на велотренажере, после чего почувствовала себя отдохнувшей, щеки мои порозовели, и я пожурила себя за то, что пациент вывел меня из равновесия.

4

С Морри мы встретились за ланчем в ресторане «Парадиз». Это было длинное одноэтажное кирпичное здание с широкими отделанными медью дверями; окна его выходили на улицу.

В последний раз я была здесь с Вэл, мы выпили с ней немного в баре «Топаз», где собираются посетители, не заказавшие мест за столиком. На этот раз я пошла в ресторан вместе с группой женщин средних лет, все они были в шляпах и сильно накрашены.

Главный вестибюль ресторана отделял бар «Топаз» от банкетного зала и выходил в сад «Парадиз». Метрдотель и черно-зеленой униформе проводил меня во внутренний дворик, отделенный решеткой. Он был украшен тропическими растениями, пол выложен каменными плитами; там же было несколько маленьких бассейнов. Десяток столов прикрывали от солнца ярко-зеленые в черную полоску зонтики. В центре на возвышении сидел роскошный попугай ара.

– Не хочешь ли выпить? – спросил Морри и встал, приветствуя меня.

Слегка тронутые сединой волосы придавали ему величественный вид, из-под накрахмаленного манжета виднелись часы «Мовадо». Он уже успел выпить рюмку коньяка.

Казалось, он наслаждался всем этим тропическим антуражем. Я его поцеловала в щеку.

– За ланчем я не пью.

Морри заказал для меня воды «Пеллегрино» и попросил официанта:

– Пожалуйста, скажите Умберто, что доктор Хелман здесь.

Сидевший сзади меня ара издал пронзительный крик, и я повернулась, чтобы посмотреть, что случилось. От головы до хвоста в нем было фута два с половиной, он был красного цвета с ярко-желтыми и голубыми полосами на крыльях.

– Великолепная птица, не правда ли? – раздался сзади меня незнакомый голос.

Я обернулась и увидела возле нашего столика высокого смуглого мужчину.

– Великолепное зрелище! – сказала я, сразу поняв, кто этот незнакомец.

– Привет, Морри, – мягко сказал он, протягивая руку и слегка поклонился. – Пожалуйста, не вставайте.

– Сара Ринсли, познакомьтесь с Умберто Кортазаром, – сказал Морри, потом повернулся к Умберто. – Доктор Ринсли – психолог. Вы могли слышать ее передачи по радио.

Улыбка, появившаяся на лице Умберто, показала, что он меня узнал; он обеими руками взял мою руку.

– По вторникам и четвергам днем! Я всегда слушаю, когда есть время. – Он говорил с едва заметным акцентом.

Я с довольным видом рассмеялась.

– Никогда бы не подумала, что владелец такого чудесного ресторана интересуется проблемой несварения желудка.

– Для некоторых моих посетителей существует эта проблема. Другие должны поддерживать фигуру в интересах карьеры. Поэтому для них я разрабатываю специальное меню. Возможно, я смогу его вам показать.

– Расскажи нам о своей птице, – предложил Морри.

– Роджо – выросший в неволе алый ара. Говорит он немного…

Попугай прервал его очередным пронзительным воплем. На лице Умберто появилась извиняющаяся улыбка.

– Надеюсь, красота этой птицы несколько сгладит впечатление от ее криков. Кушайте, пожалуйста, и приятного вам аппетита.

По пути Умберто подошел к птице и погладил ее перья.

– Ш-ш-ш, Роджо, от твоего крика у посетителей расстроится желудок, – сказал он, потом вытащил из кармана орешек и дал птице.

– В этом ресторане каждое блюдо – шедевр, – сказал Морри; он был доволен тем, что снова завладел моим вниманием. – Умберто мне говорил, что он пригласил художника-дизайнера, чтобы решить, как оформлять блюда.

Он вдруг остановился и вопросительно на меня посмотрел.

– Тебе он понравился, да?

– Всегда приятно встретить человека, которому нравятся мои передачи. Что ты о нем знаешь?

– Он из Никарагуа. Когда он был совсем молодым, ему пришлось заботиться о семье. Ходили слухи, что он собирался жениться, но по какой-то непонятной причине передумал, ничего никому не объясняя. Благо-царя ресторану он уже известен за пределами страны.

Умберто послал нам бутылку сухого шампанского, и я сделала несколько глотков, пока мы с Морри обсуждали наших пациентов. Морри был уверен, что физические симптомы Ника были следствием его эмоционального состояния. Он сказал, что уже несколько раз выписывал ему транквилизаторы и снотворное. Я попросила его отправить Ника на консультацию к психиатру, если он захочет выписать еще.

На десерт подали разные маленькие пирожные, крошечные пирожки и малюсенькие кусочки свежего фруктового щербета. Мы с Морри долго спорили, кто будет платить по счету, и в конце концов он позволил заплатить мне. Мы встали и на прощание поцеловались.

При выходе я чуть не натолкнулась на Умберто. Его лицо просияло.

– Как вам понравился ланч? – спросил он.

Я улыбнулась, пытаясь выразить глубокое восхищение.

– Это лучшее из того, что мне приходилось пробовать. А шампанское было настолько хорошо, что меня так и подмывало его допить после того, как Морри ушел.

Я поняла, что мой комплимент прозвучал вполне искренно и добавила:

– Еще раз спасибо. Пора приниматься за работу.

– Погодите, погодите, – сказал он и положил руку мне на плечо. – Прежде чем вы уйдете, позвольте мне кое-что вам показать.

Я подумала было, что он, возможно, хочет обсудить какие-то проблемы, но смешинки в его глазах предвещали что-то другое. Я с удовольствием последовала за ним.

Его кабинет был в беспорядке завален кучей разных вещей; казалось, они были везде. Широкий стол вишневого дерева был закидан бумагами и карточками меню. На стене напротив стола висели полки с напиханными в них книгами вперемешку с сувенирами и кухонной утварью. В дальнем углу стояла вешалка, на ней висели длинные фартуки.

– Как же вы так работаете? – выпалила я с удивлением.

Он засмеялся.

– Так мне по-домашнему уютно. Работа кипит. – Он указал мне на широкое кресло у стола. – Пожалуйста, садитесь.

Усевшись в кресло, я увидела то, из-за чего он пригласил меня в кабинет. Слева от стола была большая клетка, а в ней – еще один попугай.

– Оставьте побольше чаевых, – вдруг потребовал попугай.

Настала моя очередь засмеяться.

– Какой это попугай?

– Это самочка. Оранжевая крылатая амазонка… отлично разговаривает. Ее зовут Эсперанца. Хотите с ней позабавиться?

– С удовольствием.

Я наблюдала, как Умберто тянется к клетке. На первый взгляд он производил впечатление элегантного ухоженного человека – с гладко зачесанными назад волосами, в отлично сшитом костюме. Но его подпрыгивающая походка и то, как двигались его руки, создавали впечатление, что в любую минуту он может сорваться с места и убежать. У него был длинный прямой нос с острым кончиком, а маленькие карие глубоко посаженные глаза были очень живыми и выразительными. Я могла представить себе, как он одновременно месит тесто, варит в большой кастрюле жюльен и жарит рыбу.

Мягким движением он посадил птицу себе на руку и поднес ее ко мне. Она была светло-зеленой, на грудке перья были серыми с вкраплениями оранжевого, белого и зеленого цвета.

– О-о-о-ла-ла, – произнесла птица, когда я почесала ей головку. – О-о-о-ла-ла.

Я опять засмеялась. Я чувствовала, как Умберто касается рукавом моей руки, я ощутила, как во мне поднимется волна интереса к нему.

– Она – просто замечательна, – сказала я.

Он гордо улыбнулся, продемонстрировав белые ровные зубы.

– Это самая сильная привязанность в моей жизни.

– Я понимаю. У меня есть собака, и я ее просто обожаю.

Эсперанца затрясла головой, и Умберто, порывшись в кармане пиджака, достал несколько семян подсолнуха. Мне показалось забавным, что карманы костюма ценой в три тысячи долларов забиты семечками и орешками. Пока он усаживал птицу в клетку, я взглянула на его полки. Там стояли книги по фотографии, орнитологии, политике, физике.

– Мне пора идти, – сказала я, вставая.

– Скажите, вы… бываете когда-нибудь свободны по вечерам?

Я была так рада услышать это приглашение, что только через некоторое время обрела дар речи.

– Конечно. Вы хотите обсудить, что предложить посетителям, озабоченным проблемой своего веса?

Он засунул руки в карманы.

– И это тоже. Конечно, если вы… не увлечены кем-то серьезно.

Он очень точно выразил свои намерения, и это мне понравилось. Я улыбнулась.

– Как насчет следующего вторника? Я обычно заканчиваю к семи.

– Почему бы нам не встретиться здесь? Я закажу для вас что-нибудь особенное.

– Договорились. Я оставлю вам номер телефона, если понадобится отменить встречу.

– Я счастлив, что у меня теперь есть номер вашего телефона. Но обещаю, что встреча не отменится.

Руки его были теплыми и сухими, и мне не хотелось выпускать их. Давно уже никто меня не интересовал так, как Умберто.

В тот вечер я позвонила родителям.

– Милая моя, – сказала мама, – я так рада, что ты звонишь. А я думала, что ты на меня сердишься.

Несмотря на наши теплые отношения, между нами всегда существовала какая-то натянутость, напряженность.

– Почему сержусь? Я просто ужасно занята. Но я нашла ту ткань, которую ты хотела. Отправить тебе ее завтра или можно отложить до конца недели?

– Завтра было бы очень хорошо. И расскажи мне, что ты делаешь всю неделю. Мне нравится слышать о жизни в большом городе.

– День у меня забит до отказа. Только что попросили руководить группой практикантов в больнице. Я веду радиопередачу, и это просто здорово. А как у тебя? Как твое бедро?

– Немного хуже. Погода ведь холодная и сырая. А ты, дорогая? Ты попала к дерматологу?

– На прошлой неделе, – солгала я. – Кожа моя стала гораздо лучше.

От ее беспокойного голоса я всегда себя чувствовала, как жук под микроскопом. И мне казалось, что небольшая аллергическая сыпь на руках не стоила такого беспокойства.

– Как ты думаешь, ты сможешь выбраться к нам в августе на свадьбу Эбби?

Эбби был моим двоюродным братом и все еще жил неподалеку от моих родителей в Бендоне, небольшом городке на берегу моря в штате Орегон.

– Не могу обещать, но постараюсь.

Я часто вспоминала великолепный пляж с прибрежными скалами в сотню футов высотой; казалось, какой-то великан швырнул их в морской прибой.

– Ты ведь знаешь, как мне трудно выбраться.

– Они не удивятся, если ты не приедешь. У тебя никогда не хватает времени для семьи.

Я вздохнула.

– Я сделаю все возможное, мам. А как твоя работа? У нее было ателье по пошиву женской одежды.

– У меня заказы на свадебные платья и костюмы сразу для трех свадеб.

Я выслушала все: цвета, виды тканей, как будет проходить свадьба, кто еще в городе женится и выходит замуж, кто беременный и кто заболел раком или диабетом. Мне было скучно выслушивать все это. Жизнь моя была теперь так далека от ее жизни, мы теперь были такими разными…

Я подумала, не рассказать ли мне ей об Умберто. Ее это очень бы заинтересовало, но было еще слишком рано, а я все еще испытывала боль от нашего прошлого разговора о моей личной жизни. Когда я сказала ей о своем решении относительно Паллена, она сказала:

– Надеюсь, ты знаешь, что ты делаешь.

– Я могу поступить только так, – ответила я и повесила трубку.

Спустя несколько дней я позвонила ей, чтобы извиниться за то, что я так оборвала наш разговор. Но ее не было дома. Отец, который всегда пытался сгладить наши отношения, сказал:

– Не беспокойся об этом. Каждому свое. Ты просто еще не нашла то, что тебе нужно.

Конечно, он не считал, что поведение Паллена так уж заслуживает порицания, но в тот момент я поблагодарила его за поддержку и решила в будущем осторожнее обсуждать с матерью свои личные дела.

Я сказала:

– А как папа? Он дома?

– Я его позову. Помни, что я люблю тебя, милая.

– Я тоже.

Я не была уверена, что она меня услышала.

– Привет! – раздался в трубке хрипловатый голос отца. – Как жизнь в большом городе?

– Бьет ключом, па. Тебе бы это не понравилось. Как твоя работа?

– Знаешь, как бывает в это время года.

Я ему посочувствовала. У него был магазин спортивных товаров. Это был лишь отзвук того, чем он котел всегда заниматься, – играть в бейсбол в высшей лиге.

– Да, но ведь сейчас как раз время бабочек, – сказала я, чтобы перевести разговор на тему другого его увлечения. – Поймал какую-нибудь большую?

– Нет, с возрастом я становлюсь слишком мягкосердечным. Я чувствую, как они трепещут в моих руках, и отпускаю их.

– Это хорошо, па. Мне это нравится.

– Чепуха. Тебе просто нравится, что я становлюсь мягче.

– Это бы не повредило.

Я печально подумала о том, как все это верно. Он мог видеть, как ползет бабочка, мог различить каждую травинку, он мог подробно рассказать о пятидесяти звездах бейсбола, но мой отец все еще не знал, как сказать, что он меня любит.

Мы обменялись шутками, стараясь не вдаваться в подробности.

Когда мы попрощались, он добавил:

– Спасибо, не забываешь, детка. Держи свой порох сухим.

Я послала ему воздушный поцелуй и сказала:

– Передай маме, что я ее люблю.

Когда я повесила трубку, я попыталась отогнать печальное настроение, которое всегда охватывало меня после разговора с родителями. Я не могла исправить то, что сломалось в их жизни.

Они прожили вместе тридцать шесть лет и все еще жили вместе, возможно потому, что ни у одного из них не хватало смелости разорвать все это. Но обиды и измены накапливались. Мама находила отдушину в еде, отец поздно приходил домой, а иногда вообще не ночевал.

Когда я была маленькая, я часто бродила по магазину отца и видела, как к нему незаметно проскальзывали какие-то женщины. Я никак не могла понять, почему они все хихикают.

Потом я стала через окно спальни бегать по ночам на пляж. Однажды ночью я увидела завернутых в одеяло мужчину и женщину на краю утеса в пяти футах от меня. Я смотрела то на луну, то на эту парочку, а потом я услышала, как мужчина засмеялся. Никто так не смеялся, как мой отец.

5

Наш третий сеанс с Ником начался с анекдота. Он сказал:

– Вы слышали анекдот про маленькую Красную Шапочку?

В тот день он выглядел гораздо сдержанней, его голубая хлопчато-бумажная рубашка была расстегнута у ворота, руки были спокойнее.

– Когда она шла лесом к бабушкиному домику, к ней пристал большой злой волк.

Я вежливо улыбнулась. Хотя он всего лишь рассказывал анекдот, я слушала очень внимательно, пытаясь определить особенности интонации. Часто первое, что говорит пациент во время сеанса, выражает в завуалированной форме его основной конфликт.

Волк зарычал на нее и сказал: «Ложись, я тебя изнасилую». Но маленькая Красная Шапочка достала из корзиночки пистолет и сказала: «Нет, неправда, ты хочешь съесть меня, так говорится в книжке».

Он выжидательно кашлянул, а я слегка улыбнулась, но ничего не сказала, ожидая, что за этим последует.

Я узнала, что Ник встает в пять утра, чтобы хватило времени потренироваться в поднятии тяжестей, пробежаться, погладить рубашку и почистить обувь. Он жил в престижном многоквартирном доме Марина-Тауэрс, из окон открывался прекрасный вид на гавань и залив. То время, которое он посвятил описанию своих владений, показало, что у него не было по-настоящему близких людей.

– Расскажите мне о своей карьере, – попросила я. Он хмыкнул.

– Все прекрасно. Если я буду продолжать так вкалывать, то через два года могу стать компаньоном.

Однако трудовая биография свидетельствовала об обратном. Образование далось ему легко, он легко устраивался на работу, потому что сразу производил благоприятное впечатление, но за восемь лет, которые прошли с тех пор, как он стал адвокатом, он сменил уже пять фирм. Так же, как и с женщинами: когда возникал какой-то конфликт, он уходил.

– Вы можете рассказать мне о своем отце?

– Он бил меня ремнем с металлической пряжкой, если я попадал в какую-то неприятную историю. У меня был хомяк по имени Спайк. Он обычно бегал ночью в клетке и крутил колесо. Я его очень любил, а отец из-за скрипа колеса не мог спать. Мы с мачехой купили масла и смазали колесо, но это не очень-то помогло. Однажды ночью отец вытащил Спайка из клетки и ударом о стену убил его.

– Сколько вам было тогда лет?

– Шесть.

Мне хотелось сказать: «Какой же ужасный поступок совершил ваш отец!», но я понимала, что если выражу только одну сторону его переживаний, это может помешать ему выразить другую. Вместо этого я спросила:

– Как это на вас повлияло?

– Несколько месяцев я не мог есть мяса.

Он скрестил на груди руки и внимательно на меня посмотрел.

– Что еще вы хотите знать?

– Что-нибудь еще об отношении к вам вашей мачехи.

– Сначала мы не ладили, но через некоторое время она меня полюбила. Иногда она пыталась защитить меня от отца. А потом вдруг начинала дразнить, и я чувствовал себя втоптанным в дерьмо.

– У вас нет желания сейчас с ней встретиться? Он выглянул в окно, словно она стояла на улице.

– Она пыталась связаться со мной, когда умер отец. Она увидела сообщение о его смерти в газете. Но я подумал: «А ну ее к черту!» Она нас бросила. Чего ж теперь беспокоиться. Для меня она умерла.

– Как вы думаете, она повлияла на ваши отношения с женщинами?

Он достал бутылку, сделал несколько глотков.

– Она привила мне вкус к узким коротким юбкам и свитерам с большим вырезом. Мне нравятся женщины непохожие на нее, женщины, которые делают то, что я хочу. А когда женщина все выполнит, я в ответ тоже сделаю то, что хочет она.

Он покачивал головой из стороны в сторону, как пластмассовая собачка.

– Вы понимаете, что я имею в виду? Мне нравятся рабыни любви. Как в той песне Рода Стьюарта «Сегодня вечером я твоя». «Делай все, что хочешь, делай все, что хочешь», – так поется в песне. Нет никаких пределов. Жизнь кажется мне совсем другой после такой ночи.

Я молча на него посмотрела, мысленно представив себе такую ночь. Он сузил глаза.

– Я знаю, о чем вы думаете. Что я – просто мерзость какая-то. Может быть, вы и правы, но некоторые женщины так не думают. Они делают для меня то, что я прошу, и им это нравится.

– Видите ли вы какую-нибудь связь между тем, что вы потеряли и мать, и мачеху, и тем, что ищете женщину, которой могли бы управлять?

Он немного наклонил голову.

– Вы не поняли. Здесь взаимное управление друг другом… Сексуальная эйфория.

Зачем я решилась на преждевременную интерпретацию? Он еще не был готов исследовать свои бессознательные порывы, и мое подталкивание его к этому было глупой ошибкой. Я молча кивнула. Он был сердит.

– Знаете ли, я не законченный идиот. Я думаю обо всех этих вещах. Иногда я нарочно заставляю что-то делать мою теперешнюю подружку.

– Тогда вы чувствуете, что у вас есть силы, которые влияют на ваше сознание?

– Конечно.

Он быстро встал и подошел к окну. Помолчав некоторое время, он сказал:

– Я не знаю, что в этом хорошего. – Он слегка побарабанил пальцами по подоконнику. – Мне надо пойти в ванную, я вернусь через несколько минут.

Он прошел мимо меня, оставив дверь открытой. Я думала, что запахнет дорогим одеколоном, но до меня донесся только аромат мыла. Свежим этот запах можно было назвать только с большой натяжкой. Его не было десять минут, а когда он вернулся, сказал:

– Извините.

– Возможно, вас расстроило то, что мы обсуждали?

– А может, я за обедом съел плохой гамбургер? Я внимательно на него посмотрела. Конечно, он понимал, что между его чувствами и расстройством желудка была определенная связь. Лицо его покраснело, он сердился.

– Не относитесь ко мне свысока, – сказал он. – Я знаю, со мной что-то не в порядке, но просто никак не могу с этим справиться.

– Надеюсь, мы справимся вместе.

Он нахмурился и продолжал молчать, потом опять ушел в ванную. Когда он вернулся, я приступила к последнему этапу сеанса.

– Тот анекдот, который вы мне рассказали в начале сеанса, похож на ваши сновидения на прошлой неделе. Я думаю, вы ждете, что на наших сеансах ваша воля столкнется с моей, и вы не уверены, хотите ли вы пойти на риск. На прошлой неделе вы сказали, что я довольно умна. Сегодня у меня есть оружие, и я собираюсь силой заставить вас поступать по-моему. Может быть, вы обеспокоены тем, что я собираюсь использовать вас, а не вы меня.

Он презрительно покачал головой.

– Да это же просто шутка, Бога ради! Неужели вы будете все анализировать?

– Все, что вы здесь говорите, имеет значение, и моя работа заключается в том, чтобы найти смысл там, где вы его не видите. Я думаю, вам трудно представить себе, что мужчина и женщина сотрудничают, а не управляют или пользуются друг другом.

На моем столе тихо заработал автоответчик. Он посмотрел на него.

– Вы не собираетесь взять трубку? Может, что-то срочное.

– Нет. Пока мы сидим здесь друг перед другом, все мое внимание обращено к вам. Это ваше время.

– Какая заботливая мамочка!

– Возможно, вы хотите знать, отвечу ли я, если вы позвоните по срочному делу?

– У меня не бывает срочных дел. А когда мне что-то нужно, я знаю, что могу рассчитывать только на одного человека. Номер один.

– Вас много раз разочаровывали остальные?

– Можно сказать и так.

Я была обескуражена тем, что он не желал ничего объяснять. Все было глубоко запрятано и охранялось. В нем теперь не чувствовалось энергии, наоборот, после походов в ванную он упал духом и выглядел печальным.

– Ник, у вас в жизни были трудные моменты, и, чтобы выжить, вы соорудили стены внутри себя. А теперь вы сидите за своими стенами и очень одиноки.

На мгновение мне показалось, что он собирается заплакать, но я продолжала:

– Вы должны сделать в этой стене отверстие, с этим связано то, чего вы больше всего боитесь: проанализировать свои ощущения и позволить себе кому-то доверять. Я очень хочу работать в этом направлении вместе с вами и сделать все возможное, если вы хотите попробовать. Это будет нелегко.

Он пристально посмотрел на меня. Его глаза были ослепительны и бездонны, как небо.

– Увидимся на следующей неделе, – сказал он и ушел, не сказав больше ничего.

Потом я поправила в кабинете подушки, причесалась и оборвала несколько засохших лепестков с букета из ирисов. Когда я вышла в приемную, чтобы запереть дверь, то не могла поверить своим глазам: кто-то лезвием бритвы вырезал тонкую полоску обоев вдоль всей стены. Полоска шла от середины картины, огибала ее и доходила до двери.

– Черт побери! – громко сказала я. – Теперь все придется переделывать заново. Кто бы мог это сделать?

Я сначала решила, что Ник. Этим он занимался во время своих походов в ванную? Нет, подумала я потом, это могла сделать только женщина. Я пробежала глазами список пациентов, которые побывали у меня в тот день, и сделала несколько предположений. Кроме того, рассуждала я, любой, проходя по коридору, мог зайти в приемную и украсть что-то или разрезать обои. Какой-нибудь слушатель моих радиопередач. Да и вообще, мало ли бездельников шатается по улицам!

Я отметила необходимость борьбы с вандализмом, решила все поправить как можно быстрее и заперла дверь. Перед тем, как уехать из Вествуда, я купила в магазине пленку с записью Рода Стьюарта, где была песня «Сегодня вечером я твоя». Мне хотелось услышать, как звучит голос рабыни любви.

6

– Это доктор Сара Ринсли. Вы слушаете передачу «Что вас тревожит?» Здравствуйте, Алисия из Глендейла.

– Здравствуйте, доктор Ринсли. Ваша передача великолепна, я все время ее слушаю. Мне двадцать шесть лет, и мой жених любит меня, но ему не нравится форма моих бедер, и он говорит, что мне нужно сделать операцию. Мой рост – пять футов и пять дюймов, а вешу я сто тридцать фунтов. Не такая уж я необъятная, но, вероятно, буду лучше выглядеть, если сделаю операцию. Как вы думаете, стоит?

– Мне кажется, что ваш жених хочет, чтобы вы соответствовали его идеалу женщины.

– Но он говорит, что это все для моего же блага, потому что мои бедра мне мешают, и что мне понравится, если я буду лучше выглядеть.

– Сначала он критикует ваши бедра, потом он говорит вам, что если вы измените их форму, будете себя лучше чувствовать. Конечно, вы будете себя лучше чувствовать, потому что он перестанет сокрушаться по поводу вашей фигуры.

– Он стесняется появляться со мной на пляже!

– Прошу прощения, но это говорит не человек, который вас любит. Это говорит человек, неуверенный в себе, который хочет самоутвердиться, показываясь на людях с девушкой, похожей на фотомодель. Учтите, Алисия, большинство из нас никогда не сможет походить на тех роскошных девочек из журналов, которые морят себя голодом, чтобы не испортить фигуры. Пока мы не начнем с большим вниманием относиться к собственной личности и деятельности, мы будем очень уязвимы для любой критики.

Нет ничего плохого в пластической операции, но вам следует хорошенько задуматься о том парне, который так много внимания уделяет вашей фигуре и так мало ценит вашу личность. Я – доктор Сара Ринсли, вы слушаете диалог в прямом эфире.

Я откинулась на спинку стула и отпила «Пеллегрино», пока по радио звучала реклама. Сегодня мне предстоял обед с Умберто, и я больше обычного была озабочена тем, как я выгляжу. На мне был облегающий черный костюм, вышитая шелковая блузка и черные замшевые туфли. Весь день прошел в предвкушении этой встречи.

Я связалась с четвертым каналом.

– Говорите, Джордж из Ван-Нойса.

Джордж был студентом колледжа и страдал от того, что, пока занимался, он ел не переставая. Он мечтал учиться дальше на фармацевта и, готовясь к приемным экзаменам, уже набрал более пятидесяти фунтов.

– А что будет, если вы не поступите?

– Мои родители этого не переживут! Я не смогу посмотреть им в глаза!

– Джордж, ваша цель прекрасна, и ваша серьезная работа ради ее достижения достойна всяческой похвалы. Но психологическая нагрузка слишком велика для вас. Страх провала мешает вам добиться успеха.

– Верно! Я так волнуюсь, что никак не могу сосредоточиться.

– Поговорите со своими родителями. Расскажите им, что вы чувствуете.

– Это невозможно. Они не поймут.

– Вы должны постараться объяснить им все. Скажите: «Мама, папа, я усердно занимаюсь, но боюсь, что если я не поступлю, вы будете очень разочарованы и, может быть, даже перестанете меня любить и принимать меня таким, какой я есть».

– Они сделают вид, что это мои фантазии.

– Тогда вам придется проявить настойчивость. Добивайтесь откровенности.

– Это уж слишком. Не знаю, смогу ли я это сделать.

– Джордж, смелости не нужно, чтобы делать то, что и так легко. Она нужна, чтобы преодолевать собственную робость. Но вы будете больше уважать себя, если скажете правду, даже рискуя вызвать гнев или неприятие. А сделав это, вы почувствуете себя раскрепощенным. В прямом эфире доктор Сара Ринсли.

Когда закончилась моя двухчасовая передача, Майк, управляющий, пригласил меня к себе в кабинет. Это был плотный мужчина, он всегда носил белые рубашки и подтяжки совершенно диких расцветок. Его ненасытное честолюбие уже послужило причиной нескольких стычек между нами. В течение десяти минут он умасливал меня льстивыми замечаниями о том, как я популярна, и как он меня уважает.

– Что дальше? – прервала его я.

Он просунул большие пальцы под подтяжки.

– Так вот, у вас высокий рейтинг, это всем известно. Было бы замечательно, если бы вы устраивали специальные дни… для жен транссексуалов, для влюбленных друг в друга кровных родственников, для женщин, которые выходят замуж за смертников, и тому подобных.

Я покачала головой и немедленно встала.

– Это не для меня. Если вам это нужно, попросите кого-нибудь еще.

– Ну-ну, присядьте на минутку. Ведь я только что сказал вам, как вас ценят. Вот поэтому-то у вас и должно все получиться. Вы – мастер! Вы не какой-нибудь паршивенький докторишка. Поэтому, если с подобными людьми будете говорить вы, они почувствуют себя совершенно иначе.

– Нет. Нет, нет и нет. На каждую жену транссексуала приходится двадцать жен, находящихся в состоянии такой депрессии, что они с трудом заставляют себя подняться с постели. На каждый брак кровных родственников приходится двадцать обычных браков, в которых что-то не сложилось. Я беседую с людьми по радио, чтобы остальные смогли у них поучиться, а вовсе не для того, чтобы возбуждать любопытство слушателей. Это не цирк!

Вы знаете, почему у меня высокий рейтинг? Потому что большинство людей хотят научиться самому главному – любить, рисковать, нести ответственность за собственные поступки.

Черт побери, мне нравится эта передача в ее настоящем виде. Люди шлют мне письма и рассказывают, как я изменила их жизни. Зачем сужать этот круг и превращать передачу в перекличку неполноценных? Забудьте об этом, Майк. Это не для меня. Кроме того, я думаю, что и мой рейтинг от этого упадет.

Из ящика стола он вытащил зубочистку и принялся за свои зубы.

– Вы могли бы использовать этих людей, чтобы проиллюстрировать то, что вы хотите сказать остальным.

– Довольно! Я не хочу использовать этих людей.

– Ну хорошо. Давайте пока оставим это, – согласился он, улыбаясь и вращая глазами.

Умберто встретил меня у дверей «Парадиза». В зале, утопавшем в цветах, царили тишина и приятный полумрак. На нашем столике уже стояло шампанское в ведерке со льдом, мы чокнулись, и я сразу выпила свой бокал.

Умберто смотрел на меня с участием и интересом.

– Я слышал вашу передачу, – сказал он. – По-моему, вы замечательно ответили девушке, звонившей по поводу пластической операции. Есть женщины, которые столько раз подтягивали кожу, что с трудом закрывают рот.

– Да, но ведь так трудно смириться с тем, что ты стареешь. Кажется, что уходит только твоя красота.

– Я об этом не думал. Это действительно печально. Как быстро он все понимает, подумала я. Как он заботлив. Замечательное качество для мужчины!

– А я хотел расспросить вас о людях с ненормально повышенным аппетитом. Как они могут испытывать одновременно и голод, и отвращение к пище?

– Это «расщепление», тенденция считать что-то или исключительно хорошим, или исключительно плохим. Еда, стоящая перед человеком с ненормально повышенным аппетитом, – хорошая. А как только он проглатывает ее, она становится отвратительной, ему кажется, что он проглотил яд.

– Любопытно. Может быть, поэтому люди бегут в новый ресторан, а через несколько месяцев его отвергают?

– Конечно. Все новое – хорошее, великолепное, красивое, а старое – уже не нужно, уже в прошлом.

– Может, мне открыть ресторан под названием «Только хорошее»?

– Откройте его и закройте через три месяца, его всегда будут помнить как замечательное местечко.

Моя шутка развеселила нас обоих. Как люди, впервые оказавшиеся наедине друг с другом, мы чувствовали себя немного скованно. Но как люди, пытающиеся найти общий язык, мы прощали друг другу оплошности. Мне было неважно, что он говорил, он мог бы просто читать мне номера из телефонного справочника. Я уже начинала его любить.

Когда он снова наполнял мой бокал, я заметила на тыльной стороне его руки шрам длиной около дюйма. Он поставил бутылку с шампанским в ведерко со льдом, и я протянула руку и легко дотронулась до его шрама.

– Откуда это у вас?

Он вытянул вперед обе руки и, показав мне тыльные стороны, повернул руки ладонями вверх. Они были сплошь покрыты шрамами.

– Следы приготовленных мною блюд. Этот длинный шрам – от рашпера в бистро «Чайя». Это – два пореза ножом. Этот круглый шрам – от кипящего жира. А на правом плече у меня длинный шрам от упавшей на меня кастрюли с курицей.

– О Боже, я и не думала, что так опасно быть шеф-поваром.

– К тому же еще и жарко. А у вас это откуда? Он взял мою правую руку и коснулся пальцем красного пятна.

– Аллергия. Стоит мне только надеть шерстяной свитер или жакет – и конец! Я могу носить только костюмы на шелковой подкладке.

– На нервной почве, наверное, тоже бывает?

– Иногда.

– Мне кажется, вам надо отдохнуть.

Он улыбнулся, словно задумал увезти меня куда-то. И я не стала бы сопротивляться.

Наш разговор часто прерывался, подходили люди, чтобы пожать ему руку, его целовали женщины; мэтр и некоторые официанты что-то шептали ему на ухо. Каждый раз он представлял меня словами:

– Доктор Ринсли, психолог, выступающий по радио. Мне льстило звучащее в его голосе уважение. Когда Умберто прерывали, он в раздражении тер указательным пальцем свои губы, и от этого они краснели и распухали. Он что-то быстро и нетерпеливо шептал своим официантам, потом поворачивался ко мне, пытаясь возобновить нашу беседу.

– Извините, – проговорил он. – Ни минуты покоя. А как у вас? У вас тоже беспокойная работа?

– Как правило, нет. В конце концов, психотерапевт занимается в основном тем, чтобы снять проблемы. Меня больше беспокоит, когда проблемы остаются невысказанными, когда человек оставляет их в себе.

Он внимательно посмотрел мне в глаза.

– Я о многом хотел бы спросить вас.

Он видит во мне то, что ему хочется видеть, подумала я. Это мне было приятно, особенно когда я наблюдала за тем, как ему махали рукой красивые женщины.

– Можете вы, например, помочь человеку, который никогда никого не любил?

Мне на память пришел Ник.

– Надеюсь, что да. А почему вы об этом спрашиваете?

– Я знаю такого человека.

Меня это заинтересовало, но в этот самый момент рядом с нами села известная актриса и обрушила на официанта град вопросов: о количестве соли, о том, на каком масле здесь готовят, и кто поставляет рыбу.

– Проследите, чтобы рашпер был чистым, – попросила она, сделав наконец заказ. – А какой фильтр вы используете для приготовления кофе?

– Что же она не осталась дома, если она так всего боится? – прошептала я.

Умберто улыбнулся и тихо сказал:

– Она – как все: отвоевывает себе территорию, старается привлечь к себе внимание, ест и надеется, что скоро не умрет.

Его рассуждение мне понравилось.

– Вы, кажется, много знаете о дикой природе, не правда ли? – спросила я.

– Кое-что.

Он рассказал мне, что многие экзотические птицы были на грани исчезновения, а множество их погибло еще до того, как незаконным путем попало в США. Он пропагандировал проводимые в стране программы, направленные на поддержание видов, выступал за более жесткое законодательство, связанное с импортом животных.

Некоторое время я смотрела на губы Умберто, почти не слушая его. Он улыбался, а я думала о том, какие красивые у него зубы – ровные и белые, без всяких пломб и коронок. Я часто мечтала о таком подарке природы.

Когда я вернулась к действительности, Умберто говорил о картине на стене за его спиной. На ней было изображено море и еле заметный контур старинного корабля. Над кораблем красовалась надпись, сделанная крупным каллиграфическим почерком: «В нашей семье смелые мужчины».

– В этих словах есть какой-то особый смысл? – спросила я.

– Мой отец продал наше ранчо в Никарагуа и привез нас в Майами, когда мне было тринадцать лет. Я никогда не мог понять, в чем же заключалась смелость: в том, чтобы остаться, или в том, чтобы уехать.

– А может, и в том, и в другом?

Его губы медленно раздвинулись в улыбке, и он погрозил мне пальцем.

– Вы мне нравитесь, – сказал он.

Я улыбнулась в ответ, покраснев от удовольствия.

– Вы тоже от чего-то бежали?

В семнадцать лет он закончил школу, автостопом добрался до Лос-Анджелеса и прошел по всем ступеням ресторанной иерархии, начиная с мойщика посуды.

– Ох, уж эти семьи, – сказала я и покачала головой. – Моя бабушка всю жизнь пыталась купить мою мать. И в результате заставила ее чувствовать себя полным ничтожеством.

Я подняла свой бокал:

– За то, чтобы уходить из дома!

Он прикоснулся своим бокалом к моему и улыбнулся.

– Когда я уехал из Никарагуа, я хотел стать настоящим американцем. Я часами отрабатывал перед зеркалом английское произношение. Я пытался, удерживая между небом и языком маленькую палочку, научиться только одними губами произносить «р».

Я не стала говорить ему, что акцент его был все еще заметен.

– Я не хотел говорить, как Рики Рикардо. Подошел метрдотель и что-то прошептал Умберто. Он быстро поднялся.

– Опять проблемы на кухне. Пожалуйста, извините меня.

Я принялась за еду, размышляя о своей бабушке Коуви. Она надеялась, что моя мать будет учиться в Европе, но когда мама повстречала отца, эти надежды рассыпались в прах. Он был энергичным красавцем с прямыми светлыми волосами, крепкими руками и крупными зубами.

– Из него никогда ничего не получится, – вот и все, что сказала о нем бабушка.

Позднее я поняла, чем пожертвовала моя мать ради отца. Когда мне было десять лет, я нашла на чердаке коробку с ее аккуратно перевязанными бумагами. Там были рисунки, изображающие женщин в разнообразных платьях и костюмах, эскизы деталей одежды, отделанных бисером и жемчугом. Среди рекомендаций преподавателей и копий удостоверений было письмо из Парижа, сообщающее о ее зачислении в школу дизайна.

– Я никогда не откажусь от своей мечты, – поклялась я и аккуратно положила бумаги на место.

Прошло двадцать минут с тех пор как Умберто вышел из-за стола. От скуки я отправилась в дамскую комнату освежить косметику и поправить одежду и, возвращаясь назад, неожиданно для себя самой оказалась у открытой двери кабинета Умберто. Решив, что он уже закончил свои дела, я подошла к открытой двери и, ошеломленная увиденным, остановилась.

В кабинете спиной ко мне стоял Умберто и оживленно разговаривал с какой-то женщиной. Я увидела, как он стукнул кулаком по столу, отчего некоторые его бумаги разлетелись. Он наклонился и стал сердито поднимать бумаги и швырять их на стол. Я не могла расслышать, что он говорил, но, казалось, женщина была готова расплакаться. На ней было облегающее черное платье, туфли на высоком каблуке и бриллиантовое ожерелье.

Увидев, что она пытается обнять его, я отвернулась и, разозлившись, быстро отправилась обратно к столику. Мне было больно и обидно, что я так долго просидела одна! А у него в это время была ссора с любовницей. Я надела жакет от костюма и уже готова была уйти, когда он торопливо подошел ко мне.

– Извините меня. Метрдотель сказал мне, что вы проходили мимо моего кабинета. Пожалуйста, позвольте мне все объяснить.

– Как-нибудь в другой раз. Мне надо идти. Он наклонился и понизил голос.

– Пожалуйста, пройдемте ко мне в кабинет. Я не могу разговаривать с вами здесь.

По-прежнему злая, я шла впереди него, решив все-таки выслушать, что он мне скажет, прежде чем попрощаться. Я не хотела иметь какие бы то ни было отношения с человеком, который обходится со мной по-хамски.

Мы стояли посреди кабинета, сесть я отказалась; он прикрыл дверь и принялся объяснять:

– Она – моя старая приятельница, я не видел ее несколько месяцев. Она пришла пьяная и требовала встречи со мной. Я подумал, что все быстро улажу. Но мне пришлось объясняться с ней. Все давно кончилось, и я не хочу, чтобы она сюда приходила. Я все время переживал, что вы сидите там одна.

– Я прождала вас полчаса.

– Пожалуйста, извините меня, – сказал он.

– Хотя бы из вежливости вы должны были послать кого-то и объяснить, в чем дело.

Он всплеснул руками.

– Я знаю! Но я все время думал, что это вот-вот кончится. Я приношу свои извинения. Мне не следовало приглашать вас сюда: все время какие-то дела, каждую секунду кто-то подходит…

Я скрестила на груди руки и продолжала стоять, каждую минуту готовая уйти.

– Тогда почему же вы не предложили какое-нибудь другое место?

Он помолчал в нерешительности.

– Сказать вам правду? Я хотел произвести на вас впечатление. Я думал, что, наверное, представлю себя в выгодном свете, если ко мне будут постоянно обращаться за советом. Идиотская ошибка!

– Хорошо, – сказала я, понемножку отходя от раздражения. – Встретимся как-нибудь еще. На сегодня, я думаю, хватит.

Он подошел к дивану, сел и похлопал ладонью рядом с собой.

– Присядьте на минутку, прежде чем идти.

Я неохотно села рядом с ним на диван, потом осмотрела кабинет.

– А где же ваша птица?

– Мне пришлось отнести ее домой. Она простудилась. Можно пригласить вас ко мне домой на следующей неделе? Я приготовлю для вас обед, увидите птицу…

– Хорошо, – сказала я и улыбнулась. – Но у вас испытательный срок.

7

Когда я опять увидела Ника, длинный рабочий день шел к концу. Прежде чем открыть ему дверь, я несколько минут сидела в кресле, прислушиваясь к комнате.

Я никому об этом не говорила, но мне казалось, что я слышу, как дышит мой кабинет, особенно по утрам, прежде чем воздух переполнялся звуками человеческой печали. Книги от пола до потолка придавали внушительный вид стене, у которой стояло мое кресло. Их авторы шептали: граница, пространство, техника психоанализа, страх полноты. Солнечные лучи, проникая в окно, отбрасывали яркие блики на пальму в углу кабинета или расплывались тусклым пятном на письменном столе. Кажется, даже стены были живыми: их толщина поглощала голоса и не пропускала шум.

Каждый метр этого кабинета был призван способствовать созданию атмосферы, благоприятной для психотерапевтического сеанса. Отдельные входы и выходы обеспечивали анонимность. Напротив моего кресла стояли удобные кресла и диван, на котором пациент мог бы лежать, отвернувшись от меня, или сидеть вполоборота и смотреть на меня. На видном месте висели часы, а при помощи светового сигнала я узнавала, что в приемной меня ждет следующий пациент. Букеты свежих цветов, скрытые от глаз устройства для регулирования силы света также помогали пациенту расслабиться.

Приведя в порядок свои мысли, я открыла дверь и почувствовала знакомый аромат: какая-то смесь мыла, детской присыпки и кожи.

– Привет, о чем будем говорить сегодня? – спросил он.

Он поправил галстук и разгладил брюки на бедрах. Просто удивительно, что человек, у которого так много накопилось невысказанного, не мог ничего толком рассказать.

– Сюда не надо приходить с готовой речью. Просто говорите то, что вам приходит в голову.

– Черт побери! Значит, я впустую потрачу деньги, если не вывернусь тут наизнанку? Но я надеюсь, вы меня не подведете.

Я почувствовала себя обиженной, но все же это был маленький шаг вперед, после которого он чуть-чуть приоткрылся. Он сказал, что всю жизнь сталкивался с жестокой конкуренцией и твердо решил быть победителем. Он сказал, что ненавидит одного из совладельцев фирмы, это был человек, который ставил себе в заслугу собственную честность.

– К черту честную игру! – сказал Ник. – Играй, чтобы выигрывать. Утверждай самые Невероятные вещи. Суд не принимает их во внимание, но, будучи однажды услышанными, они обязательно рано или поздно возымеют какой-то эффект. Я останавливаюсь у той черты, за которой меня могут обвинить в неуважении к суду. Тогда я отступаю.

В своей юридической практике он занимался главным образом преступлениями против личности и делами о разводе. Странная ирония судьбы, подумала я.

– Я обычно представляю женщин, – сказал он. – Они рассказывают обо мне друг другу, и моя репутация укрепляется.

Он приподнял бровь и подмигнул мне, и я задумалась, что же именно женщины рассказывают о нем друг другу.

– Иногда эта работа бывает опасной, – добавил он.

– Что вы имеете в виду?

– Никогда не знаешь, когда к тебе может прибежать рассерженный муж. Или недовольный защитник. Поэтому у меня в машине всегда заряженный пистолет. И если какой-нибудь грабитель попытается напасть на меня в машине, его ждет неприятный сюрприз.

У многих людей было оружие, особенно у тех, кто, подобно Нику, отслужил в армии, но меня приводила в ужас сама мысль о том, что он вооруженный ездит по Лос-Анджелесу. Я подумала, что он более опасен, чем я предполагала.

Он, должно быть, заметил озабоченность на моем лице, потому что посмотрел на меня и рассмеялся.

– Не волнуйтесь, доктор! Это только в целях самообороны. Учитывая, кем я работаю, всегда существует вероятность того, что меня будут преследовать.

Конечно, подумала я, он просто себя защищает. Когда сеанс заканчивался, я сказала:

– Были какие-то сновидения?

Он вдруг показался мне очень усталым.

– Мне приснилось, что я на дне сухого колодца, подходят люди, чтобы помочь мне выбраться. Уже много лет мне снится этот сон. Я всегда в замкнутом пространстве, я испуган, я просыпаюсь в холодном поту.

– Заметили ли вы какую-нибудь закономерность в появлении этого сна?

Он покачал головой.

– С сегодняшнего дня давайте искать закономерность. Последний раз вы увидели свой сон вскоре после встречи со мной. Возможно, вас пугает мое появление?

Он пожал плечами.

– Может быть.

Хотя он, как мне показалось, не обратил внимания на мои слова, я знала, что они останутся в его подсознании, и со временем он их проанализирует. Психотерапия действует медленно. Идея, предлагаемая сегодня, принимается порой через шесть месяцев, а иногда даже через три года.

Ник открыл портфель, достал темные очки и маленькую тряпочку и начал протирать линзы. Закончив, он произнес:

– Отец иногда запирал меня в чулане.

Его сновидения свидетельствовали о том, что сидеть взаперти было для него ужасным испытанием. Я от всей души посочувствовала ему.

– Что вы об этом помните?

– То, что я один и испуган.

Я ждала, что он скажет что-то еще, но он стиснул губы, сложил очки и убрал их в портфель.

– Сколько вам было лет?

– Четыре или пять.

– Зачем он это делал?

– Чтобы наказать меня.

– Сколько раз это было?

– Не помню. Много. – Помолчав немного, он сказал:

– Я больше не хочу об этом говорить. Не вижу в этом для себя ничего хорошего.

Это было сопротивление, сознательный и бессознательный отказ самому участвовать в процессе лечения.

– Похоже, что этот детский страх все еще преследует вас.

– Это было тридцать лет назад. Все уже кончилось и отошло в прошлое. Я надеюсь, психотерапия заключается не в том, чтобы ворошить прошлое?

Пора было остановиться, еще не пришел момент, когда его можно было бы подтолкнуть.

– Мы поговорим обо всем, когда вы будете к этому готовы. Если вам понадобится со мной поговорить, вы можете сделать это по телефону двадцать четыре часа в сутки.

Он проглотил свою обычную таблетку от изжоги. Через несколько минут он, как бы сдаваясь, поднял руки и сказал:

– Хорошо, хорошо. Кое в чем я действительно нуждаюсь. Может быть, именно в этом.

Поднявшись, он еще несколько минут провозился со своим портфелем, потом надел пиджак и поправил манжеты. Уже у двери он сказал:

– Увидимся в понедельник.

Но мне показалось, что, возможно, он хотел бы ускорить нашу встречу.

Когда он ушел, я долго думала о том, как отец запирал его в чулане, и отчасти разобралась в причинах его всеобъемлющей недоверчивости. Все это навеяло на меня мои собственные воспоминания о чулане.

* * *

В доме моих родителей было место, где я любила прятаться – под лестницей, ведущей на второй этаж. Это была кладовка, но сквозь вертикальные щели в стене я могла видеть столовую. Самым печальным из всего, подсмотренного мною, была моя мать, плачущая за столом.

Мне было одиннадцать лет, когда она, не сказав мне об этом заранее, записалась в число участников семейного показа моделей «Мать и дочь». Когда она сообщила мне о своих планах, я заявила:

– Не хочу, чтобы меня наряжали, не хочу выступать с этими чопорными девчонками. В маскарадном костюме я буду выглядеть глупо. Не хочу, не буду!

Мама силой и лестью пыталась меня уговорить, и наконец я согласилась. Но по мере приближения субботы, когда должен был состояться показ моделей, меня все больше охватывало беспокойство. У меня на груди начинали расти маленькие бугорки, и это меня очень смущало. Я больше не хотела, чтобы мама смотрела на мое тело, примерки платья стали для меня пыткой.

Платье матери оказалось просто прелестным: розовое, с отделкой из французского кружева и кисеи, с широким шелковым поясом и крошечными жемчужинами, пришитыми вокруг глубокого выреза. Три месяца мама готовилась к этому шоу, голоданием добивалась шестнадцатого размера. Она уже много лет не выглядела такой хорошенькой.

Мне казалось, что мое платье, составлявшее пару с материнским, выглядело смешно и по-детски. Вместо элегантного пояса были длинные розовые шелковые ленты, вырез был под горлышко, с круглым отложным воротничком. На переднюю часть лифа мама тоже нашила крошечные жемчужинки, но они кругами расходились вокруг моих маленьких бугорков, и я ужасно стеснялась.

Вечером накануне показа, когда мы примеряли наши платья, отец сказал:

– М-м-м. Вы обе восхитительно выглядите. И, по-моему, наша малышка превращается в женщину!

Этого было достаточно. Я бросилась вверх по лестнице, расстегнула платье, швырнула его кучей на пол и упала в слезах на кровать. Он надо мной насмехался, я была в этом уверена. И почему-то у меня болели соски и живот. А через два часа начались мои первые месячные.

– Ну, пожалуйста, мамочка, – умоляла я на следующее утро, – не заставляй меня это надевать. Пожалуйста, иди без меня.

– Я понимаю, как ты себя чувствуешь, ангел мой, но сделай это ради меня, в последний раз. Я так много работала над этими платьями, и я уверена, что мы получим первую премию.

Я плакала до тех пор, пока лицо мое не стало выглядеть настолько отвратительно, что идти стало просто невозможно. В конце концов мама ушла без меня.

В тот воскресный вечер из своего укромного уголка под лестницей я наблюдала, как моя мать упаковывает свое розовое платье в коробку, чтобы отправить его в Сан-Франциско на продажу. Закончив подписывать коробку, она села за стол и заплакала. Я смотрела на нее и тоже плакала беззвучно – чтобы она меня не слышала.

Весь год мое платье провисело в шкафу. Следующим летом, когда мама попросила меня выкинуть старую одежду, я с ужасом вспомнила, как сильно я ее обидела; я засунула платье в спальный мешок и запрятала в глубине кладовки. Там оно и пролежало несколько лет, потом я спрятала его среди книг и сувениров и взяла с собой в колледж.

8

Весь следующий день был до отказа заполнен пациентами, с семи утра до шести вечера. Днем посыльный принес мне пакет, в нем я нашла маленького резинового слоненка.

– Не забудьте, – говорилось в записке, – вы обедаете со мной в кафе «Только хорошее».

Я улыбнулась и поднесла подарок к свету. Как мило, подумала я и положила его на кофейный столик рядом с диваном.

Послеобеденные сеансы были для меня настоящим испытанием. Одна женщина призналась мне в странной привычке пережевывать пищу, а потом выплевывать ее в стакан и снова есть. Она лечилась уже шесть месяцев, но только сейчас рассказала об этом своем пороке. Поздно вечером позвонил Умберто.

– Большое спасибо за слоника. Он просто прелесть, – сказала я.

Я почувствовала по телефону, как потеплел его голос.

– Я сам его выбирал. И я очень рад, что вы придете пообедать. Вы не пожалеете, вот увидите.

Мы разговаривали около получаса. Он сказал, что его работа по составлению меню для желающих похудеть продвигается хорошо, и ему пришла в голову мысль попросить меня составить для него нечто вроде вступительного слова.

– Что-нибудь от лица психотерапевта, – сказал он. – Чтобы мои посетители чувствовали, что я действительно понимаю их нужды.

– Я сделаю это, – согласилась я.

Весь мой уикэнд был уже расписан, поэтому мы договорились пообедать в середине следующей недели и распрощались.

Я прошла в кухню и съела несколько ложек неочищенного сахарного песка. Я его очень любила. Я надеялась, что не разочаруюсь, встретившись с Умберто еще раз.

Охваченная внезапным желанием привести в порядок дом, я принялась лихорадочно вытирать пыль и полировать мебель, после чего вымыла полы и перестирала кучу белья. Была уже полночь, когда я начала наводить порядок в чулане, решив, что, поскольку завтра суббота, это весьма подходящее время для подобного занятия.

Проснулась я рано, радуясь, что у меня в распоряжении еще несколько часов до того, как отправиться в больницу. Я надела спортивный свитер и шорты и вышла в сад полить и подрезать розы. Самыми нежными были темно-красные, но я больше всего любила оранжевые с желтой серединкой. Я срезала несколько цветков для гостиной, потом отвязала Франка и выпустила его погулять.

Мистер Сливики, мой сосед, живший через дорогу, уже работал граблями, очищая газон. На нем были большая меховая шапка, красные шлепанцы и женский халат с рукавами до локтя. Я помахала ему рукой и вышла на улицу, размышляя о том, почему это он сегодня так нарядился. Впрочем, у каждого свои резоны, подумала я.

Даже в такой ранний час на улице было на удивление много народа: некоторые бежали трусцой, другие спешили к газетным киоскам, кое-кто направлялся завтракать. Я выбрала центральную часть бульвара Сан-Висенте, сотни любителей бега протоптали уже в мягкой траве настоящие дорожки. Ветерок с океана доносил приятный запах соли. Я достигла западной части бульвара, когда веселые прыжки Франка привлекли мое внимание.

– Доброе утро, доктор, как дела? – раздался сзади меня знакомый голос.

Я обернулась. Это был Ник в черных шелковых шортах и майке.

Я пробормотала какое-то приветствие, стараясь скрыть свое смущение. Он кашлянул и опустился на колени, чтобы погладить Франка. Странно, но мягкие волоски, торчавшие у Ника из подмышек, казались мне удивительно приятными. Я вдруг вспомнила, что сама я в коротких шортах, не накрашенная и непричесанная.

– Вы, однако, далеко от своего дома, – запинаясь, проговорила я.

Он подмигнул.

– Ночевал у подружки.

– До встречи на следующей неделе, – смущенно сказала я и подобрала поводок Франка, чтобы пойти в противоположном направлении.

Я не любила встречаться с пациентами за пределами кабинета, это будило в них любопытство по отношению ко мне, и становилось трудно отделить себя-психотерапевта от себя в реальной жизни. Весь день Ник не выходил у меня из головы, а ночью я спала очень беспокойно.

Я ехала на поезде по Бразилии, мой вагон ритмично покачивался и, громыхая, проезжал мимо маленьких деревушек. Было темно, только уличные фонари иногда освещали купе. Потом я увидела перед собой мужчину, он стоял, расставив ноги. На нем была белая рубашка и отглаженные синие брюки, но у него была голова тигра с огромными голубыми глазами. Я вся заледенела, когда он расстегнул молнию и достал свой пенис. Он был в состоянии эрекции, на нем вздулись вены.

– Соси, – сказал он.

Я взяла его в рот и почувствовала охватившую его волну возбуждения. Мое собственное возбуждение смешивалось со страхом. Потом он поднял меня, расстегнул мою блузку и приник ко мне губами, а затем указал на узкую постель.

– Раскинь ноги, – прорычал он. Мне было жарко, я вся пылала, я протянула к нему руки. Он был уже на мне, он сокрушил меня.

Когда он проник в меня, меня окутал аромат присыпки и мыла. Мне казалось, я сейчас умру. Он совершал быстрые движения и продолжал свою работу, пока, стиснув зубы, не впился руками в мои плечи. Его последний толчок только усилил мой оргазм.

Я чувствовала, что лечу в каком-то пространстве, а потом резко проснулась.

Я была поражена этим сновидением, тем, что ото сна меня пробудил настоящий оргазм.

Ник. Без всякого сомнения, это был он. Его глаза, его одежда, его запах. Я села в кровати, сердце мое колотилось, я была потрясена и обескуражена. Цифры на часах показывали четыре часа двадцать три минуты, но я, пошарив, включила свет, чтобы собраться с мыслями.

Сексуальное сновидение, связанное с пациентом, всегда тревожно для психотерапевта, но сновидение, связанное с Ником, просто выбило меня из колеи. Добро бы еще он пожирал меня взглядом! Мистер Дон Жуан. Мне придется строго контролировать свои чувства и, если понадобится, обратиться за консультацией. Выключив свет, я закрыла глаза, но воспоминание об увиденном во сне охватило меня с такой силой, что я опять ощутила его внутри себя.

Когда я увидела его в понедельник, Ник сказал, что был рад встретить меня за пределами кабинета.

– Ваша собака – настоящий динамит. Но ей надо напомнить, чтобы она не забывала подтягивать носочки, – сказал он, имея в виду складки кожи на ногах Франка.

Я рассмеялась – настолько точно он описал Франка. Так и прошел весь сеанс, Ник был разговорчив и чрезвычайно мил. Я вспомнила о наших поездках с отцом на рыбалку; я получала удовольствие не столько от того, что он говорил, сколько от его тона.

Я позволила Нику болтать просто так, потому что после того сновидения я еще не доверяла себе и решила, что безопаснее будет потратить впустую сеанс, чем рискнуть чем-нибудь выдать себя. Кроме того, я пришла к выводу, что не стоит постоянно противопоставлять себя ему, тем более, что он постоянно уходил от глубокого рассмотрения собственных проблем.

Наша работа должна хоть иногда доставлять удовольствие, и я надеялась, что дела на наших сеансах постепенно пойдут лучше.

С другими пациентами все шло куда более успешно.

Сестры Ромей дали мне возможность поговорить с каждой по десять минут наедине, и я смогла выяснить одну вещь: с четырнадцати лет Мей и Джой по крайней мере раз в неделю занимались друг с другом сексом. Поскольку психологически они были одним лицом, я склонна была рассматривать это как мастурбацию.

Другая пациентка, Лунесс Монтаг, начала лечиться год назад, она жаловалась на постоянно чередующиеся периоды обжорства и желудочных расстройств. Теперь она начинала, наконец, осознавать эмоциональные рычаги, управляющие ее состоянием.

Даже мой самый старый пациент шел на поправку. Уильям Свон, профессор истории, был уже на пенсии, в возрасте семидесяти двух лет он все еще старался освободиться от воспоминаний о деспотичном и требовательном отце. Несмотря на мучившие его приступы безнадежности и отчаяния, он заставлял себя делать зарядку и вести дневник.

В один из дней между сеансами позвонил Ник и сказал, что отменяет следующую встречу. Когда я предложила ему другое время, он ответил:

– Не могу. Свидетель выступает под присягой.

Я забеспокоилась, что он начнет часто отменять сеансы, ведь он принадлежал к тому типу пациентов, которым требуется постоянное наблюдение.

Позднее я обнаружила в почтовом ящике открытку с изображением танцующего человека, держащего букетик маргариток. «Рад встрече с Вами», – было написано на открытке. На развороте открытки я прочитала: «Тайный поклонник». Я предположила, что открытка была от Умберто и, растрогавшись, положила ее себе на стол.

9

В среду вечером перед свиданием с Умберто я примерила несколько разных юбок, свитеров и платьев, прежде чем выбрала то, что, по моему мнению, шло мне больше всего.

Когда я обувалась, в спальню вошел Франк, его длинные уши были совершенно мокрыми.

– Не подходи ко мне близко, – предупредила я. Опустив голову, он прошел по натертому паркету к окну и лег там.

– Умница, Франк, – ласково сказала я, – ты – мой лучший друг.

Когда прозвенел звонок, Франк кинулся в переднюю с громким лаем, мне пришлось поманить его косточкой, чтобы он отошел от двери.

– Непослушание среди личного состава? – спросил Умберто, когда я наконец открыла ему входную дверь.

Я улыбнулась.

– Я решила поберечь вашу одежду.

– Вы прекрасно выглядите.

Он наклонился и коснулся губами моей щеки, и я порадовалась, что остановила выбор на кремовом платье с черной отделкой.

– Спасибо за открытку, – сказала я. Он выглядел удивленным.

– Кто-то прислал мне открытку. Я решила, что это вы.

– Нет. Выбросьте ее в мусорное ведро.

Мы рассмеялись, а я задумалась, кто бы это мог быть, и попыталась справиться с неприятным чувством.

На Умберто был свитер с воротником «хомут», джинсы, белые носки и черные мягкие кожаные ботинки. Впервые я видела его без форменной одежды и только тут отметила, каким он был ладным и стройным. Пока мы добирались до Пасифик-Пелисайдс, где он жил, мы болтали и смеялись, и я полностью забыла свою обиду на него.

У него был большой двухэтажный дом в испанском стиле с видом на океан. Внутри было очень мило: белые оштукатуренные стены, светлая мебель из сосны. Повсюду навалены кучи газет и журналов, на камине множество фотографий, а в центре гостиной стоял массивный голубой диван в форме буквы Г. С обеих сторон камин обрамляли полированные стереоколонки, рядом стояла полка с рядами компакт-дисков и магнитофонных кассет.

Умберто спросил:

– Вивальди или Гато Барбиери?

– Вивальди.

Когда полились приятные звуки флейты, он исчез на кухне, а я опустилась на диван. Мне в бедро вонзилось что-то острое, и я нащупала отвертку, которую положила на столик рядом с кучей вешалок, двумя кредитными карточками и чашкой с остывшим кофе со сливками.

В доме, где я выросла, все всегда лежало на своем месте, еще ребенком я научилась складывать свои вещи и аккуратно их убирать, уходя из комнаты. Этот дом был совсем другой. Последние лучи заходящего солнца пробивались сквозь высокие окна, играла музыка, повсюду царил беспорядок. И тем не менее, дом этот казался более удобным и уютным, чем любой из тех домов, в которых я когда-либо жила.

Умберто вернулся с массивными фужерами в руках и предложил выйти в сад, чтобы полюбоваться закатом. Вдоль тропинки цвели олеандры, я насчитала шесть кормушек для птиц. Мы прошли мимо длинного прямоугольного бассейна, который отливал бирюзой в лучах заходящего солнца.

– Почему вы так любите птиц? – спросила я. Он остановился, воздев руки к небу.

– Потому что птицы придают миру такую красоту, и от них так мало вреда!

Этот ответ напомнил мне о том, насколько зациклена я была на внутреннем мире в ущерб внешнему.

Мы сидели на скамейке, потягивая вино, и глядели на океан до тех пор, пока небо не порозовело и стало трудно различать белые корабли на горизонте.

Расстояние между нами было фута в полтора, и Умберто положил руку на спинку скамьи так, что она чуть касалась моей спины. Он спросил:

– Вы понимаете, что в эту самую минуту сквозь наши тела проходят миллионы нейтрино?

Он начертил пальцем кружок у меня на шее и объяснил, что нейтрино – это самые крошечные и многочисленные частички материи, и что с ними поступает около десяти процентов солнечной энергии.

Его легкое прикосновение взволновало меня.

– Как же они могут проходить сквозь наши тела?

– Они так малы, что проходят сквозь клетки нашего тела, словно сквозь большую теннисную ракетку.

– Откуда вы это знаете?

Рука его скользнула выше, туда, где начинались волосы.

– Я люблю астрономию. Она дает возможность прикоснуться к мировому порядку. Тут-то и ощущается божественный промысел.

– Стало быть, вы верите в Бога?

В моем голосе, должно быть, появилась жесткость, потому что он убрал руку и повернулся ко мне лицом.

– Приходится верить. Без этого жизнь была бы слишком беспросветной.

Я снова почувствовала печаль от того, что потеряла способность верить в Бога. – Как вам жилось в Никарагуа?

Он опять откинулся на спинку скамейки и посмотрел на море.

– По-разному. У моей семьи была большая плантация кофе рядом с Матагальпой – около шести тысяч акров и две тысячи голов скота. Мы жили в большом доме, у нас было много слуг.

– У вас еще есть там родственники? Он медленно кивнул.

– Я родом из большой католической семьи, и очень многие из тех, кого я любил, похоронены там.

Взгляд его стал печальным, он отвернулся и сделал глоток вина.

– Извините, – мягко сказала я. Он быстро улыбнулся.

– Все в порядке. Я постоянно делаю вклады в Фонд гуманитарной помощи, но это никак не стыкуется с моей жизнью здесь: с моим делом, с моими деньгами, с моей семьей. Я должен был как-то покончить с прошлым, избавиться от комплекса вины. Но вы видите – рано или поздно увидите – он все еще при мне.

Я посочувствовала ему от души, но ощутила какую-то отчужденность. Он вырос иначе, у него были другие праздники, другая религия, другой язык.

– А вы? – спросил он. – Или мне одному обнажать душу?

– Я выросла в обстановке маленькой гражданской войны, – сказала я. – Я была единственным ребенком, и мои родители много ссорились.

– Почему у них был только один ребенок?

– У моей матери было два выкидыша, а потом пришлось удалить матку. Я жалела, что у меня нет братьев и сестер, тогда на меня бы меньше давили.

– Не знаю. Я – самый младший из пятерых, но на меня давили постоянно. Я – единственный, кто не учился в колледже. Моя сестра и старший брат – юристы, другой брат – дантист, а брат, который всего на год старше меня, – оптик.

Я улыбнулась.

– Мне нравятся «паршивые овцы». Они обычно оказываются самыми интересными членами семьи.

– Это точно. Кто продолжает дело моей матери? Кто был рядом с ней, когда она была больна? Я – единственный, кто не живет в Майами, и только меня она хочет видеть.

О, нет, подумала я. Из нее, наверное, выйдет отвратительная свекровь. Будет звонить среди ночи. Вызывать его к себе по какому-нибудь пустяковому поводу. Будет ненавидеть меня за то, что я похитила ее сокровище.

– Ваш отец жив? Он покачал головой.

– Пять лет назад у него был удар. Моей матери сейчас восемьдесят один год, с ней постоянно живут слуги, и она еще довольно крепкая.

Крепкая и упрямая, – подумала я. Он повернулся ко мне.

– Как, доктор, я плохо прошел ваши тесты?

Я покраснела и рассмеялась, и тогда он взял мое лицо в свои руки и поцеловал меня в губы.

Время замедлило свой ход. Я закрыла глаза и почувствовала, как расслабляется все мое тело. Когда он отодвинулся, я глотком допила все, что оставалось в моем фужере, и глуповато улыбнулась, но мир уже переменился.

Перед едой я отправилась в ванную для гостей на первом этаже. Там стояла открытая коробка в форме сердечка с сухими духами, лежали ножницы, а еще – несколько семейных фотографий в овальных серебряных рамках.

В подростке, одетом в смокинг, я узнала Умберто. Там стояла также фотография пожилой женщины в кресле на колесиках, мантилья покрывала ее голову и плечи. На другом снимке Умберто держал за руку очень маленького мальчика. Я решила потом расспросить его об этих людях и пошла к нему на кухню.

В кухне тоже звучала музыка. Он подпевал, повторяя последние слова строчек.

– …как-нибудь… – мурлыкал он, – …ты останешься… – увы, несмотря на свою очевидную любовь к музыке, хорошим слухом он не отличался, – …незабываемо…

Я улыбнулась.

Эсперанца сидела в клетке, специально оборудованной для интенсивного лечения: особое устройство разбрызгивало там антибиотик. У птицы было острое респираторное заболевание и, как объяснил Умберто, такой способ лечения был самым эффективным. Она выглядела очень несчастной, но Умберто заверил меня, что ее уже так лечили, и что все пройдет. В дальнейшем он собирался держать ее дома.

– Хорошо бы пошел дождь, – сказал он, взглянув в окно на чистое небо, на котором начинали появляться звезды. – В этом отличие от Никарагуа, и этого мне здесь не хватает. В течение нескольких месяцев там идут дожди каждый день.

– А для меня самое приятное в дожде – это слушать, как он стучит, лежа в кровати, и знать, что не придется выходить на улицу. Но в последнее время я не могу припомнить случая, чтобы мне не приходилось подниматься с постели.

– Вот видишь! Я же знал, что тебе нужен отдых! Я люблю дождь, его запах, его звук. Я представляю себе, как каждая травинка, каждое деревце, каждое живое существо, испытывающее жажду, говорит: «а-а-а-х-х-х».

Я засмеялась и стала наблюдать, как он готовит.

Я правильно представляла его себе на кухне. Он так и танцевал там, перебегая от одного блюда к другому, пробовал одно, помешивал другое. Он отметил, что кухня – это единственное место, где он следовал правилу «уходя, убери». Судя по тому, как выглядел его дом, во всех остальных местах он этому правилу не следовал.

Еда была простая: чилийский морской окунь, картофельное пюре и салат, но приготовлено все было потрясающе. Никогда я не ела такого мягкого и сладкого морского окуня, не помню, чтобы картофельное пюре было таким воздушным, а в салате так искусно подобраны овощи.

Только когда мы пообедали и выпили целую бутылку вина, я решила спросить его о том, что меня интересовало с первого нашего свидания.

– Расскажи мне о человеке, которого ты упоминал. О том, который никогда не любил. – Я молила небо, чтобы этим человеком не оказался он сам.

Он взял свой стакан, допил его и принялся крутить его на столе.

– Я никогда о ней не говорю.

– Извини.

– Нет, тебе я расскажу. Она была очень красивой. Она – из богатой никарагуанской семьи, впоследствии разорившейся. Я встретил ее в Майами восемь лет назад и был совершенно покорен. У нее была репутация человека бесчувственного. Ее называли Снежной Королевой.

Она училась на врача и перевелась сюда, чтобы быть рядом со мной. Заниматься с ней любовью было трудно и требовало от меня огромного терпения, но я считал, что нужно преодолеть это препятствие, чтобы добиться ее.

Закончив ординатуру, она меня покинула. Да, конечно, эта боль – здесь, сказал я себе. Ты всегда знал, что так и будет.

В течение трех лет я с ней не виделся, и все это время я неустанно трудился над своим «Парадизом». Ресторан отвлекал меня. Мне нравилось, что моя кухня принесла мне славу и признание, а внимание других женщин помогло мне излечить мою уязвленную гордость.

Однажды она без всякого предупреждения вошла в ресторан, я провел ее в свой кабинет. «Скажу все кратко, – объявила она. – Я сделала ошибку. Мне не следовало уходить от тебя». Я обнял ее и сказал, что никогда не переставал ее любить. Потом я спросил: «Почему ты пришла ко мне теперь?» – «Потому, – ответила она, – что когда я была с тобой, я чувствовала себя настолько удовлетворенной, насколько это для меня возможно. Я никогда никого не любила. Я пыталась, но я не могу. Я хочу предложить себя тебе, потому что теперь ты знаешь все».

Можешь себе это представить? Единственная женщина, на которой я когда-либо хотел жениться, и холодная, как лед. Мне пришлось собрать всю свою волю и сказать ей, что я не могу на ней жениться при таких условиях. Мне пришлось признаться себе в том, о чем я знал, но чего пытался не замечать.

Его печальные глаза и простые слова только подчеркивали горечь его рассказа.

Мне захотелось знать, как зовут ту женщину. Может быть, потом, представляла я себе, Умберто будет лежать в постели и повторять, словно молитву, это имя.

– Кармина Анжелика Марисомбра де Алехандро. – Он произносил эти имена словно стихи.

– Она все еще живет здесь? Он покачал головой.

– В Майами. Она стала кардиологом.

– Она – кардиолог твоей матери?

– Как ты догадалась? Для меня это очень неудобно.

Я выдержу это, если понадобится, подумала я. Я поднялась, подошла к его стулу и протянула ему руку.

Он встал, и я обвила руками его шею и прижалась лбом к его щеке, все еще пахнувшей кремом для бритья. Мы стояли, тесно прижавшись друг к другу, я чувствовала, как сильно бьется его сердце, но руки его, обнимавшие меня за талию, не двигались, он не пытался меня поцеловать.

Он за руку повел меня к дивану в гостиной.

– Может быть, ты удивишься, услышав это… – Он замолчал, привлек меня к себе и погладил по руке. – Я одинок. Я постоянно среди людей, но очень редко встречаю тех, кто меня действительно интересует. Вот почему мне так хотелось опять увидеть тебя. В тебе столько всего намешано! Несмотря на весь твой профессионализм, ты выглядишь так, словно тебе недостает человека, который бы обнял тебя, успокоил и усыпил.

– Ты прав, – сказала я.

Если Умберто разглядел во мне то же самое, что и Ник, то высказал он это гораздо мягче. Я прижалась к нему.

Мы долго сидели рядом, ничего не говоря, держась за руки. Я была рада, что он не спешил сразу заняться сексом. Потом, когда он отвез меня домой и поцеловал на прощание у двери, я принялась анализировать каждую деталь того вечера.

10

В течение нескольких следующих недель Ник, приходя на наши сеансы, держался скованно, и я подумала, что, может быть, это он послал мне открытку, выразив таким образом чувства, которые не решался высказать открыто. Я больше не подозревала его в том, что он оторвал полоску обоев. Похоже, это сделали сестры Ромей, потому что они сердились на меня, и подобная месть была бы вполне в их духе.

Я предложила Нику приходить ко мне два раза в неделю, чтобы ускорить курс лечения, и он согласился, но у нас не получалось визуального контакта: во время сеансов он ерзал на диване или вышагивал по комнате.

– Может быть, вам неудобно обсуждать ваши проблемы здесь? – говорила я. – Может быть, вы считаете, что я вас не пойму?

На эти мои отчаянные попытки добиться его доверия он отвечал:

– А я и не знаю, в чем заключаются мои проблемы. Или:

– Я и сам не понимаю себя.

Но все-таки он продолжал приходить, и это свидетельствовало о том, что, не признаваясь в своих затруднениях, он, тем не менее, нуждался в помощи.

Он сказал, что желудок у него работает лучше. Он рассказывал мне анекдоты, отлучался в ванную, болтал о том, о сем. На его вопросы, не относящиеся к делу, я отвечала односложно и замолкала. Я ему объяснила, что не буду обсуждать свои личные взгляды на те или иные проблемы, но позволяла ему продолжать, не переставая в то же самое время искать темы, которые помогли бы раскрыть в нем что-то важное. Иногда не относящиеся на первый взгляд к делу вопросы давали ключ к пониманию внутреннего мира пациента.

Он встретил мое молчание негодованием, все возраставшей враждебностью. Он считал, что если не говорить без умолку, то деньги на психотерапию потрачены зря. Свою враждебность он выражал, критикуя мою внешность.

– Вы слишком оголились сегодня, – говорил он, если я надевала юбку чуть выше колена.

Или:

– Думаю, что вам нужны менее яркие румяна. Однажды он заявил:

– Думаю, что ваши сережки должны быть поменьше, а то вы похожи на диктора из программы новостей.

Я уже давно научилась тому, чем должен владеть психотерапевт: бесстрастно воспринимать отношение к себе со стороны пациента. Пациент может говорить, что он меня ненавидит, любит меня, завидует мне, он может меня критиковать, хвалить или проявлять чрезмерную заботливость. Я умела отрешиться от подобных замечаний и оценивала их только с точки зрения информации, которую они несли о самом пациенте.

Поэтому в ответ на атаки Ника я концентрировала внимание на том, что скрывалось за этими выпадами. Я знала, что, как бы я ни выглядела, он найдет повод придраться к моему виду, потому что это помогало ему сохранить дистанцию между нами и держать себя в определенных рамках.

Но несмотря на всю свою закалку в этом отношении, я начинала чувствовать неловкость от его замечаний. В те дни, когда предстояла встреча с ним, я стала особенно придирчиво рассматривать себя в зеркале.

Мы продолжали встречаться дважды в неделю в течение двух месяцев; стоял уже конец мая.

– Мне не о чем говорить сегодня, – опять начал он. – Я прекрасно себя чувствую.

– Расскажите мне еще о том, что значит «хорошо себя чувствовать».

Я попыталась справиться с охватившим меня чувством разочарования, подсчитывая число клеточек в оконном стекле. Восемнадцать.

Он пожал плечами.

– Ничто меня не беспокоит. Я сегодня до одури наработался у себя в конторе и предвкушаю вечерний матч.

Я поразилась бедности его внутреннего мира. Его голова была забита политикой, юридической информацией, спортивными новостями и сведениями о достоинствах разных марок автомобилей. Деятельность его была поистине кипучей: он вел дела множества клиентов, ездил по судам, выпивал с приятелями, занимался спортом и слушал музыку. И все это для того, чтобы отгородиться от собственного внутреннего «я».

– Вчера у меня была новая женщина, – сказал он. – В постели она ни к черту не годится. Должно быть, фригидна.

Он, естественно, всю проблему связывал с партнершей.

– Раньше у вас такое бывало? – спросила я.

– Не часто. Женщины меня любят. Я даже помогаю им подбирать одежду и прическу. Взять вас, к примеру. Не обижайтесь, но если бы вы иначе уложили волосы, осветлили бы некоторые пряди, то это придало бы вашему лицу живость, да и цвет стал бы лучше. Не такой мышиный.

Какой же он все-таки сукин сын! Это меня сильно задело, но я сумела сохранить бесстрастное выражение лица.

– Просто замечательно, что вы так внимательно относитесь к моему внешнему виду.

– Я знаю, что вас это раздражает, но я оказываю вам любезность. У меня глаз наметанный, я знаю, что идет женщинам. Всему этому меня научила мать. Я, кстати, отлично делаю педикюр. У меня даже есть специальная пенорезина, которая помогает приводить в порядок пальцы ног.

Я с трудом удержалась от улыбки, представив себе Ника, склонившегося над женскими ногами.

– Для вас это один из способов выразить свои чувства?

– Да.

– Так можно женщину и оттолкнуть.

Он распустил галстук, а потом опять его подтянул. Глупая некрасивая самодовольная ухмылка искривила его губы, он склонился над кофейным столиком и провел пальцами по его краю.

– Вы бы так это расценили?

– Почему вы об этом спрашиваете?

– Мне кажется, вы неверно оцениваете свою внешность.

На мне был костюм на пуговицах, без блузки; я не могла снять жакет, и поэтому теперь обливалась потом. По иронии судьбы я выбрала именно этот костюм, потому что считала, что он подчеркивает талию, а мягкий голубой цвет мне очень идет. Часть моей защиты против атак Ника состояла в том, чтобы особенно тщательно заботиться о своей внешности в дни его появлений.

Я сказала голосом настолько спокойным, насколько мне это удалось:

– Вы бьете меня по тому месту, которое, по-видимому, считаете наиболее уязвимым.

Обтянутый кожей стул показался мне горячим и липким, и я пожалела, что мои стулья не обтянуты тканью. Он с невинным вином поднял руки ладонями вверх.

– Почему вы расцениваете это как нападение, а не как дружеский совет человека, который набрался смелости быть с вами честным?

– Вы знаете, что вы меня оскорбляете. Я бы сказала, что находиться рядом со мной вам страшно, а так вы чувствуете себя в большей безопасности. Ваш дружеский совет направлен на то, чтобы подавить меня, подчинить себе.

– Вы не правы. Но не стоит обращать на это внимания.

Он отвернулся, положил правую ногу на левую и стал покачивать ею.

– Давайте поговорим о чем-нибудь другом. У меня новое трудное дело о разводе. Муж завел связь на стороне, женщина забеременела, теперь он уходит от моей клиентки к этой женщине. Мы хотим подвесить его за одно место, чтобы он подсушился.

– Возможно, вы хотите «расторгнуть отношения и с психотерапией»?

Он засмеялся.

– Может быть, вы и правы. Мне кажется, я получаю от этих сеансов не слишком много пользы.

– Думаю, что сейчас вы на меня сердиты.

– Я? Абсолютно нет.

Он потянулся к стоявшей рядом с ним пальме и оторвал веточку.

Я нарушила свое собственное правило и выступила в свою защиту. И что еще хуже, я поставила свои психологические познания на службу собственному гневу. Я могла потерять его.

Он открыл портфель и достал чековую книжку, из нагрудного кармана он вытащил ручку «Монблан», точно такую, как была у меня.

Я произнесла в удивлении:

– Ваша ручка…

Он посмотрел на меня в упор.

– Я только что ее купил. Отличные ручки, не правда ли?

Мое лицо покраснело. Действительно ли это его ручка, или он украл мою и теперь меня дразнит?

– Да, ручки отличные.

Он вышел стремительно, я даже не успела встать и проводить его до двери. Я не знала, что больше меня расстроило: подозрение, что он украл у меня ручку, или мысль о том, что я провалила сегодняшний сеанс. Я думала о том, придет ли он когда-нибудь еще, а если не придет, как это отразится на мне. Все это дело мне уже начинало здорово надоедать.

Между сеансами я привела прическу в порядок и выслушала сообщения, которые записал автоответчик: две отмены, сообщение матери о дате свадьбы двоюродного брата, краткий вопрос Кевина Атли о видеооборудовании и напоминание Валери о встрече на занятиях по аэробике.

Я внимательно рассмотрела свое лицо, припудрилась и подкрасила губы. С левой стороны носа у меня появилась вмятина от очков, поэтому я покрутила оправу, чтобы убрать лишнее давление на это место. У меня не было времени, чтобы забежать в «Оптику», кроме того, мне нужно было бы посетить дерматолога, но я решила, что все это можно отложить.

Прежде чем покинуть кабинет, я позвонила матери и сказала ей, что, скорее всего, не смогу приехать домой на свадьбу. Она прищелкнула языком и сказала:

– Вот цена, которую я плачу за то, что моя дочь сверхработоспособна.

– Но ведь ты же хочешь, чтобы это было так, не правда ли?

Мы обе знали, что чем более независимой и материально обеспеченной я буду, тем меньше шансов, что мне придется вынести то же, что и ей.

– Конечно, милая. Я все время хвастаюсь тобой. Это мне было приятно слышать.

– Спасибо, ма. Я тебя люблю.

Этот разговор немного задержал меня, и мне пришлось проехать на желтый свет светофора, чтобы успеть в спортивный клуб. Вэл я застала за попытками натянуть свое спортивное трико.

– Ужасно, когда тебе за тридцать, – проворчала она.

Она перестала затягивать ремешок, чтобы обнять меня. В лицо мне ткнулась куча темных кудрявых волос.

– Посмотри только на этих женщин, – сказала я тихим голосом.

Вся комната была переполнена пышнотелыми красотками, все были в трико с ремешками на талии. Присев, мы оказались на одном уровне с яркими, почти полностью обнаженными ягодицами. Это зрелище напомнило мне колонию кривляющихся обезьян, которые вихляют своими красными толстыми задами перед мордами самцов.

После занятия аэробикой мы немного поплавали, приняли душ и сели в баре выпить сока и поболтать минут двадцать.

– Я устала, – сказала Вэл.

Ее непослушные волосы были стянуты на затылке.

– Мне ни на что не хватает времени, я сплю около пяти часов в сутки.

Она несколько раз провела пальцем по столу, как будто эти равномерные движения могли организовать ее жизнь.

– Мне тоже не хватает времени. Но что можно выкинуть?

– Поездки через весь город на две ночи в неделю, чтобы встретиться с Ричардом в мотеле.

Опять дела с женатым мужчиной, на этот раз с известным всей стране психиатром.

– Он великолепен. Это стоит того, – добавила она.

– Ты знаешь мое мнение.

– Да, да. А как у тебя дела с Умберто? Я улыбнулась.

– Мы встречаемся с ним по крайней мере два раза в неделю, и он начал звонить мне каждый вечер в одиннадцать часов. Но я не забыла ту женщину, с которой он был в ресторане. И его старая подружка все еще не выходит из головы.

– Почему бы тебе просто не подождать и не посмотреть, что из этого выйдет?

– Я так и сделаю. Послушай, я хочу с тобой кое-что обсудить. Я думаю, один из пациентов украл у меня одну вещь. И, мне кажется, он пытается пробраться в мою жизнь.

Когда я подробно поведала Вэл все детали, она меня успокоила.

– Кто угодно может купить такую ручку. И ты столкнулась с ним только два раза, причем один раз около своей работы. Я все время встречаю около работы своих пациентов. Они ходят по магазинам после сеансов. Ха! Они, наверное, чувствуют, что отдают мне слишком много, и потом нуждаются в компенсации.

Мы засмеялись, а когда обнялись на прощание, я почувствовала себя так, как я всегда себя чувствовала после встреч с Вэл: острые углы опять становились круглыми, а масштабы проблем уменьшались настолько, что само воспоминание о них казалось смешным.

11

Хотя мы начали регулярно встречаться с Умберто, выкраивая время между его рестораном и моей работой, мы все-таки не могли видеться часто. Вечерами по будням мы заходили в престижные рестораны, где подавали фирменные блюда из мяса и овощей. А в выходные посещали тихие местечки: крохотный вьетнамский ресторанчик в Хантингтонском парке, кубинское бистро в восточном Голливуде, китайско-французское кафе на Редондо-бич. Там он разговаривал с поварами и их владельцами, объяснял мне, как и для чего сочетаются определенные продукты. Иногда, когда он, низко склоняясь над своей тарелкой, разбирал какое-то блюдо, передо мной вставал образ моей матери, когда она вечерами с озабоченным лицом стояла у плиты с книгой праздничных рецептов в руках.

Однажды вечером по дороге домой мы зашли в «Парадиз». Умберто хотел проверить, все ли в порядке. Я ждала в баре «Топаз», потягивала водку с тоником и наблюдала за посетителями. Мимо меня прошла красивая женщина с серебристыми волосами. На ней были бархатные туфли-лодочки и строгий черный жакет, под которым не было рубашки. Ее обнаженную грудь украшали два белых банта, а третий был повязан вокруг шеи. Рядом со мной стоял бородатый мужчина, он держал в руке рюмку и громко смеялся. Вместо галстука у него на шее висела плоская пластиковая коробка с водой и живой золотой рыбкой. У сидевшей рядом со мной женщины волосы были выкрашены в белый и черный цвет, как у индейца.

Зазвонил радиотелефон, и я пошла в кабинет Умберто. Он был там, заканчивал работу с бумагами. Я поговорила по телефону с пациентом, а потом Умберто сказал:

– Не знаю, как только ты терпишь все это безумие. Я в изумлении посмотрела на него.

– Здесь в баре не меньше безумия, чем в моем кабинете, поверь мне.

Он засмеялся.

– Я верю, что это так.

Мы сели на диван и стали целоваться. Это было так приятно, так волнующе, что просто не было сил остановиться. Но когда я все-таки оторвалась от него, и он слегка отодвинулся, я ясно увидела, что он уже сильно возбужден. Я подумала, что он запросто мог счесть, будто я его дразню.

– Мне просто надо еще немного времени, – объяснила я.

– Послушай музыку, – сказал он и вскочил, чтобы включить стереосистему.

Он выключил весь свет, оставив гореть только лампу над столом, поднял меня на ноги и начал медленно танцевать. Мне нравилось ощущать его прижимающееся ко мне тело. Мы медленно двигались, и я чувствовала, как он переполняется энергией.

– Ты заставил меня радоваться тому, что я живу, – сказала я ему на ухо.

Он крепче прижал меня к себе, и я почувствовала, что меня тоже охватывает возбуждение.

Все напоминало мне об Умберто, даже то, на что раньше я не обращала внимания: птицы, статьи в газетах о Никарагуа и о ресторанах. Я старалась интереснее вести передачи по радио, зная, что он их слушает.

Однажды июньским вечером мы отправились на концерт мексиканской музыки в голливудский театр «Пентеджиз». Когда началось представление, он взял мою руку и положил ее себе на колени. Большим пальцем он гладил мою ладонь, и это меня сильно волновало. А когда он начал что-то шептать мне на ухо, я была просто загипнотизирована его голосом. Было почти не важно, что он говорил, голос его звучал для меня, как музыка.

Я остановила взгляд на женщинах, которые кружились на сцене в белых удлиненных платьях и бальных туфлях. Все были с блестящими черными волосами, стянутыми сзади, и в волосах у каждой был красный цветок. Они танцевали, подняв вверх руки и повернув приподнятое лицо в сторону.

Уже давно не была я близка с человеком, который бы настолько сильно меня волновал. Когда его язык касался моего рта, или когда он зажимал рукой Мои волосы на затылке, желание с такой силой охватывало меня, что мне трудно было сдержаться.

Меня очень притягивала к нему его жажда жизни, его любопытство и непосредственность. Я бывала близка с образованными людьми и раньше. Это были достойные во всех отношениях люди, преуспевающие в медицине, архитектуре, юриспруденции; они еще в одиннадцать лет спланировали свою жизнь и придерживались избранного курса. Но здесь передо мной был умный человек, который преподносил мне совершенно невероятные вещи. Он врывался в мой упорядоченный мирок, где время было расписано на месяц вперед, и вдруг спрашивал:

– Ты видела вчера частичное затмение луны? Или вручал мне длинные стебельки пампасской травы, которую собрал на горе возле своего дома.

На сцене была мексиканская деревушка, женщины чего-то ждали, вздыхали, мужчины расхаживали с важным видом, а потом умирали. Мужчины были немолодые, крепкие, с усами, в огромных белых шляпах, загибавшихся спереди и сзади. Они стояли лицом к залу, расставив крепкие ноги, и играли на гитарах, рожках и скрипках, причем с невероятной энергией.

– Из-за своей любви я не могу спать, и я весь охвачен страстью, – перевел мне Умберто.

Я вздрогнула от его теплого дыхания.

Мужчины образовали полукруг вокруг солистки, голос этой женщины разносился по залу, переходя от высокого фальцета к богатому контральто.

Задник сцены был обтянут черным бархатом, на котором были прикреплены красные и зеленые блестки и маленькие кусочки зеркала. Вероятно, при дневном свете это выглядело бы безвкусно, но в полумраке театра, где была освещена только сцена, это походило на море драгоценных камней.

Мне хотелось, чтобы мое отношение к Умберто сохранялось и при дневном свете, но было и кое-что, что мне в нем не нравилось: безрассудное лихачество на дороге, поведение с официантом, который случайно поставил его перед посетителем в неудобное положение, мимолетный взгляд мимо меня на красивую женщину.

Потом, дома, мы сидели на диване в полутемной гостиной, он гладил мои волосы, мы молчали.

– Я хотел бы сказать тебе то, о чем я думаю, – проговорил он.

– Что?

Свет падал только от уличных фонарей, я могла видеть лишь его темный профиль.

– Я хочу заниматься с тобой любовью очень медленно, чтобы ты прочувствовала каждую минуту.

Я впитывала эти слова, словно умирающая от жажды. Почувствовав это, он вскочил на ноги, притянул меня к себе и прижался ко мне губами. Я не могла открыть глаза, не могла оторваться от него.

Он настоял на том, чтобы запереть Франка на кухне, и повел меня в спальню. Я стояла посреди комнаты, дрожа от возбуждения, а Умберто включил свет в ванной и оставил дверь слегка приоткрытой, теперь в спальне было достаточно света, чтобы можно было разглядеть друг друга.

На мне было красное шерстяное трикотажное платье, впереди оно до пояса застегивалось на пуговицы, он был в пиджаке, галстуке, рубашке и брюках на кожаном поясе.

Мне хотелось упасть на кровать и отдаться ему, но Умберто был медлителен и нетороплив. Он взял меня за голову и поцеловал, крепко, как тогда в гостиной, потом немного отодвинулся и расстегнул две верхние пуговицы на моем платье.

Обычно дальше я уже сама раздевалась и раздевала мужчину. Так было и в первый раз с Палленом. Но теперь, словно загипнотизированная, я позволила ему делать все, что он хотел.

Он взял меня за плечи и провел языком у основания моего правого уха, потом медленно передвинулся к впадине на груди.

– Я слышу, как бьется твое сердце, – прошептал он. Я скинула платье на пол и прижалась к нему.

Я чувствовала его возбуждение. Обхватив его за шею руками, я так крепко обняла его, что его член уперся мне в живот.

Он осторожно снял с меня лифчик и приник губами к груди. Я почувствовала, что слабею, и пробормотала:

– Давай ляжем.

– Еще рано, – сказал он и опять прикоснулся к моим губам. – Я хочу, чтобы ты посмотрела на нас обоих в зеркало.

Он опять обнял меня и погладил мои волосы.

– Ты такая замечательная.

Он разделся. Волос на груди и на спине у него не было, соски были темные и маленькие. У него были длинные стройные ноги и плотные округлые ягодицы, его восставший член доходил почти до пупка. У него была родинка на левой лопатке и еще несколько на спине. Я нашла, что у него великолепное тело.

Он сзади обнял меня и всем телом прижался к моей спине. Меня поразила теплота, исходившая от его груди.

Стоя перед большим зеркалом, я смотрела, как он руками ласкает меня, потом он опустился на колени и дотронулся языком до моих коленей. Когда он поднял руку и коснулся пальцами укромного места между моих бедер, которое уже стало влажным, я судорожно вздохнула. Он повел меня к кровати.

Вытянувшись рядом со мной, он задал мне так много вопросов, что это меня удивило. Его руки блуждали по моему телу, в некоторых местах он останавливался и спрашивал:

– Тебе нравится, когда я делаю вот так?

Я спокойно отвечала: «да, здесь», «нет, там», «полегче у бедер», «посильнее у сосков».

Когда его пальцы скользнули между моих ног, он спросил:

– А здесь?

Я взяла его руку и показала ему, как мне нравится больше всего.

Паллену потребовалось восемь месяцев, чтобы узнать то, что Умберто выяснил за полчаса.

Он очень умело действовал языком и руками, но я не могла кончить, хотя пребывала на высшей степени возбуждения, часто дышала и жаждала разрешения.

Через некоторое время он остановился, приподнялся на локтях и оказался надо мной. Но эрекции уже не было, в тусклом свете я могла различить, что он покраснел, дрожал, но не от возбуждения, а от того, что слишком все затянул.

– Никаких сложностей, – сказал он. – Все просто замечательно. Расслабься. Наслаждайся своими ощущениями. Я буду делать то, что тебе нравится, как угодно долго.

Он все целовал и целовал меня, мое лицо, шею, живот. Постепенно я расслабилась.

Но через некоторое время язык его опять начал стремительно двигаться, и уже через несколько минут моя голова металась по подушке из стороны в сторону – настолько силен был оргазм.

Потом он опять оказался сверху, я обхватила его ногами, чтобы он проник в меня. Двигался он медленно, заставляя меня, как и обещал, прочувствовать каждое мгновение. Из глаз моих катились слезы. Мои руки скользили по его спине. Я стонала и впивалась в его губы. Это была невероятно сладкая мука.

Он двигался все сильнее и быстрее, я снова ощутила оргазм и засмеялась. Я была довольна, что все произошло так быстро. Когда он наконец опустился на меня, мне показалось, что мы слились в одно существо, я стонала вместе с ним, как будто его оргазм был моим.

Потом мы выпили несколько стаканов воды, выпустили из заточения Франка и выключили свет в ванной. Я лежала на боку, а он прижимался к моей спине, обхватив меня за талию.

Умберто убрал с моего лица прядь волос и легко поцеловал меня в ухо.

– Спокойной ночи, – сказал он.

– Все было великолепно, – прошептала я.

И подумала: «Как же хорошо ты знаешь женщин». Он задышал глубоко и спокойно, а я еще долго не могла уснуть.

12

Как какая-нибудь школьница, я рассказала Валери все подробности происшедшего. Я начала каждое утро брить волосы на ногах, на случай, если Умберто останется на ночь. Иногда во время работы с пациентом я вдруг вспоминала, как он всем телом прижимался ко мне.

Я призналась Умберто, что во время работы все время боюсь совершить какую-нибудь ошибку, а он рассказал, что в его ресторане никак не могут справиться с проблемой тараканов. Я начала привыкать к тому, что рядом со мной человек из другой страны.

За короткое время он стал центром моей жизни.

Ну а Ник создавал все больше проблем.

– После нашего последнего сеанса вы приснились мне, – сказал он при нашей очередной встречи.

Он был возбужден. Сначала, перекинув ногу через поручень кресла, покачивал ею, потом начал ходить по кабинету, потом встал у стены и стал раскачиваться.

– На вас было только белое платьице с лифом на бретельках. Вы заговорили со мной, но вдруг превратились в сидящую на камне русалку. Эти русалки, как сирены, заманивают и соблазняют рыбаков, а потом те гибнут. Я попытался бежать, но понял, что я – в воде. И как я ни старался бежать, я понял, что не могу двинуться с места. Меня охватила паника, и я начал тонуть. Проснулся я от собственного крика.

Я подождала.

– Думаю, что мне становится хуже. Я к вам пришел, чтобы избавиться от этих кошмаров, а вместо этого теперь и вы присутствуете в них.

– Думаю, что вы чувствуете это по отношению к любой женщине, которая вам нужна.

Он подошел к окну и отколупнул кусочек краски с подоконника.

– Уже давно я узнал, – сказал он, глядя в окно, – что я никому не могу доверять.

– Какие у вас ассоциации с таким платьем?

– Мама обычно ходила в таком по дому. Я мог видеть треугольничек ее груди.

– Что вы думаете об этом сновидении? Он вернулся на диван.

– Что вы меня интересуете.

– Думаю, что сексуальный элемент в этом сновидении вторичен, – быстро сказала я. – Это просто прикрытие. На самом деле вы чувствуете страх, что не можете доверять мне, что я, как проститутка, иду на все ради денег, или что я сирена.

– Я хочу вам доверять, – сказал он более мягким голосом. – Но при вас у меня нет никаких мыслей. Потом, дома, я думаю о вещах, которые следовало бы рассказать вам.

– Ваше подсознание защищает вас от контакта со мной тем, что лишает мыслей в моем присутствии.

Он опять задвигался, он размахивал руками и шагал по комнате. Он напомнил мне моего отца: атлетического сложения, мускулистый, рукава белой рубашки завернуты и обнажают загорелую кожу. У него был неправильный прикус, поэтому он плохо произносил звук «с»; почему-то это было приятно.

– Но какой смысл в том, чтобы устанавливать с вами более тесный контакт? – сердито спросил он. – Не могу же я на вас рассчитывать? Когда вы действительно мне понадобитесь, вас не будет. Конечно, я могу видеть вас в течение часа в любой день, если только у меня есть сто пятьдесят долларов, но это не означает, что я могу на вас рассчитывать.

– Ник, те самые ограничения, которые существуют в наших отношениях, и позволяют осуществлять лечение. Здесь вы можете говорить все, потому что за этим ничего не последует. Если бы мы встретились за пределами этого кабинета, мы бы не смогли продолжать лечение.

Он встал, засунул руки в карманы и повернулся, чтобы уходить.

– Как вы можете говорить о том, чтобы стать более близкими за два часа в неделю? Это смешно! Это бессмысленно. Кроме того, я считаю, что я вам нравлюсь гораздо больше, чем вы показываете, хотя вы и не допускаете этой мысли.

Он был почти прав: когда я была с ним, мне иногда приходили в голову сексуальные мысли о нем, хотя я была влюблена в Умберто. В Нике была притягательная энергия, и это очень возбуждало. Его дерзость, его вызывающее поведение имели сексуальную подоплеку.

Но сама мысль о том, чтобы перешагнуть границы психотерапевтического лечения претила мне. У большинства пациентов бывают сексуальные фантазии об их психотерапевтах, и у самих психотерапевтов бывают мимолетные сексуальные фантазии об их пациентах. Их надо анализировать и сдерживать, а использовать желания пациентов значило совершить профессиональное преступление, причем безрассудное.

На следующие два сеанса Ник приходил поздно, а потом пытался задержаться на десять минут, чтобы компенсировать свое опоздание. Я отказалась продлевать сеансы, и по этому поводу мы спорили как-то почти час.

Я сказала:

– Есть причина того, что вы не смогли добраться вовремя?

– Транспорт! Разве вы не знаете, какой транспорт в Лос-Анджелесе?

– А может, и кое-что посерьезней? Возможно, это ваше беспокойство по поводу встречи со мной?

Лицо его потемнело, и он резко произнес:

– Почему вы так самоуверенны? У вас есть ответ на все, что я говорю. Ваше мышление напоминает религию фундаменталистов. Вы непробиваемы.

Я попыталась не реагировать на его нападки. Конечно, он боролся за право управления мною и поэтому бросал мне вызов нарушением временных границ. Но, возможно, он также боялся, что мои ответы будут не такими, как он ожидал. А я, может быть, действительно проявляла в своих действиях излишнюю самоуверенность. Больше, чем обычно, я придерживалась формальных правил психотерапии, потому что он изо всех сил пытался их нарушить. Но так ли уж важно, если я уступлю ему эти пять минут?

Я откинула со щеки волосы.

– Конечно, у меня есть недостатки, и у меня своя система работы, но давайте лучше поговорим о том, почему это вас так сердит.

– Вы так сильны и могущественны…

– И даю вам понять, что вы слабый и бессильный?

– Вот видите? Об этом я и говорю. Что бы я ни сказал, на все у вас есть своя теория, везде вы ищите скрытый смысл. И это не более, чем голая теория.

– Итак, по отношению к вам я не проявила никакого творческого мышления? Просто поставила под вас книжные законы и выдала готовые ответы?

Он встал, снял пиджак и бросил его на диван рядом с собой, потом опять сел.

– Может быть, нет. Но почему вы так уверены, что ваш способ психотерапии для меня подходит? Откуда вы знаете, что мне от этого не станет хуже?

Он был испуган. Мне следовало сразу это разглядеть, но я была слишком поглощена своими личными делами.

– Я не могу предсказать результата, – сказала я. – Он зависит от того, сможете ли вы мне доверять, и смогу ли я вас понять. Я не могу гарантировать, что вам не будет хуже, хотя и считаю, что понимать самого себя – это только на пользу. Это часть моей так называемой непробиваемой системы.

Я мило улыбнулась, чтобы показать, что я на самом деле желаю ему только добра.

Его плечи опустились, он опустил руки.

– Я для вас только случай из практики?

– Разве что-то позволило вам сделать такой вывод? Он выглядел как подросток, которого мать застала за чтением порнографической литературы.

– Я видел текст ваших лекций в Калифорнийском университете. «Расстройства пищеварительного тракта как следствие «нарциссизма». Там описывались случаи из практики.

О Боже! У пациентов бывают превратные представления о некоторых вещах. Почему он в самом начале не сказал мне об этом?

– Вы это увидели и сделали вывод, что я вижу в своих пациентах только случаи из практики, а не реальных людей, о которых забочусь?

– Да.

– Еще что-нибудь в моем поведении вызвало у вас такие чувства?

– Иногда я вижу, как предыдущий пациент уходит, и лампочка на стене сигнализирует, что вы ждете следующего. Это все равно, что быть на ленте конвейера.

– Вы имеете в виду, что ничем не выделяетесь среди остальных?

– Верно.

– Вы и в семье ведь ничем не выделялись. Такое у вас было ощущение?

– Да.

– Поэтому вы и сделали вывод, что ничего не представляете для меня?

Вот в чем состоит комплекс страдающего нарциссизмом: ощущение своей собственной никчемности, а отсюда постоянный поиск специального лечения, направленного на преодоление этих чувств.

– Вероятно… Он замолчал.

Я надеялась, что он увидел, насколько сильно прошлое определяло его теперешние реакции. Мой страх и разочарование сменились сочувствием.

Через несколько минут, которые мы провели в молчании, я спросила, было ли желание выделиться главным вопросом в его жизни? Медленно и неохотно он стал приводить примеры: он требовал, чтобы женщины встречались только с ним, он уволил служащего, который наводил справки в другой фирме, он ненавидел стоять в очереди, в театре он занимал только лучшие места.

Я была довольна, что получила так много материала в подтверждение своих предположений. Сеанс был довольно неприятным, но в конце концов оказался продуктивным, а это главное.

Глубоко вздохнув и расслабившись, я пригласила следующую пациентку. Это была Лунесс. Она села на диван, плечи у нее были круглые, грудь впалая.

– Вчера все было хорошо, – сказала она. – Я съела тарелку томатного супа и три кренделька.

Мир ее был очень узок. Она сводила всю свою жизнь только к одному: что было съедено, и как выглядит ее тело.

– Сколько раз за эту неделю у вас была рвота?

– Наверное, раз десять. Не волнуйтесь так. Если у меня что-то и получается хорошо, так это рвота.

У людей, страдающих повышенным аппетитом, рвота довольно часто создает ощущение господства над своим телом. Но она высказала это слишком уж открыто.

– Если бы проводили соревнования среди тех, кто умеет блевать в любом месте и в любое время, то я бы приняла в них участие.

– Почему бы не поговорить о том, что еще вам нравится делать? Может быть, мы бы расширили вашу программу?

Лунесс захихикала.

– Я начала встречаться с новым мужчиной. Очень красивый. Толковый. Но слишком быстро водит машину.

Она замолчала, продолжая покачивать ногой.

– А что не в порядке? Она прикрыла глаза.

– Боюсь вам говорить об этом.

– А что может случиться, если вы мне скажете? Чего вы боитесь?

– Вы сойдете с ума или скажете, чтобы я с ним не встречалась.

– Почему я сойду с ума? Последовало напряженное молчание.

– Потому что он – ваш пациент.

Я сразу поняла, что это Ник. По описанию. Из-за того, что его сеансы были как раз перед ее сеансами. И только полчаса назад он сказал, что обращает внимание на других пациентов.

Я спросила:

– Как это случилось?

– Обычно после сеансов с вами я хожу в туалет, а когда я приношу ключ в приемную, он уже ждет там. Мы просто разговорились.

Я могла бы поспорить, что разговорились они о психотерапии, сравнивали свои ощущения.

– Вы рассердились?

– Нет, но вы должны понимать, что я не могу давать вам информацию о нем, так же, как и ему – о вас.

– Он мне очень нравится. Он просто великолепен, правда?

Я изо всех сил старалась обсуждать Ника с Лунесс так, как будто он был мне совершенно незнакомым человеком, но это было трудно. Он неосознанно вовлек ее в какой-то процесс, но все это было предназначено для меня, и я боялась, что он причинит ей боль.

И все же я не могла вмешиваться. Прошло то время, когда психотерапевт мог что-то разрешать или запрещать пациенту. Мне придется сидеть в сторонке и вытирать слезы.

Когда Лунесс ушла, я поняла, что мне надо проконсультироваться с кем-то по поводу Ника. Он с ней встречался, и что-то в этом было такое, что я почувствовала тошноту.

ЧАСТЬ II

13

Вэл последовала моему совету и разорвала свои отношения с психиатром, но теперь ей приходилось проводить все субботние вечера в одиночестве, посасывая леденцы и просматривая старые фильмы.

– А почему бы нам не устроить вечеринку? – предложила я. – Пригласим всех неженатых знакомых.

Мне очень хотелось сделать что-то для нее, да и сама я в последний раз была на вечеринке уж не помню когда.

Идея ей понравилась.

– Вот славно! Давай через неделю. Ты не возражаешь, если это будет пикник?

Мы порылись в записных книжках и составили список приглашенных. Умберто предложил свои услуги, но ничего особенного нам не требовалось, и я просто попросила его не опаздывать.

Мы разослали письменные приглашения и, судя по ответам, прийти должно было около сорока человек. Я испытала большое облегчение, узнав, что Морри не придет: все-таки с Умберто я познакомилась через него.

Я заказала салаты из капусты и картофеля, печеные бобы, маисовые лепешки, а Вэл решила приготовить свое фирменное блюдо – жареную индейку.

День начался с морковки. Не успела я втащить на кухню тяжеленные сумки, как Франк с лаем набросился на них, по-видимому подозревая, что все они набиты его любимым лакомством – морковкой. Получив свою долю, он церемонно прошествовал в угол.

К тому времени, как стали собираться гости, Франк расправился с пятью морковками и лично приветствовал каждого прибывающего лаем. Было солнечно, безветренно, около двадцати градусов тепла.

Пришли четверо молодых врачей, которых я курировала в больнице штата. Одна явилась с мужем – кругленьким маленьким человечком, без конца рассуждавшим о Европейском Экономическом Сообществе. Другой притащил с собой девушку, не перестававшую чихать и подкрашивать губы.

Совершенно счастливый Франк бросался от одного гостя к другому, любезно принимая подношения и обнюхивая все дамские сумочки. Мы включили музыку, и началось веселье.

Кевин Атли пришел с женой, которую я видела впервые. Он был коренастым блондином с выпученными карими глазами и огромными усами, формой своей напоминавшими руль велосипеда, а она – крошечной, темноволосой, с правильными мелкими чертами лица. «Морж и птичка», – подумала я, улыбаясь. Я сказала ей, что в затруднительных случаях всегда советуюсь с Кевином и очень ценю его мнение.

Умберто выполнял обязанности бармена, буквально очаровывая всех простотой и непосредственностью. Одна из дам вывалила себе на колени целую тарелку бобов и милостиво позволила Умберто съесть их. За свои старания он был вознагражден взрывом хохота.

Жареная индейка произвела фурор, а Вэл, после нескольких порций водки с тоником, была полностью поглощена разговором с очередным женатым психиатром. Я предостерегающе взглянула на нее, после чего она перешла к одинокому кудрявому администратору больницы – одному из тех, кто, по нашему мнению, мог бы ей подойти.

К восьми часам вечера все уже разошлись, остались только Вэл и Умберто, они возились на кухне. Вэл напевала: на следующий вечер у нее уже было назначено свидание с администратором.

Убирая в комнате, я наткнулась на Франка, пожиравшего из мусорной корзины объедки индейки.

– Не смей! – закричала я, вырвав у него остатки.

Живот у него уже подозрительно раздулся. А к тому времени, когда Вэл с Умберто навели на кухне порядок, Франк уже не мог найти себе места, с трудом переползая из комнаты в комнату.

– Может, ветеринара вызвать? – испугалась я.

– Он вылакал по меньшей мере две бутылки пива, – сказала Вэл. – Возможно, он пьян, и ему нужно просто отоспаться.

Я и не подозревала о его подвигах.

Я помогла Вэл погрузиться в машину, распрощалась с ней, и мы с Умберто устроились на диване перед телевизором.

Разбудило нас примерно через час поскуливание Франка. Встревожившись, я встала и пошла на эти звуки в столовую, где и нашла его, неподвижно растянувшегося под столом и тяжело дышащего. Когда я наклонилась, чтобы погладить его, он едва смог пошевелить хвостом, что так не вязалось с его обычными бурными проявлениями привязанности. Я растолкала спящего Умберто.

Мы отнесли Франка в машину и отправились в Западную ветеринарную лечебницу Лос-Анджелеса. Слава Богу, она работала круглосуточно, но все-таки было удивительно встретить в приемной в такой час столько народу.

– Так всегда бывает в конце недели, – заметила дежурная в приемном покое. – Ожоги, проглоченные салфетки, пластиковая посуда в самых неподходящих местах, застрявшие в горле кости и, конечно же, дорожные происшествия. А хуже всего в праздники. Вы и представить себе не можете, у скольких собак в желудках оказываются рождественские украшения.

– А что вы делаете в таких случаях? – спросила я, про себя решив, что в этом году ни за что не буду украшать елку.

– Хирургическое вмешательство. Только так можно все это вынуть. А вы пока посидите. К врачу я вас позову минут через пятнадцать.

Вокруг сильно пахло хлоркой. В целях безопасности были установлены видеокамеры, на стенках висели фотографии животных; уборщица моментально подтирала лужи и убирала клочья шерсти. Когда я увидела список персонала, где были такие специалисты, как собачьи онкологи и птичьи терапевты, то сказала Умберто, что испытываю комплекс вины, потому что здешние животные получают лучшее медицинское обслуживание, чем многие американцы, не говоря уж о детях в странах третьего мира.

Недалеко от нас сидела крупная женщина в красном спортивном костюме, поглаживая дрожащую чихуахуа. Две девушки-азиатки перешептывались и пытались через прутья клетки дотронуться до игуаны. Женщина средних лет, в вечернем платье прижимала к себе персидского кота, а рядом полицейский держал за поводок раненую немецкую овчарку. В комнате мяукали, лаяли, скулили.

Мы с Франком прошли к свободным стульям, а Умберто, прежде чем присоединиться к нам, побродил немного, рассматривая плакаты и доску объявлений.

Франк как будто нарочно выждал, когда вернется Умберто, чтобы завыть. Умберто посмотрел на него, съежившегося на полу.

– Надеюсь, что у него нет ничего серьезного, – он наклонился, чтобы погладить несчастную собаку.

Не успел Умберто выпрямиться, как Франк вдруг вскочил на ноги. Весь он как бы окостенел, и Умберто испуганно отдернул руку.

Собака стояла не двигаясь, упираясь в пол негнущимися ногами и глядя на нас остекленевшими глазами. Хвост его стал медленно подниматься, пока не застыл под прямым углом. Из глубины его живота стал нарастать булькающий звук, который заставил нас с Умберто оцепенеть.

Полная леди в красном взяла свою чихуахуа на руки и крепко прижала к груди. Залаяло сразу несколько собак.

Бульканье перешло в низкий прерывистый звук вырвавшегося из кишечника газа, усиливавшийся по мере того, как Франк от него освобождался. Эта газовая атака сначала вызвала у нас изумление, но через пятнадцать минут, когда она закончилась, мы дружно расхохотались.

Однако удушающая вонь, исходившая от Франка, заставила всех отойти подальше. Впрочем, собаке это явно принесло огромное облегчение.

– Простите нас, – обратился Умберто к присутствующим. – Больше уж мы никогда не дадим ему эти собачьи бисквиты с черносливом!

Оставшись в одиночестве, Франк разразился еще несколькими короткими шумными очередями, и к тому моменту, когда появился врач, чтобы отвести его на рентген, выглядел почти веселым.

Вернувшись, врач объяснил, что никаких инородных предметов Франк не глотал, а то, что случилось, было просто реакцией на необычный подбор пищевых продуктов. К тому времени к Франку вернулись его жизнелюбие и обаяние.

Я обняла Умберто, поблагодарила за помощь, и мы еще долго смеялись над этой историей. Я гордилась и тем, как он вел себя на вечеринке, и тем, что он сделал для Франка.

14

В течение последующих недель из моей приемной опять пропадали вещи. То это была книжка с деловыми визитками, то ключи от мужского туалета. Но особенно забавным показалось мне исчезновение игрушек.

Поскольку многие пациенты, которым не с кем было оставить детей, приводили их с собой, я установила в приемной полку, на которой хранились конструкторы, куклы, головоломки, цветные карандаши и альбомы.

Однажды пропал домик из конструктора. Спустя неделю – две куклы, и мне пришлось срочно бежать в магазин, чтобы купить других. Вернувшись, я заметила, что цветные карандаши выглядят как-то странно, и, приглядевшись, поняла, что на месте не осталось ни одного красного карандаша.

Пропадали самые обычные вещи: пакет бумажных носовых платков, старый номер журнала «Тайм», лампочка. Любой, проходящий мимо, мог открыть дверь моей приемной и взять что-то, но я была почти уверена, что это дело рук Ника.

Эти кражи как-то неприятно действовали на меня. Меня преследовало ощущение, что он ведет со мной какую-то игру. Сама я не могла заговорить об этом с Ником, ведь никаких улик не было, и если я ошибалась, то он мог страшно обидеться. Так что мне оставалось только ждать, наблюдать и размышлять о причинах такого его поведения, если это действительно был Ник.

Посоветоваться по поводу Ника я решила с директором Захарией Лейтуэллом, специалистом по психическим отклонениям. В течение многих лет я слушала его лекции, и знала его не только как хорошего специалиста, но и как доброго, отзывчивого человека.

Встретились мы в начале августа. Офис Захарии находился недалеко от медицинского центра, из него открывался чудесный вид на холмы Голливуда.

– Я вас хорошо помню, – сказал он, улыбаясь. – Ваша лекция по психосоматическим заболеваниям просто поразила меня.

Я поблагодарила его и вкратце рассказала историю Ника, не сообщая, однако, никакой информации, по которой можно было понять, о ком идет речь. Я сказала, что не хотела бы проводить никаких психологических тестов, потому что пациент чрезвычайно недоверчив. Я рассказала ему обо всем: о случайных встречах на улице, о кражах и даже о том беспокойстве, которое вызывал во мне Ник. В конце я еще раз повторила, что мне с ним было очень трудно.

– Не пренебрегайте своими ощущениями, – сказал Захария. – Это должно всегда помогать вам. Прислушайтесь к ним, и вы поймете, что перед вами больной с пограничным состоянием.

Эти слова поразили меня. Я считала Ника просто самовлюбленной личностью с параноидальными признаками – высокомерным эгоцентриком, не умеющим ладить с людьми.

– С работой своей он справляется, – сказала я. – Жалуется на то, что ничего не чувствует, а это вовсе не похоже на пограничное состояние.

Захария поставил ноги на скамеечку, и я заметила, что подошва у него почти протерлась. Это выглядело тем более трогательно, что он мог себе позволить купить не одну пару новых туфель.

– Вы только вдумайтесь в свои же слова, – сказал он. – Пациент занимается манипуляциями, подтасовывает факты, провоцирует и соблазняет.

– Все это похоже на нарциссизм…

– Не мне вам говорить, что четкого разграничения может и не быть. На поверхности это может выглядеть как нарциссизм, а глубинные признаки указывают на пограничное состояние. Некоторые такие больные могут создать ложное «я», которое на поверхностном уровне смотрится вполне сносно, но на глубине таится хрупкое, не до конца сформированное истинное «я», которое не проявляет себя до тех пор, пока этот больной не привяжется к кому-нибудь.

Случай грозил оказаться труднее, чем я думала.

Больные с пограничным состоянием импульсивны и склонны к саморазрушению. Они постоянно испытывают эмоциональное напряжение и подвержены приступам ярости, неадекватно отражающим реальную ситуацию. Часто они испытывают чувство опустошенности и растерянности, предпринимают попытки самоубийства, ввязываются в драки. Звонят в середине ночи, совершенно не беспокоясь о том, что могут помешать. Наносят вред и себе, и другим.

– Я думала, что самое трудное будет убедить его согласиться на лечение, – сказала я. – Я так радовалась, когда он приходил, мне было интересно анализировать его сны.

– Не обольщайтесь. Для него это было своего рода свиданиями. Женщине, если за ней ухаживают, дарят цветы, психиатру – волнующие сны. Это вовсе не означает, что он проходит курс лечения.

– Вы правы. Мне действительно кажется, что он не лечится, а пытается соблазнить меня.

– Вот видите! Его стремление соблазнить вас – это форма сопротивления. Если ему это удастся, все лечение пойдет насмарку, а его истинное «я» останется нераскрытым.

– Ему это очень хорошо удается…

– Сара, я встречал женщин, готовых раздеться прямо на сеансах. Постарайтесь остаться сторонним наблюдателем, а не участником.

Я не смогла сдержать смешок.

– Да вы шутите!

– Вовсе нет! И, как ни странно, это всегда касается красивых женщин. Но вы с этим справитесь. Постарайтесь не забывать, что все это не касается лично вас.

– Но в определенный момент это становится личным!

– Да, но в этом и заключается искусство перевоплощения.

– Я знаю, что он нарочно хочет отвлечь меня, и меня просто бесит, что ему это удается.

– Все в порядке, пока ваши чувства не вызывают действий, и пока его поведение для вас – объект анализа. Со временем вы прорветесь через обман и фарс и доберетесь до сердитого, подавленного маленького мальчика.

– А как же быть со всем остальным – кражами, неожиданными встречами, свиданиями с моей пациенткой?

– Мне кажется, это способ как-то удержать вас. Он боится полностью довериться и сблизиться с вами и вместо этого прибегает к таким трюкам. Думаю, лучше всего начать с упреков по поводу этой вашей пациентки.

– Но ведь он же об этом не рассказывал! Как же я заговорю о том, о чем он мне сам не говорил? Я же обману доверие моей пациентки.

– Хм. Он ведь не глуп, так? Он наверняка вас изучил и теперь ждет, что вы предпримете. Пусть играет до конца. А если он сам заведет об этом разговор, особо подчеркните, что пациентка эта – ваша ближайшая знакомая. Да, этот парень предпочитает действовать, а не рассуждать о чувствах.

– Вы считаете, он опасен?

– Каждый больной с пограничным состоянием потенциально готов к насилию, но, судя по вашим рассказам, никакой особой опасности нет.

Я вздохнула с облегчением. Все это меня чрезвычайно волновало.

Захария запустил пальцы в шевелюру, и непослушная прядь упала ему на лоб.

– И еще одно. Вы явно недооцениваете роль самых простых, каждодневных дел и поступков.

– Что вы имеете в виду?

– Лечение можно сравнить с работой матери по уходу за младенцем. Смена пеленок, кормление, укачивание вдруг становятся чудом: с их помощью формируется личность. Ребенок, лишенный всего этого, страдает, а иногда сходит с ума. То же относится и к лечению. Сутью его весьма часто становятся подобные дела и поступки.

Он был прав.

– Спасибо, вы мне очень помогли, – сказала я. – Можно, я приду к вам еще раз через несколько недель?

Захария широко улыбнулся.

– Ну конечно! Послушайте, Сара, не принимайте слишком близко к сердцу то, что этот парень к вам тянется. Важно, чтобы вы оставались искренней со своими пациентами. Иначе чудо пропадет. Больные остро чувствуют малейшую отчужденность. Тогда срабатывает защитная реакция, и они замыкаются. Ведь вору никто никогда не покажет свои драгоценности.

От Захарии я вынесла ощущение важности своей работы. Даже если с Ником не все шло гладко, утешением были другие мои пациенты.

Лунесс на протяжении нескольких сеансов все время рассуждала о Нике. Обсуждать это с ней было небезопасно, и я старалась свести разговор на ее собственные ощущения.

Но однажды я все-таки спросила, говорила ли она с ним о том, как я ее лечу.

– Да, – сказала она, – мы только об этом и говорим. Он так здорово вас пародирует.

Это мне очень не понравилось, и не только потому, что я представила, как они вдвоем подсмеивались надо мной. Я знала, Лунесс вскоре надоест Нику, и рано или поздно он причинит ей боль.

На следующий неделе мой пациент, страдающий депрессией, Уильям Свон, принес ошеломляющую новость: его жена собиралась от него уйти.

– Ей пятьдесят пять, а любовнику тридцать один. И никакого стыда перед детьми. Господи! Он только на три года старше нашего сына!

– Для вас это было шоком?

– Я просто вне себя. Я всегда знал, что ей нравились молодые мужчины, но и представить не мог, что она пойдет на такое. Ведь как ни крути, а мы прожили вместе почти тридцать лет.

– Вы считаете, что брак следует сохранять, даже если он неудачен? – спросила я в конце сеанса.

– Девиз на нашем фамильном гербе – «Пусть нас судят по нашим поступкам». Приличие и честность для меня все.

– И вам наплевать на чувства?

– Да.

В какой-то мере я была даже довольна, что Лунесс искала свой шанс с Ником, даже если ей придется позже раскаиваться. Разумный риск пациентов меня устраивал, хотя я знала, как легко попасть в неприятную ситуацию и как трудно из нее выбраться. Это я хорошо знала из-за мамы.

Когда мне исполнилось семь, у моей бабушки один за другим случились несколько ударов, после чего за ней требовался постоянный уход. Брат моей матери жил в Милуоки, дедушка уже умер, и у мамы не хватило духу отдать бабушку в дом престарелых. Так что каждый день с десяти до трех мама бегала по магазинам, стряпала, убирала у бабушки, стараясь не замечать потока оскорблений.

Когда я стала подростком, моя красивая и талантливая мама уже была конченым человеком, и я ненавидела ее за то, что она это допустила. Я бывала вне себя от звука тяжелых маминых шагов по деревянной лестнице. Я знала, что плечи ее тяжело опущены, а грудь свисает почти до талии; я знала, как она вздохнет, копаясь в сумочке в поисках ключа; знала, что она опять слишком много ела, чтобы хоть как-то скрасить себе жизнь. Меня все это приводило в ярость, и я нарочно не вставала, чтобы помочь ей втащить в дом тяжелые сумки.

Мне часто приходило в голову, что первый же бабушкин тромб поразил именно маму, уничтожил ее. Я ненавидела свою мать за то, что она молча сносила брань, что принесла себя в жертву; кроме того, я очень боялась, что она может поставить меня перед таким же выбором. Она хотела, чтобы я угождала ей – готовила ей горячий шоколад по вечерам, смотрела с ней вместе телевизор, принимала ее сторону в их спорах с отцом. А я не оправдывала ее ожиданий.

Много позже я осознала, что стремление понять тончайшие нюансы в настроении моих пациентов было обратной стороной моего упорного нежелания понять мать, Ее страдания были для меня непосильной ношей; теперь я пыталась искупить это, облегчая страдания других.

Стояла типично летняя погода – дни были такие жаркие и сухие, что воздух обжигал внутри машины. Я выбирала одежду без рукавов, закалывала повыше волосы.

Я совсем не удивилась, когда однажды ко мне пришла Лунесс, вся в слезах, и объявила, что Ник перестал с ней встречаться.

– Он сказал, что мы не подходим друг другу, но я-то знаю, что это все из-за моей полноты. Мое тело отвратительно. Я себя ненавижу.

– Думаю, что причина ненависти в том, что не вы сами приняли решение. Но позвольте вам напомнить, что по отношению к нему у вас были кое-какие нехорошие предчувствия.

Про себя же я подумала, что без него ей будет лучше.

Когда мы встретились, Ник не завел разговора о Лунесс, так что я стала расспрашивать его о семье.

– Отец мой желал абсолютного повиновения, – сказал он. – И мачеха, и я должны были в точности выполнить его приказы. Напряжение воцарялось с того момента, как он подъезжал к дому. Ужин всегда был уже готов. Мои уроки сделаны. Если он не был навеселе, мы могли рассчитывать, что ужин пройдет без ссоры, но никогда не были уверены, что он не вспылит. А тут еще моя мачеха.

Ник внезапно замолчал, и было в его тоне что-то такое, что заставило меня задать ему вопрос:

– А что мачеха?

– Иногда мы бывали слишком близки…

Я ждала, но он больше ничего не сказал. Несколько минут прошли в молчании, потом я не выдержала.

– Что вы этим хотите сказать?

Он медленно вынул из пакета бумажную салфетку, вытер лоб.

– Как-нибудь в другой раз, – произнес он. Доверие не приходит сразу, успокаивала я себя после его ухода. Будь терпелива, докажи, что тебе можно доверять.

15

Однажды поздним августовским вечером я приехала к Умберто.

– Через неделю я собираюсь на международную конференцию в Париж, – сказал он. – Поедешь со мной?

– Мне бы очень хотелось, но я не могу собраться за такой короткий срок.

– Почему?

– Моя жизнь расписана на месяцы вперед, и мне необходимо подготовить своих пациентов на время моего отсутствия. Мне потребуется на это минимум четыре недели. А сколько тебя не будет?

– Неделю, а может быть, дней десять. Возможно, по пути назад я остановлюсь в Майами, чтобы увидеться с семьей.

А Марисомбра? Мне стало грустно при мысли о расставании, хотя я привыкла к одиночеству и не собиралась менять свою жизнь ради него.

– Без тебя будет скучно.

– Я буду звонить тебе каждый день. Ты еще порадуешься, когда я уеду. По вечерам у тебя будет время, чтобы читать свои книжки.

– Хотелось бы, чтобы мои занятия приносили более весомые результаты, – сказала я.

Несколько раз я действительно уединялась от Умберто, чтобы почитать о больных с пограничным состоянием.

– Что ты имеешь в виду?

– У меня все никак не ладится с одним из моих пациентов.

– Если так, почему бы тебе от него не избавиться?

– А зачем? Ему не будет легче с другим врачом.

– Да, но тебе будет легче.

– Я не сдаюсь без боя. Умберто обнял меня.

– Это уж точно. Вот поэтому ты мне и нравишься. И все-таки мне бы хотелось, чтобы ты поехала со мной в Париж.

– И мне тоже. В следующий раз предупреждай меня заранее.

Я попросила Умберто показать его фотографии и рассказать, кто на них изображен. В частности, меня заинтересовала та, на которой он был сфотографирован рядом с маленьким мальчиком.

– Это мой младший брат. Он погиб в результате несчастного случая.

Было что-то странное в том, как он это сказал, и я вопросительно посмотрела на него.

– Наверное, ты хочешь, чтобы я тебе все рассказал?

– Если ты не против.

Он захватил фотографию с собой в гостиную и во время рассказа все время поглаживал рамку.

– Мне было десять лет, а ему шесть. Мы прыгали со скал в речку, которая протекала по нашей плантации. Я прыгал с самых высоких скал, а он решил доказать, что не уступает мне. Я закричал, чтобы остановить его, но он все равно забрался на самую высокую скалу и перед самым прыжком поскользнулся. Он упал и ударился головой об острый валун у самой воды. Когда я вытащил его на берег, он был уже мертв.

– Как жаль…

– Я плакал и никак не мог остановиться, пока мы не похоронили его. Я много раз обдумывал все это. Я мог бы запретить ему забираться так высоко; нельзя было дразнить его и хвалиться, что я лучше плаваю. Я думал, что Бог наказал меня за гордость, потому что я действительно гордился тем, как я плаваю, скачу на лошади, играю в футбол.

– Но потом ты перестал винить себя?

– Не скоро. Ведь он был младшим в семье. Может быть, поэтому сильнее всего я чувствую вину перед матерью. Мне помог отец. Он взял меня в Аргентину на скачки. Но после смерти Карлоса я стал младшим в семье, и это только добавило мне переживаний, – мне казалось, что я краду любовь, предназначенную Карлосу. Может быть, именно поэтому я и решил удрать из дому.

– Ты же знаешь, что от себя не убежишь.

– Да, ты права. И все-таки, если у меня будет сын, я бы хотел назвать его Карлосом в честь брата.

Я взяла руку Умберто и долго не отпускала ее.

Когда я начинала свое выступление по радио на этой неделе, я не могла не думать о том, что Умберто уезжает. Первой мне позвонила женщина, которая прибавила в весе сто фунтов после рождения первенца. Я постаралась коротко объяснить, что к новому положению следует должным образом приспосабливаться. Во время рекламной паузы я связалась с больницей в Вествуде, чтобы справиться о состоянии больного, страдающего потерей аппетита. Дежурная сообщила мне, что заболела Линда Моррисон. Я позвонила ей домой, голоса ее почти не было слышно, все дыхательные пути ей заложило.

– Тебе что-нибудь нужно? – спросила я.

– Нет-нет, – слова ее заглушил приступ кашля.

– А кто присматривает за Джереми?

Линда была в разводе и сама должна была обеспечивать себя и четырехлетнего сына.

– Я сама. А у меня совсем нет сил. Я его уже третий день не купаю.

– Еду к тебе. Что тебе купить кроме супа и сока?

– А стоит ли? Я знаю, как ты занята. Да еще и заразиться можешь.

– Ко мне зараза не пристает. Что тебе еще нужно?

– Мне нужен увлажнитель.

– Буду у тебя в половине восьмого.

Я позвонила Умберто и отменила все наши планы на вечер. Потом накупила продуктов и заглянула в магазин за увлажнителем. Я, может быть, и не стала бы менять планы на вечер, если бы не эта поездка в Париж. Кроме того, Линде я была обязана: она помогла мне выбрать новый диван и разрисовала дверь в спальне.

К восьми часам я приехала к Линде.

– Привет, дорогая. – Линда сама открыла мне дверь. Лицо ее горело, светлые прямые волосы были спутаны. Джереми цеплялся за нее.

Я нагнулась и протянула к нему руки.

– Привет, Джер! Давай здороваться.

Он робко протянул ручонку, и я пожала ее. Она была липкой, грязной и прохладной.

– Ну, Лин, ступай обратно в кровать. Я сейчас установлю в твоей комнате увлажнитель, а потом искупаю его.

Слишком слабая, чтобы спорить со мной, она послушно направилась к кровати. Корзина для мусора у нее была переполнена, а столик рядом с кроватью заставлен грязными стаканами.

Я собрала все стаканы, выбросила мусор, разогрела для нее куриный бульон, а потом посидела с ней немного, обсуждая общих знакомых из больницы.

– Мам! – раздался вдруг пронзительный крик Джереми, и вслед за этим явился он сам. – Смотри! Сломалось. Можешь починить? – В руках он держал две половинки мороженого, лицо и волосы были вымазаны шоколадом.

– О, Джереми, – простонала Линда. – Пойди выбрось это.

– Я помогу ему, – сказала я, вскакивая.

Я отмыла его и усадила за кухонный стол, дав ему ложку.

– Когда съешь, я тебя искупаю.

Он так забавно играл в ванне. Там были и водяные пистолеты, и резиновые солдатики, и моторные лодки. Он уже умел намыливать и полоскать волосы. Мы так разыгрались, что я сама вымокла. Потом я его вытерла и высушила ему волосы. Весь чистенький, он натянул пижаму, крошечные шлепанцы с медвежатами, и мы отправились в комнату Линды, чтобы она полюбовалась его сияющей физиономией.

– Если бы я была уверена, что у меня будет такой же, обязательно завела бы ребенка, – заметила я.

В ответ Линда чихнула.

– Для тебя это не проблема. Вон сколько парней вокруг тебя увивается.

Линда обняла Джереми и сказала, что очень гордится им.

– Скажи тете Саре до свидания. Я нагнулась и поцеловала его.

– До свидания, мой хороший. Мне бы хотелось иметь такую же пижаму, как у тебя.

– Мама тебе купит несколько.

– Надеюсь, что они будут с носками. Линда рассмеялась.

– Ты, целительница душ, хочешь такую пижаму?

– Ну, хотя бы одну, – я встала, чтобы уходить.

– Сара, ты просто ангел. Спасибо тебе огромное. Мы обнялись.

– Счастливо. Пей лекарства и побольше спи. Я тебе позвоню.

Дома на пороге меня ждала коричневая коробочка, а в ней – подарок от мамы: двенадцатидюймовый треугольный сувенир из двух пластин прозрачного стекла, между которыми помещались цветы Южного Орегона, любимые мною с детства. Стекло отражало и усиливало яркость красок.

Я позвонила маме, чтобы поблагодарить ее.

– Мама, какая красота! Это такой сюрприз!

– Я подумала, что они тебе понравятся. Может, о доме напомнят, – даже в самых безобидных ее фразах мне слышится упрек. – Как у тебя дела? – добавила она.

– Чудесно! Все хорошо.

Тут я решилась и выложила ей все об Умберто.

– Что ж, похоже, он преуспевает, – в ее голосе слышалось удовлетворение.

– Его ресторан вошел в пятерку лучших в городе, а их тут знаешь сколько!

– Может, вы вместе приедете на День Благодарения или на Рождество?

– Сейчас еще рано говорить об этом.

– Ты стесняешься привести его сюда?

– Конечно, нет. С чего бы это? Ох, прошу тебя! Он вовсе не такой. Я бы с таким не связывалась.

В наших отношениях все оставалось по-старому, так что трубку я повесила с облегчением. Визит к родителям вызывал во мне противоречивые чувства.

Я вытянулась на кровати и стала рассматривать свою комнату. На туалетном столике стоял букет роз, подаренный Умберто еще неделю назад. На двери висело несколько бейсбольных шапочек из коллекции моего отца. Вэл улыбалась мне с фотографии в серебряной рамочке, фотография была сделана во время нашей прошлогодней поездки в Мауи. Я лежала и думала, будет ли у меня свой ребенок.

Всю ночь я видела во сне, как прижимаю к себе и ношу на руках своего ребенка. Всю ночь я ходила по каким-то магазинам, полным продуктов, которые были совершенно несъедобны: пластиковое мясо, металлическая морковь, замороженное молоко. Ребенок плакал, просил есть, а мне нечем было накормить его, и я тоже плакала. Потом я вышла из магазина, устроила свою девочку в машине и куда-то поехала, уверенная, что никогда с ней не расстанусь, но в то же время не зная, как и чем ее кормить.

16

Я привезла Умберто в аэропорт.

– Ну, как ты? – спросил он, а я в ответ могла только кивнуть.

– Я люблю тебя, – сказал он, крепко прижав меня к себе.

Я это услышала от него впервые.

– Я тоже люблю тебя, – сказала я, и от этих слов мне стало легче. Я крепко прижалась к нему, а потом он ушел, и я долго следила, как он поднимался по трапу.

Я продолжала попытки уничтожить в Нике какое бы то ни было чувство ко мне. Он же предположил, что я скрываю от него какие-то особые чувства и пустился в описание своего свидания с женой одного из его партнеров по фирме. Он так подробно, со всеми сексуальными деталями описал, как они занимались любовью, что я против воли почувствовала возбуждение.

– Возможно, рассказывая мне все это, вы рассчитывали пробудить во мне те чувства, которых я испытывать не должна? – спросила я, когда он закончил.

Лицо его потемнело от гнева.

– Может быть. Я, видимо, получаю какое-то садистское удовольствие, видя это возбуждение, которое ни к чему не может привести.

– Какие мысли приходят вам в голову, когда вы думаете о необходимости скрывать свои чувства? И действительно ли вы садист?

Ник долго молчал.

– Когда мачеха пришла в нашу семью, мне было всего пять лет… – Голос его звучал странно, глухо и спокойно. – Она, может, и не была красивой, но у нее были прекрасные длинные волосы. И она носила платья с такими глубокими вырезами, что была видна ложбинка, где начинались груди. Когда ее не было дома, я залезал в ящик с ее нижним бельем и прижимал к лицу ее трусики.

Я молча порадовалась, что между нами установилось хоть какое-то доверие.

– Что ж, теперь вы хотите поменяться ролями со мной: возбудить меня, зная, что я не должна испытывать этого чувства?

– Да.

– Вы, должно быть, считаете себя жертвой своих чувств?

– Думаю, что да. Когда я стал постарше, она возбуждала меня, и меня это смущало. С тех пор мне ненавистна сама мысль о том, что женщину можно желать слишком сильно.

Ну вот! Для одного сеанса неплохое достижение.

Он бросил взгляд на часы, поднялся, посмотрел мне в глаза. По крайней мере, он не облизнул губы.

Я заперла кабинет, и, неожиданно почувствовав себя очень усталой, решила прилечь на несколько минут перед тем, как ехать домой. Я выключила все лампы, задернула занавески и отключила телефон. В темноте светился только огонек автоответчика.

Я сбросила туфли и улеглась на то самое место, где каких-нибудь пять минут назад сидел Ник. Ткань еще хранила аромат мыла. Вероятно, он очень часто моет руки.

Я закрыла глаза и расслабилась с единственным желанием забыть все, о чем сегодня здесь говорилось. Мне так не хватало Умберто!

Я повернулась набок и еще раз подумала о том, что всего несколько минут назад здесь сидел Ник. Зарывшись лицом в диванную подушку, я вновь ощутила его запах.

Проснулась я через два часа и сначала ничего не могла понять. Было совсем темно. Светящиеся часы показывали начало десятого. Поднявшись, я почувствовала головокружение. Горло саднило, а лицо горело.

К тому времени, как я добралась до дома, я уже была уверена, что заболела. Я еле успела добежать до ванной комнаты, как меня вырвало. Ныл каждый сустав. С огромным трудом я добралась до кухни, накормила Франка, и тут же снова побежала в туалет. После этого у меня уже не было сил двигаться, и я улеглась прямо на коврике в ванной. Через какое-то время появился Франк, обнюхал меня и жалобно завыл. Меня бил озноб.

Я завернулась в одеяло и забралась в постель прямо в одежде, чувствуя себя несчастной и одинокой. Я вспомнила, что горло болело еще вчера, но я заглушила боль витаминами и апельсиновым соком.

О том, чтобы идти завтра на работу, не могло быть и речи. Пришлось вылезти из кровати, взять записную книжку и отменить все назначенные встречи.

После этого я позвонила Вэл.

– У тебя ужасный голос, – сказала она, – чем я могу помочь?

– Дома полно всякого сока, приезжать не нужно, ты можешь заразиться. Может, ты меня подменишь? Я что-то плохо соображаю.

– Ну конечно. Диктуй телефоны. А антибиотики ты принимаешь?

– Нет, это вирусная инфекция. Я заразилась, ухаживая за Линдой Моррисон. Мне необходим только отдых и питье.

– Но если питье в тебе не задерживается, то, может быть, тебя нужно госпитализировать?

– Не волнуйся. Все будет нормально. Позвони мне завтра.

Я так не любила болеть, что сама мысль о больнице была ужасна.

– Если тебе от твоего самолечения станет хуже, я с ума сойду.

– Обещаю, что завтра утром вызову врача.

Мы попрощались, я выпила немного сока, но тут же бросилась в ванную комнату. Температура поднялась до тридцати девяти градусов, а живот сводило от спазм.

В одиннадцать часов зазвонил телефон, и, сидя в ванной, я услышала голос Умберто по автоответчику.

– Что, соблазняешь какого-нибудь счастливчика? А, может, читаешь в ванной свои книжки? Я сегодня узнал массу занятных французских выражений. «Quelle sabade!» означает «Сплошная ложь!», шепелявость они называют «un cheveu sur la langue», то есть «волосы на языке». Я тебе позвоню попозже, любовь моя!

Если бы я даже и хотела, то все равно не успела бы добежать до телефона, да и рассказывать ему, что заболела, все равно не собиралась.

Мне всегда была ненавистна мысль о том, что когда-нибудь мне понадобится помощь и уход. Я до сих пор помнила, как в детстве мама растирала меня спиртом, читала мне и расчесывала меня, если я заболевала. Тогда я чувствовала ее удовлетворение от того, что я полностью в ее власти, поэтому всегда скрывала болезнь до тех пор, пока это удавалось.

Я провела ночь в каком-то лихорадочном сне и проснулась в семь утра. Страшно болело горло и живот, нос заложило.

После посещения доктора я приняла все лекарства, которые он мне прописал, проглотила с литр жидкости, а потом отключила телефоны, чтобы выспаться.

Уже на следующее утро живот почти не болел, но воспаление стало спускаться к легким.

Я попыталась дозвониться до Умберто, зная, что он может волноваться, но по-французски я не говорила и поэтому не смогла ничего толком объяснить. Когда он сам позвонил вечером, я уже смогла подойти к телефону.

– Где ты пропадаешь? – начал он сердито. – Я уже несколько дней не могу до тебя дозвониться.

– Извини, я заболела. У меня был отключен телефон.

Когда он услышал, каким голосом я говорю, гнев его улетучился.

– Мне вернуться?

– Нет, со мной уже все в порядке.

– Что же это такое! Ты больна, а я на другой стороне шарика.

– Все будет хорошо. Мне просто нужно отлежаться.

– Я тогда позвоню тебе попозже, любимая. Я так скучаю.

Вэл выполнила мои поручения – получила за меня почту, купила мне продукты и бумажные носовые платки. Свои деловые встречи я отменила.

Как только я услышала, что машина Вэл отъехала, я ощутила одиночество. Совершенно неожиданно мне вдруг захотелось, чтобы мама поцеловала меня в лоб и принесла на подносе обед – овощной суп в тонкой фарфоровой тарелке, а еще вазочку с цветами из собственного сада. У меня появилось желание перезвонить Умберто, но если я хотела, чтобы меня любили за беспомощность, то следовало обратиться к первоисточнику.

– Девочка моя, у тебя ужасный голос! – сначала в мамином голосе послышалось беспокойство, а затем раздражение. – Ты не уделяешь себе должного внимания! Ты слишком много работаешь!

Я была готова разрыдаться. Ну почему в ее любви всегда присутствует враждебность!

– Это просто простуда, – выдавила я.

– Как бы мне хотелось быть сейчас с тобой!

– Мне тоже, – сказала я, но теперь это была уже неправда. – Мам, я уже действительно хорошо себя чувствую. Это же простой вирус.

Она сообщила, что дела в магазине идут хорошо, у соседей кошка попала под машину, а отцу в связи с его артритом прописали курс физиотерапии. Звук ее голоса успокаивал меня, ведь я знала, что несмотря ни на что она любит меня и всегда готова помочь.

Потом я разогрела суп и съела его прямо из кастрюльки на кухне. Сквозь тонкую ткань ночной рубашки просвечивал мой впалый живот с выпиравшими по бокам костями. Выглядело все это неутешительно.

Сидя на кухне, я рассматривала мамин фарфор в кухонном шкафу из светлого дерева. Огромная посылка прибыла из Бендона через неделю после того, как я переехала сюда. Я надеялась, что это набор для камина или садовый инвентарь, который был мне очень нужен. Когда я увидела вазу, я просто упала на стул и долго не могла отвести от нее взгляд.

Это была английская ваза из тонкого белого фарфора с маленькими красными цветочками, с ободком из золота. Мама долго копила деньги на этот сервиз, экономя на хозяйстве. На дни рождения, Рождество, Пасху и День Благодарения она выставляла его на стол и мыла его потом только собственноручно.

Это был прекрасный подарок, и я была глубоко тронута. И еще я чувствовала себя виноватой за то, что принимаю в подарок самую драгоценную для нее вещь. Такой подарок обязывал ко многому. Она рассчитывала, что я приглашу ее к себе, устрою званый обед, на котором продемонстрирую сервиз.

Я встала на стул, достала тарелку и стала ее рассматривать. Я ощущала исходящее от тарелки тепло. «Но ведь она должна быть холодной, – подумала я. – Тонкостенный фарфор. Сделанный из костного пепла. Чьих костей? Животных? Людей? Какой он красивый, этот фарфор, – мамин фарфор».

Внезапно я поднялась и поставила тарелку на место. За два прошедших года я ни разу не воспользовалась сервизом.

Лежа в постели, я размышляла о последнем сеансе с Ником, о том, как он описывал свою мачеху. Почему она бросила их и никогда больше не поддерживала с ними отношений? Что он скрывал от меня? А его отец и родная мать, коли на то пошло? Почему она покончила с собой?

На следующий день раздался звонок в дверь, и посыльный вручил мне синюю кобальтовую вазу с пышными красными хризантемами. Думая, что это от Умберто, я радостно расписалась, поставила ее на стол и только потом взглянула на карточку.

– Надеюсь, причиной болезни не были мои слова. Поправляйтесь. Ник. – прочитала я.

Удивленная и встревоженная, я бросила карточку на стол. Ему было известно, где я живу. Он потратил на цветы для меня сотню долларов. Как я теперь должна поступить? Побродив по комнатам, я достала свои записи по больным с пограничным состоянием, вернулась в постель и позвонила Захарии.

– Я начинаю беспокоиться, – сказала я ему. – Я не хочу отчуждения, но думаю, что мне следует позвонить ему и сказать, что не принимаю таких дорогих подарков от пациентов.

Захария согласился.

– Еще раз подчеркиваю – никаких контактов с ним у вас дома. Если он захочет поговорить с вами, это должно происходить только у вас в кабинете.

– Вы думаете, у него есть мой номер телефона?

– Если у него есть ваш адрес, то весьма вероятно, что и номер телефона ему известен и, может быть, уже давно. Но это не означает, что он этим злоупотребит. У большинства моих пациентов есть и мой домашний адрес, и номер моего телефона. Теперь у вас есть прекрасный повод прямо поговорить о его навязчивости, а это очень важно.

– Спасибо.

Мы договорились о встрече через две недели.

Ник сначала очень обрадовался, когда услышал мой голос, но потом до него дошел смысл того, что я говорю.

– Я. хочу сделать вам приятное, а вы еще на что-то жалуетесь.

– Я не желаю, чтобы наши взаимоотношения переходили определенные рамки.

– Эй, док! Вы больны, а я пытаюсь вас подбодрить, вот и все.

Он бросил трубку. Хотя я поступила правильно, меня беспокоила мысль, что этот разговор нарушит хрупкое равновесие в наших взаимоотношениях.

Вечером меня разбудил лай Франка у входной двери. Плохо соображая после снотворного, я сидела на кровати, а сердце было готово выпрыгнуть из груди, когда я услышала голос Умберто.

– Сидеть! Отстань от меня! – Минуту спустя он вошел в комнату.

– Как ты сюда попал? – мой голос напоминал карканье.

– Бросил конференцию. Решил поухаживать за тобой.

– Как это мило с твоей стороны.

– Ты сегодня что-нибудь ела?

– Литр яблочного сока и два тоста.

Он тут же принялся за дело. Через час я уже поглощала вкуснейший омлет с грибами и шпинатом.

– Может со мной кто-нибудь сравниться?

– Тебе нет равных.

– А кто такой Ник?

– Надоедливый пациент, который пытается играть не по правилам, – отмахнулась я. – Поверь, между нами ничего нет.

– Прекрасно. Тогда давай выбросим цветы.

– Делать это совсем необязательно, они такие красивые, и я уже сказала ему, чтобы больше он этого никогда не делал.

– Но они мне не нравятся. Можно?

– Прекрасно. Выбрасывай. Лучше бы он не приезжал.

Пока Умберто прибирал на кухне, я оставалась в постели. Я воображала, какие сцены ревности он будет закатывать мне после свадьбы, какие споры у нас будут возникать по поводу воспитания наших будущих детей. Это уже серьезно. Я была воспитана в традициях Унитарной церкви, причем в этом вопросе отец одержал верх над матерью, которая принадлежала к Епископальной церкви. Он посмеивался над мамиными священниками и предупреждал меня, что не следует выходить замуж за человека, если его религиозные воззрения не совпадают с твоими. Я сердилась на отца за то, что он обижал маму, но когда выросла, оценила его советы. Я сама была свидетельницей того, как несколько браков распались из-за религиозных разногласий.

В эту ночь я не могла заснуть, потому что мне было трудно дышать. Я ругала себя за то, что сразу не начала принимать антибиотики. После перенесенной в детстве пневмонии легкие у меня были слабые.

Утром по предписанию доктора из аптеки прислали лекарства. Когда я выбрасывала пакет, то на дне мусорного ящика увидела несколько ярких красных цветов. Меня вдруг охватила грусть. Бедняжка Ник. Ему было так трудно, все он делал по-своему.

Я полностью отдалась во власть Умберто. Он стряпал, приносил мне новые фильмы, менял постель, массировал мне ноги. Удивительно приятно, когда за тобой ухаживают, как за ребенком, но в то же время меня раздражала собственная беспомощность, и я с нетерпением ждала, когда смогу вернуться к своему обычному образу жизни.

Умберто говорил, что ему очень нравится моя беспомощность, потому что я принадлежу только ему и не могу никуда удрать.

Когда я поправилась и смогла вернуться к работе, то ощутила радость вновь обретенной свободы.

17

Ник был со мной подчеркнуто вежлив, но после нескольких вступительных фраз меня ждал сюрприз.

– Я думаю прекратить наши сеансы. Не обижайтесь, но я считаю, что особой пользы это мне не приносит.

– Это из-за того, что я просила не делать мне подарки и не приходить домой?

– Отчасти из-за этого. Вы заставили меня почувствовать себя маленьким мальчиком, которого шлепнули по руке только за то, что он старался быть хорошим.

– А откуда у вас мой адрес?

– Он у меня был с самого начала. Наша фирма подписывается на коммерческие банки данных. Информационная Америка, Активы и кое-что еще. Мы можем в считанные минуты кого угодно разыскать и что угодно о нем узнать.

Я подумала, что это ужасно.

– Что угодно?

– Почти. Банковские счета, имущественное положение, прошлые судебные тяжбы, залоги, регистрации браков. – Ник рассмеялся. – Я вижу, вы шокированы. Разве вы не знаете, что в любом общественном месте установлены скрытые камеры? Что где-то существует банк данных, где хранится информация о вашем весе, росте, доходе, количестве детей?

– Значит, вам все это обо мне известно? – Меня особенно поразило, что все это без моего разрешения может узнать не только Ник, но и другие мои пациенты, мои радиослушатели. Какой же я была уязвимой!

– Законы, охраняющие права личности, в нашей стране не действуют. Я постоянно составляю на кого-нибудь досье, – продолжал Ник.

– Например, на меня, и без моего разрешения! – Я была вне себя из-за такого нарушения моих прав, а еще больше из-за того, что это, оказывается, обычная практика юридических фирм.

– Я думал, вы знали! Разве я не называл место вашего рождения и школы, в которых вы учились, при нашей первой встрече?

– Да, но мне и в голову не приходило, что моя жизнь изучена так досконально. А не кажется ли вам, что эту уж чересчур?

– А почему мне было не провести проверку? Ведь речь шла о человеке, которому я собирался рассказать о себе абсолютно все.

– Ну, абсолютно все мне так и осталось неизвестным.

Этим я застала его врасплох. Он помолчал какое-то время, затем лицо его выразило облегчение.

– А, вы насчет Лунесс. Я думал, она сама вам все скажет.

– Я имею в виду не только Лунесс. О себе вы тоже многое утаили.

Он вскочил с дивана и зашагал по кабинету.

– Это все неважно. Извините за досье, но поскольку я собираюсь прекратить курс, вам не о чем беспокоиться.

Сейчас мне очень хотелось, чтобы он ушел.

– Почему вы решили прекратить курс?

Он остановился передо мной и принялся перечислять причины, загибая пальцы.

– Во-первых, плата пробивает ощутимую брешь в моем бюджете. Во-вторых, мне приходится ломать свой рабочий день, чтобы приезжать сюда. А в-третьих, я уже описал сам все свои проблемы, но ничто не изменилось, так зачем же тратить деньги и время?

После перерыва в лечении пациенты нередко отказываются продолжать курс терапии, за этим часто скрываются более глубокие причины. Я постаралась понять их.

– А как прошла неделя без меня?

Он опять уселся на диван и откинулся на подушки. Теперь он не выглядел таким настороженным.

– Начало недели было так себе, особенно после того, как вы налетели на меня из-за цветов. А потом я целиком ушел в работу. Все это время я тренировался, бегал, играл в баскетбол. Чувствую себя отлично.

«Маниакальная защита», – подумала я.

– А еще я хочу купить датского дога.

Еще один способ защиты. Если на меня рассчитывать не приходится, то нужно другое существо, полностью от него зависящее.

– Может быть, мне нужна какая-то другая терапия? Например, гипноз, или что-то еще более сильное. Вот вы все время сидите молча, а я за это, между прочим, деньги плачу.

– Вы сейчас такая сердитая.

– Это вы сердитесь из-за перерыва в сеансах. Я думаю, вы и цветы мне послали именно для того, чтобы я рассердилась, а у вас был бы повод бросить курс.

– Что вам ни говори про ваше лечение, услышишь одно: терапия всегда и во всем права, неправ может быть только пациент!

– И терапия может быть неправильной, и терапевт может ошибаться, но если у нас что-то и не ладится, это не повод прекращать курс.

– Вы не хотите прекращать только потому, что вам нужны деньги.

– Да, этим я зарабатываю на жизнь, но ведь и без вас у меня хватает работы. Попробуем рассмотреть и другие причины, почему я не оставляю попыток.

Он взял со стола слоника и мрачно посмотрел на него.

– Извините.

Поставив фигурку на ладонь, он поднял ее к свету.

– А нельзя ли рассказать поподробнее о тех днях, что прошли так себе?

Он поставил слоника на место, долго исследовал шов на манжете рубашки.

– Я чувствовал себя опустошенным и потерянным. Не мог ничем заняться – голова болела. В три часа утра отправлялся бегать трусцой, была бессонница.

– Думаю, вы скучали без меня, и это вас беспокоило.

Он резко поднялся, подошел к окну и раздвинул шторы. В комнату хлынул солнечный свет, а он стоял и смотрел на проезжавшие машины.

– Я действительно очень скучал без вас. Как глупо. Скучать по человеку, которого видишь всего пару часов в неделю. Думаю, цветы были предлогом, чтобы как-то напомнить вам о себе.

– Мне казалось, что вам было бы приятнее встречаться со мной во время сеансов.

Он повернулся и взглянул на меня.

– Вы хотите сказать, что вместо цветов лучше было бы полностью довериться вам?

– При мне вы замыкаетесь, но в то же время вам интересны любые подробности обо мне.

– Черт возьми! Будь я проклят!

После Ника я с удовольствием занялась другими пациентами, с которыми можно было держаться в границах курса терапии, которые Ник постоянно нарушал.

Сестры Ромей тоже преподнесли мне скромный подарок, но сделали это вполне тактично.

Когда я открыла им дверь, они прошелестели своими зелеными юбками из тафты, а потом вручили мне белоснежную плетеную корзиночку. Содержимое ее было явно тщательно подобрано ими; книга «Искусство самолечения», коробочка поливитаминов, бутылочка с раствором магнезии («очень важно принимать регулярно во время болезни»), ароматическая смесь, упакованная в целлофан и перевязанная розовой ленточкой и баночка песочного печенья из Шотландии.

Меня поразило, как внимательно они к этому отнеслись. Я не ожидала, что мой курс даст такие превосходные результаты. Близнецы, лишенные нормального общества, сильно привязались ко мне.

– Как вы внимательны! – Я не могла скрыть восторга.

Они заулыбались и принялись щипать друг друга за локти от удовольствия. Я подумала, что вряд ли мне когда-нибудь удастся разлучить эту парочку, но я многого добьюсь, если буду относиться к ним как одному существу. Я даже простила им порезанные обои.

Лунесс все еще переживала уход Ника, и я согласилась изменить время ее сеансов, чтобы она не встречалась с Ником. Я сочла возможным сказать ей, что без него ей будет только лучше.

Она сообщила мне, что на нее какое-то целебное действие оказывает рис. Лунесс варила его полными кастрюлями и поедала.

Грядущий переворот в жизни Уильяма – уход жены – накладывал на него отпечаток. Растянувшись на диване у меня в кабинете, он тяжело вздыхал.

– Придется продавать дом, – жаловался он. – Мы прожили в нем пятнадцать лет, я так привык ко всем его скрипам и шорохам.

Как и у моей матери, у Ника было страстное желание сделать жизнь предсказуемой. Невозможность достичь этого наполняла его тоской и горечью.

– Я ненавижу жизнь. И когда-нибудь погибну от этого. Я всегда жду самого худшего.

– Но если вы ждете самого худшего, вы чувствуете себя несчастным даже тогда, когда ничего плохого не происходит.

– В пессимизме есть свое преимущество – вы никогда не попадете в дурацкое положение из-за своих идиотских фантазий. Вы никогда не испытываете разочарований, а только иногда приятное чувство удивления, если дела вдруг пойдут хорошо.

– Я рада, что вы находите преимущество в пессимизме, хотя он и причиняет вам массу ненужных страданий.

– Мне нужно обо всем этом хорошенько подумать.

Что ж, из меня получился хороший терапевт. Только один случай причинял мне беспокойство, но, по сравнению с общим количеством пациентов, это было совсем неплохо.

Когда Ник пришел в следующий раз, сначала мне показалось, что он решил продолжить курс терапии.

– Прошлой ночью мне приснилось, что я встретился со Смертью, – начал он. – Я ехал в конном экипаже, а она подсела ко мне, в черном бархатном платье и с черными атласными лентами в волосах. Она улыбнулась, и я подумал, что мне нужно выйти с ней, но на следующей остановке она поднялась и вышла без меня.

Он закрыл глаза и откинул голову.

– Я обычно представлял Смерть прекрасной дамой, которая прискачет ночью на лошади и умчит меня с собой.

– Возможно, что в этой фантазии для вас – соединение со своей родной матерью?

Он широко раскрыл глаза.

– Я на самом деле верю, что соединюсь с ней, когда умру. Она – единственный человек, который когда-либо любил меня.

«И все-таки ты постоянно чувствуешь боль оттого, что она не захотела остаться жить хотя бы ради тебя».

– Мне говорили, что она была очень чувствительна. Не смогла перенести оскорблений отца.

– Возможно, она не видела другого пути.

– Наверное, так.

– А ваша мачеха?

– Она тоже бросила нас, причем до окончательного разрыва делала это несколько раз. Иногда я приходил домой и находил записку, в которой она сообщала, что уходит, но обычно возвращалась через неделю-другую. Она всегда говорила, что скучает без меня, но я ей не верил. Она пила, и ей было не до меня.

– Вы говорили, что чувствовали себя потерянным первые несколько дней без меня, – сказала я в конце сеанса. – Возможно, вы относитесь ко мне так же, как относились к мачехе?

– Вам до нее далеко.

– Что вы имеете в виду?

– Она дурачила отца. Однажды я застал ее в кафе с каким-то парнем. А через несколько дней она ушла навсегда.

– Помните, совсем недавно мы обсуждали, как вам неприятно видеть очередь у моего кабинета?

Он рассмеялся.

– А ведь правильно! Я действительно вас сравниваю, – улыбка сбежала с его лица. – Вот так мысль…

– В чем дело?

Он поправил и без того безупречный галстук, встал, расправил пояс у брюк, потом отвернулся от меня и шагнул к окну.

– Скажем так: она произвела на меня впечатление. Он подгадал так, что эта его реплика пришлась в самый конец сеанса. Собрав вещи и ни слова не говоря, он вышел.

А я опять испытала разочарование.

18

После нашей вечеринки Валери стала встречаться с администратором больницы. Я ее почти не видела и очень скучала. Как-то я послала ей записку: «Одна из моих пациенток появилась сегодня одетая шиворот навыворот. Ярлыки что надо. Одевается, видимо, у «Сакса». Давай как-нибудь пообедаем вместе? С любовью, до свидания».

Этим же вечером, когда мы с Умберто смотрели новости, она позвонила.

– Мне столько нужно тебе рассказать, – начала Вэл. – Давай пообедаем в пятницу в гриль-баре Страттона.

– Чудесно.

– Как-нибудь надо с ними пообщаться, – сказал Умберто, когда я повесила трубку.

– Если они к тому времени не расстанутся.

Как только мы встретились в пятницу, тут же стали выкладывать друг другу свои новости.

– Гордон в этом разбирается. Конечно, он не великан, но очень чуткий и остроумный. В сексе просто потрясающ. На этой неделе мы занимались любовью у него в кабинете уже три раза.

Я рассмеялась. Если бы только люди знали, что происходит в больницах в кабинетах врачей.

– Ну, а еще что новенького?

– Одного парня положили в психиатрическое отделение, потому что он обратился в скорую помощь с жалобой на то, что кто-то украл у него прямую кишку. Говорит, что это уже не в первый раз, поэтому он знает, что ему нужен тридцать шестой размер, и что их держат в специальном помещении, и не может ли сестра сходить туда и принести ему одну?

– И все это абсолютно серьезно?

– Абсолютно. Самая удивительная мания, какую я встречала. А, за исключением этого, человек совершенно нормальный. Вежливый, смотрит в глаза, сохраняет ориентацию, галлюцинаций нет. Ему ввели торазин, ждут результатов.

– У меня другой случай.

– Судя по выражению твоего лица, ничего хорошего.

– Помнишь того пациента, о котором я тебе рассказывала? Ну тот, который меня беспокоил? Дело усложнилось.

– Почему бы тебе не проконсультироваться с кем-нибудь по поводу его?

– Я уже консультировалась. С Захарией Лейтуэллом. По его мнению, это парень с пограничным состоянием. Но он не похож на других. Он какой-то скользкий. Как будто стараешься удержать в руке ртуть.

– Через месяц я собираюсь на семинар по проблемам больных с пограничным состоянием. Участники будут из Кернберга, Коута, Мастерсона. Почему бы тебе не поехать со мной? Может, это тебе поможет.

Я записала информацию и решила непременно поехать. Я была уверена, что мне необходимо взглянуть на этот случай под каким-то другим углом зрения.

Перед тем как расстаться, Вэл спросила, не хотим ли мы с Умберто пообедать с ней и Гордоном.

– Почему бы нам самим не приготовить обед? – предложил Умберто.

– Не знаю. Стряпня – не самое мое сильное место. Может, пообедать где-нибудь? У «Ханны Суши», например.

– Для меня это будет обед на работе. Почему бы мне не приготовить все дома? Посидим и спокойно поужинаем?

Хотя я и не любила давать обеды, но с Вэл все было по-другому. Ей можно было подать даже кашу из отрубей. Мы пригласили ее и Гордона на субботу.

При новой встрече с Ником мне опять показалось, что он начинает приоткрываться.

– Я чувствую подавленность. Все кажется бессмысленным. Наверное, мне суждено оставаться одиноким всю мою жизнь, – сказал он.

Глаза у него были тускло-серыми.

– Меня преследуют мысли о сексе. Только он позволяет мне ощущать себя живым человеком. В этой игре я всегда на высоте.

– Игре?

– Вы прекрасно знаете, что я имею в виду. В этом деле мне нет равных.

– Интересно, а были случаи, когда вам не нужно было разыгрывать спектакль?

– Что вы, доктор. Каждому парню приходится разыгрывать в постели спектакль, иначе вам, женщинам это не понравится. Я же слышу ваши разговоры.

– А что случится, если не вести такой игры?

– Тогда спокойной ночи.

– А так уже случалось?

Он самонадеянно ухмыльнулся.

– Никогда. Всегда боевая готовность номер один.

– А вас любили когда-нибудь просто за то, что вы – это вы?

Он покачал головой.

– Это все дерьмо собачье. Тебя любят, если ты угождаешь и даешь людям то, что они хотят.

– И как же необходимо вести свою игру в таких случаях?

– Разве вы сами не показали это предельно ясно? Приходить вовремя. Рассказывать обо всем, что тебе приходит на ум. Познавать себя. Не посылать подарков. Вы же тоже хотите, чтобы пациенты вели игру по правилам, а если они этого не делают, вы от них, вероятнее всего, избавляетесь.

– Значит, если вы будете играть не по правилам, я от вас избавлюсь?

– Да. И не отрицайте этого. Вы же знаете, что это правда.

В общем-то он был прав. Я не стала бы лечить того, кто не платил, пропускал сеансы или не работал над собой.

– Вы юрист. Вам известно, что контракты нужно выполнять. Вы платите мне за мое время и знания. Я соглашаюсь работать. И пока мы выполняем условия, вы можете оставаться тем, кто вы есть на самом деле, и ничего другого не изображать.

Он свирепо посмотрел на меня.

– Расскажите мне, какой спектакль вам приходилось разыгрывать, когда вы были ребенком, – предложила я.

– С моим отцом было трудно. Если я не слушался – в школе или дома – он меня просто бил. Иногда он проникался ко мне любовью, и тогда повсюду таскал меня за собой, но чуть что, он в любой момент мог взорваться. Я всегда был настороже.

– С вашими чувствами никогда не считались?

– Мои чувства не имели никакого значения. В кино я должен был сидеть тихо, как мышка, и не издавать ни звука. Если мы шли купаться, а я замерзал, он просто сходил с ума.

– А что же мачеха?

– Как правило, она пила и не могла меня защитить. Однажды шел дождь, и перед тем, как уйти на работу, отец велел мне убрать листья из желоба на крыше, а я вместо этого заигрался на улице. На крыше скопилось полно воды, и она протекла. Когда он вернулся, то заставил меня спустить штаны и лечь на табуретку, а мачеха стояла и наблюдала. Он схватил металлический половник для спагетти – ну, знаете, такой с зазубринами? Он так меня избил, что я сидеть не мог несколько недель. А она палец о палец не ударила, чтобы остановить его.

– А ее он тоже бил?

– Иногда. Когда она уходила от нас, он ей клялся, что станет другим, но потом все начиналось сначала. Раза два она даже полицию вызывала, но когда они начинали задавать мне вопросы, я лгал, потому что знал, что мне за это потом будет.

– Вы, наверное, вспоминаете об этом со злостью? Несколько минут он сидел молча, скрестив руки и покачивая ногой. Похоже, он старался сдержаться.

– Больше я об этом говорить не могу. Не заставляйте меня. Я с ума сойду.

После его ухода я почувствовала страшное раздражение против его родителей.

При встрече с Захарией, я сказала, что, по моему мнению, мне удалось понять, почему Ник домогается меня, и передала ему наш последний разговор.

– Это частично объясняет его внутреннюю раздвоенность, – сказал Захария. – В таком ребенке часто развивается второе «я», которое навсегда остается юным, одиноким, обиженным и весьма агрессивным.

– Я никогда не понимала, как может отец или мать так относиться к маленькому, беззащитному человечку, но думаю, что такие родители обычно сами подвергались оскорблениям. В своем ребенке они видят того самого ненавистного ребенка, который запрятан в них самих.

– А как вы относитесь к тому, что он с ума сойдет, если будет говорить об этом?

– Он и так уже наполовину сумасшедший, и именно потому, что молчал. Ему необходимо как бы реанимировать свои чувства – чувство ярости, обиды – это были здоровые чувства.

– Но он ясно дал понять, что не может этого сделать.

– Тогда дайте ему время. Достижением можно считать уже то, что он вам доверился и рассказал все это. Возможно, сейчас он затаится на некоторое время, но потом, если он сам этого не сделает, вы должны вернуться к этому вопросу.

19

В субботу я на своей шкуре почувствовала, что такое тяжесть домашних забот, которую всегда безропотно тащила на своих плечах мама. Я вымыла пол, зажгла ароматизированные свечи, повесила в ванной чистые полотенца для гостей, а на стол водрузила вазу с орхидеями. Единственное, о чем мне не надо было беспокоиться, так это о самом обеде.

Умберто приготовил потрясающий грибной суп, салат из ранней зелени и крабов, вареного морского окуня с гарниром. В который раз я была поражена его кулинарными талантами. В шесть тридцать я сказала, что собираюсь накрывать на стол. Он показал на мамин фарфор.

– А почему ты никогда не пользуешься ими?

– Нет, лучше не надо.

– Такой фарфор придаст столу изысканный вид.

– А я и не хочу никакой изысканности, – огрызнулась я. – Пусть все будет просто. Мои простые тарелки тоже неплохо выглядят.

У Умберто брови полезли наверх от удивления.

– Ну что ж, может быть, в другой раз.

Я схватила керамические тарелки, столовые приборы, салфетки и отправилась в столовую накрывать на стол. Я расставляла посуду очень медленно, чтобы восстановить душевное равновесие. Он же не виноват, что у меня свои проблемы с этим фарфором.

Я услышала, как рядом с домом притормозила машина. Выглянув из чистого любопытства, я увидела, как от дома на большой скорости отъехал черный «феррари». Потрясенная, я задернула шторы.

Положение могло оказаться гораздо серьезнее, чем я думала! Сколько уже Ник выслеживает меня? Насколько он опасен? Может быть, я обманывала сама себя, когда считала, что справлюсь с его лечением. Может быть, чем сильнее он ко мне привязывался, тем для него было хуже?

Я попыталась успокоиться. Он же не псих, не маньяк. Но, с другой стороны, у него в машине заряженный пистолет. Господи, может, рассказать обо всем Умберто? Нет, подумала я. Он не сможет остаться объективным. Расскажу Вэл.

Чтобы как-то отвлечься, я уселась на кухонный стол и стала наблюдать за Умберто. Он чистил крабов, как фокусник.

– А моя мама тоже любит стряпать, – сказала я. Он еще раз помешал суп.

– Самое главное здесь – взаимно дополняющие друг друга цвета и ароматы. Сейчас шеф-повара стали, пожалуй, слишком изощренными.

Меня вывело из равновесия появление Ника, да еще спор о фарфоре, так что я завелась с полуоборота.

– Шеф-повара! Надоело уже! Большинство из них мужчины, и у них, видите ли, талант, а у женщин его нет, они просто готовят еду!

Он обернулся ко мне с половником в руке.

– Но среди них есть и множество женщин! – огрызнулся Умберто и шагнул ко мне. – И если под талантом ты подразумеваешь способность разговаривать с избалованными, глупыми женщинами и заносчивыми, требовательными мужчинами, то да, я обладаю таким талантом. И моя работа не самая легкая!

Я еле сдерживала слезы.

– Милый, я вовсе не хотела сказать, что не ценю твою работу. У меня сейчас просто с нервами что-то не в порядке.

Он взглянул на половник у себя в руке, как будто не осознавал, что все это время сжимает его в кулаке.

– А что тебя беспокоит?

– Не знаю. Просто весь день сегодня я на нервах.

– Это, наверное, из-за того проклятого пациента. Я же вижу, сколько ты работаешь все последнее время.

– Нет, это совсем не то. – Я очень боялась, что Умберто неправильно поймет мою настойчивость с Ником, и в то же время я была убеждена, что результат близок, и стоит мне преодолеть еще одно препятствие, как лечение сдвинется с мертвой точки.

Умберто положил наконец половник в раковину.

– Тогда не скрывай от меня. Скажи, что тебя так беспокоит.

– Может, это покажется тебе глупым, но я всегда нервничаю, когда приглашаю гостей. Мне все кажется, что что-нибудь будет не так. Один раз я попыталась сделать мясной рулет, но когда я достала его из духовки, вместо него получилась какая-то липкая, расплывшаяся жидкость.

Он тут же успокоился.

– У некоторых бывает к этому сноровка, у других – нет, но научиться можно всегда.

– Может, ты меня научишь?

Он протянул бумажное полотенце, чтобы я вытерла нос.

– Любящие люди должны заботиться друг о друге.

– Я так хочу заботиться о тебе. – В моем голосе звучало раскаяние, и поскольку я все еще сидела на столе, то смогла всем телом прижаться к нему, обвив его руками и ногами.

Любопытно было наблюдать за Вэл рядом с мужчиной. Обычно она скрывала свои романы и приходила в гости одна, а теперь – вот, рука об руку со своим обожаемым Гордоном, исподтишка целуется с ним, чтобы мы не видели, и выглядит абсолютно счастливой.

У Гордона были темные вьющиеся волосы, он носил очки в круглой оправе и держался с очаровательной мягкостью. Но самым важным для меня было то, с какой любовью он смотрел на Вэл. Мне так хотелось, чтобы она была счастлива.

Перед тем как сесть за стол, я затащила Вэл на минутку в спальню.

– Помнишь того пациента, о котором я тебе говорила? Сегодня я видела его машину у своего дома и знаю, что в машине он держит заряженный пистолет.

– А зачем он ему? – Вэл вцепилась мне в плечи.

– Говорит, что для самозащиты. Мне кажется, это правда. Думаю, его тянет ко мне, но он не может этого выразить, вот и ездит вокруг, чтобы быть поближе, как это делают подростки. С тобой такое было!

– Да, но ему ведь не двенадцать, и ты прекрасно знаешь, что произошло с Паулой.

Это меня насторожило. Паула, наша университетская подруга, чуть не погибла при пожаре в собственном доме, а поджег его один из ее пациентов.

– Точно, – согласилась я. – Так что мне нужно все рассчитать, чтобы не выпустить ситуацию из-под контроля.

– Ты должна поговорить с ним откровенно и убедительно. Не относись к этому так легко! Может, он и не опасен, но ты же в этом не уверена.

– Ты права. Я ему все скажу. Спасибо, милая. Теперь нам лучше вернуться к столу.

После того, как мы расправились с супом, и Вэл выразила свой восторг, она обратилась к Умберто.

– Расскажи нам о Никарагуа.

– Природа там не то, что здесь. США пахнут как упаковка кукурузных хлопьев. А моя страна полна животными запахами: кровь, коровы, гниющая плоть, запах пищи на улицах. – Умберто пожал плечами. – Мне бы хотелось запомнить ее такой, какой она была раньше. Моя бабушка… Если бы она была жива, я бы вернулся. Может быть, когда-нибудь я поеду навестить ее могилу.

Мы с Вэл находили особое удовольствие в том, что были вместе со своими мужчинами, иногда мы посматривали друг на друга и загадочно улыбались. Мы уже прощались в дверях, и она не смогла сдержать своих чувств.

– Ты только представь! Нас четверо! – прошептала она мне на ухо.

Потом мы занимались любовью, и за нами внимательно наблюдал мой бассет. Умберто приподнялся на локте.

– С ним нужно что-то делать. Лежать! – обратился он к Франку громким сердитым голосом, и собака повиновалась. Умберто снова вернулся ко мне.

– Тебе хотелось бы иметь ребенка?

Во мне вдруг проснулось страстное желание иметь ребенка с такими же угольно-черными глазами, какие сейчас смотрели прямо в мои.

– Когда-нибудь, – ответила я.

– Хорошо. Только, конечно, он будет лучше воспитан, чем сама знаешь кто.

Я мысленно порадовалась, что принимала противозачаточные таблетки, которые позволяли совершенно безопасно фантазировать.

20

При следующей встрече я набросилась на Ника, и он признал, что действительно подъезжал к моему дому, а потом извинился, что побеспокоил меня.

– Мне просто захотелось посмотреть, в каком доме вы живете.

– Но я же уже объясняла, насколько важно, чтобы наши отношения ограничивались только встречами в кабинете.

– Вы считаете, что, если я подъехал к вашему дому и в течение двух секунд смотрел на него, это может помешать?

– Да. Я действительно не хочу, чтобы вы ездили около моего дома. Если вы хотите что-то узнать обо мне, задавайте мне вопросы здесь.

– Прекрасно. Как это вам удается сохранять такую непреклонность? Ведь я же не какой-нибудь сексуально озабоченный? Вы что, думаете, я на вас нападу?

– Не знаю.

Работая в больнице, одну вещь я усвоила твердо – больные часто прекращают угрожать, если осознают, что доверяют тем людям, которых запугивали.

– О Господи! – произнес он, глядя в окно. Через несколько минут на его лице вновь появилась знакомая мне самодовольная ухмылка.

– Думаю, что это все ваши фантазии, док. Просто вы хотите, чтобы я оставался с вами. Дело в том, что на вашей улице недалеко от вас живет одна моя подружка.

Трудно понять, когда он говорит правду, а когда лжет.

Конференция по больным с пограничным состоянием оказалась полезной. Много говорилось о способности этих пациентов бесцеремонно навязывать себя, и я поняла, насколько точно это описывает наши отношения с Ником.

В течение нескольких недель я старалась побороть в себе ощущение, что он постоянно где-то рядом. Я знала его распорядок дня. Утром в субботу – баскетбол; утром в воскресенье – женщина; вечером по вторникам и четвергам – теннис.

Я вспоминала его рассказы, обдумывала вновь всю его историю и не пропускала ни одной черной спортивной машины на улице. Меня несколько успокоило то, что такое поведение у пациентов отмечалось и другими врачами.

На конференции обсуждалось раздвоение сознания и сдвиги в статусе «я», типичные для больных с пограничным состоянием. Я поняла после конференции, что в случае с Ником делаю все так, как надо, и даже почувствовала гордость, что так стойко переношу все трудности. Больные с пограничным состоянием поддаются лечению. Просто с ними требуется больше терпения и времени.

Как и предсказывал Захария, на несколько недель Ник от меня отдалился. Как только я заводила речь о его ранних детских переживаниях, он становился угрюмым и молчаливым. Уважая его и полагая, что следует терпимо относиться к его переменчивости, я позволила ему говорить о женщинах.

Он например был уверен, что секретарша набросится на него, если он подаст хоть малейший повод; соседка по дому вовсю флиртовала с ним; судья приставала к нему прямо в кабинете.

Я подозревала, что ощущение себя таким желанным было тоже формой защиты, и выжидала удобного момента, чтобы уличить его. И такой момент наконец наступил.

– У меня сейчас новое дело о разводе, – сказал он однажды. – Она – этакий цыпленок с надутыми губками, а он – руководитель студии. Мы встретились у нее дома, чтобы обсудить ее финансовое положение. Как она была одета! Прозрачная блузочка, коротенькая юбка. Я мог бы ее взять прямо на обеденном столе.

– В последнее время перед вами открывались прямо-таки удивительные перспективы, вот только никак не пойму, от чего вы всеми этими разговорами защищаетесь.

– Что это у вас на уме?

– Беседуя о ваших женщинах, мы перестали обсуждать более серьезные вещи. Вас, по-видимому, сильно встревожили мои расспросы об отце.

Его лицо потемнело от гнева, и он так быстро вскочил с дивана, что я испугалась, что он меня ударит. Я старалась выглядеть спокойной, хотя сердце бешено колотилось.

– Не провоцируйте меня, – сказал он яростно. Потом отвернулся и стал вышагивать перед окнами.

– Возможно, разговоры об отце возродили в вас чувство, что вас используют.

– А вы не можете угомониться и не возвращаться больше к этому?

– Нет, потому что, в конечном счете, именно это и не оставляет вас в покое.

Он еще некоторое время шагал по комнате, а потом сел, согнулся, спрятал лицо в ладонях.

– Сколько раз я пытался сбежать из дому! Хотел разыскать маму. Я не верил, что она умерла. Тогда он стал запирать меня в чулане. Он издевался надо мной. И это было хуже битья. Я должен был потакать всем его прихотям. Он не помнил, когда у меня день рождения, забывал свои обещания, вел себя так, как будто я – бесчувственная скотина, он считал, что единственной моей целью должно быть угождение ему.

– Можете привести пример?

Ник выпрямился, откинулся на спинку дивана и глубоко вздохнул, как бы снимая этим напряжение.

– Каждое воскресное утро у него начиналось с ритуала. Я должен был наполнить теплой мыльной водой пластмассовую миску и ждать его у кухонного стола. После того, как он кончал читать газету, он подходил к столу и опускал руки в чашку. Он держал их какое-то время в воде, а потом я должен был чистить ему ногти зубной щеткой. Он считал, что его руки вызывают у матери отвращение, и таким образом приводил их в порядок. Он стыдился, что он слесарь. Если у него под ногтями оставалось хоть чуть-чуть грязи, он отпускал мне оплеуху мокрой рукой. Я подпиливал ему ногти и массировал руки специальным кремом. Если он был мной доволен, то позволял мне поиграть часок во дворе. Если же нет, то заставлял меня обрабатывать и ноги. Я до сих пор помню запах его ног и его пятки – грубые в трещинах. У него были шишковатые, отвратительные большие пальцы. Меня всегда тошнило, когда я смотрел на них. Когда я подрос, он меня уже не бил, потому что я пообещал убить его во сне, если он еще раз ко мне притронется. После того, как нас бросила мачеха, он стал запираться в спальне на ночь.

– Представьте, что он сидит сейчас на этом стуле. Что бы вы ему сказали?

Ник уставился на пустой стул напротив дивана. Потом в нем заговорил страдающий маленький мальчик.

– Как ты со мной обращался! Эгоист несчастный! Ублюдок! Я был твоей плотью и кровью, а ты относился ко мне, как… к рабу. Проклятому рабу!

Долгое время после этого он сидел сгорбившись, опустив голову на руки.

– Я больше не могу, – произнес он.

Уже после его ухода я вспомнила его склонность к «рабыням любви» и подумала, не является ли это попыткой отыграться за прошлое.

Другие мои пациенты были не менее несчастны. У одного шея была в корсете: он получил грыжу позвонка в затылочной области в результате дорожного происшествия. Лунесс все еще страдала из-за ухода Пика, а Джой Ромей так переживала случавшиеся время от времени исчезновения Мей, что подумывала о том, не нанять ли ей детектива.

У Уильяма сердце разрывалось при малейших признаках супружеской неверности со стороны Элизабет. Однажды утром он выносил мусор и обнаружил там «Энциклопедию садовых цветов Запада», которую он подарил Элизабет на день рождения в прошлом году. В другой раз, думая ей угодить, он принялся за стирку. Открыв стиральную машину, он сунул руку в мокрое белье и вынул черную кружевную деталь дамского туалета, которую раньше никогда не видел.

Эта история напомнила мне другую картину – плачущую мать, склонившуюся над корзиной с грязным бельем и держащую в руке розовый дамский пояс, обнаруженный в кармане у отца.

Воспоминание было мучительным, и в душе у меня осталось чувство неприязни к Элизабет, а также страх за Умберто.

21

Жизнь моя теперь представляла какую-то пеструю смесь секса, лекций и терапевтических сеансов. Несколько раз Умберто забегал ко мне в получасовой обеденный перерыв, и мы занимались любовью прямо у меня в кабинете.

Однажды я испугалась, что Ник заметит использованную бумажную салфетку в корзине для мусора, или что прическа у меня от жары и пота совсем потеряла форму. Если он так хорошо чувствовал, когда меня нужно было хорошенько трахнуть, то, может быть, он мог и определить, что это уже произошло? Но Ник на этот раз выглядел таким мрачным, что вряд ли был способен заметить хоть что-нибудь. Кожа вокруг его глаз была морщинистой и темной, рукава рубашки подвернуты, а подмышки были темными от пота.

Он растянулся на диване и, глядя в потолок, сказал мне, что наши два часа, кажется, становятся для него самыми важными в неделе. Часто он задавался вопросом, чем я была занята в какой-то конкретный момент. Где была? С кем? Как бы я выглядела обнаженной? Какая я, если посмотреть на меня сзади, когда я нагибаюсь? Какие звуки я издаю, когда испытываю оргазм?

Хотя все эти вопросы были слишком откровенными, для пациента в них не было ничего необычного, и если бы я всего три часа назад не лежала обнаженной на ковре, я бы не воспринимала это так остро.

– Расскажите, что вы себе представляете, – сказала я.

Его особенно интересовали мои груди и гениталии, ему бы хотелось увидеть меня на четвереньках.

– Мне очень нравится, как это бывает у животных. Вы наблюдали когда-нибудь за лошадьми? Эти жеребцы наверху! Хотелось бы мне так же властвовать над женщиной – подмять ее под себя, сжать, овладеть.

– Мне кажется, все эти фантазии объясняются одним – желанием владеть мной. То, что я начинаю играть в вашей жизни такую важную роль, пугает вас, и если бы вам удалось овладеть мной, то это не было бы так мучительно.

– Возможно, этим объясняются сны, которые мне приснились прошлой ночью. В одном из них я был куском плексигласа – холодным и твердым. Во втором я был капитаном нефтяного танкера, севшего на мель. Нефть вытекала и заполняла собой все вокруг.

– Мне кажется, эти сны – результат вашего лечения, – сказала я. – Вы начинали его как кусок плексигласа – ровный, лишенный эмоций. Теперь, пройдя определенный курс, вы осознали, сколько всего у вас скопилось внутри, но вы в то же время боитесь, что все это прорвется и разрушит все вокруг.

Ник тут же подтвердил правильность моих догадок. Он действительно боялся тех чувств, которые возникали у него при виде меня. Когда он раньше чувствовал нечто подобное с женщинами, то бросал их, но сейчас он устал бегать. Ник сел и повернулся ко мне, брови его сошлись у переносицы.

– Как это все угнетает!

Я посочувствовала ему, но другого выхода не было, он должен пройти свой путь.

– Выбор в вас самих, – сказала я.

К концу сеанса он смог развеселиться, когда заговорили о Дне Всех Святых.

– Я собираюсь надеть на вечеринку белый докторский халат, а моя подружка оденется как проститутка. Мы будем Обманом и Наслаждением.

– Очень здорово! – рассмеялась я.

– Возможно, вы будете на этой вечеринке. Она будет в доме профессора не так далеко от вас.

Мне стало не по себе. Он что, уже знакомится с моими друзьями? Моими коллегами?

– А у кого будет эта вечеринка?

– У Тома Бреннана. Декана юридического колледжа.

У меня отлегло от сердца.

– Нет, меня там не будет.

– Так сколько же продлится эта моя депрессия? – спросил он в конце сеанса.

– Не знаю. Но судя по всему есть сдвиги.

Он ушел, а я подошла к окну и долго смотрела, как он шел к машине, засунув руки в карманы, опустив голову. Я порадовалась, что он не отказывается от лечения сейчас, когда оно стало для него таким мучительным. Он уселся в свой черный «феррари», закурил сигарету – я знала, что с марихуаной – и машина отъехала.

Я была рада, что на следующий день у меня была радиопередача, можно было сменить темп. Я прибежала за две минуты до эфира и начала с записанной трехминутной лекции по расстройствам. Едва успев перевести дыхание, я стала отвечать на телефонные звонки.

Мне очень нравились радиопередачи, потому что здесь я могла применить свою излюбленную камикадзе-терапию – вломиться и разгромить все линии защиты. За последнее время была масса удивительных и интересных историй. В этот день женщина рассказала, что ее отец убил сестру-младенца и закопал на заднем дворе. Чем больше я ее расспрашивала, тем менее сумасшедшей она казалась, так что я порекомендовала ей обратиться не только в психиатрическую клинику, но и в полицию.

Перед выходом из студии я позвонила домой узнать, нет ли сообщений на автоответчике, и получила их целую кучу. Одно из них было от мамы, она приглашала меня приехать на Рождество. Я чувствовала себя виноватой, потому что не хотела ехать, а вместо этого воображала, как чудесно можно провести праздники где-нибудь с Умберто.

В этот день мы с группой врачей в больнице обсуждали, как провести приближающийся День Всех Святых. Некоторые из наших пациентов были настолько возбуждены, их фантазии настолько ужасны, что никому из них не дали отпуска в эту ночь.

На следующий вечер я поспешила домой пораньше, чтобы успеть открыть дверь детям и посмотреть на их костюмы. Стояла ясная холодная ночь, и многие из них дрожали от холода в своих креповых шапочках и простынях.

Умберто заглянул ко мне, и пока никто не пришел, мы лежали на кровати и целовались. Вдруг мне показалось, что раздался стук, но было по-прежнему тихо, и мы продолжали целоваться и ласкать друг друга. Минут через десять я осознала, что в гостиной стояла подозрительная тишина, и я пошла на разведку. Франк сбил корзиночку с плитками шоколада, стоявшую у входной двери. Разорванные и разжеванные конфеты были разбросаны повсюду, а в центре восседал Франк с самодовольной шоколадной мордой. Когда он услышал, что я зову его, он бросился бежать, а я побежала вслед за ним, чтобы дать ему хороший нагоняй.

– Эта собака просто невозможна, – сказал Умберто и отправился в ресторан обслуживать вечеринку.

Я убрала в комнате, а дарить мне пришлось теперь монетки, потому что конфет больше не осталось. В восемь тридцать я выключила свет у входной двери и осталась сидеть в темноте, размышляя о своей матери. Почему-то День всех святых всегда наводил меня на мысли о ней.

Мне еще не исполнилось шести лет, когда идеальный мамин образ дал первую трещину.

Было это в вечер Дня Всех Святых. Мама сама сшила нам костюмы – я была королевой в короне из фальшивых бриллиантов, а она – балериной. Ее костюм был хрупкий, как леденец, тюлевая юбка была собрана в складки у талии и свободно спускалась до середины икр. На ногах у нее были старые бальные туфельки, которые она сама покрасила в розовый цвет.

Сначала мы обошли ряд домов на нашей улице. Было прохладно, шел мелкий дождь. Мне было тепло и удобно в моей королевской одежде, я старательно обходила лужи. Мама, не обращая внимания на холод и сырость, весело вела меня от одного дома к другому.

В одном из домов мама дала представление. Она изящно подняла руки над головой, встала на носочки и медленно сделала один оборот. Всем была видна ее фигура под тонкой тканью, которой играл ветерок. У меня не было слов, чтобы выразить свое восхищение.

Мы прошли много кварталов, я устала, а рот слипся от шоколада. Мешок со сластями стал тяжелым, и я потащила его за собой по земле.

– Не тащи мешок по земле! – закричала мама. – Хочешь, я понесу?

Она обернулась ко мне, и в этот момент я увидела колдобину в тротуаре. Не успела я ничего сказать, как ее туфелька попала в эту колдобину, и она упала лицом в лужу. Ее юбка испачкалась, шелковистые волосы выбились из прически и тоже были в грязи. Она повернулась ко мне, и я увидела красное пятно, расплывшееся по колготкам.

– Ой, мамочка! – воскликнула я. – Там была такая яма!

Ее лицо выразило гнев.

– Тебе нужно было меня предупредить! – закричала она. – Остановить меня!

Я быстро и часто задышала, но слезы никак не могли пролиться. Я протянула к ней руку, но она резко отдернула голову. У меня живот свело от спазм. Я стояла и беспомощно смотрела на ее окровавленные колени, а она лежала на тротуаре, как поломанная кукла, и рыдала, придерживая правую руку.

Постепенно она успокоилась и смогла сесть. Болезненная гримаса на ее лице сменилась слабой улыбкой.

– Какая же я глупая, тыковка моя! Это же просто случайность. Прости меня, пожалуйста. Мама тебя очень любит, – и она протянула ко мне руки.

Я опустила голову, моя корона со стуком упала на тротуар, и фальшивые бриллианты рассыпались в разные стороны. Слезы, которые я долго сдерживала, наконец прорвались. Отвернувшись от нее, я стала с преувеличенным усердием разыскивать в тусклом свете свои драгоценности. Я попыталась водрузить корону на место, но она никак не хотела держаться у меня на голове. В конце концов я сдалась, уселась маме на колени и выплакалась.

Передо мной будто промелькнули картины моего будущего, сердце мое ныло.

В одиннадцать часов я включила свет на улице для Умберто. В это время мимо проехала машина, и хотя я видела ее только мельком, я была уверена, что это спортивная машина.

Черт побери, может, это был Ник?

Я прождала Умберто до часа ночи. Он принес полбутылки легкого французского вина, которое мы выпили перед сном.

Я чувствовала себя уставшей, от вина в голове у меня шумело, поэтому, когда Умберто оказался у меня между ног, я закрыла глаза, и голова у меня закружилась. Я ритмически задвигалась в такт ему, сливаясь с ним, и запустила пальцы в его шевелюру. И вдруг я ощутила под пальцами густые волосы Ника, прямо перед собой увидела его радужные глаза. Я с трудом перевела дыхание и постаралась вырваться.

– Что-нибудь случилось? – спросил Умберто. – Я тебе сделал больно?

Я открыла глаза и в тусклом свете посмотрела прямо на него.

– Мне вдруг стало очень больно, но сейчас уже все прошло.

Мне удалось освободиться от образа Ника и вновь слиться с Умберто. Но потом я долго не могла заснуть, думая о том, что я испытываю к Нику. Я чувствовала, что рано или поздно наши пути сойдутся.

22

На следующее после праздника утро магнолия у меня во дворе оказалась обвешанной туалетной бумагой. Я не смогла сдержать смех, увидев это, потому что вспомнила, что то же самое мы проделывали много лет тому назад в Бендоне.

Я прошлась по двору, чтобы проверить, все ли в порядке, и одна вещь меня неприятно поразила: все мои красные розы – и только красные – были срезаны под самый корень и исчезли. Я задумалась, было ли это праздничной проказой или это работа Ника, но поскольку у меня не было прямых оснований подозревать его, я сделала вид, что это выходка подростков.

При встрече с Захарией я ему обо всем рассказала.

– Ник снова приезжал к моему дому, и я очень обеспокоена. Он не контролирует себя. Что, если он попытается вломиться ко мне?

Захария серьезно взглянул на меня.

– Давайте еще раз вспомним всю его историю.

Я еще раз припомнила те симптомы, которые приводили к насилию – прежние нападения на людей, параноидальная бессонница, несдержанность, используемое в драках оружие, жестокость по отношению к животным. За Ником ничего такого замечено не было.

Пока я говорила, Захария молча покусывал карандаш, а когда я закончила, бросил его на стол.

– Да, никаких обычных тревожных симптомов у него не наблюдается, но это не значит, что он не может потерять контроль над собой.

– Кое-что все-таки было, хотя я не вполне уверена, что это сделал именно он. – Я описала, как кто-то располосовал обои у меня в гостиной.

Захария вынужден был прерваться, так как ему позвонили из больницы. Он дал какие-то указания, и мы вернулись к нашему разговору.

– У меня бывали пациенты, которые уничтожали растения в моей приемной, присылали письма с угрозами и даже прибегали к колдовству. Этот парень, как мне кажется, труслив, но если вы испытываете беспокойство, то сейчас самое время разорвать отношения с ним, пока он еще больше не привязался к вам.

– Но мне не хочется прекращать лечение! И я не верю, что он сможет причинить мне зло.

– Думаю, он страдает алексией – не может выразить свои мысли словами. Поэтому он выражает их действиями, стараясь передать вам те чувства, которые живут в нем, но не находят выражения: страх, стремление вторгнуться в вашу жизнь, какую-то извращенную любовь. Ваша задача – облечь это для него в слова, чтобы он не отрицал, а принял их.

– Что же вы предлагаете?

– Навяжите ему свои условия. Скажите, что не будете его лечить, если он не прекратит поездки к вашему дому. Он тайком ищет встреч с вами, а как только он открыто признает свои чувства, ему этого делать не придется.

Я помолчала, не переставая дергать заусеницу.

– Мне неудобно признаться, но меня все еще преследуют сексуальные фантазии, связанные с ним.

Захария посмотрел на меня своими добрыми глазами.

– Каждый психотерапевт, который достаточно долго занимается своим делом, проходил через подобное. Важно то, как вы контролируете свои чувства, владеете ли вы ситуацией. У вас есть какие-нибудь теории, почему именно он?

– Это связано с моим отцом, – кивнула я. – Ник – карикатура на него: спортивный болельщик, любимец женщин. Папа не был со мной откровенно грубым, но часто допускал неуместные выходки. Например, если мы проезжали мимо девушки в обтягивающих брюках, он мог сказать: «Посмотри-ка, какие окорочка у этой цыпочки. Любой мужчина голову потеряет». А мне очень хотелось его любви.

Захария изучающе посмотрел на меня.

– А не объясняется ли ваше беспокойство о Нике тем, что вы и сами боитесь потерять контроль над собой?

– Я абсолютно уверена в себе! – Я старалась быть убедительной. – Я никогда не позволю себе вступить в сексуальную связь с пациентом! Но я хочу понять, как мне лучше справиться с теми чувствами, которые возбуждает во мне Ник.

– Вы сами признаете, что чувства эти связаны с вашим отцом, так что вам, возможно, следует глубже проанализировать их. Вы сами посещаете сейчас психотерапевта?

– Сейчас нет, но во время предыдущего курса я много времени уделила этим вопросам.

– Я предлагаю вам повторить курс. У вас, очевидно, есть над чем поработать.

– Вы правы. Я это сделаю. – Но я понятия не имела, когда я этим займусь, ведь Умберто и так уже жаловался, что я все время занята.

* * *

Этот ноябрь оказался самым дождливым за последние четырнадцать лет. Заболоченные холмы Южной Калифорнии начали оползать, наполняя грязью бассейны, оставляя людей без крова. Бесконечные потоки воды текли вдоль обочин дорог, смывая мотоциклы и мусорные ящики. В долинах мутная бурная вода затопила улицы на три фута, а нескольких детей смыло в канализационные люки.

Мой дом, можно сказать, выстоял, но к концу месяца в одной из комнат все-таки образовалась течь. Обнаружила я ее вечером и минут через десять подставила под это место пластмассовый ковшик. Я ждала Умберто, который пообещал вырваться на часок из «Парадиза».

Некоторое время спустя я рассматривала его силуэт в затемненной спальне. Он стоял ко мне спиной, еще не одетый после душа, нетерпеливо отдавая какие-то распоряжения по телефону. Влажные волосы лежали мягкими завитками. Тень от двери проходила по его плечам, выделяя изящную линию его талии.

В этот вечер он предложил отправиться на Рождество во Флориду, познакомиться с его матерью в Майами, а потом отдохнуть с недельку на островах. Мне очень хотелось поехать с ним, но самый конец года часто оказывался самым трудным для пациентов, кроме того, мне было немного не по себе при мысли о встрече с его семьей.

– Я надеюсь, что смогу поехать с тобой, – сказала я.

– Не хочешь бросать своего любимого пациента? – раздраженно заметил Умберто, и тут зазвонил телефон.

Умберто повесил трубку.

– Путаница с заказами на столики, половина клиентов хочет видеть меня лично, а трое официантов позвонили и сказали, что больны. Черт побери! Уверен, что они просто отправились на распродажи по случаю Дня Благодарения. Если только узнаю, что кто-то из них мне лжет, расстреляю на месте!

– Иди ко мне, милый, – сказала я, протягивая к нему руки. Он опять лег в постель и повернулся ко мне.

– Извини, что я тебя расстроила. Я поеду с тобой на Рождество.

Умберто смягчился и стал поглаживать мою руку.

– Расскажи мне о Нике.

– Не могу.

– Почему? Я никогда не узнаю, кто он. Я же не знаю ни его фамилии, ни как он выглядит.

– Ты можешь это узнать случайно.

Умберто все еще продолжал гладить мою руку, но в наступившей тишине чувствовалось напряжение.

– Могу сказать тебе только одно: то, что тебя беспокоит, не имеет под собой ни малейших оснований. Меня он интересует только с профессиональной точки зрения.

Умберто улыбнулся и обвил мою ногу своей. Я не смогла устоять перед его белозубой улыбкой, когда его губы приблизились к моим и овладели ими.

На следующее утро я сидела за белым деревянным столом у себя на заднем крыльце, читала «Лос-Анджелес таймс» и попивала кофе. Навес был достаточно большим, чтобы защитить меня от стены дождя, и до меня долетали только брызги воды, стекавшей с крыши по разбухшим желобам. Листья на кустах гардении блестели и сгибались под тяжестью дождя. Я наклонилась, поднесла к лицу кремово-белый цветок и вдохнула его густой аромат. Потом я отправилась на работу. По дороге я пыталась представить запах тропических цветов во Флориде.

В этот день Ник пришел в красном кашемировом шарфе, волосы у него были мокрые. В середине сеанса он растянулся на диване и заявил, уставившись в потолок:

– Я должен покаяться. Иногда по утрам, перед тем, как идти к вам, я мастурбирую. Мне почему-то кажется, что вы это должны знать.

Меня его признание не удивило. В результате интенсивной психотерапии мог возникнуть широкий диапазон чувств по отношению к терапевту, в том числе и сексуальные фантазии. Если он заговорил об этом со мной, то это значило, что теперь его стремление поддерживать со мной непрямые контакты уменьшится.

– Возможно, это свидетельствует о желании обуздать свои эмоции в моем присутствии, – сказала я.

– Не знаю. Может быть. Но это действительно снимает напряжение.

– А из-за чего вы нервничаете, когда бываете со мной?

Он сел и пожал плечами.

– Думаю, что я слишком многого хочу от вас. Двух часов в неделю для меня мало.

Наступил ужасный момент, когда я должна была сказать ему о своем отпуске. Если пациенты эмоционально привязываются к своему врачу, то даже расставание на выходные может спровоцировать депрессию, приступ гнева или отказ от терапии. Подготовку к более длительным разлукам следует проводить заранее, потому что иначе могут всколыхнуться все тяжелые переживания, которые человек когда-то испытывал при расставаниях.

А ранить Ника особенно легко, поскольку обе его матери исчезли без предупреждения.

– Поговорим о том, чтобы увеличить продолжительность сеансов, после перерыва на Рождество.

– Какого перерыва?

– Меня не будет в городе с двадцатого декабря по четвертое января.

– А почему вы заранее сообщаете мне об этом?

– Чтобы у нас было время все обсудить. Мне бы не хотелось, чтобы вы узнали об этом в последнюю минуту.

Я еще никогда не видела, чтобы пациент замкнулся в себе так быстро.

– Уверен, что за время вашего отсутствия со мной все будет в порядке, – тут же отреагировал он. Он даже подмигнул мне и облизнул губы. – Ведь на Рождество будет столько вечеринок. Вы меня понимаете?

Я смотрела на него и думала, что он похож на паука, которого только что прихлопнули. Сейчас я поняла, что по мере того, как он влюблялся в меня, моя ответственность возрастала в геометрической прогрессии.

Другие пациенты отнеслись к сообщению о моем отъезде с большим пониманием. Уильям увеличил часы занятий физическими упражнениями, потому что это помогало ему бороться с депрессией. Лунесс согласилась во время моего отсутствия встречаться два раза в неделю с Вэл, потому что, как мы с ней решили, ей будет трудно провести праздники без поддержки.

Некоторые пациенты и сами разъезжались; другие радовались, что у них будет в праздник больше свободного времени.

За две недели до моего отъезда Джой Ромей застала Мей болтающей с боксером и избила ее. Обе срочно явились на дополнительный сеанс, все в синяках и полные раскаяния. Лицо у Мэй распухло, а вокруг левого глаза расплылся синяк, а у Джой был вырван клок волос над ухом.

– Это вы во всем виноваты! Вы хотите разлучить нас! Больше никаких раздельных сеансов, доктор Ринсли! Никаких! Слышите?

– Вижу, что вы правы, – уступила я. – Теперь будем проводить только совместные сеансы.

Благодарные мне за то, что лечение больше не будет представлять угрозы их общности, они отреагировали на мой отъезд тем, что отправились покупать мне подарки. Я сказала, что не приму ничего дорогого, и они занялись поисками дешевых пустячков, отвечающих, по их мнению, моим запросам. На последний перед моим отъездом сеанс они притащили плетеную корзинку, раскрашенную в зеленый и красный цвет. В ней лежали три крошечные серебряные ложечки, учебник по психиатрии 1910 года издания, значок со смешной рожицей («чтобы вы всегда улыбались!») и пачка жевательной резинки в виде бейсбольной биты.

Для себя я решила, что неправильно вела их лечение. Они не нуждались в деньгах, у них была масса свободного времени, и каждый день они только и делали, что действовали друг другу на нервы, за исключением тех случаев, как я выяснила, когда покупали мне подарки.

Я предложила им заняться какой-нибудь благотворительной деятельностью, вроде ухода за какой-нибудь престарелой женщиной, которая, по моему мнению, могла бы отчасти заполнить пустоту, оставшуюся после смерти их матери. Они колебались, но сказали, что попробуют связаться по телефону с центром, обслуживающим пожилых людей их района.

Что касается Ника, то к двадцатому декабря у него был готов длиннющий список вечеринок и свиданий. По его словам, его ожидало столько развлечений, что ему будет просто некогда скучать без меня. Я ему не поверила, но поскольку все равно не смогла бы ему помочь, возникни такая необходимость, то предпочла не спорить с ним.

Перед самым моим отъездом позвонил Морри, чтобы пожелать мне счастливого Рождества, и я представила ему весьма оптимистический прогноз выздоровления Ника.

– Он раскрывается, – сказала я, – а физические симптомы ослабевают.

Морри сказал, что я добилась впечатляющих результатов. И все-таки, когда я уезжала в Майами, меня не покидало чувство тревоги. Улыбка Ника во время нашего последнего сеанса была чересчур веселой, голос его слишком жизнерадостным, и, несмотря на всю его браваду, я боялась, что следующие несколько недель окажутся для него очень трудными. Он принадлежал к тем мужчинам, с которыми женщины развлекаются в свободное время, но не приглашают домой на Рождество.

23

В субботу днем накануне Рождества мы приземлились в Международном аэропорту Майами, загруженном путешественниками. Я была просто счастлива отключиться на несколько недель от всех забот и, кроме того, мне интересно было познакомиться с семьей Умберто.

– Расслабься, – сказал он. – Я уверен, что ты им понравишься.

Снаружи нас ожидал «мерседес-бенц» с шофером. Я к такой роскоши не привыкла, но Умберто скользнул в лимузин, как в старый удобный свитер, и тут же принялся болтать с шофером по-испански и приказал ему погрузить наши чемоданы в багажник. Снаружи было под тридцать градусов жары, градусов на десять теплее, чем в Лос-Анджелесе, и редкие облачка, разбросанные по небу, никак не могли затмить яркого сияния солнца.

Улицы были так забиты машинами, что мы продвигались вперед черепашьими темпами. Умберто рассказывал о том, каким влиянием пользуются здесь кубинцы, и сколько новых ресторанов открылось здесь за последний год. Мы миновали деловой район, скопление высоких стеклянных зданий у самой кромки воды.

Когда мы выехали из деловой части Майами, я оглянулась на нее с дамбы, ведущей к Ки-Бискейн. Небоскребы сверкали в солнечном свете, как символ надежды для тысяч иммигрантов, стекающихся сюда ежегодно.

– Это действительно очень красиво, – сказала я, размышляя при этом, где же здесь находится офис Марисомбры.

Ки-Бискейн оказался небольшим островом с длинным узким парком, роскошной площадкой для гольфа и стадионом для тенниса. Цвет зелени не уступал блеску изумрудов под лампой ювелира.

Когда мы уже почти достигли места назначения, Умберто показал мне большой белый дом, в котором жил Ричард Никсон во время своего президентства. Заброшенная грунтовая площадка для вертолетов была единственным оставшимся свидетельством того, что это когда-то была резиденция главы государства.

Изабелла Мария Арисас де Кортазар была владелицей полуострова, выступавшего с Ки-Бискейна подобно вытянутому пальцу; широкая вымощенная красным кирпичом дорога простиралась от ее дома к другому краю полуострова, где у причала стояла семейная яхта. Денег, которые понадобились, чтобы вручную выложить кирпичом такую дорогу, хватило бы на то, чтобы прокормить в течение года несколько иммигрантских семей.

Изабелла сама открыла нам дверь. Это была элегантная, изящная женщина с крашеными черными волосами, зачесанными вверх так, что открывался ее высокий лоб, и уложенными французским валиком. У нее была чарующая улыбка Умберто, крепкие ровные зубы и полные губы.

– Заходите, – сказала она, протягивая мне правую руку. Рука слегка дрожала, а сквозь тонкую кожу отчетливо проступали голубые вены. – Вы, вероятно, устали.

– Немного, – улыбнулась я в ответ, – но я очень рада, что я здесь.

Обняв Умберто, она закрыла глаза и долго его не отпускала. Ее тщательно обработанные ногти были покрыты перламутрово-розовым лаком, а на левой руке она носила единственное кольцо с прямоугольным крупным бриллиантом. Ему пришлось оторвать от себя ее руки, как будто это были цепкие ветви ежевики.

– Пожалуйста, проходите и садитесь, – сказала она. Ее английский был таким же правильным и безупречным, как и у Умберто, а когда она опустилась на огромную софу в своем желтом костюме от Шанели, то стала похожа на усевшуюся на ветку канарейку.

Умберто оставил нас вдвоем, а сам пошел звонить брату. Изабелла мило болтала со мной о длине юбок, о росте преступности в Майами, о своих скаковых лошадях. Я задавала ей вопросы о ее семье и здоровье.

Наш разговор был легкомысленно-поверхностным, но под внешней любезностью я ощущала ледяную холодность Изабеллы: снобизм, которым она была пропитана до мозга костей, ожидание дочерней почтительности и послушания с моей стороны, деспотичную любовь к Умберто. Она напомнила мне бабушку Коуви, в моем сознании промелькнул образ Изабеллы рядом с моим отцом: Изабелла в строгом льняном платье, а отец – в испачканной томатным соком футболке. Теперь мне стало понятно, почему Умберто не любит порядка.

Появилась горничная и поставила на кофейный столик поднос с серебряным сервизом. Ее взгляд, полный добродушного любопытства, встретился с моим.

– Вам светлый или темный? – спросила она.

– Черный, пожалуйста.

Думай об Изабелле, как о пациентке, сказала я себе, терпеливо расспрашивай ее.

Вернулся Умберто и одним глотком допил мой кофе.

– Давай покатаемся, – предложил он.

Я поспешила наверх переодеться. Спальня для гостей была огромная, а при ней еще гостиная, камин и терраса с видом на море. Весь наш багаж был аккуратно сложен рядом с платяным шкафом.

Я быстро переоделась и хотела уже спуститься вниз, как вдруг меня остановил доносившийся снизу разговор Изабеллы и Умберто, которые спорили по-испански – негромко, но очень эмоционально. По лестнице поднималась горничная с охапкой свежевыстиранных полотенец. Она по-доброму улыбнулась мне, и когда она была уже совсем близко от меня, я решилась шепотом спросить ее:

– О чем они говорят?

После минутного колебания она ответила очень спокойно.

– Синьора… Она приглашает подругу синьора на праздник Рождества. А он очень сердится.

Я поблагодарила ее и стала спускаться вниз нарочно громко, чтобы они услышали. Когда я вошла в гостиную, их лица были совершенно спокойны.

– Не жди нас, – сказал Умберто Изабелле.

– Но обед уже приготовлен. – Она не отводила взгляда от своих рук.

– В таком случае я покажу Саре Майами, а к шести мы вернемся, – резко ответил Умберто.

Мы проехали тихие улицы поместий Корал-Гейбл. Испанские поместья примыкали здесь одно к другому, чтобы отгородиться от соседствующего с ними гетто. Он показал мне окрестности, где селились в основном никарагуанцы, а потом южную часть Майами-бич. Потом мы бродили по улицам, держась за руки, рассматривая искусно оформленные отели, отреставрированные и сверкающие свежими красками, с изящными изгибами и многоярусными фонарями.

Устроившись за столиком уличного кафе «Ньюз» мы заказали кофе «эспрессо», и Умберто настоял, чтобы я пила его с молоком.

– В противном случае он прожжет тебе желудок. У меня действительно вскоре разболелся живот.

– Твоя мама так же сдержанно относится ко всем, с кем ты встречаешься, или только ко мне?

– Ей бы хотелось, чтобы я женился на девушке того же происхождения, что и мое.

– Женился? – Из-за внезапно появившегося липкого тошнотворного чувства беспокойства живот у меня разболелся еще сильнее. Мне вдруг ужасно захотелось позвонить на работу.

– Ты первая женщина, которую я привел в ее дом после Марисомбры.

Я обязательно позвоню, но нужно дождаться среды.

– А она все еще мечтает о Марисомбре?

– Да. – Он потянулся ко мне и обнял меня за шею. – У нее даже хватило смелости пригласить ее на Рождество, хотя она знала, что будешь ты. Что же касается меня, для меня Марисомбра – далекое прошлое. Ты должна мне верить. Все кончено.

В среду я получила две весточки от Ника. В первой говорилось, что он отменяет нашу встречу четвертого января. Во второй отменялось все, сказанное в первой, и сообщалось, что он будет на встрече. После этих посланий у меня остался тяжелый осадок. Я стала беспокоиться, но через некоторое время заставила себя забыть обо всем, потому что сделать я все равно ничего не могла, разве что позвонить ему, а этого делать как раз не следовало.

Что бы Изабелла ни думала обо мне, она держала себя в руках и оставалась со мной подчеркнуто вежливой на протяжении всего нашего пребывания. На Рождество она организовала прием, пригласив около сотни человек, большая часть которых принадлежала к классу состоятельных и политически значимых людей. Мне стало понятно, откуда у Умберто эти его светские манеры.

Марисомбра появилась на короткое время, но сполна получила свою долю любви и ухаживаний со стороны Изабеллы. Умберто познакомил нас и стал расспрашивать ее о состоянии здоровья Изабеллы. Я никак не могла придумать тему для разговора и поэтому почувствовала облегчение, когда Марисомбра ушла. Она была, как и рассказывал мне Умберто, вызывающе красивой.

Я прекрасно чувствовала себя в семье Умберто. Братья были ниже его ростом, не такие общительные и с более заметным акцентом. Его сестра Регина была восхитительна, внешне почти полная копия Изабеллы. С ней мне было легче всего, и, когда Умберто не было рядом, я старалась проводить время с ней, задавая ей бесчисленные вопросы о ее юридической практике и об их семье. От нее я узнала, в частности, насколько Умберто был привязан к своей бабушке по отцу, и каким ужасным потрясением была для него ее гибель от пули какого-то никарагуанского снайпера.

24

Наш разговор о бабушках, а также постоянное присутствие властной Изабеллы настолько живо напомнили мне бабушку Коуви, что во время нашей поездки по островам я рассказала о ней Умберто.

– Обычно она тыкала костлявым пальцем мне в грудь, приговаривая: «Поступай в колледж! Получи профессию! Не позволяй кому бы то ни было быть хозяином твоей судьбы!» Самое ужасное то, что после всего, что моя мама сделала для меня, бабушка ей ничего не оставила.

Мы остановились у придорожного кафе и уселись за пластмассовый столик с желтым прибором для соли и перца. Умберто выглядел очень привлекательно в шортах цвета хаки и тонкой белой рубашке, он слушал меня очень внимательно.

– Она оставила мне и моим кузенам процентные бумаги – по сорок тысяч долларов каждому на обучение в колледже и расходы, – но после того, как с ней случился удар, она завещала дом и все оставшееся имущество Епископальной церкви. На деньги бабушки был построен новый дом для пастора, а мама и ее брат не получили ни цента.

– Печально, – покачал головой Умберто.

– Вину свою я чувствую! – сказала я, ударив ладонью по пластмассовому столу. – Я должна была тратить деньги согласно ее воле, или они шли опять же на церковь. Естественно, что мама негодовала на то, что деньги, по праву принадлежавшие ей, шли на меня!

Еще до смерти бабушки мы с мамой беспрестанно спорили: я обязательно должна была сломать себе шею, катаясь на лошади! Не лучше ли мне научиться готовить лазанью, чем выходить на яхте в неспокойное море? Моим обычным ответом было: «Со мной все будет в порядке!» Чем больше мама пыталась оградить меня от опасностей, тем более опрометчивой становилась я, а мой отец, наблюдая за нами, хранил молчание.

Но бабушкино завещание, его вопиющая несправедливость расширили наметившуюся в наших отношениях трещину до гигантских размеров.

Из-за теплого, влажного воздуха, из-за того, что я много говорила, в горле у меня запершило, и я выпила три стакана охлажденного чая подряд. Когда мы уже снова сидели в машине, Умберто обратился ко мне.

– Не удивительно, что между тобой и твоей матерью такие напряженные отношения.

Я вынуждена была с грустью признать это.

– После окончания колледжа я четыре года посылала ей тысячу долларов в месяц, это как-то сглаживало наши отношения. А теперь у нее есть свой магазинчик, и, по крайней мере, я чувствую, что мы с ней равны.

Он взял мою руку и не выпускал ее до конца поездки.

Я почувствовала облегчение, когда мы прибыли на Сахарный остров. В отличие от особняка Изабеллы, ее дом на острове был скромным и уютным, с удобной плетеной мебелью, не боявшейся сырости. Это было двухэтажное розовое здание с широкими крытыми балконами. Хозяйская спальня и оба балкона смотрели на море. Снаружи вьющаяся дорожка, окаймленная тропическими цветами и затененная деревьями, вела к пятидесятифутовому бассейну с кабинкой для переодевания. Рядом с бассейном располагался домик для слуг – на случай, когда здесь жила вся семья.

Первые несколько дней мы только загорали и занимались любовью. Если бы мне сказали, что я смогу столько спать, я бы не поверила.

– Видишь, как ты устала, – сказал Умберто. – Тебе нужно меньше работать.

Я ни словом не обмолвилась о том, что нарушало мое спокойствие: я все время думала о посланиях Ника и о том, как он проводит праздники. Во время одной из моих прогулок без Умберто я обнаружила телефонную будку и позвонила Нику домой. Я услышала его голос на автоответчике: «Так, так, так, не нужно хныкать, если нечего сказать, пришлите выпить». С ним все в порядке, подумала я, улыбаясь. Но я-то хороша! Уехала за три тысячи миль и места себе не нахожу.

– Хочешь поплаваем? – спросил меня однажды Умберто, когда я вернулась с прогулки.

Мы сняли купальные костюмы и погрузились в прохладную голубизну бассейна, плавая друг вокруг друга, как дельфины. Высокие розовые стены, увитые виноградом, отделяли от дороги поместье, где росли огромные кусты белых фуксий, японские магнолии и кокосовые пальмы.

Какое-то время я плавала на спине, чувствуя, как вода переливается через мое тело. Умберто перегнулся через край бассейна и подтягивал меня к себе, пока не смог дотянуться и поцеловать меня в нос.

– Ты ничего не хочешь поесть? – спросил он.

Я стояла перёд ним и заглаживала назад его мокрые волосы. Руки мои так и остались у него на голове, когда я зажала своими зубами его верхнюю губу и слегка укусила ее.

– Хочу, только вот не знаю, чего именно.

– А я хочу устроить тебе сюрприз. Иди полежи на травке, а я скоро приду.

Я взяла полотенце и прошла по лужайке к пестрому ковру из зелени, защищенному от ветра подковообразной живой изгородью. Пряный запах укропа, базилика, чабреца и земли смешивался со сладким запахом аниса, лаванды и шалфея, наполняя воздух благоуханием. Я растянулась на полотенце, сквозь которое чувствовала покалывание травинок. Все жило вокруг меня – пчелы, пьющие нектар с цветов, крошечные насекомые, червячки, улитки, птицы, даже сам воздух.

Вскоре появился Умберто с серебряным подносом в руках, на котором он принес лепешки и сладкое масло, высокие стаканы с охлажденным чаем и вазу с фруктами и маленьким ножичком для чистки фруктов.

– Сейчас я буду тебя кормить, – сказал он.

Он уселся рядом со мной и стал чистить персик, а сок тек по его загорелым пальцам. Я любовалась формой его рук, овальными белыми ногтями и грацией каждого его движения. Лезвие ножа вонзилось в оранжевую мякоть, он отрезал тонкий ломтик и поднес его к моим губам. С ножа капнули три капли, одна прямо к желобок между моими грудями, вторая мне на шею, а последняя – на подбородок.

Мне казалось, что никогда раньше я не пробовала ничего более сладкого и свежего. Он тоже проглотил кусочек, а потом одну за другой слизнул капли сока с моей кожи, последняя ждала его на подбородке.

Я притянула к себе его лицо и провела языком по его зубам, сначала верхним, а потом нижним.

Он отодвинулся от меня, нарезал остатки персика и разложил прохладные кусочки у меня на груди и животе. Некоторые кусочки он съел сам, полизывая мне кожу под ними. Другими он кормил меня, целуя после каждого кусочка, так что уже было невозможно отличить вкус его поцелуя от вкуса персика.

Затем на мне оказались кусочки манго, папайи и других фруктов, сок стекал по моим бокам, скапливался в волосах.

– Я похожа на большое блюдо с фруктовым салатом, – засмеялась я.

Он раздавил терпкую мякоть киви у меня на сосках, и я содрогнулась от возбуждения, когда он стал ртом подбирать ее. Он втирал черные семечки от папайи мне в подошвы. Краем глаза я заметила пчелу, жужжащую рядом с моим бедром, я ей, наверное, представлялась огромным цветком.

Умберто потянулся за сладким маслом и сжал его в кулаке, пока жир не протек сквозь пальцы на его руку. Тогда он просунул руку между моими ногами, втирая масло в теплую кожу. Двумя пальцами он дошел до небольшого твердого узелка, но не коснулся его. Движение это он повторял медленно и ритмично, пока я всем своим существом не отдалась ему, вся сосредоточившись на кончиках его пальцев.

– Пожалуйста, – прошептала я, – я так хочу тебя! Но он не откликнулся на мой призыв, продолжая все так же касаться меня, и по мере того, как я становилась все напряженнее, а возбуждение мое нарастало, он замедлял движения, заставляя меня, почти не дыша, безмолвно замирать при каждом его поглаживании. Веки у меня горели, мышцы на ногах непроизвольно подергивались, я приподнимала бедра от земли, требуя еще и еще.

И вот когда я была уже почти на грани оргазма, он неожиданно сменил ритм, и стал делать вращательные движения, а когда я опять была готова кончить, сменил их на движения из стороны в сторону. Я понимала, что он прекрасно чувствует тот момент, когда я оказывалась у самой черты, и все-таки он продолжал дразнить меня, и наслаждение было таким сильным, что я оставалась немой, не способной заставить его наконец-то удовлетворить меня.

Когда мне показалось, что больше я этого уже не выдержу, он убрал руку, стал на колени у меня между ног и впился в меня ртом с такой силой, что я кончила, ощущая, как сильные спазмы сотрясают меня изнутри и поднимаются по животу, а из плотно сжатых глаз при этом неудержимо покатились слезы.

Я перевернулась на живот и разрыдалась то ли от радости, то ли от ужаса. Этот человек полностью владел мною, управлял, мог сделать со мной все, что угодно.

Сначала он подумал, что я плачу от счастья, но услышав рыдания, он усадил меня и прижал к себе, покачивая как маленького ребенка.

– Сарита, – мягко сказал он. – Я тебя люблю.

– Я тоже люблю тебя, – вскричала я, прижимаясь к нему, вся липкая от высыхающего фруктового сока. – Но, по-моему, я становлюсь рабыней любви.

– Моя дорогая, – сказал он, нежно убирая прядь волос у меня со щеки. – Некоторым женщинам нравится, когда их так дразнят. Это усиливает их наслаждение. Но если ты не хочешь, я больше не буду этого делать.

Моим глазам было горячо, лицо распухло и покраснело, тело все еще горело от возбуждения.

– Я полностью зависела от тебя, от кончиков твоих пальцев.

Он спокойно покачивал меня, пока мои рыдания не перешли в сопение. Потом он отодвинулся от меня, чтобы задать интересующий его вопрос.

– А что такое рабыня любви?

– У меня один пациент так говорит. Он любит, когда женщина готова на все. Полностью находится в его власти.

– Послушай, – сказал он, все еще поглаживая мои волосы. – Если ты захочешь повторить то, что было сегодня, я это сделаю, но только если ты попросишь. Так что можешь оставить все эти твои страхи насчет рабы любви своему пациенту.

Я наконец-то расслабилась и улыбнулась ему.

– Этот пациент – Ник?

Я кивнула и посмотрела в сторону, не желая, чтобы сегодняшний день был окончательно испорчен.

Умберто взял меня за подбородок и опять повернул мое лицо к себе.

– Милая, я не собираюсь спорить с тобой из-за него. Я верю тому, что ты мне говоришь. Но неужели ты не замечаешь, как он тебя достает?

– Да. Но ведь это моя работа.

Стало слишком жарко, вокруг валялись кусочки фруктов, а наши липкие тела привлекали насекомых. Мы укрылись в прохладном доме и выкупались в огромной овальной ванне, из которой открывался вид на широкий простор бирюзового моря.

На Новый год Умберто приготовил жареного морского окуня с печеным картофелем, и, сидя на нижнем балконе, мы наблюдали, как встает луна. В полночь он зажег свечи, и мы пили «Реми Мартен», приятно обжигающий горло, – отличное начало наступающего года.

Я никогда не понимала, в чем суть русской традиции бросать бокалы в камин, но в эту ночь, кажется, поняла. Мы поднимали тосты друг за друга, глядели на изящные листья кокосовых пальм, которыми поигрывал ветер, и мне захотелось навсегда остановить это мгновение.

– Когда мы кончим пить, – сказала я, – в этих бокалах больше не должно быть никакого другого напитка. Форма, вместившая в себя этот момент, должна быть разбита.

Умберто плеснул себе еще коньяка, одним глотком проглотил его и поднялся. Он взял бутылку, бокал и кивком головы пригласил меня следовать за собой.

Яркая луна освещала наш путь вдоль садовой тропинки. Когда мы подошли к небольшому домику для слуг, он отпер его, зажег несколько свечей и указал мне на единственный имевшийся на острове камин. После еще одного, заключительного тоста, оба наших бокала, а за ними и недопитая бутылка, полетели в камин.

ЧАСТЬ III

25

Вернувшись в Лос-Анджелес, я собиралась выйти на работу в понедельник. В ночь на понедельник, ровно в час, мы были разбужены пронзительным телефонным звонком.

– Извините, доктор Ринсли, – сказала телефонистка, – вам звонят из городской клиники. Ник Арнхольт попал в автомобильную катастрофу, и им необходимо с вами поговорить.

Передо мной пронесся весь набор ужасающих образов: изуродованное лицо красавчика Ника, его переломанные ноги, возможно даже, его бездыханное тело. Когда меня соединили с дежурной медсестрой, я первым делом спросила:

– В каком он состоянии?

– У него сотрясение мозга, и он слегка заговаривается. Просит вызвать вас. Есть небольшие порезы и кровоподтеки. Вы значитесь в его записной книжке как человек, которого следует вызвать в экстренном случае.

Интересно, почему именно я? Почему не его шеф или сосед, или все эти его женщины, которыми он так гордится? В какое-то мгновение я вдруг поняла, что давно уже стала единственным членом его семьи.

Я была его врачом, и поэтому подобное положение вещей меня не устраивало. Я не могла иметь с ним близких отношений и одновременно продолжать выполнять профессиональные обязанности. Но где проходит грань между профессиональными обязанностями и человеческими чувствами?

– Буду через полчаса, – ответила я.

– Что-то случилось с Ником, да? – пробормотал Умберто.

Я села и включила свет.

– Мне нужно ехать в больницу. Вернусь через час.

– Я поеду с тобой.

– Тебе нельзя.

– Я не собираюсь отпускать тебя одну в час ночи. То, что еще час назад воспринималось как забота, теперь стало вдруг раздражать. Я резко встала и принялась искать свое белье.

– Это будет вмешательством в его личную жизнь, чтоб ты знал.

– А как насчет вмешательства в нашу личную жизнь и нарушения нашего сна? – спросил Умберто. Он встал и натянул брюки.

Умберто никогда не поймет, что такое профессиональная этика.

– Как тебе не стыдно говорить такие вещи! Мне нужно ехать к тяжело пострадавшему пациенту. Это важно.

Я со злостью распахнула шкаф, чтобы выбрать платье. Если он думал, что я брошу свою работу и буду ублажать его, то он сильно ошибался.

Он поплелся за мной.

– Давай я подвезу тебя до больницы и подожду внизу. Я даже внутрь заходить не стану. Просто высажу тебя у главного входа и буду ждать на стоянке. Ты сможешь сохранить от посягательств его личную жизнь, а я буду уверен, что с тобой ничего не приключится.

Как же, интересно, он думал, я жила до знакомства с ним? Я всегда могла сама о себе позаботиться, смогу и впредь. Он напомнил мне мою мать, которая вечно пеклась о моей безопасности и всегда кричала мне вслед: «Будь осторожна!», когда я уходила из дому.

Он положил руки мне на плечи и нежно посмотрел мне в глаза – его босые ступни касались моих.

– Марисомбра тоже имела обыкновение вскакивать по ночам и мчаться в больницу. Чем ближе к нашему разрыву, тем чаще это происходило.

– Послушай-ка, я не Марисомбра, – одновременно я подумала, что и Умберто далеко не моя мать.

– Ну ладно, – согласилась я. – Но еще неизвестно, сколько мне придется там пробыть. Ты уверен, что тебе хочется ехать со мной?

– Да.

Ник находился в отделении неотложной помощи. Он лежал на кровати с поднятой шторкой. Я подошла к нему и машинально взяла его за руку.

– Привет, док, – сказал он и попытался изобразить улыбку. – Как вам кажется, этот шрам не обезобразит мой портрет?

Правая сторона его лба была синей. На ней виднелся аккуратно наложенный шов. Рубашка его была забрызгана спекшейся кровью. Я почувствовала запах алкоголя.

– Что произошло? – спросила я и подумала, как долго мне еще предстоит держать его руку. Рука его была липкой и холодной, вероятно, он все еще пребывал в шоке.

Он отнял свою руку, подтянул одеяло к подбородку и закрыл глаза.

– Я вас ненавижу, – это все, что он смог из себя выдавить, прежде чем по его щекам потекли слезы.

Я никогда раньше не видела Ника таким. Пододвинув стул, я уселась рядом с его кроватью. Он закрыл глаза ладонью.

– Мне не хватало вас. Это было говенное Рождество. Я хотел закончить лечение. А потом передумал. Сегодня я стал думать, как бы я рад был увидеть вас на этой неделе, но я ненавижу эту мысль! Со мной все было в порядке до того, как я с вами познакомился, а теперь я в заднице! Я выпил неразбавленного джина, а затем мне страшно захотелось выбраться из дома. Я стал кататься по округе. Я заехал на серпантин в районе холмов и вмазался в дерево. Сам не знаю, как я туда попал. – Он отнял руку от своего попорченного лица и посмотрел на меня. – Как вы сюда попали?

– Вы сами велели меня позвать.

– Вот видите? Я прошу вас позвать даже тогда, когда мне хочется от вас избавиться.

– Мне очень жаль, что вы пострадали. Думаю, вам противно, что вы во мне нуждаетесь и даже скучаете по мне.

Ник оторвал голову от подушки:

– Я люблю вас. И за это я вас ненавижу.

Мне вовсе не улыбалось быть одновременно предметом его любви и ненависти.

– Понимаю, – ответила я.

Я пробыла у его постели еще минут пятнадцать, пока он не успокоился и не заснул. Подойдя к посту дежурной медсестры, я сделала несколько записей в его карте, а затем просмотрела ее. Ник попадал в больницу в результате всевозможных несчастных случаев уже четыре раза, включая недавний, когда он сломал кисть, ударив кулаком в шкаф. Что-то слишком уж часто, подумала я. В карте не был упомянут никто из его близких, кого следовало бы вызвать, и только в октябре в ней появилось мое имя. Хотя он усиленно отрицал мою важную роль в его жизнь, он начал на меня полагаться.

Я вышла из больницы в половине третьего. Умберто, должно быть, не отрывал глаз от входа, потому что едва я появилась в дверях, как он сразу же запустил двигатель.

– Ты устала? – спросил он.

Я кивнула головой, и тогда он предложил куда-нибудь поехать, не важно куда, я ответила согласием.

Умберто взял меня за руку, и мы поехали молча. Я думала о своей матери, а он Бог весть о чем.

Находясь в отделении неотложной помощи, я не могла не вспомнить о том происшествии. Мы с мамой отправились в Юджин, чтобы сделать последние покупки, так как на следующий день я должна была уехать в колледж. Нагруженные свертками, мы зашли в рыбный ресторан и заказали омаров с белым вином, чтобы отпраздновать мое поступление. Мы обе ели с трудом. Мама не переставая плакала, но все же усидела пару бокалов. Я тоже сделала несколько глотков, чтобы успокоить нервы.

За обедом мы решили, что мне необходимо купить еще кое-что – а именно чемодан, который мама присмотрела в Бендоне. Когда мы возвращались домой, уже темнело. Мы спешили попасть в магазин до девяти часов.

Огни поезда, казалось, были еще далеко. Мама нетерпеливо посмотрела на зажигающийся красный свет и сказала: – Успеем.

– Лучше не пробовать, – ответила я.

Но она уже вдавила педаль газа в самый пол. Последнее, что я помню – это оглушающий скрежет железных колес о рельсы.

Я забыла пристегнуть ремень, и поэтому меня выбросило из машины. Отделалась я тремя сломанными ребрами. А вот мать чуть не отправилась на тот свет. Ее левая нога была жутко переломана, она потеряла сознание и едва не умерла от потери крови. Я просидела в приемном покое шесть часов, пока ее оперировали. Мой отец, хотя и всхлипывал время от времени, старался убедить себя в благополучном исходе, и поэтому без конца повторял:

– Она справится. Я знаю, она справится. Она крепкий орешек.

Когда маму наконец перевели в послеоперационную палату и она пришла в себя, она крепко сжала мою руку и спросила: – Простишь ли ты меня когда-нибудь?

– О, мамочка! – заплакала я, – ты только поправляйся!

Все ее лицо было в синяках. Она плакала, когда я прощалась с ней.

– Я не хотела этого, – сказала она.

Я знала, что это было правдой, даже несмотря на ужасные страдания, которые нам выпали. Уходя, я сгорала от стыда, что оставляю ее в таком состоянии. У меня на коже впервые появилась аллергическая сыпь.

Я прибыла в колледж на две недели позже, и ей потребовался почти год, чтобы окончательно поправиться, но вернувшись летом домой, я нашла маму почти такой же, какой она была всегда. Хотя она до сих пор слегка прихрамывает на левую ногу.

Изуродованное лицо Ника стояло передо мной до тех пор, пока Умберто не остановил машину и не подошел к моей дверце, чтобы помочь мне выйти. Мы были в деловой части Лос-Анджелеса. Мимо сновали темные безликие фигуры. Другие, такие же, стояли неподвижно в дверях зданий.

Он взял меня за руку, и мы быстрым шагом вошли в огромное здание. Внезапно мы погрузились в море живых цветов, где царило удивительное смешение красок и теней. Цветы были повсюду, они стояли в гигантских высоких вазах, двигались на специальных подставках, были уложены в коробки. Я была наслышана об оптовом цветочном рынке, но никогда там не была.

Даже самая лучшая парижская лаборатория не смогла бы разработать подобного букета ароматов: запах жасмина, фризий, роз, гардений, редких тропических цветов в обрамлении ветвей эвкалипта. Воздух вокруг нас напоминал сладкий наркотик.

Сюда ночью приезжали торговцы цветами и запасались товаром для дневной торговли. Возле гостиниц стояли грузовички, груженные огромными шестифутовыми букетами, торговцы выкрикивали что-то, грузовички подъезжали задним ходом к дверям, повсюду сновали люди с букетами цветов. Здание было переполнено веселым оживлением.

Я повернулась к Умберто и уткнулась лицом в его свитер.

– Спасибо тебе за то, что ты привез меня сюда. И прости меня за сегодняшнюю ночь. Это было не лучшее окончание такого замечательного отдыха.

Он стал целовать меня в лоб, в нос, в губы. Мы стояли, обнявшись, цветочный аромат ласкал нас, а работающие в двух шагах цветочники не обращали на нас никакого внимания.

Мы прохаживались среди торговцев, как вдруг я остановилась в изумлении: – Сирень в январе! Где они ее раздобыли?!

– Раз где-то в мире сейчас стоит весна, то весна может быть и в Лос-Анджелесе, – ответил Умберто.

Он купил мне букет, и я зарылась в него носом.

– Мои любимые, – сказала я, вспоминая сиреневые кусты моей матери, омываемые весенним дождем, и одну веточку, засушенную между страниц моей школьной тетради.

Мы наслаждались этой картиной до тех пор, пока не наступил час всеобщего пробуждения, и отправились завтракать в «Пасифик дайнин кар». Это место в центре деловой части Лос-Анджелеса работало двадцать четыре часа в сутки. Именно здесь, в окружении мебели, обтянутой красной кожей, склонившись над тостами и яичницей, он взял меня за руку и сказал: – Я хочу жениться на тебе.

Я вспыхнула и сжала его руку.

– Я люблю тебя, – сказала я, – но для одной ночи уже достаточно. Давай поговорим об этом в другой раз, хорошо?

– Хорошо, – ответил Умберто, но я почувствовала, как он напрягся, и поняла, что очень скоро мы вновь вернемся к этому разговору.

26

В течение последующих дней я несколько раз разговаривала с Морри Хелманом и справлялась о состоянии Ника. К четвергу у него уже не осталось никаких видимых повреждений на теле. Правда, его все еще мучили головные боли в передней части головы, но и они должны были пройти через несколько недель, а пока его продолжали лечить от незначительных повреждений тканей на шее и правом колене. Память к нему тоже вернулась, хотя он все еще не помнил событий, последовавших непосредственно за аварией.

Чем ближе было окончание нашего курса психотерапии, тем яснее становилось, что игра со смертью, которую затеял Ник, и его признание в любви ко мне помогли ему наконец восстановить контакт со скрытыми от всех аспектами его собственного «я».

Зато всколыхнулись болезненные воспоминания раннего детства, и я назначила ему дополнительные сеансы, чтобы помочь избавиться от них. Иногда, между сеансами, я делала перерывы для записей.

Каждое подобное воспоминание вызывало тоску по детству, которого он всегда был лишен и о котором мечтал. Одним из наиболее тяжелых было воспоминание о том, как после смерти его родной матери отец запирал его в чулане в те дни, когда не было возможности вызвать няню.

Нику было не больше четырех лет, и он подолгу сидел в чулане в полной тишине и темноте. Поначалу он плакал и стучал в дверь, но убедившись, что бесполезно, он стал придумывать разные способы скоротать время и облегчить себе этот ужас. Каждый раз он пел одни и те же успокаивающие песенки, и даже выдумал себе друга, с которым пускался на воображаемые приключения. Его фантазия развилась до такой степени, что порой, когда дверь чулана открывалась, действительность повергала его в шок.

Несколько сеансов, которые я провела с Ником, были посвящены избавлению от воспоминаний о днях, проведенных в чулане. Он вернулся к работе и стал готовиться к очень ответственному процессу, но время от времени тяжелые воспоминания вновь овладевали им, не давая сосредоточиться. Однажды, зачитавшись до глубокой ночи уголовным кодексом, он заснул, и ему приснилось, что они с отцом охотятся на кроликов.

– Я застрелил кролика, а когда подбежал к нему, увидел, что это моя мать. Я опустился на колени и поднял ее на руки, но она была мертва. Я плакал, кричал: – «Мамочка, мамочка!» – и проснулся.

Воспоминания, пробужденные его сном, были настолько горестны, что я думала о них целый вечер. Мать Ника, Виктория, исчезла в пасхальное воскресенье. Ему было три года, и он с удовольствием снял жесткие коричневые башмаки, которые она заставляла его надевать в церковь. Она отправила его провести остаток дня у двоюродного брата, а вечером позвонил его отец, и велел ему оставаться там до следующего вечера.

Когда Ник вернулся домой, матери не было и следа. Вся ее одежда исчезла, в ванной не было ее косметики, и даже фартуки пропали из ее любимого кухонного шкафа. В спальне он обнаружил немного рассыпанной пудры, которую кто-то забыл убрать. Он провел по пудре пальцами и намазал ей свое лицо. Пудра была песочного цвета, он так и ходил с ней, пока отец не заставил его умыться…

– Твоя мать должна была уйти, – это все, что сказал ему отец. На его настойчивые вопросы о том, когда она вернется, отец отвечал только, что теперь они будут вдвоем.

Мягкий белый плюшевый кролик был ее пасхальным подарком, последней игрушкой, которую он получил от нее, он брал его с собой к двоюродному брату. Когда он вернулся, этот драгоценный кролик оказался единственным, что у него осталось. Отец убрал не только вещи, которые могли напоминать ему о матери, но и все игрушки, которые она ему подарила. Исчезло все: его грузовички, его любимая пожарная машина, паровозики, мишки и другие игрушки. Отец сказал только:

– Мы начинаем новую жизнь, Ники. Я куплю тебе все, что ты захочешь.

Он бросился на кровать, вцепившись обеими ручонками в кролика, и зарыдал. Отец оставил его одного привыкать к их новой жизни. Кролик стал для него единственным напоминанием о матери. Он вцепился в него с такой силой, что у отца не хватило духу отобрать игрушку. Еще много месяцев подряд Ник засыпал со слезами.

Когда с ними стала жить Кенди, она запретила Николасу-старшему запирать сына в чулане, но Ник уже начал прятаться в нем сам. Он инстинктивно опасался, что Кенди увидит его старого кролика, и прятал его от нее. К тому времени игрушка уже изрядно пообтрепалась и испачкалась. В течение двух лет к ней не прикасался никто, кроме Ника.

Однажды дождливым днем она осталась дома и, открыв случайно чулан, обнаружила Ника спящим в обнимку с рассыпающимся от старости кроликом. Он еще не успел толком проснуться, как она забрала у него игрушку.

– Где ты его, черт возьми, держал? Он грязный! В нем клопы завелись!

С этими словами она вышла из комнаты и швырнула кролика в камин. Он побежал за ней и полез рукой в огонь, чтобы спасти его последнюю физическую связь с матерью.

Когда они сидели в кабинете у врача и перевязывали его обожженную руку, Кенди пыталась утешить его. Ожог был несильным, остался лишь маленький след, но кролика спасти не удалось. Поэтому прямо от врача она повела его в игрушечный магазин и купила нового плюшевого кролика. Он принял подарок молча.

Обгоревшая лапа старого кролика лежала дома, на кровати, он швырнул ее туда от боли. Он взял этот обгорелый кусочек, заботливо завернул его в тряпочку и сунул в свой коричневый ботинок. Если даже Кенди и обнаружила это, она не показала виду. На следующий день, по дороге на детскую площадку, маленький Ник швырнул нового кролика в соседскую урну для мусора и никогда больше не вспоминал о плюшевых кроликах.

Знакомство с детством Ника заставило меня быть внимательнее к моим собственным родителям. Я звонила им на Рождество, но тогда мы поговорили очень коротко. Я знала, что теперь маме хочется поподробнее расспросить меня о моей поездке.

– Дорогая! – сказала она как обычно. – Ну, как ты? Папа ушел ловить крабов. Он будет очень расстроен, что ты его не застала.

Я улыбнулась, представив, как мой отец сидит на берегу, пьет пиво, расставляет с другими рыбаками верши и каждый час выуживает по крабу. – Я позвоню ему завтра.

Маме было интересно, что Изабелла подавала на Рождество, как она была одета и что я о ней думаю.

– Она держится очень официально, но, конечно, воспитания ей не занимать. Мне показалось, что она меня боится.

– Ее можно понять. Она ведь знает о твоей профессии.

– Дело не в этом. Просто она воспринимает меня как соперницу, и вдобавок я не латиноамериканка.

– Ах, да, понимаю, – ее голос упал. Но тут же снова стал жизнерадостным. – Но главное, это ваши с Умберто отношения. Как у вас с ним дела?

Если бы я сказала ей, что мы уже поговариваем о браке, она впала бы в неописуемый ажиотаж, поэтому я ограничилась словами:

– Мне кажется, я его люблю.

– Это восхитительно! А он хорошо к тебе относится?

– Великолепно. Он носит в химчистку мои вещи, готовит для меня и полностью мне доверяет.

Какой смысл рассказывать ей о наших конфликтах по поводу моей работы и о том, что он постоянно устраивает беспорядок в ванной?

– Дорогая, я так рада. Меня очень тревожило, что ты там все время одна. Ты могла бы нас с ним познакомить?

– Наверное. Хотя ему трудно оставлять ресторан. – Возникла небольшая пауза, и я добавила. – Но мы непременно приедем. Через выходные.

Позже, когда я рассказала о нашей беседе Умберто, он сказал:

– Мне очень хочется познакомиться с твоими родителями.

Пришлось пообещать ему это, хотя особого желания у меня не было. Я понимала, что эта встреча будет держать меня в огромном эмоциональном напряжении.

* * *

Хотя никто из моих пациентов не реагировал на мое отсутствие так остро, как Ник, у каждого из них были свои сложности. Лунесс мрачно сообщила мне, что с момента нашей последней встречи она непрерывно объедалась и принимала слабительное. Уильям доложил, что сразу после Рождества Элизабет собрала вещи и переехала к своему приятелю, а он, дабы легче перенести эту утрату, полностью сосредоточился на гимнастике и своих марках.

Еще Уильям сказал, что время от времени он развлекался тем, что воображал себя красивой женщиной. На мой вопрос, что он нашел в этом занятии привлекательного, он ответил:

– На самом деле мне не хочется быть женщиной. Просто меня прельщает свойственное ей привилегированное положение. Красивые женщины находятся в своего рода защитном панцире.

– А от чего вам защищаться при помощи такого панциря?

– От ответственности, от риска и от непризнанности. Эти три вещи просто отвратительны.

– Но вам ведь удается выжить, несмотря на то, что вы постоянно сталкиваетесь с этими отвратительными вещами.

Он медленно покачал головой: – Да, это так.

Меня порадовал прогресс, достигнутый им.

Большинство других пациентов перенесли мое отсутствие вполне сносно. Сестры Ромей посвятили Рождество хождению по магазинам. Они делали это для нескольких пожилых женщин, прикованных к дому… Сестрам это так понравилось, что они решили продолжать эту деятельность. Еще одна пациентка, которая завершила курс лечения в октябре, прислала мне поздравительную открытку, в которой сообщила, что у нее все в порядке. Даже мои учащиеся чувствовали себя более уверенно, и мне было приятно сознавать, сколь многому они успели научиться.

Расслабившись на отдыхе, я прямо-таки задыхалась, окунувшись в работу. Диктовки, счета, отчеты. Нужно было готовиться к лекциям. На радио делалась новая передача, и я, наконец, начала переговоры с издателем по поводу книги о расстройствах на почве питания.

Фанатично обожая свою работу, я была вынуждена отказываться от многих ужинов и вечеринок с Умберто, чтобы не терять профессиональной формы, и мне казалось, что я разрываюсь: ведь я любила его и жаждала быть с ним.

Как-то вечером он вернулся домой, поужинав в одиночестве, и увидел, что я занимаюсь на велоэргометре.

– Вот, оказывается, чем ты занимаешься вместо того, чтобы ужинать со мной, – сказал он раздраженно.

– Я диктовала весь вечер. Мне необходимо было проветрить мозги.

– У тебя будет артрит. И может прекратиться овуляция. Истощение у женщин приводит именно к этому.

Я увеличила звук плеера и еще быстрее заработала педалями. Наверное, ему никогда не понять, как я дорожу своей работой, и сколько она мне приносит удовлетворения.

27

Меня радовало, что Ник делится со мной своими воспоминаниями, но воспоминания эти были настолько тяжелы, и чем больше он мне рассказывал, тем агрессивнее становился. Он расхаживал по кабинету с красным от злости лицом и почти кричал, а я видела, что он не только очень зол, но и очень беззащитен. Его гнев скрывал отчаяние.

Он не переставая говорил, каким ублюдком был его отец, каким он был бесчувственным и жалким. Когда он пьяный являлся домой, Кенди была обязана его ждать, а если он оказывался дома раньше ее, он лупил ее, едва она появлялась на пороге. Однажды Ник бросился их разнимать. Отец отшвырнул его с такой силой, что Ник пролетел через всю кухню и сломал себе руку. Судя по всему, отец Ника был жестоким, эгоцентричным и инфантильным человеком, нуждающимся в постоянном самоутверждении, и чем больше Ник думал о нем, тем сильнее распалялся.

– Если бы отец был жив, я бы прикончил его, – говорил он.

Однажды, когда Кенди не было дома, отец запер Ника в чулане за то, что тот написал в постель. Вернувшись домой и открыв дверь чулана, Кенди нашла Ника голым, тяжело дышащим, с закрытыми глазами. Они с воображаемым другом ехали на верблюде по пустыне, как в его любимой детской книжке. Ник задыхался от жары и поэтому снял с себя всю одежду, представляя себе, что находится под палящими лучами солнца и обнимает за шею своего друга.

– Так вот чем ты занимаешься в чулане! – сказала Кенди.

– Тут жарко, – ответил Ник тоненьким голосом. Она опустилась перед ним на колени и, обдав его запахом виски, провела руками по его груди. Он был так напуган, что описался.

– Не бойся, – сказала она.

– Сколько вам было тогда лет? – спросила я.

– Около семи.

– У вас был с ней какой-нибудь сексуальный контакт?

Он не сразу нашелся, что ответить.

– Я уверен, что мое увлечение горячими ваннами идет от нее. По вечерам она любила подолгу сидеть в ванне. Сначала мне казалось, что она там плачет, что ей плохо. Я подходил к двери и спрашивал, все ли с ней в порядке. Она отвечала, что с ней все хорошо и говорила, чтобы я шел поиграть. Позже я стал подсматривать в замочную скважину.

Он покачал головой и закатил глаза к потолку, а я представила, как эта черноволосая сирена ласкает себя, сидя в горячей воде.

– Когда отец не являлся ночевать, она приканчивала бутылку и укладывала меня вместе с собой. Когда она ушла, я ее возненавидел. Она не ушла бы, если бы действительно любила меня.

– А может быть, у нее были на это веские причины? Ты слышал когда-нибудь, что она думает по этому поводу?

– Нет. Когда она попыталась наладить со мной отношения, было уже поздно. Я не хотел иметь с ней ничего общего. Я даже не знаю, жива ли она. Меня это не интересует.

Он отвернулся от меня и улегся на кушетку.

– У нее были большие мягкие сиськи. Меня до сих пор больше всего возбуждает, когда я утыкаюсь лицом в сиськи какой-нибудь шлюшки. Иногда, когда я остаюсь один, я кладу на лицо подушку.

До конца сеанса он пролежал, свернувшись калачиком.

– Хотя кое-что она для меня сделала. Она научила меня удовлетворять женщину.

Я вздрогнула от неожиданности.

На следующем сеансе Ник спросил, веду ли я записи наших бесед. На мой утвердительный ответ он сказал:

– Это отвратительно: записывать такие личные откровения.

Я поняла, почему он так считает, когда вспомнила о его компьютерных исследованиях.

– Я постараюсь свести записи к необходимому минимуму.

– Конечно, – ответил Ник и продолжал копаться в горьких воспоминаниях своего детства.

Все проблемы, с которыми в детстве сталкивалась я, казались цветочками в сравнении с тем, что выпало на долю Ника. Тем вечером, в пятницу, мы с Умберто приехали в Бендон поздно. Все три часа, что мы добирались туда из аэропорта Медфорда, я рассказывала ему о своем прошлом. Вот покрытая льдом река Рог, где мы с отцом любили ловить рыбу. Вот железная дорога, где мы с мамой угодили под поезд. Вот моя школа. Вот игровая площадка, где отец бросал мне мячик, пока у меня не закружилась голова.

Я словно наяву увидела свои детские ладошки, натертые докрасна бейсбольной битой.

– По меркам моего отца, – сказала я, – я была никчемным созданием – чуть что, сразу начинала плакать, плохо играла в бейсбол и боялась темноты.

– Но зато он теперь тобой гордится.

– Не знаю. Возможно.

В сравнении с отцом, который бьет тебя и запирает в чулане, это была ерунда.

И все же меня удручало, что мой отец оценил меня, только когда я поступила в аспирантуру. Все, включая его самого, считали, что он не справился с программой средней школы из-за собственной тупости, и именно поэтому для него был настолько важен бейсбол. Начав изучать познавательные функции, я неожиданно заподозрила, что у него что-то не в порядке с чтением, и на весенние каникулы привезла домой тесты, чтобы оценить его способности.

Его ответы подтвердили мой диагноз. Он краснел от того, что спотыкался на тестах по чтению и правописанию, предназначенных для учеников пятого класса. Зато когда я стала читать ему слова вслух, оказалось, что его лексикон соответствует уровню студента колледжа.

В Национальной федерации слепых мы приобрели ему библиотечную карточку, и тогда ему неожиданно открылся новый мир. Всю неделю он слушал сокращенный вариант дарвиновского «Происхождения видов», «Речи выдающихся американских политиков» и «Короткую остановку» Зейна Грея.

Вечером, накануне моего возвращения на факультет, он пришел ко мне в комнату и уселся в маленькое кресло, которое до сих пор стоит возле моего старого письменного стола. Золотистые волосы на его руках блестели при свете моей обшарпанной настольной лампы. На его футболке виднелись пятна от соуса.

– Сара… – начал было он, но не смог закончить. Он опустил голову, в его рыжих волосах пробивалась седина. Он молча уткнулся лицом в ладони, чтобы скрыть слезы. Единственный раз, когда я еще видела его плачущим, это в больнице, в ожидании вестей о состоянии матери.

– Спасибо, – наконец выговорил он. И только.

Когда мы подъезжали к маленькому, ухоженному дому моих родителей, я изрядно волновалась. Я понимала, что на них произведет впечатление бизнес Умберто и его привязанность ко мне, но не знала, насколько ловко они будут себя чувствовать в его присутствии. Я и сама-то давно их не видела.

Мама вымыла пол в кухне, отполировала дубовый обеденный стол и купила для нас новые простыни и полотенца. Отец был сам на себя не похож в начищенных кожаных ботинках. Его буйные кудри были зачесаны назад, а рукопожатие казалось чересчур крепким.

Во время приготовлений к чаепитию мама сетовала, как я похудела, а я думала, как она поправилась.

Прежде чем сесть за ужин, мы с Умберто отправились в мою комнатку, чтобы распаковать вещи. Среди них не оказалось его шелков, габардинов и лайковых ботинок. Он привез с собой джинсы, дорожные ботинки, хлопчатобумажные рубашки и вельветовые брюки.

– Ты самый тонкий человек в мире, – сказала я и обняла его.

Мама стала показывать ему мои старые фотографии и награды, которые все еще висели у нее на стенах.

– Сара была примерной студенткой, – приговаривала она. – Она всегда слыла первой в своей группе.

А на что еще могла я рассчитывать, подумала я со злостью. Ты превратила себя в затворницу. Отец пропадал у какой-то женщины. Мне пришлось самой себя делать.

На Умберто произвели впечатления мои награды: – Она никогда мне об этом не рассказывала! А какие красивые платья!

– Я сама их шила, – сказала мама с гордостью. – Теперь, конечно, она одевается в магазинах на Беверли-хиллз. Моя Сара достойна всего самого лучшего.

Я старалась не обращать внимания на ее тон.

– Мама очень талантливый модельер и швея. Если у меня есть вкус, то этим я обязана только ей.

Мама подала пышный шоколадный торт, и Умберто слопал два куска, хотя и поклялся, что после Нового года не съест ни куска шоколада. А уж поинтересовавшись рецептом, он совершенно покорил мамино сердце.

Она прямо-таки зарделась от удовольствия:

– Это обыкновенный домашний торт. Я уверена, что для ваших поваров это не проблема.

– Совсем наоборот, – возразил Умберто, – в ресторане никогда не поешь так вкусно, как дома.

Мама написала ему рецепт на бумажке и объяснила, как следует замешивать тесто. Умберто внимательно слушал, уточняя, какие лучше использовать орехи и шоколад, хотя мне было совершенно очевидно, что он разбирался в этом гораздо лучше, чем моя мать. Глядя на то, как они склонились над рецептом, я вдруг нашла в них очень много общего. Как глупо было с моей стороны не заметить этого сразу!

С папой Умберто тоже нашел общий язык. Он словно из ниоткуда извлекал имена бейсболистов, результаты футбольных матчей и даже делал прогнозы на предстоящий розыгрыш суперкубка. Он заставил отца смеяться, пить пиво и чувствовать себя счастливым этой ночью. В знак наивысшего признания отец достал для него свою старую, потертую бейсбольную перчатку. Каждый раз, когда он радовался, он доставал перчатку и ловил ею мяч. При этом каждые пять минут он издавал звук, напоминающий удар битой по мячу. Позднее, когда мы с Умберто без сил повалились на мою старую двуспальную кровать, я спросила:

– Откуда ты все это знаешь? Ты ведь никогда даже не смотришь футбол?

Он усмехнулся: – Я должен уметь разговаривать с любым человеком. У нас в ресторане бывает множество футболистов. Вчера один из них перечислил мне всех претендентов на выход в финал. Мне показалось, что твоему отцу это будет интересно.

– А что ты скажешь о моей матери?

– Мне она понравилась, только она показалась мне немного неискренней.

– Она чувствует себя обманутой. Но она не принимает в расчет, сколько мне приходится работать, чтобы иметь то, что я имею.

– Зависть никогда не принимает этого в расчет. Я поцеловала его. Спокойно, двигаясь медленно и беззвучно, он вошел в меня, продолжая одновременно гладить рукой. Я кончила бурно и быстро, вцепившись в него, словно детеныш обезьяны.

На следующий день отец отправился с Умберто ловить крабов, а мы с матерью пошли за продуктами. Прямо в супермаркете она стала донимать меня разговорами.

– Он такой очаровательный, Сара. Такой воспитанный. А как он в постели?

– Что надо, мама. Даже слишком. – Я перебирала помидоры, чтобы выбрать те, что покрепче.

– Как это мужчина может быть слишком хорошим?

– Ну не знаю… слишком опытен.

Она схватила меня за рукав и притянула к себе.

– Я умоляю тебя, не испорти все! Ты должна ценить его! Ты всегда создаешь проблемы там, где их нет.

Я вырвала руку.

– Ты хочешь сказать, что я не прячу голову в песок, как ты?

Выражение ее лица изменилось. Она отвернулась и стала накладывать яблоки в тележку. И зачем я позволила ей втянуть себя в склоку?

– Извини, мама. Давай будем терпимее друг к другу. Я еще не знаю, как у меня все сложится с Умберто. Мне кажется, что я люблю его. Думаю, что он тоже меня любит. Но пока что это все.

Но мою мать не так-то просто было успокоить.

– Ладно, – ответила она, но настроение у нее испортилось, и она стала молчаливой.

Отец и Умберто вернулись под вечер, от них пахло рыбой, а щеки их пылали от ветра. Умберто направился на кухню, чтобы вывалить из сумки со льдом одиннадцать роскошных крабов, которые ползали и хватали друг друга клешнями. Он заявил, что приготовит суфле из свежих крабов, и пошел наверх принимать душ, а отец тем временем отправился мыть грузовик.

– Отличный малый! – сказал отец, вернувшись. – Он знает о лучших игроках почти столько же, сколько и я. – А затем добавил, понизив голос: – Но мне кажется, ему немного не хватает выносливости. Не мог пройти с сумкой одну милю до котелка. Сказал, что хочет доставить крабов домой сырыми и здесь приготовить. Но я думаю, он просто устал.

Я была озадачена. Умберто каждый день плавал в бассейне и находился в отличной форме.

Поднявшись в спальню, я застала Умберто только что вышедшим из ванной. Он хромал.

– Что случилось? – спросила я.

– Т-шш. Твой отец уронил мне на ногу сумку со льдом. Кажется, у меня сломан палец.

Я взглянула на его ногу и увидела, что его правый мизинец посинел и распух.

– О Боже, Умберто, дорогой! Кажется, ты его действительно сломал!

– Ничего не остается, кроме как подвязать его к соседнему пальцу. Со мной это уже бывало.

– Так почему ты не сказал об этом отцу?

– Мне не хотелось ставить его в неловкое положение и портить ему отдых.

– О, дорогой! – я обняла его и пошла в ванную за бинтом.

Он был прав. Отец и вправду расстроился бы. Деликатность Умберто потрясла меня.

Перевязка помогла, но весь остаток выходных Умберто проходил в теннисных тапочках. Когда я показала ему мою школу, он усмехнулся и заметил:

Даже то, что ты выпускница маленькой школы, и то впечатляет.

Я толкнула его локтем, и он сфотографировал меня у школьных ворот. Я позировала ему, демонстрируя бицепс. Позже он сфотографировал меня вместе с родителями на фоне нашего дома. Ни разу в присутствии родителей он даже не намекнул на разницу в нашем финансовом положении.

Когда выходные закончились, у меня было такое прекрасное чувство, что я заново родилась, и я рассказала об этом Вэл.

28

Поделившись со мной своими переживаниями и воспоминаниями, Ник почувствовал облегчение, даже его внешность изменилась. Он стал носить одежду более мягких расцветок, отпустил волосы и перестал застегивать рубашку под самый воротник. Короткие рукава открывали его загорелую кожу, хорошо очерченные мускулы, красивые пропорции. От него всегда веяло свежестью: мылом, зубной пастой и детской присыпкой.

Как я и надеялась, его ненависть к отцу стала менее острой. Ник признал, что отцу приходилось много работать, чтобы растить его. Он рассказал, какое тяжелое детство выпало самому отцу, и упомянул, что перед смертью его старик сделался сентиментальным и одиноким человеком.

Со временем Ник все чаще и чаще начал заговаривать о Кенди. Говорил, что часто засыпал в ее объятиях, он намекал на их сексуальные контакты. Наконец, рассказал мне все откровенно.

Нику было девять лет. Его отец работал в ночную смену. На следующий день у Ника должна была быть контрольная по математике, и от волнения он снова написал в постель. Кенди помогла ему выстирать простыни. Она вытерла ему слезы и дала попробовать несколько глотков своего «Джим Бима».

– Иди спать ко мне, – сказала она.

На ней была лишь тоненькая ночная рубашка, и когда она шла по комнате, Ник мог разглядеть под прозрачной тканью ее обнаженное тело. Ему захотелось прикоснуться к ней. Он хотел соединиться с ней, как это делали соседские собаки, остававшиеся спаренными, пока кто-нибудь не обольет их водой.

Лежа в постели, она позволила ему сосать свою грудь. В ту же ночь она взяла рукой его член, и он впервые в жизни испытал оргазм. После этого случая он стал испытывать наиболее сильные оргазмы в темноте, когда женщина мастурбировала его член, а он лежал с подушкой На лице. Чувство вины, удушья и восторга наложили некую эротическую печать на его психику.

После того, как Ник рассказал мне все это, я два раза подряд, приходя утром на работу, обнаруживала свой кабинет не запертым. Я докладывала об этом менеджеру, и мы вместе осматривали кабинет.

Ни разу ничего не исчезло. Рисунки висели на местах, портативный магнитофон лежал там, где я его оставляла накануне, маленькие стеклянные слоники были нетронуты. Менеджер пожимал плечами и говорил:

– Должно быть, сторож забыл его запереть.

Позже, зайдя в регистрационный кабинет за карточкой больного, я обнаружила, что он тоже не заперт. Машинально я отыскала историю болезни Ника. Все ее страницы были перепутаны.

– Черт бы его побрал! – произнесла я вслух.

Я назначила еще одну встречу с Захарией, чтобы обсудить сложившуюся ситуацию.

– Этот парень весьма хитер! – сказал он. – Он знает, что вы несете персональную ответственность за свой архив. Поэтому, если вы вздумаете обвинить его во взломе, он может возмутиться по поводу того, что вы халатно отнеслись к защите его личных интересов.

– Я рада, что вы понимаете, с чем мне приходится иметь дело. У меня достаточно опыта, но ничего подобного раньше не бывало. Как вы считаете, мне следует продемонстрировать ему свое возмущение?

– Нет. Я задокументирую все, что произошло, и отнесу его карточку домой или положу ее в ваш сейф, если он конечно у вас имеется.

– А если он придет ее искать?

– А что он может найти в ней особенного в этот раз?

– В основном информацию, касающуюся страховки, и записи о его поведении, но в них не содержится каких-то уж слишком личных сведений.

– Тогда я не думаю, что он снова начнет ее искать. В тот же день Захария сообщил мне, что в середине марта он уезжает на месяц в Азию в отпуск. Я поздравила его и выразила надежду, что к этому времени сама научусь управляться с Ником.

Постепенно раскрепощаясь и делясь со мной своими переживаниями, Ник убедил себя, что не просто он влюблен в меня, но что и я испытываю к нему те же чувства, и что физическая близость со мной позволит ему избавиться от всех своих бед. В этом не было ничего необычного. Многие пациенты, и мужчины и женщины, имели сексуальные намерения относительно меня. Но на сей раз, услышав откровения Ника по поводу его мачехи, я осознала, что его намерения были попыткой повторить и возродить то, что он пережил с ней. Он переносил на меня свой детский опыт. Физическое желание не мешало ему видеть во мне мать – я всегда выслушивала его с таким вниманием.

На день Святого Валентина Умберто подарил мне шесть пар кружевных трусиков с вышитыми спереди моими инициалами. Ник принес мне светло-зеленое сердечко из жадеита.

Я не хотела принимать его подарок, но, уходя, он просто оставил его у меня на столе и сказал:

– Примите это, пожалуйста. Оно стоит всею лишь пятнадцать долларов, и я буду чувствовать себя идиотом, если вы вернете его мне…

Я не хотела рисковать его доверительным отношением ко мне и оставила сердечко у себя на столе.

Позднее я рассказала Захарии, что Ник начал как самый сложный и закомплексованный из моих пациентов, а кончил тем, что влюбился в меня.

– Мне кажется, что это просто еще один способ самозащиты.

– Согласен, – ответил он. – Думая о тебе, он выбрасывает из головы все остальные мысли и избавляется таким образом от депрессии и одиночества. Для него главное оставить работу и овладеть тобой. Тебе нужно научиться с этим справляться.

Вспоминая слова Захарии, я сказала Нику:

– Говорите мне все о своей любви ко мне. Все, что приходит вам в голову. Давайте постараемся понять ваши чувства как можно лучше.

– Я никогда раньше не бывал влюблен, как теперь, – ответил он. – Если бы мы могли заняться любовью, хотя бы разок, это изменило бы меня навсегда.

Каждый раз, когда он это говорил, я спрашивала:

– А что вам собственно дала бы физическая близость со мной?

Ответы были каждый раз разные. На одном из сеансов он ответил:

– Я представляю, что нахожусь внутри вас, в тепле, и меня успокаивает ваше прикосновение. Если бы мы занялись любовью, я перестал бы ощущать, что во мне есть какой-то изъян.

– А какой, собственно, в вас изъян? – спросила я, но он не захотел ни думать об этом, ни говорить.

Думал он только об одном – под предлогом лечения овладеть мной.

В другой раз он заявил:

– Если бы мы с вами занялись любовью, я почувствовал бы себя необычайно могущественным. Мне кажется, что после этого я горы мог бы свернуть.

– Почему вам так кажется?

– Потому что вы никогда не спите со своими пациентами. Если бы вы переспали со мной, это означало бы, что я особенный.

Он поведал мне, что недавно напился со своим коллегой по имени Билли Чекерс, который только что был помолвлен.

– Я представил себе, что мы с вами Женаты, – сказал он.

Мы проанализировали множество его фантазий. Он нуждался в моем сознании и моем внутреннем зрении. Он думал, что сблизившись со мной физически, он сможет приобрести и мою психику. Временами мне казалось, что он уже приобрел ее и что он стал говорить, как я.

Овладела им и еще одна уверенность: он считал, что если я соглашусь лечь с ним в постель, это будет означать полное признание, которое поможет ему ощутить свою самоценность. Он говорил, что жестоко с моей стороны отказывать ему в подобном спасении, он пугал меня силой своих чувств.

Для меня были важны все мои пациенты, но часы, проведенные с Ником, особенно занимали мои мысли, меня все больше начинало беспокоить его лечение. Я прочитала все, что могла, по вопросам сексуальных переносов и контрпереносов. Проводя сеансы с другими пациентами, я пыталась забыть о проблемах, связанных с Ником. Бегая по утрам трусцой, плавая в бассейне или управляя машиной, я беспрестанно думала над тем, как разрубить этот гордиев узел, как преодолеть эту фазу его увлеченности мной.

Несколько раз, приходя по утрам в свой кабинет, я замечала, что Ник в нем уже побывал. Ничего не исчезало, ничего не было разбито или сломано, но в каких-то мелочах были заметны перемены – подушки на софе лежали как-то не так, бумаги на моем столе были не в том порядке, в каком оставляла их я. Я убедила себя, что все это мне просто кажется, особенно когда в кабинете пахнет детской присыпкой. У тебя галлюцинации, говорила я себе.

Изучение специальной литературы, беседы с Захарией и мои собственные размышления подвели меня к определенным выводам. Страстное желание Ника обладать мной служило для него способом решения его внутренних проблем, которые он не мог разрешить никаким иным способом. Чтобы добраться до сути, я должна была попросить его рассказать мне как можно больше. Я должна была понять, что он любил во мне, почему и в какие моменты он ощущал это наиболее сильно. Только таким образом я могла проанализировать его самые потаенные мысли и потребности. Подобная терапия обеспечивала полное и окончательное решение проблемы, в то время, как избранный им метод – обладание мной – мог лишь завести в тупик.

Это оказалось не простым делом. Ник существовал. Ник был безжалостно соблазнителен. Он объяснялся в своих чувствах пылко и изысканно. Были даже моменты, когда, несмотря на мою страсть к Умберто, я ощущала неодолимое желание сорвать с себя одежду и отдаться Нику прямо на полу моего кабинета.

Я стала перебирать факты своей собственной жизни, чтобы понять, почему меня так искушает запретный для меня мужчина, в то время когда я влюблена в доступного. Я списала это на счет агрессивности и безответной любви к отцу. Еще, видимо, я испытывала профессиональный азарт – искушение утвердить свой собственный идеализированный образ, созданный пациентом. Я снова и снова напоминала себе, что любовь Ника была своего рода клиническим случаем. Она была основана целиком на его фантазии, а не на чувстве к реальной Саре, с которой он, к тому же, был едва знаком. И все же иногда я чувствовала, что тоже люблю его, но не так, как ему хотелось бы; люблю его за его настойчивость, за его боль, за ту чувствительность и ум, которые он мне продемонстрировал.

Немного подумав, он принял мое предложение ложиться на кушетку, отвернувшись от меня. Мне казалось, что так ему будет легче обсуждать со мной некоторые пикантные вопросы. Не говоря уже о том, какое облегчение это принесет мне. Каждый раз, когда он смотрел на меня, мне казалось, что одежда на мне прозрачна, что он видит мое обнаженное тело, касается его, обдает его своим дыханием.

29

Ложась в постель, я чувствовала, что мне необходимо освободиться от возбуждения и напряжения, вызванного Ником, и поэтому я целиком отдавалась Умберто, а мои оргазмы были настолько сильными, что мне часто казалось, будто я теряю сознание. Вне постели я чувствовала себя незащищенной. Мне не нравилось, когда Умберто расспрашивал меня о работе и то, как он иронизировал, когда не получал от меня ответов. Да еще эти женщины из «Парадиза», которые лезли к нему обниматься и приглашали устраивать столы для своих вечеринок!

Одной из причин открытого конфликта стала моя собака. По вечерам в будни, когда горничная Умберто оставалась в его доме, он ночевал у меня, и я могла присматривать за Франком. Выходные я проводила у него и привозила собаку с собой.

Увидев Франка в первый раз, Умберто повел себя предельно честно. Он прямо заявил:

Я знаю, что ты любишь этого пса, но выглядит он нелепо.

Франк ответил тем, что поднял к потолку свою вытянутую морду и залаял, как и подобает бассету.

– По-моему, он неотразим – заспорила я, – у него такое выразительное и скорбное лицо.

Проблема заключалась не только во внешнем облике Франка. Он стаскивал со стула брюки Умберто и устраивал из них уютную подстилку. Если Умберто приносил домой еду, Франк использовал любую возможность, чтобы добраться до нее. Он сопел и тыкал нас своим холодным носом, когда мы занимались любовью, а если мы его запирали, поднимал невыносимый лай. От него пахло солью и грязью, а частенько и еще кое-чем, что он находил во дворе.

– Почему бы тебе не вымыть его? – спрашивал Умберто.

– Он ненавидит воду. Я обычно поручаю это ветеринару раз в несколько месяцев.

Кроме того, Франк терпеть не мог, когда его вырывали из привычной обстановки. Несколько раз, когда я привозила его к Умберто, он выражал свое негодование тем, что бежал наверх, в спальню и мочился на ту сторону кровати, где спал Умберто. Это приводило Умберто в ярость.

– Нет! Дурная собака! – кричал он всякий раз, когда видел, что мой несчастный пес бежит вверх по ступенькам. Когда нам в третий раз пришлось ночевать в спальне для гостей, Франку навсегда было запрещено подниматься наверх.

Проблема заключалась в том, что дом Умберто не был приспособлен для непослушного пса, и хотя мы и установили специальную дверь, чтобы изолировать Франка на кухне в наше отсутствие, по возвращении мы частенько обнаруживали бархатные диванные подушки на полу. При этом они бывали изрядно смочены его слюной. Каждый раз Умберто был вынужден забивать в дверь все новые и новые гвозди, а я крутилась рядом, шлепала Франка и извинялась.

Сложности возникали и с попугаихой. Это был ее дом, и она не любила, когда в нем появлялись другие животные. На первых порах, при появлении Франка, она пронзительно кричала:

– Позовите моего адвоката! – и отказывалась выбираться из клетки.

Франк, которому никогда не доводилось видеть вблизи подобных птиц, садился напротив и лаял.

Умберто пытался заставить Эсперанцу поближе познакомиться с Франком, для чего сажал ее к себе на запястье и подносил ее к самому носу надежно привязанного пса. Когда птица прониклась уверенностью, что ей ничто не грозит, она принялась отдавать Франку всевозможные команды. Иногда он даже их выполнял, так как она умела превосходно имитировать мой голос. Умберто начал по субботам угощать Франка рюмочкой «Джека Дэниелса», от чего Франк быстро дурел.

Я плохо спала: меня часто будил храп Умберто. В полусне мне виделись маленькие уединенные домики и красивые сельские коттеджи со ставнями на окнах. А иногда я оказывалась на необитаемом острове в тропиках, и выбраться оттуда не было никакой возможности; или в моем кабинете, причем дверь оказывалась запертой снаружи.

Мне хотелось поговорить обо всем этом с Вэл. Три или четыре раза я даже звонила ей и оставляла сообщения, но она на них не отвечала. Все это тревожило меня, и однажды я позвонила ей домой поздно вечером. Она ответила сонным голосом.

– Извини, что я тебя разбудила, дорогая. Ты куда-то пропала, и я уже начала волноваться.

– Со мной все отлично. Я виновата, что не смогла сразу перезвонить тебе, – прошептала она. – Гордон переехал ко мне.

– Боже праведный, Вэл, а может это как раз и хорошо? – я тоже начала говорить шепотом, хотя в этом не было никакой необходимости.

– А как у вас дела с Умберто?

Я пересказала ей свои сны, и она заметила:

– Ты боишься оказаться в ловушке.

– Все потому, что он ревнует меня к моим пациентам! Хотя, конечно, я могу его в чем-то понять. На этой неделе ему дважды приходилось ужинать без меня. Причем я была вынуждена отказываться в самый последний момент. Но что, если я выйду за него замуж, а он и впрямь раздует из этого настоящую проблему?

– Пожалуй, если у тебя будет больше свободного времени, это пойдет вам на пользу.

– Я и так отказываю в консультациях направо и налево. Беда в том, что мои мысли все еще заняты этим пациентом, и Умберто это знает.

– А может, есть еще что-то? Ты не собираешься сама пройти несколько сеансов?

– Собираюсь.

Но для этого у меня все равно не было времени, и поэтому, повесив трубку, я попыталась сама себя протестировать. Я стала перебирать весь свой предшествующий опыт отношений с мужчинами в поисках повторяющихся ситуаций.

Во время нашей следующей встречи Ник признался мне, что прямо перед сеансом он мастурбировал в мужском туалете в надежде уменьшить свое влечение ко мне. Меня это насторожило – мне показалось, что его способность контролировать свои чувства ослабевает. Я сказала ему, что, по моему мнению, ему следовало пройти курс медикаментозного лечения, чтобы снизить возбудимость и справиться с душевным состоянием. Я была очень настойчива, и Ник в конце концов записался на прием к одному врачу, которого я считала специалистом в области психотропного лечения. Этот врач прописал Нику средство для подавления репрессии и успокаивающее, и Ник согласился эти лекарства принимать.

Но мои собственные волнения на этом не кончились. Я стала опасаться, что Ник потеряет контроль над собой и явится в мой кабинет в конце дня, когда уйдет последний пациент. Я боялась, что он попытается заставить меня вступить с ним в связь, может быть даже изнасиловать меня. А что, если он придет в ярость, когда поймет, что не сможет мной обладать? Способен Ли он застрелить меня? Или задушить? Я так де думала, но и полной уверенности в обратном у меня не было. Каждый из нас изливает запас жестокости на самого любимого человека, и Ник тут не исключение.

Хотя я больше и не замечала. Ника возле своего дома, я стала задергивать на ночь портьеры на окнах, думая, что он где-то рядом, хоть я его и не вижу.

– Раз тебя это так беспокоит, нужно что-то делать, – сказал Умберто.

– Меня это не слишком беспокоит, но все же я ставлю охранную сигнализацию, ведь это все равно необходимо. А портьеры я задергиваю, чтобы обеспечить нам покой.

– Почему бы тебе не переехать ко мне? Я был бы рад этому.

Я поцеловала его:

– Я еще не готова к этому. Может быть через некоторое время.

– Мне ненавистно то, что этот малый сделал из твоей жизни. Почему ты сама не хочешь этого признать?

В течение нескольких следующих недель мне удавалось сводить наши отношения к общению в моем кабинете, пока Ник не начал будить меня по утрам звонками через телефонистку по экстренному телефону. Несмотря на то, что я всегда сама вставала и сама снимала трубку в другой комнате, Умберто прекрасно знал, кто звонит. Несколько раз он говорил мне:

– Тебе следует избавиться от этого парня.

А для меня то, что Ник стал звонить через оператора, было триумфом.

То, что Ник говорил мне по телефону, можно было квалифицировать как всплеск отчаяния. Обычно подобные всплески имели место после того, как он выпивал добрые полбутылки джина или возвращался домой после неудавшейся вечеринки с какой-нибудь женщиной. При всем том я подозревала, что он не случайно выбирает именно это время для своих звонков. Он испытывал какое-то удовлетворение, осознавая, что заставляет меня вылезать из постели. Несколько раз я довольно резко обрывала его словами:

– Об этом мы можем поговорить и завтра.

После этих ночных звонков я каждый раз радовалась, что сейчас нет радиопередач. Одноразовое общение с людьми, звонившими на радио, не идет ни в какое сравнение с многомесячным общением с одними и теми же пациентами.

Новая передача началась с общения с заядлой обжорой. Та купила себе две дюжины жареных пирожков и ела их, пока не почувствовала себя плохо. И все же она не стала выбрасывать оставшиеся, посчитав это грехом. Было еще два звонка от таких же обжор: одна женщина страдала тем, что прятала еду у себя в гараже. Другой, студент колледжа, имел патологическое пристрастие к пшеничным лепешкам. Последний звонок оказался от мужчины, который признался в том, что влюблен в своего врача.

– Нет ничего необычного в том, что вы влюбились в человека, который вас всегда готов так внимательно выслушать.

– Но мне кажется, что она тоже меня любит, только боится в этом признаться.

Неожиданно мне стало не по себе. И как я могла не узнать его голоса? Я заговорила о том, что он принял за любовь совершенно другие чувства, разъединила линию и переключилась на рекламу.

Звукооператор с недоумением посмотрел на меня и спросил, в чем дело.

– Наверное, у меня снова грипп, – ответила я. – Я вся горю.

Встретившись на следующий день с Ником, я велела ему никогда больше не звонить мне в студию.

– Мне просто было интересно, будет ли ваш ответ отличаться от того, что вы говорите мне в личной беседе, – объяснил он.

– Мне кажется, что вы просто пытаетесь противостоять мне всеми имеющимися у вас средствами. Я не могу выразиться более ясно. Мое лечение подразумевает прямой диалог между вами и мной здесь, в кабинете.

Уходя, он пристально посмотрел мне в лицо:

– Я нравлюсь вам, но вы не позволяете себе слишком уж сильно меня любить, не так ли? Иногда вы даже хотите меня. Я это чувствую.

Я старалась быть как можно более осторожной.

– Вы ставите меня в такое положение, что любой мой ответ может показаться обидным: если я скажу, что действительно иногда хочу вас, это может напугать ваше детское «я», которое стремится быть защищенным от собственных импульсов; если я скажу, что не хочу вас, то живущий в вас взрослый мужчина может почувствовать себя отвергнутым и оскорбленным. Если я промолчу, вы можете сделать любой из этих выводов.

– Вы уходите от ответа. Ну, что ж, вы достаточно умны. Пожалуйста, можете не отвечать. Я и сам знаю, что я прав, и этого достаточно.

Я бессильно опустилась на стул, когда он ушел.

30

На той неделе Захария пригласил меня в свой дом в Бель-Эр. Это был красивый дом из дерева и камня, в тюдоровском стиле. Всем своим видом он навевал ощущение вечности и непоколебимости. Восточные ковры, темный пол из каштанового дерева, тяжелая мягкая мебель – все это согревало и успокаивало. Когда он повел меня в свой кабинет, я почувствовала себя ребенком на руках матери.

– Хотите кофе? – спросил Захария.

Я утвердительно кивнула головой, он ненадолго вышел, и через несколько минут вернулся с подносом, на котором дымились две чашки кофе, стояла вазочка с сахаром и кувшинчик со сливками.

– Я иссякла, – сказала я. – Я делаю все возможное, чтобы удержать этого парня в рамках, но это плохо помогает. Он разрушает мои отношения с любимым человеком, отнимает у меня время и вообще пугает меня.

Выслушав все подробности, Захария сказал:

– У него раздвоение личности. Он спроецировал на вас все, что в нем есть хорошего, и теперь ему нужна физическая близость с вами, чтобы обрести собственную целостность. Для него не существует границ между вами. Он может думать, будто вы испытываете те же чувства, что и он. Возможно, он предполагает, что его потребности – это ваши потребности.

– Но вы говорите о нем, как о психопате, а по-моему, он не такой.

– Я не считаю его психопатом. Но, испытывая подобные чувства к вам, он регрессирует.

Я неуверенно кивнула головой, положила в кофе пару ложек сахара и сделала глоток.

– А как бы вы поступили?

– Скорее всего, так же. Старался бы придерживаться строгих границ. Ограничил бы количество телефонных звонков в неурочные часы. Если ему требуется дополнительное общение, назначьте ему еще несколько сеансов. Вы можете выбраться из этой ситуации, только если будете держать лечение под контролем.

Захария поставил свою чашку на столик и откинулся назад так, что спинка стула пришла в полугоризонтальное положение. – Вы все еще испытываете по отношению к нему какие-то сексуальные желания?

– Нет. Его неотразимость теперь только злит меня. Я уверена: он звонит по ночам, потому что знает, что я в постели с другим мужчиной.

– Это плохо.

Я посмотрела на уставленную книгами стенку:

– Куда уж хуже! Он же вмешивается в мою личную жизнь!

Захария выпрямился на стуле:

– Возможно, вы пытаетесь уберечь себя от чего-то.

Я всматривалась в глубокие морщинки по углам его рта. В жизни Захарии были страдания. Мне не были известны подробности. Я слышала что-то о ребенке с церебральным параличом, смерти, повторном браке. Я уважала его мужество и его мнение.

– Возможно, – сказала я.

После встречи с Захарией я обрадовалась, увидев у ворот своего дома машину Умберто. Я открыла дверь и громко поздоровалась, но никто мне не ответил. Пройдясь по дому, я услышала звук льющейся в ванной воды, приглушенный закрытой дверью. Я улыбнулась, представив себе, как Умберто лежит, вытянувшись, в ванне.

Его одежда валялась на кровати. Я быстро сложила свою одежду рядом с его и, обнаженная, отправилась на цыпочках в ванную.

Я открыла дверь и быстро юркнула внутрь, чтобы не выпустить пар, но приветствием мне был протяжный и печальный вой. Оглядевшись, я заметила следы борьбы. Это была какая-то мешанина из мыла, поводков, собачей шерсти и страха.

Умберто был в шортах. Насквозь промокший, он стоял на коленях перед ванной. В ванне, наполненной на четыре дюйма водой, на резиновом коврике стоял Франк. На голове у него была высокая шапка мыльной пены.

Я расхохоталась. Завидев меня, Франк принялся лаять и попытался выбраться из ванны. Умберто сгреб его в охапку и усадил назад, покрывшись при этом мыльными пузырями и собачьей шерстью.

– Мы уже почти закончили. Я хотел сделать тебе сюрприз, – его глаза находились на уровне моих бедер. – Полагаю, ты намеревалась сделать сюрприз мне.

– Потом.

Я завернулась в полотенце, и, усевшись на унитаз, стала наблюдать за ними.

Даже не знаю, кто из них выглядел более нелепо: Франк, со своей слипшейся шерстью, красными веками и грустным оскалом, или Умберто, неуклюже рассевшийся на полу. Я хохотала до колик, глядя, как он намыливает и споласкивает пса. Он вытер его полотенцем и позволил встряхнуться так, что вся ванная покрылась мелкими каплями.

– Я больше не мог выносить запах его лап, – объяснил Умберто. – Если ты не возражаешь, я буду мыть его раз в неделю.

– Милости прошу, – во всяком случае, он перестал полностью отвергать Франка.

Я была тронута его терпением и готовностью смириться с присутствием нелюбимого животного. Я посмотрела на его промокшие шорты, покрытые собачьей шерстью, и когда Франк убежал на кухню, увлекла его в постель, уселась на него верхом и прижала его плечи к матрасу.

На выходные я взяла Умберто с собой к Линде Моррисон. Она устраивала празднество в честь пятого дня рождения Джереми. Стоял ясный мартовский день, и прежде чем начать краситься, я покрыла лицо солнцезащитной маской, потому что Линда сказала, что от солнца у меня может испортиться кожа.

Я улыбалась, думая о ней и протирая лицо лосьоном. Линда была медсестрой, но, несмотря на это, стоило ей, например, вычитать в каком-нибудь журнале, что сок георгина укрепляет ногти, она начинала бегать по всем аптекам в поисках этого препарата, а затем несколько месяцев к ряду применяла его, пока не обнаруживала в журналах что-нибудь новенькое. Для каждого недуга у нее имелось экзотическое средство: наполненные гелем стельки для больных ступней, замороженные шарики от головной боли, перцовые пасты от свищей. Я конечно подтрунивала над ней, но она уверяла, что все эти средства помогают.

Я почувствовала укол ревности, когда Линда протянула руку Умберто. Ее свежая кожа была безупречна. Умберто поцеловал ей руку, и я поняла, что он ей понравился с первого взгляда.

На дне рождения было двенадцать ребятишек. Все они были возбуждены играми и катанием на живом ослике. Мужчина в дешевой шляпе устраивал для них кукольное представление. Несколько детей помоложе заплакали, когда он показал им ведьму, читающую свои заклинания. После представления дети выстроились на лужайке, чтобы получить свою порцию молока, бобового желе и торта с розовой глазурью.

Умберто и я обсуждали с несколькими родителями цены на обучение в частной подготовительной школе и упадок, в который пришло общественное образование. Мы спели для Джереми «Счастливого дня рождения». Ребенок был так возбужден, что никак не мог сосредоточиться на разложенных перед ним подарках. Дети надевали на себя колпаки из серебряной бумаги, свистели в праздничные свистульки и совали пальцы друг другу в тарелки. Праздник был какой-то хаотичный, недорогой и полный суеты, и все же Линда была весела, смеялась, а восторги Джереми сразу же отражались на ее лице. Будет ли когда-нибудь у меня дом с разбросанными по полу игрушками и ребенком с липкими пальцами, которого надо будет укладывать в постель?

Я видела, как Умберто улыбался детским проказам. Линде он несомненно понравился. Она отвела меня в сторону и сказала:

– Держись за него, Сара. Это то, что тебе нужно. Я обняла ее и ответила:

– Думаю, ты права, – а про себя подумала, что не стоит мне ревновать его к Линде.

Выйдя от Линды, мы с Умберто брели по берегу канала Венис, держась за руки. Мимо нас проплыло семейство уток: четыре утенка и гордая мамаша.

Так мы добрели до бульвара Вашингтон. На протяжении нескольких кварталов мы разглядывали витрины, пока не подошли к Марина-Тауэрс, где жил Ник.

– Пойдем домой, – сказала я и резко развернулась. Чтобы догнать меня, Умберто пришлось перейти на бег.

31

На следующую встречу Уильям не пришел. Днем позвонила его дочь и сказала, что у него инфаркт, и теперь он находится в отделении интенсивной терапии госпиталя «Сент-Джон» в очень подавленном состоянии.

– Не могли бы вы его навестить? – спросила она.

– Ну конечно, – ответила я. – Приду к нему вечером. Только вы его пожалуйста предупредите. – Я почувствовала себя виноватой из-за того, что снова опоздаю на мероприятие, где мы должны были быть вместе с Умберто. Но что я могла поделать? Важнее было навестить Уильяма.

На фоне белых простыней Уильям выглядел осунувшимся и серым. Он слабо улыбался.

– Я все-таки выкарабкался, правда?

В течение получаса он делился со мной своими мрачными мыслями. Теперь он навсегда попал в зависимость от своего здоровья. Он больше не сможет бегать трусцой. Жизнь его окончена, так и не начавшись.

– А что говорят врачи? – спросила я.

– Они и сами пока ничего не знают. Время покажет.

– Потом вы будете смеяться над своим пессимизмом, – мягко заметила я.

Он снова попытался изобразить улыбку.

– Возможно. Тем не менее, я почувствовал себя лучше после разговора с вами. Спасибо. И простите за беспокойство. – Ему делалось все труднее говорить.

Я пожала ему руку.

– Позвоните мне пожалуйста, когда будете готовы, чтобы я снова вас навестила. Я буду рада вас видеть.

Он кивнул головой и закрыл глаза. Я ушла, думая о том, как не похожи мои встречи с ним на встречи с Ником.

В конце недели Ник снова стал мучить меня своими мольбами. Он называл себя увядающим растением, а мое тело животворной водой. Я процитировала ему Дзен, буддийскую мудрость: нельзя поймать мяч, если смотришь на руку бросающего. Этим я хотела сказать, что он не сможет взять то, что я хочу ему дать, если все свое внимание будет сосредотачивать только на мне самой. Ник спорил по этому поводу в течение целого часа.

В начале нашего следующего сеанса, после того как я закрыла дверь и направилась к стулу, он подошел ко мне, и не успела я отойти, обнял меня и зарылся лицом в мои волосы. Дыхание его было учащенным.

Я вся напряглась, руки мои застыли вдоль бедер, и, глядя мимо него широко раскрытыми глазами, я спокойно сказала: – Отпустите меня.

Меня охватила паника, словно он приставил к моей шее пистолет с взведенным курком. Я повторила как можно более твердо:

– Отпустите меня.

Покрасневший и пристыженный, он выпустил меня из своих объятий и отступил к кушетке.

Возбуждение, которое он вызвал у меня, вызывало внезапные приступы кашля во время сеансов. Дыхание у меня становилось прерывистым, и я не могла его успокоить.

Даже в его отсутствие я стала замечать, что у меня перехватывает горло. У меня развился страх подавиться во время еды. Я стала есть маленькими кусочками, медленно.

И все же я упрямо отказывалась сдаваться и передавать его на лечение кому-нибудь другому в надежде, что мое упорство будет вознаграждено.

– В вашем сознании я разделена на множество частей, – сказала я как-то Нику. – Вы меня то любите, то ненавидите. Вы не воспринимаете меня как смесь хорошего и плохого. Себя вы тоже воспринимаете по частям. Временами вам кажется, что все хорошее, что есть в вас, находится во мне, и вы стремитесь вернуть это, для чего, как вам кажется, должны овладеть мной.

Он вытянулся на кушетке, скрестив руки на груди и ничего мне не отвечая.

Пытаясь избавиться от своего желания, Ник стал встречаться с женщиной по имени Мегги Мак Катчен, дочерью старшего совладельца его компании. Он назвал ее безупречной, не такой, какими были все его предыдущие женщины, умной и консервативной. В общем, можно было взять это описание, заменить имя на мое, и вышло бы то, что нужно.

Правда Ник никогда не упоминал своих сексуальных отношений с Мегги, а говорил только о ее уме и очаровании. Не желая лишний раз поднимать тему сексуальности, я оставляла это без внимания.

Вскоре он явился на один из сеансов злой и принялся расхаживать по кабинету взад-вперед, нервно ударяя кулаком о ладонь.

– Я не могу в это поверить! Я боюсь вас! – прошипел он. Он ходил по комнате, как пантера в клетке.

– Думаю, вы будете ревновать меня за то, что я переспал с Мегги! Я чувствую себя так, словно я изменил вам.

– Вы полагаете, что то, чего я хочу от вас, – это верность?

– О, Господи! – Руки его повисли, будто я ударила его.

Он отвернулся от меня, подошел к окну и посмотрел на улицу.

– Вы не представляете, как это унизительно. Я чувствую себя полным дерьмом. Я влюблен в вас, а вы, должно быть, смеетесь надо мной про себя.

– Почему я должна смеяться? Он снова разозлился.

– Потому что это смешно! Я всего лишь пациент, и вы никогда не ответите на мою любовь! – он выскочил из кабинета и с такой силой хлопнул дверью, что картинки, висящие на стенах, перекосились.

У меня пересохло в горле, и я выпила несколько глотков воды, чтобы успокоиться.

На следующий сеанс он явился с таким видом, словно ничего не произошло. Он спокойно улегся на кушетку и сказал:

– Мы с Мегги отлично провели выходные. Ее родители уже стали относиться ко мне как к члену семьи. Ее мать – настоящая красавица, и я нравлюсь ей. В субботу мы с мистером Маком играли в гольф, а все воскресение провели на ранчо. У них огромное поместье. Гараж на пять машин, а с горы виден весь город. – Затем он добавил вполголоса: – Я кое-что украл на ранчо.

Наконец-то он признался, что что-то украл! Сначала я послушаю, что он украл на ранчо, а затем выведаю, что крал у меня.

– Я просто не смог удержаться, – продолжал он глухо. – Мы жарили мясо на лужайке возле бассейна, и миссис Мак попросила меня сходить на кухню и принести банку с маринованными овощами. Я побежал в дом, включил свет в кладовой и вошел внутрь.

Он рассказывал, то и дело запинаясь и останавливаясь.

– Не могу передать, как странно то, что я пережил. Там было огромное количество всяких стеклянных банок – консервов. Соки, груши, яблоки, варенье, небольшие луковицы – такое изобилие всего! Макароны, крупы, печенье, шоколад, соки. К стенам у них подвешены пучки всевозможных засушенных трав. Там стоял пряно-сладкий запах.

Вдруг он громко всхлипнул. Я сидела молча, чтобы дать ему возможность попытаться сдержать слезы. Он расчесал пальцами волосы, оставив взъерошенные вихры.

– Я бы все отдал, чтобы снова стать маленьким мальчиком, чтобы это была моя кладовая, и мать послала меня туда за какими-нибудь продуктами. Почему у меня никогда не было такого? Мегги выросла во всем этом. Может быть, и вы тоже! Почему меня судьба лишила этого?

Он сложил руки на поясе и повернулся сначала влево, а потом вправо. Временами его голос делался злым, но быстро смягчался.

– Я трогал руками банки, читал, что написано на этикетках, вдыхал запахи, но затем испугался, что кто-нибудь войдет и увидит меня. Я понял, что должен прихватить что-то с собой. Я не сомневаюсь, что они дали бы мне все, чего бы я ни пожелал. Но мне хотелось, чтобы они об этом не узнали. Мой выбор пал на сущую безделицу. На пакетик сушеных бобов. Они были прекрасны – бобы и фасоль самых разнообразных цветов в одном целлофановом пакетике. Он и стоит-то наверное не больше двух долларов. Но он был такой чудесный. Я взял маринованные овощи, а заодно сунул в спортивную сумку пакетик с бобами и вышел.

– А почему вас смутило то, что она может узнать о вашем желании?

– Я хочу так много, что это пугает и смущает меня. Думаю, это испугало бы любого, кто заметит во мне такое.

Он был прав. Даже меня это пугало.

– Ник, а вы когда-нибудь брали что-нибудь в моем кабинете?

– Да. Всякие мелочи. Иногда даже какой-нибудь мусор.

О, Боже! Что же я бросала в мусорное ведро? Черновики карт других пациентов? Использованную губную помаду? И почему я не использовала машину для уничтожения бумаг?

– А что вы потом делали со всем этим?

– Я хранил эти вещи, как воспоминание о вас.

Я представила себе склад у него в доме, с куклами-троллями и моей старой губной помадой.

– А вы все еще испытываете потребность делать то же самое?

– Нет, – ответил он. – Я больше не хочу ничего у вас красть. Я хочу, чтобы вы отдали мне себя.

Это было еще хуже. «Как далеко он способен зайти, чтобы добиться своего?» – подумала я.

32

Однажды Умберто вернулся домой поздно вечером с ужина, который я была вынуждена пропустить. Из-за того, что я тратила столько времени на Ника, у меня почти не оставалось времени для другой работы.

Умберто покачал головой.

– Ты все еще занята? – затем он развязал галстук, бросил пиджак на стул и плюхнулся на диван, разбросав аккуратно разложенные мной страницы различных документов.

– Осторожно! – буркнула я.

– Извини.

Я громко вздохнула и переложила бумаги на пол. Он щелкнул языком.

– Зачем ты так изводишь себя?

Я продолжала расскладывать бумаги. Разве Умберто поймет, что значит всецело отдаваться работе, как это делал мой отец, чтобы скопить достаточно денег и купить наконец магазин?

– Я хочу добиться финансовой стабильности и независимости. И я не хочу это объяснять.

– Но тебе придется объяснять это полусотне пациентов! – Он отправился в спальню, чтобы переодеться, а я осталась корпеть над своими бумагами. Через пять минут он вернулся в том же, в чем и пришел.

– Мне было бы неловко присутствовать на следующей вечеринке одному. Все говорят, что у меня роковая женщина.

– Почему я должна бросать работу ради развлечений? Ты сам ни за что так не поступил бы!

Он покачал головой.

– Разве ты сама не понимаешь?

– Объясни мне, – я начинала злиться.

– Ты не можешь работать столько, сколько ты работала, следить за домом и собакой, общаться с друзьями и при этом иметь еще время для меня. Может быть, других твоих мужчин это и устраивало, но меня нет!

После этих слов я уже не была уверена в своей правоте, не была уверена в мотивации столь усердного труда, и мне не хотелось лишаться шанса выйти замуж и обзавестись семьей. Я представила себя пожилой женщиной, которая сидит в пустом доме и готовится к лекциям. На глазах навернулись слезы.

– Я люблю тебя, и это меня пугает, – призналась я. Умберто сел рядом и поднял мне пальцем подбородок.

– Но разве ты не замечаешь, что сама вычеркиваешь меня из своей жизни?

Я оставила свои бумаги.

– Не позволяй мне так обращаться с тобой. – Я плакала и чувствовала себя совсем маленькой.

Пыл, с которым он занимался со мной любовью в эту ночь, ошеломил меня. Он вдыхал меня, закапывался в моем теле. Он сделал меня бездыханной. Голова моя была пуста. Я полностью потеряла ориентацию в пространстве. Кто же он такой, что может обладать мной с такой полнотой?

Я еще несколько дней чувствовала его ладони на своей шее, его зубы, кусающие мочки моих ушей, его пальцы, сдавливающие мои ягодицы. Иногда, отправляясь на обед, я не могла думать ни о чем, кроме его ладоней, сжимающих мои груди. Мне казалось, что я вот-вот сорвусь куда-то в пропасть.

Как-то раз я пришла домой с полными сумками. Когда я открыла входную дверь, из дома выскочил Франк и бросился через улицу. Я быстро поставила сумки и побежала за ним во двор мистера Сливики.

Когда я перебежала на другую сторону, мистер Сливики стоял на дорожке возле своего дома и похлопывал Франка по бокам.

– Не хотите ли выпить что-нибудь? – спросил он. Он говорил с сильным акцентом.

В женских тапочках и розовом халате он показался мне довольно смешным. Короткий халат едва прикрывал ему живот, кружевной воротник терся о щетину на шее.

Он совершенно безобиден, подумала я с улыбкой.

– Спасибо, я могу заглянуть к вам всего на несколько минут.

Он провел меня вдоль дома к задней двери. Весь двор был занят ухоженным огородом, а вдоль высокого забора цвели кусты рододендронов, маргариток и хризантем.

– Пожалуйста, подождите секундочку, – сказал он, глядя как Франк топчет его цветы.

– Франк! – громко крикнула я, и мой пес неохотно поднял голову.

Мистер Сливики появился на пороге с суповой косточкой в руке.

– Это подойдет?

– Подойдет, если вы ничего не имеете против того, чтобы я являлась к вам каждый день.

– Ко мне, малыш, – сказал он и вытянул руку с косточкой.

Собака тут же забыла о цветах и побежала к своему благодетелю.

– Собакам здесь хорошо живется, правда? – усмехнулся он.

Я улыбнулась, тронутая его добротой, и прошла в дом, оставив Франка грызть косточку.

Кухня и гостиная были безупречно чисты. На стуле перед телевизором лежала неоконченная вышивка, а к холодильнику магнитом-удочкой был прикреплен рецепт морковного пирога.

Мистер Сливики приготовил свежий лимонад, и мы уселись за кухонный стол. Глядя на меня большими грустными глазами, он поведал, что происходит родом из древней страны. Из Польши. Они с женой приехали сюда всего десять лет назад.

– С вашей женой?

– Да, – ответил он. Я был каменщиком. Я обучался этой профессии в одиннадцать лет. Моя жена шила. Здесь мы работали на одну богатую семью. Они купили нам этот дом. А затем… – глаза его увлажнились и заблестели. – У нее был рак груди. Год и три месяца назад она умерла. – Он стал нервно мять свой халат. – Эти вещи – это все, что мне от нее осталось.

– Мне очень жаль, – сказала я, опечаленная его словами.

Он медленно покачал головой.

– Никогда не знаешь, что преподнесет тебе жизнь. Мы десять раз могли погибнуть там, на родине: иногда просто от холода в доме. Кто знает, может быть, все это и ослабило ее? – Он попытался изобразить на лице улыбку. – Вы выглядите такой молодой, полной сил. Вы счастливы?

Только иностранец может задавать такие вопросы.

– Думаю, что да.

– Вы выйдете замуж за этого джентльмена, вашего друга?

– Я не знаю, – я почувствовала, как вспыхнули мои щеки.

– Не ждите ничего, – сказал он. – Хватайте свою удачу. Все меняется очень быстро, и к прошлому не бывает возврата.

Я допила свой лимонад и поднялась, чтобы уйти.

– Спасибо, – сказала я и протянула ему руку. Он сжал мою руку своими ладонями.

– По-вашему, я выгляжу глупо в этом халате?

– Конечно, вы в нем выделяетесь, – ответила я с улыбкой.

– Что значит выделяетесь?

– Отличаетесь от других.

– Хорошо. Мне это нравится. Выделяться. Ваша собака. Она тоже выделяется, разве не так?

Я кивнула головой и рассмеялась.

– Если у вас в огороде растет морковь, присмотрите за ней. Он может ее выкопать.

– Ничего, ничего. Я сам дам ему одну.

– Вы приобретете себе друга на всю жизнь.

– Мне нужен друг.

Он вышел в заднюю дверь, и я пошла за ним, глядя, как колышется подол его халата.

Он склонился над одной из грядок и вытянул морковку. Франк, который до этого лежал на дорожке и лениво грыз косточку, поднял голову и уставился на правую руку мистера Сливики. Разглядев, наконец, что в ней, он оставил косточку, стряхнул с морды слюну и засеменил к морковке. Если он еще раз убежит из дома, я буду точно знать, где его искать.

Весь вечер у меня в ушах звучал совет мистера Сливики. Не жди. Хватай свою удачу.

Я люблю Умберто, думала я. Но мне нужно еще немного времени, чтобы все обдумать. А еще я должна уладить все с Ником. Но сколько Умберто может меня ждать?

33

Именно тогда я и поняла, что значат для меня другие мои пациенты. Напряжение и заботы уходили прочь, как только я переступала порог своего кабинета. Рассказы моих пациентов вдохновляли меня. Я восхищалась их мужеством и надеждами. Если даже мне не повезет с Умберто, с работой у меня все будет в порядке. Если в моей семейной жизни полная неясность, то уж в жизнях пациентов я разобраться сумею. Отношения с каждым из них, кроме Ника, были управляемы и предсказуемы. Они регламентировались пятидесятиминутными промежутками времени и правилами врачебной этики. Чем беспокойнее делалась моя личная жизнь и сеансы с Ником, тем увереннее и спокойнее я себя чувствовала с другими пациентами.

Сестры Ромей активизировали свою деятельность в доме престарелых, и теперь были каждый день заняты. Я представляла себе, как восторгались прикованные к постели люди их смешным очарованием.

Я обрадовалась, узнав, что состояние Уильяма улучшается быстрее, чем ожидали врачи. Его вскоре выписали из больницы, и теперь он проходил курс реабилитации дома.

Как это ни смешно, но процедуры отчасти избавили Уильяма от его депрессий. Он принимал лекарства, измерял пульс, пять раз в неделю посещал врача и обменивался новостями с другими больными. Опасаясь еще одного инфаркта, он постепенно восстанавливал свою физическую активность.

Как-то раз он заявил мне:

– Я должен прожить остаток своей жизни, как вы мне сказали – в мире со своим «я».

Услышав это, я почувствовала удовлетворение своей профессией и радость от того, что могу быть полезной.

Иногда даже сеансы с Ником доставляли мне удовольствие.

– Я снова это сделал, – сказал он однажды. – На сей раз это была фотография. Миссис Мак показывала мне альбом с фотографиями "Мегги и двух ее братьев, когда они были еще детьми. Она с такой теплотой, с такой гордостью говорила о своих детях. Во мне опять проснулась ревность. Мне захотелось, чтобы это был мой семейный альбом, чтобы моя мать так говорила обо мне.

А я вспомнила о своей матери. О том, как я лежала возле дома на качелях, положив голову ей на колени, вдыхала ее запах, слушала ее голос, нежный и тихий, словно она пела псалом.

– Я дождался, когда мы все собрались у машины, чтобы пожелать друг другу спокойной ночи, и сказал, что перед отъездом забыл сходить в туалет, а сам отправился в дом и взял фотографию.

Ник встал и принялся расхаживать по комнате, трогая разные предметы. Он стер пыль с жалюзи, пробежал пальцами по корешкам некоторых книг, сорвал с пальмы несколько потемневших листьев и бросил их в мусорное ведро. Затем он сел, раскрыл свой портфель и достал из него фотографию. Какое-то мгновение он не хотел выпускать ее из рук, словно это была драгоценность. Затем он встал, отдал ее мне и вернулся на кушетку.

Хотел ли он, чтобы я выразила восторг, глядя на нее? Это ли было ему нужно?

Я взглянула на снимок. Мегги и два ее маленьких брата сидели верхом на огромной лошади, держась руками друг за друга. Лошадь держал под уздцы отец – смуглый коротышка с широченной улыбкой. Мать была выше его ростом. Она стояла рядом с ним. Ветер растрепал ее волосы, и она поправляла их рукой. У маленькой Мегги были светлые волосы ее матери. К тому же у нее отсутствовали два передних зуба.

– А что значит для вас эта фотография, Ник?

– Мне кажется, именно такой была бы наша семья, если бы мама не умерла. Может быть, она родила бы еще двоих детей. Может быть, мы жили бы все вместе, как и подобает семье, может быть, отец не стал бы таким подонком.

– Вы полагаете, что сами не способны создать такую семью иначе, чем украв фотографию?

Его удивительные голубые глаза пристально посмотрели на меня.

– А вы думаете, смог бы? – спросил он тихо, почти шепотом.

– Да, – ответила я, воспринимая его тоску и боль как свои собственные.

В эту ночь я неожиданно проснулась от того, что Умберто тряс меня за плечо.

– Сара, что случилось? Ты стонала.

На часах было полпервого ночи – мы проспали всего несколько минут.

– Мне приснился страшный сон. Прости, что я тебя разбудила?

– Что это за сон?

– О, такие странные вещи происходят со мной иногда, когда я засыпаю. Я утром тебе расскажу.

Меня взволновало то, что подобные вещи возобновились, и я стала думать об этом, когда Умберто вновь безмятежно захрапел.

Это началось у меня в детстве. Иногда, когда я засыпала, мне являлось что-то большое, серое. Оно росло у меня на глазах, и мне казалось, что оно вот-вот раздавит меня. Пушистое по краям, темное в центре, оно не издавало никаких звуков и было окружено светлым нимбом. Когда оно совсем близко подступало к моему лицу, я просыпалась, но иногда этого не происходило и масса поглощала меня.

Когда это видение явилось мне впервые, я бросилась в родительскую спальню. Я вся похолодела от страха.

Отец мой часто уходил в бар или поиграть в покер, но мать была в постели. Она лежала, завернувшись в оранжевый махровый халат, посапывала и смотрела телевизор. Когда я залезла к ней в постель, она чмокнула меня и уложила рядом с собой. Я стала машинально дергать нитки ее халата, пока не заснула.

Когда мне исполнилось восемь лет, я стала умней. Я настаивала, чтобы, когда меня укладывали спать, рядом клали перчатки. Я была исполнена решимости схватить эту штуку прежде, чем она успеет ударить меня. Отец опускался передо мной на колени и приговаривал:

– Вот так и надо! Спорт! Очень скоро ты будешь сидеть на скамейке запасных. – Он всегда говорил так, словно находился на бейсбольном поле.

Через несколько лет эти видения исчезли, и я уже было решила, что больше их не будет. Теперь же они испугали меня. Я никак не могла понять, почему они вдруг вернулись. Только в одном я не сомневалась: это имело какое-то отношение к Нику.

34

В субботу вечером мы с Умберто должны были принять участие в благотворительном съезде фонда «Блек-Тай». Многие его клиенты просили нас прийти.

Умберто повел меня в «Нейман Маркус» и купил мне чудесное голубое вечернее платье. А чтобы придать моему облику большую законченность, мы купили нитку жемчуга. Умберто надел свою новую широкополую шляпу, повязал на пояс широкую шелковую ленту голубого цвета и надел брюки в полоску. У его любимого портного этот наряд потянул бы тысячи на четыре. Я даже подумала, что лучше бы он перевел эти деньги непосредственно на счет фонда, вместо того, чтобы идти на ужин.

Угощение оказалось весьма посредственным, оркестр старым и нудным, но мы пили вино, танцевали до полуночи и наслаждались, несмотря на то, что было полно народу.

Пропустив на ночь по стаканчику в «Парадизе», мы поехали домой и всю дорогу напевали в два голоса бродвейские мюзиклы. Когда Умберто открывал дверь, было уже два часа ночи.

Войдя в дом, мы услышали какие-то странные звуки – сопение и хрип, какие издает во сне больной астмой ребенок.

Я сразу подумала о Франке и бросилась на кухню. Сделанная для него дверца болталась на одном гвозде. Франк лежал в полубессознательном состоянии, а по всему полу тянулся темный кровавый след.

– Франк! – вскрикнула я и бросилась на колени, чтобы посмотреть, не попало ли ему что-то в горло. Он приоткрыл глаза и позволил мне залезть ему в пасть, хотя это и вызвало у него отрыжку. Наконец он смог вздохнуть.

– Принеси полотенце! – крикнула я Умберто. – Быстро! Его нужно отнести в машину и отвезти к ветеринару!

Умберто стоял как вкопанный и смотрел на меня.

– Ты испортишь свое платье. Давай сначала переоденемся.

В отчаянии я стала стаскивать с себя платье так быстро, что порвала одну лямку. Побросав одежду на кухне, я помчалась в спальню, переоделась и вернулась.

– Поехали!

Умберто тоже переоделся, пришел следом за мной на кухню и сказал:

– Сейчас, я должен найти свои кроссовки. Следующее, что я услышала, был донесшийся из гостиной вой.

– Это невозможная собака! – кричал Умберто. – И почему ты не дала ей умереть!

Я попыталась взять Франка на руки, чтобы самой отнести его в машину.

– Поторапливайся! – крикнула я. – Он слишком тяжелый!

Умберто вернулся на кухню, держа в руках два лоскута голубого бархата.

– Посмотри, что он сделал! Он разодрал две диванные подушки и сожрал все их содержимое! – Он потряс тряпками у меня перед лицом. – Это животное уничтожило диван стоимостью десять тысяч долларов!

Я совершенно вышла из себя и встала.

– Мне наплевать на диван! Ты собираешься мне помочь, или я сама понесу его в машину?

– Чертова собака! – Красивый рот Умберто исказила злобная гримаса.

Франк весил почти пятнадцать фунтов, и донести его до машины сама я не могла. Я была готова сорваться в истерику.

– Будешь ты мне помогать или нет?

– О Боже праведный! – Умберто схватил полотенце, завернул в него пса и понес к машине.

Ветеринаром оказалась женщина с длинными, по самую талию светлыми волосами:

– Растительный пух и поролон, который он сожрал, расширился у него в желудке. Если все это не выйдет в течение следующих нескольких часов, нам придется прибегнуть к хирургическому вмешательству.

За те четыре часа, что мы просидели в ожидании на неудобных пластмассовых стульях, мы с Умберто не сказали друг другу ни единого слова. Один раз он сказал, что пойдет пройдется, а когда вернулся, от него пахло табаком.

– Я не знала, что ты куришь, – заметила я.

– Я и не курю. Только когда чем-то расстроен. – Неоновые лампы отбрасывали мрачную тень на его лицо.

К моему огромному облегчению операция Франку не потребовалась. Внутривенные вливания и рвотные препараты сделали свое дело. Мы оставили его в лечебнице еще на один день, а сами медленно поехали домой. Молчание давило на меня.

Попав в дом, я впервые заметила, сколько Франк всего перепортил. На ковре в гостиной лежали остатки двух великолепных диванных подушек. Набивка была выпотрошена и наполовину съедена. Кровавый след, тянущийся от кухни к входной двери, довершал эту ужасную картину.

Я обессиленно рухнула на стул в столовой:

– Я знаю, что он испортил твой диван. Я заплачу за него. Обещаю.

Умберто взял из кухни пакет для мусора, а затем, молча, пошел вдоль оставленного Франком кровавого следа, собирая останки подушек.

Я сказала:

– Я знаю, как ты любил этот диван. Я расплачусь с тобой в течение четырех месяцев.

Умберто помрачнел, швырнул на пол пакет и подошел к столу.

– Дело не в деньгах! Мне наплевать на деньги! Дело в нас! Просто эта собака волнует тебя гораздо больше, чем я!

– Это неправда!

– Неправда? – он стукнул кулаком по столу. – Ты выйдешь за меня замуж? Понятно, что нет. Ты сократишь свою работу, чтобы уделять мне больше времени? Господь не велит. Ты хотя бы снимешь с себя подаренное мной дорогое платье так, чтобы не порвать его? Об этом нечего и думать! Ты думаешь только о себе и о том, что нужно тебе. Я устал от этого! Я устал значить для тебя меньше, чем что бы то ни было другое, включая твою собаку. Я заслуживаю большего!

Я уронила голову на руки и заплакала. Через несколько минут Умберто поднялся и ушел в спальню.

Вдруг я вспомнила свою мать, как она в таком же точно положении рыдала из-за неверности моего отца. Тогда, спрятавшись под лестницей, я поклялась себе, что никогда не позволю ни одному мужчине довести себя до подобного положения.

Если между нами все кончено, решила я, то я должна уйти достойно. Я пошла на кухню, чтобы навести порядок.

Моя голова разламывалась, во рту у меня пересохло. Склонившись над фарфоровой раковиной, я умыла лицо холодной водой и несколько раз наполняла ею ладони, чтобы напиться. Мне не хотелось оставлять в доме Умберто никакого беспорядка, ни одного грязного стакана. Я решила вымыть пол на кухне, пропылесосить ковер и уйти.

Я нашла в кладовой тряпку и наполнила таз мыльной водой. Эсперанца устроила невообразимую возню и стала раскачивать свою клетку. Для нее подошло время завтрака. Я сняла ткань, которой была завешена клетка, и пожелала ей доброго утра.

– Мне плевать на деньги! – громко прокричала птица. – Мне плевать на деньги!

Несмотря на все свое отчаяние, я не выдержала и рассмеялась, а затем, просунув в клетку палец, почесала ей шейку. Когда работа была окончена, в кухню вошел Умберто. На нем был чистый спортивный костюм, а в руках он держал пакет с мусором.

– Боже праведный! – прокричала Эсперанца. – Позовите моего адвоката!

Мы оба посмотрела на птицу, затем друг на друга и усмехнулись.

– Мне плевать на деньги! Поторапливайся! – кричала Эсперанца.

Мы рассмеялись еще громче.

– Ты выйдешь за меня замуж? Ты выйдешь за меня замуж? – не унималась птица.

Я приставила швабру к раковине и подошла к Умберто.

– Я очень люблю тебя, – сказала я. – Пожалуйста не бросай меня.

– Подойди сюда, – сказал он, отошел к обеденному столу и сел. – Если мы с тобой хотим продолжить наши отношения, кое-что придется изменить.

Я села напротив и кивнула головой.

– Ты хочешь проводить больше времени со мной по вечерам?

– Да.

Я еще не представляла себе, как это мне удастся, но мне не хотелось его потерять.

– А как насчет этого твоего особенного пациента? Ты собираешься когда-нибудь избавиться от него?

«Неплохой вопрос», – подумала я.

– Мне бы Хотелось передать его кому-нибудь другому, но для этого нужно выбрать удачное время. Иначе все, чего мы добились, пойдет насмарку.

– Хорошо, я уважаю твое мнение. Просто я устал от этого.

– Дорогой, извини меня. Я все сделаю, чтобы как можно больше времени проводить с тобой. Я не виню тебя за то, что ты вышел из себя.

Он поднял руку и слегка раздвинул большой и указательный пальцы.

– Я вот настолько близок к тому, чтобы расстаться с тобой.

Мои глаза снова наполнились слезами.

– Я надеюсь, что ты этого не сделаешь. Единственное, что ты должен принять, это мои экстренные вызовы. Когда они поступают, я обязана бросать все. И с этим ничего не поделаешь.

– Если мы действительно близки друг другу, я научусь с этим мириться. Но с Франком тоже придется что-то делать.

– У меня есть один знакомый. Он психолог – специалист по животным. Я сегодня позвоню ему.

Специалист по животным прибыл к Умберто в субботу, в девять часов утра. Джард выглядел старше, чем я его помнила. Он слегка округлился, и над его бермудами цвета хаки свисал небольшой животик. Он уселся в гостиной и стал внимательно слушать наш рассказ. При этом он кивал головой и поглаживал Франка, уткнувшегося носом ему в ноги.

– Тут есть две причины. Во-первых, Франк ревнует Сару к вам, – сказал он Умберто. – Он привык быть мужчиной в доме, а вы вторглись на его территорию. Во-вторых, он никак не может привыкнуть к новому месту.

– Не надо шутить, – сказал Умберто.

– Собаки такие существа, для которых привычка много значит. Они ведут себя лучше, когда все им привычно.

Я была вынуждена признать, что никогда не занималась воспитанием Франка. Джард доверительно улыбнулся.

– Нет проблем. Мы можем начать прямо сейчас. Но есть одно непременное условие. Это должен делать Умберто.

Умберто неодобрительно покачал головой.

– Я так и знал, что все сведется к этому. Франку пришлось все время ходить в строгом ошейнике. Для занятий Умберто использовал крепкий шестифутовый поводок. Обучение началось с выполнения элементарных команд.

– И еще – больше никогда не бейте его, – добавил Джард. – Возьмите банку из-под арахиса, наполните ее наполовину монетами и в следующий раз, когда он направится к дивану, хорошенько встряхните ее. Шум испугает его, и он больше не подойдет к дивану.

– Я и не подозревал, что это так сложно, – пробурчал Умберто.

– Но и это еще не все. Уделяйте Франку минут по десять в день, чтобы поиграть в его любимую игру.

– Его любимая игра, это описать диван с той стороны, где я сплю, – высказался Умберто.

Джард рассмеялся и почесал Франка за ухом.

– Попробуйте побросать ему мячик или повозитесь с ним на полу.

– Я лучше попробую мячик. – Умберто стряхнул с рубашки воображаемую шерсть.

Они отправились во двор, и я стала с удовольствием наблюдать, как Джард учил Умберто управляться с поводком и строгим ошейником. Франку все это не доставляло никакого удовольствия. Он высунул язык, садился, когда требовалось стоять и ложился, когда нужно было сидеть.

– Вы только посмотрите на него, – крикнула я. – Это совершенно бесполезно.

– Нет, – ответил Джард. – Просто это требует времени и упорства. Но я обещаю вам, что это поможет.

35

Каждый раз, когда Ник посещал ранчо Мак Катченов, он увозил с собой что-нибудь, что символизировало для него семейную жизнь, по которой он так тосковал: детские тарелочки Мегги с изображением всевозможных зверушек, кубки ее отца, полученные за победы в гольфе, видеозаписи дней ее рождения. Каждую неделю мы обсуждали с ним значение тех или иных предметов в надежде, что у него пройдет потребность красть. Про себя я думала, что он может подобрать ключ к моему кабинету и украсть из него что-нибудь.

В последние недели отношения между Ником и Мегги сделались особенно бурными – он то неудержимо занимался с ней любовью, то изводил ее. Он ненавидел ее железное спокойствие. Несколько раз я замечала ему, что его чувства к Мегги повторяют то, что он испытывал ко мне, но он неизменно отвечал:

– Это другое, – и отказывался продолжать разговор.

Подготовка к очередному суду совсем измотала его. Он защищал интересы человека, который перенес мозговую травму в результате воздействия токсичных химикатов, и компания Ника должна была выступить против «влиятельных шишек», обвиняя во всем корпорацию, которая эти химикаты производит. Этот случай должен был стать решающим в карьере Ника. Компаньоны возлагали на него большие надежды. Они вложили в судебные издержки сотни тысяч долларов, зная, что, если он выиграет, это принесет огромную прибыль.

Когда суд начался, каждый наш сеанс стал сводиться к анализу прошедшего дня, к пересказу выступлений свидетелей и того, какое они произвели впечатление на присяжных.

На второй неделе процесса он сказал как-то:

– Не исключено, что сегодня я проиграл все дело. Я растерялся во время перекрестного допроса. Не смог противостоять этому парню. Не смог сосредоточиться. Я попросил десятиминутный перерыв просто для того, чтобы привести мысли в порядок. Хорошо еще, что он был сегодня последним свидетелем.

– А что, по-вашему, произошло?

– Не знаю. Я слушал его и думал: этот решающий. Если мне удастся победить его, можно смело идти домой. Но я продул.

– Может быть, мысль о том, что он большая шишка, оказала на вас такое влияние?

– Да, но обычно я люблю рискованные моменты, когда на карту поставлено все.

– Возможно, это другой случай.

– Да, я могу лишиться работы.

Я надеялась, что это не так. Ник был совершенно выбит из равновесия.

– Но знаете, что смешно? Раньше у меня все получалось в зале суда, а потом я бежал в туалет с поносом. Теперь же все было ужасно, но зато с моим желудком все в порядке.

– Может быть, на последнем этапе и в суде все будет в порядке, и вы будете хорошо себя чувствовать. – Я цеплялась за последнюю надежду.

Вэл как-то раз взглянула на меня и сказала:

– Ты так похудела. Что случилось?

– Очень много работы. Даже перекусить некогда.

– Все тот же пациент?

– И он тоже. Это все равно, что ходить по канату без страховки. Иногда мне кажется, что он вот-вот потеряет контроль над собой. Но чтобы его госпитализировать, оснований недостаточно. Клянусь, что больше никогда в жизни не возьмусь ни за один подобный случай.

– А еще что происходит?

– Ссоримся с Умберто. Меня беспокоят все эти женщины, которые его окружают. Да и сплю мало.

– Все наладится. Почему бы вам не уехать? Погреетесь, отоспитесь недельку.

– Это потрясающая мысль. Я пообещала матери приехать на Пасху, но, может быть, поеду в июне. А ты как?

– По-разному. Гордон с ума сводит своей ипохондрией. Каждый день он подозревает, что у него какая-нибудь форма рака. И теперь принимает гомеопатию.

– Пусть он поговорит с Линдой. Она про эту дрянь все знает.

– Мне меньше всего хочется его в этом поддерживать.

Прежде чем попрощаться, Вэл взяла меня за руку и сказала:

– Знаешь, мне кажется, что ты в состоянии контролировать любую ситуацию, которая возникает у тебя на работе. Но у каждого бывают пациенты, которых контролировать невозможно. Даже Гарольд Сирлз признался, что один парень чуть не довел его до психоза.

– Я справлюсь, Вэл. Я справлюсь. Я уже почти справилась.

На этой неделе мне предстояло обсуждать со своими студентами ипохондрию и психосоматические заболевания. Я даже приготовила им копию своей лекции по этому вопросу.

Я с нетерпением ждала встречи с группой. Там меня уважали, и я могла себе позволить расслабиться. Радиопередача тоже позволила мне почувствовать свою значимость, но все это отняло у меня целых два дня, и я наняла врача, который разбирал почту с откликами и отвечал на письма.

Когда конец процесса был уже близок, Ник сказал:

– Не знаю, что я буду делать, если проиграю. Обердорф каждый день спрашивает меня о том, как идут дела.

– А что может произойти в худшем случае?

– Меня уволят. Мне будет трудно устроиться на хорошее место в другой компании. Я сделаюсь никому не нужным.

– Но в каждом процессе бывают проигравшие.

– Да, это одно из правил игры, ты всегда говоришь себе, что это не важно, так как ты сделал все, что мог. Но мне это не приносит утешения. Для меня победа – все. Меня не интересует закон.

– Но как же вы выбрали свою профессию?

– Мне были нужны деньги, добытые честно. Некоторые студенты-юристы мечтают стать сенаторами и бороться за справедливость. Я же мечтал о шикарной машине.

– Было что-нибудь еще, что особенно вас интересовало?

Он вздохнул и почесал в затылке.

– Может, это звучит и глупо, но всегда мне хотелось играть на фортепиано. Мне нравился звук органа в церкви. После школы я пробирался в ближайшую лавку музыкальных инструментов и пытался играть. Я до сих пор помню, какой там стоял запах полированной мебели и старого линолеума. Один из продавцов научил меня играть «Удивительную грацию». Иногда, когда я попадаю в чей-то дом, я сажусь к пианино и играю.

– А вы никогда не брали уроков музыки?

– Нет. Я не мог себе позволить купить пианино. Как-то раз я принес домой прокатные цены на музыкальные инструменты и показал их отцу, но он сказал: «Как-нибудь потом». Но это потом так никогда и не наступило. Продавец научил меня играть на «Мелодике» – мне она тоже очень понравилась.

– А что это такое?

– Похоже на миниатюрное пианино. Ты дуешь в нее и нажимаешь клавиши. Самые лучшие делают в Германии. Тогда они стоили только пятьдесят долларов. Я просил Кенди купить ее мне, и она обещала. Я даже пошел и выбрал одну, на случай, если она пойдет со мной в магазин. Как раз тогда она от нас и ушла. Я больше в этот магазин никогда не ходил.

– Вы никогда не говорите, что значил для вас ее уход.

Он замолчал, пытаясь подавить свои чувства. Но когда он заговорил, голос его был дрожащим и жалобным.

– Это было что-то ужасное. Она не оставила после себя и следа. Ни разу не позвонила. Ни разу не написала. Все это убедило меня в бессмысленности любви. После этого отец стал называть ее сукой, и я тоже.

– А теперь вы не могли бы ее найти, чтобы поговорить?

– Это было бы ни к чему. И потом я уже сказал – для меня она умерла.

– А может, вам еще не поздно научиться играть на пианино?

– Это будет навевать мне грустные мысли о жизни, которой я никогда не имел.

– Вы могли бы забыть о той жизни и жить настоящим?

– Только не на этой неделе – на этой неделе я должен сосредоточиться на процессе.

Я снова встретилась с Захарией – на следующий день он уезжал в Азию. Он сказал:

– Сара, вы растете на глазах, даже несмотря на то, что пациенты вас так изводят. У него перестал болеть желудок и прошли ночные кошмары. Он научился управлять своими чувствами, завел отношения с женщиной и даже с успехом ведет процесс. По-моему, это потрясающее достижение.

– Но какой ценой оно мне досталось. Захария по-доброму улыбнулся.

– От вас потребовалось огромное мужество, чтобы со всем этим справиться.

Я слегка расслабилась, полагая, что, может быть, мне воздастся за труды.

– Похоже, он действительно научился управлять ситуацией. Только я не знаю, как он себя поведет, если его уволят.

Захария откинулся на спинку стула и задумался. Перед ним на столе лежал раскрытый учебник японского языка.

– Мой вам настоятельный совет: не колеблясь госпитализируйте его, если почувствуете, что вашей безопасности что-то угрожает.

– Спасибо за совет. К счастью, до этого дойти не должно.

Захария проводил меня до двери своего кабинета. Его отъезд вызывал у меня беспокойство.

– Счастливого пути. Может, к вашему возвращению лечение вступит в более благоприятную фазу, – сказала я.

В понедельник Ник оставил на автоответчике сообщение: «Процесс проигран. Прийти не могу. Увидимся в среду». Голос его дрожал, слова звучали неразборчиво. Я даже подумала о том, чтобы позвонить ему, но я сама отучала его от общения вне сеансов и боялась послужить плохим примером. Кроме того, это лишь подчеркнуло бы, что он не в состоянии побороть кризис без моей помощи. Да я и так встречалась с ним по три раза в неделю.

36

В среду Ник явился на пятнадцать минут позже. Он стоял посередине приемной, держа в руке пиджак. Узел галстука был распущен. Когда он проходил мимо меня, я уловила запах пота. Очевидно, он уже несколько дней не был в душе.

Он был возбужден, не мог усидеть на месте и все время расхаживал по комнате.

– Эти сучьи присяжные! Они видели, в каком состоянии мозги у этого парня, но у них так и не хватило ума признать корпорацию виновной! – Он бил кулаком по ладони. – Готов поклясться, что их купили. Как бы мне хотелось выкопать что-нибудь против этих компаний! Я бы их так вздрючил!

Он пробежал рукой по волосам, шмыгнул носом и, извинившись, ушел в ванную. Когда он вернулся, я спросила:

– Вы что, стали употреблять кокаин? Он истерично рассмеялся:

– Отлично, доктор! Просто замечательно! Вы что, сами наширялись?

Пока мы смеялись, я думала, как мне вести себя с ним дальше.

Он улегся на кушетку, положив руки под голову. Его голубая рубашка прилипла к телу.

– Меня вздрючили на все сто. Это может служить ответом на ваш вопрос?

– Что это означает?

– Это означает все, о чем только можно мечтать. Проигрыш. Траур. Джин. Безработица. Голод. Несчастье.

У меня сердце ушло в пятки, когда я смотрела, как он елозит по кушетке.

– А как на это отреагировала компания?

– Обердорф о-о-о-чень любезен. Сами знаете. Накормил приговоренного бифштексом перед повешением. Они ждут конца месяца, чтобы вручить мне уведомление.

– А может, до этого не дойдет?

– Ха! С какой планеты вы свалились?

– Адвоката нельзя увольнять каждый раз, когда он проигрывает процесс.

– Им не нравится мой подход. Я ведь говорил, что Мак Катчен нашел кое-что у меня в делах.

– Нет, не говорили.

– Старые записи по другому делу. Я был уверен, что никто, кроме меня, о них не знает. Мегги вступилась за меня.

– А она не в состоянии помочь?

– Кто знает? И потом все равно, все очень шатко. – Он сел и попытался успокоиться. – Я серьезно вляпался. Наверное, через несколько недель вылечу с работы.

– А может, вы устали от того, что не можете заниматься тем, что действительно нравится?

Он прижал ладони к вискам.

– Я устал сверх всякой меры. Так устал, что по утрам нужен подъемный кран, чтобы вытащить меня из постели.

– Я думаю, вам не повредит, если пару недель проведете в больнице.

– Что???!!! – Он подскочил с кушетки, схватил со стола моего слоника и принялся расхаживать по кабинету.

– Вы подавлены. Я забочусь только о вашей пользе.

– Черт подери! – крикнул он и хватил слоником о стену. Слоник разбился, и осколки упали на ковер.

Я вскочила и попятилась к двери. Он развел руками.

– Расслабьтесь, ничего страшного. Я не сделаю вам ничего плохого. Вернитесь и сядьте. – Он снова плюхнулся на кушетку. – Я все уберу.

Я вернулась к своему столу.

– Разве не понятно, как вы близки к полной потере самоконтроля? Надо незамедлительно ложиться в больницу.

Он взял свой портфель и поставил его на кофейный столик.

– На этой неделе я никак не могу лечь. Сейчас покажу свое расписание.

Прежде, чем я успела возразить, он открыл портфель. Когда он открыл свой огромный календарь, на стол выпало бритвенное лезвие. Оно было определенно предназначено для употребления кокаина, для чего же еще? А может, он собирался вскрыть себе вены, как это делали некоторые другие пациенты?

– Ого! – глупо заметил он, взял лезвие и сунул его обратно в портфель.

– Это лишнее подтверждение. Сейчас я позвоню в Вествуд и узнаю, есть ли у них места.

– Доктор, вы отлично знаете, зачем нужен этот предмет.

– Это не единственное, что вы с ним можете делать.

– О, Боже! Но нельзя же положить человека в больницу только за то, что он испортил обои?

Я аж рот разинула.

– Вы хотите сказать… Его зрачки расширились.

– Я думал, что вы говорите об этом! Я думал, вы знаете.

– Зачем надо было резать мои обои? Глаза его увлажнились, и он засопел.

– Ваша жизнь слишком совершенна. Мне хотелось ее немного подпортить. Но я был уверен, что вы знаете, и решил: пусть все будет как есть.

Я чувствовала ярость и беспомощность. Он не был настолько опасен, чтобы госпитализировать его принудительно. Казалось, мне никогда от него не избавиться – у меня не было достаточных доказательств того, что он опасен.

– Я заплатила триста долларов за то, чтобы отремонтировать стену, – выпалила я.

Он вытащил из кармана пачку банкнот и положил на стол пять стодолларовых купюр.

– Этого, думаю, хватит. И за слоника тоже.

Я ругала себя за то, что не продумала этот акт вандализма основательнее.

– Ник, я возьму эти деньги, так как считаю, что вы мне их действительно должны, а потом как-нибудь мы обсудим все это подробно. А теперь меня больше беспокоит то, что вы можете причинить себе какой-нибудь вред.

Силы, казалось, оставили его.

– Со мной все будет в порядке. Вы хотите, чтобы я оставил лезвие здесь?

– А что это даст? Можно купить еще одно.

– Именно это я и собираюсь сделать. – Он достал из портфеля бумажный кулек. – Это вся моя наркота. Я прямо при вас спущу ее в унитаз, а лезвие выброшу. И обещаю больше не покупать. Эта дрянь делает меня бешеным.

Мы вместе убедились в том, что порошок исчез в воде, и я сказала, что увижусь с ним через пару дней.

Вечером Умберто заметил, что я в напряжении.

– Еще один неудачный день? Я улыбнулась.

– День был полон событий. Но теперь я хочу обо всем забыть. В девять по телевизору начинается «Касабланка». Давай пожарим попкорн и посмотрим.

– Отлично, – сказал он.

Я была рада, что мне удавалось скрывать мои переживания по поводу Ника.

– В Санта-Монике открылся новый ресторан, и я должен его посмотреть, – сказал он. – Там будет потрясающая кормежка. Шеф приглашает нас в пятницу вечером.

– Конечно, – ответила я и сделала пометку в записной книжке. Я была решительно настроена на то, чтобы пойти.

И в течение следующих дней нервное напряжение мешало мне работать с другими пациентами. Лунесс позвонила, чтобы отменить сеанс, и я решила, что это из-за того, что ее дела пошли на лад. Такое бывало. Когда она наконец пришла, я сказала ей:

– Давайте для начала обсудим, почему вы отменили сеанс.

– Я впервые смогла достать билет на оперу, которую давно мечтала послушать. На «Травиату». Это моя любимая опера.

– А может, вы выбрали именно тот вечер, потому что вам не хотелось идти ко мне?

Лунесс побледнела и покачала головой.

– Нет. Это действительно была единственная возможность, и мне очень хотелось пойти.

Я продолжала настаивать, и тогда Лунесс заговорила о еде, о том, что она была голодна, что ей хотелось спать, и она едва держалась на ногах.

Я решила, что Лунесс просто отказывается воспринимать то, что я стараюсь ей дать. Она взяла свою сумочку, шляпу и ушла раньше обычного. Через два часа я получила от нее сообщение: «Пожалуйста, отмените мои следующие сеансы. Мне нужен перерыв. Спасибо вам за все».

Я сразу поняла, что допустила с Лунесс грубейшую ошибку и позвонила ей, чтобы извиниться. Она повторила свои объяснения и со слезами согласилась прийти. По крайней мере еще раз.

Когда я снова с ней встретилась, она рассказала мне свой сон:

– В доме, где я находилась, было темно. За окном шел снег, и я почувствовала себя расслабленной и спокойной. В доме не было еды, но мне она и не была нужна. Вдруг я услышала шум приближающейся толпы. Я стала забивать досками окна и закрывать двери. Но они стали барабанить в стены и пробили дыры. Потом они принялись кидать в эти дыры снежки. Я почувствовала, что надо мной совершают насилие. Мне показалось, что я исчезла. И вдруг снег превратился в рис.

Я сказала:

– Этот сон означает, что на прошлом сеансе я пыталась навязать вам свою волю, настаивая на том, чтобы вы были со мной. Теперь мы зато понимаем, как вы можете защитить себя от подобного насилия. Вы исчезаете, а потом самостоятельно совершаете насилие над своей волей – просто для того, чтобы самой контролировать это.

Благодаря моей ошибке, произошел огромный скачок в лечении Лунесс. Я похвалила ее за то, что она рискнула остаться без меня.

Тем не менее этот случай насторожил меня. Уже не в первый раз за последнее время я неправильно реагировала на поведение пациентов.

В пятницу, когда Ник пришел на сеанс, он показался мне совершенно трезвым. Он мельком взглянул в мою раскрытую записную книжку.

– Ресторан? Это должно быть превосходно.

Я отругала себя за то, что оставила книжку открытой, и разозлилась, что он опять стал лезть в мои дела.

Он извинился. Мне показалось, что на сей раз ему удается лучше владеть собой.

– Я надеюсь, что вы простите мне мой срыв. Наркота не проходит для меня бесследно. Должно быть, старею. Все еще сердитесь?

– Вы испортили мои вещи и все время вмешиваетесь в мою жизнь. Вы что, считаете, что мое терпение безгранично?

– Ну перестаньте. Я виноват. Я ВИНОВАТ!! Договорились?

– Если я еще раз замечу, что вы испортили что-либо из моих вещей, я немедленно прекращу с вами заниматься.

– Весьма справедливо.

Какое-то время он лежал тихо. Он сказал, что и Мак Катчен, и Обердорф вели себя довольно дружелюбно, и он уже начал надеяться, что, возможно, ему удастся сохранить работу.

– Правда, я уже стал подумывать о том, чтобы продать мой дом и подыскать какой-нибудь маленький уютный домик в Венис. Я смог бы больше читать и гулять по берегу.

Интересно, видел ли он меня у Линды?

– Но дело в том, что я не смогу тогда видеть вас. «Это было бы превосходно», – подумала я.

Он сел и пристально посмотрел на меня. Я с трудом выдерживала его взгляд.

– Я должен видеть вас. Независимо ни от чего. Вы – моя жизнь. Я не смогу без вас.

Я почувствовала, что на меня свалилась непосильная ноша.

37

В этот вечер я поехала домой, чтобы переодеться к ужину. Задергивая портьеры, я увидела в окно, как мистер Сливики выносит из дома ведра с мусором.

– Вот это да, – сказала я Франку. – Сегодня на его голубом фартуке следы губной помады. Значит и впрямь наступила весна.

Франк ответил негромким рычанием.

Дожидаясь Умберто, я надела черное шелковое платье и туфли на высоком каблуке. По дороге Умберто ворчал по поводу сложностей с хранением продуктов и ростом оптовых цен, а я слушала, и меня успокаивало его присутствие.

Ресторан оказался зданием из стекла и бетона с видом на океан. Умберто взял меня за руку и настоял на том, чтобы мы дошли до конца стоянки и полюбовались закатом. Мы стояли у самой кромки воды, и он обнял меня, чтобы закрыть от вечернего ветерка.

Я положила голову ему плечо.

– Я так устала.

– По мне было бы лучше, если бы ты совсем оставила работу.

– Ты же знаешь, что я не могу этого сделать.

– Может быть, ты сделаешь себе хотя бы один выходной? Это будет наше собственное время. Без всяких проблем. Музеи, велосипедные прогулки, кино. Нам обоим это пошло бы на пользу.

Я изобразила улыбку.

– Скоро, наверное.

Умберто отстранился от меня. Он плотно сжал губы и старался не смотреть мне в глаза. Мы направились ко входу, уже не держа друг друга за руки, и я чувствовала себя несчастной. Как только дела с Ником как-то разрешатся, я возьму отпуск на несколько недель, как и советовала Вэл.

Подойдя к стойке, я обернулась, окинула взглядом зал и увидела Ника. Он стоял в компании еще троих гостей. Я решила, что это Мегги и ее родители.

Сердце мое учащенно забилось, а руки вмиг похолодели. Я поняла, что он явился сюда специально, чтобы увидеть меня. По тому, как он беспокойно двигался, я догадалась, что он нервничает и пытается скрыть это.

Мне было невыносимо думать о том, чем все это может закончиться. Впервые мне захотелось прекратить с ним сеансы и назначить ему стационар. Но одна моя однокурсница, Паула, назначила своему пациенту стационар, и за это он поджег ее дом.

В какой-то момент глаза Ника встретились с моими, и по неподвижности его лица я поняла, что он не хочет, чтобы я заговаривала с ним. Я быстро отвернулась, как раз в тот момент, когда Умберто взял меня под локоть и повел к столику. Было бы нарушением врачебной тайны, если бы я первой обратилась к Нику. От пациента зависело, делать ли наши отношения публичными или нет. Мне не нужен был судебный процесс.

Я заказала себе питье и быстро его проглотила. Я сейчас испытывала к Нику не меньшее отвращение, чем Умберто, и не знала, как реагировать на его присутствие. Я не рискнула сказать об этом Умберто. Я попыталась думать только об Умберто. Как спасти наши отношения?

Я принялась за закуску, чтобы не выходить из помещения. Шеф подошел к нашему столику и присел. Он принес нам свежего тунца с нарезанными помидорами и рисовыми оладьями.

Умберто заказал изумительный белый «совиньон», и я выпила его так быстро, что даже не почувствовала. Он сказал:

– Мне нравится это заведение, но в Лос-Анджелесе ничто не остается маленьким надолго. Скоро публика откроет его для себя, и оно начнет разрастаться, как тесто на солнце.

Я улыбнулась и выпила еще вина. Умберто расслабился и полностью сосредоточился на новых блюдах.

– Прости мое дерьмовое настроение, – сказала я.

– Забудем об этом, – только и ответил он.

Я заставила себя прислушиваться к его словам. Он сплетничал о шефе, которого, по слухам, переманили из другого ресторана.

На десерт был изумительный торт «Татен» – пышный пирог, пропитанный карамелью, со свежими яблоками и воздушной хрустящей корочкой.

Когда Умберто удалился в туалет, я огляделась по сторонам и обнаружила, что Ник сидит через два столика от нас и глазеет на меня. Я постаралась избежать его взгляда и стала рассматривать его спутников.

У Мегги был длинный заостренный носик и круглый подбородок. Ее уверенная манера держаться произвела на меня приятное впечатление. Мать ее была красивее, у нее были правильные черты лица, светлая кожа и коротко подстриженные вьющиеся волосы.

Ник рассказывал что-то смешное. Она смеялась и похлопывала его по руке. Муж ее сидел ко мне спиной. Он был полной противоположностью своей жене. Должно быть, Ник напоминал Мегги ее отца, подумала я.

Когда Умберто вернулся, я сделала еще несколько глотков вина и сказала, что люблю его и что, хотя я и намерена ехать на Пасху одна, он смело может планировать на июнь наш совместный отпуск.

Он немного поостыл, взял меня за руку и даже легко поцеловал в губы. Когда Ник и его компания собрались уходить, я заметила, как покраснело его лицо и подумала: «О Боже, в понедельник он устроит мне веселую жизнь».

Остаток выходных я была так взвинчена, что ни на чем не могла сосредоточиться. Я опасалась, что, увидев меня с Умберто, Ник может устроить мне сцену.

В субботу вечером Умберто овладело такое пылкое желание, что я даже испугалась. Мне хотелось вырваться из его объятий и побыть одной. Пройтись бы по набережной в Бендоне и все хорошенько обдумать! Мысли о родителях не давали мне покоя.

Я отодвинулась от него, но он ласкал и ласкал меня, а я чувствовала себя как червяк в руках рыбака. Я вырывалась, извивалась, а потом так устала, что заснула, Полная самых мрачных мыслей.

В воскресенье Умберто продемонстрировал мне, чего он добился в воспитании Франка. Успехи сводились к тому, что Франк выполнял команду «сидеть».

Для него это не представляло особого труда, он и так старался использовать каждый подходящий момент, чтобы растянуться. Но еще предстояло научить его ходить рядом.

В воскресенье вечером Умберто сказал мне:

– Ты стала пить больше, чем обычно. Не хочешь поговорить об этом?

– Я всего лишь пытаюсь расслабиться! – легкомысленно ответила я.

– Ты целый день проходила в разных носках.

– Ну и пусть, – ответила я.

– Куда ушло то время, когда мы с тобой могли говорить обо всем?

– Оно вернется. Но ты не старайся вернуть его силой.

К моему облегчению в этот вечер мы не занимались любовью. Я чувствовала себя, как Лунесс во сне, когда она была одна в темном доме. Толпа проделывала в нем отверстия и кидала внутрь снег. Мне чудилось, что постепенно я становлюсь худой и обнаженной, и я никак не могла согреться. Я шарахалась от всего.

38

В четыре часа, в понедельник, пока сестры Ромей радостно болтали об их работе, мои глаза были прикованы к тусклой красной лампочке, мигание которой означало, что Ник дожидается в приемной. Он пришел на полчаса раньше.

Когда я наконец впустила его, меня ошеломил его вид: волосы были растрепаны, глаза налиты кровью, на подбородке – щетина. Одет он был в старую рубаху и рваные джинсы. От запаха перегара и пота меня чуть не затошнило.

Он уселся на кушетку ко мне лицом и, прижав руки ко лбу, сказал, что у него ужасно болит голова.

– Что случилось?

– В пятницу, после ужина, мы отправились в клуб и наткнулись на бывшего приятеля Мегги. Он юрист, специалист по налогообложению. Мистер Мак повел себя так, словно перед ним возник Иисус Христос. Он посылал нам напитки, и это совершенно вывело меня из себя. На меня какая-то паранойя напала. Мне стало казаться, что они хотят выдать Мегги замуж за этого парня, а на мне поставили крест. Затем Мегги ушла в дамскую комнату и не возвращалась целых пятнадцать минут. Я был уверен, что она болтает с ним в вестибюле, но у меня не хватило смелости пойти за ней. Господи, каким же я был дураком. Когда мы вернулись к ней домой, на автоответчике было записано сообщение от другого ее приятеля. Она сказала, что это ее сосед, с которым она бегает по утрам, но я уже успел взорваться! Я слышал, как с моих уст срываются слова, которые произносил мой отец. Ты шлюха. Ты сука. Ты принадлежишь мне, и если ты не понимаешь, что это значит, пеняй на себя. Она никогда не видела меня таким. Она плакала, пыталась оправдаться, но чем больше она что-то мне объясняла, тем больше я свирепел. Дело кончилось тем, что я окончательно потерял контроль над собой и ударил ее по лицу. Это было ужасно. Она затихла, а я упал перед ней на колени и стал умолять, чтобы она меня простила. Я ползал перед ней, умолял ее, но она лежала молча. Потом я схватил ее за плечи, чтобы она все-таки заговорила.

– Убирайся, – сказала она очень спокойно. Я ответил, что не уйду, что хочу поговорить с ней. Тогда она заорала во всю глотку, что не желает больше меня видеть, и что, если я сейчас же не уйду, она позовет полицию, позовет отца и почему-то еще пожарную команду.

Это все. Я потерял ее. И я не могу понять, что на меня нашло. Я вел себя, как животное. Как мой чертов отец. Я поклялся, что никогда в жизни не подниму руку на женщину, и тут – на тебе, сорвался.

Я сразу же поняла, что произошло с Ником: все это из-за того, что он увидел меня с Умберто.

– Вы забыли сказать, что видели меня в пятницу вечером, – заметила я.

– Я забыл об этом из-за всего, что произошло.

– Я представляла, как он мечется по углам, а он забыл о том, что видел меня!

– Мне кажется наоборот, все это произошло из-за того, что вы не забыли.

– Что, черт побери, вы имеете в виду? – спросил он.

– Я имею в виду, что все те чувства, которыми вы должны были поделиться со мной, вы выплеснули на Мегги. Ваша ревность предназначалась для меня.

Невероятно, но его лицо помрачнело от сознания того, что я права.

– О, Боже, – выговорил он. – Это правда. Я сам настоял на том, чтобы пойти в ресторан. Я должен был увидеть вас. А когда увидел, с ума стал сходить. Я хотел увести вас. Но потом, когда устроил эту сцену Мегги, я уже не думал о вас.

Меня охватил кашель, и я быстро вышла из кабинета, чтобы выпить стакан воды. У меня разболелась голова, она раскалывалась от основания шеи до затылка.

Когда я вернулась, Ник сидел на краю кушетки, упершись локтями в колени и опустив голову. Под мышками у него виднелись огромные круги пота. От него пахло, как от животного в зоопарке.

– Как мне теперь быть? – причитал он. – Как я встречу Мегги на работе? Как посмотрю в глаза ее отцу? Я не мог их сегодня видеть, поэтому остался дома и напился. Я раз сто звонил ей в выходные, но она не пожелала со мной разговаривать.

– Может быть, теперь, когда вы сами разобрались, в чем дело, вы сможете ей все объяснить?

Он отнял руки от лица и выпрямился.

– Вы что, с ума сошли? Что я ей скажу? Ах Мегги, прости меня, дело в том, что я на самом деле люблю своего психоаналитика, но поскольку не могу обладать ею, то влюбился в тебя?

Я и сама поняла, что это была дурацкая мысль, но промолчала.

– Нет, все кончено. Я потерял ее.

Он встал, сложил руки на груди и принялся расхаживать по комнате.

– Ну и пусть! Все равно она всего лишь заменяла мне вас. Это в вас я влюблен, но обладать вами не могу, так какая мне разница? Какой во всем этом смысл? Жизнь не значит для меня ничего!

Я чувствовала себя отвратительно. Хуже и быть не может. Как я могу продолжать лечить этого человека? Я сделала для него все, что могла, но он был безнадежен. Я пыталась овладеть собой, чтобы не расплакаться. Руки у меня похолодели.

– Прошу вас, сядьте, – сказала я. Я едва могла дышать.

Ник пристально посмотрел на меня, но увидев, что я спокойна, вернулся к кушетке и сел. Я сказала ему:

– Судя по вашему поведению, мне кажется, что вы можете причинить себе вред. Если у вас появятся подобные мысли или мысли, о том, чтобы причинить вред кому-нибудь еще, пожалуйста, скажите об этом мне.

Он сидел и молчал. Потом сказал:

– Послушайте, я как-нибудь справлюсь со всем этим. Я не собираюсь кончать жизнь самоубийством или причинять кому-либо вред. Но вам следует знать одну вещь. Я люблю вас. Я хочу вас. И вам не избавиться от меня. Вы будете видеть меня даже во сне. Я внутри вас, так же как и вы внутри меня. И я не отпущу вас.

Он резко встал и вышел. С начала нашей беседы прошло полчаса. Я сидела и дрожала. А потом закрыла лицо ладонями и заплакала.

39

В Страстную пятницу Ник опоздал на сеанс минут на пятнадцать. Если бы я раньше его не видела, я никогда бы не поверила, что когда-то он был элегантным и ухоженным. На нем был измятый пиджак, грязные ботинки. Сам он сделался худым и бледным.

– Все кончено, – сказал он. – Я вылетел с работы.

– Вас уволили?

– Ага, – вяло ответил он. – Мне дали выходные, чтобы собрать шмотки.

– А как же Мак Катчен? Он не защитил вас?

– Ну конечно, нет. Я потерял для фирмы больше миллиона долларов и ударил его дочь. А вы хотите, чтобы он меня защищал?

Я чувствовала себя глупо.

Ник растянулся на софе и лежал без движения. За целый час он не вымолвил почти ни одного слова.

– Что вы собираетесь делать? – спросила я, прежде чем наше время истекло.

– Не знаю. Мне никого не хочется видеть. Боже, какой паршивый год. Вы – единственное, что у меня осталось.

Я молила Бога, чтобы сеанс поскорее закончился. Мне невыносимо было ощущать себя единственным, что у него осталось. Мне не терпелось вернуться домой, собрать сумки и поехать к родителям на долгие пасхальные выходные. Мой рейс был этим вечером, в девять тридцать.

– Вы ведь вернетесь к понедельнику, правда? – спросил он, вставая, чтобы уйти.

– Да, но мы встретимся во вторник, в пять. Когда я вышла из кабинета, солнце еще светило и было не холодно. Придя домой, я бросила одежду и нижнее белье на постель и натянула на себя спортивный костюм. Мне хотелось согнать с себя напряжение вместе с потом.

Я поставила диск «Роллинг Стоунз». Франк следил, как я двигаюсь, а меня не интересовало ничего, кроме ощущения движения. Я свободна целых три дня. Свободна!

Внезапно Франк повернулся к двери и залаял.

Я остановилась и выключила музыку. Громкий стук в дверь вызвал у Франка новый приступ лая. Я приоткрыла дверь. На меня настойчиво смотрели два голубых глаза.

Я стояла, оцепенев.

– Ну, пожалуйста. Мне необходимо было вас увидеть, – сказал Ник.

Я открыла дверь, и Франк пронесся мимо меня на улицу. Я крикнула ему вслед, но он не остановился.

– Садитесь. Я сейчас вернусь, – сказала я и побежала за собакой.

Это был тот редкий случай, когда я была благодарна Франку за его непослушание.

Ник выглядел еще хуже, чем тогда, когда он был у меня в кабинете. Рубаха его была измята и наполовину вылезла из брюк. Он был мокрый от пота. Волосы были взъерошены, и от него опять пахло перегаром.

Франк устремился во двор мистера Сливики. Я помчалась за ним, прикидывая по пути, не слишком ли коротки мои шорты и не слишком ли выделяются мои соски под тонкой тканью майки. Услышав лай Франка, мистер Сливики вышел из дома. На нем был легкомысленный розовый фартук. Я извинилась за вторжение, но мистер Сливики сказал:

– Не стоит. Не стоит. Он напоминает мне мою жену. Такой же шумный коротышка. Он обрадуется суповой косточке?

– Благодарю вас, косточка обеспечит Францу занятие на целый час. – Я поспешно спросила: – Могу я попросить вас об услуге?

Мистер Сливики поднял брови.

– Ну конечно.

– Если черная машина, которая стоит у моих ворот, не уедет через пятнадцать минут, могли бы вы зайти и позвонить мне в дверь?

– У вас какие-нибудь проблемы?

– Надеюсь, что нет. Просто на всякий случай.

– Хорошо. Через пятнадцать минут.

Я поблагодарила его и потянула Франка за ошейник. Косточка была у него в зубах. Я закрыла его во дворе и вернулась в дом. Ник изучал мои кассеты и компакт-диски.

– Извините за то, что причинил вам столько беспокойства, – сказал он спокойно.

– Подождите минуточку, – ответила я и пошла в спальню. Несмотря на то, что было тепло, руки у меня были ледяные, и я быстро натянула на себя джинсы и свитер. Вернувшись в гостиную, я спросила:

– Хотите чаю или кофе?

Он положил на место компакт-диск, кивнул головой, провел рукой по волосам, пытаясь пригладить их, и ответил:

– Чай, любой. Без сахара. Спасибо.

Я поставила чайник на плиту и вернулась в гостиную.

– Я знаю, что не должен был приходить. – Ник сидел на краю стула.

Я неловко опустилась на софу напротив него.

– Если вам нужно было увидеться со мной, почему вы не позвонили?

Он в растерянности развел руками.

– Я ушел от вас и стал кататься по городу. Я хотел проехать несколько раз мимо вашего дома, но когда увидел вашу машину и понял, что вы одна, решил постучать. – Он уселся поудобнее на стуле и покачал головой. – Я просто обязан был это сделать.

Чайник пронзительно засвистел. Я тут же встала и исчезла на кухне. Я достала коробку с чаем и вытащила два пакетика.

– Почему вы не идете к столу? – позвала я. Какое-то время мы молча пили чай. Ник водил пальцем по краю чашки. Губы его были надуты, веки покраснели.

– У меня такое чувство, будто я попал в зыбучие пески. Я молю вас спасти меня, а вы отказываете мне в этом. Вы просто смотрите на то, как я погибаю.

– Я делаю все, что могу, чтобы помочь.

Я украдкой посмотрела на часы. Без десяти семь. Через несколько минут у моей двери должен был появиться мистер Сливики.

Ник взял чашку обеими руками. Его лицо было всего в двух футах от моего.

– Я отчаянно влюблен в вас, и мне ненавистно это отчаяние. Выслушайте мою просьбу в последний раз, и если ответ и теперь будет «нет», я больше никогда не буду ни о чем просить.

Я тоже склонилась над столом и взяла чашку двумя руками.

Его тихий голос звучал гипнотически.

– Мы подходим друг к другу. Я понимаю вас так же хорошо, как и вы меня. Я смогу принести вам облегчение, если вы позволите мне любить вас. В вашей жизни никогда не было такого человека, как я, и никогда больше не будет.

Мне казалось, что его голубые глаза излучают свет и энергию. Мои конечности налились, дыхание было настолько громким, что он вполне мог его слышать.

– Только один раз, – сказал он. – Сегодня ночью. А потом вы сами будете решать.

Должно быть, я покачала головой, потому что он сделался более настойчив.

– Не говорите мне нет. Я твой. Будь моей. Я подарю тебе ощущения, которых ты раньше никогда не испытывала.

Я резко отвела от него взгляд. Может быть, внешне я и была похожа на Ника, но я не была душевнобольной.

– Мой ответ – «нет».

– Я знаю, что ты хочешь меня, – сказал он, и голос его дрогнул.

Я повернулась к нему спиной.

– Вопрос не в том, хочу я вас или нет! Вопрос в том, чем я для вас стала, раз вы можете умереть, если не прикоснетесь ко мне. Разве я – то что связывает вас с жизнью? Я единственная реальность? Разве вы не живете в мое отсутствие?

– То, что ты хочешь меня – это один полюс магнита. Я – другой его полюс, и тебе это известно.

Я горела желанием поскорее избавиться от него. Он умер бы, если бы не дотронулся до меня, а я умерла бы, если бы он это сделал.

Тут зазвенел звонок и напугал нас обоих. Я извинилась и направилась в прихожую. В глазок я увидела грустные серые глаза мистера Сливики с красными веками. Я открыла дверь, вышла и поблагодарила его. Я сказала ему, что все в порядке. Он сделал мне знак, подняв большой палец кверху, и пошел восвояси. Ноготь его большого пальца был покрыт розовой помадой.

Я ненадолго задержалась, прежде чем вернуться в гостиную. Мне нужна была пауза. Я знала, что делать.

Когда я вернулась, Ник стоял у окна и смотрел, как удаляется мистер Сливики.

– Это ты попросила его прийти? – спросил Ник, поворачиваясь ко мне.

Я кивнула головой, чувствуя себя в полной безопасности.

– Ты что, испугалась, что я причиню тебе какой-то вред?

– Я не знала, чего ждать.

Его подбородок задрожал, и когда он раскрыл рот, чтобы ответить, его нижняя губа нервно задвигалась.

– Я никогда не причиню тебе никакого вреда.

– Садитесь, – сказала я.

Ник придвинул к себе ближайший стул и уселся.

– Ник, – сказала я, – я должна защитить вас от ваших чувств. Я должна защищать себя. Наши сеансы зашли в тупик, и мы ничего не можем с этим поделать. Я полагаю, вам требуется интенсивное лечение у другого врача, и больница – самое лучшее место для этого.

Он положил руки на стол и уронил на них голову. Немного погодя, он сказал:

– Боже, я ощущаю себя таким дерьмом.

– Извините. Вы знаете, что вам не следовало сюда приходить. Это лишь подтвердило, с какими проблемами мы столкнулись. Так продолжаться не может. Пожалуйста, позвольте мне передать вас другому врачу, который сможет привести вас в порядок.

Он опустил голову в ладони и заплакал.

– Я не могу в это поверить. Сумасшедший дом.

– Ник! Вы представляете себе хорошую больницу? Я говорю о городском госпитале. Это прекрасное место, и вы проведете там всего несколько недель.

Он покачал головой.

– Нет. Нет. Мне этого не нужно. Я сам могу о себе позаботиться.

Я сидела рядом с ним, пока он не перестал плакать. Когда он наконец взял себя в руки, он поднял голову и сказал как что-то само собой разумеющееся:

– Итак, между нами все кончено.

– Да. – Я молилась, чтобы между нами все действительно было кончено.

Он встал и пожал мне руку.

– О'кей, док. Ты победила. Но только не больница. Я просто позвоню тебе во вторник, и мы поговорим о другом враче.

– Хорошо, – ответила я, полная уверенности, что он сможет совладать с собой. «Как все оказалось просто! – подумала я, когда он ушел. – Почему я не сделала этого раньше?»

Я позвонила Умберто, чтобы сообщить ему радостное известие, которое должно было снова сблизить нас. Я вкратце пересказала все Вэл, которая заменяла меня в эти выходные. Через час я оставила Франка в собачьем питомнике и улетела в Орегон. У меня было такое чувство, будто гора свалилась с моих плеч.

40

Бендонское побережье оказалось целебным и успокаивающим местом для такой неудачницы, какой я себя ощущала. В субботу я совершила долгую прогулку по пляжу и даже посидела в моем любимом гроте, наблюдая за восходом луны.

В воскресение на закате мы с отцом взяли у соседей лошадей и поскакали по побережью. Отец казался мне олицетворением моего детства. Его волосы были зачесаны назад. Плотно сбитый, он все еще был подтянутым и легко сидел в седле. Верхом на лошади он нравился мне больше всего. Он был сильным и уверенным в себе.

Когда мы повернули к дому, солнечные лучи уже окрасили вершины холмов и заиграли на воде. Я вспомнила другое, давнее утро. Тогда, тоже на рассвете, мой дядюшка Силки скакал впереди, отец за ним на гнедом жеребце, и я на моем пони. Силки пустил свою лошадь галопом, а отец, крикнув мне, чтобы я оставалась, устремился за ним во весь опор, низко пригнувшись к шее своего коня.

Я подождала немного, пока копыта моего пони не стали вязнуть в песке. Я знала, что мое место в этой дикой скачке вместе с ними. Я не собиралась отставать. Я крикнула «но!» своему пони, стукнула его маленькими ножками по бокам и галопом устремилась за ними. У меня захватывало дыхание, и встречный ветер трепал мои волосы.

Когда Силки и папа достигли финишной черты, они обернулись и увидели, что я мчусь им навстречу, мой жакет развевается у меня за спиной, маленькие ручки сжимают поводья. Я мчалась навстречу любви, навстречу радости.

Когда мы с отцом расседлали и вычистили лошадей я спросила:

– Ты слышал что-нибудь о Силки?

Лицо отца помрачнело.

– Открытка от него пришла. Он женился на какой-то молоденькой штучке из Нового Орлеана. Работает инструктором по рыбной ловле.

– А ты когда-нибудь писал ему или звонил?

– Нет. У меня нет ни номера, ни адреса.

Я понимала, что следует прекратить расспросы. А еще я знала, что Силки много раз присылал и свой адрес, и свой номер телефона.

Он был моложе моего отца на десять лет, и когда я была маленькой, он жил с нами, чтобы легче было платить за аренду. По-настоящему его звали Эверт, но они называли его Силки, потому что его подача была очень мягкой. Он мог бросить мяч так, что никто бы и не подумал, что в последний момент он вдруг изменит направление.

В тот год, когда мне было восемь лет, Силки так удачно выступил за команду Ассоциации Анонимных Алкоголиков, что его перевели в Национальную лигу и направили в Канзас-сити. Думаю, что мой отец, никогда не достигавший особых высот, не ожидал, что младший брат обойдет его. Они поссорились, отец стал больше выпивать и подолгу засиживаться за игрой в покер. Веселье ушло из нашего дома, как снег весной.

В субботу вечером мне приснилось, что мы с мамой попали под поезд, когда ехали на машине. Она широко и зловеще улыбнулась, сказав «прорвемся», а когда черная масса стала накрывать нас, лицо матери превратилось в лицо Ника, и я проснулась в холодном поту.

Воскресный пасхальный ужин был самым трудным моментом в эти выходные. Мама целую неделю готовила разные блюда и пригласила сестру моего отца с мужем и детьми.

У тети Лидии и дяди Гарольда было две дочери – одной двадцать четыре, а другой двадцать восемь лет. Обе были замужем, а у одной был и сын. Старшая дочь, Кэрол, пришла с мужем и сыном.

Мама любила Лидию, но всегда чувствовала в ней конкурентку. У дяди Гарольда неплохо шел деревообрабатывающий бизнес, они жили в дорогом доме в Медфорде. Дочери часто им звонили и навещали.

Днем я слушала, как смеются Лидия и Кэрол. Я никогда так не шепталась и не смеялась с моей матерью. Затем Лидия стала нянчить своего маленького внука, и я заметила, как смотрит на них моя мать. Глаза ее были печальными. Я знала, что она едва скрывает зависть.

Я пыталась избежать общения с матерью, и занялась мозаикой. На мозаике, которую я складывала, был изображен гавайский пейзаж с водопадами, тропическими растениями и огромными орхидеями.

Незадолго до ужина позвонил Умберто – я была просто счастлива услышать его голос. Впервые за много месяцев я почувствовала, что по-настоящему близка ему. Он сказал, что под Пасху у него в ресторане было огромное количество заказов, и теперь он целиком поглощен работой. Я пообещала ему, что мы увидимся во вторник вечером.

Мама превзошла сама себя. На ужин была жареная индейка, нашпигованная кукурузой, брокколи и пирог с кокосовым кремом. Я вспомнила о Нике, подумав, как одиноко ему должно быть на Пасху, но тут же постаралась забыть об этом.

После ужина, когда я вытирала посуду на кухне, мама попросила:

– Дорогая, расскажи мне пожалуйста про Умберто. Как у вас с ним дела?

– Есть небольшие проблемы. Мы оба много работаем, и у нас недостаточно времени друг для друга.

– Ну так? – спросила Кэрол, входя в кухню с детской пижамой в руках. – Вы собираетесь жениться или нет?

Неужели это имело такое значение для моей семьи?

– Не знаю, – ответила я и принялась яростно вытирать кастрюли, с грохотом расставляя их по местам.

– Оооо, как трогательно, не так ли! – заметила моя двоюродная сестра.

– Почему бы тебе не отстать от меня? – сказала я, швырнула кухонное полотенце и вышла из кухни. Я присоединилась к мужчинам, полная решимости сохранять контроль над собой. «Не позволяй им изводить себя, – думала я. – То, что они так себя ведут, не означает, что ты должна делать то же самое».

Позже мама зашла ко мне в спальню. Я лежала на кровати в одежде и вспоминала, как хорошо мне было с Умберто, когда мы были здесь вместе. Он даже спрашивал, как зовут каждого из моих многочисленных плюшевых медведей, которые лежали в кресле-качалке.

Из-за усталости мама хромала сильнее, чем обычно.

– Мне очень жаль, что Кэрол испортила тебе настроение, – сказала она.

– Все в порядке. Просто я устала и подавлена. Я погорячилась.

– Почему бы тебе не остаться здесь на всю неделю и не отдохнуть? Я была бы рада немного с тобой понянчиться.

Я улыбнулась.

– Я знаю. Но у меня дел по горло.

– Дорогая, тебе следует больше думать о себе. У тебя круги под глазами, и ты так похудела. Я не хочу, чтобы ты заболела.

Мама стала хлопотать вокруг меня и требовать, чтобы я померила температуру. В это время разразилась гроза, и полил дождь. Я снова чувствовала себя тринадцатилетней девочкой, закрывшейся в своей комнате, нуждающейся в убежище.

Уложив меня в постель, мама провела ладонью по моему лбу и прошептала:

– Сара, я люблю тебя больше жизни. Мной овладел приступ кашля.

Когда все улеглись, я прошмыгнула вниз, нашла дождевик отца и выбежала в холодную темноту задней аллеи. По старой привычке ноги сами понесли меня к берегу. Ветер щипал мне лицо, но меня это успокаивало, и я бежала все быстрее.

Когда я добежала до пляжа, дождь усилился, и я уже медленно подошла к кромке воды. Мне стал ясен весь уклад моей жизни. Хлопоты моей матери, моя решимость быть сильной и независимой, во всем полагаться только на себя. Бег был для меня единственным способом расслабиться.

Надвигался шторм, луну то и дело закрывали серо-голубые и черные облака. Я легла на песок и стала считать звезды на ночном небе. Слова из стихотворения Пабло Неруды, которые читал мне Умберто, всплыли в моей памяти: «Ночь наступает, а звезд все нет».

Утром в понедельник моя мать, я и Кэрол повели ее сына на крытый каток. Пока Кэрол носилась за ним по всему катку, мы с матерью стояли у бортика и наблюдали за ними. Мимо нас пронеслись три молодых человека, обдав нас свежим ветерком.

– Я никогда не испытывала ощущения быстрого и свободного движения, – с сожалением сказала моя мать.

Мне было жаль ее. Даже до аварии страх удерживал ее – она не ездила верхом, не каталась на лыжах или коньках. А теперь, с поврежденной ногой, она уже навсегда лишена такой возможности.

– Ты могла бы попробовать плавание, – предложила я.

– Могла бы, конечно, – ответила она, но я знала, что она никогда не станет этого делать. Она утратила стремление освободиться от своих внутренних цепей, Я любила ее, и мне было невыносимо тяжело это сознавать.

Я чувствовала, что ветер Орегона прибавил мне сил, несмотря на все сложности с матерью. Я исполнилась решимости на следующий день положить конец этому делу с Ником.

41

Мое хрупкое душевное спокойствие было разрушено за считанные секунды в понедельник вечером одним телефонным звонком. В половине двенадцатого я устроилась поудобнее в постели, чтобы посмотреть по телевизору новости. Я уже предупредила о приезде Вэл и Умберто и позвонила родителям с сообщением о моем благополучном возвращении.

Это мог звонить кто угодно из моих пациентов, но я знала точно, что это Ник, и мне было противно снимать трубку.

На третьем звонке я не выдержала и подошла к телефону. Незнакомый мужской голос произнес:

– Это управление полиции Лос-Анджелеса, говорит сержант Дарвиль. Вы доктор Сара Ринсли?

– Да.

– Вы врач больного по имени Николас Арнхольт-младший?

Я вся напряглась и ответила, что я та, кто ему нужен, и что Ник действительно мой пациент.

– Доктор, сегодня вечером ваш пациент совершил попытку самоубийства.

Комната поплыла у меня перед глазами. Я была как в тумане, пока полицейский рассказывал мне, что Ник принял снотворное вместе с алкоголем и теперь пребывал в коме в госпитале Дэниэла Фримана. Затем он попросил разрешения приехать ко мне домой и провести допрос.

Я согласилась. Тут же повесив трубку, я встала и бросилась к шкафу за одеждой. Черными брюками и черным свитером. Черными брюками, черным свитером и черными туфлями. Черные брюки, черный свитер, черные туфли, расчесать волосы, включить свет на крыльце, запереть Франка, накрасить губы, надеть еще один свитер и перестать дрожать и – о нет, о нет, о нет, о нет.

«Теперь возьми себя в руки. Может быть, с ним все будет в порядке. Это не твоя вина. Может быть, ему уже лучше. Позвони в больницу».

Дежурная сестра сказала мне, что им сейчас занимаются. Они мне позвонят.

У меня засосало под ложечкой. Я была слишком потрясена, чтобы плакать. Я ходила по дому из угла в угол в ожидании полиции. Этот дикий случай наполнял меня могильным холодом.

Как могла я не учесть?! Это была Пасха – годовщина самоубийства его матери! Он потерял Мегги, проиграл процесс и остался без работы! Он сказал, что больше никогда не попросит меня ни о чем. А я отвергла его. И он сказал: все кончено.

Я ходила взад-вперед и молила. «Не умирай, не умирай». Когда приехали два полицейских, я усадила их за стол и постаралась выглядеть спокойной.

Они вели себя достаточно официально и почтительно.

– Как долго, вы занимались его лечением? Совершал ли он ранее попытки самоубийства? Есть ли у вас основания полагать, что это не попытка самоубийства?

Я старалась отвечать так быстро и откровенно, как только могла. Я сказала им, что сообщаю им информацию о Нике с учетом того, что он выживет. Не могли бы они рассказать мне, что произошло?

Они сказали, что прежде чем впасть в кому, Ник позвонил по 911. Когда они прибыли к нему, он лежал на кровати обнаженный. Одеяла и простыни валялись на полу. Спальня была в полном беспорядке, повсюду были разбросаны какие-то бумаги. Высокое зеркало было разбито брошенным в него портфелем. На прикроватном столике стояла полупустая бутылка джина, а рядом с ней упаковка из-под таблеток. Его собака носилась по квартире и выла. Один из полицейских достал из пакета две фотографии и дал их мне. На одной из них была Мегги с братьями верхом на лошади. На другой был мой дом. Я дала им объяснения по обоим снимкам и вернула карточки.

Тогда он дал мне стопку моих визитных карточек.

– Да, – ответила я. – Это из моего кабинета.

И наконец полицейский сунул мне в руку еще что-то и спросил:

– А что это такое, вы знаете? Он сжимал это в руке, когда мы его нашли.

Я уставилась на предмет, лежащий у меня на ладони. Он был примерно в три дюйма длиной, серый, ворсистый, за исключением тех мест, где из-под обгоревшей ткани проступала подкладка. Это были остатки кроличьей лапки – единственная уцелевшая часть игрушки, которую он мальчишкой, в отчаянии, пытался спасти из огня.

Не умирай. Я всю ночь ходила из комнаты в комнату и повторяла эти слова, как молитву. Я плакала. Я надела на себя два свитера, потому что было холодно.

В семь утра дежурный психиатр Абнер Ван Хендл позвонил мне и сообщил, что Ник выкарабкался. Я знала Абнера – он славился своей резкостью. Он сказал, что, к счастью, им удалось очистить желудок Ника в течение трех часов после принятия таблеток, и вероятность поражения мозга была незначительной. Ник все еще спал.

– Представляю, как ты себя чувствуешь, – заметил Абнер. – У меня был только один случай самоубийства среди пациентов, но и этого хватило. Я позвоню Тебе во второй половине дня и расскажу, как идут дела.

Я была благодарна ему за хорошие новости. Перезвонив во второй половине дня, он был краток.

– Все жизненные функции в порядке. Мистеру Арнхольту, похоже, повезло.

Я почувствовала, что у меня гора свалилась с плеч и спросила, когда я смогу его увидеть. Мое стремление сбежать от Ника прошло. Я просто была рада, что он остался жив.

Абнер сделал паузу, а затем сказал:

– Мистер Арнхольт не хочет тебя видеть.

– Но в процессе лечения мы с ним затронули некоторые очень трудные моменты. Ему необходимо со мной встретиться.

– Я думаю, что твой визит не в его интересах и только побеспокоит его. – Теперь тон Абнера изменился. Он говорил сухо и отстраненно.

– В чем дело? Он сказал почему?

Наступила пауза, и я услышала, как он глубоко вздохнул.

– Думаю, что я не нарушу конфиденциальность. Ты была его лечащим врачом. Он сказал, что совершил попытку самоубийства, так как ты вступила с ним в половую связь, а затем попыталась передать его другому врачу.

Я была потрясена.

– Абнер, я никогда не вступала в половую связь ни с одним пациентом!

– У него не отмечено признаков психоза. Все тесты ровные. Даже если он бредит, я обязан уважать его пожелания. Я записал соответствующие указания в его карте.

– Он или лжет, или бредит.

– Мой вам совет, доктор Ринсли, найдите себе адвоката. Было бы бессмысленно продолжать это обсуждение со мной.

Я повесила трубку и впала в панику. Я знала, что Ник не бредит. Просто он злился. Но это, конечно же, было шуткой. Ник никогда не поступил бы так со мной! Неужели он решил отыграться на мне за все свои беды? Заставить меня заплатить за других, за тех, кто довел его до такого состояния?

Меня захватила волна ненависти. Это одержимое чудовище. Он хочет разрушить мою жизнь. Обвинение в сексуальном контакте с пациентом грозило мне немедленным лишением лицензии психотерапевта. Да и само обвинение было не менее тяжелым, чем обвинение в инцесте.

Я отменила все, что запланировала на этот день и позвонила Умберто.

– У меня большие неприятности. Пожалуйста, приезжай домой.

Дома Умберто разразился гневной тирадой.

– Я так и знал! Этот маленький говнюк! Он и этот его любовный бред! Ты должна была избавиться от него, когда я тебе говорил!

– Ты прав. Все? Ты прав. Ты приехал, чтобы помочь или чтобы сделать еще хуже? – Я рухнула на софу.

– Сарита, – сказал он, – что бы ни случилось, ты с этим справишься.

Он не отпускал меня несколько часов подряд.

ЧАСТЬ IV

42

После попытки самоубийства Ника уверенности в себе у меня поубавилось. Я больше не могла доверять себе самой и с другими пациентами. Я была уверена, что во мне было что-то, чего я не понимала, но что привело к несчастью.

Я стала выискивать тревожные симптомы даже у самых надежных своих пациентов. Когда они сердились, я пугалась, и они понимали это. Даже Лунесс, которая была полностью занята только собой, спросила меня, не случилось ли что-то, и я оправдывалась вымышленной болезнью.

Мое беспокойство просто подавляло меня. Я вздрагивала при неожиданных звуках, отшатывалась от теней. Боясь, что Ник может прийти ко мне без предупреждения и попытаться причинить мне вред, я сменила все замки и добавила засовы. Я настояла на том, чтобы Умберто оставался ночевать у меня каждый день, а потом и вовсе переехала к нему, потому что чувствовала себя у него в безопасности.

Хотя Умберто терпеливо относился ко всем моим капризам и неприятностям, я чувствовала, что мои требования раздражают его. Со мной теперь было невесело, я постоянно бывала замкнута и угрюма, а спала очень беспокойно. Иногда он задумывался о чем-то постороннем, и тогда во мне пробуждался настоящий параноик.

– Ты меня любишь? – спрашивала я его снова и снова.

– Да, конечно, – отвечал он каждый раз, но не мог убедить меня.

Я не пыталась встретиться с Ником. Я мечтала, чтобы он навсегда исчез из моей жизни, и в то же время со страхом думала, что он может поджидать меня за каждым углом. Сердце у меня чуть не выскочило, когда я увидела его на перекрестке в Вествуде на противоположной стороне улицы. Потом, когда этот человек уже шел мне навстречу, я поняла, что это не Ник. Сидя в кабинете, я слышала шаги в приемной, а когда открывала дверь, там никого не было. Я со страхом просматривала свою почту.

Через несколько недель я получила уведомление от Леоны Хейл Атуотер, известного адвоката, известной тем, что выигрывала громкие процессы по нанесению оскорблений личности. Ник обвинял меня во всех смертных грехах, не только в том, что мы с ним занимались любовью. Я обвинялась еще и в том, что на протяжении всего лечения наносила ему значительный вред в умственном, эмоциональном и финансовом отношении.

Я была вне себя. Как он посмел сфабриковать против меня сексуальное дело – ведь я отдала ему столько сил и времени! Он собирался разрушить мою репутацию.

Я как-то видела по телевизору адвоката Атуотер – прямые каштановые волосы, длинные, покрытые лаком ногти, нос с горбинкой, маленькие испытующие глазки и ослепительная улыбка.

Когда обрушилась крыша на фабрике по пошиву верхней одежды, она уже через пять часов собрала на месте катастрофы пресс-конференцию. Когда олимпийский чемпион по лыжам поскользнулся в душе, она тут же выступила от имени лыжника с обвинением в неисправности оборудования. Видимо, мое дело тоже могло привлечь внимание общественности, иначе бы она за него не взялась.

Я была вынуждена взять неизвестного адвоката, которого навязала мне моя далеко не процветающая страховая компания. Умберто предложил найти еще одного адвоката – знаменитость, который составил бы достойную конкуренцию Атуотер, – но тогда ему пришлось бы одалживать слишком крупную сумму денег, а этого я не могла допустить. Я смирилась с Клиффордом Андербруком, которого выбрала для меня страховая компания. Я с самого начала чувствовала, что у меня все складывается не так.

* * *

В мой первый визит к Андербруку я надела черный шерстяной костюм от «Армани» с белой хлопчатобумажной блузкой, а на воротничок приколола камею. Я была уверена, что так я выгляжу достаточно скромно и по-деловому.

Фирма «Вестхоулд; Андербрук и Изадел» располагалась на верхнем этаже одного из городских небоскребов в конце коридора с рядом одинаковых дверей красного дерева. От этих одинаковых дверей и полнейшей тишины у меня закружилась голова, и я прислонилась к стене, пытаясь вспомнить какие-нибудь специальные приемы, которые могли бы помочь успокоиться.

Внутри фирмы снова были коридоры с одинаковыми внутренними дверями, несколько огромных конференцзалов со столами, вдоль которых стояло по двадцать, а то и больше стульев.

Кабинет Клиффорда Андербрука занимал престижное угловое помещение, его стеклянные стены выходили на север и восток, открывая вид на Беверли-хилз и горы. На адвокате были легкие наушники без проводов, что позволяло ему передвигаться по кабинету и пользоваться обеими руками, пока он говорил по телефону. Перед тем как усесться за стол, он крепко пожал мне руку, назвав меня «Доктор». У меня в голове тут же зазвучал голос Ника «Док, док, док».

Андербрук был среднего роста, коренастый, с низким и громким голосом, а рот его во время разговора двигался как у куклы. Страшно довольная, что могу наконец-то сесть в одно из его мягких кресел, я нервно наблюдала за ним, пока он еще несколько раз коротко поговорил по телефону.

Разговаривая, он все время поглаживал свою густую бороду и усы. Его непокорная копна рыжеватых волос болталась из стороны в сторону, если он потряхивал головой. Волосы росли у него даже на руках. Нависая над своим стеклянным столом, он больше всего походил на медведя, подвешенного в воздухе.

– Расскажите мне свою версию вашей истории? – предложил он, закончив телефонный разговор по телефону.

Я сказала, что у Ника по отношению ко мне развилась эротическая навязчивая идея. Я сказала, что консультировалась по этому поводу. Детально описывая свою последнюю встречу с Ником, я подчеркнула, что никакой физической близости между нами не было.

– Атуотер назвала свидетеля – вашего соседа.

– Мистера Сливики?

– Его самого.

Ошеломленная, я объяснила все, что знала о мистере Сливики и о том, как он попал в этот вечер к моим дверям. С моими новыми параноидальными подозрениями мне пришло в голову, что, возможно, я чем-то не нравилась мистеру Сливику.

– А как насчет заявления Ника, что сейчас ему еще хуже, чем тогда, когда он приходил к вам?

– Я знаю, что попытка самоубийства – это серьезно, но те эмоциональные проблемы, которые лежат в основе этого, всегда были у него. Просто терапия вывела их на первый план. Практически он начал выздоравливать. Исчезли физические симптомы болезни; он стал более податливым, проницательным, стал лучше понимать свои чувства.

Анбербрук откинулся на своем стуле и положил ноги на стол.

– Вы, конечно, знаете Атуотер. Миссис Шоу-бизнес. Авторские костюмы за десять тысяч долларов и высокие каблуки, за исключением тех дней, когда она идет в суд. Тогда на ней простой бежевый ансамбль и удобные туфли. Присяжные обожают ее.

– Не могу поверить, что он выбрал женщину! Он их совершенно не уважает.

– Может быть, это и так. Но он достаточно умен, чтобы сообразить, что симпатии присяжных будут на вашей стороне, если против вас выступит банда мужчин.

Расчетливый сукин сын!

Андербрук откинулся на стуле и сложил вместе пальцы рук.

– Вы, надеюсь, понимаете, что ваша Невиновность не имеет никакого отношения к тому, выиграем мы или нет.

– Но почему? – голос мой звучал слишком резко и громко.

Анбербрук склонил голову к плечу.

– Все дело в правильной стратегии и психологии при выборе присяжных, а также управлении их мнением. Ну и, конечно, будем надеяться на удачу. Он наклонился ко мне через стол.

– Опишите мне в точности свои чувства к нему и все действия, которые можно было бы интерпретировать как сексуальный контакт.

Меньше всего на свете мне хотелось раскрывать свою душу перед этим дураком, но я рассказала ему все, даже то, что сначала в связи с Ником меня преследовали сексуальные мечты и фантазии.

– У вас не сохранилось никаких частных записей относительно вашего сексуального влечения к Нику?

– Нет.

– Может, это и к лучшему. Но вы знаете, что, поскольку вы консультировались с Лейтуэллом относительно Ника, то ему придется дать показания?

– Но ведь никто же не знает о том, что я консультировалась с ним!

Андербруку позвонил секретарь, и он поднял руку в знак того, что у него сейчас телефонный разговор, который нельзя отложить.

Меня охватила паника. Захария на месте свидетеля в суде, рассказывающий о наших частных встречах. Худшего не придумаешь. Репортеры, жадные до сенсаций. Кричащие заголовки. Моя профессиональная репутация погибла. Как я буду смотреть людям в глаза?

Андербрук вышагивал по своему кабинету и оживленно жестикулировал. Живот его свисал над ремнем, пуговица над самой пряжкой расстегнулась. Он снял с головы телефон, положил его на стол и принялся объяснять:

– Во время допроса вас обязательно спросят, консультировались ли вы с кем-нибудь по этому делу. Если вы не скажете, это будет лжесвидетельством.

– О Господи! Они что, и против Захарии могут возбудить дело?

– Именно поэтому вместе с вами проходят по делу как обвиняемые, так и те, кто не был обнаружен в ходе расследования, но должен нести ответственность.

У меня так пересохло в горле, что я раскашлялась. Андербрук вызвал секретаршу, которая принесла мне стакан воды.

– Знал ли Лейтуэлл, кто такой Ник?

– Нет, я не нарушала конфиденциальность.

– Это хорошо, доктор. Если бы он был вашим начальником в клинике, они бы возбудили против него дело, но в качестве анонимного консультанта он не имеет никаких юридических обязанностей перед клиентом, так что, вероятнее всего, все обойдется.

Я вздохнула с облегчением.

– А должен ли Захария сообщать им все, что я говорила ему?

– Нет, ваше преимущество в том, что это были конфиденциальные встречи, и вы можете отказаться их обнародовать. Но вам лучше признаться, что у вас были сексуальные мысли, и вы искали возможности проконсультироваться, таким образом мы сможем сказать, что он поддержал ваш план лечения. Его показания сыграют нам на руку, хотя, с другой стороны, они вас, конечно, поставят в затруднительное положение.

Когда я ехала в этот день домой, жизнь казалась мне пустой и никчемной. Карьере моей, похоже, приходит конец. Моему материальному благополучию и стабильности – тоже. А что будет с Умберто? Что-то было не так, но он мне этого не говорил. Возможно, его отпугивает моя зависимость от него.

Слишком подавленная, чтобы думать о еде, я забралась в кровать в семь вечера и не вставала до рассвета. Умберто лег в два часа ночи, но я притворилась, что сплю.

43

Андербрук предпринял несколько юридических маневров, чтобы закрыть дело, но это ни к чему не привело. Его стратегический план заключался в том, чтобы Ник как можно быстрее дал показания под присягой, потому что чем дольше мы ждали, тем больше была вероятность того, что Ник постарается подогнать свои показания к новой информации, которая появится в ходе расследования.

Ник должен был давать показания под присягой в кабинете Леоны Хейл Атуотер на второй неделе июня. Готовясь к этому, Андербрук запросил судебным порядком все военные, школьные, медицинские, а также и служебные документы Ника.

Я напечатала полный отчет о ходе лечения Ника, используя свои записи. Поскольку на бумаге я должна была обосновать те решения, к которым приходила по ходу лечения, то в разработку линии защиты ушла настолько же глубоко, как и в само лечение Ника. Ничто не могло облегчить ощущение моей полной обреченности.

Каждое мое действие в свете того, что сейчас происходило, выглядело совсем по-другому. Мне следовало назначить Нику серию психологических тестов. После этого мне следовало направить его к другому специалисту. Я сделала несколько ошибок: не обратилась ни к кому до Захарии; мне самой нужно было пройти курс терапии, как советовал Захария; ни в коем случае я не должна была впускать Ника к себе в дом; надо было задержать у себя мистера Сливики на весь вечер.

Кожа моя огрубела, а на лице появилась сыпь. Мне трудно было заставить себя глотать пищу, и за один раз я могла съесть только крошечное количество чего-нибудь – четвертинку булочки, полчашки супа. Меня тошнило при одной мысли о грибах. Как беременная женщина, я грызла крекеры.

Умберто жаловался, что я выгляжу истощенной, и я понимала, что он уже устал от моего состояния. Он постоянно задерживался в ресторане, а из дома уходил раньше. Наши взаимоотношения сводились в основном к запискам, которые мы оставляли друг другу на кухне: «Вернусь поздно ночью. Не жди». – «Тебе звонила мама». – «Во вторник собираюсь в Сиэтл для встречи с шефом. Поедешь со мной?» – «Поехать не могу. Встречаюсь с Андербруком».

В конце записок мы никогда не забывали писать «люблю» и «целую», но за этими словами стояла пустота, и мы цеплялись за нее, как давно женатая пара, которая боится перемен. От этого я чувствовала себя еще более одинокой, чем тогда, когда жила одна.

Я старалась как-то заполнить то время, которое прежде уходило на сеансы с Ником, но каждую неделю в определенный час я вспоминала о нем и в бессильной ярости сжимала кулаки. Иногда мне казалось, что достаточно вытянуть руку, чтобы дотронуться до него, настолько я уже привыкла открывать ему двери. Интересно, думал ли он в это время обо мне? Ко мне опять вернулось старое чувство, что я ощущаю его запах. Чтобы не переживать всего этого, я старалась уходить из своего кабинета в эти часы.

Единственной отдушиной, которая спасала меня, была работа с другими моими пациентами. Уильям пришел с хорошими новостями о зарождающихся отношениях с женщиной.

– Ее зовут Руфь, – сказал он. – Я встретил ее во время курса реабилитации. Мы вместе занимались на третбане и несколько раз вместе обедали.

В один из воскресных вечеров он пригласил ее в гости и приготовил цыпленка и овощи. Когда она проходила мимо него на кухню, чтобы помыть посуду, то случайно задела его бедро, и он вдруг ощутил ее крепкое маленькое тело. Инстинктивно он потянулся за ней, а когда она исчезла за кухонной дверью, до него дошло, что он хочет эту женщину.

– Доктор Ринсли, я чувствовал себя неуклюжим, как четырнадцатилетний мальчишка. Но благодаря ей все было так легко, правда, только до тех пор, пока я не подумал о своем сердце. Тогда я вообще не мог уже ничего делать. Я же еще не хочу умирать.

Я с радостью наблюдала в нем эту перемену. Хоть ему моя работа помогла.

У Лунесс дела тоже шли на поправку. Она рассказала мне о сне, в котором она играла на огромном заснеженном поле и лепила из снега маленькую фигурку ребенка. Она работала много часов. Приделывала ручки и ножки, вылепливала волосы, рисовала глаза, а рядом ощущала присутствие кого-то, кто подбадривал ее. И вот снежный ребенок ожил и улыбнулся. Я сказала Лунесс, что она отождествляет снежное поле со своей жизнью, а я – тот самый человек, который подбадривает ее.

– Вы для меня просто как мать, – сказала она мне в ответ.

После моей неудачи с Ником это меня очень поддерживало.

Самым тяжелым было позвонить родителям и сообщить им новости.

– Плохи дела, детка, – сказал отец, – но ты не сдавайся, засучи рукава и борись.

Именно так отец обычно и решал стоящие перед ним проблемы. Или лобовая атака, или никак. О переговорах он и не помышлял.

Мама говорила со мной тем приглушенным тоном, какой она обычно использовала для городских сплетен.

– Это ужасно. Ты можешь лишиться лицензии?

– Не беспокойся. Все образуется. Я же не виновата, – в моем голосе звучала уверенность, которой я, по правде говоря, не чувствовала.

– Помни, пожалуйста, что, если я тебе нужна, я приеду в любое время.

– Спасибо, мам, но со мной все в порядке. Умберто меня так поддерживает. И моя подруга Вэл каждый день заходит. Просто думай обо мне почаще.

Мама все-таки сказала одну фразу, которая придала мне мужества.

– Сара… ты сможешь и это преодолеть. Как это бывало раньше.

Я действительно всегда настойчиво добивалась своего, даже когда мне было десять лет. Уже тогда я постоянно ощущала боль в груди от того, что я носила внутри и не могла высказать, но я преодолевала ее. Я никогда не делилась секретами ни с одной из моих подруг, потому что боялась, что они могут поменяться или наябедничать на меня. Я очень переживала из-за того, что происходило с моей матерью, но в результате только еще более упорно занималась в школе. Когда мама заговорила со мной о том, что уйдет вместе со мной от папы и бабушки, я очень испугалась, но старалась не показать этого, а, наоборот, успокаивала ее.

Старая боль вновь поселилась в моей груди и давила на меня, как железо. Может быть, все мои труды ни к чему не приведут. Может быть, на всю свою жизнь я останусь одинокой. Может быть, я наконец-то столкнусь с чем-то, чего преодолеть не смогу.

Но отец абсолютно прав. По крайней мере, я должна попытаться.

44

По мере приближения дня, когда Ник должен был давать показания, возбуждение мое нарастало. Произойти это должно было в кабинете Атуотер в присутствии судебного репортера и всех поверенных. Я страшно не хотела идти, но Андербрук сказал, что так будет лучше. Он сказал, что Нику будет трудно лгать, глядя мне в лицо.

Каждый день я занималась бегом, чтобы не потерять форму, но в результате только еще больше похудела. Дома мне приходилось носить теплые тренировочные брюки и свободные свитера, чтобы Умберто не бросалась в глаза моя худоба.

Умберто больше не приглашал меня на обеды и вечеринки. Он просто не включал меня в свои планы, но сообщал мне, когда его ждать дома. Под предлогом того, чтобы не беспокоить меня, он иногда спал в комнате для гостей. Меня это не трогало, наверное потому, что я будила его своими стонами и разговорами во сне.

В то утро мы встретились с Андербруком в семь тридцать и отправились в офис Атуотер на Беверли-хилз. Я надела тот же костюм от Армани с белой блузкой, черные туфли-лодочки на невысоком каблучке и небольшие жемчужные серьги. Я потратила пропасть времени на то, чтобы скрыть под макияжем сыпь на лице.

Я с ужасом думала о том, что увижу Ника. Я боялась, что разрыдаюсь или упаду в обморок или сделаю еще какую-нибудь страшную глупость, поэтому я сказала Андербруку, что выйду, если почувствую, что теряю над собой контроль.

В приемной офиса Атуотер стоял большой стол, покрытый тонким серым пластиком. В углу его стояла скульптура богини Правосудия в полный рост.

Сотрудники Атуотер проводили нас в большой конференц-зал, где нас ждал кофе, булочки и мягкие кресла. Она пришла несколько раньше времени, чтобы познакомиться со мной, и у них с Андербруком осталось несколько свободных минут, чтобы обменяться шуточками и посмеяться. «Старые друзья, – подумала я. – Какое им дело, что вся моя жизнь висит на волоске? Для них это ежедневная работа».

Мы уселись с одной стороны длинного стола, где напротив каждого сидящего стоял стакан с водой на белой салфетке. Когда мы расположились и готовы были начать, Атуотер вышла из комнаты и вернулась с Ником.

Все мои попытки обуздать свои чувства при виде его пошли прахом. Я вся дрожала. Локти зудели. Я так сильно сжала зубы, что у меня заболели челюсти. Когда он входил в комнату, я оцепенела и уставилась на него, надеясь, что один только мой вид так подействует на него, что он объявит, что все это ужасная ошибка, и будет умолять меня о прощении.

Наши взгляды на мгновение встретились, но его лицо, кроме мимолетного узнавания, не выразило ничего. Он сбросил по крайней мере десять фунтов и выглядел скованным и неуверенным в своем костюме в полоску и накрахмаленной рубашке.

Поднялась некоторая суматоха, когда выяснилось, что единственное свободное место для Ника было как раз напротив меня. Ник посмотрел на меня и сказал:

– Я вполне могу сесть прямо перед ней. Теперь она не может нанести мне вред.

Я была в такой ярости, что на какое-то время потеряла способность различать цвета, и в левом ухе у меня зазвенело. Я уронила ручку, чтобы наклониться за ней и не потерять сознание.

Быстро вмешался Андербрук.

– Давайте проведем все дружелюбно и по-деловому, мистер Арнхольт.

Ник кивнул и после этого вел себя более осмотрительно.

В своих вопросах Андербрук начал издалека, для начала придерживаясь нейтральных тем – почему Ник выбрал именно меня своим доктором, почему он вообще решил, что ему нужна терапия, как шли дела в самом начале.

Мучительное ощущение пронзило меня, когда я слушала Ника, описывающего свою жизнь: учеба, сменяющая одна другую женщины, честолюбивые планы, гордость тем, чего удалось достичь. В нас было гораздо больше общего, чем я когда-либо предполагала. Ведь он говорил об этом, а я все отрицала. Почему же я этого раньше не увидела?

Во время перерыва Андербрук вытащил меня в коридор и провел в дальний конец здания.

– О Господи! – с жаром зашептал он. – Почему же вы мне раньше не сказали, что он так красив?

– Но я же говорила, что у него необыкновенные глаза, – запаниковала я. – А чем вы так встревожены?

– Господи! Уж слишком он хорош, вот и все. Простите, доктор. С вами все в порядке? Вам дать воды?

Я засунула руки поглубже в карманы.

– Нет. Просто объясните, как все идет, и почему у вас такая реакция на его внешность?

– Я объясню позже. Пока еще рано говорить о том, как все идет. Я пока еще только забрасываю удочки.

– А сколько, по вашему мнению, это займет времени?

– Весь сегодняшний день, а может быть, и завтра. Я позвонила на службу, и мне передали, что ко мне обратились два новых пациента. Меня это особенно обрадовало не только потому, что я находилась в такой тяжелой ситуации, – деньги для меня теперь тоже были проблемой.

Страховая компания уже представила пояснительный иск о снятии с себя обязательств, в котором говорилось, что если меня признают виновной, то они выплатят судебных издержек не более двадцати пяти тысяч долларов. Судя по тому, как оплачивались присяжные в наши дни, эта сумма для меня будет каплей в море.

Когда мы возобновили работу, Андербрук прошелся с Ником по всем подробностям его детства. Идея его заключалась в том, чтобы найти какие-либо несоответствия между тем, что Ник говорил теперь, и моими записями, которые были сделаны на основании более ранних рассказов Ника.

Ник отвечал спокойно, прекрасно зная, что говорить следует только то, о чем спрашивают. Хотя он и не скрывал подробности своей жизни, но он принижал их важность. Отец его был «строгим», но не подлым, мачеха «иногда переступала черту», но все в границах приличия.

Ник все время смотрел на Андербрука, а не на меня. Говорил он ясно, убедительно и последовательно. Возможно, мои записи во время сеансов и могли доказать, что он противоречит себе, но слишком уж они были разбросаны, так что, кроме моих слов, противопоставить было нечего. Я вспомнила о Кенди; где-то она теперь была и что бы сказала, если бы мы могли ее найти?

На второй день Андербрук допрашивал Ника с пристрастием относительно его сексуальных претензий ко мне. Когда я наблюдала за лицом Ника во время его рассказа, меня не покидала мысль, что я смотрю в лицо психопата. С этим человеком никто бы не сравнился в умении лгать!

– А что произошло после того, как она села и взяла вас за руку?

– Она отвела меня в спальню и уложила на кровать. Потом выдвинула ящик тумбочки и достала презерватив. Я натянул его, и она оседлала меня.

– А когда именно вы оба разделись?

– После того, как мы вошли в спальню, я разделся полностью, а она сняла только джинсы и трусики. Лифчик она не снимала.

– А что было потом?

– Она… не отпускала меня до тех пор, пока не кончила. Когда она скатилась с меня, я еще мог продолжать, так что я попросил ее довести меня до оргазма рукой.

– А что с презервативом?

– Я его снял, завернул в салфетку и выбросил в корзинку для бумаг возле кровати. Потом мы оделись и вернулись в столовую.

Я могла только смотреть ему в лицо и качать головой.

– После этого я себя действительно плохо почувствовал, меня охватило какое-то замешательство и предчувствие дурного. Я не знал, почему она меня не остановила, и что она будет делать дальше. Мы сели за стол и выпили чаю. В тот момент к двери и подошел Сливики.

– А Сливики вас тогда увидел?

– Нет. Я сидел за столом, и меня не было видно из коридора. Я слышал, как она сказала ему, что все в порядке, а потом захлопнула дверь. Я встал из-за стола, чтобы посмотреть на него из окна.

– А зачем вы это сделали?

– Мне было любопытно, кто это был.

– Так что вы смогли бы узнать его?

– Нет. Просто я всегда хотел знать все о докторе Ринсли. Даже то, кто из соседей ей нравился.

– Но вы же следили за ним, пока он не вошел в свой двор?

– Это же было прямо через улицу, так что я волей-неволей видел, куда он направляется. Я понял главное – она просила его прийти и посмотреть, все ли в порядке. После этого я почувствовал себя мелкой дешевкой, как будто бы она боялась меня.

– А она вам когда-нибудь говорила, что боится вас?

– Нет. Но я спросил ее, зачем ей была нужна эта проверка, и она ответила, что не знала, что может произойти.

– И как же вы это поняли?

– Она боялась, что я причиню ей вред. А это оскорбило меня.

– А что произошло потом?

– Мы еще посидели за столом некоторое время и поговорили. Когда я признался, как отвратительно себя чувствую, она сказала, что больше не может меня лечить и порекомендует меня кому-нибудь другому. После этого я уже не видел никакого смысла в жизни. Я чувствовал, что мною попользовались и выбросили.

Это было только начало. Как Андербрук к нему ни подступался, на каждый его вопрос у Ника был готов ответ. На вопросы, связанные с более детальной информацией относительно спальни, моего тела или особенностей происшедшего, он отвечал, что не помнит, или же, что не заметил этого, поскольку все произошло очень быстро, а он был сильно расстроен.

За свою игру он мог бы получить премию Оскара: в ней было как раз столько гнева и отчаяния, чтобы она звучала правдоподобно. Действительно, рассказ Ника был такой мешаниной из правды и вымысла, что не оставалось ничего другого, как признать, что он вовсе не психопат и не лгун, а просто вообразил себе все это, и сам поверил… Может быть, у него на самом деле были галлюцинации.

Атуотер возражала каждый раз, когда Андербрук мог уличить Ника во лжи. Если так дело пойдет и в суде, я обречена. Найдется ли человек, который сможет не поверить Нику?

К концу дня я чувствовала себя так, как будто Ник разрезал все мои внутренности на кусочки и разбросал по комнате. Когда заседание закончилось, и он встал, все тело у меня ныло.

45

В этот вечер, зная, что у меня был тяжелый день, Умберто пришел пораньше, чтобы побыть со мной. Он застал меня в постели уже в шесть часов вечера. Я держалась за живот, а по лицу у меня текли слезы.

– Сарита, – начал он и тут же прилег ко мне. – Расскажи мне, что случилось.

Он внимательно слушал все время, пока я перемежала рассказ слезами – как умело лгал Ник, и сколько он всего нагородил. Он слушал и почти ничего не говорил, но само его присутствие успокаивало меня, и вскоре я заснула, утомленная и уже не думающая О том, что принесет мне завтрашний день.

Закончилось все только во второй половине дня. Во время утреннего перерыва Андербрук опять вывел меня из офиса Атуотер и прошелся со мной по холлу. Он спросил меня, не мог ли мистер Сливики заглянуть в мои окна и увидеть что-то, о чем я не рассказала.

– Разве вы не верите, что я говорю вам правду? – спросила я ошарашенно.

Он остановился, взял меня за руки и слегка встряхнул их.

– Я действительно верю вам, но не знаю, поверит ли кто-нибудь еще. Ник очень убедителен. И я спрашиваю вас еще раз, нет ли у вас на теле какой-нибудь отличительной особенности? Родинка? Подстриженные волосы? Шрам?

Меня душила ярость, я смогла только помотать головой.

– Ну вот, я и закончил, – произнес Андербрук в восемь часов вечера, когда мы сидели у него в кабинете. Все остальные сотрудники уже ушли. – Думаю, что для начала мы неплохо потрудились.

Я слегка вздохнула. Пусть тон Андербрука звучал обидно, только бы он смог защитить меня.

– У меня есть идея. Я все время об этом думаю. Ник приукрасил свое детство. Он просто лгал. А правда в том, что его мачеха оскорбляла его в сексуальном отношении, а отец был зверем. Ник не встречался со своей мачехой вот уже много лет, он считает, что она умерла, а мне кажется, что она жива, и, может быть, если нам удастся ее найти, это нам поможет. Если она расскажет правду о его детстве, это докажет, что Ник – лжет.

– Вы думаете, что такая женщина может сказать правду, если ее пасынок все отрицает? – рассмеялся Андербрук.

– Думаю, что нет, – настроение у меня упало.

Увидев мое уныние, Андербрук смягчился.

– Ну хорошо, давайте представим, что нам это удалось. Мы ее нашли. Она свидетельствует, что детство Ника было ужасным. Ну и что? Разве это освобождает вас хоть в какой-то мере от ответственности?

– Конечно, нет. У многих людей, посещающих кабинет терапевта, детство бывает просто ужасным. Но если мы докажем, что его проблемы начались не с меня, разве это нам не поможет?

– Вряд ли. Каждому ясно, что проблемы у него начались не с вас, иначе бы он к вам и не обратился.

Я все еще цеплялась за соломинку.

– Но это, по крайней мере, покажет, что он лгал, разве не так?

– Как это отразится на отношении к вам присяжных, я не знаю. Но попытка не пытка. Расскажите мне все, что вы о ней знаете, и я попытаюсь найти ее.

Меня вдруг пронзило воспоминание о том, как Ник, смеясь, говорил: «Разве вы не знаете, что мы можем найти любого человека в этой стране?»

«Что ж, – подумала я. – Что хорошо для одного, может быть так же хорошо и для другого».

Андербрук вернулся к своему столу.

– Послушайте. Есть еще один вопрос, который я хотел бы обсудить с вами, – начал он, и голос его звучал настороженно. – Мне вовсе не хочется об этом говорить, поэтому попытайтесь не принимать это близко к сердцу.

– В чем дело? – я поправила очки.

– Мы должны исходить из того, что дело может попасть в суд. Возможно, нам удастся его уладить, но мы должны предусмотреть и этот вариант.

– Итак?

– Итак, вы должны привести в порядок свою внешность.

– Что вы имеете в виду?

– Сара, присяжным достаточно будет взглянуть на вас и на Ника, чтобы поверить, что вы с ним переспали. Черт побери, он такой красавчик, а вы… ну, вам придется поработать над своей внешностью. Они могут подумать, что вы не устояли перед ним.

– Надеюсь, вы шутите?

– Я более чем серьезен, – он покачал головой. – Мне не хочется ни обижать, ни оскорблять вас. При обычных обстоятельствах вы, конечно же, достаточно привлекательны, но Атуотер будет подчеркивать разницу между вами и Ником. Она представит вас как заурядную женщину, которой льстило внимание красивого юриста, и ей это превосходно удастся, потому что она сама женщина. Так что лучшей нашей защитой будет уничтожить эту разницу еще до суда.

– Вы имеете в виду косметическую операцию?

– Послушайте, я же просил вас не обижаться. Я просто хотел, чтобы вы навели некоторый лоск. Я могу послать вас к дерматологу, который поможет вам улучшить цвет лица. У меня есть дантист, который выпрямит и отбелит ваши передние зубы…

Вне себя от ярости, я встала и стала собирать вещи, чтобы немедленно уйти.

– Я еще не закончил! – взревел Андербрук. – Садитесь!

– Нет закончили! – закричала и я. – Я не какое-нибудь подопытное животное! Я не должна быть физически привлекательной, чтобы доказать свою профессиональную компетентность! Это возмутительно!

– Сядьте! – заорал он опять, и я повиновалась, испугавшись, что это может повлиять на исход дела.

Он опять стал поглаживать бороду.

– У присяжных не будет времени знакомиться с вами лично. Все, что они услышат, это описание крохотного отрезка вашей жизни, по которому они будут судить о вас в целом. Вы наверняка знакомы с исследованиями по физической привлекательности – даже в суде привлекательные люди скорее будут признаны невиновными. Вы можете использовать это обстоятельство или проигнорировать и сами же пострадать от этого.

Он перешел на мою сторону стола и уселся на краешек, покачивая ногой.

– Простите меня.

Я сняла очки и закрыла лицо руками. Во мне поднялось отвращение к собственному уродству. На мгновение я почувствовала на своем плече прикосновение его руки. Когда я решила, что уже могу управлять собой, я отняла руки от лица и заговорила ровным спокойным тоном.

– Скажите, что мне делать. Я подумаю. Это все. С явным облегчением он уселся рядом со мной и стал загибать пальцы.

– Я уже сказал о дерматологе и дантисте. Еще мне хотелось бы, чтобы вы сходили в салон красоты, подобрали себе новую прическу и макияж. Потом я еще знаю женщину, которая шьет потрясающие вещи. Ну, и вам следует сменить очки на контактные линзы.

– Вы хотите, чтобы я выглядела как фотомодель? – вскричала я в ярости.

– Нет, я хочу, чтобы вы в глазах присяжных выглядели как самая привлекательная и профессионально компетентная женщина из всех, кого они знают.

– Вы, по-видимому, относитесь к тем людям, которые заставляют женщин голодать только для того, чтобы они хорошо выглядели.

– Нет, но зато я отношусь к тем людям, которые выигрывают процессы.

46

Я чувствовала, что отношение Умберто ко мне изменилось, но объясняла это своим жалким состоянием, пока не обратила внимания на те вопросы, которые он мне задавал. Несколько раз он просил меня повторить то, что Ник рассказал в своих показаниях. Один раз он меня спросил прямо.

– Не лучше ли тебе уладить это дело и больше к нему не возвращаться, чем пережевывать вновь и вновь?

Иногда он обнимал меня и говорил, что все образуется, и я на короткое время чувствовала себя в безопасности, но полностью отделаться от ощущения, что что-то все-таки не так, я не могла.

Одним субботним вечером, когда мы собирались лечь в постель, я вдруг поняла, что мы уже три недели не занимались любовью.

– Мне так жаль, что я все время занята, – сказала я, обвив его руками за шею.

Он сухо поцеловал меня и отвернулся.

– В чем дело? – спросила я.

Он, стараясь не смотреть мне в глаза, сослался на усталость и улегся в постель с пультом управления телевизором.

Я резко выключила телевизор и уселась прямо перед ним на кровать.

– Давай лучше поговорим, – сказала я. – Это связано с судебным разбирательством? Ты на меня сердишься?

Он сидел не двигаясь, с поджатыми губами, явно не желая давать никаких объяснений.

– Я не виню тебя за то, что ты сердишься. Я понимаю, что я вечно занята, чем-то озабочена, все время где-то мотаюсь. Но ты же знаешь, насколько мне сейчас трудно.

Он кивнул.

– Пожалуйста, поговори со мной! – взмолилась я. – Я не выдержу твоего молчания.

– Я не знаю, как ты отнесешься к тому, что я собираюсь тебе сказать.

– А что случилось? У тебя кто-то есть? Ты меня больше не любишь?

Явно озадаченный, он покачал головой.

– И ты еще смеешь спрашивать, есть ли кто-нибудь у меня.

– Я всегда боялась, что… – вырвалось у меня.

– Да, да, бедная маленькая Сара со своим латиноамериканцем!

Выбитая из колеи его сарказмом, я промолчала.

– А что ты имеешь в виду, когда сомневаешься, смею ли я спрашивать тебя? Есть у тебя кто-то или нет?

– Нет. А вот у тебя всегда был этот «кто-то».

– Этот кто-то всю жизнь мне разрушил! Ты же прекрасно знаешь!

– А разве он не был для тебя этим самым «кем-то» в течение длительного времени?

У меня голова закружилась от отвращения, когда я поняла, о чем он думал все это время.

– Неужели ты веришь в то, в чем меня обвиняют? – У меня даже голос сел, так мне хотелось разубедить его.

После нескольких томительных минут молчания, которые сами могли бы служить для меня ответом, он наконец произнес:

– Я не знаю.

Не осознавая того, что я делаю, я вскочила и не смогла сдержать крика.

– Как ты можешь думать обо мне такое? Ты что, полагаешь, что весь этот процесс, через который мне предстоит пройти, маскарад? Что я лгу?

Уставившись на шкаф, в котором было полно моих вещей, я уже рассчитывала, сколько мне понадобится времени, чтобы собрать все мои пожитки и погрузить их в машину.

– А кто бы на моем месте не сомневался? – спросил Умберто.

Я медленно сползла на пол, а Умберто, вероятно, полагая, что я собираюсь ему во всем признаться, подошел ко мне и опустил руку мне на плечо.

– Отойди от меня! – заорала я. – Ведь ты же был единственным человеком, на которого я могла рассчитывать!

Он отступил, а я осталась сидеть на полу в середине комнаты, обхватив руками колени, стараясь унять охватившую меня дрожь.

Умберто снова заговорил, и голос его звучал резко.

– Ты только вспомни, сколько времени ты проводила, думая об этом парне, отвечая на его телефонные звонки, беспокоясь о нем. Может быть, тебе нравилось, что он в тебя влюблен? Может быть, ты поощряла его? А может быть, хотя бы однажды, ты и уступила ему?

Я встала и посмотрела ему прямо в лицо.

– И это единственное объяснение, которое ты можешь себе дать? Только секс может тебе все объяснить?!!

Я стала искать свои туфли, но никак не могла их найти. Умберто стоял в середине комнаты, не произнося ни слова.

Я наконец-то нашла свои туфли, натянула одну, тут же уронила вторую и повернулась к Умберто.

– Ты никогда не мог примириться с тем, что для меня на первом месте могла быть моя работа, а не ты, ведь правда? Разве ты не понимаешь, что именно это и было всегда твоей проблемой? Ты говорил, что я молодчина, что ты уважаешь мою работу, но на самом деле ты ее ненавидишь! На самом деле тебе нужна полностью подчиненная тебе маленькая женщина, вся жизнь которой вращалась бы вокруг тебя! Разве не из-за этого ты не женился на Марисомбре? Она была чертовски хорошим доктором и ставила своих пациентов выше тебя!

Лицо у него побагровело, и мне показалось, что он вот-вот ударит меня. Но он вместо этого отвернулся и швырнул в стену пульт, который развалился на части.

Я преодолела те несколько шагов, что отделяли меня от него, и ударила его что было силы по правой руке.

– Как только тебе могло прийти в голову, что у меня может что-то быть с пациентом! Как это в голову тебе пришло! – закричала я.

Он схватил меня за запястья и так сильно сжал их, что мне стало больно.

– Любой на моем месте подумал бы это, – прошипел он. – Любой, кроме полного идиота или комнатной собачки. Тебе нужна комнатная собачка? Тогда можешь возвращаться к своему дружку Морри!

Я была слишком потрясена, чтобы спать в его постели. Я взяла подушку и одеяло и устроилась в ванной, где свернулась калачиком, как маленькая девочка, и попыталась забыться до утра.

Мне было страшно снова увидеться с Умберто, поэтому я хотела забрать свои вещи и уйти, не встречаясь с ним. Как это глупо ни звучит, но я хотела остаться в ванной комнате до тех пор, пока он не уйдет из дома, а потом уже уйти самой.

Мне не стоило беспокоиться. Он настолько же сильно боялся встретиться со мной, как и я. Было еще совсем рано, когда я услышала, как открылась и закрылась внизу дверь, а затем послышался звук его отъезжающей машины.

Довольная, я побрела вниз, где нашла только Франка, дремлющего на кухне. В прихожей не оказалось клюшек для гольфа, и я вспомнила, что на сегодняшнее утро он договорился об игре. Возможно, это тоже была попытка отделаться от меня.

– Больше ему не придется уезжать из дому, чтобы сбежать от меня, – сказала я, обращаясь к Франку.

В спальне для гостей я посмотрела на себя в зеркало. Глаза у меня распухли и заплыли, лицо было красное и все в пятнах.

У меня ушло менее часа на то, чтобы собрать свои вещи и погрузить их в машину. Я не могла сдержать слез, когда прощалась с Эсперанцей, в последний раз почесывая ей шею.

– До свидания, до свидания, – повторяла она, передразнивая мои всхлипывания.

Я медленно отъехала от дома и взглянула на него в последний раз. Для себя я уже решила, что между нами все кончено.

47

Хотя наши отношения с Умберто уже и до этого дня были натянутыми, все-таки наш окончательный разрыв потряс меня. Это было крушение всех надежд. Я забывала все, что не записывала в записную книжку, и один раз чуть с ума не сошла, не обнаружив ее. Потом мне позвонили из ресторана и сообщили, что я оставила ее там.

Я бродила по дому, и он казался мне опустевшим. Простор, который мне так нравился раньше, теперь был просто пустотой. Я никак не могла согреться, хотя прогревала комнаты и натягивала на себя множество теплых вещей.

По вечерам я выключала свет, зажигала в ванной свечи и погружалась в воду, чтобы хоть немного успокоиться. Глядя, как пляшут на воде маленькие язычки пламени, я старалась не думать ни о чем. Я прорвусь, говорила я себе вновь и вновь. Каждый вечер на ужин я ела быстро приготовленный суп.

Спустя две недели, когда мне уже начало казаться, что я смогу выйти из этого состояния зомби, мне позвонил Андербрук. Леона Атуотер провела пресс-конференцию, на которой было объявлено о начале судебного процесса. Я увидела ее в вечерних новостях по телевизору. Тщательно уложенные волосы, речь бойкая и быстрая. Она говорила о том, что в наши дни мы то и дело слышим о случаях сексуальных домогательств во взаимоотношениях между врачом и пациентом, что «мы даже не можем себе представить количества подобных жертв. Проблема выходит за рамки сексуальных оскорблений детей». Закончила она тем, что еще раз подчеркнула важность того, чтобы «жертва не молчала, и мы могли бы положить этому конец».

Мой телефон разрывался от звонков, пока я его не отключила. После этого, вместо того чтобы, дрожа от холода, залезть в ванну, я с остервенением занялась уборкой.

При свете фонарика я отмыла машину и протерла ее замшей. Протерев приборную доску и вымыв с мылом сиденья и коврики, я тщательно вычистила панель кусочком кожи. Дома я рассортировала свою одежду. Часть бросила в стиральную машину, а ту, которой требовалась химчистка, сложила отдельно. В четыре часа утра, когда мои блузки были еще чуть влажные, я их выгладила.

На следующий день трое моих новых пациентов отменили свои встречи со мной, а к началу следующей недели об обвинениях, выдвинутых против меня, знали уже все мои пациенты, и разговорам не было конца. К этому времени я уже провела полную реорганизацию в гараже, искупала Франка, вымыла с уксусом люстру в столовой, подрезала розы, выстирала коврик у входа и отчистила кафель в ванной.

Умберто оставил для меня запись на автоответчике: звонил он днем, зная, что меня не будет дома.

«Мне очень жаль, что твое имя поливают грязью. Я просто хотел, чтобы ты знала – я все время думаю о тебе».

Меня охватила ярость, когда я услышала его голос.

Я позвонила родителям, потому что хотела, чтобы они все услышали от меня, а не от какого-нибудь пронырливого репортера.

– Ты всегда можешь вернуться сюда, – такой реакции я и ожидала от мамы.

– Да, спасибо, но мне и в голову не приходило сбежать.

– А как ко всему этому относится Умберто?

– Мы… расстались. Мам, я понимаю, что тебе хочется все это обсудить прямо сейчас, но я не могу. Понимаешь?

– Ну конечно, милая. Ты сама мне скажи, когда будешь готова.

Для меня ее слова прозвучали как чудо. Даже отец постарался меня поддержать.

– Похоже, тебе не сладко приходится, девочка. Будь стойкой. Покажи им, как нужно держаться.

Для меня не было неожиданностью, что первой из моих старых пациентов от меня ушла Лунесс. Пришла она ко мне через неделю после пресс-конференции на телевидении.

– Вы мне очень помогли, доктор Ринсли, – сказала она, – но продолжать курс с вами я больше не могу, я же все время думаю, спали вы с Ником или нет. У нас с ним все-таки был роман. А может быть, и у вас. Я знаю одно, вы сделали все, чтобы у нас с ним ничего не получилось.

Ее слова больно ранили меня, но что толку было убеждать ее в моей невиновности? В любом случае, она поверит только в то, во что ей самой захочется. В оставшееся время мы разговаривали о тех положительных сдвигах, которые произошли в ней за время нашей совместной работы. Я дала ей фамилии нескольких других терапевтов, она поблагодарила меня, и мы попрощались.

Я чувствовала всю несправедливость ее ухода и была глубоко оскорблена подозрениями. Это еще сильнее обострило во мне обиду и злость на Умберто. Она ушла, а я разорвала пальмовый лист на кусочки.

На следующей неделе остатки моей личной неприкосновенности были уничтожены серией статей в «Лос-Анджелес таймс», посвященных «сексуальному синдрому терапевт-пациент», в которых описывались обвинения, выдвигаемые на предстоящем судебном процессе. Вместе со статьями была опубликована моя старая фотография, перепечатанная из какой-то брошюрки.

У меня был выбор: либо признать свое поражение, либо бороться.

Я осталась верна старым советам отца и продолжила борьбу.

Когда репортеры появились в моем офисе, я получила разрешение суда выставить их из помещения, так как это было вторжением в личную жизнь других моих пациентов. После того как они расположились лагерем у порога моего дома, я посадила Франка в конуру, а сама оставалась у Вэл до тех пор, пока они не убрались. Я через силу заставляла себя заниматься своими пациентами – уделять им внимание, выслушивать их истории. Я заставляла себя есть арахисовое масло и мороженое, чтобы поправиться. Я даже пыталась рассчитать, не смогу ли я получить выгоду от своей популярности.

Мне было хорошо, когда я проводила вечер с Вэл и Гордоном, но после них я еще острее переживала одиночество. Я ненавидела Умберто. Как он мог бросить меня в такой критической ситуации? Оказаться таким предателем, не верить в меня? Видеть Вэл и Гордона, держащихся за руки, было пыткой, и как только появилась возможность, я сразу же вернулась домой.

Мне позвонили из журнала «Пипл», предлагая опубликовать мою версию происшедшего, различные предложения по телефону поступали и от работников кабельного и сетевого телевидения. Воинствующие противники психоанализа пикетировали мой офис. Я не могла позволить себе нанять телохранителя, поэтому купила пистолет и научилась стрелять. По вечерам я встречала своих пациентов в кабинете Вэл, что всех нас приводило в замешательство.

Новости обо мне дошли до Бендона вместе со статьями о сексе между пациентами и терапевтами в «Ньюсуик» и «Тайм». Но я узнала об этом от своих родителей только много позже.

Мои родители, которые всегда ненавидели телефоны с автоответчиками, вынуждены были все-таки раскошелиться на один такой аппарат. Они также подверглись преследованиям репортеров.

Мой отец прислал мне статью из «Бендон геральд» после того, как они дома дали интервью этой газете. Там были приведены его слова: «Преступление заключается в том, что чье-то ложное обвинение может погубить блестящую карьеру». Когда я это прочла, я разрыдалась. Никогда раньше он не говорил мне, что он думает о моей работе.

Меня поддерживала необходимость все время отражать бешеные атаки. Если бы я оставалась в тишине и покое наедине с собой, я, вероятнее всего, не выдержала бы.

Как я и ожидала, мне позвонил директор программ с моей радиостанции.

– Прости, Сара, – сказал он. – Ты же знаешь, как мы тебя любим, но увязнуть во всем этом… Такой роскоши мы себе позволить не можем. Придется искать тебе замену.

– Я все понимаю, – холодно ответила я.

– Счастливо тебе, детка. Когда все кончится, позвони мне, посмотрим, что мы сможем сделать.

Никто из моих оставшихся пациентов не был таким резким, как Лунесс. Я постаралась с каждым докопаться до тех мыслей и чувств, которые вызвали в них выдвинутые против меня обвинения, но даже после того как эта тема была исчерпана, и мы перешли к обычным вопросам, между нами постоянно оставалось что-то, что мы старались не замечать.

Самую большую поддержку я смогла получить от Уильяма.

– Я знаю, что вы невиновны, а то, что вам приходится сейчас испытывать – просто позор, – заявил он очень эмоционально.

Меня так тронула его вера в меня, что я не выдержала и разрыдалась.

– Ну-ну, – сказал он, подавая мне бумажные платки и похлопывая по руке.

Мне было с ним так хорошо, что я даже пожаловалась ему на свою разбитую жизнь.

– Я не буду брать с вас деньги за этот сеанс, – сказала я перед тем, как он ушел.

– Но вы должны это сделать, – возразил он и вытащил свою чековую книжку. – Мне очень грустно, что вам приходится такое переживать, но в определенной степени это имеет положительное воздействие на меня.

– Каким образом?

– Потому что это убеждает меня, что никто не застрахован от несчастья, и моя жизнь – не самая плохая.

Я улыбнулась.

– Я рада, что мое несчастье принесло кому-то пользу.

48

Однажды утром Андербрук позвонил мне, когда не было еще восьми часов.

– У меня для вас новости. Мы нашли Кенди Арнхольт. Теперь она Кенди Лейнхерст. Замужем за бизнесменом из Пасадины.

– Вы с ней уже говорили?

– Да, и она не хочет иметь с этим ничего общего.

– Так что же вы ей сказали?

– Я ей сказал, что мы бы хотели встретиться и расспросить ее. Что, если она не уделит нам хотя бы час времени, мы вызовем ее повесткой в суд. Мы договорились встретиться днем в четверг.

– Отлично, Клиф! Может быть, это нам поможет.

– Не очень-то надейтесь на это. Это просто попытка наудачу.

Но я все-таки не могла сдержать возбуждения. Я почему-то была убеждена, что Кенди прольет свет на сложившуюся ситуацию.

Она жила в большом особняке в тюдоровском стиле в старой Пасадине. Дорожку к парадной двери окружали цветущие кусты белой азалии. Пока Андербрук звонил в дверь, меня просто распирало от любопытства.

Она была среднего роста, с роскошной фигурой и узкими изящными лодыжками. На ней был большой красный свитер с вырезом в виде буквы У, угольно-серые легинсы, плетеные сандалии; ногти были покрыты красным лаком. Голову ее обрамляли волнистые черные волосы, свободно падающие ей на плечи.

С очевидной прохладцей Кенди пожала нам руки и пригласила пройти в гостиную, где мы уселись на стулья, обитые тканью с цветочным орнаментом. Я внимательно смотрела на нее, воображая, какой красавицей она должна была быть в восемнадцать лет, и как непереносимо было расстаться с ней.

– Чем я могу быть вам полезна? – спросила она, холодно глядя на нас своими зелеными глазами.

Андербрук объяснил ей суть судебного процесса, упомянув, что Ник выдвинул против меня ложное обвинение, и спросил, не захочет ли она дать показания о некоторых особенностях его детства.

– Уверена, что он уже все рассказал вам о своем детстве, так что не понимаю, почему вы расспрашиваете меня.

– Но ваша версия может не совпадать с его рассказами. И если бы вы сейчас согласились ответить на несколько вопросов, то мы бы смогли понять, прольют ваши показания свет на сложившуюся ситуацию или нет.

Она подняла руку в протестующем жесте.

– Я не желаю иметь с этим ничего общего. У меня нет ни малейшего желания копаться в том самом прошлом, которое я так старалась забыть.

– Но на ваших глазах совершается величайшая несправедливость, – резко возразил Андербрук. – Вы могли бы сделать это из чувства справедливости.

– Справедливость! А справедливо с вашей стороны являться сюда? Просить мать свидетельствовать против сына? С какой стати я должна вам помогать? Почему я должна вредить своему сыну?

– А вы говорили об этом с Ником? Она покачала головой.

– Вы вообще разговариваете с ним?

– Это вас не касается.

– Если вам все равно, то почему вы мне не поможете? – вырвалось у меня. – Ник лжет! Я же знаю, что вы с ним не поддерживаете никаких отношений.

На мгновение лицо ее болезненно исказилось, но тут же приняло обычное выражение.

– Мне неизвестно, лжет он или нет. Может быть, вы сами лжете. Но это не важно. Мой муж сказал, что даже если вы вызовете меня в суд повесткой, то не сможете заставить говорить. Вы правы, я не поддерживаю с Ники никаких отношений, так зачем мне нужно выставлять себя напоказ? Я должна думать о карьере своего мужа.

Я чувствовала себя такой же опустошенной, как после разговора с мамой.

– Пожалуйста, миссис Лейнхерст. От вас требуется только откровенность, это поможет докопаться до правды. Можно нам задать вам несколько вопросов о Нике?

– Я вам ничего не должна, – она резко поднялась. – Не впутывайте меня в жизнь Ника. Он вычеркнул меня из своей жизни, он сам этого хотел.

Она быстрыми шагами направилась к входной двери, при этом сандалии ее звонко шлепали по пяткам. Мы неохотно поднялись, далее разговор вести было бессмысленно. Андербрук передал ей свою визитную карточку.

– Если вы передумаете, пожалуйста, позвоните мне. Ее красные ногти сверкнули, когда она брала карточку, бросив на нее мимолетный взгляд.

– Больше мне не звоните, – сказала она, открывая дверь.

Нам не оставалось ничего другого, как уйти. Я чувствовала глубокое разочарование.

– Постарайтесь забыть о ней, – сказал Андербрук, когда мы ехали домой. – Даже если бы она согласилась, это вряд ли бы помогло.

Но я все никак не могла забыть ее и часто вспоминала о ней потом, думая о том, что она могла сказать, если бы захотела быть с нами откровенной.

49

Атуотер подала жалобу в психологический совет, что означало отдельное расследование с новым защитником, которого моя страховая компания уже не оплачивала. Медицинская страховка не предусматривала косметическую помощь, и по мере того, как пациенты покидали меня, мои счета все росли и росли.

Это приводило меня в отчаяние больше всего. Я так любила мой дом, что страх потерять его не давал мне заснуть по ночам. Я все еще хорошо помнила, как отец вымаливал отсрочку в выплате квартирной платы, а мама постоянно дрожала от страха, что нас выселят.

Я позвонила своему шефу по психологии и попросила его увеличить мои часы, но получила ответ, что федеральный закон в данный момент заморозил заработную плату. Я спросила Кевина Атли, нет ли у него для меня места в клинике, и он обещал подумать. Я решила отказаться от телефона в машине, от членства в спортивном клубе, от приходящей уборщицы, даже от обедов в ресторане, потому что все это слишком быстро опустошало мои ресурсы.

Я обсудила со своим банковским менеджером возможность займа, но он был вынужден отказать мне, потому что не было никакой гарантии, что в будущем у меня будет приличный доход. Мне претила мысль брать деньги в долг у друзей, потому что я не знала, когда смогу их вернуть, и я не хотела чувствовать себя должником.

Родители выслали мне все деньги, которые они смогли собрать – пятнадцать тысяч долларов, – и я всегда буду им за это благодарна. Думаю, что именно мама, ничего не сообщив мне, послала письмо Силки, потому что он прислал мне чек на две тысячи долларов и приглашение приехать к нему в удобное для меня время. Я провела пальцем по обратному адресу на конверте, вспоминая о наших прежних развлечениях.

Но и этим дарам пришел конец. Только по закладной мне нужно было платить двадцать восемь сотен долларов в месяц. Не раз я задумывалась над тем, как мне помогли бы деньги Умберто, но я была слишком горда и слишком обижена, чтобы звонить ему. В конце концов я смирилась перед неизбежным и вызвала агента по продаже недвижимости. Единственное, что мне оставалось – это продать дом.

Не падай духом, говорила я себе. Это всего лишь собственность. Когда все будет позади, ты купишь другой. Но чувствовала я себя примерно так же, как человек, которому ради спасения жизни ампутируют конечность.

После того как я выставила дом на продажу, я смогла получить еще одну закладную на оплату счетов по кредиту и даже отложила небольшую сумму на оплату судебных издержек. После того как интерес ко мне в средствах массовой информации поутих, у меня еще оставалось шесть частных пациентов, которые давали мне доход, достаточный для того, чтобы содержать офис и машину. Я могла быть спокойна за место консультанта и за работу в клинике по желудочным заболеваниям. От Кевина пока ничего не было слышно.

Я была глубоко тронута неожиданным вниманием со стороны моих друзей. Вэл дала мне десять тысяч долларов. Не взаймы, а просто так. Она сказала, что это не такая уж большая плата за те тысячи часов терпения, которые она от меня получила. И хотя, по моему мнению, терапия была взаимной, дар ее я приняла.

– Если бы я оказалась на твоем месте, ты бы, не задумываясь, сделала для меня то же самое, – сказала она.

Линда одолжила мне три тысячи долларов и сказала, что выплатить их я могу в течение десяти лет, хотя она и была уверена, что я выиграю процесс и вскоре положение мое выправится. Для нее эти три тысячи долларов были большой жертвой.

После скандала мне позвонил даже Паллен и предложил помощь. Я ничего от него не приняла, но его щедрость так меня тронула, что я даже подумала, не совершила ли я ошибку, что так быстро ушла от него.

Умберто прислал мне письмо, в котором предлагал помощь. Я послала ему ответ с благодарностью и вежливым отказом. Я чувствовала себя настолько оскорбленной, что не могла даже подумать о том, чтобы принять его помощь, но я с сожалением вспоминала, как часто он умолял меня быть ближе к нему, а я отталкивала его и продолжала свою гонку. Мысли эти не давали мне покоя, потому что, хотя я и понимала, что я натворила, объяснений этому я не находила.

Уильям по-прежнему оставался самым надежным моим пациентом. Я с большим удовлетворением узнала, что его отношения с Руфью превратились в настоящий любовный роман.

– Если я не могу заниматься обычным сексом, – сказал он однажды, – мы что-нибудь придумываем, и все получается очень неплохо. Я должен благодарить вас. Без вас я бы ничего не смог.

В моем бедственном положении его благодарность мне была очень кстати.

– Я ничуть не изменился, – поспешил он добавить. – Я все так же уверен, что либо я, либо она можем умереть на следующей неделе. На меня страшно действуют эти ужасные телефонные звонки Элизабет. Но в чем-то я уже не тот. Понимаете?

– Да, вы пытаетесь жить счастливой жизнью.

– Но почему жить счастливо нужно пытаться?

– Потому что счастливая жизнь означает еще и согласие пережить потерю этого счастья.

– Вы уже давно пытаетесь довести это до моего сознания, но понадобился сердечный приступ, чтобы я наконец это понял, – кивнул он.

– А некоторые люди так этого и не осознают, – ответила я, при этом остро ощущая потерю своего счастья.

Я видела, что для Уильяма лечение было практически окончено, и хотя я была счастлива за него, для меня это означало еще одну брешь в бюджете.

Я поражалась, насколько беспечной я была раньше в финансовых вопросах. Вдруг все стало для меня непомерно дорогим, и я чувствовала жалость к бездомным людям, которые бродили по улицам возле моего дома.

Наше дело попало в список первоочередных, и Андербрук сказал, что, как только закончится расследование, дело передадут в суд. Даже не представляю, как бы я вытерпела, если бы нужно было ждать годы.

Естественно, к дантисту он отправил меня в Беверли-хилз: где одна парковка стоила десять долларов за два часа. Дантист подсчитал, что пластиковые коронки на мои передние зубы обойдутся мне в три тысячи долларов, и он хотел, чтобы половину денег я заплатила вперед. Негодуя, хотя бы из принципа, я все-таки выплатила первые полторы тысячи из денег, которые мне одолжила Линда. Когда мне стали вводить новокаин под верхнюю губу, мне казалось, что там у меня рана, но конечные результаты были поразительны. Через четыре недели мои зубы впервые в жизни сверкали белизной.

Парикмахер, дерматолог, косметолог и модельер тоже влетели мне в копеечку. Я оставила семьсот долларов в салоне красоты, а пять тысяч долларов на покупку костюмов, но, когда Андербрук увидел результаты моих трудов, он не удержался от возгласа:

– Да! Прекрасно выгладите, доктор!

«Шовинистическая задница! – подумала я. – Чертовы шовинисты присяжные и судья». Но то, что я увидела в зеркале, было несомненно привлекательно, и я вынуждена была признать, что оно мне нравится.

50

Мой дом был продан через четыре месяца. В тот день, когда я подписала все бумаги, я вышла из банка на бульвар Сан-Висент и бездумно направилась вдоль по улице. Дул сильный ветер, клубы пыли крутились под ногами и оседали на одежде. У меня теперь не было ни дома, ни возлюбленного, ни будущего. Люди вокруг меня старались быстрее укрыться от ветра, а мне было все равно. Ветер растрепал мне волосы, и они закрыли лицо. У шедшей впереди меня женщины юбка задралась от ветра, а я даже улыбку выдавить не смогла.

Несколько часов я бродила по жилым кварталам в районе Висент, разглядывая аккуратные домики, детский велосипед, оставленный на газоне, баскетбольное кольцо на крыше гаража, садовника, тянущего за собой бачки с мусором. Там были дорогие автомобили – «мерседесы», «БМВ», «ягуары», – няни и горничные, спешащие на выходной, мужья, возвращающиеся с работы. Разве не должна была и я жить в одном из таких домов? С мужем и ребенком и билетами на симфонический концерт на вечер в пятницу? А если я была лишена всего этого, то почему я не могла быть счастливой в своей области?

Когда я достаточно устала для того, чтобы подумать о своей машине, то не смогла вспомнить, где припарковала ее. Я попыталась идти обратно теми же улицами, но запуталась. В полном смятении я села под деревом и сняла туфлю. На правой пятке у меня появилось красное натертое пятно, и пока я старалась определить свое местонахождение, я его слегка потирала.

Я знала, как добраться обратно к бульвару Сан-Висент, но мне понадобилось несколько минут, чтобы вспомнить что моя машина припаркована у банка. Я захромала назад. Потом я поехала к Пасифик-Пелисайдс, свернула на улицу, где жил Умберто и на скорости проехала мимо его дома. Был понедельник, а по понедельникам он редко отправлялся в ресторан, и из темноты улицы я четко увидела его в освещенном кухонном окне. Я свернула и остановилась через дом, чтобы понаблюдать за ним.

Он что-то готовил, быстро передвигаясь от раковины к плите и обратно. Был ли он один? Навсегда ли мы расстались? Я так была на него зла, что могла не думать о нем месяцами, я выбросила те несколько открыток, что он прислал, но сейчас мне так хотелось увидеть его улыбку, почувствовать его объятие. Он считал меня сосудом, который можно наполнить любовью, а я оказалась дырявой посудиной, которая не смогла удержать ничего из того, что он мне дал. Сидя в машине и наблюдая за ним, я вспомнила и о Нике. Я не сдержалась и разрыдалась и наконец уехала домой в девять часов, озябшая и подавленная.

Я пыталась перестать себя жалеть. У меня, по крайней мере, были друзья; у меня были родители, у меня будут деньги от продажи дома; я была здорова. Я постоянно себе об этом напоминала, и это действительно помогало.

Валери помогла мне подыскать квартиру в западной части Лос-Анджелеса, стараясь, чтобы она не оказалась мрачной. Я сняла небольшую квартиру с одной спальней на втором этаже пятнадцатиэтажного здания на Бэрри-авеню. Балкон из гостиной выходил на другое жилое здание через дорогу, но спальня выходила на небольшой дворик с прекрасным платаном. Жилище пропахло средством от тараканов, значит они здесь водились, но во всем остальном квартира выглядела чистой и аккуратной, да и цена подходила.

Поскольку профессиональных упаковщиков я себе позволить не могла, а мои друзья были слишком заняты, я с сомнением, но приняла предложение мамы приехать помочь мне с переездом. Мне было трудно сделать это, потому что я ощущала ее подсознательное удовлетворение от продажи дома – для нее это было доказательством того, что я не способна обходиться без нее. Ее присутствие вызывало во мне такие же чувства, как скрип мела по доске.

Я не помню, чтобы в годы моего детства мама когда-нибудь грустила. Я помню ее переливчатый смех, жизнерадостный, как пение пересмешника, и то, как она торжественно объявляла: «Папа пришел!» В то время она всегда была чем-нибудь занята – придумывала платья, перебирала вещи в шкафах, консервировала бобы, лососей, кукурузу, делала желе. Уже позже, когда я подросла, отец стал приходить и уходить, когда ему заблагорассудится, а бабушка заболела, лицо мамы потеряло свою оживленность, оно постоянно выражало усталость и потерянность.

Самой большой радостью в жизни для мамы была я. Она бережно сохранила все, что было связано со мной – мои протертые детские туфельки, ленты для волос, которые я небрежно бросала под стол. Позднее она как-то призналась, что обожание со стороны собственного ребенка – это рай, но временный.

– Как бы это ни было прекрасно, – сказала она, – ты уже знаешь, что в твой сад забрался змей и что он ждет, потому что рано или поздно твой ребенок узнает, что обо всем можно судить, и в первую очередь он начнет судить тебя, – это было сказано с такой горечью, о существовании которой я в те дни и не подозревала.

Она вошла ко мне в квартиру с чемоданом в руке, сразу заполнив собой всю прихожую. Франк залаял на нее, но после того, как она наклонилась и почесала у него за ухом, он принял ее, и мне понравилось, что она не боялась испачкать о него свой плащ.

Я настояла, чтобы в первую ночь она спала на моей кровати, а я – на диване в комнате для гостей. Франк был в замешательстве от того, что я была не в той комнате, и никак не мог решить, где ему спать. Всю ночь он переходил из одной комнаты в другую и будил нас. Под утро у мамы разыгралась астма, и мы решили, что лучше ей спать в маленькой комнатке с закрытой дверью.

Когда я вернулась в этот день с работы, запах жареного наполнял весь дом. Мне вообще-то не хотелось ни есть, ни разговаривать, но мамино присутствие и мое желание видеть ее не оставляли мне другого выхода. Я села в кухне, наблюдая, как она моет листья салата.

– Есть какие-нибудь известия от Умберто? – спросила она как бы между прочим.

– Он прислал мне несколько записок.

– Может быть, у вас еще все сладится.

– Сомневаюсь. Мы сильно обидели друг друга. В любом случае я не понимаю, почему тебе так ужасно хочется выдать меня замуж. Браки то и дело распадаются. Да и твой брак далеко не идеален.

Она крошила салат меленькими кусочками в мою деревянную салатницу.

– Твой отец для меня – опора.

Подсобная характеристика моего отца звучала весьма необычно. Мне он больше всего напоминал механизм, с помощью которого готовят штрейкбрехеров. Никогда не знаешь, когда ему вздумается выплатить деньги, так что единственное, что остается – это без конца ублажать его.

– Мне всегда казалось, что он может в любую минуту налететь на тебя.

– Он бы никогда не бросил меня, – покачала она головой. – Он нуждается во мне так же, как я нуждаюсь в нем.

– Почему же ты мирилась со всей этой низостью?

– Я понимала, что не могу быть для него всем. Тебе этого не понять. Именно поэтому ты все ищешь и ищешь и никак не находишь. Для того, чтобы простить мужчину, нужно его сначала долго и трудно любить.

– А почему мне вообще нужно его прощать?

– Потому что и ему приходится тебя прощать – ведь и в тебе есть изъяны. А простив друг другу, мы можем быть партнерами, а это, моя дорогая, благословение Божие.

Я отвернулась, внезапно почувствовав грусть, и пошла мыть руки.

Когда я увидела, что обед сервирован на китайском фарфоре, я почувствовала замешательство. Жаркое было отличным, и впервые за многие месяцы я наконец-то ощутила вкус еды. Когда она спросила, понравилось ли мне есть с фарфоровых тарелок, я ответила, что у меня еще не было достаточно торжественного случая, чтобы достать их.

– Ты ими вообще не пользовалась? – Она была явно обижена.

Я покачала головой.

– У тебя никогда душа не лежала к стряпне. Полагаю, у тебя не было желания подавать на фарфоре пиццу.

Я пропустила ее замечание мимо ушей. Это была реакция на мои слова, и я прекрасно понимала ее гнев.

Я помню, был момент в моем детстве, когда я уже не хотела больше быть похожей на нее. Она боялась оказывать мне открытое сопротивление, и я не могла уважать ее за это. Тогда я сосредоточила внимание на отце и из кожи вон лезла, чтобы угодить ему.

Когда она взяла себе третью порцию жаркого, я не стерпела:

– Не сдерживай свой гнев. Выговорись! Черт бы тебя побрал!

Она покачала головой.

– Теперь это твой фарфор. Ты вольна делать с ним все, что захочешь.

– Но я же обидела тебя! Не лучше ли сказать мне об этом прямо, а не заглатывать обиду вместе с едой?

Она положила вилку и больше не притронулась к пище.

– Извини, – сказала я и поднялась из-за стола, чтобы помыть посуду. Я напомнила себе о том, что признаком взрослости является отказ от попыток переделать своих родителей, а я, оказывается, еще ребенок.

Необходимость действовать сообща опять сблизила нас. Мы методично прошли по каждой комнате, и я показывала ей, что мне нужно упаковать, от чего я хочу избавиться, а что сдать на хранение. Я оставила ее в кабинете, а сама занялась шкафом в спальне.

Поздно вечером, все еще не управившись со шкафом, я услышала, как мама тихо вошла в спальню и прерывающимся голосом, как будто ей кость попала в горло, позвала меня.

– Что? – спросила я, вылезая из шкафа. Комнату освещал только ночник, мама стояла в темноте и держала что-то в руках.

– Что? – повторила я.

Мама подошла к кровати, тяжело опустилась на нее и показала мне мое старое розовое платье с крошечными жемчужинками, пожелтевшими от времени, с помятой и обвисшей юбкой, сморщенными атласными лентами.

– О, Сара, родная. Ты все еще хранишь это. Боль из глубины груди подступила к самому моему горлу.

– Ведь с тех самых пор, как ты отказалась носить его, ты отдалялась от меня все дальше и дальше.

Я села рядом с ней и взяла за кончик ленту. Я поглаживала ее, ощущая под рукой ее бархатистую гладкость.

– Но не так далеко, как это тебе кажется, мам. Понимаешь? Я не могла ни носить это платье, ни выбросить его.

Когда позже я лежала в постели, мне показалось, что мама плачет, но я не пошла к ней.

51

К четвергу моя квартира представляла собой нагромождение коробок, разобранной мебели и мусора. Я принесла домой готовые китайские закуски, и мы с мамой уселись перед телевизором, чтобы перекусить на скорую руку.

– Тебе здесь не было одиноко одной целый день? – спросила я.

На лице у нее появилось совершенно особенное выражение.

– Вообще-то тебя кое-кто навестил.

– О нет! Кто? – я мысленно перебрала людей, представлявших опасность: Ник, сборщик налогов, еще одна повестка в суд.

– Умберто.

– Он приходил сюда? А почему он не позвонил?

– Он сказал, что ты не отвечаешь на его звонки. Он зашел, чтобы оставить тебе записку, но когда услышал, что внутри кто-то есть, то подумал, что это ты, и позвонил.

– Что еще он говорил?

– Он сказал, что беспокоится о тебе и хотел бы знать, как продвигается дело.

– Ну конечно! А что ты ему сказала?

– Мы сели и немного поговорили. Я сказала, что никто не знает, как оно продвигается, но сказала, что ты меня беспокоишь.

– О, мама! – буквально взвыла я. – Ты сказала, что я тебя беспокою? – Я все еще злилась на него и чувствовала себя оскорбленной и поэтому не хотела, чтобы он знал о моей слабости. Я положила вилку.

– А что в этом плохого?

– Ты не понимаешь! – Это было так похоже на нее – вмешиваться в мою личную жизнь.

Кипя от злости, я встала и отправилась в кухню укладывать фарфор. Я купила специальный ящик с перегородками и кучу газет для прокладки. Я встала на стул, положила стопку тарелок на стойку и снова слезла, чтобы завернуть их.

Со своего места на кухне я видела маму, которая продолжала есть с видом получившего нагоняй школьника, и меня охватило раздражение при мысли о том, что я должна сейчас заботиться о ней, в то время как мне самой так нужна помощь.

Когда она принесла остатки еды на кухню, я спросила:

– Сколько он здесь пробыл?

– Около часа.

– О чем же вы говорили, черт побери? – Я снова положила тарелку на стойку и повернулась к ней.

Она стояла с виноватым видом.

– О том, что ты все время в бегах, что тебе никогда ничего не нравится. Он сказал, что по-прежнему любит тебя, но не думает, что из этого может что-нибудь выйти.

– А ты что сказала?

Она сложила руки на груди.

– Я сказала, что не уверена, что ты сможешь когда-либо устроить свою жизнь с мужчиной. Что ты похожа на корабль без якоря.

Всю меня переполняла ярость.

– Как ты можешь за моей спиной разговаривать с человеком, который считает меня виновной? – закричала я.

Ее лицо превратилось в маску.

– Потому что я люблю тебя и беспокоюсь о тебе. Потому что он тебя тоже любит.

– Как можно любить женщину, которой не веришь??!!

Мама сложила руки на груди и облокотилась о стойку.

– Сара, я ненавижу Ника Арнхольта за все то зло, что он причинил тебе. Ты ведь так многого добилась, а эти нападки на тебя – трагедия. Но разве попытка самоубийства не была трагедией для этого красивого молодого юриста? Сторонний наблюдатель вряд ли сразу разберется во всем этом.

Разрыдавшись, я бросилась прочь от нее. Даже моя родная мать сомневалась в моей невиновности! Я нашла кошелек в гостиной, схватила ключи и выбежала через парадную дверь к машине. Она бежала за мной, крича с тротуара «Будь осторожна!», как она делала это ежедневно, когда я была маленькой. Я задним ходом выехала из двора и на полной скорости рванула вперед, мельком увидев в зеркальце маму с полотенцем в руке, расстроенную и неподвижную.

Я ехала со скоростью восемнадцать миль в час вверх по извивающемуся шоссе. Добравшись до побережья Зума, я сбросила скорость и свернула к стоянке.

Стояла светлая и мягкая ночь. Хотя бродить по побережью в этот час было опасно, я все же оставила машину и пошла по широкой полосе песка.

Я была жертвой Ника. Разве это не было очевидно? Он издевался и насмехался надо мной, вторгся в мою личную жизнь, в мои мысли, в мои сны. Он хотел, чтобы я умерла вместе с ним, а когда этого не произошло, начал разрушать мою жизнь.

Но перед моим мысленным взором встало измученное лицо Ника, каким оно было в наш последний вечер вместе. Что же на самом деле произошло между нами? Может быть, я дала ему повод? Может быть, существовало во мне что-то, в чем я самой себе не признавалась?

Линия горизонта выгнулась, и я потеряла ощущение пространства. Испугавшись, я побежала к воде, легла лицом вниз и прижалась щекой к холодному песку. Я закрыла глаза, стараясь убедить себя, что я на Бендон-бич.

Долго я не могла оторваться от земли.

Наконец в голове у меня прояснилось, и меня охватила такая дрожь, что я вынуждена была походить по берегу. Возле цементной стены я увидела темную фигуру, завернутую в одеяло. Я повернулась и зашагала в другом направлении.

Я сосредоточила внимание на огнях, огибавших бухту, у полуострова Палос Вердес. Я могла различить высокие подъемы Марино – недалеко от них жил Ник. Будь честной, сказала я самой себе.

Возможно, когда я с такой тщательностью одевалась, чтобы избежать критических замечаний Ника, я в то же время пыталась выглядеть более привлекательной. Возможно, анализируя его чувство ко мне, я тайно наслаждалась им. Может быть, подсознательно я хотела, чтобы Ник мечтал обо мне по ночам, просыпался в поту, задыхался, а пенис его был твердым и причинял ему боль? Не было ли это местью тощим, самодовольным мальчикам, которые никогда не приглашали меня танцевать? Местью Паллену? Моему отцу, который унижал меня, с ума сходил по каким-то женщинам и ни разу не сказал мне, что я хорошенькая?

В голове у меня вертелись всяческие возможности. Может быть, я сама позволила Нику увидеть название ресторана в моей записной книжке; Разве я, зная, что он может быть там, все-таки не пошла туда? Может быть, я просто проигнорировала опасные признаки, когда он говорил о своем желании умереть? Разве я не знала, что представление о смерти как о прекрасной женщине было фантазией самоубийцы? И, что хуже всего, разве не пыталась я отделаться от него в годовщину смерти его матери?

Ну а теперь, когда я дошла до этого, что еще я не договариваю? К чему все эти увертки?

В одном я была уверена: мне необходим курс психотерапии. Крайне необходим. Вся моя жизнь, основанная, как я считала, на глубоком знании себя, оказалась притворством.

Почувствовав облегчение после того, как смогла себе в этом признаться, я постепенно пришла в себя. Когда я шла к машине, я снова увидела фигуру, укутанную в одеяло, направлявшуюся ко мне. Я пошла прямо через песок к стоянке. Я ускорила шаги, оглянулась и увидела, что человек тоже прибавил шагу, чтобы догнать меня. Я бросилась бежать и только успела залезть в машину, как он постучал в окно. Вся дрожа, я завела машину и дала задний ход. Человек стоял в свете фар с грязной вытянутой рукой. На лицо свисали пряди волос. На нем было три пальто. Из кошелька под сиденьем я выхватила пятидолларовую бумажку и выбросила ее из окна перед тем, как уехать. Он бросился за ней.

Когда я вернулась, в доме было тихо. Франк встретил меня на пороге жалобным воем, и я поняла, что он остался без обеда. Я наполнила его миску, вынула полупустую бутылку шабли из холодильника и уселась в темноте на диване.

Мама вышла ко мне в ночной рубашке.

– С тобой все в порядке? – спросила она мягко. Я включила свет в гостиной и кивнула.

– Хочешь, посидим и поговорим? Я только сначала надену халат.

Вернувшись, она уселась на стул передо мной.

Я смотрела ей в лицо, стараясь запомнить каждую его черточку, чтобы однажды перед сном вспомнить в мельчайших подробностях эти добрые глаза, изгиб рта, родинку над левой бровью.

– Прости меня, я виновата, – я глотнула прямо из бутылки.

– Я тоже виновата.

– Мам, я действительно боюсь. Всего боюсь. Но больше всего я боюсь того, что может выясниться на суде.

– Родная, ты спала с этим человеком? – Глаза у нее были темными и серьезными.

– На Библии могу поклясться, что нет.

– Тогда что же может выясниться?

– Что я довела его до самоубийства.

– А ты в этом виновата?

– Возможно. Отчасти. – Я поднесла ко рту сжатый кулак.

Она внимательно рассматривала свои ногти.

– Я ничего не понимаю в твоей профессии, но думаю, тебе следует разобраться, почему ты так поступала.

Я кивнула и расплакалась.

– Я собираюсь повторить курс терапии.

Мама пересела ко мне на диван и взяла мою руку.

– Я знаю одно. Ты сама отнесешься к себе строже, чем любой судья или присяжные. Когда ты преодолеешь тот суд, который ты устроила себе сама, ты сможешь пройти и через любой другой суд.

Я смогла улыбнуться сквозь слезы, поднесла ее руку к губам и легко поцеловала.

– Возможно, ты и права. Когда ты стала такой мудрой?

– Я прошла через несколько таких судов и признала себя виновной.

52

День переезда был настолько беспокойным, что он показался мне не таким ужасным, как представлялся раньше. Вэл и Гордон наняли большой фургон, и мы втроем поднимали тяжелые вещи, мама складывала мелкие коробки. После того, как они уехали на новую квартиру, я осталась в последний раз одна в моем пустом доме.

Представшая перед моими глазами картина потрясла меня – мой чудесный дом, основа моей независимости – был для меня безвозвратно утерян.

Я прошлась по пустынным комнатам. Я дотрагивалась до стен, заметила пятно, которое следовало закрасить, отклеившуюся плитку. Взглянув из кухонного окна на задний двор, я вспомнила вечеринку, на которой Франк переел. В столовой я представила Ника, стоявшего у окна и придерживавшего штору. Когда я вошла в спальню, то снова ощутила боль, вспомнив первую ночь с Умберто. Я опустилась на пол и провела рукой по нарисованному цветочному орнаменту, который мне так нравился.

– Прощай, – сказала я.

Дом был моим настоящим возлюбленным – таким, которому я доверяла, о котором заботилась и на которого рассчитывала. Вернувшись в столовую, я легла лицом вниз, раскинув руки, на деревянный пол, как будто могла обнять его. Мои слезы оставляли маленькие белые пятнышки на натертой поверхности.

Наконец я нашла силы подняться и уйти. Когда я стояла на крыльце и в последний раз запирала дверь, меня заметил мистер Сливики и подошел. По совету Андербрука я ничего не сказала ему о суде.

– Вы не могли бы хоть изредка приглядывать за розами? – спросила я. – Я прошу.

– Конечно, конечно. Жаль, что вы уезжаете, – сказал он хрипло. – Вы были хорошей соседкой. И честной. Заходите, в любое время заходите.

Я пожала ему руку и направилась к машине.

– Доктор… Я обернулась.

– Ваше дело – даже если вы его не выиграете, вы уже сейчас победитель.

– Спасибо, – грустно улыбнулась я.

Квартира после моего уютного маленького домика меня просто шокировала. Я продала большую часть мебели, у меня остались только диван-кровать, стол со стульями, столик для кофе, кровать и тренажер. Мое новое жилище было настолько маленьким, что даже эти несколько вещей загромоздили его.

Вечером, после того как мама ушла спать в мою спальню, я прилегла на диван, но заснуть не могла, подавленно глядя на тени на потолке. В моей квартирке было темно, бедно и шумно. Громкая музыка, доносившаяся снизу, казалось, сотрясала пол. Сквозь щели в дверях и окнах просачивались голоса. Я как будто бы вновь попала в колледж, только теперь я не испытывала от этого радости, мне было не девятнадцать лет, а бедность больше не представляла ничего романтического.

Утром, когда мама собралась уезжать, я поблагодарила ее за помощь и сказала, что буду без нее очень скучать.

– Мне здесь и принимать-то никого не хочется, – сказала я.

– Тем, кто тебя любит, все равно, где ты живешь. – Мама крепко обняла меня.

Я совсем не ощущала, что меня кто-то любит. Этой ночью, когда я в первый раз осталась одна в свой квартире, я плакала в подушку, чтобы не услышали мои новые соседи.

В качестве терапевта я выбрала доктора Берил Даниделлоу, психоаналитика, которая заведовала клиникой в Центре изучения депрессий. Это была простая женщина немного за пятьдесят, которая не красилась, носила туфли на низком каблуке и темные костюмы, скрывающие ее полноту. Я встречалась с ней на конференции, прочла обе ее книги и слышала о ней от коллег только хорошие отзывы. Я знала, что она курит сигары, и, как болтали злые языки, грызла зубами грецкие орехи, но она была исключительно здравомыслящим психоаналитиком, а мне именно это и требовалось.

Когда я впервые пришла к ней, она провела меня через весь Центр в свой кабинет. Он был заставлен мебелью – стол, кушетка, три удобных стула – и завален книгами, рукописями, журналами, небольшими фигурками – образцами примитивного южно-американского искусства. Она сказала, что курит только тогда, когда бывает одна в кабинете, но комната пропахла мужским запахом сигар.

Говорить с ней было легко. Я говорила не останавливаясь почти сорок минут, выплескивая долго сдерживаемую муку. Наконец я добралась до сути.

– Мне необходимо понять, что же произошло. Что меня так притягивало к нему, и почему позже я задыхалась в его присутствии.

Данидэллоу сказала, что для того, чтобы найти ответы на эти вопросы, потребуется время.

– Мне кажется, что у меня все плохо, – разрыдалась я.

Она посмотрела на меня задумчиво, мои слезы ее не испугали.

– Кажется, вы оцениваете себя исключительно по своим достижениям.

– Вы абсолютно правы, – опять разрыдалась я. – Начала я с того, что из кожи вон лезла, чтобы угодить отцу, а потом не могла остановиться.

– Почему бы нам не попытаться выяснить, что лежит в основе всего этого?

Все еще продолжая плакать, я кивнула. Я была в руках превосходного клинициста, и теперь, когда я оказалась без защиты, я была готова, как когда-то в юности, задаваться вопросами о самой себе.

– Увидимся в среду в семь, – сказала она, и меня успокоил привычный ритм терапевтических сеансов, хотя теперь я была пациентом.

После этого мы встречались три раза в неделю, и, лежа на кушетке, я постепенно стала ощущать себя в безопасности. Плата была выше того, что я могла себе позволить, но я экономила на всем остальном, потому что именно это было сейчас для меня самым необходимым.

Я знала, как должен себя вести хороший пациент. Я проводила анализ своих снов, проверку на свободные ассоциации, я даже пыталась понять свои чувства по отношению к ней – зависть к ее положению, мое стремление иметь добрую и сильную мать, которой у меня никогда не было.

Какую-то часть каждого сеанса я рассказывала об Умберто, потому что я по-прежнему чувствовала себя одинокой, но не могла ни позвонить ему, ни ответить на его попытки примирения.

– Вы боялись, что если будете слишком близки с Умберто, то потеряете свое «я», – сказала она на одном из сеансов.

– Но так было не только с ним. Я уходила от всех мужчин, с которыми когда-либо была связана.

– Да. Даже со мной вы боитесь сблизиться, чтобы не потерять своего «я».

После этого сеанса я позвонила Умберто. Наш разговор плохо клеился.

– Мне жаль, что тебе приходится проходить через все это, – начал он.

– Думаю, что и для тебя этот год был не из легких. На том конце провода долго молчали, прежде чем я услышала:

– Да.

– А моей маме ты понравился.

– Она понимает тебя лучше, чем ты сама.

– Я так не думаю, – вспылила я.

Он перешел на более безопасные темы, и нам даже удалось возродить что-то, что, казалось, исчезло в последние семь месяцев.

Наконец он предложил пообедать вместе.

– Ты согласен на ленч? – спросила я. Ограниченная по времени встреча днем казалась мне наиболее подходящей.

– Конечно. Сивью в Малибу?

– Прекрасно.

Я не знала, как все пройдет, что я буду при этом чувствовать, но я слишком скучала без него, чтобы упустить этот шанс.

Ленч прошел дружески. Я сказала ему, что он похудел, а он сказал, что мне идет новая прическа. Было странно сидеть вот так чинно за столом друг против друга, как будто наши туфли никогда не валялись вместе в одном шкафу, как будто ему не был знаком каждый квадратный дюйм моего тела.

Он поинтересовался, как идет мое дело.

– Думаю, нам не следует об этом говорить, – сказала я. – Может быть, потом, когда все будет позади.

Я знала, что он все еще сомневался, спала я с Ником или нет, и мне было трудно переносить такое недоверие.

– Прости, что я в тебе сомневался. – Он положил свою руку на мою.

– Ничего… даже моя мать не уверена. От этого никуда не денешься. А я сейчас прохожу курс у психоаналитика – мне многое нужно понять.

– Мне бы хотелось узнать об этом подробнее. – Он погладил мне пальцы, а потом сказал: – Я и сам тоже кое с кем встречался.

Этого я от него никак не ожидала.

– С кем?

Он назвал имя известного психотерапевта из Беверли-хилз.

– И одной из проблем, о которых я с ним говорил, были мои знакомства с такими совершенными женщинами, как Марисомбра и ты, и все трудности, связанные с этим.

– Так ты не считаешь только меня виноватой во всем том, что произошло между нами?

– Не только тебя, – улыбнулся он.

Мы договорились не терять друг друга из виду. На стоянке машин он чмокнул меня в щеку.

53

Несмотря на очень серьезные сомнения в своей профессиональной компетентности, я заставляла себя продолжать работать как можно лучше, но в основном работа моя теперь заключалась в прощаниях.

Уильям заявил, что они с Руфью собираются на каникулы в Англию.

– Я договорился о поездке в наше бывшее имение, – сказал он. – Полагаю, что с Руфью мне не страшны привидения.

– Счастливо, – сказала я. – Надеюсь, у вас все будет хорошо.

– А вам удачи в вашем деле. Возможно, все уладится и без суда.

Я улыбнулась и выразила надежду, что мы встретимся, когда он вернется. Я знала, что с Ником мы никогда не договоримся – даже за миллион долларов по моему страховому полису.

Мои занятия с группой молодых практикантов тоже подходили к концу. После того как они завершили свою обязательную практику, я встречалась с ними один раз в неделю у меня в кабинете для подготовки к экзамену на получение лицензии психолога. По иронии судьбы они получали свои лицензии как раз в тот момент, когда я могла потерять свою.

В августе я встретилась с ними в последний раз. Экзамен должен был состояться в октябре, и им предстоял последний рывок – интенсивный курс повторения в сентябре. Поскольку суд неотвратимо надвигался, мне было жаль потерять даже этот ничтожный заработок.

Они притащили шоколадный торт, термос с кофе, бумажные тарелки, вилки и салфетки. Специалист по компьютерам, который был выбран для выступления, сказал:

– Нет слов, чтобы выразить нашу благодарность за все то, что вы для нас сделали.

– Было так приятно видеть, как постепенно вы превращаетесь в настоящих профессионалов. Спасибо, что вы оказали мне честь и пригласили участвовать в этом превращении, – сказала я.

У женщин на глазах навернулись слезы, и я с трудом могла проглотить кусок. Я чувствовала, что вся моя жизнь оказалась в эпицентре землетрясения, ее сотрясало до основания.

В приемной я пожелала им удачи на экзаменах и выразила уверенность в том, что все они сдадут их успешно. Когда они уже стояли в дверях, ко мне обратилась одна из женщин:

– Мы знаем, что вас собираются судить, и считаем позором весь этот процесс.

А наш оратор на прощанье заявил:

– Лично у меня есть большое желание хорошенько вмазать этому парню.

Мы все рассмеялись.

После их ухода мне вдруг мучительно захотелось увидеться с Ником. При данных обстоятельствах это было смешно, но отделаться от этого желания я никак не могла. Я села в кресло и закрыла глаза. Я отчетливо представляла его лицо, слышала его голос, чувствовала его тонкий и сладкий запах, как у ребенка после купания.

Я сильно обидела его. Судить меня было не за что, но что-то я сделала не так и до сих пор не могла понять мотивов этого. Это ощущение вины глубоко вгрызлось в меня, как крыса. Если только я не докопаюсь до объяснения, я не смогу в будущем доверять себе как специалисту – если только у меня будет это будущее.

Вот и сестры Ромей не смогли устоять перед этими разговорами вокруг меня.

– Вы ведь знаете, как мы сейчас заняты в магазине. Эти покупатели – о-хо-хо, – тараторили они, согласно кивая головами.

Теперь они носили бледно-лиловые костюмы из акульей кожи с пуговицами из фальшивых бриллиантов, черные касторовые шляпки и черные нитяные перчатки.

– Наши посетители требуют все больше и больше времени, ведь правда, Мей? – говорила Джой.

– Да-да-да, – откликалась Джой. – На лечение совсем не остается времени.

Я восприняла их уход с облегчением, приятно удивленная, насколько им помог курс терапии. Их бизнес расцветал, и Мей могла вполне нормально разговаривать по телефону, договариваясь со своими заказчиками. Уверена, что с непривычки их клиенты поражались внешнему виду и манерам сестер, но они, по-видимому, неплохо справлялись со всеми своими обязанностями, потому что в бизнесе они преуспевали.

На последний сеанс они опять принесли свою белую корзинку с путеводителем Фодора по Карибским островам и шляпой от солнца. – Счастливо, счастливо, – долго доносилось до меня из вестибюля.

Я с любовью махала им вслед.

* * *

Уильям вернулся из Англии весь сияющий от счастья. Их поездка в бывшее фамильное поместье была трудной, но эффективной. В спальне родителей ему удалось отыскать то место на каменной стене, которое в детстве напоминало ему лицо эльфа. Он помнил, что во время отцовских нотаций он всегда стоял, уставившись в это место.

Обсуждая с сестрой помолвку отца, он осознал, что во многом весь ход событий определялся его собственной трусостью, и тогда он смог в какой-то степени простить отца и себя.

– Доктор Ринсли, я вам очень благодарен, – сказал он. – Вы помогли мне сбросить оковы, которые висели на мне всю жизнь.

Он быстро-быстро заморгал и отвернулся.

Уильям заканчивал курс терапии и был одним из тех немногих, чей уход не был связан с теперешним моим положением. Наша совместная работа и изменения в его жизни привели к удивительному прогрессу.

Мне было грустно думать, что мы расстанемся. Он так много для меня значил. И все-таки я готовила себя к битве, которая требовала полной отдачи, так что я планировала до суда завершить лечение всех моих пациентов. Я даже не задумывалась, разрешат ли мне практиковать после суда, да и захочу ли я сама это делать. При сложившихся обстоятельствах хозяин помещения, где я арендовала офис, согласился прервать срок аренды до суда.

54

Я все еще проводила четыре часа в неделю с пациентами, и вместе с платой за консультации мне удавалось сводить концы с концами, но на большее денег уже не хватало.

Чтобы сэкономить, я готовила сама и даже научилась делать вкусные фруктовые пирожные, хотя мне и пришлось консультироваться с шеф-поваром ресторана по телефону, как запекать сладкие яблоки.

Однажды утром, борясь с депрессией и одиночеством, я отправилась в двухчасовую поездку в Дель Map на скачки. Я выбрала место на открытой трибуне рядом со студентами, неработающими мамашами и рабочими-иммигрантами и поставила по два Доллара на тех лошадей, у которых были самые короткие клички. Я даже умудрилась выиграть двадцать долларов.

Я все еще не прекратила диету, прописанную мне дерматологом, и состояние кожи у меня значительно улучшилось, за что я была очень благодарна Андербруку. Приятнее всего я была удивлена контактными линзами. Мне подобрали такую пару, которая не мешала, я могла видеть боковым зрением, и на лице у меня теперь не было ничего, что отделяло бы меня от других людей.

В этом же месяце мне позвонил Умберто и сказал, что до него дошли слухи, что я пеку яблочные пирожные. Я сказала, что это, наверное, звучит абсурдно после всего, что случилось. Он предложил прийти и помочь.

– Нет. Мне нужно время, чтобы привести свои чувства в порядок. Я уже больше не уверена в себе. Можно, мы пока ограничимся телефонными разговорами?

После этого он звонил мне каждое воскресенье утром. Может быть, он хотел проверить, нет ли кого в моей постели после субботнего вечера, но я там всегда была одна. Он рассказывал, на каких обедах и вечеринках он побывал, и хотя он тактично умалчивал об этом, я поняла, что он с кем-то встречается. Мне пришлось забыть о своих чувствах, потому что в данный момент я не была готова ни к каким другим отношениям с ним, кроме дружеских.

Хотя я все так же говорила с Вэл каждый день по телефону, и она оставалась моей главной поддержкой, но единственным истинным моим другом в этот период стала Линда Моррисон. Она единственная из моих знакомых была свободна днем, потому что работала в вечернюю смену, и очень часто по утрам я подъезжала к ее дому, чтобы побродить вдоль каналов.

Однажды, когда мы прогуливались в Венис по дощатому настилу на пляже, я обратилась к ней:

– Я просто ненавижу свою квартиру. Она такая мрачная и отвратительная, а этот зеленый ковер с начесом – просто тошнотворен.

– Ну, от начеса тебе не отделаться, а вот цвет изменить можно. Есть такая хитрость, которой я научилась у одного укладчика ковров, с которым встречалась в прошлом году. Достань один из шампуней для чистки ковров и вместо предлагаемых растворов используй отбеливатель, наполовину разбавленный водой. Тогда и инструмент не испортится, и ковер отбелится. Только на один день тебе придется уйти из дома, потому что вонь будет страшная.

– Серьезно?

– Абсолютно. Я тебе с этим помогу.

В следующее воскресенье Линда и я отбеливали ковер, а потом я отвезла к ней Франка и переночевала там. Я крепко проспала всю ночь в спальном мешке, хотя утром у меня все онемело и болело. Как хорошо было вновь оказаться у себя. Около полудня она высадила меня с Франком около дома, где была моя квартира.

Когда я прошлась по отбеленному ковру, я просто испытала шок. У него теперь был изумительный бледно-зеленый цвет, но когда я шла по нему, то волокна ворса отпадали, и на месте моих следов оставалась только основа. Франк носился по комнате, поднимая клубы ворсинок, сам весь покрытый ими.

Я позвонила Линде и оставила ей сообщение: «Что мне делать? Похоже, у ковра чесотка!» Абсурдность ситуации заставила меня неудержимо расхохотаться – это был первый смех за долгие месяцы.

– Черт возьми, дорогая, – хихикнула Линда, когда перезвонила мне, – мы, видимо, взяли не те пропорции. Наверное, надо было на все взять только стакан отбеливателя. Попробуй поработать пылесосом.

Я пылесосила несколько часов, пока мой сосед не начал стучать в стенку.

Ворс выпал не везде, кое-где волокна были длинными, а где-то короткими, и у меня получился скульптурный ковер.

Я уселась на пол и рассмеялась, но вообще-то я не переживала, потому что не было больше этого тошнотворного цвета. Вместо него было нечто чистое и радующее глаз, хотя и весьма странное. Еще многие недели квартира пахла отбеливателем.

На свой последний сеанс Уильям пришел с подарком – первым изданием «Интерпретации снов» Фрейда.

– Какой прекрасный подарок! – сказала я, тронутая его вниманием. – Большое вам спасибо.

Мы говорили о прошлом и о будущем, вспоминали его первые месяцы лечения, когда он безмолвно лежал на кушетке.

– Руфь говорит, что в любви самое главное – это иметь кого-то рядом в своей постели, кто похлопает и разбудит тебя, если тебе снится плохой сон, – добавил он.

Мои глаза наполнились слезами, и я стала смотреть вниз, чтобы скрыть их. Вся моя жизнь была плохим сном. Мне так хотелось, чтобы рядом со мной в постели был кто-то, кто мог бы похлопать меня.

– Она называет меня своей лебединой песней, потому что она хочет умереть рядом со мной.

– А вы?

– Как только я получу развод, я собираюсь сделать ей предложение. Я даже уже знаю, как я это сделаю.

Я улыбнулась и напомнила Уильяму, какой долгий путь он прошел с того времени, когда смертельно боялся ответственности, риска и отверженности.

– Я чуть не умер и получил временную отсрочку. В конце жизни ты понимаешь, что представлявшиеся тебе незыблемыми основы твоей жизни на самом деле и не давали тебе жить.

Перед тем как он ушел, я обняла его и еще раз поблагодарила за книгу.

– Ваше теперешнее самочувствие – самая большая награда для меня, – сказала я совершенно искренне.

После того, как дверь за ним закрылась, я разрыдалась. Это походило на расставание со школой, и я плакала из-за того, что время летит так быстро, что нам с ним удалось так многого добиться, из-за смерти и из-за всех прощаний, которые предстоят мне в жизни.

В конце сентября я освободила офис и сдала мебель на хранение.

ЧАСТЬ V

55

За неделю до процесса газеты, радио– и телепередачи вновь пестрели сообщениями о «сексуальном синдроме пациента и психотерапевта». Дядюшка Силки, должно быть, кое-что увидел там, в Луизиане, потому что прислал мне на счастье свою любимую бейсбольную перчатку. Я перестала читать газеты и смотреть телевизор, но даже в супермаркете люди перешептывались и указывали на меня пальцами. Процесс планировали показать по юридическому каналу.

Мама настояла на том, чтобы побыть со мной во время процесса. Когда я рассказала об этом Умберто, он сказал:

– Кажется, в прошлый раз, когда к тебе приезжала твоя мама, из-за Франка обострилась ее астма.

– Да. Мне придется поселить его в конуре.

– Может, я возьму его к себе, пока она будет здесь?

Я была тронута его предложением, и, хотя мне не хотелось одалживаться, я согласилась. Ведь в противном случае Франку пришлось бы жить в конуре четыре или пять недель.

Вечером, когда приехала мама, мы с Умберто ужинали в «Парадизе». Мы с ним встретились впервые после долгого перерыва. Он взял меня за руки и сказал:

– Ты действительно чудесно выглядишь, Сара. – Мама просияла.

За ужином Умберто и мама старались всячески угодить друг другу, словно только что познакомились. Он подливал ей вино, обсуждал меню, устроил все так, чтобы нам не мешали. Поздно вечером, когда мы заехали за Франком, он сказал:

– Кажется, я никогда не видел такого ковра. Я рассмеялась и рассказала ему всю историю. Перед уходом Умберто быстро поцеловал меня в губы и сказал:

– Я буду постоянно думать о тебе.

Франк послушно последовал за ним. Я закрыла дверь и опять ощутила страх перед тем, что ожидало меня завтра.

Еще во время предварительного рассмотрения дела я каждое утро приезжала в контору Андербрука, чтобы вместе с ним ехать в суд. Вечером мы возвращались в его контору, чтобы обсудить, как прошел день, и подготовиться к следующему. Иногда я только к полуночи возвращалась домой.

Самым ответственным моментом подготовительного этапа был выбор состава присяжных. Андербрук попытался отвести тех присяжных, которые плохо разбирались в психотерапии, а Атуотер попыталась отвести тех, кто в ней разбирался. В результате были устранены те, кто имел какое-то отношение к психотерапии.

Было отобрано четырнадцать присяжных на случай, если кто-то выбудет во время процесса. Некоторые, как мне казалось, были настроены дружелюбно – пожилой путевой рабочий с загорелым лицом и продавец из магазина «Гэр». Остальные занимали нейтральную позицию – несколько пенсионеров, агент по продаже произведений японского искусства, специалист по выращиванию собак, две домохозяйки, строитель и водитель такси.

Было подготовлено сто восемьдесят два вещественных доказательства, включая пару трусиков, которые Ник украл из моей спальни, использованный презерватив, фотографии моего кабинета и дома, свод законов по практике психотерапии, видеозаписи показаний, сделанных во время предварительного следствия, и куча медицинских заключений.

Судьей был Самюэль Грабб. Это был худой человек с бледным, сморщенным, словно высохшее яблоко, лицом. У него были тонкие усы и несколько прядей длинных волос, которые он зачесывал назад на лысину. Говорил он резко и раздраженно.

В день начала процесса я высушила волосы так, как показал мне Ксавер, тщательно наложила новый грим, и в довершение всего вставила контактные линзы. На мне был зеленовато-голубой костюм, персикового цвета шелковая блузка, короткая нить жемчуга, серые колготки и синие туфли-лодочки. Мама сказала, что я выгляжу превосходно, но к половине седьмого утра во рту у меня пересохло, а руки дрожали: там будет Ник, а я его после снятия показаний под присягой еще не видела.

В последний раз осмотрев себя в зеркале, я попыталась представить, какое впечатление на него произведу. Я знала, что, согласившись приукрасить свою внешность, подсознательно бросила вызов Нику. Я попробовала улыбнуться: такой обворожительной улыбки я у себя никогда не видела.

Когда я встретилась с Андербруком в его конторе, он сказал:

– Вы восхитительно выглядите… как вы этому ни сопротивлялись. – Казалось, он был одновременно и спокоен и возбужден, он жил предвкушением битвы. – Иногда посматривайте на присяжных и слегка улыбайтесь, – посоветовал он. – Не суетитесь. Держите руки на коленях. Не смотрите на Ника, это выведет вас из равновесия. Держите наготове записную книжку, и если что-то придет в голову, сразу записывайте. И, Сара, Атуотер – сильный противник, поэтому будьте готовы отразить ее аргументы. Только помните, что потом присяжные будут выслушивать показания обвиняемого, а у нас есть много чего сказать.

Я с удивлением почувствовала, как надежна моя защита.

Хотя он провел меня в здание суда через боковой вход, на нас сразу набросилась куча разгоряченных репортеров. Они меня очень напугали своими вопросами. Я вцепилась в Андербрука, и мы по эскалатору поднялись на третий этаж, где находился наш зал.

Столик для прессы был в самом конце длинного коридора, и репортеры должны были, выстроившись в очередь, стоять вдоль стены. Пользоваться телекамерами и магнитофонами было разрешено только юридическому каналу.

Около запертой двери в зал суда вокруг Атуотер и Ника уже собралась толпа. Вероятно, я была так же удивлена внешним видом Ника, как и он моим. Он был опять красивым и уверенным в себе, щеки его пополнели, а на коже появился здоровый блеск.

Взглянув на меня, он улыбнулся. Это была его обычная самодовольная улыбка. Мне стало плохо, и я быстро отвернулась. Новая прическа и контактные линзы не могли скрыть того, что в его присутствии я чувствовала себя очень скованной и ранимой.

Репортеры продолжали наседать на нас.

– Уверен, что моя клиентка будет признана невиновной, – твердо заявил Андербрук, а я сказала:

– Комментариев не будет.

Несколько минут я ничего не видела – я была ослеплена их вспышками.

Когда помощник шерифа открыл зал суда, появились младшие адвокаты Андербрука. Они тащили на тележках пять больших коробок с документами.

Зал суда был какой-то серо-коричневый, такого же цвета был и потолок с лампами дневного света. Выделялись только два флага – флаг штата Калифорния позади скамьи присяжных, и флаг Соединенных Штатов у входа в кабинет судьи.

Места в зале быстро заполнились зрителями и репортерами, большинство из них пришли, чтобы послушать Атуотер. Я была рада, что стол помощника шерифа и стол обвиняемого находились на одной линии, потому что, когда мы все сели, я не могла видеть Ника.

Я была удивлена тем, что все могли свободно общаться друг с другом – присяжные, помощники шерифа, обвиняемые ходили по коридорам, а зрители в поисках наиболее интересного процесса переходили из одного зала в другой.

Сначала судья Грабб выдворил из зала зрителей, которым не хватило места, и предупредил репортеров, что выведет всякого, кто попытается задать нам вопросы в зале суда. Потом молча вошли присяжные заседатели.

Во время судебного разбирательства длинные костлявые пальцы судьи Грабба постоянно перелистывали кучи бумаг, казалось, они никогда не успокоятся. Иногда он проницательно смотрел на меня, и тогда я слегка улыбалась и пыталась поймать его взгляд.

Чтобы успокоиться, я все свое внимание сконцентрировала на помощнике шерифа. Это была негритянка, фигуру которой не портила даже форма цвета хаки. Брови у нее были выщипаны, волосы распрямлены и зачесаны «под пажа», а в ушах были золотые сережки в форме колец. Я прочитала, что зовут ее Вайолет Найт. Я пыталась представить себе, о чем она так мило беседует с секретарем суда.

Леона Хейл Атуотер ступила на трибуну. На ее хищном лице было выражение искренней заботы. Как и предупреждал Андербрук, на ней не было ни модного костюма, ни туфель на высоких каблуках. Хороший маникюр, подкрашенные розовой помадой губы, костюм строгого покроя придавали ей вид приличный и скромный.

– Леди и джентльмены, – начала она. – Когда мистеру Арнхольту порекомендовали доктора Ринсли, у него была хорошая работа в престижной юридической фирме, он регулярно встречался с женщинами, у него не бывало серьезных приступов депрессии, он не делал попыток покончить жизнь самоубийством. Теперь он конченый человек, он не может работать, не может ясно думать, не может иметь отношений с женщинами. Мы считаем, что показания, которые вы сейчас услышите, докажут, что причиной всему этому – лечение доктора Ринсли.

Почему этому Надо верить? Потому что этот человек полюбил своего психотерапевта и физически желал ее. К сожалению, это чувство было взаимным. Но вместо того, чтобы порекомендовать ему обратиться к другому психотерапевту, как и следовало поступить в подобном случае, доктор Ринсли сделала немыслимое! Она вступила с мистером Арнхольтом в сексуальные отношения, а потом попыталась отослать его к другому врачу.

Присяжные заседатели стали переглядываться, приподняв в удивлении брови. Меня возмущало, что Атуотер начала свое выступление с утверждения этой лжи Ника. Андербрук наклонился ко мне и прошептал мне на ухо:

– Перестаньте качать головой. Сохраняйте невозмутимое выражение лица.

Я попыталась последовать его совету.

Атуотер спустилась с трибуны и начала вышагивать перед скамьей присяжных. Взгляд ее был тверд, слова – точны, она говорила уверенно.

– Леди и джентльмены, вы можете задать вопрос, что же плохого в том, что пациент завел роман со своим доктором? Достаточно сказать по этому поводу только то, что чувства пациента по отношению к своему психотерапевту во многих отношениях напоминают чувства маленького ребенка к родителям. Сексуальные отношения психотерапевта и пациента очень похожи на кровосмешение, их последствия так же вредны.

Атуотер продолжала, а я чуть-чуть отодвинула назад свой стул, чтобы беспрепятственно посмотреть на Ника. Он не видел, что я на него смотрю, и я воспользовалась этой возможностью, чтобы получше рассмотреть его темные густые волосы, его отлично сшитый костюм, его носки с модным рисунком, дорогие туфли. Насколько его боль была истинной? Где кончалась боль, и начинался заговор?

– Сейчас доктор Ринсли отрицает утверждение мистера Арнхольта о сексуальном контакте, – продолжала Атуотер, – но существуют также доказательства того, что доктор Ринсли, помимо этого, нанесла мистеру Арнхольту и другой вред. Она поставила ему неверный диагноз, не смогла обеспечить ему надлежащего лечения, поэтому ее квалификация оказалась ниже общепризнанного уровня.

Она подняла книжку с уставом Американской ассоциации психологов и перелистала ее своими наманикюренными пальцами.

– Почему же так важны этические принципы Американской ассоциации психологов? – громко ораторствовала она. – Потому что в психотерапии очень трудно точно установить, получаешь ли ты надлежащее лечение, и приходится полагаться на добросовестность и проницательность психотерапевта. А о чем говорят этические принципы? Не продолжать лечение пациента, у которого не наступает улучшение! Не использовать пациента для своих личных нужд, особенно сексуальных потребностей!

Зазвонил телефон на столе Вайолет Найт, она подняла трубку и ответила так тихо, что никто не мог расслышать ее слов. «Научилась», – подумала я.

– Позвольте мне коснуться еще одного вопроса, – сказала Атуотер. – Немного позже вы услышите от адвоката доктора, что мистер Арнхольт был очень болен еще до встречи с доктором Ринсли. Но с этим вопросом все ясно: доктор воспринимает своего пациента таким, каким он ему кажется.

Атуотер быстро подошла к своему столу и из большой картонной коробки достала блестящую черную вазу высотой в два фута. С вазой в руках она прошествовала мимо трибуны, на которой стояла, и поставила ее на стол секретаря, перед присяжными.

– Предположим, на столе стоит керамическая ваза, а кто-то подходит и сбрасывает ее со стола. Допустим, она падает на пол, но не разбивается, а только трескается. В ней еще можно держать воду, в нее еще можно ставить цветы. А потом проходит кто-то еще и снова роняет вазу. На этот раз ваза раскалывается, поскольку она уже была треснутой.

Она подождала, пока все прочувствуют сказанное, а потом продолжала:

– До встречи с доктором Ринсли мистер Арнхольт был треснутой вазой. Он допускает, что у него были какие-то проблемы, иначе он не обратился бы за помощью, это во-первых. Но он функционировал. И хорошо! Когда он обратился к доктору Ринсли, его жизнь еще «удерживала воду». Его цветы цвели. А потом он начал лечиться, и его ваза раскололась; посмотрите на него сейчас – он уже не сможет нормально жить, возможно, никогда.

Атуотер подошла к столу, взяла пустую коробку и поставила ее перед скамьей присяжных. Потом вдруг схватила черную вазу, сдавила ее обеими руками, и куча черепков упала в коробку у ее ног. В зале было очень тихо.

Атуотер сказала:

– Вот что произошло в результате лечения доктора Ринсли, в результате того, что она целенаправленно ухудшала эмоциональное состояние мистера Арнхольта.

Тишина была прервана внезапным шумом зрителей, и судья Грабб несколько раз ударил своим молоточком, призывая к порядку.

Я подумала, что кто-то, вероятно, тщательно склеил кусочки вазы, а потом покрыл ее слоем лака, чтобы Атуотер могла произвести свой фокус. Я повернулась, чтобы взглянуть на Ника. Он сидел с печальным выражением лица – отличный портрет сломленного человека.

Когда все в зале успокоились, и Атуотер отнесла на свой стол коробку с черепками, она опять вернулась на трибуну и сказала, обращаясь к судье:

– Я приношу свои извинения, ваша честь. Мне казалось, не было никакого другого способа продемонстрировать, насколько сильно было разрушено здоровье мистера Арнхольта.

Судья холодно на нее посмотрел и возразил:

– Еще одно подобное представление, и вы увидите, как быстро я могу прервать ваше выступление.

– Спасибо, ваша честь, – сказала Атуотер с покаянным видом и осталась стоять на трибуне. Она закончила свое выступление словами: – Леди и джентльмены, я удовлетворена тем, что, когда вы будете выслушивать показания обвиняемой, вы будете знать, что она способна на совершение проступков в сфере сексуальных отношений, на преступную халатность, на целенаправленное причинение эмоционального вреда. Вы заставите ее компенсировать урон, нанесенный моему клиенту, и накажете виновника по заслугам. – Она спустилась с трибуны и вернулась за свой стол, только шелковая подкладка ее юбки прошелестела, когда она проследовала мимо.

Мне потребовалась вся сила воли, чтобы лицо мое оставалось неподвижным. Как можно было доказать, что я не спала с Ником? Как можно было доказать, насколько сильно он был болен, когда обратился ко мне? Никаких, предшествующих моим, записей психиатра, никаких свидетельств об учебе в школе, никаких обвинений в употреблении наркотиков, никаких свидетельств о нарушениях дисциплины во время военной службы. Я молилась о том, чтобы мне была ниспослана сила, чтобы у Андербрука достало красноречия, хотя я и не верила в Бога и не очень была уверена в Андербруке.

После томительного перерыва на обед, во время которого Андербрук не мог усидеть спокойно, а я не могла есть, он выступил со своим вступительным словом. Он расстегнул пиджак, который едва сходился у него на животе. Брюки у него были такие длинные, что ниспадали гармошкой на ботинки. По его несколько повышенному голосу я поняла, что он нервничал. Он обеими руками вцепился в трибуну, чтобы почувствовать себя увереннее.

– Не правда ли, все мы были потрясены тем, что нам продемонстрировала госпожа Атуотер? Мы все ощутили, как мистер Арнхольт буквально разваливается на кусочки под влиянием грубой работы доктора Ринсли. Но каким бы ярким не было это представление, оно не показывает правды, как она есть. – Каждое свое слово он сопровождал глухим стуком по трибуне, чтобы слова его были весомее. Потом он указал на Ника. – Когда доктор Ринсли впервые увидела этого мужчину, он был более чем треснувшая ваза, это была уже расколотая ваза; она была склеена не лучше, чем та, что была нам сегодня продемонстрирована. Но расколот-то он был совершенно по-особому. Вы услышите показания о том, что мистер Арнхольт лгал, когда это было ему удобно; что он манипулировал женщинами, воровал у своих близких. Именно его болезнь – его способность лгать и манипулировать – и привела нас сюда теперь, а вовсе не лечение, проводимое доктором Ринсли.

Как же мне очистить имя компетентного психолога, имеющего хорошую репутацию, от лжи пациента? Ответ состоит в том, что мне потребуется ваша помощь. Мне придется положиться на ваш ум, когда вы будете выслушивать сложные и мудреные показания экспертов. Но я уверен, что в результате вы придете к выводу, что мистер Арнхольт – ловкий и хитрый адвокат, который разбирается в законах и хочет пустить пыль вам в глаза, чтобы обвинить своего психотерапевта.

Он почесал себе голову, пригладил волосы и надел очки. Потом подошел к присяжным и посмотрел им прямо в глаза.

– Вы услышите показания многоуважаемых экспертов, которые подтвердят, что доктор Ринсли проводила психологическое лечение мистера Арнхольта на уровне выше общепринятых стандартов. Доктор Ринсли проявила по отношению к мистеру Арнхольту исключительное терпение. Она ему заранее объяснила, что психотерапевтическое лечение может быть болезненным. Она предоставила ему возможность в любое время обращаться к ней в экстренных случаях, она консультировалась по поводу его лечения, чтобы быть уверенной в его правильности.

Андербрук расхаживал взад-вперед перед присяжными заседателями, но у него не было вазы, которую можно было разбить, были просто слова, а на белой сорочке – большое пятно от кетчупа, которое он посадил во время ланча.

– Учитывая, какого рода проблемы беспокоили мистера Арнхольта, каков был его жизненный путь, в процессе его лечения неизбежно должны были возникнуть трудности. Вы можете сказать, что человек совершил попытку самоубийства, и этот факт доказывает, что ему был нанесен ущерб. Но я утверждаю, что это вовсе не обязательно! Мистер Арнхольт вызвал службу спасения 911. Он хотел выжить. И, возможно, эта попытка самоубийства была всего лишь хорошо рассчитанным шагом, направленным на подрыв репутации его доктора.

За столом истца произошло смятение, Ник резко отодвинул свой стул и в порыве негодования громко выкрикнул:

– Это ложь!

Атуотер немедленно склонилась к нему и успокоила. Судья предупредил, что больше не потерпит никаких выкриков, и Атуотер принесла извинения от лица своего подзащитного.

Андербрук провел рукой по волосам, шагнул к нашему столу и сделал глоток воды. Потом он продолжил:

– Какова же роль мистера Арнхольта во всей этой истории? Если он чувствовал, что его неправильно лечат, почему же он об этом не сообщил? Почему он не бросил лечение? Почему он сам не обратился за консультацией? – Андербрук воздел свои руки и проревел: – Кто лучше адвоката может знать свои права?! Ответ состоит в том, что мистер Арнхольт знал, что получает правильное лечение, поэтому он и не бросил его.

Андербрук помолчал немного, чтобы все переварили услышанное, потом подошел к скамье присяжных, чтобы в заключение сделать еще один выпад.

– Леди и джентльмены, я хочу предложить вам свою версию того, что происходило на самом деле. Мистер Арнхольт был тщеславным человеком. Он любил женщин, ему нравилось их покорять. Но овладеть доктором Ринсли он не смог. Мистер Арнхольт не мог смириться с тем, что она хочет продолжать его лечение, и, вместе с тем, не желает завязывать с ним роман. Правда заключается в том, что мистер Арнхольт был в ярости из-за провала его попыток соблазнить доктора Ринсли, поэтому он искусно симитировал – причем без всякого вреда для себя – попытку самоубийства и сфабриковал эту историю о сексуальных отношениях с доктором Ринсли, чтобы отомстить ей, причем отомстить так, чтобы разрушить ее статус профессионала и получить материальную компенсацию.

Опять за столом истца произошло волнение, но на этот раз Атуотер вскочила на ноги и выкрикнула:

– Возражаю! Ваша честь, я терпеливо слушала выступление адвоката, но это выше всякого понимания. Нарисованная в выступлении картина унижает достоинство моего клиента и никак не соответствует имеющимся доказательствам.

Судья Грабб спокойно произнес в микрофон:

– Мы вынесли все ваши ужимки. И позвольте вам напомнить, что это – вступительная речь. Протест отклоняется.

Андербрук закончил так:

– После того, как будет представлено мнение экспертов, вам придется решить, чья версия произошедшего является правдивой. Одно вы узнаете совершенно точно: когда мистер Арнхольт впервые появился у двери доктора Ринсли, он был гораздо сильнее болен, чем это хочет представить госпожа Атуотер. Иногда доктор может проводить правильное лечение и все же потерять пациента.

Андербрук сел, раскрасневшийся, весь в поту. Он выступил хорошо, и я почувствовала, что он наконец ощутил под ногами твердую почву.

56

В эти дни я призналась Даниделлоу, что в начале лечения меня привлекала перспектива помериться силами с Ником.

– Это был весьма крепкий орешек. Но была уверена, что он меня не одолеет.

– А что значит «не одолеет»?

– Не победит. Не заставит меня сдаться. Мой отец всегда считал, что сдаваться – самое последнее дело. Может быть потому, что ушел из бейсбола.

– И хотя твой отец позволил себе роскошь сдаться, он настаивал на том, чтобы ты продолжала свои попытки до бесконечности?

– Думаю, что да. Он всегда говорил мне одно и то же: «У меня рука – для игры в высшей лиге, Сара. Я просто лодырничал». Он всегда отводил глаза, когда мне об этом говорил. А ты бросала когда-нибудь своих пациентов на полдороге?

– Иногда отношения между психотерапевтом и пациентом с самого начала складываются неправильно, это как в неудачном браке. Если ты достаточно проницательна, ты все разглядишь еще во время предварительной консультации. Если же нет, то как можно скорее выпутывайся из этого положения.

К тому времени, когда случай с Ником стал мне ясен, было уже поздно.

Наконец-то позвонил Кевин Атли и сказал, что нашел для меня работу.

– Это будет должность, созданная специально для вас, но при условии, что вы будете оправданы.

– На это мало надежды, – я была раздражена. – На что мне эта манящая перспектива, если она никогда не станет реальностью?

– Ну-ну, Сара! Вы – один из наиболее высоконравственных ответственных психотерапевтов, которых я встречал. Я уверен, что присяжные это поймут.

– Кто знает? В суде можно так исказить правду, что ее не отличишь от лжи.

Кевин твердо сказал:

– Я уверен, что правда выйдет наружу. А когда все кончится, вот будет здорово! Я буду просто администратором, а вы – главным врачом клиники.

– Спасибо. Я ценю ваше доверие. Но если я все же проиграю дело, сделайте мне одолжение, ладно? Несколько месяцев мне не звоните, я буду не в состоянии ни с кем разговаривать.

– Если вы проиграете дело, это будет огромной несправедливостью.

От его веры в меня мое раздражение улеглось, и я искренне его поблагодарила. Когда мы попрощались, я позволила себе роскошь представить себе эту работу – пациенты, коллеги, студенты, которыми надо руководить, собрания персонала, где надо сидеть и пить кофе, обмениваясь глупыми шутками. Все это было нереально и недостижимо.

Первым свидетелем Атуотер был Ричард Оппенхаймер, главный психолог Университета Санта-Моники. Это был представительный мужчина лет шестидесяти, крепкого телосложения, с чистыми голубыми глазами и широкой теплой улыбкой. Прежде чем занять свидетельское место, он небрежно шутил с Атуотер и. явно чувствовал себя в зале суда совершенно спокойно.

Суть его показаний сводилась к следующему: еще в начале лечения я поставила Нику неверный диагноз – расстройство психики, вызванное нарциссизмом, этот факт документально подтверждался моими записями; я не подвергла его необходимым тестам, а если бы я это сделала, то гораздо быстрее поняла бы, что его состояние следует расценивать как пограничное; я не сумела провести правильное лечение: не отослала его к другому специалисту, когда между нами установились сексуальные чувства; не смогла распознать его намерения покончить с собой. Учитывая все это, он классифицировал мое лечение как не соответствующее общепринятому стандарту. По поводу сексуального контакта он заявил, что «если он действительно произошел, то это вопиющее нарушение правил медицинской этики, недопустимое для компетентного психотерапевта». Показания его были очень убедительны, хорошо продуманы и четко сформулированы.

Младший помощник Атуотер внес огромный белый лист картона, на котором в форме диаграммы были представлены основные события, связанные с психотерапевтическим курсом Ника. Они поместили это наглядное пособие перед присяжными на подставку. На диаграмме были изображены то подъемы, то падения, а потом кривая резко шла вниз. И хотя лично мне эта схема казалась пригодной разве только для того, чтобы развести костер, она тем не менее была очень опасна, потому что такие вещи воздействуют сильнее, чем слова.

Оппенхаймер объяснил присяжным значение всех точек, всех подъемов и падений на диаграмме, уделив особое внимание последнему отрезку. Его спокойствие и ясность были очень убедительны. Он сказал, что в результате моего лечения Ник теперь находился еще в большей депрессии, а прогноз был очень «осторожный».

Андербрук пригласил другого эксперта – судебного психолога, который впоследствии должен был опровергнуть эти утверждения, но сейчас, к четырем часам, у меня так разболелась голова, что когда я поднялась на ноги, я с трудом соображала, что я делаю. Если и все остальные свидетели Атуотер будут выступать столь же доказательно и ярко, у меня, это уж точно, не останется никаких шансов выиграть дело.

Потом в конторе Андербрука мне стало легче, мы ели сэндвичи и печенье, принесенное из закусочной в первом этаже, пили кофе, детально анализируя все произошедшее за день, выбирая слабые места в показаниях для завтрашнего перекрестного допроса. Когда я в полночь вернулась домой, то увидела у дверей несколько упорных репортеров, но я заявила им, что мне нечего сказать, и захлопнула дверь перед их носами.

Мать, как обычно, ждала меня и вышивала, причем так быстро, что казалось, руки ее двигаются, словно колеса. Следуя моим инструкциям, она никому не открывала дверь и не подходила к телефону. Я посочувствовала ей, ведь она сидела здесь словно в клетке.

– Хочешь пойти завтра со мной в суд, ма?

– Да я буду все время мешать, милая. Не беспокойся обо мне. Просто расскажи, как там дела. – Мой телевизор не принимал юридический канал.

Я ввела ее в курс дела. Она налила мне стакан вина, и я его выпила, пока говорила. Я обратила внимание, что ногти на ее пальцах были обкусаны до основания.

Потом, раздеваясь, я прослушала сообщения, оставленные на автоответчике. Два раза звонила Вэл, второй раз она сообщила, что ей можно звонить допоздна. Три звонка принадлежали репортерам, была пара ложных звонков, еще звонили Линда и Умберто. Я попросила мать позвонить утром Линде и Умберто и сказать, что у меня все нормально. Потом я позвонила Вэл.

– Происходит все самое худшее из того, что я ожидала, – сказала я. – Репортеры преследуют меня, все на меня смотрят. Ник ходит с важным напыщенным видом.

– Как ужасно! Но я все-таки верю, что справедливость восторжествует.

– Ты и не представляешь, как много значит для меня твоя поддержка.

– Сестры на всю жизнь, – мягко произнесла Вэл. – А как дела у твоей мамы?

– Так себе. – Вэл, разумеется, понимала, что мама слушает наш разговор, и что мне надо быть осторожной.

– Почему бы тебе не воспользоваться ее присутствием? Попроси ее готовить. Или придумать новое платье.

– Я не могу есть. И зачем мне новое платье?

– Платье может понадобиться мне.

– Отлично. Тогда, может, ты зайдешь?

– Хорошо. В субботу после обеда, ладно?

– Великолепно. А это особое платье?

– Может быть.

– Вэл! Ты… это свадебное платье? Она засмеялась.

– Да! Я не хотела говорить тебе до окончания процесса, но мне бы хотелось, чтобы твоя мама что-то для меня сшила.

Мы договорились о встрече, и я искреннее порадовалась за Вэл. Но потом, когда я уже лежала на своем "жестком диване, меня охватила зависть. Вэл в конце концов получила все, а моя жизнь разваливалась на части.

На следующее утро я с отвращением обнаружила, что у Ника образовался целый клуб поклонниц. Когда мы входили в зал, вокруг него толпилось не менее десятка женщин, а он раздавал автографы. Заметив мой взгляд, он сконфуженно улыбнулся. Я напомнила себе, что люди часто идеализируют того, кого они не знают.

Андербрук начал перекрестный допрос Оппенхаймера целым градом вопросов. Существуют ли пациенты, которых можно только отпугнуть использованием психологических тестов? Разве не правда, что психотерапевты руководствуются «рабочим диагнозом», и что диагноз пациента часто меняется с течением времени? Не совершают ли пациенты попытки самоубийства иногда импульсивно, без каких-либо предварительных предзнаменований?

Доктор был вынужден согласиться с замечаниями Андербрука, и, несмотря на вчерашние показания, наши позиции опять выровнялись, но вдруг какая-то женщина из зала закричала: «Избавьте нас от докторов!» Когда все повернулись к ней, Ник поднял кулак в знак одобрения и улыбнулся. После этого женщину вывели, а судья Грабб постучал своим молоточком, чтобы восстановить порядок.

Андербрук ходил перед местом для дачи свидетельских показаний, стараясь снова овладеть вниманием публики.

– Леди и джентльмены, я говорил, что мне понадобится ваша помощь, и, как вы видите, мне она действительно нужна. Давайте сосредоточимся на свидетельских показаниях, давайте не будем обращать внимания на окружающий нас балаган.

Судья Грабб помог нам, заявив:

– Я бы хотел подчеркнуть, что здесь суд, а не улица. Не следует делать никаких выводов, пока не будут выслушаны все показания. Будет арестован каждый, кто позволит себе в дальнейшем устраивать подобные демонстрации.

Андербрук возобновил перекрестный допрос и перешел к вопросу о сексуальных контактах между Ником и мной.

– Доктор, типично ли, что у психотерапевта появляются сексуальные чувства к пациенту?

– Более распространены мимолетные сексуальные мысли и чувства. Менее типично длительное желание.

– Но даже в случаях, когда психотерапевт действительно ощущает желание, можно ли считать обоснованным решение продолжать психотерапевтическое лечение, раз психотерапевт может держать свои чувства под контролем?

– Да.

– Если вы считаете утверждения мистера Арнхольта, что доктор Ринсли вступила с ним в сексуальные отношения, справедливыми есть ли у вас еще какие-либо основания считать, что доктор Ринсли действовала под влиянием сексуальных чувств к нему?

– Думаю, что ухудшение его состояния является признаком возможного сексуального злоупотребления со стороны психотерапевта.

– Может ли это ухудшение объясняться многими другими факторами?

– Вполне.

Андербрук, удовлетворенный полученным ответом, на минуту замолчал и стал перелистывать свои записи. Присяжные ерзали на своих местах, что-то шептали и шутили друг с другом.

Ник отодвинул свой стул от стола, и я могла его видеть краешком глаза. Он смотрел на меня, я чувствовала исходившую от него энергию, казалось, мы были вдвоем в зале. Обсуждение моих предполагаемых чувств к нему вызывает у него злорадство, решила я. Я повернулась, чтобы взглянуть на него, а он послал мне воздушный поцелуй. Я отвернулась, как будто ничего не видела, но с трудом сдерживала свою ярость.

Что в нем вообще вызвало мой интерес? Я расковыривала свои заусенцы, пока не пошла кровь.

Андербрук продолжал. Его целью было поймать Оппенхаймера на его же собственном противоречии: если состояние Ника еще в начале психотерапевтического лечения квалифицировалось как пограничное, то он уже тогда должен был испытывать приступы депрессии и помышлять о самоубийстве, поэтому эти симптомы никак нельзя объяснить влиянием психотерапии. Своей цели он достиг и этим упрочил мое положение, что меня очень обрадовало.

– Доктор, – спросил затем Андербрук. – Часто ли больные с пограничным состоянием лгут? Скрывают? Манипулируют? Ищут способа отомстить за якобы нанесенные им обиды?

Оппенхаймер признал, что для таких больных, и Ника в том числе, это достаточно типично.

– А если, – сказал Андербрук, нанося заключительный удар, – больной не говорит психотерапевту о своем намерении покончить жизнь самоубийством, если пациент скрывает свое прошлое или лжет, может ли у психотерапевта сложиться неточное представление о пациенте.

– Протестую! – выкрикнула Атуотер и вскочила на ноги.

– Суд удаляется на совещание, – резко заявил судья Грабб. – На десять минут.

Когда они вернулись, Оппенхаймер признал, что психотерапевт в известной мере зависит от желания пациента рассказать правду. Присяжные закивали и стали перешептываться, значит, они поняли смысл этого утверждения. Если Ник не рассказал мне всей правды, я могла совершать ошибки по незнанию.

Во время обеденного перерыва Андербрук объяснил, зачем удалялся суд: судья Грабб ждал звонка от своего биржевого маклера, он хотел узнать, как прошли утренние торги. Я пришла в ужас. Решалась моя судьба, а они обсуждали прибыль!

Вечером, когда я приехала домой, там все еще болтались репортеры в тщетной надежде пронюхать хоть что-нибудь. Как ни странно, но они обеспечивали мне своего рода защиту на пути домой, поэтому я не возражала против их присутствия. Мой дом находился в не очень безопасном месте, а я со своей известностью являлась удобной целью.

Я обнаружила свою мать окруженной кипой журналов для невест, рулонами бумаги для набросков и пачками цветных карандашей.

– Как вел себя сегодня этот мерзавец?

– Возмутительно, как всегда. – Я налила себе выпить и сняла туфли.

– Сегодня мне пришлось пойти в магазин, и парочка репортеров накинулась на меня с расспросами.

– Сволочи! И что ты сказала?

– Комментариев не будет, комментариев не будет, комментариев не будет.

Я поблагодарила ее за правильное поведение и похвалила ее эскизы свадебных платьев, но мне было больно прочитать в ее глазах невысказанное желание придумать свадебное платье для меня. Я напомнила себе некоторые из высказываний Данидэллоу:

– Ты хочешь доставить удовольствие своей матери не меньше, чем она хочет доставить удовольствие тебе. Поэтому тебе так трудно противиться ее желаниям.

Я взяла себя в руки и пошла в ванную раздеться.

Потом, заставив себя не обращать внимания на обвалившийся кафель, я опустилась в горячую воду, выпила еще стакан шабли и стала размышлять, что же я буду делать, если потеряю лицензию.

Может быть, после всей нервотрепки это принесет облегчение. Но вдруг я должна буду выплатить такую сумму, что придется расплачиваться десять лет? Я могла бы читать лекции или найти работу, связанную с питанием страдающих ожирением женщин, или продать свою историю телевизионщикам, которые мне постоянно названивают; но все это было слабым утешением.

Я закрыла глаза и представила себя на плоту в Карибском море. Теплый ветер, горячее солнце, незнакомый человек говорит со мной на языке, которого я не понимаю и даже не хочу понимать. Может быть, я сумею выпутаться и буду жить вот так, вопреки всем ожиданиям окружающих? Я устала от того, что мне надо постоянно доставлять всем удовольствие.

57

В ближайшую субботу Вэл пришла ко мне, чтобы встретиться с моей матерью и поговорить о своих свадебных планах. Став невестой, Вэл перестала объедаться и даже осунулась. Она обеими руками схватила свои пышные волосы и подняла их на макушку.

– Как ты думаешь? Поднять волосы или не надо?

– Поднять, – сказала я. – Так будет элегантно и торжественно.

Мне было трудно принимать участие в обсуждении ее планов. Я скучала по Франку, меня охватывало отчаяние, когда я думала о своей личной жизни, и энтузиазм моей матери особенно действовал мне на нервы, но я старалась не показать своего истинного настроения. Я смогла даже сосредоточиться на моделях платьев и тканях, заставила себя обсуждать вопрос, в какой гостинице лучше остановиться молодоженам. А потом меня обуяло желание убежать и спрятаться. Никогда еще я не чувствовала себя такой одинокой, и не было такого места, где бы я хоть на мгновение могла уединиться.

Потом, когда я провожала Вэл к ее машине, она спросила:

– Ты будешь моей подружкой на свадьбе?

– Конечно!

Ничье счастье не заставило бы меня так радоваться, как счастье Вэл.

Обнявшись, мы плакали, каждая о своем. Вэл сказала:

– Я чувствую себя виноватой, потому что я счастлива, в то время как у тебя такое горе.

– Не надо. Мне не будет лучше, если и ты тоже будешь несчастна. – Позднее я призналась Данидэллоу, что это было неправдой. Мне было бы легче, если бы мы вдвоем оказались на процессе, тогда мне не пришлось бы пройти через все это одной. Я ненавидела себя за свои чувства, но понимала, что они далеко не так сильны, как моя искренняя любовь к Вэл, а, признавшись себе в них, я почувствовала облегчение.

В понедельник Атуотер представила еще одного эксперта, который подчеркнул важность принципа ненарушения границ психотерапевтического лечения больных с пограничным состоянием.

При перекрестном допросе Андербрук подверг сомнению утверждение, что я преступила границы психотерапевтического лечения, когда посетила Ника в палате интенсивной терапии.

– Доктор, существует ли какая-то литература, в которой рассматривался бы вопрос о том, должен ли психотерапевт навещать пациента в больнице?

– Нет.

– Поэтому врач должен принимать решение в каждой конкретной ситуации; в тот момент, когда эта ситуация возникает, и учитывая конкретные обстоятельства?

– Да.

Контратака Андербрука продолжалась полчаса, а потом он задал свой последний вопрос:

– Доктор, всегда ли вы знаете, какое количество саморазоблачений пойдет пациенту на пользу?

– В моей работе не всегда можно все точно предсказать. Поэтому-то ее все еще и считают искусством.

Для нас это был хороший ответ, и мы взяли перерыв на десять минут.

Чтобы как-то развеяться, я спустилась по эскалатору на один этаж и села на скамейку перед залом, где рассматривались вопросы семейного права. Мужчина в черном костюме и ботинках из крокодиловой кожи оживленно разговаривал со своим адвокатом. А в нескольких футах от него спорила со своим адвокатом прелестная женщина. На вид ей было лет тридцать пять, и теперь она уже начала увядать, но в юности с такой внешностью она могла бы быть манекенщицей. Казалось, их что-то связывало – женщину, с чудесными светлыми волосами и поджатыми губами, и мужчину, надменного и начинавшего полнеть. Я поняла, что они разводятся и спорят по поводу раздела их дома. Пять минут я наблюдала за ними, представляя себе начало их романа. Какой хорошенькой, наверное, казалась ему она, с ее огромными, как у куклы глазами; каким перспективным считала она его, с открывающейся перед ним блестящей карьерой. И вся любовь свелась в конечном итоге к разочарованию и спорам по поводу ламп, шкафчиков и часов. Я надеялась, что ничего подобного не произойдет с Вэл и Гордоном. Мне стало нестерпимо больно, когда я подумала о том расстоянии, которое пролегло между мной и Умберто.

Когда я вернулась в зал суда, большинство репортеров еще отсутствовало, они посылали факсы или разговаривали по радиотелефонам. Зрители оставались на своих местах, чтобы их никто другой не занял. Две молодые женщины в кожаных куртках и с кольцами в носу держали в руках плакат с надписью: «Мы любим Ника». Там же находилось несколько юных юристок, свеженькие, хорошо одетые, они постоянно делали какие-то записи. Женщина средних лет с короткими светлыми волосами тоже писала в своем блокноте.

Пришли присяжные, они грызли орешки и картофельные чипсы, купленные в буфете. Странно, что моя судьба была в руках совершенно незнакомых мне людей, которые, как мне казалось, относились к этому совершенно безразлично. Они напоминали зрителей, которые ожидают, когда же начнется фильм.

Атуотер вызвала очередного свидетеля, это был Билли Чекерз, старый – еще со студенческих времен – друг Ника, с которым они иногда вместе выпивали.

На Билли был свободного покроя зеленовато-голубой костюм и розовая рубашка, застегнутая под горло, без галстука. Его темные волосы были длинными сзади, но коротко подстрижены на висках.

Описывая перемены, замеченные им в Нике в период психотерапевтического лечения, он отметил, что Ник стал мрачным и угрюмым и не хотел больше участвовать ни в каких пирушках. Тяжелее всего было слушать, как он описывал вечер, проведенный им с Ником несколько месяцев тому назад, незадолго до того, как Ник попытался покончить с собой. Они праздновали помолвку Билли.

– Выпив четыре или пять стаканчиков, Ник, рыдая, сообщил, что влюбился в своего психотерапевта, и это его просто убивает.

Я смутно вспомнила, что мне рассказывал Ник про тот вечер. Я слушала подробности тех событий, и меня просто мутило. Присяжные заседатели с интересом слушали Билли, ведь он, в отличие от экспертов, не бубнил, как пономарь.

– Таким я его никогда не видел. В глазах его были слезы. Это было нечто! Он сказал, что если бы мог, то был бы с ней двадцать четыре на семь.

Леона Хейл Атуотер попросила позволения приблизиться к свидетелю и потом медленно подошла к Билли. Она спросила мягким голосом:

– Не могли бы вы сказать, что означает двадцать четыре на семь?

– Да вы знаете, – решительно заявил Билли, – это означает двадцать четыре часа в день, семь дней в неделю.

Атуотер вернулась на свое место, и зал на мгновение замер, все пытались осознать, насколько глубоко Ник был мной увлечен. У меня закружилась голова, и я заставила себя дышать медленно.

В среду они вызвали в качестве свидетеля Абнера Ван Хендла. Я была возмущена поведением Абнера, потому что он не дал мне увидеться с Ником сразу после его попытки самоубийства. Мне кажется, поговори я тогда с Ником, всей этой катастрофы можно было бы избежать.

Ван Хендл был сильным свидетелем.

– Мистер Арнхольт плакал из-за доктора Ринсли как ребенок. Он настойчиво твердил об их сексуальных отношениях, и у меня нет ни малейшего повода не доверять его словам. Ни в палате интенсивной терапии, ни впоследствии у него не наблюдалось никаких признаков искаженного восприятия действительности.

Услышав эти показания, я почувствовала, что положение мое безнадежно. Я до сих по видела, как Ник рыдает на моем диване, как он умоляет меня. Он всегда был очень убедителен, и совершенно понятно, что Абнер в него поверил.

Атуотер заставила Ван Хендла описать предпринятую Ником попытку самоубийства, причем так, что стало ясно, насколько близко тот был к смерти. Андербрук со своей стороны поставил вопрос так, что важность этого утверждения была поколеблена. Он продемонстрировал, что между приемом таблеток и вызовом службы спасения 911 прошло очень мало времени.

Андербрук отыграл несколько очков, но это было далеко не все, ведь попытка самоубийства – это попытка самоубийства, и обвинение в некомпетентности все еще не было снято с меня.

В конце дня появился мой бывший сосед, мистер Сливики. Одет он был очень старомодно, в серый синтетический костюм и черные туфли, но на его розоватом пальце действительно было женское обручальное кольцо.

Он сказал, что помнит о посещении Ника. По его наблюдениям, машина Ника простояла на дорожке возле моего дома около часа. Мистер Сливики выглядел очень нервозным, голос его дрожал, когда он говорил, и поэтому казалось, что он что-то пытается утаить.

Андербрук спросил:

– Вы когда-нибудь видели машину мистера Арнхольта перед домом доктора Ринсли до или после той единственной ночи?

– Нет. Но я видел, как та же самая машина четыре или пять раз проезжала мимо.

Я с надеждой подумала, что это, быть может, позволит пожилым женщинам из состава присяжных понять тот страх, который мне внушало это кружение вокруг моего дома.

Прежде чем уйти, мистер Сливики выпалил, обращаясь к присяжным:

– Доктор Ринсли – хороший человек.

Но Атуотер изъяла эти слова из протокола.

Я чувствовала себя настолько подавленной в тот день, что, вернувшись в контору Андербрука, позвонила Умберто и спросила:

– Можно к тебе зайти сегодня вечером?

Мне казалось, что, если проведу с ним несколько часов, я сумею пережить остаток недели. После небольшой паузы он ответил:

– Да, конечно. У меня есть планы, но я все отменю. Следовало ли ему говорить мне о своих планах?

Я бы никогда не позвонила, если бы знала. Но теперь уже слишком поздно. Я уже унизилась. Дома я переоделась в джинсы и спортивный свитер и, прежде чем уйти, пообедала с мамой.

Она пожарила цыпленка, и я заставила себя съесть немного, чтобы не дать ей почувствовать, что труды ее были напрасны. Я извинилась, что оставляю ее дома одну, а сама ухожу к Умберто. Но эта новость ее обрадовала, и она не возражала.

Когда я вошла в дом Умберто, Франк стал лаять, скулить и подпрыгивать от восторга. Я наклонилась к нему и позволила ему облизать меня и обнюхать. Умберто смеялся, глядя на нас, но потом стал каким-то скованным, запинаясь, рассказал, как много работы было в ресторане.

– Извини, – сказала я. – Надеюсь, это не доставит тебе слишком много неудобств.

– Конечно, нет! Я просто… просто… – Он взмахнул руками, а потом опустил их. – Просто я не знаю, что тебе сказать. Я не знаю, о чем можно с тобой говорить.

– Ни о чем, давай не будем разговаривать.

Он приподнял брови, по-видимому, решив, что мне нужен секс.

– Я имею в виду, что мы просто посидим у огня, держась за руки, и не будем говорить ни о чем. Можешь ты сделать это? – На лице его я прочитала облегчение.

– Конечно.

Я смотрела, как он разжигает огонь, и вспоминала ту ночь, на острове, когда мы разбили наши стаканы. Как бы мне хотелось повернуть время вспять! Вернуть ту легкость и непринужденность, когда мы сидели, прижавшись друг к другу, Умберто пел, и мы были переполнены надеждой и оптимизмом. Но все это было до краха, задолго до него. Слова эти постоянно вертелись у меня в голове.

Мы сидели перед камином целый час. Умберто держал меня за руку и медленно ее поглаживал. Довольный Франк спал у моих ног, а я ни о чем не думала, и мне стало легче.

Перед уходом я зашла в ванную для гостей и обнаружила там открытый пакет тампонов. Интересно, как ее зовут, подумала я и практически выбежала за дверь, чтобы Умберто не смог разглядеть моего лица.

Потом я совершила ошибку, посмотрев последние известия по Си-би-эс. Репортер, который обычно сидел прямо позади меня, произнес со ступенек здания суда:

– Дела на процессе, вероятно, будут поворачиваться не в пользу доктора Ринсли. Показания, которые дал сегодня ведущий лечение Ника Арнхольта психотерапевт, прозвучали очень убедительно и весомо. Конечно, самым важным свидетелем по делу будет сам мистер Арнхольт, он будет давать показания через несколько дней.

И зачем им надо было каждый божий день высказывать свое мнение о процессе? Я выключила телевизор, моля небеса о том, чтобы вернулось время, когда каждый мой шаг не анализировался в выпуске вечерних новостей.

«Эти – хуже гиен и ястребов, – подумала я. – Они поедают людей живьем».

58

Такое широкое освещение событий привлекало в здание суда все больше народу. Кого-то влекло любопытство, другие хотели развлечься, а некоторые являлись в суд, как на пикник, с корзинками и зонтиками от солнца.

Атуотер представила еще нескольких свидетелей, а потом показания давал Ник. Глава юридической фирмы, в которой работал Ник, сообщил, что он стал работать хуже в течение этого, предшествовавшего его попытке самоубийства, года. Экономист проанализировал доходы Ника и описал его настоящие и будущие финансовые затруднения. Они даже нашли психолога-специалиста по «синдрому сексуальных отношений психотерапевта и пациента», синдром этот характеризовался довольно расплывчатыми симптомами (депрессия, беспокойство, недоверчивость), которые могли быть отнесены почти к любой психиатрической категории. Психолог заявила, что прогноз для Ника был плохим, и что он, вероятно, не сможет работать еще долгие годы.

Никто из них по-настоящему не знал Ника. Его коллеги воспринимали его как профессионала, умного, сексуального человека, который отлично себя чувствовал, пока не повстречал меня. Психотерапевты воспринимали его как больного, он был невинной жертвой, потерпевшей стороной. Но никто не видел, что он использовал свой ум, чтобы ранить, свою боль, чтобы разрушить. Я была единственной в этом зале, кто действительно о нем заботился, я одна видела трещины в его характере и пыталась их склеить.

И все же, когда психолог подробно аргументировала свои доводы, даже я, которая знала все гораздо лучше, поверила ей. В тот вечер я рано вернулась домой и чувствовала себя настолько несчастной, что даже не смогла поболтать с матерью.

Показания Ника были отложены до последнего из отведенных дней для свидетелей обвинения. От его выступления ждали самых потрясающих деталей, поэтому зал еще больше, чем обычно, был забит репортерами, поклонницами Ника и зрителями, судья Грабб даже попросил некоторых из них покинуть зал. Мужчина в наряде из шотландки и его престарелая жена пришли заранее. Блондинка средних лет уже сидела с блокнотом в руках и была готова делать записи, она смотрела то на Ника, то на меня. Я была так взвинчена, что мне хотелось стукнуть кулаком по оконному стеклу, чтобы просто ощутить, как оно рассыпается на куски.

На Нике был его темно-синий костюм и рубашка цвета морской волны, и от этого глаза его выглядели как два морских камушка. Во время рассказа красивое лицо Ника было очень печально, его гладкую кожу избороздили морщины, щеки пошли пятнами, рот дрожал. Присяжные следили за его рассказом с неослабевающим вниманием.

– Она стала смыслом моей жизни, – сказал он. – Мое увлечение ею затмило все проблемы, которые я хотел снять психотерапевтическим лечением.

Атуотер мастерски руководила его выступлением, пальцем или бровью она сигнализировала ему, где замедлить темп, а где выделить ту или иную фразу.

Когда он рассказывал о наших сексуальных отношениях, описание его было таким подробным, таким правдоподобным, что даже я готова была поверить, что все это происходило на самом деле. Мне начало казаться, что один из нас сошел с ума, и, возможно, это именно я.

– Она объяснила, что у нее раздражение на коже руки, и что она применяет кортизоновую мазь, – говорил он.

Моя рука сама собой поднялась, чтобы прикрыть левый локоть, хотя на мне и был жакет. Откуда он узнал? Наверное, я в жаркие летние дни ходила в платьях без рукавов. А кортизоновая мазь? Он, вероятно, заметил ее у меня в спальне в те несколько минут, что он находился там в мое отсутствие.

– Мне было так больно, что после всего этого она избрала именно этот момент, чтобы меня оттолкнуть. Жизнь потеряла всяческий смысл для меня. Это убедило меня в том, что я всегда буду покинутым. Если меня оттолкнул даже мой собственный доктор, то какая у меня оставалась надежда, что хотя бы кто-нибудь из любимых мною людей останется со мной?

Присяжные время от времени переглядывались и что-то помечали в своих записных книжках. Рабочий-строитель покачивал головой, а глаза специалиста по выращиванию собак расширились, и в них появились слезы. Я услышала, как кто-то сзади меня сопит носом и, обернувшись, увидела, что это та самая блондинка из зрительного зала прикладывает к глазам платочек.

Чтобы доказать свое присутствие в моей спальне, Ник представил вещественное доказательство за номером восемьдесят семь, это была пара трусиков с моими инициалами.

– Мне просто пришлось взять их, хотя я и знал, что это плохо, – сказал он.

Когда я давала свои показания под присягой, я объяснила, что мне не известны случаи, чтобы он при каких-либо обстоятельствах находился у меня в спальне, но раз ему не составляло никакого труда воровать вещи из других домов, он мог запросто украсть что-либо и у меня.

Тот факт, что он был вором, не возымел никакого эффекта, поскольку Атуотер потрясла этим розовым вещественным доказательством перед лицом присяжных. Ник получил доступ в мою спальню, а это являлось нарушением дозволенных границ психотерапевтического лечения, даже если ничего более и не произошло.

Завершая свои показания, он заговорил о своей разрушенной карьере и отсутствии каких-либо надежд на нормальную личную жизнь.

– Но самое печальное заключается в том, что, несмотря на тот огромный вред, который она мне причинила, я все еще по ней тоскую… – Он прервал свое выступление и прикрыл глаза правой рукой.

Я отвернулась, чтобы никто из присяжных не видел, скольких усилий мне стоит удержать свои собственные гневные слезы. Судья объявил десятиминутный перерыв, и Андербрук грозно прошептал мне:

– Не смотрите ни на кого, кроме меня. Не плачьте.

Я сосредоточила внимание на его бороде и стала считать волоски в ней, это был своего рода аутотренинг. Очень тихо, чтобы никто кроме меня его не слышал, он прошептал:

– Это все спектакль. Он идет на все, чтобы погубить вас. Соберитесь с силами. Если присяжные увидят, что вы реагируете на его слова, они подумают, что вы его любили.

Я расслабила мышцы лица и стала внимательно смотреть на его кудрявые бурые заросли передо мной, пока все присяжные не покинули зал.

Когда я вновь обрела выдержку, Андербрук вышел со мной прогуляться по коридору, он слегка подталкивал меня рукой и требовал, чтобы нам уступали дорогу. Мы спустились на два этажа и сели на одну из длинных деревянных скамеек, стоявших в коридорах.

Дверь одного из залов отворилась, и оттуда вышли пять родительских пар, они вели за руки детей в возрасте от одного до трех лет. Лица родителей просто сияли от счастья, они целовали своих детей, смеялись и плакали. Андербрук объяснил, что они, должно быть, наконец получили окончательное постановление об усыновлении. Почему-то этого я уже не смогла вынести. Не в силах более себя сдерживать, я расплакалась, закрыв лицо большим платком, который он мне дал.

Андербрук начал перекрестный допрос с попыток выяснить у Ника подробности его жизни, которые свидетельствовали бы о том, что теперешние проблемы Ника начались задолго до моего появления.

Ник признал, что отец бил его и запирал в чулане, но заявил, что какого-то существенного вреда отец ему не причинил. Его родители любили его, и если он за что-то и сердился на них, то все отошло в прошлое со смертью родителей. Какой вздор, подумала я, но репортер, сидевшая позади меня, несколько раз громко высморкалась, и я поняла, что в этом зале большинство сочувствует Нику.

В моих записях было много замечаний о том, что ничего особенного Ник не ощущает, но толку от этого было мало. Отсутствие всяческих ощущений на первый взгляд было гораздо лучше, чем депрессия, приводящая к самоубийству. Но, не прочитав присяжным годичного курса лекций по психологии, было бы трудно их убедить, что за бесчувственностью Ника годами таилась депрессия.

Во время перерыва на обед публика жадно и ненасытно разглядывала меня, то и дело слышались чьи-то мнения и комментарии. Именно в тот день я и швырнула микрофон репортера в туалет. Некоторые даже назвали меня шарлатанкой и проституткой.

После перерыва Андербрук перешел к следующему этапу продуманной им системы защиты, он хотел доказать, что Ник прекрасно понимал, какой риск несет с собой психотерапия, и, зная об этом, шел на него сознательно.

– Говорила ли вам доктор Ринсли после первых трех консультаций, что работа будет трудной и может вызвать некоторые проблемы? – спросил он.

– Да.

– Разве вы, как юрист, не знали, что вы сами несете ответственность за то, чтобы вам было обеспечено надлежащее наблюдение?

– Да, но у меня не было способа узнать, что такое надлежащее наблюдение.

– Вы могли получить консультацию на стороне, если сомневались в лечении, которое получали?

– Да.

– И вы никогда не пытались получить такую консультацию?

– Нет.

– Считаете ли вы, что при появлении мыслей о самоубийстве необходимо сообщать об этом своему доктору?

– Да.

– И вы все же не рассказали доктору Ринсли, что замышляете самоубийство, не так ли?

– Таких мыслей у меня не возникало, пока мы не стали с ней заниматься сексом.

Андербрук замолчал и стал рыться в бумагах. Момент был ужасный – в воздухе прямо-таки сгустилась ложь.

Андербрук начал новую серию вопросов, он хотел теперь установить истинную роль Ника во всем происшедшем.

– Доктор Ринсли когда-нибудь давала вам свой домашний адрес?

– Нет.

– Как же вы узнали, где она живет?

– Я получил все данные с помощью компьютера. Это обычная процедура для моей профессии.

Андербрук заставил Ника признаться в том, что он по крайней мере восемь раз проезжал мимо моего дома, что он воровал вещи из моей приемной, что он портил ее, что часто звонил мне посреди ночи.

Ник говорил, а присяжные делали записи, агент по торговле недвижимостью ободряюще мне улыбнулся, но во время перерыва я осталась на своем месте. Меня напугало неистовство части присутствующих.

Андербрук приложил массу усилий, чтобы Ник выложил все, относящееся к попытке самоубийства. Когда вы решились на него? Почему вы никому не позвонили? Где вы взяли таблетки? Сколько таблеток вы приняли? Через какое время вы позвонили по телефону девятьсот одиннадцать?

Ника эти вопросы все больше выводили из равновесия. Он выпил воды и сказал:

– Как можно узнать, когда принимается решение о самоубийстве? Может быть, я принял решение в ночь, когда она меня отвергла. А может быть, несколькими неделями раньше. И откуда я знаю, что заставило меня в последний момент поднять трубку телефона, чтобы спастись? – Он прикусил губу и попросил салфетку, чтобы остановить появившуюся кровь.

Ход допроса и то, что Ник очень нервничал, вселил в меня надежду, но потом Андербрук задал последний вопрос:

– Мистер Арнхольт, правда ли, что настоящей причиной вашей попытки покончить с собой послужило то, что вы так и не смогли добиться сексуального контакта с доктором Ринсли и что вы поняли всю бесперспективность своих попыток?

– О, Боже, нет, – сказал Ник и разрыдался.

И опять его сторонники в зале заплакали, демонстрируя свое сочувствие, и даже некоторые присяжные заседатели стали вытирать глаза.

Я была возмущена этой ложью, но не могла понять, какая часть демонстрируемого Ником горя была истинной, а какая напускной. А если я, проведя с ним столько часов, не могла в этом разобраться, то как же могли это сделать присяжные?

Это был последний день, предоставленный обвинению, и Андербрук предложил присяжным вынести решение о прекращении дела и отклонении иска. Он сказал, что так всегда делается после слушания свидетелей со стороны истца, если судья приходит к выводу, что показаний недостаточно, ибо в таком случае защита больше не нужна и ни к чему тратить время и деньги.

Судья Грабб отклонил предложение прекратить дело, и мои надежды рухнули. Если судья счел, что обвинения против меня достаточно весомы и хочет продолжать тратить свое время, то я легко могу проиграть дело.

59

Дома между мной и матерью произошло то, чего я больше всего боялась. Мы были стиснуты тесными рамками небольшой квартиры – она плохо спала, я была взвинчена до предела – и вспомнились наши старые обиды.

– Съешь еще феттучини, – сказала она. В тот день на суде показания давал Ник.

– Я не могу. Съешь сама.

– Думаю, ты знаешь, что я всегда толстею, когда нервничаю.

– Может быть, тебе тяжело находиться здесь и все это наблюдать. Может, ты будешь лучше себя чувствовать дома?

– Ты хотела бы, чтобы я уехала?

– Ма, я очень рада, что ты здесь со мной, но видимся мы мало, ты все время сидишь одна. Я просто хочу, чтобы тебе было лучше!

Она быстро схватила тарелки, обидевшись из-за того, что мне казалось просто пустяком. В течение следующего часа она чистила плиту, натирала поблекший линолеум в моей маленькой кухоньке, отмывала томатный соус со стены. Потом мы сидели напротив друг друга в гостиной и пили вино, она в это время вышивала.

– Ты стала сильнее прихрамывать, – сказала я, демонстрируя свою заботу. – У тебя, наверное, развивается артрит?

– Вероятно. – Она не собиралась идти мне навстречу, когда я делала шаги к примирению. – Как ты думаешь, что решат присяжные?

– Думаю, они обвинят меня в халатности, потому что я попыталась отделаться от него, когда он был в состоянии депрессии.

– Надеюсь, этого не случится. – Пальцы ее сновали с необычайной скоростью. – Хотя они могут ему и посочувствовать. Потому что ты его бросила.

Как могла она так поступать со мной сейчас?

– Ты хочешь сказать, что и ты его понимаешь, да? Потому что и тебя я бросила?

Ее пальцы замелькали еще быстрее.

– Да. Я так никогда и не поняла, как ты могла меня бросить, когда я чуть не умерла.

Я старалась держать себя в руках.

– Я пропустила первые две недели занятий в колледже, чтобы побыть с тобой, пока ситуация была угрожающей. Я не уезжала, пока доктор не сказал, что с тобой все в порядке.

Она покачала головой, у нее было предательское выражение лица, которое я так ненавидела.

Я вскочила на ноги. Я была слишком зла, чтобы оставаться дома, и стала обувать кроссовки. Она приехала сюда, чтобы поддержать меня, но опять взялась за старое. У двери я сказала:

– Ты бы хотела, чтобы я никогда не уезжала из дому, не так ли? Или чтобы училась в колледже в Юджине и на субботу и воскресенье приезжала домой подержать тебя за руку?

– Орегонский университет – прекрасное учебное заведение, – решительно заявила она.

– Но не то, что я хотела! Не так ли?!

Она пересчитала стежки и опять стала вышивать с огромной скоростью.

– Нет. Тебе надо было уехать. Тебе надо было делать то, что ты хотела. Обо мне ты не думала. – Она поджала губы.

Мои слова рвались из таких глубин, о которых я и не подозревала.

– Ты бы лучше убила меня, чем отпустила! – выкрикнула я. – И ты чуть было не убила!!

Она выронила свои нитки и порывисто вздохнула, но к моему ужасу, на ее лице не было возмущения моей несправедливостью. Глаза и рот ее раскрылись, словно у человека, уличенного в преступлении.

Ничего не видя вокруг, я сказала:

– Я хочу пробежаться. – И ушла.

Кое-как я добралась до университетского футбольного поля. Там я оставила свою машину и стала бегать с максимальной скоростью по самой крайней дорожке. Но как бы быстро я ни бежала, мысли мои неслись еще быстрее. Почему мама проехала перед тем поездом, если она не хотела убить нас обеих? Ведь это было так безрассудно! Так не похоже на нее! И она так старалась удержать меня дома.

Были ли у нее мысли о самоубийстве? Конечно, были. И об убийстве тоже.

Как может дочь жить, зная все это? Что может быть хуже сознания, что мать любила меня настолько неистово, что предпочла бы убить меня, чем расстаться со мной. О Боже, подумала я. Годами я пыталась от этого убежать. Нет ничего удивительного в том, что я была так тщеславна. Только это и могло меня защитить от нее. А я-то думала, что просто хочу доставить удовольствие отцу и приобрести материальную независимость. Как глупо с моей стороны.

Я бегала, пока не свалилась, задыхаясь и кашляя, на лужайку рядом с беговой дорожкой.

Надо мной склонился мужчина в голубом велюровом спортивном костюме.

– С вами все в порядке? Вы можете дышать? Я кивнула.

– Просто запыхалась. Все нормально.

Он опять побежал, а я встала и медленно пошла по дорожке, все еще с трудом переводя дух и кашляя.

Я пыталась убить это знание с самого дня той аварии. Я выкинула из своего сознания эту мысль. Но мне все еще снилась эта авария, и я всегда сопротивлялась матери, я боялась стать слишком близкой с ней.

Я все еще хватала ртом воздух. Я шла и вдруг вспомнила Ника!!! Именно он хотел вывести все наружу. Ник был как моя мать. И нет ничего удивительного в том, что мне ненавистно было сближение с ним. Не удивительно, что я хотела все это прекратить. Конечно, я не заметила в нем наклонности к самоубийству, мне казалось, что это я умираю в его присутствии. Или он, или я. Или она, или я. Борьба за выживание.

Я медленно подошла к своей машине, и, сев в нее, откинулась на спинку сиденья и закрыла глаза. Сначала моя мать, потом Ник пытались любить меня до смерти. Мне надо было поговорить с Даниделлоу, и наша назначенная на завтра на пять тридцать встреча казалась очень и очень далекой.

Я позвонила ей из телефона-автомата и перенесла встречу на завтрашнее утро, на семь часов. Потом я заставила себя вернуться домой к матери.

Она все это время плакала, и нос ее так распух, что она дышала ртом. Ее рукоделие было убрано в корзинку. Она сидела в кресле и держалась за поручни.

– Давай поговорим, – сказала я.

Она начала плакать, слегка всхлипывая, и весь мой гнев испарился.

– Ты можешь меня простить? Ты будешь меня опять любить?

– Ма… я всегда буду тебя любить. Она покачала головой.

– Это было глупо с моей стороны! Но магазин закрывался, а мне ужасно хотелось, чтобы у тебя была необходимая одежда и подходящий чемодан. Я думала, что даже если тебя не будет рядом со мной, ты будешь красиво выглядеть и будешь ценить, что я тебе дала.

Слезы потекли по моим щекам. Она продолжала:

– Мне было так больно, что ты отвернулась от меня. А колледж стал последней каплей. – Она впилась ногтями в свои руки. – Но почему ты от меня отвернулась?

– Я перестала тебя уважать. И мне не хватало тебя той, счастливой.

Ее плач превратился в рыдания, такие же горестные, как крики чаек над их умершей подругой.

– Ты считала безумием то, что я заботилась о бабушке. Ты ненавидела меня!

– Я ненавидела то, что ты отдала ей свою жизнь. И что ты все свои мечты оставила в той коробке на чердаке. У тебя был такой талант, а ты сдалась.

Она сердито щелкнула пальцами.

– А что бы сделала ты? Засунуть бабушку в дом престарелых, чтобы она там ела пудинг и играла в бинго с сиделками, которым все до смерти наскучило, и которые не подозревают, какой она была умницей и красавицей?

– Не знаю. Может быть, я бы поступила точно так же. Но неужели из-за этого так трудно было меня отпустить?

– О, Сара, прости меня. В то лето, когда ты уезжала в колледж, я чувствовала себя такой несчастной. – Голос ее обволакивал мое сердце и все сильнее стискивал его. – Чем ближе был день твоего отъезда, тем мне становилось хуже. Я начала копить мои таблетки от астмы.

– Странно. Я помню, что ты той весной плохо дышала, но я никогда не сопоставляла факты.

– Я пыталась это от тебя скрыть. Я хотела, чтобы у тебя было блестящее будущее. Но я думала, что ты сможешь добиться всего и при этом остаться рядом со мной. После аварии я не думала о том, почему я нажала на педаль. Я думала только о том, что, если бы ты любила меня, ты бы изменила свои планы. Вот о чем я помнила многие годы.

– Я, должно быть, поняла это и забыла, потому что я помню одно: я была очень сердита, и этот гнев изматывал меня.

– Я думала: я не оправдала твоих надежд как мать, иначе ты бы осталась.

– Разве ты не понимаешь, что выполнила свою роль матери правильно, потому что я смогла уехать?

Она медленно покачала головой.

– Я много раз говорила это себе, но в глубине души я этому не верю. Я была верна своей матери, и я считала, что любящая меня дочь будет верна мне.

– Но верность можно выражать по-разному! Разве я не была верна твоему духу? Разве я не сохранила верность твоим мечтам? Все эти годы я так хотела, чтобы ты мной гордилась, а ты меня хвалила, но всегда добавляла какое-нибудь саркастическое замечание. Теперь-то я понимаю почему! То, чего добилась я, напоминает тебе о том, от чего ты отказалась. Единственным способом избежать этой ситуации было бы принести ту же жертву, что принесла ты.

– Но, Сара, – сказала она. – Я действительно горжусь тобой!

Мама встала и села рядом со мной, и мы, обнявшись, заплакали. Нам обеим стоило о многом подумать.

Через некоторое время она ушла спать, а я осталась смотреть телевизор. В полночь она вернулась в гостиную и сказала:

– Почему бы тебе не выключить телевизор и не поспать?

– Я совсем не хочу спать.

– Хочешь, я намажу тебе ноги лосьоном, как я делала это когда-то раньше?

Эта мысль показалась мне привлекательной, и я согласилась. Я принесла лосьон и полотенце из ванной и растянулась на софе. Она уселась на другом ее конце, положила мои ноги себе на колени и начала их растирать. Она сказала, что всегда считала пальцы моих ног красивыми.

Я чувствовала, как из моей груди уходит старая-старая боль, и впервые поняла, с чем она была связана. Мне нужна была моя мать, несмотря на все ее недостатки, и я очень ее любила.

Утром я лежала на диване у Данидэллоу и подводила итог тому, что случилось накануне вечером. Понимание принесло мне облегчение, и я больше не ощущала такого гнева и страха. Я сказала:

– Я чувствовала себя такой виноватой, что отняла себя у нее.

– Я думаю, – сказала Данидэллоу, – что любовь Ника к тебе была очень похожа на любовь твоей матери. Но до того как он попытался тебя душить, твое неосознанное убеждение в том, что она пыталась убить тебя, не проникало в сознание. Именно это нарождающееся убеждение и подавляло тебя, оно и создавало у тебя ощущение, что ты не можешь дышать.

Все вдруг встало на свои места – я поняла, почему я пропустила признаки все возрастающей депрессии Ника, почему чувствовала такое отвращение к его знакам внимания, почему так боялась брака. То, что Ник сначала напомнил мне моего отца, было ерундой по сравнению с этим: я боялась, что никогда отсюда не выберусь. Мне казалось, Ник скорее убьет меня, чем отпустит.

Данидэллоу сказала:

– Этот кризис с Ником поднял вопрос, который мучил тебя годами: может ли кто-то тебя по-настоящему любить и одновременно не сломать тебя?

– Это объясняет, почему я часто выбирала мужчин, которые не были полностью преданы мне. Если они были как бы на расстоянии, мне не приходилось беспокоиться, что они поглотят меня.

– Верно. Но если мужчина все же хочет быть с тобой, если он способен любить тебя и не сломать, перед тобой встает другой вопрос; можешь ли ты позволить ему любить тебя и при этом не бояться, что обладание тобой в конце концов разрушит эту любовь?

Я пошла в суд, а вопросы эти не выходили у меня из головы.

60

Нашим первым свидетелем был Херб Танненбаум, у него были светлые кудрявые волосы, маленькие голубые глаза и немного чувствовался бруклинский акцент. В университетской больнице он возглавлял кафедру психологии, он был специалистом по больным с пограничным состоянием и уже давал показания на нескольких процессах.

Танненбаум предложил Нику серию тестов и использовал результаты этого тестирования для подкрепления своего мнения. Он сказал, что у Ника был «синдром Дон-Жуана», что невозможность соблазнить меня привела его в ярость и натолкнула на мысль имитировать попытку самоубийства, чтобы преследовать меня судебным порядком.

Когда Ник это услышал, он стукнул кулаком по поручню своего кресла, и несколько молодых женщин позади нас засвистели. Чтобы его успокоить, Атуотер положила ему руку на плечо и что-то прошептала.

Когда перешли к перекрестному допросу, Атуотер начала выискивать слабые места в утверждениях Танненбаума. Система подсчета очков, использованная им, была не очень-то популярна, не так ли? Его последние научные разработки касались перекормленных мышей, не правда ли? Если с пациентом дурно обошелся психотерапевт, может ли он прийти в ярость? Разве это не нормально, чувствовать ярость?

– Доктор Танненбаум, – продолжала она, – у меня в руках действующий справочник по диагностике и статистике Американской ассоциации психологов. Можете ли вы мне указать в нем «синдром Дон-Жуана»?

– Там он не указан.

– Значит, вы придумали этот диагноз?

– Вовсе нет. Он уже много лет используется в специальной литературе и относится только к части поведения человека.

– А на каком основании вы использовали этот термин по отношению к моему клиенту?

– У него множество краткосрочных романов с женщинами.

– А разве это необычно, что такой красивый, как мистер Арнхольт, мужчина имеет много связей с женщинами?

В зрительном зале засмеялись, а губы Ника искривились в усмешке.

– У меня на этот счет нет научно обоснованных данных. Но я знаю, что мужчина, который не имеет стойкой привязанности к одной женщине, часто ищет постоянного утешения в бесконечном покорении все новых и новых женщин.

Голос Атуотер стал резким.

– Может ли возникнуть такое впечатление, если мужчина тщеславен и у него не было времени, чтобы завязать прочную связь?

– Может.

Атуотер помолчала и переключилась на другую тему.

– Доктор, признаете ли вы, что мистер Арнхольт находится в депрессии, что состояние его хуже, чем было два года назад, и что он винит в своих сегодняшних проблемах доктора Ринсли?

– Да.

– И даже если не принимать во внимание сексуального контакта, может ли он обвинять доктора Ринсли в своем состоянии и искать защиты в суде?

– Конечно, обвинять ее в своем состоянии он может, но это не означает, что она ответственна за него.

Меня обрадовал такой аргумент, но Атуотер, завершая свое выступление, использовала теорию Танненбаума против него самого, это был отличный логический прием.

– Доктор, давайте на мгновение предположим, что версия доктора Ринсли правильна – она отвергла сексуальные притязания мистера Арнхольта, он рассердился и впал в состояние прострации. Разве не наступил тогда такой момент в психотерапевтическом лечении, когда они оба оказались в безвыходном положении? Он требует чего-то от нее, она отказывает, а лечение не движется?

– Да, это возможно.

– А при таких гипотетических обстоятельствах разве не следовало доктору, как профессионалу в своем деле, направить этого пациента к другому психотерапевту?

Танненбаум попался в ловушку, и теперь корчился и извивался, пытаясь тянуть время и посматривая на Андербрука.

– Если такой случай, то ответ «да». Но, по-моему, случай не такой.

В конце концов он вынужден был признать, что Атуотер права: если лечение зашло в тупик, мне следовало отправить Ника к кому-нибудь из моих коллег.

Потом Андербрук попытался возместить нанесенный нам урон:

– Доктор Танненбаум, это ваше мнение, что лечение мистера Арнхольта зашло в тупик?

– Нет. Я думаю, что он еще был в середине лечения, и если бы он хотел принять ограничения, которые предлагала доктор Ринсли, его состояние продолжало бы улучшаться.

Присяжные начали кивать и что-то говорить, и я поняла, что они поверили в версию о тупиковой ситуации в лечении Ника и считали, что мне следовало отказаться от него. Это и в самом деле было так.

Следующий день был посвящен показаниям Джеймса Ремера, специалиста по депрессивным состояниям.

Он был высоким и долговязым и выглядел несколько нелепо, но Андербрук заверил меня, что он твердо стоит на своих позициях и поможет дать объяснение депрессии Ника.

Ремер познакомил присутствующих с результатами собственных научных исследований, которые продемонстрировали, что «расстройства депрессивного характера часто прослеживаются в разных поколениях одной семьи».

Андербрук воспользовался этим и задал вопрос:

– Учитывая, что родная мать мистера Арнхольта совершила самоубийство, могут ли и у мистера Арнхольта развиться расстройства депрессивного характера, переданные ему по наследству?

Ремер ответил очень хорошо:

– У него, вероятно, будут повторяться приступы депрессии, но не только из-за генетической предрасположенности, но также потому, что его мать бывала в депрессии. Наши исследования показывают, что находящиеся в депрессивном состоянии матери часто не могут удовлетворять ранних потребностей ребенка, а это закладывает основы для того, что и у ребенка в дальнейшем развивается депрессия.

Начался перекрестный допрос, и Атуотер выплеснула на Ремера множество хитро поставленных вопросов. Основано ли мнение Ремера о депрессии Виктории Арнхольт на чем-то реальном или является чистой воды спекуляцией? Согласен ли он, что Ник мог находиться в депрессии также и потому, что жизнь его изменилась к худшему? Следовало ли доктору Ринсли убедиться, существуют ли у Ника планы самоубийства, если у него была генетическая предрасположенность к депрессии?

Ремер упорно отстаивал свое мнение, его не запугали нападки Атуотер, я же с каждым вопросом ввергалась во все большее уныние.

Тот вечер был для меня самым тяжелым в ходе процесса. Я терзала себя упреками. Мне следовало более тщательно разобраться в своих собственных реакциях на Ника, следовало самой проконсультироваться по поводу Ника у психотерапевта или даже пройти у него целый курс. И уж, во всяком случае, необходимо было порекомендовать ему другого специалиста, задолго до того, как я наконец на это решилась. Он явно демонстрировал признаки глубокой депрессии, а я бежала от них. Я чувствовала, что заслуживаю наказания за преступную халатность.

На следующий день Андербрук вызвал в качестве свидетеля невропатолога. Суть его показаний сводилась к тому, что пристрастие Ника к наркотикам и алкоголю было более вероятной причиной расстройства его памяти, чем эмоциональное состояние. Атуотер в свою очередь спросила его, может ли депрессия повлиять на память, и ему пришлось согласиться. Я была поражена осведомленностью Леоны Атуотер, и против собственной воли восхищалась ею.

По дороге к Данидэллоу в тот вечер я услышала еще одно сообщение в выпуске новостей:

– Недавние показания на процессе по делу о сексуальных отношениях между пациентом и психотерапевтом показывают, что, даже если с доктора Ринсли снимут обвинение в сексуальных отношениях, ее могут обвинить в преступной небрежности как врача.

Весь город анализировал мое поведение и размышлял о моем будущем. Я была как футбольная команда перед Кубком чемпионов. Насколько я знала, передачи обо мне велись даже в Лас-Вегасе.

Когда я улеглась на диван в кабинете Данидэллоу, я немного расслабилась. Для меня было огромным облегчение в эти дни почувствовать себя в безопасности, оказаться с человеком, который тебя внимательно выслушает. Она, словно губка, впитывала мои переживания по поводу процесса, рассеивала некоторые сомнения и тревоги. Наконец я смогла рассказать ей о сне, который мне приснился прошлой ночью.

– Я – на процессе по делу о воровстве сердца. Я даю показания; а в число присяжных входят все, кого я знаю – мои родители, тетушка Лидия, Паллен, Умберто, Кевин, Вэл, Линда, Морри. Появляется судья, и оказывается, что это я сама, только в черных одеждах, постарше возрастом и очень суровая.

Я объясняю, что не воровала сердце Ника, он отдал мне его на сохранение, и я очень бережно с ним обращалась. Потом адвокат истца достает человеческое сердце, подходит ко мне и показывает мне его, а с него все еще капает кровь, и оно бьется. Он говорит:

И это вы называете бережным отношением?

Я думаю, что мне всю жизнь придется страдать оттого, что я повредила это сердце. Потом встает моя мать и подает адвокату коробку, чтобы он положил туда сердце. А когда он это делает, она берет коробку и говорит: «Я могу позаботиться о нем». Коробка была похожа на ту, в которой хранились ее рисунки и бумаги, предназначавшиеся для Парижа. Данидэллоу ждала моих ассоциаций.

– Может быть, моя мать наконец возьмет часть ответственности на себя. Я на это надеюсь. Я устала слушать обвинения в том, что из-за меня не сложилась ее жизнь. Я устала чувствовать себя виноватой.

Данидэллоу откашлялась.

– Ты ненавидишь ее слабость и отрицаешь ее в себе. В себе ты любишь силу и отрицаешь ее в ней.

Вот истинная причина твоей вины.

Я была поражена. Такой раскол во мне? То, о чем я говорила Нику?

– Я не могу в это поверить.

Данидэллоу наблюдала за моими колебаниями.

– Ты имеешь в виду, что я отрицаю ее силу? Даже не вижу ее? Почему же она не бросила моего отца? Почему она сделала из себя служанку?

– Существует сила разная. Есть, например, сила терпимости и мудрость прощения.

Это была новая мысль о моей матери. Я никогда не рассматривала ее жизнь под таким углом зрения, я ушла от Данидэллоу, чувствуя себя униженной.

61

Следующий день был посвящен свидетельским показаниям Захарии Лейтуэлла, для меня они были самыми мучительными.

Когда я прибыла в суд, Ник уже сидел рядом с Атуотер и просматривал какие-то бумаги. Проходя мимо него, я взглянула в его открытый портфель и, к своему удивлению, увидела пачку с красными карандашами. Моими красными карандашами, я была в этом уверена.

Но почему только красные? Я села, изо всех сил пытаясь вспомнить, не рассказывал ли он мне что-нибудь о красном цвете? Красный, красный. Красные карандаши, его красный шарф. Вероятно, именно он срезал мои красные розы в канун Дня Всех Святых, ведь не хватало только красных роз. Но почему же красные, черт побери?

Но эта загадка недолго мучила меня. Андербрук считал, что будет лучше, если Захария начнет с разговора о моем сексуальном влечении к Нику. Всегда разминируйте заранее поле противника, объяснял Андербрук.

Это было ужасно. Когда Захария описывал возникшие у меня чувства, по поводу которых я и обратилась к нему за помощью, я сконцентрировала свое внимание на Вайолет Найт, которая теребила одну из своих сережек в форме колечка.

Я так вспотела, что на моей розовой шелковой блузке остались пятна под мышками. Присяжные и репортеры наслаждались пикантными подробностями, словно истосковавшиеся подростки.

Во время обеденного перерыва, когда я выходила из туалета, мимо меня прошел Ник.

– Я знал об этом, – сказал он, и его глаза сверкнули голубым пламенем, прежде чем он отвернулся. Еще полчаса щеки мои горели.

Выложив самую деликатную часть информации, Захария перешел к вопросу о моей компетентности и ответственности. Он подробно описывал мое старание, изучение дополнительной литературы, борьбу за то, чтобы достигнуть взаимопонимания с Ником. Его слова успокоили меня. Я работала усердно, я предприняла исключительные усилия, чтобы вывести Ника из его состояния, я много сделала, чтобы помочь ему.

– Итак, доктор Лейтуэлл, – спросил Андербрук, – вы утверждаете, что лечение, проводившееся доктором Ринсли, выше общепринятых стандартов?

– Лечение пациентов, подобных данному, настолько трудно, что многие врачи просто отступают. Доктор Ринсли не сдалась и продолжала работать с ним.

Для большей убедительности Захария посмотрел прямо на присяжных.

– Иногда применение химиотерапевтического лечения настолько ухудшает состояние онкологического больного, – что он предпочитает умереть. Но доктор обязан предложить такое лечение, а дело пациента решать, хочет ли он лечиться. Есть ли здесь сходство с данным случаем? У мистера Арнхольта возник своего рода эмоциональный рак – страсть к собственному психотерапевту вырвалась из-под контроля. Лечение заключалось в том, чтобы понять это, преодолеть и идти дальше. Не бросать его, не отсылать его еще к кому-то, где подобная ситуация могла бы повториться. А когда доктор Ринсли наконец убедилась, что пациент никогда не сможет, общаясь с ней, совладать со своими чувствами, она порекомендовала ему обратиться к другому доктору. Этого требовала врачебная этика, именно так она и поступила.

Потом Захария высказал идею, которая до этого только затрагивалась: нынешняя депрессия Ника была вызвана его неспособностью работать с психотерапевтом, а также тем, что он причинил вред единственному человеку, который о нем заботился – мне. Это противоречило утверждению Атуотер, что депрессия Ника объяснялась моей профессиональной несостоятельностью.

Захария объяснил, почему он пришел к такому заключению.

– Промежуточная фаза психотерапевтического лечения трудна и болезненна, это время, когда пациент потерял свои старые ориентиры, и он еще не получил новых, не обрел оптимистического взгляда на мир. Мистер Арнхольт и находился на таком мучительном этапе. Он был подобен иммигранту, который прибыл в новую страну и еще не умеет говорить на языке этой страны, не понимает ее обычаев. Он чувствовал себя неуютно, он не понимал языка эмоций, не был уверен, что сможет когда-нибудь чувствовать себя комфортно в этом новом мире. И порой иммигрант, вместо того чтобы адаптироваться к этой новой стране, бежит обратно на родину, где все ему знакомо, хотя он и был там несчастлив. Так и наш пациент – он попытался убедить доктора Ринсли, чтобы она занялась с ним сексом и положила конец психотерапевтическому лечению.

– Как вы думаете, почему мистер Арнхольт решил поступить так? – спросил Андербрук.

Захария придвинул к себе микрофон.

– Невозможно предсказать, у кого есть мужество продолжать лечение. Это качество не во власти психотерапевта.

Мысленно я посылала Захарии тысячи благодарностей, как и во множестве других случаев, чувствуя к нему глубокую признательность. Он напомнил мне о том, о чем я так часто забывала: психотерапевтическое лечение только отчасти зависело от меня. Значительная часть успеха зависела от пациента.

В тот день я заметила, что Ник установил дружеские отношения с Вайолет Найт. Складывая свои бумаги в ожидании, пока Андербрук закончит последний разговор с судьей, я взглянула на Вайолет и Ника. По ее смеху я поняла, что Ник говорил что-то забавное, он соблазнял ее.

Она смеялась, прикрыв рот рукой, и я заметила, что смотрит он не на ее лицо, а на ее руку: пальцы ее были накрашены ярко-красным лаком. Таким же блестящим, как у Кенди.

Конечно же, – осенило меня. Его влечет к женщинам, которые напоминают ему о Кенди. Он сам был подобен Кенди. Обольстителен и сексуально несостоятелен. А Кенди, вероятно, предпочитала красный цвет. Почему бы еще его так влекло к этому цвету?

Теперь до меня дошло, что все это значило. Ник, сам того не осознавая, спустя столько лет все еще пытался сохранить какую-то связь с Кенди. Он очень смутно помнил родную мать. Родной матерью для него стала Кенди.

Если бы совсем недавно я не разобралась в своих отношениях с моей собственной матерью, я наверняка не установила бы этой связи. Но сейчас все было совершенно ясно. Ник все еще любил Кенди, он нуждался в ней так же, как машина в моторе. Без нее он не мог двигаться вперед.

Когда мы вышли из здания суда, я сказала Андербруку:

– Я хочу встретиться с Кенди Лейнхерст. Одна. Он быстро пошел к своей машине. Когда мы укрылись в ней от любопытных слушателей, он сказал:

– Дела и так идут неважно. А она, как свидетель, настроена враждебно, и даже если она подтвердит вашу версию о детстве Ника, что из этого? Это ничего, черт побери, и не меняет. – Он тронул машину и направился к выезду, явно раздраженный моей непредвиденной выходкой.

– Я все это знаю. Но меня не оставляет ощущение, что если я смогу с ней поговорить, это мне каким-то образом поможет.

– Период открытий прошел. Список свидетелей утвержден. Даже если судья и разрешит ей дать показания, это нам никак не поможет. Если хотите, поезжайте, но это – бесполезная затея. Только ни о чем не проболтайтесь ей. Насколько мы знаем, она беседует со своим сыном каждый день. Так что держите язык за зубами. Запомнили?

– Запомнила.

– Потом позвоните мне и расскажите, как это прошло.

– А если будет поздно?

– Тогда позвоните мне в шесть утра.

62

Едва поздоровавшись с матерью, я набрала номер Кенди. Говорила она как-то по-детски. Я представилась и спросила:

– Вы следите за ходом процесса по телевизору? Последовала небольшая пауза.

– Конечно. Каждый день. Мой сын очень красив, не правда ли?

Я постаралась не заметить скрытого смысла ее слов.

– Уверена, что вам приятно наблюдать за ним. Но я считаю, что ему необходима ваша помощь. И мне тоже нужна ваша помощь.

Она разговаривала гораздо мягче, чем тогда, у себя дома.

– Я уже говорила, что не хочу, чтобы меня впутывали в это дело.

– Я и не прошу вас об этом. Я просто прошу вас поговорить со мной о Нике.

– Моего мужа сейчас нет в городе. Даже если бы я и хотела встретиться с вами, то только в его присутствии.

В ее броне была трещина. И я поняла кое-что новое в ней, поняла, сравнивая ее со своей собственной матерью. Несмотря на то, что она сделала, она чувствовала себя уязвленной и неправильно понятой, ей до боли хотелось установить контакт с Ником.

Я заговорила быстро и эмоционально.

– Миссис Лейнхерст, может быть, если бы мы поговорили с вами об этом, вы нашли бы путь к Нику. Мне надо понять, что произошло между вами, думаю, что и вам тоже.

– Вы просто хотите укрепить свои позиции.

– Сомневаюсь, чтобы в данный момент вы могли укрепить мои позиции.

– Тогда в чем же смысл?

Я немного помедлила, стараясь правильно сформулировать свою мысль.

– В том, что это ложное обвинение глубоко меня ранило, и я должна во всем получше разобраться.

Может быть, это ее тронуло. Может быть, она знала, что такое быть оболганной. Последовало длинное молчание.

– Только вы? Никаких адвокатов? Никакого магнитофона?

– Только я. Можете меня обыскать, когда я приду. Через час я была у ее двери. Мне пришлось сначала остановиться на Вестсайд-Молл, чтобы отвязаться от следовавшего за мной репортера.

В коридоре я открыла сумочку и позволила Кенди обыскать меня с головы до ног, чтобы проверить, не спрятан ли где-нибудь микрофон. Убедившись в моей честности, она провела меня в гостиную и предложила чаю.

Пока я ждала, я вспомнила, что Ник у меня дома тоже попросил чаю. Она вернулась с двумя полными чашками и аккуратно поставила одну напротив меня. На этот раз на ней были черные легинсы и длинный белый свитер, между ремешками сандалий сверкали ярко-красные ногти.

Я улыбнулась. Раньше я была слишком воинственно настроена по отношению к ней.

– Ник все мне рассказал о своих детских годах, которые он провел с вами. Пожалуйста, не считайте, что я буду вас осуждать. Я уверена, что вы в то время делали все, что могли.

Она села и стала теребить свое обручальное кольцо.

– Что же он вам рассказал?

Я посмотрела ей прямо в глаза.

– Все. Включая ваши сексуальные контакты.

– Я была ему хорошей матерью! – страстно произнесла она.

– Я вам верю. – Я перешла на нейтральную территорию. – Расскажите мне, как все это началось. Как вы встретились с отцом Ника?

Она отпила немного чаю.

– Мне было восемнадцать лет. Я сбежала из дому и жила в однокомнатной квартире, работала в баре. Николас часто заходил туда, сидел и пил до закрытия бара. Он оплакивал гибель своей первой жены, и я ему сочувствовала.

– Что он рассказывал о ней?

– Что она покончила с собой. Он говорил, что она была всегда подавлена, не могла заниматься домашним хозяйством или заботиться о Ники. Он винил себя в ее самоубийстве. Его мучила совесть. Поэтому он так много пил.

– Вы имеете представление, почему она себя убила?

– Он сказал, что она два года была в депрессии. Но главное, он узнал, что она его обманывала.

Вот это было сюрпризом. Непорочная идеальная мать оказалась вовсе не такой.

– Что же он сделал, когда это обнаружил?

– Я уверена, что он избил ее до полусмерти, но мне он об этом не говорил. Он сказал, что они все выложили друг другу, но она не смогла этого пережить и поэтому застрелилась. Это было ужасно. Повсюду в доме была кровь. Ему пришлось все выкинуть.

В представлении Ника это выглядело жестоким уничтожением всех следов его прекрасной матери, но, возможно, отец сделал для Ника больше, чем тот мог себе представить.

– Вы сказали, что и вы тоже выпивали?

– Слишком много. С тринадцати лет. Когда я встретилась с Николасом, я решила, что наконец-то нашла человека, который будет обо мне заботиться. Через несколько недель я вышла за него замуж.

– И как сложилась семейная жизнь?

– Месяц все было великолепно. Но маленький Ники с ума сходил из-за моего появления. Он все еще переживал исчезновение матери и ревновал отца, потому что он уделял мне много внимания. Однажды Ник пытался меня ударить, и Николас запер его в чулане. Я сказала ему, что, по-моему, наказание, уж слишком жестокое, но он запретил мне вмешиваться. Потом я начала замечать и дурные стороны Николаса. Я все еще работала в баре, а он ревновал до безумия. Он всегда приходил за мной, когда закрывался бар. Иногда он пораньше уходил с бензоколонки и шпионил за мной. Когда он впервые меня избил, я просто не могла в это поверить. Оказывается, я вышла замуж за человека, который был таким же, как мой отец.

Я-то могла в это поверить. Я часто встречала людей, которые выбирали себе в супруги людей, казалось бы, совершенно не похожих на их родителей, но впоследствии те обращались с ними точно так же.

– Вы пытались его оставить?

– Сначала нет. Несмотря на его низость, я все еще любила его. Поэтому я оставила работу и попыталась заставить маленького Ники полюбить меня. Я покупала ему игрушки и играла с ним.

– Как долго вы жили там?

– Пять лет. Я ушла, когда Ники было десять лет.

– А как складывалась семейная жизнь за эти пять лет?

Ее сдержанность превратилась в глубокую печаль. Она говорила, горестно покачивая головой.

– Я постоянно была пьяна. Николас избивал нас обоих, если мы чем-нибудь не угождали ему. Ники и я стали товарищами. Мы объединились, чтобы противостоять этому чудовищу.

– Когда мне было тридцать два года, я вылечилась от алкоголизма. Уже шестнадцать лет я не брала в рот ни капли.

Я попыталась как можно тактичнее выразить свою мысль:

– Как вы думаете, то, что вы пили, мешало вам должным образом заботиться о Нике?

Глаза Кенди наполнились слезами, и она потянулась к соседнему столику за платком.

– Я его любила, но я и сама была ребенком. Иногда у меня для него не оставалось времени, и я думала, что если бы его здесь не было, все было бы намного легче. Идеальной матерью я не была, это точно.

Моля Бога, чтобы она не оборвала меня на полуслове, я спросила:

– Как случилось, что Ник спал с вами в одной постели?

Она высморкалась.

– Николас начал работать на бензоколонке в ночные смены. Каждую ночь я оставалась одна и была очень одинока. Ники писался в кровати, и отец бил его, если утром находил мокрую постель. Мне действительно было его жаль, и я подумала, что если прижму его к себе, когда он засыпает, то он, может быть, перестанет мочиться в постель.

– Поэтому вы и взяли его к себе в постель?

– Я знала, что он побоится написать у нас в постели, поэтому я и положила его рядышком.

Как печально, подумала я. Два одиноких ребенка.

– Как часто это бывало?

– Может быть, три или четыре раза в неделю. Потом, когда он засыпал, я осторожно переносила его к нему в постель, он не просыпался. Это ему помогло. Он перестал мочиться в постель.

– Но пребывание в одной постели пробудило сексуальную активность?

Кенди кивнула и прикрыла лицо руками.

– Вы считаете, что я – отвратительный больной человек, не так ли?

– Нет, – мягко сказала я. – Я считаю, что вы были одиноки, вы выпивали, вам было грустно.

Кенди продолжала сквозь слезы, ей теперь хотелось говорить, хотелось выплеснуть свою боль.

– Вы должны понять, что я всегда была пьяна! Пьяная, одинокая и подавленная. Чаще всего мы просто лежали обнявшись, но когда он спрашивал, можно ли ему поиграть с моими сиськами, я ему разрешала. Иногда он притворялся, что он – младенец, и сосал их, а кроме того я думала, что это успокаивает его.

– Но ведь это не все, что было между вами.

– Не все, – она остановилась, чтобы собраться с духом, и расплакалась.

– Сейчас я совсем иначе смотрю на все, сейчас, когда я взрослая. И ужасно жалею, что все так случилось.

– Все мы совершаем по молодости лет глупые ошибки. Это – одна из них.

Она опять высморкалась и кивнула.

– Несколько раз случалось так, что, поиграв с моими сиськами, он засыпал, а я возбуждалась и я… я тихо рядом с ним занималась онанизмом. Но однажды он открыл глаза и спросил, что я делаю. Я кое-что ему объяснила и сказала, чтобы он засыпал. Как-то, недели через две, мы уснули рядом, и мне стало сниться, что какой-то мужчина занимается со мной любовью, так что я кончила, проснулась и обнаружила у себя между ног руку Ника. Я сильно его оттолкнула и сказала, что это безобразие, и чтобы он так никогда больше не делал. А он сказал, что делает только то, что делала я, и он это видел. Я объяснила ему, что он не должен больше так меня трогать, что он будет это делать с другими женщинами, когда подрастет. Он пообещал мне, что больше так делать не будет, но попросил меня показать, как это выглядит. Я включила свет и позволила ему посмотреть.

– Вы еще чему-нибудь научили его? Она сильно покраснела.

– Я показала ему, как доставить себе удовольствие. Он видел, как это делала я, и хотел узнать, как это подействует на него. Поэтому я показала ему. Я решила, лучше ему узнать от меня, чем во дворе. Конечно, теперь я понимаю, что я натворила.

Не удивительно, что Ник так много занимался мастурбацией. Теперь легко было понять, насколько схожи мы были с Кенди в его представлении: подобно ей, я отдала ему часть себя, но не целиком, я нанесла ему точно такую же травму, как и она, покинув его. И злоба, которую он испытывал по отношению ко мне, была отголоском той давней злобы на Кенди.

Я задала ей и другие вопросы. Оставив Николаса, она переехала в район Бея, а когда получила развод, снова вышла замуж за алкоголика. Этот брак также не был счастливым, и к тому же осложнился несколькими выкидышами. Достигнув критической точки, она сумела пересмотреть свою жизнь. Она оставила второго мужа и начала анонимно лечиться от алкоголизма. Три года она не пила, потом вернулась в Лос-Анджелес, встретила Хэрри Лейнхерста, владельца компании, занимавшейся компьютерными программами, тоже бывшего алкоголика. Этот брак был совсем другим. Теперь она, наконец, нашла взаимопонимание и ощущение безопасности. Они жили вместе уже пятнадцать лет. Пять лет назад она нашла Ника, сделала несколько попыток восстановить отношения с ним, но все напрасно.

В заключение она рассказала мне, что, уйдя от Николаса, отправила маленькому Нику много писем и рождественский подарок, но все было возвращено нераспечатанным.

– Я воспользовалась адресом фирмы моего брата в Сан-Франциско, потому что Николас не стал бы меня искать по нему. Но вы знаете, что он сделал? Он переадресовал всю свою почту на абонентский ящик, и все мои отправления вернулись обратно. Этот негодяй хотел убедить Ники, что я его бросила. И мне пришлось оставить все как есть, иначе меня могли бы убить. Не было никакого способа сказать Ники, что я любила его. Если бы только Ник знал!

– Но разве вы не могли связаться с ним через школу?

– Потом я подумала и об этом, но я была слишком напугана.

Кенди встала, едва держась на ногах.

– Я все сохранила. Я надеялась, что когда-нибудь покажу это Ники, и он все поймет. Но он не пожелал иметь со мной дело. Он не дал мне даже пяти минут, чтобы объяснить. Просто сказал, что я для него умерла, и пусть все остается как есть.

От слез тушь на ее ресницах расплылась, и под глазами появились черные круги.

– Я вам покажу, – сказала она и, слегка пошатываясь, пошла наверх.

Пока я слушала ее, во мне крепла уверенность в том, что если бы Ник узнал то, что она рассказала мне, это изменило бы весь ход событий. Он никогда не подозревал, как глубоко любила его эта женщина.

Она вернулась с маленькой коричневой коробкой, которую поставила у моих ног.

– Вот. Посмотрите на почтовые штемпели. Двадцать пять лет назад.

Я открыла коробку и просмотрела письма. Они пахли плесенью и пожелтели от времени, на них были штемпели двадцатипятилетней давности, как она и говорила.

– А эта коробка – рождественский подарок, который я послала ему через месяц после отъезда. Я все время хранила ее, надеялась, что, может быть, когда-нибудь он выслушает меня, когда-нибудь захочет меня увидеть.

Я держала в своих руках ключ к жизни Ника – ключ к его личности, к его лечению – и внезапно ощутила такую потребность действовать, что справиться с ней оказалось мне не по силам.

– Миссис Лейнхерст… может, вы позволите мне отнести ему все это сегодня? Позвольте мне быть вашим посланником.

Она схватила свою коробку и села, положив ее на колени.

– Как вы можете! В середине процесса? И как я могу вам доверять? Это единственное имеющееся у меня доказательство. Я должна сохранить его на случай, если он когда-нибудь вернется. Я мягко сказала:

– У вас нет других детей, не так ли?

Она схватила коробку, как будто это был ребенок.

– У нас с Хэрри умерла девочка, вернее, она родилась мертвой после родов, длившихся тридцать шесть часов. Больше у меня не было беременностей. Ники – мой единственный ребенок.

– Тогда позвольте мне пойти к нему. Я знаю, что вы рискуете, отдавая мне эти вещи, но мой риск гораздо больше. Я думаю, он меня выслушает.

Я видела, как в ее глазах надежда боролась со страхом.

– Он – мой единственный ребенок. Я вылечилась от алкоголизма, у меня есть муж, но иногда ночью мне хочется выпить, выпить для того, чтобы не было пустоты, которую может заполнить только Ники.

– Тогда позвольте мне пойти к нему, – я встала и протянула руки, а она отдала мне коробку.

Когда я села в машину, голова у меня шла кругом. О чем я думала? Как я смогу это сделать? Я миновала центр Лос-Анджелеса, выехала на шоссе на Санта-Монику, меня словно несло на крыльях. Когда я доехала до пересечения с четыреста пятым шоссе, мне пришлось сделать окончательный выбор: на север к себе домой или на юг к нему.

В последний момент я повернула на юг.

63

В тот вечер все прибрежные районы окутал туман, и когда я выезжала с шоссе, видимость упала до нескольких футов. Когда я вышла из машины перед Марина-Тауэрс, влажный воздух окутал меня, словно сигаретный дым.

Я позвонила и услышала, как в квартире залаяла собака, потом раздался голос Ника: «Молчать!» Через мгновение Ник распахнул дверь, лицо его выразило крайнее удивление.

– Доктор собственной персоной?

Собака была огромная, черно-белый датский дог, она еще некоторое время продолжала рычать, заставив меня отпрянуть.

Я прижимала к себе коробку, словно щит.

– Можно войти?

Ник был босиком, в белых шортах и футболке, волосы его были взъерошены, большой палец левой ноги забинтован. Он схватил собаку за ошейник и широким взмахом руки пригласил меня пройти в гостиную.

– Добро пожаловать!

Между окнами, за которыми светились едва различимые огоньки, стояла огромная белая софа. Комната была обставлена в современном стиле, везде – полировка и хром, выделялся роскошный черный музыкальный центр. На стеклянном кофейном столике стояла открытая бутылка джина, лежал портфель и документы, связанные с процессом.

Вдруг я осознала весь идиотизм того, что я затеяла. Прийти сюда было просто безумием. Андербрук будет вне себя.

Я осторожно присела на краешек софы, Ник прошел мимо меня и плюхнулся посередине, на лице его, как обычно, было выражение триумфа.

– Вижу, вы совсем лишились рассудка.

– Почти.

– Я всегда знал, что один из нас – сумасшедший. Подошла собака и обнюхала мне колени.

– Флойд! Лежать! – Собака отошла и опустилась на белый шерстяной ковер.

– Флойд?

– От Пинк Флойд. Удачно, правда?

Я кивнула, подумав, что я действительно лишилась рассудка. Но идти на попятную было уже поздно. Я поставила рядом с собой коричневую коробку и сказала:

– Я пришла сюда, потому что все еще верю в вас. Он криво улыбнулся, я откинулась на спинку софы и хрустнула пальцами.

– Я только что провела два часа с вашей мачехой.

– Что? – Глаза его сузились от негодования, он вскочил и ткнул в меня пальцем.

– Это в вашем стиле – ворошить прошлое!

Он прошествовал на кухню, а я попыталась собраться с мыслями. Тишину нарушил шум падающего в стакан льда, через минуту он вернулся и плеснул себе джина. Казалось, он немного оправился после услышанного. Он сел, отпил немного и сказал:

– Итак, теперь вы выполняете миссию воскрешения мертвых.

– Она места себе не находит из-за того, что потеряла с вами связь. Она никогда не переставала вас любить.

Он разразился громким хохотом.

– Дерьмо. Дерьмо. Вы проиграли процесс, явившись сюда рассказать мне об этом. Вы действительно сумасшедшая!

Пытаясь не потерять остатки самообладания, я сказала:

– Она мне все рассказала. Рассказала то, что даже вы не знаете. Пожалуйста, выслушайте меня.

Он уже более спокойно встряхнул свой стакан.

– Конечно, почему бы и нет? Это будет забавно. – Он криво улыбнулся. – А после этой вашей последней выходки я не могу не выиграть процесс.

Я повторила то, что узнала от Кенди о ее жизни с его отцом – побои, одиночество, выпивки.

– Вы знали, что она была алкоголичкой?

– Она всегда держала бутылку «Джим Бима» в ящике с нижним бельем.

– Она была пьяна каждый день, и это влияло на ее поступки, в том числе и на то, чем она занималась с вами в постели.

– О, вы, докторишки, умеете раскопать много дерьма. Однажды она меня возбудила. Поэтому и я с ней поиграл. Теперь это не имеет никакого значения.

– Нет, все-таки имеет! Все эти годы она постоянно чувствует свою вину.

– Она нас бросила! Как еще вам это объяснить? И какого черта вы сюда приперлись, чтобы опять мне это талдычить?

Я не могла дать разумного ответа на этот вопрос. Я провела рукой по волосам, посмотрела ему в глаза и продолжала:

– Кенди уходила пять или шесть раз, обычно после того, как ваш отец избивал ее. Но она говорит, что не могла оставить вас там одного, поэтому она всегда возвращалась. Она сказала, что через три года она хотела вас усыновить…

– Усыновить?! – Он пристально вглядывался в меня, презрительное, надменное выражение сбежало с его лица.

Я твердо произнесла:

– Она хотела вас усыновить. Иногда драки у них возникали именно из-за этого. Но ваш отец всегда отказывал. Он знал, что если у нее будут на вас законные права, она вас у него заберет.

– Я никогда ни черта не слышал об этом.

– Разумеется. Отец не хотел вам этого говорить, но по словам Кенди, они все чаще и чаще дрались из-за усыновления, пока она наконец не поняла, что все безнадежно. Она сказала, что несколько раз вызывала полицию, когда ваш отец бил ее, он они ничего не смогли сделать. Она была уверена, что ваш отец убьет ее, если она только заикнется о разводе, поэтому единственным способом было сбежать. Она позвонила своему брату в Сан-Франциско, чтобы он приехал и забрал ее. Они встретились в кафе рядом с вашим домом и спланировали ее побег.

– Какое дерьмо! – прорычал Ник. – Она была в кафе со своим дружком! Я видел ее!

– Это был ее брат. Ее брат. Она говорит, что никогда не обманывала вашего отца.

Почувствовав ситуацию, Флойд устремился к софе и попытался на нее влезть.

– Сидеть! – Тон Ника бы настолько суров, что большая собака трусливо поджала хвост.

Я вполне представляла себе чувства собаки, но продолжала:

– Роман был у Виктории, вашей матери. А когда отец узнал об этом, она покончила с собой. Потом он чуть ли не слежку установил за Кенди. Она чудом вырвалась, чтобы встретиться с братом.

У Ника отвисла челюсть. Виктория была совершенством, ангелом, который прилетел бы спасать его на крыльях любви. Я увидела, что одно мне удалось несомненно – поколебать его представление о матери как некоем идеале.

Я спешила, я боялась, что, если я упущу момент, он вновь наденет на себя защитную маску.

– Кенди много раз пыталась с вами связаться. Она посылала вам открытки и письма, пытаясь все объяснить. Она посылала вам подарки к дню рождения…

– Она лжет! – выкрикнул Ник и вскочил на ноги.

Собака тоже вскочила, готовая прийти к нему на помощь. – Она мне ничего не посылала! Я каждый день бегал к почтовому ящику! Все это враки! Все, что она болтает – вранье!

Ник шагал взад-вперед, глаза его блестели, голос был злобный и язвительный, как у маленького капризного ребенка.

– Она могла бы зайти ко мне в школу! Могла бы подождать возле школы! Могла бы позвонить мне вечером, когда его не было дома!

Я спокойно сказала:

– Это верно. Кенди сообразила это позднее. Тогда она слишком была напугана, слишком боялась за собственную безопасность. Через некоторое время она вышла замуж, забеременела и подумала, что лучше обо всем забыть.

Он замер на месте, в голосе его послышались тоскливые нотки.

– Вы имеете в виду, что у меня есть сестра или брат?

Я покачала головой.

– Ребенок родился мертвым. Она говорит, что вы – ее единственный ребенок, и она все эти годы хранила те вещи в надежде, что когда-нибудь вы встретитесь, и она сможет объяснить вам, как все было на самом деле.

Я очень неуверенно положила коробку на кофейный столик и сказал:

– Взгляните на это. Там пачки писем, проштемпелеванных двадцать пять лет назад. И подарок к рождеству, отосланный обратно и так и не вскрытый.

Ник опустился на софу перед коробкой. Он медленно взял пачку писем, развязал коричневую бечевку и просмотрел даты на конвертах. Потом он разорвал упаковку. Под коричневой упаковочной бумагой был слой рождественской оберточной бумаги – зеленой бумаги со смеющимися Санта-Клаусами.

Я молча наблюдала, как он разрывает бумагу. Внутри была черная продолговатая кожаная коробочка. Он открыл ее и достал музыкальный инструмент, похожий на клавиатуру маленького пианино, но с мундштуком. Зажав его так крепко, что даже пальцы побелели, Ник резко встал, прошел по коридору в спальню и захлопнул дверь.

Я услышала глухие рыдания и стала ждать, решив, что лучше не вмешиваться. Я услышала звук льющейся воды, потом полилась вода в туалете. Ник вернулся с покрасневшими глазами, на его новой футболке и шортах была мыльная пена и следы присыпки.

Он сел ближе ко мне, в правой руке его была «Мелодика», в душе я надеялась, что самое худшее уже позади. На его лицо упал свет от хромированной лампы. Позади него за окном поблескивали сквозь туман огни в доке.

– Вам обязательно надо было это сделать, не правда ли? – спокойно сказал он. – Вам надо было сломать единственный оставшийся барьер.

– Да. Потому что она – единственный член вашей семьи, и она все еще любит вас.

Он вдруг приблизился к моему лицу, я даже испугалась.

– Вы разрушили меня. Вы вошли в мой дом, черт побери, вы проникли в мое сердце и растерзали его на части.

Я в изумлении отпрянула и пробормотала:

– Но я думала…

– Вы думали, что я недостаточно несчастен! Вам надо было сделать еще хуже! Взгляните на меня! Я даже не знаю теперь, как сохранить здравый рассудок до завтрашнего суда.

Он вскочил на ноги и стал бегать по комнате, выкрикивая на ходу:

– Побить вас? Или вызвать прессу? Позвонить моему адвокату? Вы опять хотите оказаться в дурацком положении на суде? Как, черт побери, вы могли решить, что имеете право прийти сюда и опять меня обрабатывать, как вы это делали раньше? Вы забыли, что вовлекли меня в это психотерапевтическое лечение, а потом, когда ваша помощь была мне особенно необходима, бросили меня?!!

Я встала.

– Разве вы не видите?! Вы всегда будете считать, что вас бросают, потому что бросила Кенди! Вы в каждой женщине видите Кенди, включая и меня! Потому что вы ее любите! Вы воруете красные вещи, потому что они напоминают вам о ней! Она нужна вам. Я пытаюсь объяснить вам, что она была все время рядом с вами! Вам надо заняться с другим врачом психотерапией и поработать над этим!

Он указал на дверь.

– Убирайтесь отсюда к черту!

Сначала я была настолько ошеломлена, что не могла пошевелиться. Я не ожидала такой вспышки гнева, я не понимала ее. Ведь я только что дала ему то, что он хотел иметь больше всего на свете.

– Чего вы ждете? – прокричал он. – Убирайтесь отсюда! Немедленно!

Я, спотыкаясь, прошла к двери, вышла и закрыла ее за собой. Он подскочил к ней и немедленно запер ее изнутри. Пробивавшаяся из-под двери полоска света погасла.

Я прислонилась к стене. Завтрашний день будет самым отвратительным в моей жизни. Атуотер предоставит ему слово, и он расскажет о моей сегодняшней эскападе. Андербрук будет вынужден сдаться, а присяжные признают меня виновной. Я опустилась на ковер, я была совершенно опустошена, я даже не могла плакать.

Немного позже я услышала, как в квартире нажали на одну клавишу. Потом прозвучало еще несколько нот.

Не ощущая ничего, кроме тоски и пустоты, я встала и под звуки простенькой мелодии медленно направилась к лифту.

64

В шесть часов утра я позвонила Андербруку. Я рассказала ему обо всем, и с другого конца провода посыпались проклятия.

– Вы считали, что этот парень раскается? Он этим воспользуется, чтобы еще сильнее помучить вас! Какое еще нужно доказательство, что вы любили его? Ведь вы появляетесь в его квартире в середине судебного разбирательства. Ваша песенка спета, доктор!

Когда через три часа мы появились в суде, Атуотер и Ник были уже там. Атуотер была похожа на льва, почуявшего запах крови, она сразу сообщила Андербруку, что Ник просит разрешения выступить в качестве свидетеля. Ник выглядел изможденным, глаза его все еще были красными, а на лице написана решимость. Я быстро отвернулась, не желая наблюдать, какое удовольствие доставляют ему мои мучения.

Посоветовавшись с адвокатами, судья объявил, что свидетельское место предоставляется Нику. Атуотер сказала присяжным, что Ник попросил дополнительного времени, чтобы предоставить информацию, которая подорвет всю правдоподобность моей версии событий.

Я ненавидела Ника. Некоторые вещи хуже смерти, думала я, и то, что мне предстояло вынести, было одной из таких вещей.

Он начал словами:

– Вчера вечером ко мне в квартиру пришла доктор Ринсли.

Зал суда сразу взорвался громкой разноголосицей, я опустила голову. Судья Грабб стучал своим молоточком, пока шум не превратился в приглушенный шепот.

– Поэтому я могу теперь полностью доказать те обвинения, которые я выдвинул против нее.

Присяжные стали переговариваться и кивать, а Атуотер повернулась к Андербруку и, как бы извиняясь, пожала плечами: она была близка к победе.

– Но правда заключается в том, что между мной и доктором Ринсли никогда не было сексуальных отношений, она никогда не совершала по отношения ко мне неподобающих поступков.

Зрители открыли рты от изумления, несколько репортеров быстро покинули зал. Атуотер, очевидно, пораженная услышанным, как и все остальные, прервала Ника и сказала:

– Ваша честь, я не имела достаточно времени, чтобы обсудить с моим клиентом суть его выступления. Можно ли попросить короткий перерыв?

Прежде чем судья смог ответить, Ник заявил:

– Я не хочу совещаться, ваша честь. Мне нужно только сказать еще несколько слов, чтобы их внесли в протокол, я прошу вашего разрешения это сделать.

Судья Грабб, который, кажется, проснулся в первый раз за прошедшие недели, сказал:

– Коллега, если вы не возражаете, я позволю истцу продолжать.

Атуотер подняла руки, как бы сдаваясь, и сказала:

– У меня нет возражений. Ник продолжал.

– Эксперты доктора Ринсли были правы. Я полюбил ее, а поскольку добиться ее я не мог, я хотел ее сломить. Но теперь я знаю, что желание кем-то обладать – это не любовь. Забота о чьих-то нуждах и потребностях – вот любовь. Несмотря на все мои выходки, доктор Ринсли продолжала заботиться обо мне, и вчера вечером она доказала мне, что у меня все еще есть семья, хотя я упрямо не желал в это верить. После того, как она вчера ушла, я все думал и думал, несколько часов. Я понял, что не могу продолжать этот процесс. Если я уничтожу человека, который так старался достучаться до моего «я», мне уже ничего не останется в жизни.

Ник посмотрел на меня своими прекрасными голубыми глазами.

– Я хочу публично извиниться перед доктором Ринсли. И хочу попросить прощения у суда и у всех остальных, вовлеченных в это дело.

Я расплакалась от облегчения, от удовлетворения, от чего-то еще более глубокого. Отныне я снова могу доверять тому тихому, потаенному внутреннему голосу, который помогал мне облечь в слова чужие чувства. Я снова могу вернуться к своей работе.

Вернувшись в контору Андербрука, я обхватила его за шею и поцеловала в щеку. От его костюма пахло химчисткой и одеколоном с хвойным ароматом.

– Спасибо за все, – сказала я. Он тер подбородок.

– Если бы вы сказали мне, как закончится этот процесс, я бы от удивления проглотил свою шляпу.

Я позвонила сначала матери, потом Умберто. И в двух словах рассказала им, что произошло, и пригласила Умберто пообедать у меня послезавтра вечером. Я хотела поговорить с ним и получить обратно Франка. Мама сказала, что улетит завтра утром, потому что очень соскучилась по дому и теперь спокойно может оставить меня одну.

Мое лицо было во всех выпусках последних известий. Мы с мамой звонили отцу, и он сказал:

– Мне бы чуть-чуть твоей железной воли, крошка.

Я представила себе, как он выставляет руку ладонью вверх, чтобы я хлопнула по ней своей ладонью. Это был у него знак наивысшего одобрения.

– Спасибо за поддержку, папа, – сказала я и передала трубку маме, чтобы он не услышал, как я шмыгаю носом. Человек с железной волей не должен плакать.

В тот вечер мне пришлось принимать такое количество поздравлений, что, в конце концов, не в силах больше разговаривать, я была вынуждена отключить телефон. Репортеры толпились у моей двери, и я была рада, что Франка нет дома, потому что от его лая я бы сошла с ума.

Утром я проводила маму в аэропорт и крепко ее обняла. Между нами еще оставалось очень много недосказанного.

– Я люблю тебя, мама, – сказала я на прощание. – Знаешь, у меня всегда было одно преимущество перед Ником. Что бы ни решили присяжные, я точно знала – причем давно, с тех пор, как начала вообще что-то понимать, – знала, что меня любят.

Я не могла сделать ей лучшего подарка.

65

Весь следующий день я готовилась к приходу Умберто. Начала с закуски – разложила на блюде разные сорта паштетов и сыров, а по краям украсила крекерами. Потом я зажарила утку, сделала овощной салат и сварила рис. Мне хотелось все приготовить заранее, чтобы потом не пришлось суетиться на кухне.

Днем я накрыла стол, поставила фарфоровые тарелки, подаренные мне матерью, два хрустальных бокала, специально купленных для этого случая, положила белые льняные салфетки. Украшением стола служили высокие белые свечи в хрустальных подсвечниках и маленький букетик белых роз.

Я надела черное платье джерси, которое очень шло мне, и потратила массу времени, чтобы привести в порядок волосы и лицо. Я с нетерпением ждала Франка, но понятия не имела, как пройдет наша встреча с Умберто. За пятнадцать минут до их появления я прошлась по квартире, желая убедиться, что салфетки сложены правильно, температура у вина подходящая, освещение спальни в порядке и все компактные диски на месте.

Когда они наконец прибыли, Франк залаял от восторга и закружил по комнатам. Я радостно завопила и стала обнимать его. Франк был так счастлив, что бегал из комнаты в комнату, как бешеный, периодически останавливаясь, чтобы облизать меня и полаять.

На Умберто была свободная бежевая рубашка, просторные коричневые брюки, но его одежда не могла скрыть, как он похудел. Он быстро меня обнял, и я почувствовала, что у него торчат ребра. Голос его звучал неестественно оживленно. Я чувствовала себя скованно, как будто мы с ним только что познакомились. Я торопливо направилась на кухню за вином, и он последовал за мной, по дороге задержавшись в столовой.

– Фарфор твоей матери, – улыбнулся он и провел пальцем по салатной тарелке.

Он смотрел, как я наполняю фужеры вином, а когда мы чокнулись, сказал:

– Ты прекрасно выглядишь.

– Спасибо, – сказала я торжествующе. – Это мои трофеи, добытые в сражении.

Он запустил свою руку в мои кудри и слегка их примял, потом отпустил.

– Я приготовила блюдо с паштетом и сыром, но придется пока оставить его здесь, на кухне. Ты же знаешь Франка.

– Нет, нет. Я кое-что тебе продемонстрирую. Франк! Ко мне!

Франк, который после неистовой беготни теперь просто бродил по квартире, послушно подошел к Умберто.

– Лежать, – приказал Умберто. Франк лег.

– Теперь мы оставим это блюдо с закусками на кофейном столике и уйдем из комнаты на пять минут. Когда мы вернемся, паштет и сыр все еще будут здесь.

– Конечно, они будут здесь, – засмеялась я, – просто переместятся к нему в брюхо.

Но все же я поставила блюдо на столик.

– Франк, оставаться здесь, – скомандовал Умберто, и Франк улегся рядом с кофейным столиком, из пасти его текли слюни, и он внимательно смотрел на нас.

Мы прошли в спальню и пять минут поговорили о процессе. После этого я на цыпочках прокралась в коридор и осторожно заглянула в гостиную.

Франку, очевидно, наскучило лежать, но повинуясь команде, он продолжал лежать у кофейного столика. Блюдо с едой было нетронуто.

– Какая умная собачка! – воскликнула я и бросилась в гостиную. – Хорошая собака!

Я погладила его уши и позволила облизать мою руку, он вскочил и опять принялся колесить по комнатам.

– О Боже, Умберто, ты сотворил чудо! – сказала я.

Он слегка покраснел. Он стоял в дверях гостиной, засунув руки в карманы.

– Мне хотелось что-то сделать, чтобы заслужить прощение.

Памятуя о том, как он всегда относился к моей собаке, я была особенно тронута.

Еда удалась на славу. Умберто в удивлении поднял брови, когда попробовал утиную грудку с соусом из ежевики.

– Умопомрачительно, – сказал он.

– Спасибо.

Напряжение постепенно спадало, мы вспоминали события прошедшего года. Я рассказала все, что касалось моих отношений с матерью. Он сказал, что его ресторан процветает и что он подумывает открыть еще один в Малибу. Не так давно он перенес острый аппендицит, который сначала принял за простое расстройство желудка.

– Ты имеешь в виду, что тебе делали операцию и ты мне не рассказал об этом? – озадаченно спросила я.

– Это было еще до того, как мы опять стали разговаривать.

– Но и потом ты не упоминал об этом!

Он смахнул с колен несколько хлебных крошек.

– Тебе и так было о чем подумать. Мне не хотелось тебя тревожить.

– О, Умберто, мне следовало об этом знать. – Я положила руку ему на плечо и мягко сказала. – Сейчас все в порядке?

– Все отлично. Просто маленький шрам.

После обеда мы, как хорошие друзья, мыли посуду. Он не прикасался ко мне, а я старалась к нему не приближаться, ведь я не знала, есть ли у него сейчас кто-нибудь, – и как он относится ко мне.

У меня был камин с искусственными бревнами, освещаемый газом, и сейчас я его включила. Газ слегка шипел, от пламени стало веселее, я задула свечи и выключила верхний свет.

Я поставила на кофейный столик бутылку коньяку и две рюмки, мы сели лицом друг к другу на софу. Он молча смотрел на меня.

– Ты за это время… ты сейчас… с кем-нибудь встречаешься? – наконец спросила я.

Он начал потирать указательным пальцем верхнюю губу.

– Я встречался с тремя или четырьмя женщинами. А ты?

– Нет.

Я налила коньяку, чтобы собраться с силами. Конечно, он встречается. Я ведь это знала.

Он взял свою рюмку, немного ее покачал и отпил.

– Когда я кого-нибудь обнимаю, я представляю себе, что это ты.

Мне пришлось справиться с рвавшимся у меня изнутри голосом, который говорил «конечно, конечно», и я несколько минут смотрела на огонь, допивая свой коньяк.

– Почему меня, Умберто? Что во мне такого, чего нет в других женщинах?

До нас донеслось звяканье ключей – это соседи возвращались домой – и Франк вдруг разразился лаем.

– Франк! Лежать! – скомандовал Умберто.

Я не верила своим глазам: Франк опустился на ковер и просто слегка поскуливал.

Умберто опять потер верхнюю губу и повернулся ко мне.

– Всю мою жизнь меня любили, как игрушку. Когда я был маленький, моя мать брала меня в церковь по воскресеньям, чтобы мной похвастаться. Потом это были женщины – даже женщины, которых я не знал, – они подходили ко мне на улице или в супермаркете. Они присылали мне милые открыточки или небольшие подарки, оставляли номера телефонов. Когда мой ресторан стал процветать, мною начали интересоваться из-за моих денег или известности, но я сам никого не интересовал, даже Марисомбру. Потом я встретил тебя, но еще слушая тебя по радио, я уже знал, что ты не такая. Ты действительно поняла меня. Ты серьезно отнеслась к моему увлечению птицами. Я решил, что ты по-настоящему меня любишь… вот почему мне потом было так трудно.

Он опустил голову.

– Я всегда был очень одинок, с самого раннего детства. Я слишком рано потерял бабушку, которую очень любил. Мне пришлось покинуть свою страну и жить как чужестранцу в новом месте. Я ждал, что меня откроют, но это произошло только, когда ты меня нашла.

Колени наши соприкасались, и я положила руку на его бедро. Он встал, притянул меня к себе и обнял.

– Как я мог потерять тебя? – произнес он.

И мне так долго не хватало его! Когда он разделся, я увидела, как ужасно он похудел. Шрам около лобка был все еще красного цвета и сильно выделялся. Когда мы легли, я осторожно до него дотронулась.

– Все еще болит?

– Просто иногда чешется.

У него несколько раз возникала и проходила эрекция, пока он гладил и целовал меня. Но я даже после длительной стимуляции не чувствовала достаточного возбуждения. Я не знала, сможем ли мы преодолеть расстояние и недоверие, которые разделяли нас в последний год.

Некоторое время мы лежали спокойно. Он расслабился. Потом он повернулся на бок ко мне лицом, приподнялся на локте и с тревогой посмотрел на меня.

– Я потерял тебя задолго до того, как мы перестали встречаться.

Я закрыла глаза и прижала его к себе. В какой-то момент мы свалились на ковер. Я смутно ощущала, что ковер колет мне ноги и копчик. Когда я наконец кончила, я судорожно закричала, и он успокаивал меня, повторяя:

– Крошка моя, крошка моя.

От ковра все еще пахло хлорной известью.

Умберто зашел в ванную и вернулся с полотенцем. Я вытерлась, приподнялась и неожиданно заметила что-то темное в полумраке. Потом я поняла, что это было: все время, пока мы находились в спальне, Франк лежал в углу, буквально сразив меня своей вежливостью.

Умберто помог мне встать, мы подошли к окну и посмотрели на небо. Молодая луна напоминала улыбку на небе, сквозь ветки платана я могла различить одну яркую планету.

Впервые за много месяцев внешний мир стал обретать для меня очертания.

ЭПИЛОГ

Опять ноябрь, прошел год с тех пор, как я в последний раз видела Ника, а несколько недель назад я получила от него открытку и фотографию. Написано было всего несколько строк:

– Все еще лечусь у психотерапевта. Часто о вас думаю. Всего хорошего, Ник.

Я долго рассматривала фотографию. Ник сидел у пианино с торжественным выражением лица, держа руки на клавиатуре. Я подумала, что фотографировала, наверное, его новая подружка или приятель. А может, он сам себя снял фотоаппаратом с автоспуском.

Он был загорелый. Может быть, он еще не нашел работы или просто живет около пляжа. На нем была гавайская желто-бирюзовая рубашка с эффектно разбросанными пальмами. На пианино стояла банка кока-колы, а рядом с ней – стакан с какой-то темной жидкостью.

Я рассматривала пальцы на клавиатуре. На правой руке что-то блестело, может быть, кольцо. Наверное, он купил его на память об отпуске, а может, ему кто-то его подарил.

Он смотрел на клавиши пианино, глаз его не было видно, но его подбородок обрел какую-то мягкость, даже некоторый намек на доброту. Я знала, что он стал счастливее, и мне показалось, что он наконец занимается тем, чем хочет. Мне хотелось так думать.

Когда-то рядом с нашим домом в Бендоне свил гнездо поползень. В начале апреля, когда он подыскал себе пару, он постоянно подлетал к нашей теплице. Мама очень беспокоилась, что он поранится, так настойчиво он бросался на собственное отражение. Он борется с соперником из-за своей самочки, сказала мама. Мы подумали, что, если завесить стекло полотенцем, он прекратит кидаться на него, но он просто переместился немного в сторону.

Глядя на фотографию, я вспомнила того поползня. Если бы я соорудила для него завесу, он бы тоже нашел другое место. Ему необходимо было разыграть весь сценарий, так сильны были движущие им силы, так же сильны, как инстинкт у птицы.

Теперь я работаю в клинике Кевина в Санта-Монике, но не более сорока часов в неделю. Из окон своего кабинета я вижу лужайку с травой, на краю ее растет глициния, там живет райская птица. Хотя я – главный врач клиники, я все еще один раз в неделю веду своих собственных пациентов частным порядком.

Я работала вторую неделю, когда ко мне пришла новая пациентка, это была женщина сорока пяти лет, находившаяся в состоянии депрессии и подверженная приступам паники. Во время первого сеанса я сказала ей:

– Наверное, бывают моменты, когда вы чувствуете себя такой испуганной, что боитесь дышать… Вы не знаете, проживете ли еще час.

Ее глаза наполнились слезами, и она сказала:

– Все именно так.

Потом она очень странно на меня посмотрела, склонив голову набок. Она сказала:

– У вас были… бывают приступы паники или депрессии?

Я решила, что она, наверное, единственный человек в Лос-Анджелесе, который не слышал о процессе. Не пытаясь скрывать, я сказала:

– Я перенесла муки ада и вернулась оттуда. Надеюсь, то, что я испытала, поможет вам.

– Мне так много надо вам рассказать, – сказала она, и мы начали деликатный процесс распутывания ее чувств.

* * *

Теперь три раза в неделю я лежу на диване Даниделлоу и рассказываю ей о своих переживаниях. Мне приятен запах табака, которым пропитан ее кабинет, ряды книг, приглушенный свет, мягкий тембр ее голоса.

Я наконец рассказала ей о чем-то большом и сером, что иногда неясно вырисовывается передо мной, когда я засыпаю.

– Как вы реагируете на это? – спросила она.

– Иногда я дергаюсь и просыпаюсь. Иногда это меня влечет, иногда я не открываю глаз, и это меня поглощает.

– То, что вы описываете, называется феноменом Исаковера. Считается, что эта огромная масса – примитивная память о груди, о том, как она неясно появлялась перед лицом, это – память о кормлении грудью.

– Я раньше никогда об этом не слышала.

– Считается, что это новое кратковременное психологическое единение с матерью, иногда желанное, иногда сопровождаемое страхом полного уничтожения.

– Так это – самая ранняя форма амбивалентности?[1]

– Так утверждает теория.

– У меня была еще масса случаев подобной двойственности.

– Да. – Она поставила ноги на подставку позади меня. – В тот вечер накануне Дня Всех Святых, когда пала твоя мать, ты ясно увидела, что у нее есть свои недостатки. И хотя вы уже прошли долгий путь, вам еще предстоит полностью принять ее со всеми ее свойствами.

– Мне легче, когда я не с ней рядом.

– Может, всегда так и будет. Но мы вместе поработаем над этим.

– Вы говорите об ощущении себя самого как индивидуальности. Без этого вы не ощущаете, что живете полной жизнью, не так ли?

– Так.

– Захария часто говорил, что я нужна была Нику, чтобы он мог как бы прочувствовать свои чувства, чтобы он мог ожить. Думаю, что хотя и в меньшей степени, но это относится ко всем нам.

– А, да, – мягко сказала я. – В отраженном свете любимого лица, которое вас видит, вас знает и любит такой, какая вы есть, вы поистине и рождаетесь.

В августе я была подружкой невесты на свадьбе Вэл и Гордона. Мои родители приехали на выходные и жили с нами в доме Умберто. Моя мама выглядела красивее, чем когда-либо в последние годы. Она сильно похудела. Я знала: то, что переменило меня, переменило и ее.

Празднество проходило в отеле «Бель-Эр». Валери восхитительно выглядела в платье, отделанном кружевами, на которое моя мама вручную нашила кусочки горного хрусталя и жемчужинки. Я шла по проходу под руку с Умберто, когда заметила слезы в глазах матери, но это меня не рассердило.

После обеда мы с Умберто танцевали. В зале было жарко, громко играл оркестр, Умберто кружил меня, и мне казалось, что это один из тех летних вечеров до отъезда дядюшки Силки, когда я со всех ног бежала, чтобы встретить возвращавшегося домой отца, а он хватал меня, подбрасывал в воздух, и кружил до тех пор, пока у меня не начинала кружиться голова.

Я танцевала с Умберто, мои родители смотрели на меня из-за соседнего столика, и в памяти моей надолго запечатлелись эти образы: смеющийся Умберто с капельками пота на лбу, он изо всех сил старается преодолеть возникшую между нами пропасть; я, затянутая в атласное платье, ноги мои болят от высоких каблуков, я пытаюсь преодолеть страх и обнять его; моя мать, она смотрит на меня затуманенными от слез глазами, а мой отец в своем первом взятом напрокат смокинге, рука его покоится на спинке маминого стула.

И еще один образ – когда уже закончилась музыка: склонившийся над моей матерью отец, он нежно стирает с ее щеки маленькую крошечку глазури.

Когда оркестр опять заиграл вальс, я пригласила отца потанцевать.

Примечания

1

Амбивалентность – двойственность переживания, когда один и тот же объект вызывает у человека противоположные чувства. (Примеч. перев.)

Content

Бонни Камфорт
Отказ

ПРОЛОГ

ЧАСТЬ I

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

ЧАСТЬ II

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

ЧАСТЬ III

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

ЧАСТЬ IV

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

53

54

ЧАСТЬ V

55

56

57

58

59

60

61

62

63

64

65

ЭПИЛОГ

Примечания