Фридрих Евсеевич Незнанский

Бубновый валет

Марш Турецкого

Часть первая

Вещие сны и тревожные пробуждения

1

«Ты попался, Турецкий!»

На этот раз он окончательно попался. Нет выхода. Над головой нависают своды пещеры. Все происходит глубоко под землей, он это знает. Какой черт его сюда занес? Должно быть, преступники напоили помощника генпрокурора каким-то наркотиком и бросили сюда, но как — он не помнит. Никакой двери, никакой дороги назад. Впереди узкая кишка каменистого ущелья, откуда вытекает ручей огненной лавы. Спотыкаясь, перескакивая с камня на камень, морщась от попадающих на голую кожу жгучих брызг (враги, которые бросили его в это подземелье, оказывается, отобрали всю одежду), Турецкий пробирается туда, откуда доносится гул голосов, стоны, рыдания. Он надеется выбраться. Но когда он добирается туда, куда стремился, то убеждается, что лучше бы оставался на месте. Вместо поверхности земли, где растет трава и веет ветерок, ход привел его в новую пещеру, больше предыдущей. Гигантскую! В вышине клубятся багровые пузатые облака. Посреди пещеры возвышается голая, без растительности, гора. По ее склонам, раня нежные ноги об острые камни, спускаются печальные девушки с распущенными волосами. Внизу они выстраиваются вереницей и уходят в жерло раскрытой пасти новой пещеры, откуда вырываются языки огня, где движутся неясные, но жуткие тени…

«Этого не может быть! Это… это же… ад!»

— Я не умер! Выпустите меня! Это ошибка! Помогите! Я живой! Живой!

— Турецкий, прекрати лягаться!

Турецкий вскочил с постели, волоча за собой сбитые в ком простыни. Ощупал свое тело, схватился за покрытый холодным потом лоб. Он был у себя в спальне, сквозь шторы которой просачивался серый рассвет, и слышно было через открытое окно, как дворник лениво скребет метлой по летнему чистому асфальту. Фу-у! Приснится же такое! Вдобавок к отвратительному кошмару сейчас еще Ирка будет ругать за то, что лягался во сне.

Но Ирина Генриховна не была настроена ругаться. Она испугалась. Между безупречно тонкими бровями подрагивала вертикальная морщинка.

— Саша, у тебя снова случился кошмар?

— Ага. На улице тридцать градусов жары, неудивительно, что ад приснился.

Турецкий изобразил смешок.

— Саша, это не смешно. Каждую ночь бормочешь, кричишь, вертишься… На работе ты такой же нервный?

На работе? На работе, в Генеральной прокуратуре, Александр Борисович Турецкий как-то раз поставил на уши всех своих подчиненных и учинил им разнос за то, что потерян важный документ; а через час, остывая и стыдясь своей вспышки, поднял кофейную чашку и обнаружил, что она преспокойно стояла на секретном материале и даже оставила на нем расплывчатый коричневый след. Никогда не любил кофе; другое дело — рюмочка коньяку или чашка чаю — крепкого, ароматного, черного! Но в последнее время кофе вошел в распорядок дня. Без кофе на Турецкого нападала апатии, и тогда он сидел, усталым взглядом вперившись в пространство, и думал: «Вот еще минутку посижу и встану. Непременно встану. Но вначале посижу…»

Началось это в марте, и поначалу он списывал слабость на весенний авитаминоз. Но на дворе — середина июля, съедено энное количество фруктов, авитаминоз давным-давно прошел. Значит, не то. Значит, что-то другое. Хуже. Все хуже и хуже. Вначале раздражительность, которую отметили сотрудники; затем забывчивость; потом постоянная усталость; а теперь вот уже и до кошмаров дошел. С чем вас и поздравляем, Сан Борисыч.

Неужели старость подступает? Объявившийся на днях выходец из прошлого судмедэксперт Живодеров, давний приятель тех лет, когда перспективный юрист Саша рысил по всей Москве в составе следственной бригады, просветил его насчет современной классификации возрастов. «По воззрениям медицины, — непререкаемо изрек дряхловатый эксперт, вертя сигарету в желтых пальцах (Турецкому всегда мерещилось, что от них пахнет формалином, а не табаком), — человек считается молодым до сорока пяти лет». Сорокапятилетний юбилей важняк Турецкий справил два года назад, значит… Значит, теперь он человек немолодой. Классификация против него, ничего не попишешь.

Словами Живодерова с Ириной, которой до конца молодости предстояло пройти некоторую дистанцию, Турецкий делиться не захотел. Зато исправно доложил обо всем остальном — и о раздражительности, и о пропавшем документе, и о том, что как-то его в последние четыре месяца ничто не радует…

— Саша, — Ирина взяла его за руку. Они сидели, обнявшись, на кровати, посреди сбитого в кучу оранжевого постельного белья с черными тигровыми полосами, будто позади у них была бурная ночь. — Саша, очень тебя прошу, пообещай мне одну вещь.

Турецкий терпеть не мог обещать неизвестное. Тем более жене.

— Что обещать?

— Это для твоей же пользы.

Тем более опасно давать обещание. Понятия о том, что пойдет на пользу мужу, у Ирины бывали своеобразные, иногда диаметрально противоположные его собственному мнению.

— Нет, ты сначала скажи, а потом я пообещаю. Как я могу сказать, если не знаю, о чем ты попросишь?

— Я очень прошу тебя, Саша, обратись к врачу.

Турецкий походов к врачам терпеть не мог, особенно ненавидел стоматологов, и обращался к людям в белых халатах, когда совсем некуда было деваться. Но сейчас, похоже, именно тот случай.

— К какому врачу? — все-таки поинтересовался он. — Договаривай. К психиатру?

— Почему обязательно к психиатру? Мало ли специалистов в вашей спецполиклинике? Невропатолог… терапевт…

Ирина внимательно следила за его реакцией. Вот чем, подумал Турецкий, вот чем отличается жена от любовницы. Разве кто-нибудь из его любовниц беспокоился о его здоровье, просил обратиться к врачу?

— Ладно, Ира. Если тебе так будет спокойнее, пойду в поликлинику.

— Ах ты мой умница! — Ирина покровительственно чмокнула мужа в щеку. — Тогда я позвоню, чтобы тебя записали на среду или четверг.

Для Турецкого до сих пор были привычны коридоры родной Генпрокуратуры, коридоры офисов, коридоры власти… Теперь пришлось привыкать к коридорам поликлиник и больниц. Остатки прежней системы спецраспределения, эти больницы и поликлиники отличались безукоризненной чистотой и блистали приметами недавнего евроремонта. И все равно, запах человеческого страдания пронизывал их ощутимее, чем запах лекарств.

Судя по тому, как совещались за его спиной доктора спецполиклиники, дело оказалось серьезнее, чем он думал. Его направили на массу исследований, его кололи во все части тела, за исключением разве что главной мужской, и наконец вручили длинную выписку, из которой Турецкий ничего не понял, кроме заключения: «Эндогенная депрессия. Страхи». Что такое «эндогенная», он, впрочем, не знал. А вот с диагнозом «страхи» был согласен полностью. Сон про ад повадился навязчиво повторяться. Раз в неделю, словно по расписанию, Турецкий просыпался с криками и дико колотящимся сердцем, а потом долго не мог успокоиться.

От помощи популярных нынче психоаналитиков Турецкий брезгливо отказался. Психоаналитик рисовался ему шарлатаном, который укладывает пациента на диван, а сам ходит вокруг и внушает, что пациента бросила пятая жена по той причине, что в детстве он мечтал связать корабельным канатом свою бабушку. «У генералов подсознания нету, — отшутился Турецкий. — Лучше останусь со своей депрессией». Однако Ирина развила бурную деятельность и вышла через знакомых своих знакомых на уникального специалиста. Вениамин Михайлович Светиков, психолог, психиатр, академик РАН. «Нет, Саша, никаких отговорок! К нему ты обязан пойти!» И Турецкий пошел, с горечью отмечая, насколько привычным стало для него положение больного.

Больница, на пятом этаже которой находился кабинет Светикова, приятно удивила Турецкого. Он опасался, что психически нездоровые люди начнут приставать к нему с нелепыми вопросами, скрежетать зубами, стонать и вопить, как обреченные души в его адском сне. Выяснилось, что пациенты этого заведения мало похожи на психов. Люди в обычных домашних, не казенных, пижамах и халатах бродили по застеленному желтым клетчатым линолеумом коридору, направляясь, должно быть, в столовую, на процедуры или в туалет, смотрели телевизор в холле, даже играли в шахматы. В конце коридора на двери орехового дерева висела шикарная, под бронзу, табличка с именем и титулами светила психиатрии. Турецкий постучал в дверь.

— Войдите! — откликнулся из-за двери Светиков.

Еще по голосу Турецкий мысленно составил его портрет и не ошибся. Еле возвышающийся над своим столом, заваленным бумагами, Вениамин Михайлович плотно заполнял жирными боками просторное служебное кресло. Крупный нос, глазки, похожие на черносливины, вставленные в рыхлое морщинистое лицо. Умные, маленькие, доброжелательные. Всем своим видом он сигнализировал: «Располагайтесь, как вам удобно, не стесняйтесь, вы только взгляните на меня, чего меня стесняться?» И Турецкий безо всякого стеснения представился:

— Александр Борисович Турецкий.

— Да, как же, как же, мне говорили. Александр Борисович… Пожалуйста, присаживайтесь. Что, страшно было идти по психиатрической больнице?

А он действительно психолог!

— Нет, у вас уютно. Я ожидал худшего.

— А чего же вы, позвольте полюбопытствовать, ожидали?

— Ну… мне казалось, в психиатрических больницах люди обязательно кричат.

Вениамин Михайлович кивнул, будто именно такой ответ он и ждал услышать. Черепашьи складки на его шее растянулись и снова сложились над белым до синевы воротничком.

— У нас здесь никто не кричит. А знаете, почему, Александр Борисович? Вы позволите мне, старику, звать вас Сашей? Так вот, Саша, как вы думаете, почему люди кричат?

— От боли. — Почему-то это вырвалось первым. — От раздражения. От бессилия… — Как хорошо он это узнал за последние четыре месяца!

— Это в частности. А вообще?

Турецкий пожал плечами.

— Человек кричит, — наставительно произнес Вениамин Михайлович, — когда хочет, чтобы его услышали. Ему больно, а никому до этого нет дела. Он говорит обычным голосом, а к нему не прислушиваются. Все как будто далеко, на другом краю обрыва. И тогда человек начинает кричать… За многолетнюю практику я осознал, что человека нужно слушать, тогда у него не будет потребности в крике. Сейчас я не на другом краю обрыва, я рядом с вами, Саша. И я вас внимательно слушаю. Что у вас болит?

Слово за слово Турецкий рассказал ему обо всех своих неприятностях и страшных снах — так подробно, как не рассказывал даже Ирине. Светиков не перебивал, только иногда задавал уточняющие вопросы или ненавязчиво подсказывал детали, которые Турецкий забыл или счел ненужными. «Откуда он это знает? Ну и светлая голова у этого Светикова!» Но параллельно проскользнула мысль: уж не являются ли эти детали симптомами заболевания? Сейчас добрый доктор скажет так ласково: «Голубчик, вы должны у нас остаться. Сейчас вам выдадут пижаму. Пожалуйте в палату для тихих…»

— Знаете, Вениамин Михайлович, жена порой кричит на меня в раздражении: «Саша, ты что, с ума сошел?» Вроде бы просто штамп такой, но в последнее время я задумываюсь: вдруг в этом что-то есть? Такой стал странный, сам себя не узнаю.

— Страх психической болезни, — умудренно усмехнулся Светиков, — один из главных страхов современного преуспевающего человека. Как правило, он не имеет оснований. Если вам кажется, что с вами происходит что-то необычное, не пугайтесь. Сознание такого сложного существа, как человек, преисполнено странностей.

Турецкому показалось, что ему сразу стало легче, что депрессия испарилась и он выйдет из кабинета Светикова абсолютно здоровым. Вениамин Михайлович так не считал. Достав из нагрудного кармана пиджака старомодную ручку с золотым пером, взял бланк с печатью и принялся увлеченно строчить.

— Вы, дорогой Саша, — приговаривал Светиков параллельно записям, — нуждаетесь в отдыхе. Не менее тридцати дней. И в ближайшее время.

— Отдых? Я третий год без отпуска вкалываю.

— Вот-вот. Что и требовалось доказать. Работа в прокуратуре, знаете ли, налагает отпечаток. Вы все время вращаетесь в аду преступлений, так что неудивительно, что вам снится ад. Вы не сошли с ума, это я вам гарантирую. Но если будете продолжать в том же духе, за ваше психическое здоровье я лично поручиться не смогу.

Золотое перо неудержимо покрывало бумагу фиолетовыми строчками.

— Вениамин Михайлович, только не пишите, что я могу свихнуться. Как я своему начальству такую справку представлю?

— Я напишу, что ваше состояние, вызванное крайним переутомлением, грозит осложнениями со стороны сердечно-сосудистой системы. И не погрешу против истины. Поэтому назначения мои рекомендую выполнять. Да-да, строго и досконально выполнять!

Турецкий сперва с любопытством, потом с ужасом, потом почти с восторгом наблюдал за тем, как Светиков составляет список назначений. Третий пункт… седьмой… двенадцатый… Перед восемнадцатым пунктом золотое перо притормозило.

— Саша, — раздался заговорщический шепот академика РАН, — а как с женщинами?

— С тех пор, как эти сны, редко. Раз в неделю… раз в две недели…

— Саша, я все понял. Я выпишу вам левитру. Вы знаете, что такое левитра, Саша? Это чудо, молекулу варденафила, создал немецкий биохимик Эрвин Бишофф. В тот сложный период жизни у него были крупные нелады с женой. Жена его была огромная горячая брюнетка, ну, представьте себе… — Психиатр изобразил вокруг кресла очертания фигуры, еще обширнее собственной. — Левитра действует так же, как виагра, но без нежелательных эффектов. Депрессия, Саша, во многом болезнь самооценки. Повышение самооценки ставит на депрессии крест. Думаю, не надо вам объяснять, какой жизненный аспект существенно сказывается на самооценке мужчины? Держите рецепт. Пользуйтесь. Вы человек молодой!

Турецкий почувствовал, как к нему возвращается отнятая Живодеровым молодость. Ничего, гвардия еще повоюет!

— И отпуск! — неслось ему вслед, пока не захлопнулась дверь кабинета. — Скорее в отпуск! Здоровый сон, чистый воздух, открытые девичьи купальники! К морю, в горы, в тайгу, в Саратов! Куда хотите! Не меньше тридцати дней!

Константин Дмитриевич Меркулов принял в своем кабинете давнего друга и соратника Турецкого радушно, как всегда. Позвонил Клавдии и велел принести две чашки крепкого чаю. Но просьба об отпуске заставила заместителя генерального прокурора поморщиться.

— Саша, Саша, как не вовремя ты нас покидаешь! А кто будет разбираться с делом садистов?

— Садистов? Это не по моей части. А что они делают: нападают на людей?

— Ну, откровенно говоря, никакие они не садисты. Это некий острослов пустил неудачную шутку, и, как видишь, даже я подпал под ее влияние. Я предполагал, ты в курсе… Речь идет о дачном поселке на берегу Истры, построенном нашими… не самыми бедными, скажем так, гражданами. У них возник конфликт с местной администрацией, которая собирается поселок сносить. Дачники утверждают, что администрация покушается на зеленые насаждения, те самые сады, которыми они облагородили берег Истры, администрация же возмущается и приводит такие подробности, которые, мягко скажем, требуют вмешательства прокуратуры.

— Нет, Костя, только через мой трупешник! И без того ад снится. Ты хочешь, чтобы мне в комплекте с адом являлись по ночам олигархи-садоводы? Не возьмусь.

Турецкий протянул Меркулову могучую выписку из истории болезни, к которой была пришпилена с трудом умещающаяся под скрепку растрепанная кипа рецептов. Пролистав скорбное досье, свидетельствующее, что во имя сохранения жизни и здоровья Турецкого А. Б. его надлежит немедленно отправить в отпуск, Костя задумчиво оттянул мешок под глазом длинным, выдающим дворянскую породу пальцем.

— Что ж. Если так, Саша, ничего не поделаешь. А жаль, жаль… Клавдия, что это за чай? — негативная эмоция, вызванная временной потерей ценного сотрудника, обратилась на секретаршу. — Заварите как следует! Неужели у нас кончилась заварка? Это не чай, а… а…

— Писи сиротки Хаси, — с невинным видом подсказал Турецкий.

— Писи си… — на автомате повторил Костя и оборвал себя хмыканьем. — Саша, ты в своем репертуаре! Откуда ты только берешь такие выражения?

— Из окружающей среды, Константин свет Димитриевич.

Окружающая среда у них была одной и той же, но, на удивление, к Косте Меркулову не приставало ничего низкого. Меркулов был аристократом в словах, внешности и поступках. Иногда это мешало его друзьям, иногда помогало. В данном случае — помогло: благородство не позволило Константину Дмитриевичу отказать своему лучшему подчиненному в заслуженном отпуске.

…Ну и ну! Новое слово в медицине! Оказывается, депрессия — болезнь заразная. Причем передается она на расстоянии и даже по мобильному телефону. Судите сами.

Едва Турецкий вышел из кабинета Меркулова, лелея в папочке драгоценное, подписанное начальником прошение об отпуске, как мобильный на поясе его брюк под пиджаком настойчиво и бодро запиликал.

— Салют, генерал! Как жизнь?

— Салют, генерал! — Звонил Слава Грязнов, закадычный дружище и начальник управления МВД. — Дела такие, что случаются раз в три года, а то и реже. В отпуск ухожу!

— В отпуск? Надолго? С какого числа? Как добился?

Поговорили — и готово дело, зараза перекинулась на Грязнова. Он тотчас принялся путать документы, испытывать слабость, а к концу дня депрессия одолела его настолько, что не оставалось ничего другого, как бежать к чудесному доктору Вениамину Михайловичу. Тот, узнав, что перед ним Сашин друг, немедленно осчастливил его пространной выпиской, свидетельствующей о том, что нервная система грозы московских уголовников вконец истощилась от тяжелой и грязной работы.

— Вы теперь не просто друг, — напутствовал Грязнова Вениамин Михайлович, приподнявшись на прощание из своего кресла, — вы мой помощник. Увезите Турецкого подальше от Москвы. Проследите за ним, чтобы он соблюдал режим дня, правильно питался и принимал лекарства. И, умоляю, ограждайте от всяких этих ваших уголовных дел!

Вячеслав Иванович твердо обещал оградить.

2

— Уважаемые пассажиры, мы совершаем рейс номер четыре тысячи триста тридцать восемь Варшава — Москва. Прослушайте правила поведения на борту…

Для Яцека Зенкевича не представляли ни малейшего интереса правила поведения на борту. Десять минут спустя не заинтересовало его и созерцание стюардессы, с улыбкой фотомодели демонстрировавшей процесс надевания спасательных жилетов. Единственной вещью на всем белом свете, которая в данный момент привлекала его внимание, были ноги пани, занимавшей место напротив через проход. Удивительные, редкостные ноги! Длинные, но не тощие, крепкие, но без лишней мускулистости, в чулках с розоватым отливом, которые придавали сексуальным икрам девичью невинность. Дар природы, королевские ноги! С обладательницей таких нижних конечностей стоило завязать ни к чему не обязывающий флирт, повести ее вечером в бар. Яцек бывал в Москве, знал местные заведения и вообще был человеком состоятельным. Увы, на чудных, редкостных коленях лежал ноутбук, по клавиатуре которого увлеченно щелкала пальцами пани. Оторвется ли она когда-нибудь от своей железяки? Хоть бы встала размяться, хоть бы в туалет отлучилась! С того момента, как присела, щелкает и щелкает! Да что там у нее такое захватывающее?

— Завтрак, чай, лимонад?

Стюардесса с дежурной улыбкой разносила напитки. Пани с ноутбуком не откликнулась. Отозвался ее сосед, сидевший возле иллюминатора потрепанный тип с брюшком, в потертом линялом джинсовом костюме и клетчатой красной рубахе, как у американского фермера:

— Два лимонада, пожалуйста.

Похоже, что эти двое летели в Москву вместе. Что только элегантная пани в нем нашла? Яцек оценивающе посмотрел на ее спутника. Линялая джинса, клетчатая рубаха, двухдневная небритость, длинноватые кудрявые волосы, пробитые на макушке лысиной. Лох обыкновенный, да еще и престарелый. Но то, что пани не одна, охладило пыл Яцека. Он отвернулся от выдающихся конечностей и занялся кроссвордом из последнего номера «Жиче Варшавы».

В эту минуту обладательница королевских ног Ванда Завадская оторвала усталые, покрасневшие глаза от экрана портативного компьютера и устремила взгляд за иллюминатор, хотя смотреть там было абсолютно не на что, кроме ровной, пронизанной июльским солнцем атмосферной голубизны.

На экране остался гореть текст:

…

«ВОСКРЕШЕНИЕ РУССКОГО АВАНГАРДИСТА

Так что же случилось с Бруно Шерманом?

Русская культура возвращает себе то, что принадлежит ей по праву. С 20 мая по 14 сентября в московском Музее русского авангарда проходит выставка шедевров русского авангарда, организованная частным коллекционером, известным меценатом Семеном Талалихиным. В настоящее время Талалихин проживает в Монако, где владеет футбольным клубом «Ахиллес», однако не забывает родную страну. Десять картин из представленных на выставке относятся к его богатейшей коллекции произведений искусства, остальные он вывез из музеев Омска, Иванова, Рязани, где они пылились в запасниках. На устроение этой выставки Семен Талалихин потратил 500 000 евро. «Вкладывать деньги в то, чтобы русские люди знали и любили шедевры своего изобразительного искусства, — заявил он прессе, — значит вкладывать их в будущее величие России».

Несомненно, посетители выставки высоко оценят представленные здесь полотна, принадлежащие кисти Бруно Шермана. Творчество этого крупнейшего художника оставалось долгое время скрытым от русской публики. Его судьба одновременно и необычна, как судьба любого гения, и в какой-то мере типична для человека его национальности, его среды, его эпохи. Польша и Россия — вот две страны, с которыми связана жизнь художника. Сын известного варшавского адвоката, с детства владевший несколькими иностранными языками, в том числе и русским, Бруно Шерман приехал в Москву в 1908 году, чтобы продолжить здесь образование и развить талант художника. Уже его ранние работы показывают, что направление, в котором работал Шерман, резко отходит от принятой в то время академической манеры письма. Вскоре он становится членом возникшего в 1910 году объединения живописцев-авангардистов «Бубновый валет». «Бубновый валет» вырос из заимствованного постимпрессионизма, из сезаннизма, из Ван Гога, Матисса и Гогена, но усвоил их настолько органично и талантливо, что из эпигонского превратился в оригинальное художественное явление. Петр Кончаловский, Роберт Фальк, Александр Куприн, Александр Осмеркин, Аристарх Лентулов, Владимир Татлин, Илья Машков, Наталья Гончарова, Михаил Ларионов, менее известные, но от этого не менее значительные Бейгун, Гришенко, Плигин, Рождественский — вот имена «бубновых валетов», которые составляют ныне пантеон русского авангарда. И хотя объединение просуществовало до 1917 года, последователи его в живописи существуют и сейчас.

Бруно Шерман стоит особняком даже в этом ряду блестящих имен. Многие искусствоведы называют его одним из основателей современного искусства, и с ними можно согласиться. К сожалению, сохранилось не так много полотен Шермана, многие бесследно исчезли. Это связано с обстоятельствами жизни художника и его смерти, наступившей, как указывают официальные источники, во время гитлеровской оккупации Львова. Незадолго до начала Великой Отечественной войны Бруно Шерман приехал во Львов, аннексированный в 1939 году, согласно пакту Молотова — Риббентропа, где проживал его брат Мстислав. После того как немецкая армия вошла во Львов, Шерман вместе со своим братом и тысячами других львовских евреев вначале оказался в гетто, а затем был расстрелян зондеркомандой.

Такова общепринятая версия. Но есть и другие. Недавно открывшаяся выставка уже стала сенсацией. На ней представлено полотно из частной коллекции, принадлежащее, по мнению самых авторитетных экспертов, кисти Шермана. По составу красок и характеру холста можно сделать заключение, что оно написано не ранее шестидесятых годов минувшего двадцатого века. Картина, получившая название «Дерево в солнечном свете», изображает, как утверждают ботаники, карагач — растение, характерное главным образом для Средней Азии. Если верить этим данным, получается, что Бруно Шерман каким-то образом выжил во время львовской оккупации. В шестидесятые годы он был еще жив и работал в Средней Азии. Какие ветры занесли туда варшавянина? Проживал ли он там постоянно или посещал эти края как турист? Представители польского Фонда Бруно Шермана желали бы провести расследование с целью установить истину.

Не ошибаются ли специалисты? Действительно ли жизнь Бруно Шермана оборвалась позже, чем утверждают его биографы? Сколько картин, кроме «Дерева в солнечном свете», он написал после своей официальной смерти и увидит ли их мир? Время задает загадки, на которые мы пока не находим ответа».

Сигнализация ноутбука угрожающе запищала, предупреждая, что заряда в аккумуляторах почти не осталось. Ванда Завадская успела выключить компьютер, аккуратно закрыла его и откинулась на спинку мягкого кресла, созерцая заоблачные дали. В этой ослепительной голубизне было что-то помогающее рассуждать.

Тридцатисемилетняя Ванда, известная журналистка, специализирующаяся на вопросах искусства, считалась не последним человеком в варшавской светской жизни. А с тех пор как она возглавила общественный комитет имени Бруно Шермана, известность ее возросла. Кстати, руководить деятельностью комитета ее попросила сама пани Иоланта Квасьневская, жена нынешнего президента, с которой они подружились еще в юности, когда сами шили себе мини-юбки, потому что в социалистической стране даже это было дефицитом. Да-а, скажи им кто-нибудь в те времена, что еще при их жизни в Польше будет президент, а этим президентом станет Александер — вот было бы смеху на всю компанию! Но суть не в этом, а в том, что Шерман в Польше необычайно популярен, а пани Иоланта — его дальняя родственница. Следовательно, для поляков дело чести — узнать наконец, что стало с их великим соотечественником, и, если удастся, спасти для родины еще несколько его картин.

И, как вскоре выяснилось, не только для поляков. Через неделю после открытия знаменитой выставки, осложненной скандалом вокруг картины «Дерево в солнечном свете», в доме Ванды раздался звонок. Некая женщина предупредила, что сейчас с госпожой Вандой Завадской будет разговаривать заместитель государственного секретаря Соединенных Штатов Америки по обороне. Ванда как раз переодевалась к приему гостей и замерла с трубкой возле уха, придерживая свободной рукой лямку незастегнутого лифчика. На кухне кипела и плевалась тушеная капуста, которой предстояло превратиться во вкусный бигос. «Это какая-то ошибка!» — не успела выпалить Ванда, как женский голос в трубке сменился мужским. Заместитель госсекретаря по обороне поздоровался по-польски, но после первых же слов они перешли на английский, которым журналистка владела великолепно. Джордж Шерман, правнук Бруно, был глубоко растроган тем, что на родине прадеда так чтят память великого сына польского народа, и готов внести свой вклад в дело сохранения и приумножения наследия художника; особенно если удастся установить, что же случилось с Бруно. Вклад Джорджа составит миллион долларов. От госпожи Завадской требуется всего лишь назвать номер счета, на который следует перевести деньги. Миллион долларов — сумма более чем значительная, но Ванда была поражена даже не ее размером, а тем, что в голосе заместителя военного министра США, которому по должности полагалось быть хладнокровным и невозмутимым, послышались слезы, когда он произнес «мой прадед». Если Бруно Шерман спустя столько лет остается так дорог, так нужен людям, ради него стоит работать! И энергичная Ванда взялась за работу засучив рукава.

После сенсационного заявления, сделанного экспертами, комитет Шермана направил сразу несколько запросов в различные правительственные органы России, Германии и Украины. Из Германии пришел вежливый ответ: установить, действительно ли художник Шерман был расстрелян во время оккупации Львова, не представляется возможным, так как расстрельные списки уничтожены; но, так или иначе, правительство Германии пользуется случаем еще раз заявить о своем раскаянии в том, что немецкий народ причинил во время Второй мировой войны такие страдания польскому народу. В тоне русских и украинских ответов не было никакой извиняющейся интонации. Скупо и сухо на официальных бланках с печатями сообщалось: «Не был… Не состоял… Не значился… Утрачен архив…»

И вот теперь она летит в Россию с новым, необычным предложением, которое должно сдвинуть дело с мертвой точки. Оно поможет окончательно установить факты жизни и смерти звезды русского и польского авангарда. Для этого нужны большие деньги, но благодаря Джорджу Шерману в средствах комитет не стеснен…

— Будешь пить лимонад, Ванда? — вывел ее из задумчивости спутник, наклонившись к самому уху Ванды. Очнувшись от размышлений, Ванда удивленно посмотрела на серый пластмассовый поднос, на котором в приземистой чашечке плескалась желтоватая, успевшая нагреться жидкость.

— Нет, спасибо, Лео. Можешь выпить мою порцию.

Продюсер, коммерсант и владелец художественных галерей как в Варшаве, так и в Берлине, знаменитый Лев Ривкин шел по Садовому кольцу. Ему не составило бы труда подкатить к нужному месту на белом «мерседесе» или, того лучше, на изысканно-длинном «линкольне». Москва — не Рим, здесь отсутствуют правила, запрещающие въезд в историческую часть города на автотранспорте, размеры которого превышают определенный стандарт. Почему же Лев Ривкин, как обычные «безлошадные» граждане, напрягал свои отвыкшие от физических нагрузок ноги в намерении добраться туда, куда ему надо? Возможно, он направлялся к человеку, которого совершенно не хотел поражать своим богатством. Тем более, Лев никогда не любил форсить: как человек с безупречным вкусом, он терпеть не мог бросающихся в глаза золотых побрякушек, бриллиантовых запонок и прочих примет ошалевших от собственного везения нуворишей. Либо Лев Ривкин слишком давно не был в Москве, уроженцем которой всегда себя считал, и просто прогуливался по знакомым местам. Действительно, по документам он появился на свет в городе Дрогобыче, что способствовало его эмиграции в Варшаву, а позже в Западный Берлин. Но маленького Леву, завернутого в пестрое лоскутное одеяльце, мать, торопясь встретиться с отцом-военным, привезла в столицу необъятной советской родины, когда младенцу было всего два месяца от роду, и первые его воспоминания, первые шаги, первые школьные отметки, первые любовные радости были связаны с Москвой. Эта память — память сердца — не давала ему покоя все время разлуки с любимым городом.

Лелея воспоминания, Лева совершил длинную прогулку: от гостиницы «Арбат» в Плотниковом переулке по Арбату до высотки на Смоленской площади, а оттуда по Садовому кольцу до Сухаревской площади, бывшей Колхозной. От незабвенного старого Арбата, по которому Лева бегал в кино на фильмы про разведчиков, во дворах которого играл с друзьями в футбол мячом, набитым тряпками, придававшими ему каменную плотность, — не осталось ничего, кроме театра Вахтангова и зоомагазина, да и те сменили фасад. Фонари из спектаклей о прошлом (ах да, уже позапрошлом) веке, интернациональные орды панков и хиппи, множество лотков и лавчонок с сувенирами — Арбат стал улицей для прогулок туристов, а не для повседневного бытия. Садовое кольцо изменилось еще сильнее. Повсюду стояли рекламные щиты — дорогие и эффектные снимки не менее дорогих и эффектных товаров. Лева испытал внезапный приступ грусти. Впрочем, чего он ждал? Что за частоколом полосатых пограничных столбов в заснеженной столице северного государства он увидит не изменившийся оазис детства? Детство Ривкина было прекрасно, потому что детство прекрасно всегда. А вот за юношеские годы ему совсем не было оснований благодарить партию и правительство.

Собственно, он не натворил ничего, что считалось противозаконным в США или в Германии. В любом нормальном государстве его поступок не удостоился бы внимания полиции. Но Советский Союз не был нормальным государством, и отношение его к своим гражданам не было нормальным. Лева оказался чуть сообразительнее, предприимчивее, решительнее своих друзей — и попал под следствие, в то время как они остались на свободе. Конечно, по молодости он действовал с безумной неосторожностью. У него не было ни связей в милиции и партийных органах, ни денег. У него не было влиятельных родственников. У него осталась одна только мать, которая рыдала в убогой комнатушке коммунальной квартиры, а потом вытирала слезы и несла на свидание непутевому сыну куриный суп в банке, тщательно обвязанной марлей с жирными пятнами. «Лева, обязательно ешь суп, а то испортишь желудок», — твердила она подследственному, словно дошколенку. Даже много лет спустя после того, как все наладилось, когда пришли заслуженные деньги и почет, Ривкин не переносил вкуса курицы. Куриный суп, в котором плавали разваренные рис и морковка, ассоциировался у него с безнадежностью, с беспросветным будущим, в котором только тюрьма, параша, издевательства потерявших человеческий облик воровских авторитетов, смерть гражданская, а может, и физическая. Смириться? Протестовать? И то и другое бесполезно. «Не теряйте, пане, силы, опускайтеся на дно». Он бы и опустился, и утонул. Если бы не один человек…

В супермаркете возле Сухаревской Лев Ривкин потолкался у прилавков со спиртным, передумал и на другой стороне в цветочном магазине приглядел изысканные антурии, но, вспомнив бытующие в стране вкусы, купил букет темно-алых, почти вишневых роз и пошел дальше по Сретенке.

Семен Семенович Моисеев сегодня встал поздно. Обычно он просыпался рано, часов в пять, и немедленно принимался за работу, но с шести до семи утра не покидал свою комнату, потому что это время принадлежало Насте. Настя беспрепятственно плескалась в ванной, гремела чайником на кухне, бегала по коридору в легких шлепанцах, это был ее час, и деликатный Семен Семенович не мог нарушить право молодой женщины, вынужденной жить в условиях коммунальной квартиры, спокойно собираться на работу. А сегодня Моисеев проснулся от заключительного аккорда Настиных каблучков по старинному паркету прихожей и успел услышать позвякиванье, с которым она обычно поворачивала свой ключ в старинном замке. «Это что же ты, ленивец, заспался? Никуда не годится! — прикрикнул он на себя. — А ну-ка, Сеня, не залеживаться! Живо! Раз-два, раз-два! Эй, товарищ, больше жизни, поспевай, не задерживай, шагай!» Отбросив одеяло, Семен Семенович вскочил с постели и выполнил несколько гимнастических упражнений, с припаданием на хромую ногу, но достаточно бодро.

В прошлом старший следователь Мосгорпрокуратуры, советник юстиции Семен Семенович Моисеев и на пенсии оставался бодрым и твердым духом. Он считал, что старение тела — неизбежность тяжкая, но не такая уж страшная. Гораздо хуже, если стареют мозги. А чтобы не старели мозги, нужно не позволять им заплывать жиром. Иными словами, постоянно тренировать их умственным трудом. В чем, в чем, а в умственном труде Семен Семенович недостатка не испытывал! Сразу после выхода на пенсию Моисеев устроился сразу в три небольшие коммерческие организации юрисконсультом на полставки. Финансовый мир столицы, вставшей на капиталистический путь развития, но не желавшей оставить социалистические привычки, напоминал населенный хищниками дикий лес, а потому Моисеев, как опытный практик, постоянно давал своим подопечным советы. Как ловчее избавиться от домогательств налоговых органов, считающих, что каждая организация должна функционировать исключительно для того, чтобы платить налоги. Как замести следы не совсем честной деятельности, а таковые есть и будут, потому что законы так хитро составлены, что чистой, как стеклышко, деятельностью у нас не проживешь… Ну а если сотрудники обслуживаемой конторы по неосторожности вляпаются в юридически сложную ситуацию, у Семена Семеновича всегда наготове беспроигрышный вариант: господин адвокат, Юрий Петрович Гордеев. Он не только отмажет от сумы и от тюрьмы, но и отстегнет долю гонорара своему деловому партнеру. Вот так и крутился Семен Семенович, добывая солидную прибавку к пенсии в одном из самых дорогих городов мира. А вы говорите, старость!

Потребности у Моисеева, если разобраться, были самыми скромными. Лишь бы на жизнь хватало, а всем остальным он доволен. И свою комнату с высокими потолками и лепным плафоном в одной из коммунальных квартир на Сретенке ни на какую другую менять не хотел. Он к ней привык. Опять же, постоянно люди новые, интересно… Вообще-то, согласно закону, в коммунальные квартиры, если там освобождаются комнаты, запрещено вселять новых жильцов, но никто и не вселялся. Просто соседи Семена Семеновича, а точнее, внуки его давних незабвенных соседей, с которыми в былые годы он съел не один пуд соли, давно переселились в Крылатское, а комнату сдавали. В последнее время сдавали Насте. И Семен Семенович ловил себя на том, что хочет, чтобы она подольше отсюда не съезжала. Хотя, должно быть, с его стороны это старческий эгоизм.

Настя приехала из Барнаула покорять столицу как модельер. Денег, что ежемесячно переводят ей родители, хватает на оплату комнаты в коммуналке, чуть-чуть остается на еду. За полтора года покорения Москвы Настя сменила уже пять мест работы. Юдашкин и Зайцев ее талант пока не оценили, но судя по тому, что рассказывает Настя Семену Семеновичу за чаем, понижая голос и делая страшные глаза, рано или поздно это великое событие произойдет. Вечерние чаепития, когда за окном догорает закатное золото на крышах домов, окружающих памятник Воровскому, вошли у них в традицию. Насте хотелось поделиться дневными впечатлениями с кем-то более опытным и мудрым, а Семен Семенович наслаждался роскошной возможностью давать бесплатные советы.

— Мне кажется, начальник мной интересуется… ну, как женщиной, — как-то рассказала Настя.

— Не поддавайся, — предостерег ее Семен Семенович. — Воспользуется и уволит. Взять хотя бы дело Алины Пеструхиной в девяносто седьмом году…

— Что ж я такая невезучая? — вздохнула Настя. — Может, мне в церковь ходить, свечки ставить?

И Семен Семенович, атеист, обходивший стороной и церкви, и синагоги, поддерживал ее:

— Что же, пойди поставь. Если не поможет, все-таки не навредит. Зачем Богу делать плохо такой хорошей девушке?

У обоих становилось теплее на душе и от чая, и от разговоров. Москва — город холодный, хочется согреться. Его сыновьям-близнецам там, в Израиле, и так тепло. Даже жарко. Взрываются автобусы, горят арабские поселения, подожженные евреями, и еврейские, в которые подкладывают мины арабы. И тех и других заметает песок. Сыновьям Семена Семеновича это нравится, они там на своем месте, они полюбили израильскую землю. Им уже нет никакого дела до русской земли, которую поливал своей кровью отец. Раздробленная нога так и не срослась правильно… А все-таки на этой хромой ноге он пятьдесят четыре года бегал в Мосгорпрокуратуру, а теперь бегает по своим коммерческим конторам и еще побегает, если даст Бог, в которого Семен Семенович, хотя не ставит свечки в церкви и не молится в синагоге, кажется, в последнее время стал верить.

То, что произошло в утро позднего пробуждения, можно было расценить как поданный Богом знак. Как свидетельство того, что ни одно доброе дело не пропадает бесследно.

Едва Семен Семенович, наскоро позавтракав и почистив зубы, уединился в своей комнате, чтобы пролистать подготовленные для налоговой инспекции документы, по закоулкам коммунальной сретенской квартиры прокатился звонок. Его громкое «дон-дон» звучало уныло и торжественно, как погребальный звон. Семен Семенович много лет собирался сменить звонок, но все как-то не доходили руки, а потом привык. Отчасти он даже полюбил этот необычный глубокий звук, среди суматошных будней напоминавший о вечности. Но сегодня, во внеурочный час, звонок буквально оглушил Моисеева. Кого бы это в его стариковское жилище занесло? Почтальона с пенсией? Не может быть, сегодня ведь не семнадцатое число… Семен Семенович заглянул в глазок. На лестничной площадке топтался, кажется, немолодой, но отлично, по-заграничному, сохранившийся человек в джинсовом костюме и красной клетчатой рубашке. Нижнюю часть его лица прикрывал роскошный, как клумба возле провинциального Дворца культуры, букет темно-красных, почти вишневых, роз, а верхняя часть лица кого-то напоминала Семену Семеновичу. Вспомнить бы: кого?

— Кто там? — дрогнувшим голосом спросил Семен Семенович.

— Семен Семенович, это я, Лев Ривкин. Лева Ривкин, вы меня не помните? Спекуляция, два года общего режима!

Если бывший ученик захочет напомнить о себе учительнице, он скажет: «Я Петя Иванов, третья парта в ряду возле окна, вы мне постоянно ставили тройки за диктант». Если бывший пациент захочет напомнить о себе врачу, он представится: «Сергеев, язва желудка, вы меня успешно оперировали». А как напоминают о себе следователям бывшие подследственные? Именно так, как это сделал Лева.

Мало ли в служебной биографии Семена Семеновича было спекулянтов? Но Леву он вспомнил сразу. Настолько, что сейчас же завозился с замком, после чего широко распахнул дверь:

— Лева Ривкин! Как же не помнить! Как ты? Где ты? Сколько лет, сколько зим!

Обстоятельства уголовного дела Ривкина Льва Евгеньевича предполагали суровые меры. Слишком суровые для такого простого нарушения закона. Лева не спекулировал валютой, хотя доллары, конечно, у него водились. Он в меру сил и возможностей нес советским гражданам тлетворное западное искусство в виде записей «Битлз», «Роллинг стоунз» и прочих разлагающихся и вызывающе одетых молодых людей. Обычно на таких делах не попадались, власти на них смотрели сквозь пальцы, но уж если попадешься, тогда держись! Музыкальные вкусы Семена Семеновича Моисеева были далеки от бурных увлечений молодежи шестидесятых годов, но ему было жаль, что совсем юному человеку, не вору и не убийце, к тому же сыну героя-фронтовика, ломают жизнь ни за что ни про что. Моисеев, рискуя репутацией в глазах бдительного партийного начальства, которого страшно боялся, приложил все усилия, чтобы эпизод спекуляции расценили как малозначительный, и буквально спас подследственного от обвинения в идеологической диверсии. Что стало с Левой после, не интересовался. А он, оказывается, вот как расцвел!

— Да, вот именно столько лет и столько зим, Семен Семенович! — басил Лева, неловко обнимая бывшего следователя через букет. Розы, пропоров шипами целлофан, отчаянно кололись.

— Ты что, уехал на Запад?

— Точно так, — согласился Лева, про себя усмехаясь советской наивности, до сих пор обозначающей весь спектр неодинаковых, конкурирующих, иногда грызущихся между собой стран одним безликим словом-маркировкой «Запад».

— Я всегда подозревал, что ты кое-чего добьешься… Да ты проходи, проходи! Если хочешь, вот тапочки… Нет, не сюда, здесь Настина комната. Моя — дальше и направо.

— Спасибо, Семен Семенович, не надо тапочек. Настя вам кто: дочь, супруга?

— Соседка. У нас тут по-прежнему коммунальная квартира, Лева.

— Надо же, какая архаика! Я-то думал, в Москве давно не осталось коммуналок. И вы, заслуженный человек, рисковавший жизнью во имя родины…

— Брось, Лева, брось! Я старик, мне много не нужно. Я прирос корнями к этой жилплощади, здесь как-нибудь доживу. Ты лучше о себе: чем занимаешься?

— Занимаюсь я, если разобраться, все тем же, только в других масштабах. Здесь меня клеймили как спекулянта — там я уважаемый человек, продюсер, владелец галерей современного искусства…

— Значит, фигурально выражаясь, Лев прыгнул?

— Прыгнул, Семен Семенович, еще как прыгнул! Мог ли я тогда мечтать?

— Западная жизнь пошла тебе на пользу. Надо же, какой солидный стал! А был, как сейчас помню, такой худенький испуганный маменькин сынок. Мама тебе все какие-то баночки с едой таскала…

— С куриным супом! Значит, и вы не забыли?

В комнате Семена Семеновича они объединенными усилиями достали со шкафа хрустальную вазу «каменный цветок» и отправились в ванную комнату, чтобы набрать воды для роз. Пока Семен Семенович дожидался, когда вялая желтоватая струйка наполнит вазу хотя бы до половины, Лева оглядывал стены с проплешинами на месте отвалившегося кафеля, темный потолок, на котором шелушилась краска, отдельными чешуйками падая в раковину. Дать ему денег на ремонт? Не примет. Еще и рассердится. К тому же коммунальная квартира, нужно учитывать других владельцев… Но как же его отблагодарить?

— Семен Семенович, — принял наконец решение Лева, — как насчет гульнуть?

— Гульну-уть? — Небольшой горбатый нос и округлившиеся глаза делали Семена Семеновича похожим на растерянного пожилого филина.

— Ну да! Приглашаю вас в лучший ресторан Москвы. В какой хотите. Какой лично вы считаете лучшим? Назначайте время и место.

К изумлению Левы Ривкина, даже на это невинное приглашение Семен Семенович отрицательно помотал головой. Ай да следователь Моисеев! Неподкупный Марат какой-то!

— Ты уж прости, Лева, в ресторанах давно не пью. Ни водка, ни коньяк в горло не лезут…

Насладился видом вытянутого Левиного лица и торжествующе завершил:

— А вот по месту жительства и прописки выпиваю, и даже с удовольствием! Хочешь мне доставить радость? Сделай хорошую закупку в ближайшем пятидесятом гастрономе на Сретенке, сейчас эта лавочка именуется «Седьмой континент». Только что ж мы будем вдвоем набираться? Потерпи один день, а назавтра я тебе гарантирую славную компанию. Созову на дружескую попойку Сашу, Славу, Юрку… ну, конечно, Костика… кого бы еще… ах да, Дениску, Славкиного племянника, отличный такой паренек… Заодно и познакомитесь.

3

Директор частного охранного предприятия «Глория» Денис Андреевич Грязнов, как всегда, был страшно занят. Куча дел, куча заказов. Возвращаясь поздно ночью или под утро в свою холостяцкую конуру, он падал на диван, в неубранную постель, и погружался в тяжелый сон. Сны были о работе. Впрочем, Денис не унывал и не жаловался. Фактически он должен был радоваться напряженной работе: ведь это было верным признаком того, что «Глория» процветала. Знаком того, что паренек из Барнаула, милицейский племянник Дениска Грязнов кое-чего достиг в этой суровой столичной жизни, выбился в люди честным трудом.

Сегодня он воочию увидел, что «Глория» достигла своего расцвета. Ей стали поручать дела не только особо важные персоны в дорогих пиджаках, на «мерседесах» и с «роллексами», она стала знаменита среди простых людей, которые шли в «Глорию» за защитой. Денис обрадовался: ему всегда не давали покоя лавры Шерлока Холмса.

Немолодая подтянутая женщина с седыми волосами, уложенными в высокую прическу и обвязанными черной газовой косынкой, взволнованно и напористо говорила:

— Я скопила деньги и готова заплатить, сколько скажете, но вы обязаны установить, что случилось с моим мужем. Он был профессором филологии, не имел никакого отношения к преступному миру. Уважение коллег по кафедре, любовь студентов, и вот, представьте, по дороге на дачу его убивают неизвестные хулиганы. Я знаю, это банда подростков, они в последнее время совершенно распоясались. Какая нелепая смерть! Я просто не могу оставить это так, это мой долг перед памятью Ивана Владимировича.

— Подождите! А вы уверены, что вашего мужа убили?

— Это зафиксировано в документах. Вот, пожалуйста.

Денис внимательно пролистал справки. Ситуация действительно сложилась необычная.

На первый взгляд создавалось впечатление, что Степанищев И. В., 1939 года рождения, погиб от несчастного случая. Тело было найдено под мостом возле железнодорожных путей вблизи от своей профессорской дачи в поселке Красково, что и было зафиксировано в милицейском протоколе, составленном на месте происшествия. Очевидно, покойный, который страдал болезнью сердца, почувствовал головокружение и упал с моста, что и явилось причиной смерти. Однако судебно-медицинская экспертиза не подтверждала этого успокоительного вывода. В протоколе вскрытия говорилось, что смерть наступила от перелома шейных позвонков, что по механизму не соответствовало предполагаемому способу смерти вследствие падения с высоты. По факту было открыто уголовное дело, которое в установленные сроки закрыли в связи с недостаточностью улик и неясностью состава преступления.

— Это не месть, — повторяла вдова профессора Степанищева, стискивая худые изящные пальцы с длинными ногтями, и Денис Грязнов подумал, что такие дамы остаются модницами и в шестьдесят, и в восемьдесят лет, и, не исключено, до самой смерти. — Мне нужно, чтобы виновные понесли заслуженное наказание. И еще мне нужна истина.

— Не волнуйтесь, — только и смог сказать Денис Грязнов. — Будем работать. Разберемся. Пишите заявление: «Директору частного охранного предприятия (ЧОП) „Глория“ Денису Андреевичу Грязнову…»

Ведение дела профессора Степанищева Денис поручил своим испытанным сотрудникам: Агееву и Голованову. Внешне они были совсем не похожи друг на друга: Филипп Кузьмич Агеев — маленький, щуплый любитель поерничать и поострить, и Всеволод Михайлович Голованов — крупный, обстоятельный, серьезный. Со стороны они составляли забавную пару. На самом деле общего между ними было больше, чем различий. Связывали их в прошлом и отделение разведки спецназа ГРУ почившего в бозе Советского Союза, и Афган, и Чечня, и многое другое.

— Расследуйте особенности почерка, — приказал им Денис. — С виду похоже на действия обычных хулиганов, но беспокоит меня что-то этот перелом шейных позвонков.

— Ломать шею учат во многих подразделениях, — заметил Агеев. — Десант, разведка…

— Выясню, — коротко и весомо посулил Голованов.

— Вот и я говорю: вникните, выясните. Дело может оказаться непростым.

В это время со стороны письменного стола начальника «Глории» послышался треск и скрежет, словно туда приземлилось гигантское насекомое. Двое бывших спецназовцев автоматически сделали какие-то странные, упреждающие движения.

— А, чтоб тебя! — вскрикнул Денис и принялся лихорадочно ворошить следственные материалы. Под бумагами обнаружился мобильный телефон, который трясся и светил красным дисплеем. — Не пугайтесь, это я его вчера на виброзвонок установил, — облегченно вздохнул Денис и нажал на кнопку «Yes». — Да, Грязнов слушает…

— Дениска! Это дядя Сема Моисеев тебя донимает. Как насчет выпивона с закусоном?

— Не могу, Семен Семенович, — обреченно вздохнул Денис Грязнов, косясь на часы: сегодня ему предстояло наведаться в морг и в прокуратуру. — Сегодня никак. Бегаю, как бешеный волчара…

— Дениска, таки разве дядя Сеня не знает, что ты у нас мальчик занятой? Дядя Сеня не выжил еще из последнего ума. Но, надеюсь, завтра ты выкроишь часочек, чтобы посидеть и расслабиться на моей скромной коммунальной кухне в компании старых друзей. Пирушку организует мой бывший подследственный, который объявился с честно нажитым богатством. Будут Юра Гордеев, Саша Турецкий, Костя Меркулов, опять же Слава, дядька твой… Все будут, солнце наше, тебя только не хватает.

По мере перечисления знакомых имен Денис Грязнов оживал. Повеяло теплом дружеских связей, воспоминаниями о совместных приключениях и подвигах. Да что он, в самом деле, похоронить решил себя в «Глории»? Сон — работа, работа — сон, ни с кем не видится, теряет старых друзей… А, гори все синим пламенем, может он выкроить хоть один вечер?

— Ждите, дядя Сеня. Буду. Говорите, во сколько приезжать.

Все-таки Денис, как ни старался прийти вовремя, опоздал. Возможно, это и к лучшему: приехал он в самый разгар дружеской попойки, когда все уже познакомились с Левой Ривкиным и слегка выпили, ровно столько, чтобы свободнее полились речи и градус общего настроения поднялся до нужной температуры. Незнакомый большинству до сего дня «мистер Твистер» Лео Ривкин под влиянием совместного распития отменных горячительных напитков стал в компании совсем своим: его хлопали по спине, ему исправно наполняли рюмку, с ним спорили о том, что являлось его прямой специальностью. Скромно примостившись за столом, Денис прислушался к беседе.

— Я, конечно, серый ментяра, — полушутя, полусерьезно напирал на гостя Слава Грязнов, — я, может, чего-то не понимаю, но считаю так: не пройдет у нас это авангардное искусство! Русскому человеку чего надо? Чтобы все было красиво нарисовано. Вот Кустодиев с его пышными бабами. Я смотрю и вижу: баба! Можно затащить такую бабу в койку? Охотно. А куда, скажите на милость, годятся худосочные девицы этого вашего гения, Модильяни? Личико треугольное, перекошенное, один глаз на щеке, другой на лбу… Ее, беднягу, не в койку, ее в больницу надо! Ты, Лева, конечно, скажешь, это у меня от недостатка образования…

— Нет, Слава, — Лева, опрокинув очередную рюмочку коньяку, ловко подцеплял на вилку толстенький ломтик семги. — Отнюдь. Это не недостаток образования. Это избыток бедности.

— Не понял, друг. П-поясни.

— Или, если хочешь, неудовлетворенность элементарных потребностей. Думаешь, сложно? Все очень просто. Когда человек голоден, чего он хочет? Нажраться от пуза. Когда человека мучает сексуальный голод, чего он хочет? Пышную бабу и в койку. А вот когда человек сыт, обут, одет, сексуально удовлетворен и мухи его не кусают, он с удивлением обнаруживает, что, оказывается, он состоит не только из этих простейших желаний. Он все еще чего-то хочет, но сам не поймет чего. И тогда ему на помощь приходит искусство. Учтите, современное искусство, которое по-настоящему отражает ритм и психологию нашего века. Но для понимания искусства необходим тонкий вкус. А чтобы развивать тонкий вкус, необходимы время и деньги. Поэтому возможность наслаждаться современным искусством — это, если хотите, друзья, экономический критерий. Если в обществе сформировался слой потребителей современного искусства — это показатель определенного уровня достатка. Если Россия не сойдет со своего нынешнего пути, будет и она его потреблять, никуда не денется.

Волосы на голове Вячеслава Ивановича Грязнова в массе своей сменили рыжий цвет на седой, но лицо по-прежнему легко вспыхивало кирпичным румянцем, как у всех рыжеволосых. А покраснел он от алкоголя или от смущения — это неведомо.

— Любопытно, — подал голос молчавший до сих пор Турецкий. — Значит, гении авангарда могут рождаться только в богатых странах?

— Рождение гения, Саша, звездная случайность, — примирительно отозвался Лева. — А вот найдет ли себе гений применение — зависит от экономических условий. Ты можешь представить себе гениального физика или шахматиста, который родился в каменном веке? Пропадет, бесполезно растратит себя! Социальная неустроенность губит великих. Да, вот, кстати, пример: ваш — то есть наш — соотечественник Бруно Шерман…

— Шерман… Что-то знакомое, — Турецкий попытался добыть из недр памяти сведения, которыми регулярно его пичкала причастная миру искусств Ирина Генриховна.

— Художник. Один из отцов авангардной живописи. Участник объединения «Бубновый валет».

— Ага, ага, как же… — «Бубновый валет» вызывал в сознании Турецкого стойкие ассоциации с началом двадцатого века, революционными веяниями и тому подобным. Почему-то вспоминалась еще и татлинская башня, но Турецкий не нашел ей логического места.

Лева ни с того ни с сего тряхнул головой, будто просыпаясь, и воззрился на окружавших его людей так, словно только сейчас как следует их разглядел.

— Послушайте, друзья, у меня появилась одна блестящая идея… Вы ведь все тут, если не ошибаюсь, сыскари?

Присутствующие согласились с этим гордым определением.

— Как вы отнесетесь к тому, чтобы сейчас сюда явилась одна дама?

— Прекрасная? — уточнил Юра Гордеев.

— Во всех отношениях!

— Тогда разрешаем! Зови!

И через полминуты Лева уже развязно кричал в трубку (коньяк все-таки давал о себе знать):

— Ванда! Вандочка! Ты где? Бросай свою Красную площадь, лети сюда. Тут полно симпатичных мужчин: по возрасту разные, зато по духу все, как один, молодые! Не сердись, Ванда! Только не отключай телефон! Они нам могут помочь с Шерманом. Ну вот, успокоилась, другое дело. Как же с вами, прекрасным полом, нелегко! Слушай, как доехать: метро «Лубянская», площадь Воровского… В общем, рядом со зданием бывшего КГБ…

— Не пугайтесь, пани, — попытался внести свою лепту наклонившийся к трубке через весь стол Вячеслав Иванович Грязнов, — времена сейчас не кровожадные, и это учреждение называется ФСБ.

— Слава, не мешай! Ванда, записывай адрес…

В ожидании дамы мужчины налегли на выпивку, словно стремясь наверстать неизвестно когда упущенное. Посыпались соленые шуточки, которых не выдашь в женском обществе. Хорошо, что Костя Меркулов по служебным обстоятельствам не пришел! По степени деликатности он сам, как дама, при нем не пошутишь.

— Тук-тук! Ой, Семен Семенович, у вас гости… Можно, я из холодильника плавленый сыр возьму?

Всем померещилось, что Ванда прибыла раньше, чем рассчитывали. Только как же она проникла в квартиру через запертую дверь, без звонка? Но эта обворожительная особа, как отметил Лева, была намного моложе и свежее Ванды: Ванда выше ростом, с белокурыми волосами, уложенными в небрежную на вид, но дорогую прическу, с уверенным взглядом женщины, знающей себе цену и умеющей, если возникнет необходимость, дать отпор. Эта же была хрупкой брюнеточкой с глазами олененка, доверчивыми и испуганными одновременно. И надето на ней было что-то бежевое, с длинными махрами, зверушечье.

— Настенька! — обрадовался Семен Семенович. — Что же ты на пороге встала? Прошу к столу. На что тебе сдался плавленый сыр, когда у нас тут столько вкуснятины? Вот, позвольте представить, моя соседка Анастасия. Серьезная девушка, модельер. Из Барнаула. Обрати внимание, Денис, землячка твоя.

Не обратить внимания на Настю мог только слепой или импотент. Взгляды всех присутствующих мужчин обратились на ее покрытый свисающими полосами бежевой ткани лифчик… или искромсанную блузку… в общем, на что-то супермодное и откровенное. С таким неприступным видом, словно на ней был надет строгий деловой костюм, Настя села рядом с Денисом Грязновым. Денис почувствовал, как загораются его щеки, и рассердился на себя за эту унизительную для мужчины реакцию.

— Давно вы из Барнаула? — спросил он грубоватым голосом и прочистил горло.

— Полтора года, — ответила Настя, устремляя оленьи глаза на тарелку перед собой, которую ей тотчас же нагрузили ломтиками белой и красной рыбы и сырокопченой колбасы. Денис смотрел, как она аккуратно ест, чувствовал, как ее острый локоток случайно прикасается к его локтю, и чувствовал себя не грозным и неустрашимым начальником «Глории», а гиперсексуальным подростком. К счастью для его мужественной репутации, Настя вскоре ушла, сославшись на необходимость раннего подъема завтра.

— Отменная девочка! — причмокнул Слава, когда за Настей закрылась дверь кухни, и со значением подмигнул племяннику.

— Полегче, вы, бесстыдники! — приструнил мужское сообщество Семен Семенович. — Она мне как внучка. Если хотите знать, она…

Погребальный звонок оповестил собравшихся, что Ванда все-таки явилась, и подробности биографии Насти из Барнаула остались невыясненными.

Ванда, заполнив душную от винных паров и дыхания работников правосудия кухню запахом дорогих духов, сразу приступила к делу и с помощью Левы Ривкина обрисовала ситуацию, сложившуюся вокруг Бруно Шермана и его картин, прибавив только одну существенную деталь. По условиям функционирования комитета и фонда имени Бруно Шермана, того, кто в конце концов выяснит истинную судьбу художника, а также отыщет его последние произведения, ждет достойный денежный приз. Ни много ни мало — пятьсот тысяч долларов от щедрот заместителя госсекретаря США по обороне! Тем же, кто возьмется за эту титаническую работу и проведет полноценное следствие, определен гонорар в пятьдесят тысяч долларов. Не слабо, а?

— Ну как? — спросила пани Ванда. — По рукам?

Судя по восторженному голосу Левы, позвавшего ее на эту коммунальную кухню, она ожидала бурной положительной реакции. Реакция последовала вялая и не совсем та, на которую она рассчитывала.

— Надо подумать, — словно оправдываясь, промолвил Денис Грязнов. — Мы вообще-то охранное агентство, и сейчас у нас такая запарка…

Юрий Петрович Гордеев скучным голосом оповестил, что пятьдесят тысяч долларов, кто же спорит, очень хорошие деньги, но он адвокат и такими делами не занимается.

На щеках Турецкого заходили желваки, взгляд стал сосредоточенным и острым.

— Значит, так, пани Ванда, — сказал он. — Первое: вы переводите на счет агентства «Глория» двадцать пять тысяч долларов. Думаю, хватит на первое время на текущие расходы. Второе: материалы по Бруно Шерману. Все, что уже накопали.

— Замечательно, — улыбнулась Ванда Завадская. — Вот это говорит деловой человек. Деньги завтра же переведу. Думаю, вы не посрамите славы русского сыска.

— Саша, — вмешался Слава, который во время короткой, но проникновенной речи Турецкого безуспешно дергал друга за рукав, — давай-ка выйдем и побеседуем.

Участники застолья многозначительно посмотрели им вслед.

— Ты что себе думаешь? — накинулся Грязнов на Турецкого в прихожей. — А твое здоровье? А отпуск?

— Вот именно, Слава, отпуск! Целых тридцать дней в нашем распоряжении! Поди плохо — заработать за месяц пятьдесят тысяч долларов? А может, и пятьсот, как знать?

— А твои сны?

— От безделья кошмарные сны меня совсем замучают. Расследование предполагается тихое, связанное с делами давно прошедших дней. Никаких трупов в плане не стоит. Как раз за ним и отдохну.

Вячеслав Иванович напомнил старому другу о деле, связанном с произведениями искусства, в котором как раз трупов оказалось предостаточно.[1] «Варяг» в клетчатой рубашке высказал неоспоримую истину: большое искусство связано с большими деньгами. А деньги крутятся вокруг этого Шермана колоссальные, судя по суммам, которые готов платить его фонд.

Но Турецкий, как всегда, был упрям и настойчив.

В конце концов Слава сдался.

— Но учти, — пригрозил он, — все равно заставлю тебя пить прописанные лекарства. Каждый день, так и знай!

— Заметано!

Друзья возвратились на кухню, где их решения напряженно ждали Лев Ривкин и Ванда Завадская, и тогда уже окончательно ударили по рукам.

4

Как завершение облачного дня, выдался погожий, но не жаркий летний вечер. Дочка Турецких Нинка где-то пропадала в компании друзей, но ее родителей это обстоятельство ничуть не огорчало. Даже наоборот. Давно они не чувствовали себя так раскованно. Саша, приняв дозу левитры, прописанную кудесником Светиковым, показал себя на высоте. Сперва они забрались в ванну, где от прохладной воды прикосновения становились только жарче. Постепенно Ирина принялась стонать от каждого прикосновения, не только между ног, но и к груди, и к шее, и даже к спине, она превратилась в сплошную эрогенную зону.

— Ой, Саша, Сашенька… а-а-а… Ой, больше не могу!

Вся мокрая, рассыпая брызги воды на паркет, Ирина выпрыгнула из ванны и побежала в спальню, а вслед за ней, пьянея от ее наготы, несся Турецкий. Он сейчас не был Турецким, он был забывшим обо всех проблемах жаждущим самцом. Ирина упала на широкую супружескую кровать, но не успела забраться на нее с ногами. Саша придержал ее за поясницу:

— Стой! Так и оставайся! Вот так… хорошо-о-о…

После они долго обнимались на мокром смятом покрывале, не желая терять и секунды долгожданной близости.

— Подвинься, — ткнула Сашу в бок Ирина. — Покрывало надо в стирку бросить.

Постепенно все возвращалось на круги своя, и любовница в ней уступала место жене.

— М-м-м, — не открывая глаз, отозвался Турецкий. — Погоди со стиркой. Не убежит.

Ирина улыбнулась:

— Вот видишь, Саша, я не зря старалась, врача искала. Помог ведь тебе Светиков?

— Что? А, ну да, помог. Только, Ира, лекарства — это половина лечения. Главное мое лекарство — отдых. Так и Светиков сказал.

— Так тебе же дали отпуск! Давай в этом году махнем все втроем в Прибалтику. Или, если хочешь, в Турцию: сервис и питание там дешевле, чем в Крыму.

— Нет, Ира, южный климат мне противопоказан. А от Рижского взморья тоска берет. Мы со Славой Грязновым договорились отдохнуть у знакомых во Львове. Ровный климат, прекрасный готический город, поблизости Карпаты. Свежий воздух, экскурсии… — понес Турецкий, зная, что за столько лет совместной жизни жена превосходно научилась слышать то, что он недоговаривает.

Ирина снова улыбнулась — на этот раз в уголке губ образовались горькие складки:

— Очередное расследование, да?

— Не волнуйся, Ира. Я туда еду не как следователь, а как частное лицо. Собрать досье на одного польского эмигранта, давно покойного. Неожиданностей не предвидится.

— Тем лучше. Частное лицо имеет право взять с собой жену.

— А куда мы денем Нинку? Она без надзора еще, чего доброго, забеременеет или пристрастится к наркотикам. — Привычная ирония в адрес Ирины, которая стремилась оберегать дочь, рослую самостоятельную девицу, буквально от всего. — Езжай уж лучше с ней к прибалтийской тетке, как вы обе привыкли. Не лишай себя маленьких радостей.

Ирина отвернулась. Турецкий имел право торжествовать победу, взять реванш за все те летние вечера, когда он приходил из прокуратуры или с задания усталый и голодный, как собака, а любимая жена прохлаждалась где-то в Дубултах, посиживая в кафе под декоративными корабельными снастями или выбирая в сувенирной лавчонке янтарь.

За столько лет семейной жизни Турецкий тоже научился видеть жену насквозь и мог читать ее мысли, словно открытую книгу.

«Неожиданностей не предвидится! Как будто неожиданности не подстерегают тебя повсюду, Турецкий! Ты уже не мальчик, ты окреп, заматерел, у тебя появились морщины, но это делает тебя еще более привлекательным. И они вешаются тебе на шею, твои неожиданности: голубоглазые и черноглазые, брюнетки и блондинки, шатенки и рыжие, крашеные и натуральные. Какую из этих неожиданностей ты будешь наяривать под сводами прекрасного готического города или на фоне ландшафта живописных Карпат? А потом вернешься, как ни в чем не бывало, в чистую семейную постель, все такой же бодрый и неутомимый? Может, и эта депрессия, эти кошмарные сны — предлог сбежать от законной супружницы, которая давно надоела?»

Трудно вести мысленный диалог. Но Турецкий готов был ответить вслух, если бы Ирина решилась говорить начистоту, что он не ждал и не искал этого расследования, оно свалилось на него само, а теперь некрасиво, да и не хочется, отказываться. Что его депрессия, несмотря на сегодняшний любовный взлет, никакое не притворство. И что, в конце концов, в последнее время его совершенно не тянет изменять жене. Вероятно, видения преисподней, которые преследуют его во сне, напоминают о том, что все мы не вечны и что погоне за удовольствиями, за разнообразием красивых женских тел когда-нибудь придет конец. Хорошо бы не слишком скоро.

А может, эти мрачные мысли порождены депрессией? Выздоровеет он, попринимает лекарства, заработает пятьдесят тысяч «зеленых», и все восстановится…

Да, Сашку Турецкого не так-то просто столкнуть с избранного пути!

— Подвинешься ты или нет? — прикрикнула на мужа Ирина Генриховна, выдергивая из-под него злополучное покрывало.

Помимо предоставленных Вандой материалов Турецкий решил запастись собственными сведениями о художнике Бруно Шермане и с этой целью обратился к знатоку изобразительного искусства Лене Кругликову. Начальник 3-го отделения 2-го отдела МУРа майор Кругликов принял следователя по особо важным делам радушно: не в первый раз встречаются!

— Что, Сан Борисыч, опять кого-нибудь ограбили?

— Нет, Леня. На этот раз я сам скорее всего кого-нибудь ограблю.

— Наконец-то решил прибыльным делом заняться, — засмеялся Кругликов, а в глазах его появилось беспокойство: всякое случается с людьми в наше нестабильное время.

Турецкий подумал, а уж не докатились ли до МУРа слухи о его депрессии? «А Турецкий-то, Турецкий, слыхали? Что? Да крыша поехала. Нет, правда, на людей бросается. Сущий псих».

— Не бойся, Леня. Ни в домушники, ни в управдомы пока не собираюсь переквалифицироваться. А только не мешало бы разведать, сколько в наше время могут стоить картины Бруно Шермана?

Имя Шермана удивления у Лени не вызвало. Он понимающе кивнул, но любопытства Турецкого удовлетворить не сумел.

— Знаешь, Саша, я ведь все больше по искусству великих классических мастеров. Двадцатый век, авангард, Шерман, Шагал — не совсем моя епархия. Если хочешь, подкину телефончик человека, к которому можешь обратиться.

Неутомимый эрудит и собиратель разнообразных сведений, Леня Кругликов держал в верхнем ящике своего письменного стола с десяток записных книжек, заполненных по системе, которую разработал сам. Прочие в них ничего не понимали. Вот и телефон Николая Алексеевича Будникова сверхъестественным образом обнаружился не на букву «Б», что было бы закономерно, и даже не на букву «Н», а вопреки логике, на букву «А».

— «А» значит «авангард», ну, русская авангардная живопись, — пояснил Леня.

— А-а-а, — понимающе протянул Турецкий, пока Кругликов переписывал для него телефон.

— Держи. Вот рабочий, вот домашний. Дома бывает обычно после шести часов вечера.

— А мобильный?

— Мобильного у Коли нет. Эх, зажрались мы, привыкли, что вокруг одни бизнесмены да коммерсанты… А тут отличный специалист, вместо того чтобы делать деньги, остается предан своей работе. Бессребреник. — Турецкий обратил внимание, что Леня произнес это слово безукоризненно правильно, без вклинившегося в последнее время между «с» и «р» лишнего «е». — Ты, кстати, можешь подъехать прямо к нему в Музей русского авангарда.

— Погоди. Это тот самый музей, где сейчас выставляется картина Шермана «Дерево в солнечном свете»?

— Точно. Какие мы, оказывается, образованные!

— Отстань, совсем я не образованный. Это важно для расследования.

— Если для расследования, тем более без Николая не обойтись. Скажи, что от меня, он расстарается.

Музей — место, куда Александр Борисович захаживал так часто, как это полагается культурному человеку. По собственной инициативе — практически никогда. Самым изученным для Турецкого был музей им. А. С. Пушкина на Волхонке, куда он в основном водил жену и дочь: Нину — когда по школьной программе проходили античность, а потом Средневековье; Ирину — на всякие заумные выставки, вроде творений Магритта или графики Сальвадора Дали. А сейчас, выходит, черти его тянут, и не куда-нибудь — в Музей русского авангарда… Каков в данном случае побудительный мотив: искусство или деньги? На первом месте, разумеется, работа, за которую платят хорошие деньги. Но для такой работы, на которую подрядился он, может быть, важно научиться распознавать манеру художника, проникнуть в его мир. Не исключено, что неведомый Николай Будников подбросит ему кое-какие идеи, которые потом сложатся в версию.

Основанный в 1997 году банкиром-меценатом Юханом Чикиным Музей русского авангарда, который Турецкий сравнительно быстро отыскал в переплетении московских переулков между станциями «Библиотека имени Ленина» и «Охотный ряд», представлял собой двухэтажное, крашенное в кирпичный цвет здание, фасад которого был то ли изуродован, то ли усовершенствован выступающим вперед вестибюлем в виде прозрачного шестигранника. Сквозь него буйство красок, встречающее посетителя буквально с порога, размывалось, создавая ощущение волшебного фонаря для взрослых. И впрямь современно. И лишь одно уцелело от старины, родня Музей русского авангарда со всеми прочими музеями: вахтерши, служительницы, смотрительницы — женщины в мягких тапочках, не имеющие возраста, корректные и склонные к ворчливости. Наряду с охранниками в камуфляже они несли свою вахту и были совершенно незаменимы.

Ни покупать билет, ни трясти красными корочками в музее Турецкий не стал. Как частное, но осведомленное лицо, скромно подошел к служительнице музейных муз, дремавшей на контроле в ожидании посетителей, и спросил, где бы ему срочно найти доктора искусствоведения Николая Алексеевича Будникова. Недовольная тем, что ее вывели из состояния дремы, билетерша при упоминании Будникова сменила гнев на милость и, оставив вместо себя коллегу, такую же седую и толстенькую, выразила желание лично проводить гостя. Следом за ней, неслышно скользившей по парадному паркету в старых тапочках, устремился Турецкий. Они миновали галерею современной скульптуры, скрученными и развороченными торсами напоминающей то ли жертв автокатастрофы, то ли мутантов-эксгибиционистов; прошли мимо экземпляров живописи, сливавшейся в один пестрый ряд; свернули направо, поднялись по боковой, заурядной, выстланной потертым ковриком лестнице и очутились в святая святых музея. Скрытые от глаз посетителей служебные помещения содержали не больше ценных экспонатов, чем обычный офис; но тот, кто сказал бы, что ничего примечательного здесь нет, крепко ошибся бы. Судьбы экспозиции зависели от того, что вершилось в этих тесных, заваленных бумагами комнатушках.

— Николай Алексеич, это к вам! — Турецкого поразил почтительный тон билетерши. То ли Будников действительно был очень важной персоной, то ли в этой старушке было до такой степени развито чинопочитание.

— Здравствуйте, Николай Алексеевич. Я Александр Борисович Турецкий, меня к вам направил Леня… Леонид Кругликов.

— Да. Очень приятно. — Легкий кивок, указывающий, что тему майора Кругликова можно дальше не развивать. — Зовите меня просто Николай.

— Тогда я для вас просто Саша.

Николай Алексеевич Будников, на удивление, оказался человеком очень молодым для его расхваленной Кругликовым опытности: лет тридцати или чуть старше. Возможно, знаток живописи уловил бы в нем сходство с героями русских портретов начала ХХ века, но у Турецкого возникла более приземленная ассоциация: Николай Алексеевич очень походил на человека, который на плакате, посвященном единству всех слоев советского общества, символизировал прослойку интеллигенции. Открытый лоб, русые волосы гладко зачесаны назад, тонкий профиль уверенно устремлен в светлое будущее — наверное, в будущее русского искусства. Здороваясь, Будников твердо пожал руку Турецкого, смерил его с головы до ног проницательным взглядом из-за очков в почти невидимой оправе. Профессиональная хватка! Турецкий подумал, что каждый человек представляется Николаю Будникову произведением искусства, которому он назначает цену. Дешевкой «важняк» Турецкий никогда себя не считал. Видимо, к такому же выводу пришел и Будников, потому что его лицо прояснилось, стало открытым и простым.

— Леонид Сергеевич попусту не направит. Дело у вас, полагаю, серьезное? Опасное, да?

— Опасностей нет, но дело заковыристое. Меня интересует художник Шерман. Бруно Шерман.

Николай поморщился, будто Турецкий, произнеся «да Винчи», бестактно уточнил: «Леонардо».

— Вас интересует список его работ? Полотна, представленные на выставке? Работы, имеющиеся в собрании музея? Предполагаемая стоимость?

— Все, что вы перечислили, в первую очередь стоимость. И картину «Дерево в солнечном свете» стоило бы посмотреть. — Турецкий замялся: — Ну и еще… я не знаю, от искусства далек… теория, что ли! Расскажите что-нибудь о Шермане, об объединении «Бубновый валет»…

— С удовольствием! Между прочим, название «Бубновый валет» вам как сыщику должно быть особенно близко.

— Это почему же?

— Потому, что участники состоявшейся в тысяча девятьсот десятом году выставки, которая впоследствии дала название группе, взяли название, рассчитанное на низменные ассоциации. «Бубновый валет» на воровском жаргоне той эпохи означало «ловкач», «мошенник», «не заслуживающий доверия человек». Кроме того, «бубновый туз» — это нашивка на одежде каторжника.

— Что же у них было общего с каторжниками?

— Ровным счетом ничего. И с уголовниками тоже. Выбирая такое название, они хотели потрясти, шокировать публику, как молодые художники во все времена. Скандал — питательная почва для популярности. Ларионов и Гончарова, чьи произведения составляли ядро экспозиции, отлично это понимали. Хотя… и с другим названием выставка произвела бы эффект. Выразительные средства были новы и необычны для России, привычной к дотошному реализму передвижников.

— А Шерман?

— Шерман был менее знаменит по сравнению с теми, кого я перечислил, однако он по праву принадлежал к названному объединению художников. Центральное место в его творчестве занимают их излюбленные жанры: пейзаж и натюрморт. Работа с цветом и пространством указывает на то, что поначалу он испытывал влияние Аристарха Васильевича Лентулова. Что же касается содержания — это вам лучше увидеть самому. Пойдемте, пойдемте!

И Турецкий снова тронулся в путь по той же лестнице, правда в противоположном направлении и с другим провожатым.

— Существует определенная последовательность развития таланта. Ранний Шерман в живописи, — хорошо поставленным голосом экскурсовода вещал Николай, — все равно что Кафка в литературе. Прежде всего, их роднит происхождение: на обоих оказала влияние культура евреев Восточной Европы. В творчестве обоих преобладают темы абсурдности человеческого существования, тяжести жизненного пути. Я считаю, что при всем стилистическом единстве с русским авангардом Шерман несколько отличался от него по духу. Русский авангард — явление в целом созидательное, желающее построить новый мир. У членов группы «Бубновый валет» преобладает пафос созидания, недаром их влекли архитектурные эксперименты. Взять хотя бы знаменитую башню Татлина…

«Ага, значит, правильно вспомнил», — порадовался своей эрудиции Турецкий.

— Бруно Шерман, — продолжал Будников, — был яростным коммунистом, но подоплека его воззрений другая. Он не желает ничего строить. Он бунтует против старого мира главным образом потому, что этот мир ужасен, что жить в нем немыслимо. Не созидание, а разрушение — вот чего жаждет его душа. По крайней мере, это справедливо для раннего периода его творчества, когда он входил в группу «Бубновый валет». Заснеженные или грязные кривые переулки, покосившиеся заборы, торчащие из земли неожиданные металлические конструкции напоминают места, где происходят скитания Йозефа К. из романа Кафки «Замок». Шерман впервые в мировом искусстве полюбил изображать бесконечные километры обнаженных канализационных труб, чем предвосхитил новации Гиггера… Имя Гиггера, надеюсь, вам о чем-нибудь напоминает?

Турецкий кивнул, стараясь не выдать, что имя Гиггера ему напоминает имя Гитлера, и больше ничего.

— По мере становления таланта, по мере, я бы сказал, возмужания личности художник избавляется от излишней мрачности. Сейчас вы сами все увидите. Прежде чем обратиться к жизнеутверждающему «Дереву в солнечном свете», всмотритесь как следует в это небольшое полотно…

Картина висела в простенке, непритязательная, издали похожая на охваченный позолоченной рамой плевок желто-коричневой грязи; но стоило приблизиться и вглядеться в нее, как горло перехватывало и становилось трудно дышать.

Табличка справа гласила: «Варшавская окраина».

— Жизнь юного художника была полна трудностей и лишений, — вещал сбоку Будников…

…

Первая выставка Бруно Шермана

— Совершенно бездарно!

Посетители выставки «Бубновый валет» расхаживали среди картин. Все больше возмущались, спорили, едва не плевали на полотна. За окном подтаивал мартовский наст, весеннее солнце высвечивало деревянную церквушку на фоне голубого неба, превращая ее в народный лубок, подражаний которому много было на выставке. А посетители упорно не замечали созданного самой жизнью лубка, посетители утверждали, что такой ерундистики, намалеванной грубой кистью кое-как, на белом свете нет и быть не может.

— Посмотрите-ка, — полный господин с длинным артистистическом шарфом и с тростью нацепил пенсне, чтобы дотошнее обозреть сплошь замазанный масляными красками холст, — здесь ведь ничего не разобрать. Краски какие-то грязные. И какой-то выскочка, не научившийся мыть кисти, претендует на то, чтобы создавать произведения искусства? Как фамилия? Шер… Шерман? Из немцев, наверное…

— Вы правы, — раздался голос сзади него. Полный господин обернулся. Выяснилось, что голос подал высокий молодой человек, порывистый в движениях, тонкий, будто сделанный из проволоки. — Совершенно, совершенно бездарно.

— Вы тоже так считаете? Рад найти в вас единомышленника. Что же вы думаете о…

— Совершенно бездарно, — не слушая, перебил его молодой человек, — заниматься каким-нибудь банковским промыслом, вечером есть блины с икрой в компании кокоток, а на следующий день идти в театр или на выставку и ждать, чтобы вам здесь доставили удовольствие, потешили ваши возвышенные чувства…

— Послушайте, что вы себе позволяете?

— Совершенно бездарно, — молодой человек уже кричал, размахивая кулаками, — нацеплять стеклышки на нос, вплотную пялясь на картину, которую нужно рассматривать издали! Каждую настоящую картину нужно смотреть с точки, нужной, чтобы она открылась зрителю! И каждая настоящая картина имеет такую точку! Потому что это не фотография! Не знать разницы между картиной и фотографией и тащиться на выставку, точно барану, только потому, что о ней пишут и говорят, вот что по-настоящему бездарно, милостивый государь, да, скотина в стеклышках!

— Бруно, Бруно, прекрати же ты! Остановись, Бруно!

Их насилу растащили. Полный господин растерянно тыкал перед собой тростью, но ударить соперника не решался, потому что тот был все-таки очень высок и производил впечатление сильного, несмотря на худобу. И кулачищи-то, помилуйте! Такой махнет — с ног собьет.

Бруно удерживали, кажется, успокаивали, но он никого не слушал. Опрометью пробежав сквозь залы, возле выхода впрыгнул в калоши, набросил на плечи гимназического фасона шинелишку, нахлобучил мятую шляпу и выбежал из дома своего позора в весеннюю грязь и распутицу, бормоча ругательства на трех языках. Польский и русский языки были ему родными. На идише, языке бабки и деда со стороны матери, он редко говорил, но этот язык казался ему наиболее подходящим для громовых проклятий.

Дома, за ситцевой занавеской, отгораживающей их с Варварой уголок, Бруно упал лицом в рукав. Плечи его вздрагивали.

— Эй, самовар ставить, что ля? — донеслось издалека.

— Не надо пока, Егорьевна, — изменившимся голосом ответил Бруно. При этом у него вырвался всхлип.

За чай надо платить. Вынь да положь две копейки. А трактирщик за исполненный заказ не заплатил. Уже и картину повесил, а с оплатой все тянет, осторожничает, выкобенивается. Эх, начистить бы ему физиономию! Только с деньгами тогда придется проститься. Одна надежда на Варвару. Может, к вечеру принесет добытый акушерским промыслом рубль.

Варвара — верный товарищ и соратник по жизненной борьбе. Оба они провинциалы Российской империи: Варвара из Нижнего Новгорода, Бруно из Варшавы. Она приехала в Москву, чтобы выучиться на врача, он — на художника. Художник! Бруно язвительно ухмыльнулся. Никогда его не признает публика, никогда!

Варвара — не публика, она его понимает. По крайней мере, говорит, что от его картин дрожь пробирает, а это уже признание.

— Это что ж за улица такая? — подбоченясь, спрашивает она, заглядывая ему через плечо.

— Не узнаешь? — Бруно смешивает краски на палитре. — Это же твой Николопесковский переулок, которым ты каждое утро бегаешь.

— Фу-у! Ну, друг ситный, изобразил! Дома перекособоченные, окна черные. Разве в таких домах люди живут? В таких домах только плесень заводится.

— А человек, дорогая Варя, — Бруно наносит на холст очередной мазок, — и есть не что иное, как жалкая плесень на поверхности земли. Солнце пригреет посильней — и мы растаем, словно никогда не существовали.

— Это ты Ницше начитался, — ставит диагноз непреклонная докторица Варвара. — А ты лучше прокламации почитай. Там все куда правильнее сказано и про жизнь, и про людей. Вот увидишь, хлынет народ по таким переулочкам под красным знаменем, куда как весело будет!

Варвара не зря его поддевает. Томик Ницше на немецком языке Бруно привез из Варшавы, но в последнее время обращается к излюбленному прежде чтению все реже и реже. В прокламациях Варвариных друзей, с которыми она посещает сходки, он теперь усматривает все больше силы, мощи, мужества. А ему так хочется быть мужественным и сильным, совершать решительные поступки.

Никто не знает главной тайны совместного существования Бруно и Варвары, а узнали бы — не поверили. Варвара девственна. Каждый вечер при ее переодевании на ночь Бруно целомудренно отворачивается, лишь краем глаза ловя мелькание пухлой белой плоти под бумазейной рубахой, и часто полночи ворочается, кусая подушку, елозя животом по постели и до боли вгоняя ногти в ладони. Зато свои жалкие заработанные гроши он и она вносят в общий котел. Так дешевле. Экономика диктует сожительство.

Неудачливый художник регулярно получает письма, в которых дорогого сына и брата просят вернуться в Варшаву. Отец за свою адвокатскую практику получает столько, что Бруно, если он по-прежнему того желает, сможет безбедно заниматься живописью. Мать подыскала ему невесту, порядочную и красивую девушку, он ее должен помнить, Еву Лясску… Только пусть он оставит безумные идеи и возьмется за ум. Пока он в Москве, ни на какие деньги пусть не рассчитывает. Семья предлагала ему отправиться для совершенствования в живописи в Вену, Париж или, по крайней мере, в столицу — Санкт-Петербург, а он вместо этого предпочел в Москве безумствовать за компанию с какими-то никому не известными мазилами.

Подумать только, когда-то он с восхищением смотрел на своих родителей! Согласно семейному преданию, их необычная для Польши фамилия «Шерман» происходит от французского «шарман» — «восхитительно, прелестно». В это можно поверить: все Шерманы питали склонность к искусствам. Отец, до того как превратился в преуспевающего адвоката, писал стихи; дядя украсил дом собственноручно вырезанными из дерева скульптурами. Мать не уступала способностями семейству, в которое вошла: прекрасно играла на рояле и всем пятерым детям привила безупречный вкус к музыке. Но сейчас Бруно это безразлично. Он отверг это домашнее увлечение искусствами. Истинное искусство обязано не украшать, а ранить, он в этом убежден. А родители? Обычные обыватели, мещане. Они давно все решили за сына: главное, чтобы он был устроен и обеспечен, выгодно женился. Живопись — на заднем плане, прежде всего — домашний уют.

Отсиживаясь за ситцевой занавеской, под которую то и дело заползают, шевеля усами, громадные прусаки, в печном чаду, в мокрой шинели, которую негде как следует просушить, Бруно убеждает себя, что уют — это не главное. Такие, как он, в уюте гибнут. Что поделать, если его зрение устроено иначе, чем у других? Там, где все люди видят дома, дороги, заборы, столбы, — для него изгибаются, сдвигаются с места, сталкиваются в разных плоскостях смутные массы, полные цвета и мощи. Сам Ларионов одобрительно цокает языком…

— Ах, глазки у тебя красивые! — иногда отпускает Варвара комплимент, невинно ласкаясь. То есть это ей кажется, что невинно, а у Бруно так все и замирает внутри.

А чего красивого в его глазах? Слишком выпуклые, очень светлые — черные зрачки, повисшие в прозрачности. Глаза, предназначенные не для обольщения, а для того, чтобы зреть насквозь. Только никому это не нужно. Человек хочет видеть мир очаровательным, приятным, а не таким, каков он есть. Никто не хочет потреблять горькую правду. Тот полный господин в пенсне был прав. Он дурак, но он прав.

Отказаться от живописи? Это будет поражением. Отказаться от жизни? Вот это легче.

Бруно мокрыми от слез глазами обводит свой тесный уголок: есть ли здесь предметы, позволяющие покончить с собой? Нож? Он так затупился, что даже хлеб режет с трудом. Веревка? Только та, что придерживает ситцевый полог, и, кроме того, ее не на что прицепить. Яд? Яд ему не по средствам. Топиться в Москве-реке? Сразу накинется целый десяток добровольных спасателей. Что за поганая жизнь! Даже расстаться с ней не удается!

В двери постучали. Бруно за ситцевой занавеской, его это не касается. Егорьевна разговаривает с кем-то через накинутый крючок.

— К Шерману, что ля? Проходитя, проходитя… Тута ен, тута.

Занавеска отдергивается в сторону под мощной рукой. Ну надо же! Его лавочник! Наверное, пришел сообщить, что написанная Бруно Шерманом картина распугала всех покупателей, и потребовать возмещения расходов?

— Господин художник, я вам тут давеча не заплатил. Торговлишка худо катилась. А сегодня вот… держите, значится…

Все еще ошеломленный Бруно сжимает деньги в руке, когда ситцевая занавеска отлетает прочь и в дом слегка перепуганной Егорьевны вваливается ватага его друзей и собратьев по выставке.

— Что, выставку закрыли?

— Отлично! Отлично все получилось! Что ж ты так рано ушел?

— Пойми, Бруно, — ласково уговаривает его Наташа Гончарова, присев на край убогой постели с постыдным стеганым одеялом, — все новое поначалу отторгается. Полотна Сезанна не принимали на выставку, Гогена считали мазилой, картины пуантилистов до сих пор не все способны видеть… Подожди немного, придет и наше время!

— Эк ты накинулся на того миллионщика, — добродушно ухмыляется Роберт Фальк. — Брось, не связывайся!

Бруно оказывается способен изобразить благодарную улыбку. Недавняя вспышка с мыслями о самоубийстве представляется ему чем-то постыдным, детским. Нет, пора повзрослеть! Стать таким же грубым, неуязвимым и мужественным, как Варварины друзья, с которыми она выступает под красным флагом. И он дает себе слово двигаться в этом направлении, чего бы это ни стоило.

Спустя еще шесть лет, приобретя известность в кругах художников и критиков, но не выдержав постоянного безденежья, Бруно Шерман уехал в Варшаву. Чуть-чуть не дождавшись революции, которая столь многое изменила для тех, кто остался…

5

Деньги — великая сила! И великий стимул. По крайней мере, на Дениса Грязнова они оказывали именно такое воздействие. Клиент заплатил — значит, хоть наизнанку вывернись, а будь любезен предоставить результат. В тот же день, когда после заключения соглашения с директором Фонда имени Бруно Шермана Завадской, с одной стороны, и директором ЧОП «Глория» Грязновым — с другой на счет «Глории» поступила кругленькая сумма в двадцать пять тысяч долларов, Денис собрал сотрудников и поставил их в известность, над чем в ближайшее время им предстоит работать.

А вот их начальник, честное слово, сам бы заплатил тому, кто подсказал бы, как с этим делом работать и что вообще от него требуется. Делами, связанными с розыском пропавших картин покойного художника, «Глория» пока не занималась. Вот если бы эти картины украли из музея или, того лучше, у частного лица, — тогда бы Денис не ударил в грязь лицом: с привлечением лучших экспертов-криминалистов обследовал бы улики, определил бы круг подозреваемых и по свежим следам схватил бы голубчиков. А здесь все ясно, как в тумане. Где улики? Кто подозреваемый? Кого искать, кого хватать?

— Не боись, Дениска, — оптимистично приговаривал накануне дядя Слава, топчась в одних трусах возле чемодана, куда интенсивно забрасывал вещи, необходимые для поездки во Львов. — Справишься. Искусство там или не искусство, оперативные навыки превозмогают все… Тьфу ты, елки зеленые, куда мыльница подевалась?

— Дядя Слава, что же ты свою голубую рубашку в чемодан укладываешь? А в чем поедешь?

— Тьфу ты! — Напрасно помяв рубашку, генерал Грязнов окончательно впал в мрачное расположение духа и объяснять больше ничего не захотел.

Денис с тоской подумал, что еще нескоро, очень нескоро у него выдастся свободный вечерок, когда он сможет навестить старика, живущего в квартире на Сретенке, возле здания ФСБ и «Седьмого континента». То, что квартира находилась на Сретенке, представлялось ему неважным; даже то, что Семен Семенович будет рад его видеть, Денис, к стыду своему, игнорировал. Главное, что квартира коммунальная. И в ней, буквально через стенку от старого, доброго, хотя и чуть-чуть занудливого Семена Семеновича, проживает гораздо более привлекательное существо. И — какое совпадение! — она тоже из Барнаула. С одной стороны, приятно, с другой — досадно. Родись Настя в Москве, все было бы легко: москвички еще в детстве золотом осваивают ни к чему не обязывающий стиль отношений. А как поступать с землячкой?

Ну да ладно. Нежности побоку. Начинается расследование.

Самым простым и естественным ходом было допросить владельца оригинального живописного полотна «Дерево в солнечном свете», каким образом оно к нему попало. Нет, не допросить, а расспросить: он ведь ни в чем не виноват, кроме того, что навел такого шороху среди специалистов. Впрочем, и это представлялось затруднительным: Семен Талалихин пребывал у себя в Монако. А когда удалось связаться с ним по телефону, господин Талалихин, очевидно приняв директора «Глории» за журналиста, начал читать ему лекцию о смысле и назначении современного коллекционирования:

— Зарабатывать деньги скучно, когда некуда их вкладывать. Каждый порядочный бизнесмен обязан иметь увлечение. Прошло время шляться по кабакам и покупать золотые цепи, необходимо хобби, которое приносило бы пользу не только самому бизнесмену. Я решил, что собирание произведений живописи — надежное и полезное вложение капитала. К тому же оно сродни благотворительности. Рассчитываю, что этот Шерман станет не последним кирпичиком в здании русской… русского… Да? Что?

Уловив суть запроса, Талалихин снизил торжественность тона. Он приобрел картину у русского бизнесмена Кирилла Шестакова. Сертификат, если нужно, вышлет по факсу.

Так Денис впервые увидел сертификат — паспорт картины с фотографией и подписью эксперта на обороте. Фамилия эксперта показалась Денису знакомой. Турецкий упоминал ее перед тем, как отбыть во Львов.

Кирилл Валентинович Шестаков оказался средней руки бизнесменом, торгующим околокомпьютерным оборудованием: мебель для компьютеров, подставки под СD, коврики для мыши и прочее необходимое оснащение, от мелкого до крупного. Судя по офису, в котором он принял Дениса Грязнова, предприниматель не бедствовал. Выдержанный в светло-серых тонах, с немногими, но уместными картинами, написанными в технике гризайля, интерьер свидетельствовал и о хорошем вкусе бизнесмена. Сам Кирилл Валентинович, невысокий и худощавый блондин с тонкими чертами лица, прямым, хотя и длинноватым носом, был одет в безукоризненный костюм под цвет обоев.

— В нежном детстве, — охотно пошел навстречу сыщику Шестаков, — я увлекался живописью, даже сам пытался рисовать. С годами увлечение забылось, надо было деньги зарабатывать, да что я вам рассказываю, это как у всех… Но вот теперь, когда я кое-чего достиг, припомнилось мне детство. Купил это пресловутое «Дерево», потому что яркое, праздничное, радует глаз. Я сам в подростковые годы мечтал так рисовать. Но через некоторое время картина мне наскучила, выяснилось, что она не подходит к обстановке, к тому же я не коллекционер. Вот и продал ее настоящему коллекционеру.

— Кирилл Валентинович, — прорывался к сути Денис Грязнов, — откуда к вам попала эта картина?

— Никаких секретов. Я приобрел ее у Шанаева, ныне покойного московского ценителя произведений искусства. Он был небогат и не мог позволить себе дорогие покупки, вот и это полотно приобрел за бесценок у какой-то беженки, кажется из Узбекистана. Приобрел… какого числа? Подождите, я сверюсь с ежедневником.

В ящиках письменного стола у Шестакова все было так же пустовато и упорядоченно, как в интерьере офиса. Никакому важному документу затеряться там не удалось бы. Денис невольно подумал, что, если такой же безукоризненный порядок наблюдается у Шестакова в голове, это объясняет процветание его мышино-коврикового бизнеса.

— А экспертизу ее проводил Будников? — Денис продемонстрировал свою осведомленность.

— Да, Николай Будников, мой давний приятель, — подтвердил Кирилл Валентинович. — То, что это полотно принадлежит кисти Шермана, представлялось сомнительным, но на мнение Будникова можно положиться. Он знает русский авангард как свои пять пальцев. В конечном счете именно он повлиял на мое решение приобрести эту картину.

— А на решение выставить ее?

— Нет, это была инициатива Талалихина. Не ожидал, что поднимется такой шум! А что, эта картина связана с каким-то преступлением?

— Нет, — ответил Денис, — или мы пока не знаем. Дело в том, что я по поручению польского фонда Шермана расследую обстоятельства его жизни. Если картина написана в шестидесятые годы, значит, он умер позже, чем предполагается. Значит, другие его полотна тоже могли уцелеть…

— Ага, любопытно. А где он умер?

— На Западной Украине, если историки не ошибаются.

— Почему бы вам не начать расследование оттуда?

— Туда уже отправились работать наши сотрудники.

— Да, это целесообразно. Со своей стороны, как говорится, чем могу — помогу. На днях я уезжаю по делам за границу, но пока что в вашем распоряжении. — На всякий случай Шестаков положил перед Денисом свою визитную карточку, очень простую, с черными буквами на белом фоне. — Может быть, предоставить еще какие-нибудь сведения?

— Эксперт Будников знает о картине столько же, сколько вы?

— Да, Шанаев рассказал нам одно и то же.

— Тогда, если можно, дайте телефон родственников Шанаева. Вдруг они что-нибудь сообщат об этой узбечке?

— Тогда звоните сразу жене. Дети у него взрослые, живут отдельно. Вообще, примечательной личностью был этот Шанаев! Богатырь, старый авантюрист. Осетин по национальности, изъездил весь Кавказ. Мусульмане, знаете ли, не слишком жалуют православных, но Сослана Теймуразовича уважали в самом диком ауле. Как он умел этого добиваться, бог весть. И отовсюду привозил что-то любопытное, не обязательно дорогое в денежном эквиваленте. Оттуда ковер, отсюда кувшин, покрытый затейливой арабской вязью, еще откуда-то фрагмент саксаула, выросший в форме человеческой фигуры. Поэтому я и назвал его скорее ценителем, чем коллекционером. Его коллекция, если можно ее так назвать, строилась по слишком прихотливому принципу.

— Он вам продал картину за десять тысяч долларов, — снова вгляделся в паспорт «Дерева» Денис. — По-вашему, это много или мало?

— Для Шермана — ничтожно мало, но ведь существовало сомнение, что это Шерман. Мы с Шанаевым друг друга не обманывали.

Денису оставалось поблагодарить и взять шанаевский номер телефона.

— Они будут с вами неласковы, — предупредил Шестаков. — Не удивляйтесь: несчастные русские коллекционеры боятся за свои сокровища и поэтому стараются, чтобы размеров и состава их коллекций никто не знал. Не доверяют даже нотариусам, даже самым задушевным друзьям. А все из-за несовершенства российского законодательства. В Европе частные коллекции охраняются государством, им предоставляют выставочные площади; наоборот, если владелец отказывается выставлять свои сокровища, с него взимают дополнительный налог. А у нас… да, нескоро еще дело сдвинется с мертвой точки!

В тот же день Денис принялся названивать по телефону вдове Сослана Теймуразовича Шанаева. Долгое время никто не брал трубку, наконец откликнулся свежий и звонкий женский голос, и Денису пришло в голову, что кавказский богатырь женился на молоденькой девушке. Но оказалось, говорила не жена, а дочь:

— Мама не подходит к телефону. После смерти папы она в ужасном состоянии.

— Давно умер ваш отец?

— Полгода назад, но она его очень любила. Мы пытались направить ее к врачу, но она не соглашается: дорожит своим горем.

— Как вы думаете, она согласится со мной поговорить по поводу картины?

— Какой картины? В доме папы много картин. Есть даже одна с дарственной надписью Мартироса Сарьяна…

— Картины Бруно Шермана, которую он продал Кириллу Шестакову. Которая попала на выставку русского авангарда.

— Не слышала о такой. Попробуйте поговорить с мамой, но вряд ли вы чего-то добьетесь.

Договорились, что Денис приедет послезавтра в три часа дня, а до этого времени дочь постарается маму уговорить.

Сослан Теймуразович при жизни обитал в отдаленном Бескудникове, но едва Денис Грязнов вошел в подъезд блочного дома, как у него возникло ощущение, что он попал в восточную сказку. Лестница, ведущая к лифтам, была отгорожена бетонной аркой, расписанной под мавританскую, на стенах красовались изображения минаретов, джиннов, ковров-самолетов… «Очевидно, тоже дело рук Шанаева, — пришло в голову Денису. — И вправду, большой был оригинал».

Квартира встретила его затененными окнами: несмотря на то, что день выдался пасмурный, даже его скудный свет отцеживали жалюзи.

— Сюда, пожалуйста, — негромко шепнула симпатичная брюнетка, проводя его в маленькую боковую комнату. — Мама вас ждет.

Вдова, увешанная, вероятно, всем золотым запасом семьи, с южными глазами, говорящими, что в прошлом она была кавказской красавицей, долго и сосредоточенно рассматривала черно-белые и цветные фотографии, а потом вдруг зарыдала, чем повергла Дениса в смущение. По молодости он совершенно не выносил женских слез.

— Вашему мужу была так дорога эта картина? — спросил он со всей возможной деликатностью.

— Это дерево… в точности, как в моей деревне под окном!

— Понимаете, нам важно знать, откуда ваш муж взял эту картину. — Забывшись, Денис повысил голос, и из-за полуприкрытой двери на него негодующе зашикала дочь.

— Картину…

— Вы ее помните? Когда она появилась в вашем доме? В каком году?

— Разве упомнишь… У нас много картин было. Не задерживались, муж их распродавал…

Ничего не добившись от скорбящей вдовы, Денис раздраженно вышел на просторы Бескудникова. Прогнозы о неласковом отношении коллекционеров к тем, кто интересуется их сокровищами, полностью оправдались.

И куда ему было теперь податься?

6

— Подумать только, а ведь это заграница, — притворно-важно проговорил Турецкий.

Грязнов издевательски хмыкнул, озирая окрестности. Львовский аэропорт всячески напоминал об оставленной два часа назад родине: ангары, не крашенные, должно быть, с прошлого века; бестолковое мельтешение пассажиров; зал с каким-то образом уцелевшей росписью, изображающей подвиг граждан советского Львова; запах мочи по углам… Если это заграница, она здорово замаскировалась.

— И тем не менее, Слава, мы находимся на территории чужого, суверенного, если можно так выразиться, самостийного государства…

— Не вижу, — прохрипел Грязнов. Холод в самолете совершенно лишил его голоса.

— Чего не видишь?

— Заграницы не вижу. Пойдем, Сань, двинем по пиву, может, прояснится в глазах.

— Ценная идея. О це дило, как говаривала незабвенная наша Шурочка.

Воспоминание о трагически погибшей Шурочке Романовой с ее украинским говором смягчило отношение друзей к этой отделившейся, но все равно родной земле. Подкрепил улучшение международных отношений чудный кофе в заштатном кафе на территории аэровокзала. Турецкий поначалу отнекивался, отговариваясь своей нелюбовью к благородному напитку, но кофе во Львове действительно оказался феерическим.

— Куда стопы свои направим? — в возвышенном стиле поинтересовался Турецкий, отпивая глоток из кремовой керамической кружки.

— В местный угрозыск. Его знаешь кто возглавляет? Петя Самойленко. В восьмидесятые годы стажировался у нас в МУРе, да ты его должен помнить…

— Это такой толстый, с усами?

— Наоборот, худой и бритый. Бриться не забывал, даже возвращаясь с задания.

— Много воды утекло! Вот увидишь, друг Слава, прав я, а не ты, и Самойленко окажется толстый и с усами…

— Ха-ха-ха!

— Смейся — не смейся, скоро собственными глазами увидишь. Гарантирую: толстый, с усами и, как еще у казаков называется этот, на макушке, клок волос…

— Хохол? — предположил Грязнов, вызвав молчаливое негодование патриотически настроенной официантки.

— Да нет, это, как его… оселедец! С оселедцем. И в синих шароварах шириной с Черное море.

Слава со смеху чуть не пролил пиво.

— Ну, смейся, смейся. Спорим, что так и будет?

— А на что?

— Если продуешь, ставишь мне три бутылки «Старопрамена».

— Заметано. А ты, — Слава вспомнил о своей обещанной Светикову роли опекуна, — если продуешь, примешь сегодня все лекарства, какие доктор прописал.

— Так и быть, уговорил.

Друзья допили кофе и, сообразуясь с купленной в киоске туристической картой и адресом, двинули туда, куда по доброй воле мало кто ходит: во львовский уголовный розыск. Десять утра — самое подходящее время, чтобы приступить к выполнению задания и с головой погрузиться в поиски львовских следов Шермана.

«Я хотел увидеть львов и приехал в город Львов», — припомнил Турецкий строчки из книжки, которую вслух читал Ниночке, когда дочке было лет пять. Книжка не обманывала: львов во Львове на самом деле было не меньше, чем в Африке. Мраморные, каменные, бронзовые, белые, позолоченные, позеленевшие, полинялые, надбитые, они опирались на геральдические щиты, приветственно поднимали переднюю лапу, извергали из клыкастой пасти фонтанные струи. Сперва Турецкий их считал, потом сбился и бросил. Со львов он переключился на разглядывание женщин и через пятнадцать минут ходьбы составил благоприятное заключение о красоте украинок. Хотя, возможно, к местным примешались туристки, способствовавшие повышению показателей.

Сотрудники львовского уголовного розыска были не так уж любезны с приезжими, не освоившими национального языка, но стоило назвать имя Петра Самойленко, как Славу и Сашу беспрепятственно проводили в кабинет, где из-за стола, заставленного телефонами, трезвонившими то одновременно, то вразнобой, поднялся, радушно раскрывая широкие объятия, знакомый и незнакомый человек:

— О, то ж, мабуть, Славка? Эге, и Сашко здесь! Ото ж файны легини! Що, не розумиете? «Файны легини» — це по-нашому, по-львивски, гарни хлопци!

«Гарни хлопци», не сговариваясь, подавились смехом. Пролетевшие годы, которые вообще мало кого красят, вместе с модой на национальный украинский облик сделали Петьку (Петро) похожим на нарисованный Турецким портрет. Вот только оселедец никак не сумел отрасти на гладкой, как коленка, загорелой лысине, и казацкие шаровары в обмундирование украинской полиции не входили. А вот что растолстел Петька да усы отрастил — это Турецкий предсказал точно.

— Чего вы з мени смеетесь? — недовольно спросил Самойленко и вдруг сам захмыкал, похлопал себя по животу и по лысине. — Що, дуже я закабанел?

— Закабанел, Петя, закабанел! Кабанчик хоть куда!

— Не стесняйся, Петя, — утешил Грязнов, — ты лысый, я седой, в общем, два сапога пара.

— Сколько лет, сколько зим…

Самойленко никак не желал взять в толк, что друзья приехали к нему хотя и неофициально, но по делу, и порывался рекомендовать им лучшие гостиницы и рестораны города. Но стоило ему услышать о том, что дело связано не с современными львовскими уголовниками, известными Петьке наперечет, а с каким-то художником, который проживал в городе аж в сороковых годах, веселость как рукой сняло. Самойленко протестующе замахал перед собой выставленными вперед пухлыми ладонями.

— Ни, ни! Я ниць не знаю! Дуже давно це було.

— А кто знает? — не отставали друзья.

С утробным стоном, выдававшим, что дружба — дело нелегкое, Самойленко вызвал по внутренней связи неприметного, но явно опытного в канцелярских делах подчиненного и вручил ему данный Турецким адрес довоенного проживания Бруно Шермана с поручением узнать, кто из львовчан, бывших тогда его соседями, до сих пор жив и находится в городе. Пока бойцы вспоминали минувшие дни и, кстати, чуть не поссорились, разойдясь во мнениях, как звали по отчеству начальника МУРа в 1962 году, список жильцов был готов. Самойленко просмотрел его, шевеля усами:

— Мабуть, Колошматенко? — демонстрировал он отличное знание старейших граждан Львова. — Ни, тот зовсим глухий, як тетеря. Мабуть, Фабер? Фабер хворае дуже. Але ж попытайтеся…

Итак, для начала решили обратиться к Леопольду Робертовичу Фаберу, проживавшему до войны рядом с Шерманами. Дверь открыл седой человек в очках с толстыми стеклами, и Турецкий успел подумать, что для своих лет Фабер отлично сохранился. Но этот Фабер, тоже пенсионер, судя по тому, что оставался дома в такой неурочный час, удивил их, когда указал за окно:

— Дедушка вон там, во дворе. Идите и спрашивайте.

Леопольд Робертович сидел на скамейке под липой и подремывал, положив руки на трость. Был он до костлявости худ и элегантно обряжен в черный костюм с белой рубашкой и гладким черным галстуком, будто для того, чтобы облегчить заботы близких в случае собственных похорон. Несмотря на физическую дряхлость, разум его сохранился, и разговаривал он по-русски безупречно, с некоторыми старомодными оборотами. Старику доставило радость побеседовать о тех, кого он знал в те годы, когда находился в расцвете сил.

— Бруно? Как возможно его забыть! Все у нас были скандализованы его смелыми высказываниями, его картинами. Некоторые картины рождали прямо-таки испуг… До войны, насколько я могу судить, в Польше он прославился как художник. Незадолго до нападения нацистской Германии на Польшу ему ведь предлагали уехать из страны, где оставаться для него вскоре станет смертельно опасно. Его жена, Ева, последовала этому совету и с двумя малолетними детьми, преодолевая колоссальные трудности, через Францию, а затем Португалию эмигрировала в США. Супруги расстались легко, по-моему, он никогда ее не любил, знаете ли, но это антр ну, то есть между нами… Бруно Шерман, вопреки всякой логике, но предельно логично для себя и для тех, кто был с ним знаком, в трудный час он не пожелал покинуть родину. Он считал себя поляком, был отменным патриотом и полагал, что польская армия — самая сильная в мире. Она должна дать отпор обнаглевшим немцам! Но сам он в армию не пошел, он выбрал иную дорогу. Каким-то фантастическим образом перешел польско-русскую границу… Представляете, летом 1941 года бежать в СССР! Бруно обожал идеи коммунизма и считал, что в стране Ленина — Сталина творится прекрасная утопия, о которой мечтало на протяжении столетий все человечество. Учитывая советскую шпиономанию, удивляюсь, как это его любимые коммунисты сразу не показали ему, где раки зимуют. Да-а. Не успели. Судьба распорядилась по-другому…

— Его расстреляли? — В вопросе Турецкого крылись подводные камни. Старик тяжело покачал головой.

— Не сразу. И не со всеми. Вы подразумеваете, тогда, со всеми евреями? Нет. Он бежал. Он был очень ловок и физически развит, прямо-таки атлет. Его долго искали, меня тоже допрашивали, но я ничего не знал. Ничего не знал… Только потом выяснилось, что всю оккупацию Шерман скрывался у прачки Фимы — Фимы Каплюк, у нее еще был собственный домик на окраине. Жива ли она еще, не знаю: я ведь давненько никуда не выбираюсь, за исключением этого двора…

— Значит, хорошо скрывала, — глубокомысленно заметил Грязнов, — если всю оккупацию продержался.

Фабер пожевал морщинистыми губами, пошевелил лицевыми мускулами, словно вдвигая на место вставную челюсть. Что-то тяготило его, и он как будто бы размышлял: сказать или не сказать?

— Вы знаете, — склонился он наконец к первому варианту, — при немцах был безукоризненный порядок. Такой порядок не позволил бы еврею долго скрываться. Я слышал… конечно, это может быть и неправдой… будто бы Шерман жил у Фимы с согласия властей. Иными словами, он сотрудничал с нацистами.

— Как? Зачем бы немцам понадобилось его сотрудничество? Он же был всего лишь художник. Как он мог работать на немцев? Агитационные плакаты, что ли, писал?

— Ничем не могу вам помочь. Возможно, это всего лишь слухи.

С радостной вестью Турецкий и Грязнов возвратились в угрозыск, потребовав от Петра Самойленко адрес Фимы Каплюк, если она жива. Петро расцвел: фамилия Каплюк оказалась ему знакомой.

— О! Бабка Васильовна! — заорал он. — То ж ридна титка мойого батька! Почекайте, друзи, я зараз!

«Зараз», то есть «сейчас», Петра Самойленко растянулось на полтора часа, в течение которых Грязнов и Турецкий бродили по коридору, такому же шумному, запыленному и канцелярскому, как коридоры всех угрозысков в мире, и читали расклеенные на стенных стендах инструкции, пытаясь совершенствоваться в украинском языке, что вызывало у них временами приступы дикого хохота. Словом, они неплохо провели время. Наконец из кабинета к ним вышел Самойленко, ощупывая спрятанную под пиджаком кобуру. Это заставило Турецкого подумать, что в семье Самойленко — Каплюк сложные отношения между родственниками.

— Надолго до нас? — осведомился Самойленко.

— Как получится, — осторожно ответил Турецкий. — Может, на неделю, может, на месяц.

— А раз надолго, — пришел к заключению Самойленко, — я вас до Васильовны и поселю. Краще, ниж у готеле. Сама кормить вас буде, а як вона готуе! О, смачно, дуже смачно готуе. Васильовна, вона ж комнату сдае, тилько нихто ту комнату не бере. Раньше туристив було багато, а зараз туристив дуже мало.

Турецкий и Грязнов не успели еще оценить предложения снять комнату у неведомой Васильевны, а Самойленко уже вел их через центр родного города, отпуская любопытные комментарии о каждой встреченной достопримечательности. Он успел поведать про усыпальницу богатого купеческого рода, про возведенный молдавскими господарями собор, про средневековую аптеку… Турецкий слушал вполуха, погруженный в собственные мысли.

Бруно Шерман сотрудничал с гитлеровцами? Слухи, конечно, Фабер прав, скорее всего, просто слухи. Но странно, что по прошествии более чем пятидесяти лет граждане незалежной Украины повторяют эти басни. А что, если это не басни? Как иначе еврею удалось бы уцелеть в мясорубке, устроенной во Львове нацистами?

Бруно Шерман был коммунистом. Весьма вероятно, львовские коммунисты его знали, принимали, как своего. По заданию немцев он способен был превратиться в провокатора, выдать коммунистическую агентурную сеть… Способен ли? «Гений и злодейство — две вещи несовместные», знал Турецкий со школьной скамьи, но сколько раз ему встречались одаренные и даже талантливые люди, которые ставили свои способности на службу отвратительным целям. Случай с Шерманом — более легкий; допустим, в гестапо, под дулами автоматов, его поставили перед выбором: сотрудничество или смерть. Только в советских книгах и фильмах убежденный коммунист моментально выбирал смерть. А если Шерман выбрал жизнь, пусть даже ценой предательства, кто из живущих в отсутствие такого фатального выбора посмеет его обвинить? И тем не менее…

Настроение Турецкого упало. Он уже успел чуть-чуть привыкнуть к художнику, чьи картины… нельзя сказать понравились, скорее резанули зрение бескомпромиссной правдой. Как бы там ни сложилось, Шерману он не судья. Обязанность Турецкого — добыть информацию и представить ее Ванде Завадской.

7

Тем временем агентство «Глория» жило своей повседневной жизнью. Агеев отрабатывал версии убийства профессора Степанищева. Повальное сумасшествие по поводу русского авангарда, которое обуяло сослуживцев, заранее поделивших фантастический гонорар, его не коснулось, чему он был очень рад: вершиной искусства для него были песни Вики Цыгановой и футбол по телевизору. Пускай коллеги, как хотят, изощряются в поисках художников и картин, Агеев — человек простой. Почему людей убивают? По тривиальным мотивам: деньги, любовь, власть. Время такое — в первую очередь надо зарабатывать деньги. А может, и ничего. Может, просто не понравился старикашка каким-то молодым олухам… Эх, где наша не пропадала! Все равно работы не миновать.

Для начала он посетил скромную двухкомнатную квартиру профессорской вдовы на десятом этаже блочного дома с видом на пруд. Ничего грандиозного с виду квартирка не представляла, о громадных доходах не свидетельствовала. По мнению вдовы, поиски должны были начаться с той железнодорожной станции, где нашли тело покойного профессора. Поэтому удивлению Людмилы Георгиевны, когда сыщик ввалился в ее квартиру, извлекая какую-то хитрую механику, не было предела.

— Что это такое?

— А это у нас, почтеннейшая Людмила Георгиевна, воровская техника. Называются эти две машинки интраскоп и интравизор и позволяют видеть стены насквозь.

— Вы что-то ищете? Вы хотите найти какой-то тайник? Но уверяю вас, это немыслимо! Муж от меня ничего не скрывал. Он был у меня под контролем… то есть, я имею в виду, мы постоянно были вместе. Вместе вырастили детей, всю жизнь проработали вместе, вдвоем ходили в гости и в театр, вместе отдыхали на даче и не скрывали друг от друга ничего. Понимаю, ваша работа развивает цинизм, вам трудно в это поверить…

— Все возможно, дорогая Людмила Георгиевна, — балагурил Агеев, попутно отметив, что жизнь покойному сахаром не казалась. — Бывает, что в матрасах бомжей миллионные состояния находят. Может, и вам муж оставил кругленькую сумму, обрадовать вас хотел?

— Деньги? — всплеснула руками вдова. — Откуда же их взять?

— Неучтенные доходы? Наследство?

— Ничего похожего. Он, правда, вспоминал, что род Степанищевых был не бедный. Собственную лавку держали до революции, ну а при советской власти все потеряли. Где же найти? Если бы что-то осталось, я думаю, мы бы с хлеба на воду не перебивались.

— Гм… Он случайно не вел дневник?

— Дневник? Вел… но…

— Понял. Очень личное?

— Нет. Вот именно, что совсем не личное. Он заносил в тетради погоду, температуру воздуха, политические события. Говорил, что спустя сто лет по его записям можно будет восстановить лицо века. Так что, — вздохнула вдова, — разгадке его смерти они вряд ли помогут. Впрочем, можете посмотреть.

Людмила Георгиевна вынесла перевязанную шпагатом стопку общих тетрадей. Самые ранние записи, очевидно, находились под коленкоровыми обложками, последние тетради блистали аляповатостью современной полиграфии.

— Пожалуйста. Хотите почитать?

— Нет, лицо века восстанавливать вроде как бы рановато, — тяжеловесно сострил Агеев.

— Вы человек молодой, вы не в состоянии оценить силу воспоминаний. А мы с Иваном Владимировичем иногда перечитывали самые ранние его тетради и так радовались, воскрешая прошлое!

В глубине души Агеев отметил, что Людмила Георгиевна не потерпела бы, чтобы Степанищев вел дневник, который нельзя читать вдвоем, который предназначен для личного употребления, в чем, собственно, и заключается функция любого дневника. Оставалось надеяться, что где-нибудь да обнаружится настоящий, тайный дневник. Запрятанный с особой, изощренной тщательностью. С такими женами к концу жизни мужчины обычно приобретают неплохие шпионские навыки.

Беседуя с вдовой, он не прекращал своей работы. Не найдя ничего в комнатах, переместился в коридор. Коридор тоже не принес особых открытий. Оставались туалет и ванная, точнее, совмещенный санузел. Людмила Георгиевна перемещалась следом за Агеевым, позволяя себя допрашивать.

— А телефонная книжка?

— Есть, есть! — обрадовалась вдова. — Следователи смотрели…

— Есть ли там номера людей, с которыми вы не знакомы?

Вдова только собралась ответить, как ее прервал гулкий звук.

— Господи! — ужаснулась она. — Что вы делаете с трубой?

— Спокойно, почтенная Людмила Георгиевна! Мы и сыщики, мы и сантехники, сами все развалим и сами починим. Идите сюда, посмотрите, не бойтесь. Ларчик просто открывался.

Канализационные трубы, согласно проекту, были заключены в особый шкаф. В нижней части этого шкафа открывалась дыра в вентиляционную шахту, куда был вмурован и прикрыт кирпичами деревянный ящичек. Снаружи ничего разглядеть не удавалось, к тому же человек, не осведомленный о секрете, вряд ли захотел бы свешиваться вниз головой и копаться в многолетней грязи. Заметно испачканный Агеев явился на белый свет, сжимая в руке прямоугольник желтого в красный цветочек целлофана.

— Вам это ничего не напоминает, Людмила Георгиевна?

— Напоминает. У нас была такая занавеска для ванны, потом порвалась, и муж ее выбросил. Но что это означает?

— Означает, что в этот обрывок было что-то завернуто. Вопрос: что?

Агеев шел по следу с упорством сыскного фокстерьера. Что за вещь мог содержать тайник? Ничего подходящего по размеру и форме жена профессора Степанищева в доме не помнила. Пришлось обратиться к друзьям, коллегам по университетской кафедре… По их словам, Степанищев в последнее время постоянно искал возможность пополнить свои доходы. Доходило до смешного: он, профессор, занимал должность лаборанта, предназначенную для молодых людей, пытающихся поступить в институт, лишь затем, чтобы получить скудные лаборантские деньги!

— На что ему требовались деньги? — с прямотой человека, привыкшего к быту и нравам обитателей дна, расспрашивал Агеев. — Женщины, наркотики? Привычка жить не по средствам?

Коллеги пугались. Кое-кто реагировал надменно:

— Как это ни удивительно таким, как вы, ничего подобного у профессора не было и быть не могло. Он навсегда останется в наших сердцах образцом человека кристально чистого и честного.

Агеев мог перечислить с десяток случаев, когда максимально чистый и честный в глазах окружающих человек оказывался преступником, способным на такое, на что не пойдет самый что ни на есть матерый рецидивист. Но мнение свое оставил при себе. И опрашивал всех, не исключая самых незначительных личностей.

— Иван Владимирович, — сочувственно покачала головой, обвязанной самовязаным платком, старушка гардеробщица, — очень хороший был человек, царствие ему небесное. Только в последнее время что-то сдал.

— В каком плане «сдал»?

— А в плане здоровья. Похудел он сильно. Пиджаки, что раньше были впору, как на вешалке болтаться стали. Да ведь только он не своею смертью помер, а от несчастного случая… Под поезд, что ли, попал?

С кафедры путь лежал прямиком в поликлинику. Там поупирались, ссылаясь на медицинскую тайну, но после обработки Агеева, который ссылался на то, что совершено убийство, а при таких обстоятельствах все тайное обязано становиться явным, подняли из архива еще не ликвидированную амбулаторную карту Степанищева.

— Да, Иван Владимирович Степанищев неоднократно обращался по поводу желудочного дискомфорта, запоров, болей в животе, резкого похудения. На рентгенограмме обнаруживается полип толстого кишечника. По этому поводу мы направили его на консультацию в Онкологический центр имени Блохина на Каширке.

— Полип — это рак? — спросил Агеев.

— Полип — это просто форма роста новообразования. Доброкачественное оно или злокачественное, должна показать биопсия, то есть взятие кусочка опухоли на анализ.

— Понятно, — согласился Агеев, хотя до конца не понял. В конце концов, для расследования это было не важно. Важно другое…

В известный всей Москве онкоцентр, как выяснилось, Степанищев не обращался.

— Я могу примерно представить, что происходило в душе этого человека, — сообщил Агееву психолог онкоцентра. — Предположение страшного диагноза вызвало у него панику, настолько серьезную, что он не мог решиться проверить, действительно ли его диагноз так страшен. К тому же, попрошайки, заполонившие московское метро, с их постоянными плакатами «Болен ребенок. Рак. Подайте на лечение» приучили несведущих людей к мысли, что на лечение онкологических заболеваний требуются огромные деньги. Это не так. Приходите к нам, пожалуйста, мы всех лечим бесплатно!

— Спасибочки, как-нибудь в другой раз, — поспешно отшутился Агеев.

— Эти случаи настолько распространены, что я даже не удивляюсь. Каждый день приходится встречать нечто подобное.

Что-то все равно не сходилось, что-то беспокоило Агеева. Подкаблучник, которым рисовался ему Степанищев, признался бы в своей болезни прежде всего жене, предоставив ей добывание лекарств и переговоры с врачами. Зависимость имеет свои приятные стороны… Тогда что же?

Завесу приподнял Степанищев-сын, сам уже отец дочерей-близняшек:

— Только не рассказывайте маме: ей будет больно… Отец собирал солдатиков.

— Солдатиков?

— Ну да, оловянных солдатиков. Коллекционных, дорогих. Маме это не нравилось, она постоянно ворчала, что прорва денег улетает в трубу, что лучше бы купил пальто или ботинки. Отец прятал от нее коллекцию, потом вот переместил ее ко мне. Рассматривал ее и мечтал. Он вообще о многом мечтал. Жалел, что не успел попутешествовать: пока молод был, не выпускали из страны, а теперь нет денег…

Агеев смотрел на миниатюрных тевтонских рыцарей и наполеоновских драгун, и ему становилось грустно…

Версия, что профессор Степанищев, уверовав в неизлечимость своей болезни, собирался гульнуть напоследок, казалась сыщику все более реалистичной. Но откуда взялись деньги?

— Людмила Георгиевна, ваш покойный муж общался со своими родственниками?

— У него не осталось родственников. Только брат, который проживает в Подмосковье, в каком-то незначительном городке… Ах да, Реутово!

— Вы случайно не знаете его адреса?

— Поищу, если нужно. Но, уверяю, они давно прекратили всякое общение!

Надежда на то, что неизвестный брат Степанищева может что-то знать, была крайне слаба. Но следовало проверить все возможности.

В огромном тренировочном зале, насыщенном запахом пота, стоял привычный шум: кряхтенье, короткие вскрики и звук ударов об пол. Одетые в облегающие штаны и свободные белые рубахи, тренирующиеся бросали друг друга через плечо, через колено, заламывали руки, ноги, запрокидывали назад голову противника. Все это, разумеется, символически, вполсилы: действуй они по-настоящему, зал через пару минут представлял бы собой поле боя, усеянное мертвыми телами, а победитель, измочаленный и перекореженный, попал бы сперва в реанимацию, а потом под суд. За ходом занятий наблюдал тренер: мужчина лет пятидесяти, с красноватым морщинистым лицом, с избыточным весом, на первый взгляд совсем не атлетического телосложения. Кого-то поправлял, кого-то одергивал, сам оставаясь в стороне, словно не был способен на боевые подвиги. И только Севе Голованову не нужно было объяснять, что любой уличный хулиган или уголовник, пусть даже обладатель шикарной мускулатуры, выращенной путем качания железа, не смог бы причинить и малейшего вреда этому человеку.

Здоровяка, чьи скрытые спортивным костюмом мышцы не производили сногсшибательного впечатления, но и не переродились в жир, звали Виктором Никитиным. В Афганистане они с Головановым служили в одном подразделении ГРУ. В отличие от Севы, который предпочел стезю частного сыска, Никитин остался на военной службе, но в качестве знатока единоборств. В знании многочисленных техник рукопашного боя ему не было равных.

Голованов постарался завязать разговор, начав с военных воспоминаний. Однако Никитин добродушно, но настойчиво оборвал его:

— Что было, Сева, то было, того уж не вернешь. Прошлое у нас общее, а вот настоящее разное. Так что уж говори, что тебе в твоем настоящем от меня понадобилось. Дела службы?

— Службы, Витя, ох, службы…

— Предоставить тебе парней?

— Это бы полбеды. Я с убийством…

— С убийством?

Оба настороженно обвели взглядами застланное плотным зеленым ковром поле тренировки.

— Стоп! — Никитин, сцепив руки в замок, помахал ими над головой. — Пятиминутный перерыв!

По залу прокатился вздох облегчения. Кое-кто расслабленно упал на ковер, а особенно стойкие тут же принялись, не тратя времени даром, выполнять упражнения на растяжку мышц.

Личное помещение, куда привел Никитин старого боевого товарища, напоминало кабинет врача, в котором периодически читают лекции по гражданской обороне. Анатомические схемы, показывающие человеческое тело в различной степени обнажения: просто голый человек, человек, состоящий из мышц, человек как конгломерат сосудов и нервов, скелет… Все это великолепие разделено на секторы, усеяно стрелками с латинскими и русскими названиями. Вперемежку со схемами к стене приклеены скотчем таблицы, покадрово расписывающие поведение в случае ядерной тревоги. В шкафу за стеклом — кубки, спортивные грамоты, тускло отсвечивающие награды. Стол, белый вертящийся стул, покрытая целлофаном кушетка, словно позаимствованная из процедурного кабинета.

— Неплохо устроился! — озирался вокруг Голованов.

— Да, оброс я вещами, Сева.

— И спишь, что ли, здесь? Когда баба выгоняет?

— Да нет, лежак для того, чтоб вправлять моим подопечным мелкие вывихи. Не звать же медиков из-за такой ерунды. Мы в Афгане сами себе и друг другу повязки накладывали, кровь останавливали. Бывало, не пикнешь даже. Эх, были люди в наше время, не то, что нынешнее племя… Показывай, что там у тебя.

Сева, не тратя слов, выложил перед Никитиным заключения судмедэкспертов и собственные примитивные рисунки, показывающие, каким образом мог произойти разрыв шейных позвонков.

— Котик, — произнес Виктор странное ласковое слово: негромко, будто окликая животное. Сева Голованов даже заглянул под стол, уверенный, что там скрывается кошка. Но в кабинете тренера не было никакой кошки.

— Какой котик, Витя?

— Какой, спрашиваешь, котик? — с добродушной хитрецой повторил Никитин. — Не простой котик. Морской котик тут действовал…

— Брось подтрунивать, Витя, рассказывай!

И эксперт, отбросив иронию, заговорил.

В годы, когда холодная война подвигалась к своему логическому концу, советское командование стало заимствовать с Запада разнообразные вещи и методы, которые, по их мнению, должны были привлечь на нашу сторону победу. К числу заимствований можно отнести и особые подразделения морских пехотинцев, десантников, созданные при флоте. Такая группа, относившаяся к Северному морскому флоту, носила название, тоже позаимствованное у американцев: «морские котики». В практику «морских котиков» входило как отличное владение разными видами холодного и огнестрельного оружия, так и умение убивать голыми руками. Описанный судмедэкспертами почерк — умение свернуть шею, повернув голову резко влево или вправо, так, чтобы человек даже пикнуть не успел, исключив тем самым возможность подачи сигнала, характерна именно для «морских котиков». Помимо умения для такого поступка необходима и физическая сила, мощных парней подбирали в эту группу. Элита как-никак!

— Дело военное, как ты понимаешь, Сева, живое. Как на всякой службе: кого-то взяли, кого-то уволили, кто-то, должно быть, сам отсеялся… Так ты поищи, Севыч. Среди тех, кого уволили, особенно тщательно поищи.

— Виктор Сергеич, — взмолился Голованов, — ты не мог бы сам обратиться к тем, кто ведал «морскими котиками»? Такие люди на меня и взглянуть не захотят.

— Дела, Сева, — лицо Никитина окаменело, — у каждого свои дела. Тебе надо, ты и копай.

Выражение лица Виктора Сергеевича полностью изменило этого человека. Из добродушного полноватого гражданина, каких много ходит по улицам, он моментально преобразился в того Никитина, которого Голованов уважал и побаивался. Такого, каким Сева запомнил его по той войне…

…Белые дувалы, белая, осолоневшая, потрескавшаяся от солнца земля. Обжигающий зной, но это еще полбеды. Сверху — снайпер. Засел на горке, охраняющей подступ к селу, и не дает выйти. Вот влипли! Позади — поле «лепестков»,[2] впереди и сверху — снайпер, по бокам — сплошные белые заборы. Если остаться лежать тут, ранеными, истекающими кровью, никто из местных жителей не шевельнется помочь, перевязать. Не по злобе: согласно их верованиям, мужчина, погибший в бою, попадает в рай, и мешать ему наилучшим образом завершить жизненный путь — это преступление. Как им объяснить, что мы атеисты, и ни рая, ни ада нам не положено! В минуты, когда тело заливает смертельный пот, особенно веришь, что жизнь одна и ничего, кроме нее, не будет. И умирать так не хочется!

Никитин вскакивает на дувал, тянет его за собой. «Ты что, верная смерть», — хочет возразить Голованов, но уже проваливается следом за ним во двор, откуда, как из укрытия, они начинают вдвоем шпарить в направлении снайпера из подствольных гранатометов. Испуганно округленные глаза ханумки[3] — единственная деталь лица, проглядывающая между двумя кусками белой ткани, верхним и нижним. Никитин, не оборачиваясь, кричит ей что-то по-афгански, и она, привыкшая повиноваться мужчине, стремглав несется в дом. Подствольник накалился, обжигает руки, зато снайпер затих. Это могло быть хитростью, но не стало. Снайпер на самом деле оказался мертв.

Потом они, поднявшись на горку, рассмотрели того, из-за которого едва не нашли в земле за дувалами общую могилу. Снайпер, чья разорванная грудь превратилась в черно-красные лохмотья, был очень молод… да что там, мальчишка лет пятнадцати. Наверное, кто-то из воинов Александра Македонского, потоптавших когда-то афганскую землю, оставил ему в наследство этот греческий нос, этот широкий низкий лоб с падающими на него вопреки мусульманскому обычаю крутыми кудрями. Согласно нормам общечеловеческого гуманизма, Голованову полагалось пожалеть такого молодого противника, но кипевшая в нем ярость, с которой они метались, уклоняясь от снайперского огня, заставила пнуть тело. Мертвая голова пассивно перекатилась вверх другой щекой, к которой прилипли песчинки. Пнул бы и во второй раз, в застывшую, но все еще пригожую физиономию, если бы Никитин не удержал его: «Отставить! — И объяснил мягче: — На кого злишься? Он хотел убить нас, мы убили его, расчет окончен».

И прибавил с отцовской мудростью: «Если в таком молодом возрасте стал героем или убийцей, дальше его участь была бы незавидная…»

— Чего там, — через силу сказал Голованов, — я понимаю, Виктор Сергеевич, нельзя так нельзя. Мы друг друга понимаем, верно? Уж мы-то набродились с тобой по «лепестковым» полям, когда из-за дувалов выглядывает смерть в парандже. Ты извини, что красиво выражаюсь, но ведь так оно и было, если задуматься.

Неизвестно, пришел на ум Никитину тот же самый или другой эпизод их боевого прошлого, но он смягчился. Вместо грозы душманов перед Головановым сидел на табуретке добрый тренер, по совместительству собственноручно врачующий травмы своим подопечным.

— Задал ты мне задачу, Сева! Так и быть, разыщу твоих «морских котиков». Больше не мяукнут!

8

Львов — город небольшой. Подъехав несколько остановок маршрутным такси, москвичи в сопровождении начальника угрозыска очутились на окраине, где росли роскошные лопухи и белели частные дома. Самойленко бесцеремонно постучал в ворота, за которыми скрывался такой дом.

— Васильовна! Хэй!

Никто не отозвался.

— Старенька, — извиняющимся тоном сказал Самойленко, — ей, мабуть, лет сто.

Подождали. Прислушались. Открывать никто не спешил, а из-за забора доносились подозрительные звуки. Приглушенный диалог мужских голосов и вдруг, без промежутка, треск ломаемых веток, будто кто-то продирался сквозь кусты. Шестое чувство работника сыска подбросило Турецкого на забор, за ним последовали Грязнов и Самойленко.

— Васильовна!

Бабка Васильевна спешила открывать, и теперь уже наши знакомые почувствовали неловкость за вторжение на чужую территорию.

Для предполагаемых ста лет старуха отлично сохранилась, при этом держалась активнее немощного Фабера. «Возможно, — подумал Турецкий, — человек после определенного возраста уже не стареет, а живет дальше не меняясь». Васильевне с успехом можно было дать и восемьдесят, и девяносто, и сто пять лет: она была какой-то вневременной. Черная в мелкий горошек юбка до пят, фартук, белая рубашка с вышивкой и завязанный вперед концами платок на голове подчеркивали это определение: бабка из сказки. «Жили-были дед и баба, ели кашу с молоком…»

— Хтось-то до мене? — низким, слишком грубым для ее хрупкой фигурки голосом вопросила сказочная бабка Васильевна. — Ой, а я така затуркана, така затуркана…

— Добри дэнь, Васильовна! Це я, Петро. Жильцив тоби подсуроплю. Файни легини, друзи мои…

Заспанной старуха не выглядела. Глазки у нее были хоть и крохотные, запрятанные в морщинистых мешочках век, зато острые и пронзительные, все замечающие.

— К вам во двор кто-то залез, — объяснил наконец Турецкий, как только они оказались по сю сторону чужого забора. — Может, это были воры. Проверьте, все ли цело.

Васильевна всплеснула морщинистыми коричневыми руками. Бросилась туда, сюда. Запричитала над сломанными кустами смородины. Не слушая ее причитаний, трое мужчин поспешили по следу, который привел к задней калитке в заборе. Калитка была приотворена. Она закрывалась изнутри на обычный крючок, который, очевидно, злоумышленники просто отбросили. На песчаной дорожке отпечатался след кроссовки.

— Сорок второй размер, — на глаз прикинул Грязнов. — Присылай экспертов, Петя.

— Нехай Васильовна скаже, чи пропало що у ней, — лениво отозвался начальник львовского уголовного розыска.

Васильевна в сопровождении корпуса защитников прошла в дом, где после перерывания заветных сундуков во всеуслышание провозгласила, что все ее добро на месте. Похоже, пришельцы ничего не взяли. Похоже, они не успели забраться в дом. Нет, не собирается она подавать никакого заявления… Пока старуха искала признаки кражи и взлома, трое многоопытных сыскарей обошли с ней весь дом, состоявший из четырех просторных комнат и темноватой кухни.

— А тут что у вас? Кладовка?

— Так, кладовка. Та вона ж запэрта.

— Отоприте.

Выудив из-под фартука заржавелый, со сложной бородкой, ключ, Васильевна долго ковырялась в замке и наконец распахнула дверь, нажав на ручку. Открылся темный, без окон и электрического освещения, чулан, в котором до потолка горой был навален всякий хлам: садовая лестница, сломанные стулья, банки с консервированными овощами и фруктами, умывальники, ведра, лопаты и прочий бестолковый инвентарь, при виде которого Самойленко по-мальчишески присвистнул. Если какой-то ненормальный покусился на это барахло, начальник львовского уголовного розыска дела заводить не станет: себе дороже!

Попутно Турецкий оглядывал внутренность дома с белеными стенами, со старинным комодом, полным загадочно отсвечивающей посуды, с почернелыми иконами, обвитыми вышитыми рушниками. Пахло какими-то духовитыми, лекарственными, наверное, травами. Турецкий подумал, что в условиях такой экзотики отродясь не жил. Правда, хозяйка настороженно посматривала в сторону возможных квартирантов и, похоже, не горела желанием их принимать. С чего бы это? Ей что, гривны лишние?

Против ожидания, Васильевна не отказалась пустить к себе заезжих москвичей. Однако замялась. Петр Семойленко избавил ее от колебаний:

— Чому ни, Васильовна? Воны тебе защитять, колы що. Вид тих хулиганив.

После такого обоснования отказать было бы уже неловко, и Васильевна повела новых жильцов устраиваться. В комнате места хватало. Как раз на двух человек: две койки, два стула, грубо сколоченный деревянный стол. С потолка свисала лампа под простым белым плафоном, вокруг которой водили хороводы мелкие мухи. На одну койку тотчас плюхнулся Слава. Сбросил ботинки, оставшись в одних носках, и блаженно зашевелил пальцами.

— Эй, не расслабляться! — прикрикнул Турецкий. — А за пивом кто побежит, Пушкин? Ты, между прочим, проспорил. Петька Самойленко оказался толстый и в усах.

— Но без шароваров и оселедца. Так что и ты мне проспорил. Принимай лекарство!

— Так и быть, приму. Но вначале расспросим Васильевну, сотрудничал ли Бруно Шерман с немцами, и если да, то как. Не забывай, мы не отдыхать сюда прибыли.

— А для чего ж еще? — вздохнул Слава, но подчинился.

Выпроводив начальника местного уголовного розыска, бабка Васильевна подобрела. Заварила для постояльцев чай, на скорую руку сварганила местное блюдо — печеные баклажаны с картошкой, а за обедом поведала хранимые с давних военных лет воспоминания.

Если отбросить украинский колорит бабкиной речи, поведала она следующее.

Фима, Ефимия Васильевна Каплюк, застала военные годы уже не молоденькой девушкой, а женщиной самостоятельной, матерью пятерых детей. Муж у нее то ли воевал в советских войсках, то ли сгинул еще до войны, о нем она упоминала вскользь и неохотно, но не в этом была суть. А суть в том, что она нуждалась в средствах, чтобы кормить детей, а заработок прачки доходы приносил никудышние. И поэтому предложение коменданта Львова, майора Вальтера Штиха, о том, чтобы поселить у нее жильца, Фима восприняла как манну небесную. Допустим, от предложений немцев оккупированному населению вообще отказываться не приходилось, ну а если за это еще и деньги платят, всегда пожалуйста! А вот жилец ее удивил. Еще до оккупации она встречала на львовских улицах этого человека в компании известного всему городу врача по нервным болезням Мстислава Шермана. Говорили, что это его родной брат. А ведь пана Мстислава немцы в первый же день, как в город вошли, свезли на стадион! Оказалось, что еврей. Надо же, до войны никто и не думал, не гадал, что пан Мстислав еврей, он ведь был верующий католик, а тут, видишь ли, попался вместе со всеми евреями. Там, на стадионе, их стерегли солдаты с автоматами, пока не расстреляли. Как же его брат спасся? Вроде бы убежал, скрывался, точнее она не знает, пан Бруно был из молчаливых. Только рисовал все время, картины писал. Факт тот, что за это его и пощадили. Коменданту очень уж хотелось, чтобы пан Бруно написал портрет с его жены. Как же ее звали? Вот память дряхлая! Мария? Нет, вроде не Мария, а как-то похоже. Ну, ладно. Самое главное, жена у коменданта была — ох и красотулечка! Волосики такие светлые-светлые и сами собой вились, хоть сейчас Васильевна побожится, что она их не накручивала. Сама стройная, фигурка точь-в-точь как у той фарфоровой балерины, что на комоде стоит. И двое детишек, как те ангелочки. Неудивительно, что герр комендант хотел всегда иметь перед собою портрет жены и детей. Правда, проще было бы фотографию с них заказать, но у богатых свои причуды. Да, впрочем, ведь коменданту обошлось это дешево: только жилье для пана Бруно снимать. А еврей в те годы должен был и тем доволен оставаться, что ему на свете жить дозволено.

Так или иначе, стала жена герра коменданта приходить на сеансы к этому самому жильцу Бруно. Позировать, так это называется. Поначалу с детишками приходила, потом одна. И долго. Мол, взрослого труднее изобразить, чем ребенка. Только ведь у Ефимии Васильевны глаз бабий, ее не проведешь. Слишком надолго они у Бруно в комнате закрывались, а выходили оба раскрасневшиеся, особенно немка. Бруно ведь сильный был, высокий, крепкий, ну а комендантше только того и надо. Позировать-то она ему позировала, только, как пить дать, в голом виде и не для портрета. Уж такие, наверное, позы принимала! Васильевна не вчера на свет родилась.

А портрет он все-таки написал. Говорили, висит в музее. Васильевне ни к чему по музеям шастать. Дел невпроворот. То стирать, то гладить, то козе сена накосить, то банки с консервами закатывать. Вот так и не замечаешь, как жизнь проходит.

А как у Бруно с женой коменданта закончилось? Ох, нехорошо закончилось! В один прекрасный день пропали оба: Бруно и комендантша. У Васильевны немцы сделали обыск: что искали, одному Богу известно, только ничего не нашли. А коменданта почему-то сняли, вместо него стал другой комендант, заместитель его. Ненадолго: в сорок четвертом Львов уже окружили советские войска.

А пана Бруно Васильевна после войны не встречала. Исчез, будто растаял. Странный он был. Вот так посмотришь на него и тайком перекрестишься…

«Романтическая история с комендантшей, — отметил Турецкий. — Раскопать и преподнести Ванде. Разве это не стоит пятидесяти тысяч долларов?»

— Спасите! Выпустите меня!

Снова знакомый пейзаж: голая гора, напоминающая меч, обтекающая ее основание река огненной лавы, похожие на соты входы в пещеры, куда спускаются печальные обнаженные девушки. Турецкий сознает, что он спит, но от этого не легче. Он пытается ущипнуть себя, чтобы разбудить, но пальцы проходят сквозь тело, не соприкасаясь с ним. Он привидение, он туман, он допущен сюда всего лишь как зритель этого отвратительного мира. Он не испытывает физических мучений, но зрелище ада мучительно. Неужели он осужден оставаться в таком состоянии миллионы лет?

И вдруг, повинуясь его невысказанной мольбе, пространство начинает колебаться, и перед ним возникает лицо ангельской красоты. Нет, это просто женщина с очень светлыми, почти белыми, вьющимися волосами. Она смотрит на него с лаской и пониманием. Это женщина, но это и ангел. Она может ему помочь. Она протягивает ему длинные белые руки, но он не в состоянии дотянуться, ухватиться за них.

— Ангел, ангел, не улетай! Ангел!

Из багряных облаков на его голову обрушивается кровавый дождь…

Саша лежит на мокром дощатом полу, фыркая и отплевываясь. В глазах мутится. Сквозь муть проглядывает возвышающаяся над ним фигура Славы Грязнова с чайником, из которого еще льется ледяная вода. На заднем плане возле двери маячит Васильевна, что-то встревоженно квохча по-украински.

— Ну ты и напугал, Турок, — приговаривает Слава, помогая ему подняться с пола и укладывая на кровать. — Я-то думал, капец тебе настал, уже на том свете с ангелами беседуешь. Нет-ет, заруби себе на носу: либо пиво, либо таблетки, но не то и другое сразу.

В голове мало-помалу проясняется. Накануне, выполняя условия пари, Турецкий принял прописанные Светиковым лекарства, а Слава побежал за «Старопраменом». Когда пиво прибыло, друзья на минуту задумались: не даст ли алкоголь в комплекте с антидепрессантами какой-нибудь неожиданный эффект? Благоразумие требовало выждать хотя бы пару часов; бесшабашная уверенность в собственной силе и здоровье, которое не сломить никаким депрессиям, призывала приняться за пиво немедленно. Украинская жара подтолкнула ко второму варианту. Ну и вот… Что заслужили, то и получили. Урок на будущее.

— Таблетки отменяются, — насилу ворочая непослушным языком, пробухтел Турецкий. — Пиво — лучший антидепрессант.

— Сходил бы ты лучше блеванул, герой! Сам знаешь, очистить желудок — первое дело при отравлениях.

— Кто отравился, я? — вопреки очевидности, выразил возмущение Турецкий. — Все нормально, генерал. Давай-ка спать, завтра нас ждет куча дел.

Выпроводив Васильевну, они выключили свет. Турецкий с наслаждением удерживал перед собой образ явившегося в аду ангела, пока не заснул. В остальном ночь прошла спокойно.

С утра они посетили львовскую картинную галерею, в собрание которой входил «Портрет белокурой женщины с детьми» кисти Шермана. Видевший в оригинале ранние полотна художника, которые изображали только пейзажи и натюрморты, Турецкий впился в портрет глазами. Очевидно, к сороковым годам Бруно Шерман окончательно обрел свою манеру, изображая людей с крупными головами, с чрезмерно длинными руками и ногами, искаженно, но тем более выразительно. Способствовало вниманию и то, что черты лица женщины, позировавшей по-классически стоя, держа за руки мальчика и девочку, как показалось, были Турецкому очень знакомы… Хотя нет, скорее всего, показалось. Картина художника-авангардиста зафиксировала подвижное, меняющееся человеческое лицо. Посмотришь с одной точки, оно выглядит так, отступишь на два шага — совсем по-другому. Даже если просто смотреть и смотреть, оно меняется и при этом остается неподвижным. Как этого добивался Шерман? При случае нужно спросить у искусствоведов. Правда, они, скорее всего, разведут руками: тайна творчества!

А жена коменданта, с которой написан портрет, была очень красивой. Нет, «красивая» — неточное слово, лучше подойдет «совершенная», «безупречная». Образцовая арийка гитлеровской пропаганды, мать образцовых немецких детей. Как мог Шерман изобразить в таком виде женщину, с которой занимался любовью? Женщина с плаката, примесь едва уловимой иронии, никакой интимности. Герр комендант должен был остаться доволен. Турецкий почувствовал, что его обманули, обокрали. В чем причина разочарования? Женщину с лицом ангела следовало написать по-другому… Что-что? Турецкий, ты сам-то понял, о чем подумал? Так, значит, он уверен, что это она? Та, которая нынче ночью залетела на легких крыльях в его бред, вызванный злобным сочетанием пива и таблеток? А ведь он не видел раньше ни портретов, ни фотографий комендантши. Откуда взялось, как отобразилось на экране его мозга это прекрасное лицо?

Что-то очень необычное было в этом расследовании. Такого с Турецким еще не случалось. А вдруг прав был Вениамин Михайлович и его пациент действительно сходит с ума? Кажется, подобный исход он предвидел и хотел подбодрить, когда сказал: «Если вам покажется, что с вами происходит что-то необычное, не пугайтесь».

Теперь для Турецкого эти слова наполнились новым содержанием.

9

Частный дом последнего оставшегося в живых старого представителя рода Степанищевых помещался на окраине города Реутова, между магазином пластмассовых изделий и заводом с уныло торчащими продымленными трубами, выпускавшим неизвестно какую продукцию. Дом не претендовал на звание родового гнезда семьи Степанищевых: по виду это был типовой барак постройки пятидесятых годов, в прошлом разделенный на две половины. По-видимому, вторая семья съехала на новую квартиру, и Марк Владимирович Степанищев получил в безраздельное владение эту бревенчатую, почерневшую от времени длинную конуру с отчаянно скрипящими полами, убожество которой не слишком удачно декорировал зеленый, пышно плодоносящий яблоневый сад.

Марк Владимирович, похожий на мультипликационного лешего — с белыми кудрявыми зарослями волос, усов и бороды, среди которых выступал розовый пористый нос, — не обрадовался, когда Агеев предложил ему побеседовать об усопшем брате.

— О Ваньке, что ли, спрашивать приехали? — возмутился он. — Убирайтесь! Слышать о нем не желаю!

— Почему? — спросил Агеев. Хозяин вопроса не расслышал, захлопнув перед носом гостя дверь. Тогда Агеев зашел с другой стороны дома.

— Марк Владимирович! — просительно взвыл он в распахнутые настежь окна, в которых сквозняк надувал пузырями линялые желто-зеленые занавески. — Почему вы не хотите говорить о своем брате Иване?

— Потому, — донеслось из глубины комнат, — что он мне теперь не брат, а вор. Мне безразлично, что он умер. Я с ним и на том свете мириться не собираюсь.

— Он украл что-то и спрятал в тайник? — Агеева вынудило выдавать данные следствия предчувствие верно взятого следа. — Он это держал в ванной комнате?

Неожиданно Марк Владимирович возник между занавесок, как черт между ширм кукольного театра, и махнул широкой натруженной ладонью в направлении торца дома:

— Что-то раскопали? Идите, открою, так и быть.

Спустя пять минут Агеев уже прохлаждался в просторной, но неуютной, населенной грязноватыми запахами хозяйствования пожилого холостяка комнате и, прихлебывая бурду, которую Марк Владимирович горделиво называл черемуховым чаем, слушал историю братьев Степанищевых.

Марк Владимирович, которому в этом году исполнялось восемьдесят шесть лет, хорошо помнил послереволюционные годы — счастливые, наверное, потому, что это было его детство. В их квартире на Красной Пресне с далекими потолками и неоглядной задымленной кухней было много людей, много песен, много примусов, много игрушек, много интересных событий каждый день. И он удивлялся, почему мать ворчит, что в туалет не протолкнешься, что она устает на заводе, что дети играют погаными пищащими пузырями «уйди-уйди», что радио от соседа мешает заснуть, и вообще, так ли они раньше жили! Отец соглашался с ней и, чтобы утешиться или, наоборот, разбередить раны, вынимал несколько половиц и доставал из секретного места завернутый в блестящую гладкую материю кусок холстины. На холстине были намалеваны разноцветные пятна, и были они вроде кубиков, из которых, если сложить правильно, составляется цельная картинка. Из лазурного фона выступала огромная, желтая, как солнце, буханка хлеба. Сытными, цвета свежего хлеба, буквами красовались слова: «Бакалейная лавка. Степанищев и K°». Среди букв встречались непонятные, но смысл улавливался. А еще на фоне лазури на столе, покрытом алой скатертью, кувыркались, шалили, вертелись солонки и перечницы, из чашки, наполненной чаем, вырастал и распускался лохматый, диковинный, ароматный, несмотря на то что нарисованный, цветок… Братья, Ваня, Марк и Андрей, очень любили рассматривать эту веселую холстину, и, когда отец доставал ее из хранилища, у детей выдавался праздник.

«Смотрите, дети, — приговаривал отец, — и запоминайте, что род Степанищевых, хотя и мещанский, в Москве не из последних. До революции свою лавку держали».

«Все отняли, — вздыхала мать, — растаяло наше добро, как дым».

«А ты не горюй, Лиза! О добре сокрушаться Бог не велит. Скажи спасибо, что уцелела хоть эта картина из лавки Степанищевых. Посмотришь на нее, и на душе полегчает. Осталась в напоминание, что вот, мол, были когда-то и мы рысаками…»

— А вы чаек пейте, не стесняйтесь, — сам перебил свои воспоминания Марк Владимирович. — Чай полезный, на себе испытал. Добрый чай. Почки промывает, печень. Глаза начинают зорче видеть. Да, травы — великая вещь. Природа — кладезь здоровья. Терзаем мы ее, матушку, мучаем, травим выхлопными газами и бензиновыми отходами, а она нам все прощает. И кормит, и поит, и лечит. Ждет, чтобы одумались мы, ее неразумные дети…

— Марк Владимирович… — Поперхнувшись, потому что черемуховый чай выдержать оказалось труднее, чем боевое отравляющее вещество «Черемуха», Агеев постарался перевести разговор на другую тему: — А какого приблизительно размера была эта картина?

Марк Владимирович без лишних слов отметил на руке размеры. Агеев прикинул: очень похоже на размеры тайника. Только тайник был необычно узким…

— А что, она у вас была в рулон свернута?

— Ну да. Попробуйте-ка по Москве кочевать с квартиры на квартиру, перевозя с собой картину в натуральную величину! Открыто держать мы ее не могли: отца бы по головке не погладили.

— Так она же у вас за столько лет должна была растрескаться?

— Не-е, картинку не повредили. Очень уж любили ее.

Промелькнули годы. Детям Советской страны, мечтавшим о героических подвигах и прыжках с парашютом, смешным и жалким представилось бы напоминание о лавке, которую держал когда-то отец. И отец притих, не доставал больше холстину, и где она лежала, пионерам не было известно. И к счастью: не то пустили бы семейную реликвию на топливо для костра. Долгие годы Марк не знал, куда она пропала. И, по правде говоря, не сожалел. Учился, работал, воевал… Типичная для его поколения биография.

Картина рода Степанищевых объявилась через много лет. Старший брат, Андрей, который отличался от младших оболтусов тем, что был ближе к родителям и не следовал всем переменам, к которым призывала коммунистическая партия, в одну из последних встреч, зная, что смертельно болен, принес братьям завернутый в пурпурную материю рулон. Показалось, даже материя была та же самая, только с годами поблекла и вытерлась на сгибах.

«Берегите, — приказал. — Это наше единственное наследство».

Ванька брать отказался: только что переехал в новую квартиру, куда ему это старье? Живописная манера, видите ли, не понравилась: безвкусица, пестрота. Пришлось взять Марку, чтобы уважить брата, хотя условия для хранения реликвии были еще те: на другой половине дома обитала семья алкоголиков, свободно шаставших в его половину, и они могли запросто резать колбасу на исторической картине рода Степанищевых.

Но как-то пронесло, обошлось. Алкоголиков-родителей отправили надолго в лечебно-трудовой профилакторий, детей, грязных и оборванных, отдали в детдом. А через некоторое время Иван пришел выпрашивать у Марка холстину. Отдай и отдай. Мол, сердце у него всколыхнулось тоской по истокам. Марк не поверил: не таким Иван человеком был, чтобы проливать слезы над старой картиной, вспоминая утраченную до революции лавку. Иван очень жадным был. Любил, значит, деньги. И Марк, хоть в этих делах не разбирался, задумался: холстина старинная, наверное, это какой-то антиквариат. Не получит от него картины Ванька! Хорош гусь, сам себе все заграбастает — и привет от старых штиблет. Нет уж, давай по-братски: вместе пойдем в магазин, где такие вещи оценивают, продадим, если хорошую цену дадут, а деньги поделим, если уж очень нужны. А по мнению Марка, лучше было бы не продавать семейное достояние, а хранить.

Иван согласился с доводами. Но в вечер после его ухода Марк обнаружил, что холстина исчезла. Марк пришел к нему домой, стал ругаться и требовать отдать семейное достояние. Иван заявил, что холстины не брал и чтобы Марк не смел к нему больше показываться, если ведет себя, как скотина горластая. «Уходи, — сказал, — некогда тут с тобой возиться. Не видишь, у меня ремонт!» И действительно, у него в коридоре стояли мешки с цементом. Грязно было, натоптано…

— Ремонт шел в ванной комнате?

— Я не заметил.

Так поссорились братья, и так получилось, что семейной картины Марк Ивану не простил.

— Это давно случилось?

— Ась?

— Давно, говорю, пропала картина?

— Лет пять… да что я говорю, когда Андрюшка-то умер? Года четыре, пожалуй, в этом сентябре исполнится.

— Марк Владимирович, — заинтересовался Агеев, — а у вас не сохранилось копии картины?

— Какой еще копии?

— Хотя бы фотографии…

— Есть одна старая карточка, где родители наши в своей лавке снимались: там вывеска отчетливо видна.

Марк Владимирович с удовольствием полез в семейный альбом в плюшевой обложке с медными уголками, попутно снабжая Агеева разными сведениями о характере матери, отца, теток и прочих, седьмая вода на киселе, родственников. Карточку он отыскал, но Агееву отказался отдать.

— Вот еще, — заявил он, — последнего напоминания лишиться!

— Но это в ваших интересах. Специалисты сделают заключение, какую ценность представляет ваша картина. Если она окажется ценной, мы будем ее искать. Неужели вы не хотите получить ее обратно?

— Вот приводи ко мне специалистов, пускай они на месте заключение делают.

Примирились они на среднем варианте: Марк Владимирович согласился прогуляться с Агеевым в Москву, где с исторической фотокарточки сделают ксерокопию. За услугу он требовал три тысячи рублей, Агеев, стесненный в оперативных расходах, настаивал на тысяче: в итоге хватило полутора кусков.

Зато, пока то да се, черемуховый чай остыл, что Агеева весьма порадовало.

Не радовало его только то, что дело Степанищева тоже оказывалось связано с искусством. Что за чума такая! А еще говорят, будто снаряд в одну воронку дважды не попадает. Впрочем, Агеев побывал на войне и знал, что это расхожее утверждение не соответствует действительности. Согласно словам мудрого Никитина, для снаряда, попадающего в воронку, существует ученое наименование «Закон парных случаев». Или, по-простецки: «Как только, так сразу». Стоило агентству «Глория» связаться с делом Шермана, как моментально подвалила фамильная картина лавки Степанищевых.

О том, что два дела окажутся связанными друг с другом, Агеев пока еще и не помышлял. Он мыслил оперативно и не любил фантазировать.

В целях научной достоверности, а скорее, для того, чтобы наметить хоть какой-нибудь план дальнейшей работы, Денис Грязнов и отправился к эксперту Николаю Будникову в Музей русского авангарда. Что заставило его признать «Дерево в солнечном свете» творением Шермана? Денис ждал четкого, ясного ответа. А нарвался на лекцию, которая скорее его запутала, чем что-то прояснила.

— Насколько я понимаю, вас волнует вопрос, не ошибся ли я и не является ли полотно Шермана подделкой? — напал на директора агентства «Глория» Будников. Разговор их происходил в подсобном помещении, полном ламп дневного света, оптических приборов вроде микроскопа, сверкающих, похожих на хирургические, мелких инструментов и прочего неизвестного Денису оснащения. Витавший в комнате запах то ли масляной краски, то ли олифы дополнительно воздействовал на психику, заставляя признавать себя полным профаном в присутствии специалиста.

— Ну, не то чтобы… — замялся Денис.

— Нет, вы совершенно правы. Я и сам тысячу раз себя об этом спрашивал. Иначе я не имел бы права называться экспертом. Но решение свое готов обосновать.

Николай вдохновенно и основательно заправил за ухо дужку очков: сегодня очки на нем были в позолоченной оправе.

— Вообще-то, должен признаться, в этом случае я нарушил правила своей профессии. Я выступал скорее как антикварный дилер или свободный эксперт, чем как музейщик… Как вы полагаете, Денис Андреевич, в чем разница между двумя понятиями?

Денис счел вопрос риторическим и промолчал.

— Музейный сотрудник и антикварный эксперт, — развивал свою мысль Будников, — суть две разные профессии. Цели у музея и рынка весьма различны. В первом случае — изучение и популяризация, выражаясь высоким штилем, просветительская деятельность, во втором — продажа. Во всем мире антиквар продает вещи «как есть», гарантируя их оценку и атрибуцию только своей репутацией, а значит, и коммерческим успехом. К консультациям музейщиков-специалистов прибегают только в случаях самых дорогих сделок, при этом специально оговаривают, что эта консультация в качестве аргумента при продаже использоваться не может…

— Простите, Николай, — вмешался в монолог Денис, — вы взялись за экспертизу этой картины из-за того, что Шестаков — ваш друг?

— Друг? Никогда мы не дружили. Кто это вам сказал?

— Он сам. По крайней мере, я так понял.

— Вы неправильно поняли. Когда-то давно соприкасались, а так — едва знакомы.

— А-а. Ну, извините.

— Вплоть до девятнадцатого века, — снова оседлал любимого конька Будников, — института экспертизы произведений искусства не существовало. Человек, покупающий картину, доверял собственному вкусу или тому, кто ему картину продавал. Наше время отмечено резкими изменениями. Во-первых, наука об искусстве стала настолько специальной, что торговец произведениями искусства, тоже специалист в своей области, не способен ее полноценно освоить. Во-вторых, подлинные, качественные произведения встречаются все реже, в то время как количество продавцов и агентов растет, вследствие этого обостряется конкуренция. Наконец, покупатель пошел уже не тот. Он неуверен, недоверчив, ему трудно самому вынести суждение. От сомнений спасает сертификат. Значение для него приобретают те ученые, чьи подписи он увидит в свидетельстве, а это преимущественно оптимисты, всегда говорящие «да». Торговцы, ориентированные на американских коллекционеров, естественно, заинтересованы представить своих экспертов авторитетами, чтобы всучить товар…

— А выводы? — вернул его ближе к делу Грязнов.

— Выводы? Я как будто бы нарушил границы своего ремесла, работая не на просветительство, а на бизнес. Но, с другой стороны, я считаю, что совершил важный поступок, открыв новую страницу истории русского авангарда. То, что Шерман творил в шестидесятые годы, меняет наши представления о…

— Нет, а все-таки, — не выдержал Денис, — почему вы так решили?

— Я мог бы привести вам массу данных, касающихся спектрального анализа красок, состава полотна, и вы покивали бы головой, но на самом деле это ничуть не убедительно. Все эти сведения, вместе взятые, доказывают только то, что картина неизвестного автора действительно была написана в шестидесятые годы минувшего века на грубой мешковине… кстати, судя по сохранившимся частицам, мешки были из-под сахара…

Денис занес в блокнот: «Мешки из-под сахара». Надо бы сообщить Турецкому, вдруг ему эти мешки зачем-то пригодятся.

— Все дело, как вы понимаете, в атрибуции, то есть в том, какой художник создал «Дерево в солнечном свете». Что убеждает меня в авторстве Шермана? И не только меня. Я консультировался с зарубежными экспертами по Шерману, с Мюллером, с Ковальчик, и все они подтвердили мои выводы. По-настоящему убедительно то, что эта картина невозможна. И тем не менее она существует.

Денис недоуменно заморгал.

— Ну, попытайтесь представить себе: вы хотите изготовить поддельное полотно Шермана. Что вы возьмете за образец? По всей вероятности, уже существующие его картины, с их мрачноватым колоритом, зловещим искажением действительности. Ничего яркого, радостного, наподобие «Дерева в солнечном свете», Шерман, насколько известно, не писал. Но это его линия, его пропорции, его манера обращения с цветом! Это Шерман, каким он стал в результате последовательного развития. То, что никогда не смог бы родить копиист: у него не хватило бы смелости. Вы меня понимаете?

— Мгм, — изрек Денис.

10

Из Львовской картинной галереи Турецкий и Грязнов отправились к Самойленко, обещавшему навести справки об уцелевших родственниках и соседях Мстислава Шермана. Улов нельзя было назвать сногсшибательным. Мстислав и его семья были уничтожены, соседи разбрелись по городам и весям, некоторые давно обретались в Польше или в еще более отдаленных заграницах. Очевидно, несмотря на прекрасную архитектуру Львова, не все считали его подходящим местом жительства.

— Ну ось, е тут одна жиночка, — вяло пробубнил Петро, чьи дружеские чувства заметно расхолаживала необходимость оказывать друзьям услуги без отрыва от работы. — В войну дивчинкою була, але це неважливо. А головне для вас, що вона усе життя де жила, там и живе. У доме, де Шерман жив!

Турецкий со значением взглянул на Грязнова, у которого не вызвало особого энтузиазма это замечание.

— А как ее зовут?

— Го… якась Голота. София.

— Вперед, Саня, — тяжело поднялся Слава. — Волка ноги кормят!

Пользуясь туристической картой и указаниями Самойленко, Турецкий и Грязнов добрались до дома, где жил Мстислав Шерман. До войны респектабельный невропатолог, гордость львовской медицины, занимал целый этаж и имел возможность щедро предоставить брату несколько комнат. Сейчас четыре этажа дома, который снаружи смотрелся шедевром архитектуры, украшенным статуями, гипсовыми венками и узорными завитушками, делились по отсекам квартир: как велел горсовет, не больше трех комнат на семью. Но и это временно. Как предупредил Петя Самойленко, по долгу службы находящийся в курсе всех городских планов и происшествий, жильцов скоро выселят, а дом изнутри переоборудуют, чтобы устроить в нем филиал банка. Очевидно, такие вещи происходят не только в Москве.

Вход в подъезд ограждал домофон. Все, как положено.

— Пани София Голота? — спросил Турецкий, нажав кнопку напротив нужной квартиры. — Моя фамилия Турецкий, я хотел бы побеседовать с вами о художнике Шермане…

— Заходьте, будьте ласка… то есть заходите, пожалуйста, — охотно, даже слишком охотно отозвался женский контральтовый голос, и домофон запищал сигналом, позволяя войти.

— А правильно все-таки, Сашка, — прокомментировал Грязнов, отмеривая ногами длинный пролет на лестнице, покорябанные перила которой поддерживались фигурными основами, — ввели на Украине это обращение: «пан», «пани». Ну, им легче: у них Польша под боком, а в Польше «панами» друг друга величали даже при социалистическом строе. А у нас, хоть тресни: «мужчина», «женщина»… Так, пожалуй, и не удастся нам с тобой при жизни побыть в России полноправными господами.

Откликаться на «мужчину» Турецкому тоже не нравилось, но он считал, что господином человека делает не обращение.

— Что такое, вот беда: все полезли в господа. И при этом ни один сам себе не господин, — процитировал он. — Это, Слав, какой-то немецкий классик написал, мне Нинка вслух прочитала…

У двери на четвертом этаже дискуссию о господах вынужденно прервали. В ответ на звонок дверь моментально распахнулась: пани Голота подкарауливала в прихожей. Она оказалась дамочкой лет шестидесяти с солидной комплекцией гоголевской Солохи и чрезмерно приветливой улыбкой на не по возрасту малиновых губах. Голота проводила гостей в комнату, заставленную всякими вазочками, шкатулочками, статуэточками, и там, усадив на старый кожаный диван, к которому они сейчас же прилипли брюками, принялась с удовольствием завзятой болтушки отвечать на их вопросы.

Пана Бруно Шермана она помнит. Помнит, как дразнили его во дворе дети: «Оврияш! Оврияш!» — и разбегались, стоило ему на них взглянуть своими белыми глазами. Оврияш — так называется великан в местных сказках. Бруно был высокий, и глаза уж очень пронзительные. Во время войны, в начале июля, его увели немцы, и вроде бы он пропал. А зимой 1941/42 года Любка, что сидела с ней в школе за одной партой, выдала секрет. Оказывается, он живет у ее матери, тети Фимы, пишет портрет жены коменданта. Только тс-с! Она бегала к Любке в гости, и там они подсмотрели… вот ужас! Картину, которую Бруно писал с комендантши. Такая страшная!

— Чем же она вас пугала? — невольно удивился Турецкий. — Обычный портрет женщины с детьми…

— А так вы про ту, что в музее? Та — нет, та не страшная. Но была и совсем другая картина.

— Какая? — уточнил Турецкий. Спина у него похолодела от предчувствия. Он ощутил, как рядом напрягся Грязнов.

— С адом и с ангелом. Самый настоящий ад, посредине гора… Что такое? Вам плохо? Принести воды?

— Нет, пустяки… Очень жарко… Да, если можно.

Воду Турецкий выглотнул единым махом, не разобрав, была она из-под крана или минеральная.

— Опишите, опишите эту картину! Где вы ее видели? Когда?

…В тот день девочек рано отпустили из школы: учительницу вызвали в комендатуру для заполнения каких-то документов. Маленькой Софке не хотелось идти домой, игры на свежем воздухе тоже исключались из-за того, что резко похолодало и в лицо хлестала снежная колючая крупа, поэтому она обрадовалась, когда одноклассница и подруга Любка позвала ее в гости. Тетя Фима, Любкина мама, позволила им играть в куклы возле печи.

«Только по дому не бегайте, — предупредила она. — Из комнаты ни шагу».

Любка подмигнула Софке, и та понимающе улыбнулась в ответ. Конечно, это из-за оврияша, который теперь снимает комнату у Любкиной матери.

Девочки сами не горели желанием встречаться с оврияшем. Их тряпичные дочки наряжались, ходили друг к другу в гости, церемонно пили чай из довоенного набора кукольной посуды. Тетя Фима, убедившись, что они тихо играют, ушла стирать белье. Тут Любке приспичило на двор. Возвратилась она с круглыми глазами.

«Софка, скорей! Там такое!»

Софка подумала, что подружка ее разыгрывает, но непритворное волнение Любки передалось и ей. Вдвоем они на цыпочках выбрались из комнаты и прокрались в конец коридора, где у тети Фимы был чулан…

— Кладовка со всякой всячиной? — уточнил Грязнов.

— Кладовка. Только не со всякой всячиной, а пустая. На полу кисти, банки с краской. Я даже не поняла, что Любка хочет мне показать, как она меня в бок ткнула: «Задери голову!» Я задрала, и у меня подкосились ноги…

…Это была непередаваемо страшная картина. Настолько страшная, что при первом взгляде невозможно было не зажмуриться. Но потом невозможно было не открыть глаза, и после этого смотреть уже на нее и смотреть, потому что она была прекрасна. Страшная и прекрасная, она впечатывалась в память на всю оставшуюся жизнь, и по сей день пани София не в состоянии забыть того, что было изображено на прикрепленном к потолку холсте.

Центральная часть представляла собой знаменитую львовскую гору, нарисованную одновременно условно и так, что девочки ее сразу узнали. По склонам горы спускались обнаженные, окутанные длинными черными волосами еврейские девушки. Страдание изуродовало их лица, превратило в обезьяньи мордочки — тем более человеческими и скорбными смотрелись огромные плачущие глаза. Вереницы девушек погружались в подземные области, похожие на ячейки сот, где пылали топки печей. И среди всего этого мрака и ужаса реял на фоне горы ангельский лик. Лицо белокурой женщины и одновременно лицо ангела. Рядом с ним два ангелочка поменьше, словно бы мальчик и девочка. Это была не просто картина, это было окно в другой, самостоятельный мир, и Софке показалось, что он сейчас обрушится на нее и раздавит.

Тут в коридоре раздались шаги оврияша. В панике девочки бросились бежать. Софке мерещилось, что оврияш, если догонит, сотворит с ними что-то жуткое, свернет шеи, как цыплятам, или утащит в нарисованный на потолке ад. Сейчас-то она понимает, что преследуемый еврей-художник должен был бояться этих детей больше, чем они его…

Турецкому не надо было сверяться с каталогом произведений Шермана, чтобы сообразить, что ничего подобного описанной картине нет ни в одной коллекции, ни в одном музее мира.

— И вы столько лет молчали об этом шедевре? — спросил он. — Не обращались ни в Львовскую картинную галерею, ни к специалистам?

— Позвольте, — возмущенно вздернула подведенные карандашом брови пани Голота, — я лишь недавно узнала, что нашего оврияша за рубежом признали великим художником. К тому же детские воспоминания… вы знаете, какие они расплывчатые! То ли было, то ли не было, не разберешь.

Повисло неловкое молчание. Пани Голота, исчерпав сведения, чего-то ждала.

— Ну, — первой прервала она затянувшуюся паузу, — какова ваша цена? Те, которые приходили перед вами, заплатили мне сто пятьдесят долларов.

— Перед нами? А кто к вам приходил? — дуэтом завопили Грязнов и Турецкий.

— Ну откуда же мне знать? Тоже двое мужчин. Назвались непримечательными русскими фамилиями, вроде бы Иванов и Петров. Документов своих не предъявляли, так же как и вы, панове…

— Как они выглядели?

— Совершенно разные. Один такой подтянутый, худощавый, интеллигентный. В очках с позолоченной оправой. Другой — ну вылитый бандит! Бритоголовый бандит. На лбу, вот тут, шрам треугольный, вроде как кожа была содрана.

— Во что одеты?

— Интеллигентный — во что-то серое, бритоголовый — в светлое… Нет, не помню! Я плохо разбираюсь в мужских модах.

— Когда они приходили?

— Вчера, с утра. Примерно в то же время, как вы.

— Слава, — сказал Турецкий, — возмести пани Софии текущие расходы.

— На всякий случай, — посоветовал Грязнов, отсчитывая деньги из командировочных, — не открывайте больше дверь всяким русским и нерусским мужчинам. И молчите про картину на потолке, как до сих пор молчали. Мало ли что.

Грязнов и Турецкий скатились с лестницы, будто за ними черти гнались.

— Куда мы бежим? — отдыхиваясь на ходу, спросил Слава. Генеральское брюшко и любовь к пиву не способствовали марафонским забегам.

— Домой, — не останавливаясь, просветил его более тренированный Турецкий. — То есть к Васильевне.

— Зачем?

— Выяснить, что случилось с картиной на потолке.

Марафонский бег на многолюдной львовской улице плавно перетек в ходьбу, правда для Славы Грязнова тоже достаточно марафонскую.

— Эта картина не значится ни в одном каталоге, — продолжал давать пояснения Турецкий, — а значит… значит, можно предположить, что она так до сих пор и висит на потолке, замазанная белилами.

— А все-таки зачем?

— Откуда мне знать, зачем? Может, художник хотел скрыть свое произведение.

— Нет, бежим-то мы зачем? Ну, висела она на потолке чулана лет сорок или сколько там, не может еще час или два повисеть?

— А затем, Слава, что нас опережают. Не исключено, что уже опередили. Неизвестные молодчики хотят захватить картину первыми. Не они ли вчера ломали кусты у бабки Васильевны?

— Мы же их спугнули.

— Не скажи, Слава. Их так просто не спугнешь.

11

Денис посмотрел на часы. Время приближалось к семи. А место, где он сейчас находился, располагалось не так уж далеко от коммунальной квартиры, где завязалась вся история. Заехать, что ли, к Семену Семеновичу? Тело требовало холодного душа и крепкого сна, но оно претендовало еще кое на что, и это кое-что могла ему дать проживающая в квартире Семена Семеновича Настя. В прошлый раз она показалась ему слишком робкой, не расположенной завязывать отношения с мужчинами. Так ведь она еще не распробовала фамильного грязновского обаяния! Тогда, на кухне, он, должно быть, много выпил: сидел и хлопал глазами. Ничего, в этот раз будет напористее.

Семен Семенович был много пожившим, мудрым человеком. Поэтому он сразу не поверил в то, что Дениска навестил его после напряженного рабочего дня только затем, чтобы скрасить его одиночество. Кивнув на дверь Настиной комнаты, Моисеев прошептал:

— Занимается. Чертит, кроит… Бог ее знает, что в ее профессии нужно! Иди, отвлеки ее.

— Зачем же я буду отвлекать? — застеснялся Денис.

— Затем, что девушкам нравится, когда их отвлекают. Иди, не манежься! — И, чтобы сгладить колебания, Семен Семенович сам постучал в дверь: — Настенька, это мы!

Настя подняла оленьи глаза. Атрибуты портняжного ремесла окружали ее, словно маскарадные принадлежности. Ворох разноцветных тряпок на кровати, манекен у окна, круглая коробка из-под леденцов, откуда сыпались иголки и булавки. На стене самодельный, написанный от руки плакат: «Ты должна работать!» А ниже — распечатанная на принтере картинка: полупроглоченная аистом лягушка душит его за длинную шею; подпись красными буквами: «Никогда не сдавайся!» А Настя, оказывается, барышня с характером… Денис забыл о своей напористости и опять смутился, что было для него крайне нетипично.

— А я вас пригласить зашел, — с разбега ляпнул он, думая, что его сейчас точно прогонят. Но Настя не только не прогнала, но и подбодрила:

— Пригласить? Очень рада…

— А может, чаю? — встрял Семен Семенович.

— Я собирался пригласить вас в кафе…

— Спасибо, — Настя повернулась к манекену. — Только можно завтра? А то у меня срочная работа для одной актрисы.

Семен Семенович, убедившись в том, что чая здесь не хотят, тактично испарился.

— А вы и для актрис шьете? — Денис обрадовался способу поддержать разговор. — А вот эту куклу тоже вы сшили? — поднял он со стола куклу с фарфоровой головой, чьи черные волосы и разрез темных глаз очень напоминали Настю.

— Нет, куклу мне подарили в ателье, куда я устроилась сразу, как приехала в Москву. На прощание…

— Вы оттуда ушли?

— Да, так получилось. И не только оттуда. Трудно найти перспективное место работы с моей профессией.

О начальнике, готовом превратить неперспективное место в перспективное, но с одним условием, Настя умолчала.

— В Москве везде не сахар, — дружески сказал Денис. — Мне-то помог дядя Слава, но и сам должен был доказать, что я на что-то гожусь. Вот, по сей день доказываю. У меня частное охранное предприятие «Глория».

— Вы сыщик?

— Вроде того.

— А я в детстве мечтала стать милиционером. Кем я только не мечтала стать! А стала модельером. И никому, видно, модельеры не нужны, особенно из Барнаула. В Москве своих девать некуда…

— Неправда, Настя! — горячо прервал ее Денис. — Я тоже думал: кому я тут сдался, парень из провинции? А теперь присмотрелся и понял: провинциалы Москве нужны. Они трудятся, как звери, они зубами вгрызаются в самые трудные задания. Москвичам все дано от рождения, поэтому они живут расслабленно, очень себя берегут. Провинциалу пробиться труднее, но ведь в этом и плюс! Пока пробьешься, столько усилий затратишь, что после уже ничего не страшно. Станете знаменитым модельером, Настя, вспомните мои слова. Сужу по своему опыту…

Денис рассказывал, сколько трудностей ему пришлось испытать, прежде чем он возглавил частное агентство «Глория». Настя не перебивала, в то время как ее быстрые тонкие руки с короткими ухоженными ногтями словно сами по себе резали ткань, измеряли, сшивали. В этих действиях не было невнимания к собеседнику, не было желания поскорее выпроводить его. Наоборот, Денис чувствовал себя так, словно очутился дома, где его слушают, занимаясь повседневными делами, и от этого все, что его тяготило, отступает, становится неважным и смешным. Мало ли что там было в прошлом! Дальше все обязано быть хорошо.

Семен Семенович за стеной старался тише шелестеть налоговыми декларациями, хотя ему было прекрасно известно, что старинные стены не пропускают случайных звуков: чтобы за стеной тебя услышали, надо опрокинуть шкаф или выстрелить из ружья. Однако слышимость через фанерную дверь была отличная, и прощание в широкой коммунальной прихожей от его ушей не ускользнуло.

— Значит, договорились. Завтра, в восемь вечера, ресторан «Вазисубани».

— Спасибо, Денис. Я приду обязательно.

— Это тебе спасибо. Только приходи, не обмани.

«Хорошие дети. Только бы друг друга не обманули», — точно заботливый дедушка, мысленно сказал Семен Семенович.

В течение четырех дней неутомимый Агеев взял в разработку всех московских антикваров, а также оценщиков в букинистических магазинах, где есть отдел искусства. От книжной пыли одолевал насморк, перед глазами мелькали фарфоровые пастушки в широкополых шляпах и с посохами, кивающие головами китайские болванчики и многорукие бронзовые индийские божества, похожие на вертикально поставленных крабов. Линия не сулила особых достижений: за четыре года оценивавший картину антиквар мог ее забыть, если только она не была особенно ценной, мог уйти на пенсию, умереть, мог просто расстаться с работой и исчезнуть. Задача осложнялась не только тем, что приходилось выяснять адреса покинувших свое место антикваров, но и тем, что некоторые магазины успели ликвидироваться или перекочевать. Но это была необходимая часть обычной работы, и Агеев делал ее, не жалуясь на усталость.

И ему улыбнулась удача. Однако на пути к ней его подстерегала неожиданность.

Нет, Агеев не страдал заблуждением, что антикваром должен быть пропахший пылью столетий субъект, постоянно употребляющий выражения вроде «Да-с, батенька». Впечатления ближайших дней исчерпывающе доказывали, что люди, чьей специальностью являются произведения искусства, могут иметь любую внешность, возраст и пол. И все-таки он был удивлен, когда, направляясь к свободному эксперту Калиниченко Е. А., услышал из-за двери тонкий, почти детский голосок: «Минутку, погодите, я открою». Послышался скрежет снимаемой цепочки, и в просторной прихожей, на фоне старинного овального настенного зеркала, ему предстала девочка лет двенадцати, в джинсах, обтягивающих ее тощие кривоватые ноги, в перепачканной яичным желтком пестрой маечке, прижимавшая к себе пухлого младенца. Из прихожей открывался вид на две комнаты, обставленные мебелью XIX века, и вход в еще одну комнату прятался в глубине второй.

— Калиниченко Елена Анатольевна — это я, — торопливо ответила хозяйка все тем же тоненьким голосом и сейчас же переключила внимание на младенца.

Отступив на шаг, Агеев понял, что освещение сыграло дурную шутку: перед ним, несомненно, была не девочка, а женщина, и даже, как доказывали морщинки вокруг глаз, не самая молодая. Но, очевидно, как мама она была молода и с гордостью демонстрировала миру свое новоявленное сокровище. Сыщик сделал младенцу «гули-гули», чем завоевал расположение Калиниченко.

Услышав, что привело к ней Агеева, Елена Анатольевна свела белесоватые бровки. Усадив гостя на стул, рядом с которым красовался ярко-оранжевый пластмассовый горшок, она долго рассматривала фотографию, где Степанищевы прежних лет щурились навстречу солнцу на фоне знаменитой вывески, которую Агеев, ни разу не увидев в оригинале, уже успел возненавидеть.

— Конечно, я помню это произведение искусства, — закричала Елена Анатольевна, стараясь своим слабеньким голосом перекрыть вопли ребенка, недовольного тем, что он выпал из центра внимания взрослых. — Такое нечасто встречается в нашей работе. Я спросила, есть ли у него документы на эту картину. Он сказал, что нет, что это семейное достояние. Предъявил свой паспорт… Гришенька, помолчи же ты, дядя ничего не слышит! Ай-ай-ай, как не стыдно мальчику… Подождите минутку, я его успокою.

— Елена Анатольевна, — Агееву было некогда ждать, кроме того, рев младенца крепчал, — насколько ценная эта вещь?

— Я затруднилась ее оценить, но было несомненно, что это произведение одного из мастеров русского авангарда. Выдающегося мастера! Надпись указывает на то, что эта вещь писалась на заказ, в соответствии со вкусом заказчика. Знаете, в свое время гении русского авангарда были небогаты и охотно подрабатывали такими мелочами, как реклама, вывески…

— Почему же мелочи? — возразил Агеев. — На рекламе сейчас мощняцкие бабки зашибают… Ох, извините, увлекся.

— Ничего-ничего, — любезно улыбнулась Елена Анатольевна, пробуя заткнуть младенцу рот соской. Соска явно не годилась на роль кляпа. — В то время картина стоила недорого. Зато сейчас за нее можно было бы получить от двадцати до ста тысяч долларов.

Агеев присвистнул.

— И это не предел, — Калиниченко осталась довольна его реакцией. — Все зависит от авторства. Фальк довольно часто встречается, Ларионов или Гончарова более редки, к тому же они были обеспеченными людьми и вряд ли стали бы тратить свой дар на подобные прикладные вещи. Но если…

— Погодите-ка, — перебил Агеев. Несмотря на неприязнь к делу русского авангарда, фамилии Фалька, Ларионова и Гончаровой навязли за последнее время у него в ушах. — Они все входили в «Бубновый валет», ведь правда?

— О, а вы, оказывается, разбираетесь в истории русского изобразительного искусства, — удивилась Калиниченко. — У вас все сыщики такие образованные? Сейчас, Гришунюшка, погоди, мой мальчик, дядя сейчас уйдет. Слышишь? Прекрати сейчас же! Маме нужно поговорить с дядей! А что еще вы хотели бы узнать?

— Вы направили человека, который принес вам эту картину, к кому-нибудь еще?

— Я сказала, что, если ему нужно проконсультироваться более точно, стоит обратиться в Музей русского авангарда. Там трудятся отличные специалисты, вооруженные современными методами исследования. Он поблагодарил за совет, заплатил, сколько положено, и удалился.

— И все?

— Больше мне добавить нечего. Гришенька, маленький, потерпи еще минуточку, дядя уйдет, и мы с тобой будем ням-ням. Сделай дяде ручкой. Дядя уходит, — повторила она, с намеком посмотрев на Агеева, и тому не оставалось ничего другого, как действительно уйти. Тем более он узнал все, что нужно.

Закрыв за ним дверь на два замка и щеколду, Елена Калиниченко поспешно сунула сына в кроватку, предоставив ему реветь, сколько заблагорассудится, сама же побежала к телефону на подзеркальном столике и набрала номер, который давно уже не набирала и по которому ей было сказано больше не звонить.

— Алло! Позовите, пожалуйста, господина Пескова. Скажите, что звонит Калиниченко… Ка-ли-ни-ченко, Елена Калиниченко. Алло, Евгений? Здравствуй, это я, Лена. Я по важному делу. Абрам ничего не передавал для меня?

Тем временем Агеев отправился в Музей русского авангарда. Не моргнув глазом проник сквозь стеклянные грани вестибюля, ненадолго задержался возле образцов современной скульптуры. Козыряя на всех этапах пути удостоверением, проник в служебные комнаты. Николай Алексеевич Будников занимался неслужебным делом: беседовал с братом. По крайней мере, Агееву в первый момент показалось, что эти худощавые, русоволосые, подтянутые мужчины очень похожи друг на друга, правда, один был в очках, а другой без очков. Тот, что в очках (именно он-то и был Будниковым), при виде нового гостя поспешно попрощался с предыдущим, который откланялся со словами: «Ну, до скорого, Коля, как-нибудь на днях срастемся». Когда он проходил мимо Агеева, тот отметил, что вблизи у этих двоих совершенно разные черты лица, но в общем облике есть что-то похожее. Ничего удивительного: мало ли на свете похожих людей!

Сотрудника «Глории» Будников принял радушно и, кажется, собрался опять что-то красочно рассказывать о картинах и скульптурах из собрания Музея русского авангарда. Однако Агеев быстро перевел разговор на интересующую его картину.

— Какую картину? — улыбнулся Николай. — Через мои руки в год, да что там, в неделю, в месяц проходит столько произведений искусства, а вы хотите, чтобы я помнил картину, которую принесли на экспертизу пять лет назад!

Веселость искусствоведа показалась Агееву наигранной. Человеку, конечно, нетрудно забыть, чем он занимался пять лет назад, но профессиональная память у него была отменная, что он продемонстрировал в беседе с предшествующим посетителем, сыпя датами и терминами.

— Вот эта картина, — ткнул он Николаю копию старинной фотографии. — «Степанищев и K°». Неужели и сейчас не вспомнили? Вы делали экспертизу по просьбе вашей знакомой, Елены Калиниченко.

Показалось Агееву или нет, что упоминание имени Калиниченко заставило Будникова вздрогнуть и поморщиться?

— Леночка Калиниченко… Да, сейчас припоминаю. Как же, великолепный натюрморт. Я назвал его: «Натюрморт с желтым хлебом». Ведь это Шерман, несомненный Шерман! Результаты анализа краски и холста также свидетельствовали о подлинности. Я сообщил владельцу, какую ценность для искусства представляет его собственность, но его это не волновало. Он спрашивал только о цене. Я приблизительно оценил натюрморт в двадцать пять тысяч долларов, и владелец его унес. А жаль, отличный экспонат мог бы получиться для музея.

— Николай Алексеевич, — Агеев обязан был спросить, — кому вы рассказывали о картине?

— Никому, — заявил Будников без тени колебания. — Экспертиза была сделана по личной просьбе, в приватном порядке. Если бы владелец пожелал открыть свое полотно миру, я бы ему посодействовал, но он не захотел. К сожалению, лишь немногие владельцы картин склонны идти навстречу тем, кто желал бы увидеть их сокровища. А как будто бы интеллигентный человек!

— Что владелец был убит, — сотрудник «Глории» шел напролом, — вы не знали?

— Узнаю от вас. Какое несчастье! Картина, конечно, пропала?

— Что именно вы называете несчастьем: то, что человека убили, или то, что вывеска пропала?

— И то и другое, но… Жизнь человека кратковременна, а произведение искусства способно жить века. Как музейщик, я в первую очередь подумал о картине. А человек… Ведь он был чужим для меня.

— Вам что-нибудь известно, что после стало с картиной?

— Насколько я знаю, это полотно больше не появлялось ни на выставках, ни в экспозициях.

— Николай Алексеевич, как вы считаете: кто еще, кроме Калиниченко, мог знать о вывеске?

— Знакомые владельца. Другой возможности я не усматриваю.

Агеев напряг мозговые извилины. Повальное сумасшествие по поводу живописи, бушевавшее в стенах агентства «Глория», помимо его желания наградило его кое-какими нужными познаниями.

— Послушайте, господин Будников, а если вы исследовали картину, то есть этот самый натюрморт, то должны были выписать сертификат? Старик, наверное, сам попросил вас об этом? Ведь если он собирался продавать картину, то сертификат ему требовался позарез.

— Ну… да.

— Если не трудно, — со стороны Агеева это было чистым наитием, — не могли бы вы составить списочек всех картин, которым вы подписали сертификаты?

— Вы меня в чем-то подозреваете?

— Ничуть. Возможно, списочек нам пригодится. А возможно, и нет. В любом случае мы вас заранее благодарим.

12

— Ефимия Васильевна! Васильевна! Эй! Ого-го!

Васильевна открывать не спешила, и Грязнов с Турецким воспользовались прежним способом: сиганули через забор. Открытая дверь дома Васильевны зияла. На пороге снова остались отпечатки кроссовок сорок второго размера, запачканных штукатуркой. На полу в коридоре валялись какие-то осколки, обломки, краснела подсыхающая лужа подозрительной липкой жидкости.

— Готово дело, — резюмировал Турецкий. — Пришили старушку.

Грязнов небрезгливо наклонился. Посреди красной жидкости желтели крохотные зернышки.

— Малиновое варенье, — сказал он.

Из чулана донесся шорох. Упорно не желающая откликаться Васильевна снова возводила там баррикаду из хлама, который неизвестная сила разметала по всему коридору. Вот только банки с малиновым вареньем в кладовке уже не окажется.

— Ось, — попыталась оправдать свои действия Васильевна, — прибираюсь трошки.

Штукатурка, которой бабка была осыпана с головы до ног, придавала ей бледность ожившей покойницы. Турецкий и Грязнов синхронно задрали головы. Над ними темнел ободранный потолок чулана.

Трудно передать, что испытал Турецкий, когда уверился, что картина ускользнула от него. Это было больше, чем обычное разочарование в работе следователя. С той минуты, когда он узнал о существовании связи между его снами и содержанием произведений Бруно, жажда добыть или хотя бы увидеть необыкновенную картину стала вопросом не его профессионального престижа, не денег, которые он хотел получить, а личного участия. Родилась уверенность, что стоит ему увидеть нарисованные на холсте ад, печальных девушек и ангела, как кошмары прекратятся, а депрессия исчезнет безо всяких таблеток. Произойдет ли это когда-нибудь?

Наверное, у него было такое страшное лицо, что Васильевна перестала наконец валять дурочку и рассказала все, как было, от начала до конца.

Что там пан Бруно малевал в ее кладовой, на потолке или в другом месте, она на протяжении всех этих лет ведать не ведала. Он в чулан ходить не позволял, а когда закончил, заново его выкрасил. А ей-то что? Васильевна этот самый чулан каждый год белила, пока вдруг целое столпотворение народищу не напало на ее скромный дом. В тот самый день, когда пришел Петро поселять в ее дом Сашу и Славу, заявились к ней какие-то двое…

— Один в очках, другой — бритоголовый качок? — подсказал нетерпеливый Грязнов.

Слово «качок», видно, не было старухе знакомо, но, сообразив по смыслу, она согласилась:

— Эгеж. Оце воны и е.

Несмотря на возраст, глаз на одежду у Васильевны оказался приметливее, чем у более молодой Софии Голоты. Недаром столько лет проработала прачкой. В результате подробного допроса она описала, что интеллигентный, который пониже ростом и худощавее, одет был в серый костюм и носил серый с металлическим блеском галстук. Качок носил светло-бежевые свободные мятые штаны и белую рубашку с двумя вышитыми на груди скрещенными теннисными ракетками. Вдохновленный удачным началом, Слава предпринял попытку составления импровизированного фоторобота, однако потерпел фиаско. Очевидно, приметливость Васильевны распространялась только на тряпки, в ущерб чертам лица, и разнообразные носы и подбородки, которые приставлял к очкам на листе бумаги Слава, встречали одну и ту же реакцию:

— Мабуть так. А мабуть ни. Дуже стара я стала…

Эти двое так настойчиво рвались в ее дом, что Васильевна, приняв их за грабителей, чуть не подняла шум на всю округу, но они заткнули ей рот зелеными бумажками на сумму пятьсот долларов. Васильевна доллары в руках держала единственный раз в жизни, но знала, как они выглядят. Заставив ошеломленную старуху отпереть дверь в чулан, мужчины воспользовались лестницей и принялись ковырять потолок. Клочок штукатурки в углу отпал, а под ним проступил холст, покрытый масляной краской. У посетителей разгорелись глаза. Они собирались забрать полотно сразу же, но услышали, как кто-то стучится в калитку, и убежали, пообещав Васильевне, если она сохранит полотно в неприкосновенности до их второго визита, еще тысячу долларов.

— А вякнешь, кажуть, — всхлипнула Васильевна, распуская платок на седой полысевшей голове и его углом утирая вязнущие в морщинах слезы, — мы тебе забьемо.

«Убьем, значит», — сообразил Турецкий. Особенности местного говора сделали обещанную старухе гибель еще более угрожающей. Как, однако, почти столетняя Васильевна цепляется за жизнь и за деньги! А еще считают, будто старики привыкают к мысли о неизбежности смерти и она перестает их волновать. Наверное, наоборот: чем дольше живешь, тем больше хочется.

Очевидно, похитители следили за Васильевниной хатой, потому что, едва Турецкий и Грязнов с утра покинули временное жилье, качок и интеллигент были тут как тут. Полотно изъяли, не откладывая дело в долгий ящик. Действовали, конечно, без аккуратности, второпях, но полученных долларов в пересчете на гривны должно было с лихвой хватить Васильевне и на новые банки, и на ремонт потолка.

Турецкий не мог ругать Васильевну, поддавшуюся двойному давлению: угроз и шальных денег. Тем более это сейчас было не главным.

А вдруг охотников за картинами Шермана они успеют еще изловить?

— Давай к Петьке Самойленко, — потребовал Турецкий.

— Погоди, Сань, — не подчинился Грязнов, — не все сразу. Подумай: Петька-то у нас служит незалежной Украине. Так? Полотно из чулана — достояние Украинской республики. Если найдут, нам, Саня, ничего не светит: храниться ему в городе Львове, в музейных запасниках. И уплывет от нас законная куча долларов.

Слава был прав. Турецкий настолько увлекся возможностью явления миру неизвестной картины Бруно Шермана, что едва не перестал на секунду быть профессионалом. А профессионализм диктует выполнять условия заказчика, каковым является Фонд Шермана в очаровательном лице Ванды Завадской. Турецкий тяжело вздохнул:

— Ладно уж. Искать придется самим.

Надежды не оправдались. Немедленно поставив в известность Петра Самойленко, что двое молодцов ограбили Ефимию Васильевну, отобрав последнее старушечье добро, друзья с его помощью бросились на поиски, но напрасно: судя по приметам, похитители неведомого шедевра вскочили на поезд, идущий маршрутом Львов — Москва. Билетов они не брали, но кому же не известно, что за проезд можно заплатить лично проводнику? Были бы деньги. А деньги, судя по тому, с какой легкостью похитители усыпали путь к картине долларами, у них водились. А главное, деньги водились у тех, кто стоял за ними, потому что Турецкий ни секунды не думал, что они добывают полотно Шермана для себя.

Если бы они намеревались продать его потенциальным заграничным покупателям, тогда проще было бы сделать это через Польшу.

Сведения о преступниках, пытающихся вывезти за границу произведение искусства, можно было бы передать полиции и дальше таможне свободной Украины, но тогда его навек бы лишился Фонд Бруно Шермана во главе с Вандой Завадской, что Турецкому и Грязнову никак не улыбалось. Нет, пускай действуют друзья-преступники! Улизнули в Москву? Отлично! Вывоз картины через таможню пускай осуществляют сами. А в Москве-то мы их тепленькими и возьмем.

Поэтому пришлось вести переговоры с Москвой.

В Москве стоял жаркий вечер, обещающий ночь с температурой не ниже двадцати восьми градусов. А здесь, в полуподвале дома, затерянного в одном из сретенских переулков, бродили волны кондиционированной прохлады, и официант в грузинском костюме наливал Денису и Насте в бокалы красное вино.

— А что это за название «Вазисубани»? — спросила Настя. — Оно что-то означает?

— Это название вина, — охотно пояснил Денис. — У нас его раньше переделывали на русский лад. «Вася с Кубани» или «Вася с зубами»…

Настя засмеялась. Сегодня она легко соглашалась со всем, что говорил Денис, легко смеялась: должно быть, эта экзотическая тряпка, которую она вчера сшивала из разноцветных лоскутов, понравилась заказчице. Если Настя сама шьет свои платья, Денис не спорит, что она отличная мастерица: он не разбирался в тонкостях женской моды, но с него хватало и того, что полупрозрачное платье позволяло видеть не такую уж маленькую, как представлялось раньше, грудь. Грузинская обстановка будила кавказскую страсть, и Денис нежно прикасался взглядом к этой груди под звуки зурны. Что за инструмент такой — зурна, и похож он на флейту, бубен или балалайку, Денис не представлял, но был уверен, что то, что звучит сейчас в зале ресторана, — непременно зурна…

В музыкальные звуки ворвался другой звон.

— Алло! — с готовностью бросил он в извлеченный из кармана мобильник.

— Привет, Дениска! Тут к вам едет сладкая парочка и везет предмет особого интереса для агентства «Глория». Запомни приметы этих молодцов…

— Да, дядя Слава. Говорите, слушаю.

Когда речь шла о расследовании очередного дела, мир переставал существовать для директора агентства «Глория». Перестала существовать даже Настя. Когда он наконец нажал на кнопку с опущенной телефонной трубкой и обратил внимание на девушку, то ждал недовольного взгляда, нотаций и других проявлений, на которые так щедры оставленные в пренебрежении женщины. А может, сделает понимающее лицо и спросит: «Срочное дело, да? А чем ты сейчас занимаешься?» Денис, разумеется, не откроет ей то, что не имеет права открывать, и между ними пробежит черная кошка. А ведь все так многообещающе начиналось…

Как ни удивительно, Настя проявила себя с лучшей стороны. Пока Денис разговаривал по телефону, набрасывая на салфетке какие-то записи, она казалась совершенно поглощенной отбивной у себя на тарелке. После того как начальник «Глории», закончив, откинулся на спинку стула, Настя заговорила о чем-то нейтральном. Она не стала ругаться, не стала расспрашивать о подробностях дела. Ни любопытства, ни раздражения.

И Денис подумал, что на Настю из Барнаула следует обратить внимание всерьез.

Вдохновленный на подвиги Денис подал Насте руку, и они вместе поднялись из полуподвала. Поток машин на Сретенке иссяк. Не слушая Настиных возражений, Денис проводил девушку до дома, где, наверное, уже беспокоился Семен Семенович.

— Знаешь, Настя…

В это время его опять прервал звонок.

— Да, — буркнул Денис, готовый швырнуть надоедливый аппарат на асфальт и как следует потоптать его ногами.

— Денис Андреич, это ты?

— Нет, Агеич, не я! Это кто-то неизвестный подобрал мой мобильник!

— Я вот о чем, начальник, тебе звоню, — толстую шкуру Агеева невозможно было пробить стрелой иронии. — Докладываю радостную весть: вместо двух разных дел мы имеем одно общее. Степанищева, похоже, убили из-за картины «Бубнового валета»!

И тут же Агеев поведал о последних событиях, не умолчав и о сведениях, предоставленных Будниковым.

— Не нравится он мне, Денис Андреич, — дал вескую оценку искусствоведу Агеев. — Считает, что картины важнее людей, потому что они долговечны, а люди быстро умирают.

— Ну, он всю жизнь посвятил картинам, его право так считать. — Далекий от искусства Денис совсем не был уверен, что разделяет точку зрения Будникова. Сразу подумалось о терпеливо стоявшей рядом Насте: если бы преступники захватили ее и предложили обменять на самую ценную в мире картину, что бы он предпочел? Лично для него такого выбора не стояло: спасал бы Настю… «Постой, постой! — оборвал он себя. — А почему именно Настя? У нас с ней еще ничего не было, и вдруг — спасать!» Наверное, для мужчины это естественная потребность — выступать в роли сильного защитника. А Настя была так беззащитна… Беззащитность, кажется, и нравилась в ней Денису сильнее всего. Нет, еще, конечно, грудь. А на третьем месте глаза. Хотя, если вдуматься, глаза-то у нее и есть самые нежные и трепетные. Денис считал себя крупным знатоком по части женских грудей, талий и попок, а вот глаза до сего дня как-то упускал из виду.

— Дальше меня провожать не нужно, — решительно заявила нежная и трепетная Настя своему потенциальному защитнику.

— А может, нужно? — упрямо предложил Денис, убирая мобильник в карман.

— Но я же лучше знаю!

Внезапно жарко обняв Грязнова, Настя крепко поцеловала его в уголок рта, а по завершении поцелуя скрылась за дверью подъезда, оставив Дениса в недоумении.

13

На следующий день в «Глории» состоялась оперативная летучка, на которой Агеев в установленном порядке доложил результаты расследования дела Степанищева. Денис Грязнов его внимательно выслушал и просмотрел составленный Будниковым список картин, на которые он когда-либо выдавал сертификаты.

— Проверено? — спросил он.

— А как иначе? — слегка обиделся Агеев. — Я и с Кругловым консультировался. Он проверил по своей базе данных, никаких расхождений не нашел.

— Та-ак… А где Макс? — превращаясь в строгого начальника, спросил директор агентства «Глория».

— Спит, — невозмутимо ответили сотрудники.

— Так разбудите! У меня для него приготовлено особое задание.

Тому, что Макс спит на работе, как и тому, что на важном совещании об этом сообщают так спокойно, Денис ничуть не удивился. Любого другого он бы за это уволил. Собственно говоря, никто другой это делать не посмел бы. Но Макс был действительно особой личностью, способной выполнять особые задания. При виде Макса Денису каждый раз приходил на ум вызубренный в школе эпиграф к «Путешествию из Петербурга в Москву»: «Чудище обло, озорно, стозевно». Чудище Макс был огромен, толст, бородат, причесывался исключительно пятерней и постоянно сыпал в клавиатуру вверенных ему компьютеров крошки печенья, сухариков и прочих мучных изделий, которые неаккуратно жевал. Зато на клавиатуре творил чудеса. Бог информации, призрак компьютерных сетей, монстр электроники и кибернетики — вот что такое был Макс, и из-за того, что ему вздумалось уснуть в двенадцать часов дня, Денис не собирался с ним расставаться.

Правда, когда Макс наконец появился на совещании и рухнул в задний ряд, едва не сплющив своим весом хилый офисный стул, Денис не удержался от удовольствия попенять ему:

— Сколько можно дрыхнуть?

— Сколько нужно, — пробурчал Макс. В правой руке у него была сладкая свердловская булка. Прожевав, компьютерный гений заговорил более внятно: — Всю ночь в FIDО просидел. Связи с фидошниками для нас на сегодняшний день важнее Интернета…

— Как раз связи тебе и пригодятся. Поищешь в сети «Бубновый валет».

— «Бубновый валет»? Первый раз слышу. Что за банда?

Да-а, только Максу позволялось не знать о том, чем жила вся «Глория».

— Не банда, деревенщина, а объединение представителей русского авангарда в живописи.

— Иди ж ты, — поразился Макс, — а звучит, как «Черная кошка» какая-нибудь.

— А ты не так уж не прав, Максик. «Бубновым валетом» на жаргоне начала двадцатого века назывался мошенник, шулер, в общем, редиска и нехороший человек. Но художники писали свои картины честно, это сейчас вокруг них вьются мошенники… — Встав с места, Денис передал Максу список полотен, прошедших через руки Будникова, в числе которых значился «Натюрморт с желтым хлебом». — Вот эти картины особенно хорошо поищи. Где, когда и кем были обнаружены, криминал вокруг них, не было ли скандалов, связанных с ними… Словом, не мне тебя учить.

— Не учи ученого, — флегматично подтвердил Макс. Сдобная плюшка поднялась к бороде, на пару секунд погрузилась в нее и вернулась обратно уже ополовиненной. Не требуя никаких дополнительных объяснений и дожевывая остатки, Макс удалился.

— А что у тебя, Сева?

Голованов солидно откашлялся. Чтобы добыть свои сведения, ему пришлось не только задействовать информацию о покинувших службу «морских котиках», но и войти в контакт с безотказным и многознающим МУРом. И вот чего он в итоге добился…

Почему молодые парни вербуются в контрактники? На этот вопрос существует несколько ответов, но вполне убедительных — ни одного. Гонятся за большими деньгами? Но на гражданке при желании можно заработать больше, причем без риска сложить голову. Стремятся испытать себя, силу духа и мускулов? Это больше похоже на правду; но человек, видящий в боевых действиях главным образом поле для самоиспытаний, близок к возможности не испытать себя больше никогда, нигде и ни в чем. Скорее сочетание этих двух мотивов, соединение авантюризма и рационализма порождает наиболее успешных «солдат удачи». Притом что осознанно избравших такую стезю — единицы. Большинство очень разных людей, которых свела судьба в каком-либо воинском контрактном подразделении, сами удивляются, оглядываясь на свой жизненный путь: и что только их сюда привело? Стечение обстоятельств, да и только!

Жора Рубежов назад не оглядывался. Он вообще не любил ни оглядываться назад, ни таращиться по сторонам. Предпочитал идти вперед, а там уж куда кривая выведет. Главное — ввязаться в драку, а там посмотрим. Именно так он действовал до сих пор, не отягощая излишними размышлениями свою круглую, остриженную под бобрик голову, и считал, что именно эта тактика приносит ему успех.

— Будь проще, и к тебе потянутся люди, — любил поучать он новичков услышанными где-то и когда-то словами.

Ох уж эти новички! Сколько, оказывается, в мире не приспособленных к жизни лохов! Жора нагляделся на них еще в армии, на срочной службе, куда угодил потому, что не было денег отмазаться. На призывном пункте его статную, хотя тогда не слишком мускулистую фигуру с восхищением рассматривали отвыкшие от таких зрелищ врачи: на фоне дистрофиков или истощенных наркоманов он смотрелся как богатырь. Неудивительно, что его послали служить во флот. То, что только сухопутные черепахи говорят «на флот», — это Рубежов, родившийся и выросший в поселке неподалеку от Азовского моря, знал точно. То, что служить предстояло три года вместо двух, конечно, разочаровывало, но с его силушкой он и на флоте уцелеет. Жориных кулаков побаивались даже уголовники; с такими, правда, он не связывался, соблюдая вежливый нейтралитет. А вот на родном корабле силы его кулаков никто еще не пробовал, поэтому пришлось сразу же пустить их в ход. Для профилактики. Пусть только вякнут, кильки вонючие. Средство сработало, и на корабле морские волки второго и третьего года службы, которых здесь зовут не дедами, а годками, сначала проверили его на прочность, оставив ему на память выдающийся треугольный шрам на лбу, но потом быстро приняли «салагу» в свою компанию. Жора возгордился. Недаром мама говорила: «Ты у меня, Жорик, особенный». Точно, особенный. И судьба ему должна достаться особенная. Как пить дать.

Жора Рубежов, который, по обычаю всех парней в поселке, боялся армии как огня, прослужив полгода, обнаружил, что в солдатах-то отменная житуха. Кормят от пуза, а что не слишком вкусно, так главное, что сытно. Дома ему тоже разносолов не подсовывали. Кормежка — это раз. Форма — это два: никто не попрекнет тем, что плохо одет. Третье, что дураком не дразнят: армейское начальство не волновало, что в слове «еще» Жора делает четыре ошибки, главное, чтобы приказы он всегда выполнял безукоризненно. Ну, и четвертое, скорее побочный эффект: то, что «шмаль» на флоте раздобыть легче, чем даже на берегах Азовского моря, где коноплю растят только так; а до марихуаны Жора был большой охотник. Ну и, кроме того, ему нравилась легальная возможность пускать в ход кулаки. Еще классная руководилка, стерва очкастая, в докладных записках директору писала, что Георгий Рубежов драчлив, любит держать других в страхе и подчинении. Это она, шлюха, не соврала.

Однажды в воскресенье утром, после еженедельной передачи с вертлявой телеведущей, поглядеть на которую всегда было приятно, Жору позвал к себе начальник части. Рубежов за время службы заслужил отличные характеристики. Не хочет ли он пойти в спецназ Военно-морского флота? Впервые, может быть, со школьных времен Жора выговорил слово «подумаю». После отбоя он честно обдумывал ситуацию. Куда ему деваться после армии: вернуться в поселок, пропахший рыбой и деревянным гнильем? Там не прокормиться, если не пойти в уголовники. Что в банде, что в спецназе обещают крутые бабки. Что в спецназе, что в банде трудно уцелеть. С другой стороны, в спецназе строже: режим, гульнуть как следует не дадут. Но в армии, по крайней мере, если замочишь какого-нибудь перца, то тебя за это представляют к награде, а на гражданке — к пожизненному. Утомленный непривычно долгими рассуждениями, Жора, вызывая страшный скрип койки, перевернулся на бок и захрапел, а на следующее утро, которое вечера мудренее, отрапортовал о своем согласии.

Новое место несения воинского долга его не разочаровало. Привыкший к отечественной неразберихе и расхлябанности, Жора аж затащился от той четкости зарубежного образца, которая его теперь окружала. Это тоже армия, но другая армия: такая, какой в массовом порядке ей еще предстоит стать. Перевозили их к морю, где нужно было приступать к учебе, не на поезде в многодневной изнурительной суете, а самолетом. Летишь, ничего не видно, кругом одни облака. Прилетел Жора не один — прислали сюда их, флотских, целым гуртом, но в салоне самолета все сидели, как неродные, не спеша познакомиться. Жору тоже, если начистоту, не томила жажда общения. Зато, как только выгрузились и построились, их объединили, точно детсадовцев, попарно. Жоре в напарники достался его ровесник с узковатыми черными глазами и литым смуглым телом, как у каратиста из боевиков о восточных единоборствах. «Вот тебе и на, урюк какой-то», — огорчился Жора, но парень оказался русским. С Дальнего Востока, из Владика — так свои называют Владивосток. Там у них много всякой корейско-японской примеси разгуливает. Звали его Паша Сальский. Больше Жора ничего выяснить не успел, потому что полковник начал произносить речь. С чисто выбритым энергичным лицом, в берете, он прохаживался перед строем, глядя в напряженные лица солдат, и говорил:

— Парни! Вы прибыли сюда, чтобы стать элитой русского военного флота — подразделением «морские котики». Знаете, что это за животные? — Полковник позволил себе скупую улыбку, среди моряков не улыбнулся никто. — Тюленей видели? Это тюлени. Огромные, мощные, свирепые. Клычища — во! — Полковник выставил указательный палец. — Но если морские котики ломают клыки за лежбища и самок, вы у меня будете родину защищать!

Жора услышал, как рядом еле заметно хмыкнул Сальский: так легко, что можно было принять это за простое покашливание. Но Жора уловил в покашливании насмешку и невзлюбил напарника. Подумайте, фрукт какой выискался! Жору речь начальства круто вдохновила, хоть сейчас в воду с «калашом» лезь.

В казарме, как тут было заведено, их койки располагались одна над другой. Жора подумал, что не вредно было бы зафигачить Сальскому сверху какую-нибудь подляночку, чтоб не слишком задавался, но побоялся восстанавливать напарника против себя. К тому же гибкий, но хлесткий, как хлыст, Павел представлялся способным дать здоровой сдачи, а за драку после отбоя по головке не погладят.

На следующий день начались учения. Тем, кто рассчитывал сразу отхватить РПГ с минометом в придачу, пришлось закатать губы: на первом этапе будущим «морским котикам» предстояли только физические нагрузки, зато в условиях, максимально приближенных к боевым. После четырехчасового непрерывного бега и отжиманий на каменистом берегу, обдуваемом брызгами ледяного моря, Жора чувствовал себя так, будто проплыл то же время по горной реке против течения. Себя он видеть не мог, но видел своих товарищей: потных, красных, словно обваренных кипятком. У одного высокого, но худого парня пошла носом кровь, и он размазывал ее ладонью по лицу, но не оставлял упражнений. Командиру это было по барабану: отсеется курсант — значит, отсеется; помрет — значит, помрет; а если ему эта кровь из носу хоть бы хны, поглядим, может, наш человек. Сальский среди братьев по оружию выглядел самым свеженьким, но командир его за это не похвалил. Он не хвалил никого.

— Живей, улитки, чего ползете! — покрикивал он. — Где только служили эти маменькины сынки? Чего язык вывалил? Эй, не халтурить! Плечо, куда ты девал плечо? А ну, еще десяток отжиманий!

На командира никто не сердился. Все эти парни свалились на берег моря не с теплой деревенской печи и догадывались, что без этих издевательских воплей тренировка оказалась бы невыносима. Здоровая злость в таких условиях нужна, как хлеб. Кстати, по поводу хлеба: после подъема они еще не завтракали, и обедать их никто не звал. Кроме того, ночевать спецназовцам предстояло в брезентовых палатках, что уже были свалены на берегу, ожидая, когда бойцы начнут тренироваться в установке походного жилья. Жора затосковал. Вот оно как, думать-то! Сказал: «Подумаю», а надумал глупость. Если бы не согласился идти в этот гребаный спецназ, сейчас бы посиживал дома у матери и под воркование телевизора уплетал за обе щеки вяленую рыбу или консервы из морской капусты — основной ассортимент поселкового магазина, представлявшийся ему на голодное брюхо манной небесной. Да что там дом, он бы и на теплый кубрик променял этот хваленый спецназ. Да что там на кубрик, он бы скорее согласился в десятибалльный шторм драить палубу, чем так себя истязать… Мысли Жорины улетели далеко-далеко, а тело на каменистом берегу вблизи ослепительно-синих скал продолжало механически выполнять упражнения, перейдя грань усталости, замедленно, но точно. Он отключился, он почти перестал существовать, и то, что неожиданно ставший добродушным голос командира возвестил: «Молодцы! Отдыхаем», показалось ему чем-то посторонним и ненужным. Он не поверил своим ушам.

Сухой паек, который они сжевали в считаные минуты, оказался не слишком вкусным, но сытным, и на Жору снова снизошел оптимизм. Через желудок он снова преисполнился любви к своему будущему предназначению. А классно будет после всех испытаний пройтись по улицам родного поселка в пятнистой форме «морского котика», с повязкой на голове, как Рэмбо, замочивший кучу вьетнамцев и пустивший их шкуры себе на штаны! Круто! На берегах Азовского моря военную лихость всегда уважали, каковы бы ни были ее проявления. Жора помнит, как его замшелая прабабка описывала гулянья молодых казаков: сидит она на базаре, торгует семечками или жерделой, местным сортом абрикоса, и вдруг как налетят казаки, на лошадях и с саблями! Весь товар размечут, навесы от солнца порубают, корзины от товара нахлобучат на голову тем, кто не успел спрятаться. Потом, правда, грошей отсыплют, то-то радость… Повествовала прабабка, умиленно всплескивая руками: черт с ним, с товаром, чего бы она ни отдала, лишь бы вернулось лихое казачество ее молодости! И маленькому Жорику переворачивание корзин на базаре очень нравилось.

Жора Рубежов лелеял незамысловатые мечты. Не у всех они были такими.

На своего напарника Жора пожаловаться не мог: Паша Сальский подставлял плечо, оказывал мелкие услуги, делился, если нужно, горбушкой хлеба. Терпеливо выслушивал рассказы Жоры о матери, бабке и прабабке, о казаках, о рыбаках, о поселковых бандюках, но вот о себе рассказывал скупо. Не открывал, почему он из всех занятий предпочитает те, где учат различным способам убийства противника, особенно голыми руками.

— Часовой противника всегда ожидает нападения, — заунывным голосом, напоминающим тиканье метронома, вещал хрупкий, изящный преподаватель, который, если бы не военная форма, походил бы на поэта или ученого, — но наступает момент, когда он расслабляется. Следите за ним, повторяйте каждое движение, выжидайте. Перевоплотитесь в него, и, когда нападете, — он ваш. Знаете, где проходит сонная артерия? Посмотрели на таблицу! А теперь нащупайте у себя на шее место пульсации… Спереди! Вот учтите: нажатием на эту область с двух сторон заставляете человека потерять сознание. Разрыв сонной артерии с двух сторон — смерть. Достигается ударом ребра ладони справа и слева, но это технически трудно и не всегда уместно. Мы вас научим приносить врагам смерть проще и экономнее…

Пашино внимание было нацелено на то, чтобы освоить как можно больше способов убийства и способов остаться в живых.

— Павел, — допытывались другие, — ты чего сюда пошел: отомстить кому-то хочешь?

— Некому мстить, — равнодушно отвечал Сальский. — А в «морские котики» я пошел потому, что хочу как следует устроиться в жизни.

Братья по оружию отходили, думая, что он над ними смеется. А между тем Паша не лгал. Он просто недоговаривал.

Павел Сальский родился в семье работников крупного геологического НИИ во Владивостоке и застал еще то блаженное время, когда родители ходили на работу к девяти утра, приходили в восемь вечера и дома обсуждали рабочие перипетии. Они были небогаты, но счастливы. Потом все изменилось: институт закрыли, сын подрастал, и супругам Сальским пришлось добывать деньги тем же, чем и другим: торговлей. Деньги причем получались порядочные: поменяли, с доплатой, квартиру, накупили тряпок, подумывали о недорогой иномарке… Но тоска о прошлом грызла их. Да, они повысили уровень благосостояния, но утратили прежний статус и в результате перестали уважать сами себя. Если бы институт не развалился, то они сейчас, не перестав быть учеными, жили бы обеспеченно; те, кто развалил институт, были ворами, виновными в том, что Сальские вынуждены зарабатывать на жизнь торговлей, которая раньше считалась чуть почетнее воровства. В их повседневных разговорах эта идея конкретизировалась до мелочей. Что-то в ней было правдиво, что-то не совсем, но она пропитала собой весь быт семьи Сальских, и особенно охотно ее впитывал Паша. Причем выводы из нее делал противоположные родительским. «Смотри, сынок, — внушали ему, — как нечестные люди добиваются денег и положения в обществе. Видишь, как это нехорошо, некрасиво, неприлично? Вырастешь, всегда поступай честно!» «Зачем же я буду поступать честно, — внутренне возражал сын, — если это не сулит ни денег, ни положения в обществе?» Постепенно у него сформировалось убеждение, что в современной жизни процветают только преступники, а особенно убийцы, которых теперь красиво называли киллерами. Эти представления поддерживались фильмами по телевизору, которые он смотрел в огромном количестве. Сверстники, насмотревшиеся тех же фильмов, сбивались в подростковые группировки, стреляли сигареты и мелкие деньги, красуясь друг перед другом, пробовали алкоголь. Паша таких презирал. Настоящий киллер не должен зависеть от водки и привлекать внимание милиции. Настоящий киллер должен быть физически развитым и уметь убивать разными способами, которые не позволят его вычислить. К пятнадцати годам убежденность Паши Сальского в будущем предназначении привела его в секцию таэквондо. А к двадцати одному году — в морской спецназ. Пока все было легально. Но Павел Сальский готовился к старту…

Жора Рубежов на втором году учений привык уже к тому, что напарник так и не раскроется перед ним, но внезапно их отношения изменились. Произошел знаменательный случай, когда они находились на морских учениях на корабле со старомодным названием «Стремительный». Перед этим Паша пытался подружиться с Михаилом Анциферовым, тем самым долговязым худощавым парнем, у которого в первый день занятий пошла носом кровь, что не заставило его прекратить отжимания. Вскоре выяснилось, что кровотечение было случайностью, а вот анциферовское фирменное упорство — нет. Этот спокойный, сдержанный, со всеми приветливый человек вызывал уважение «морских котиков» и одобрение начальства. Рядом с личным жетоном на цепочке вокруг шеи он носил крестик, и никто не делал ему замечания. Ему удалось усовершенствовать свои не очень хорошие от природы физические данные, и теперь во взводе он считался одним из самых выносливых бойцов, наряду с Сальским. Должно быть, это и послужило причиной попытки Паши сблизиться с Анциферовым, которая закончилась безрезультатно. Неизвестно, что сказал Сальский Анциферову, однако тот вежливо, но бесповоротно его отшил. Тогда Сальский внезапно стал очень добр к Рубежову. Хвалил его. Спрашивал, может ли он быть верным другом.

— Об чем речь, Паша! А чего тебе надо-то?

О том, что надо, Сальский заговорил не сразу. После ужина, во время, которое предоставлялось бойцам спецназа в личное пользование, отвел Жору в закуток на корабле возле машинного отделения, где вероятность обнаружения их была очень мала. Там речь Сальского стала цветистой и убедительной.

Первым делом он сказал о силе мужской военной дружбы. Идти в бой, ожидая получить пулю в спину, — хуже некуда. К сожалению, есть у них во взводе те, в ком Паша не уверен. А именно — Миха Анциферов…

— Анциферов! Ты что, Паша! Вот уж кто не продаст…

— Я тоже на это надеялся. Ты дослушай. И уж хотя бы ты не будь предателем: ты же мой напарник. Мы как братья с тобой. А у братьев не должно быть никаких тайн друг от друга. Вот и я тебе, Жора, тайну открыть решил. Смотри, не продай! Не то будешь иуда хуже Анциферова.

Жора с готовностью выпучил глаза и захлопал еле заметными ресницами, проявляя величайшую готовность сохранить вверенную ему тайну.

Она, оказывается, заключалась в том, что Паша не навсегда решил пойти в морские спецназовцы. Научили его здесь кое-чему, и ладно: спасибо этому дому, пойдем к другому. Умение ловко расправляться с людьми, Жора, пригодится не только на войне. Знает ли Рубежов, сколько американских богачей ждут не дождутся, когда приедут к ним профессиональные киллеры? Эта профессия востребована больше, чем военное ремесло. Военных много, профессиональных киллеров — единицы. Сальский имел определенные связи, помогающие выйти на зарубежных заказчиков, но для того, чтобы начать работать, ему необходим компаньон. Сальский предложил стать им Михе Анциферову, но он отказался, еще и пригрозил донести начальству. Тогда Паша понял, что напрасно искал так далеко: компаньон был ближе, чем он рассчитывал. Это Жора: проверенный напарник, верный друг! Если Жора согласен, скоро они заживут опасной, но интересной и роскошной житухой международных киллеров экстра-класса. Но прежде проверят на практике приемы, что они почерпнули из арсенала «морских котиков». Проверят на иуде Михе Анциферове.

Неужели чуткие ноздри широкого Жориного носа не учуяли душка уголовщины? Как ни прискорбно, Жора обладал опасной особенностью: кто угодно мог убедить его в чем угодно, если умел долго и авторитетно говорить. А Паша Сальский обладал интеллектом выше среднего и убеждать умел… Перед восторженными глазами Жоры уже плавали белые, как чайки, яхты в глубоких южных морях; на палубах яхт бронзовокожие блондинки в купальниках, состоящих из двух еле приметных полосок материи, поворачивались к нему соблазнительными частями тела. И все это будет принадлежать ему, если расправиться с Михой Анциферовым. А если не расправиться с Анциферовым, тогда Пашу посадят и ничего не будет.

Позднее даже инертный мозг Жоры сумел породить вопрос: если все так замечательно, почему Анциферов не клюнул на такое выгодное предложение? Но Паша проявил себя незаурядным обработчиком сознания. Он постоянно был рядом с напарником, он ни на секунду не оставлял его своим вниманием и давил, давил… И в конце концов додавил. Сообщники разработали план первого преступления.

Вся сложность заключалась в том, что курсанты не оставались без надзора ни на секунду. Постоянно на глазах то у начальства, то друг у друга. Если вызвать его ночью в укромное местечко или подкараулить в туалете, где и замочить, то начнется расследование и обязательно свидетели найдутся. Кроме того, предшествовавшие откровения Сальского вряд ли побудят Анциферова куда-нибудь с ним идти. Значит, что остается? Лучшее преступление то, которое совершается на глазах у всех. Как лучше спрятать предмет? Положить его на видное место. Детективы Паша почитывал… Он пришел к окончательному решению: Анциферова убить в якобы случайной драке.

На помощь должна была прийти известная вражда между «морскими котиками» и экипажем корабля. Вражда эта, порождаемая замкнутыми условиями и вынужденным разделением власти, то затихала, то обострялась, но никогда не исчезала совсем. Достаточно было искры, чтобы вспыхнула ссора, переходящая, как нередко случается в военных коллективах, в драку. Так вот, по плану Сальского, задача была простой: выпендриться так, чтобы флотские завелись и полезли в драку. Анциферов в стороне не останется: вмешается, чтобы особо бойких унять. Паша подбежит к нему первым, вступит в бой и закричит, будто Анциферов ломает ему позвоночник. Напарник Жора, само собой, поспешит на помощь, навалится сзади и перервет Михе шею. Придется попотеть, потому что Миха тренированный, двое противников ему нипочем. Но так ведь одним приемам учились. И Жора все равно сильнее Михи. Правда, Жора?

Рубежов нехотя согласился. Сердце ему подсказывало, что обязательно получится какая-то ерунда, но он упорно доверял Сальскому.

В субботу вечером камбуз был заполнен как моряками, так и курсантами. Из начальства никого не было: хорошо! Компании не смешивались, но все вели себя дружелюбно: никто не лез на рожон. Предвоскресную идиллию нарушил Сальский, прицепившись к одному из членов экипажа, радисту, который уже третью неделю пребывал в черной меланхолии:

— Юра, а ты чего смурной?

— Да так, — отстранился радист.

Но Паша настаивал:

— Нет, Юр, ты это зря. Мы все тут друзья твои, а не кто-нибудь. Скажи, ты чего смурной? Тебе, может, на «Стремительном» не нравится?

Жора заметил, что к диалогу прислушался матрос Воробей. Воробей — не прозвище, а фамилия: по комплекции этот жирноватый здоровяк с маленькой головой напоминал скорее пингвина. Однако фамилия соответствовала его драчливому, вздорному характеру. Воробей слушал, как «тюлень» пристает к «флотскому», и угрожающе расправлял плечи. Теперь от Паши требовалось не робеть, а дожимать:

— Юра, а может, тебя девушка бросила?

— Отлезь, нет у меня девушки.

Слово было сказано.

— Ах, у него де-евушки нет, — протянул Паша так, что этот факт из нейтрального превратился в скользкий и оскорбительный. Этого Воробей уже не стерпел и поднялся со своего места:

— Эй, ты, чего возбухаешь? Щас мы тебе покажем.

Товарищи Воробья тоже привстали, выражая готовность вступиться за радиста и морскую честь. Уловив их намерения, тем же ответили «морские котики».

— Это вы-то покажете? — подлил Жора масла в огонь. — Девушек у них нет!

Анциферов, как и было задумано, вмешался, пытаясь утихомирить тех и других. Но было поздно. Драка завязалась.

Жора почему-то до последней минуты думал, что с Михой ему не справиться и убийство не состоится. Но когда Анциферов взял Сальского в замок задним захватом и Паша, как было условлено, закричал (таким тонким и неестественным голосом, что на них обратили внимание все и драка приостановилась), Жора ринулся в действие. Пальцы ощутили жесткость щетины, пробившейся на гладкой Михиной коже, когда Рубежов вцепился в подбородок Анциферова и резко, как учили, рванул его в сторону. Внезапности не получилось: Анциферов успел садануть его локтем в живот. Но мускулы брюшной стенки у Жоры за время учебы закалились, как стальная кираса. А шея Михи Анциферова на глазах разбухла и покраснела, будто он превращался в индюка, каких Жора не раз видел во дворах богатых хозяек своего поселка. Но вместо того чтобы заклокотать «клю-клю-клю» и затрясти носом, Анциферов захрипел и осел на дочиста вымытый матросами пол кубрика, когда вокруг застыла состоящая из моряков и курсантов толпа. Непривычно молчаливая…

Сердце надо было слушать. Получилось хуже, чем рассчитывал Жора. Нет, до тюрьмы дело не дошло: происшествие пошло по ранжиру «несчастный случай на учениях». Михаил Анциферов, хотя и пригрозил неприятному собеседнику, что доложит начальству о его уголовных мечтах, из презрения к доносам ничего такого делать не стал; иначе, при наличии мотива, речь шла бы о составе преступления. Но совсем безнаказанными его убийцы не остались: их с треском выгнали из «морских котиков». Командование решило, что среди спецназовцев таким гадам не место. Чем займутся гады, когда станут штатскими, начальство не волновало.

Вот так Паша и Жора, напарники на суше так же, как раньше были напарниками на море, отправились в свободное плавание, которое оказалось потрудней предыдущих. Так как на берегах Тихого океана и Азовского моря их никто не ждал, приятели перебрались в Москву, где завязывались связи, сталкивались интересы, ковались деньги. Сразу же после увольнения Жора потребовал выхода на тех самых американцев, которые позволят им выбраться из нищеты. Сальский отчаянно выкручивался, каждый раз обещал, что со дня на день им придет вызов из-за границы, и в конце концов признался, что насчет американских связей совра… в общем, присочинил. Не успел Жора возмутиться, как Паша снова пустил в ход красноречие. Пускай Жора не дрейфит и положится на своего напарника, он покажет питомник, где на пальмах бабки растут. Таким питомником, в его представлении, оказалась крохотная, но очень гордая фирмочка, возглавляемая кавказскими людьми, которые любили чужими руками выколачивать деньги из должников. На службе у фирмы убивать приходилось частенько, в основном для устрашения тех, кто надумывал увильнуть от оплаты долга. Все-таки правильно они ушли из спецназа! Там тебе противостоят обученные так же, как ты, противники, а тут — лохи, до последней минуты не подозревающие, что с ними хотят расправиться. Все равно что щенков топить. Высокооплачиваемые охранники, как правило, «морским котикам» в подметки не годились.

Вдобавок Жора приобрел опыт палача-пыточника. Пытки носили уменьшительные, ласковые названия, часто связанные с миром животных. «Ласточка» — это когда связывают за спиной руки и ноги и так оставляют на много часов, останавливая кровоток. «Слоник» — надеть на вопящего, мокрого от ужаса дядю в цивильном пиджачке противогаз и перекрыть воздух… Сначала Жора не любил пытать, делал это по необходимости, но потом Паша объяснил ему сладкую суть: «Ты почувствуй, Жора, это же как с бабой», и Рубежов понемногу втянулся, хотя до конца и не понял, о чем это ему Сальский трындит. Платили подходяще, на Азовском море такое никому и не снилось. Все же оставалось разочарование. Вместо пальм и яхт — бетонные джунгли, вместо доступных девушек в купальниках — кавказцы и их конкуренты. Жора проявлял неудовольствие: Сальский его сдвинул с прямого пути, чуть не подвел под трибунал, втравил в уголовщину. Паша огрызался. Они сменили фирму на другую, где кавказцев было меньше, потом на третью… Недостатка в клиентуре не испытывали, но результат везде был один и тот же. Несколько раз они попадались в лапы блюстителей правосудия, и хотя каждый раз им удавалось отмазаться «за недостаточностью улик», напарники отлично понимали: надо было что-то менять в судьбе. Тем более времена наступали суровые к таким, как они, труженикам с большой дороги, государство насильственно вгоняло дикий бизнес в рамки законности, и то, что вчера приносило деньги, завтра могло обернуться пожизненным заключением.

И тогда напарники исчезли. Они выпали из сфер бизнесменско-уголовных, никому не сообщив о том, чем намерены заняться дальше. Именно к тому времени приурочены первые смерти коллекционеров, к несчастью своему имевших в составе коллекций полотна русского авангарда. Все они оказались убиты на один и тот же манер: излюбленным способом «морских котиков».

Часть вторая

Подземная тайна мистера Файна

1

А город Львов красовался, гордясь своими остроконечными башенками, мраморными изваяниями и мощенными булыжником площадями. На своем долгом веку он повидал разных жителей и разных завоевателей: поляков, русских, украинцев, венгров, турок, немцев… Кое-кто из них нашел свое последнее прибежище в этой гостеприимной земле, кое-кто отправился дальше, ища новых территорий и новых выгод. Одни стремились взять от здешних богатств, сколько можно, другие, напротив, стремились дать Львову и его горожанам блага, за которые их поминали бы добром. Так или иначе, по большей части от них не осталось ничего, кроме скучной материальной части, именуемой «документальные свидетельства».

Твердо намереваясь узнать побольше о Вальтере Штихе, муже любовницы Бруно Шермана, Турецкий обратился в архив. Служитель архива города Львова совершенно не соответствовал стереотипному представлению об архивистах. Это был не серенький, незаметный, похожий на сушеное насекомое старичок в очках и в ермолке, а дюжий быкоподобный детина со свернутым набок, как у боксера, носом. Правда, в своей профессии он был специалистом высочайшей категории.

— Вряд ли вы представляете, какую фантастическую историю мне тут изложили, — серьезно объяснял он Турецкому. — Гитлер отводил Львову особую роль в очистке от евреев. Накануне вторжения в городе проживало десять тысяч евреев, после оккупации не осталось ни одного. Немцы начали их уничтожать начиная с тридцатого июня тысяча девятьсот сорок первого года, как только вошли. Если в других городах согнанные в гетто люди могли надеяться на продление жизни, хотя и в бесчеловечных условиях, то во Львове даже это им не было дозволено: обитателей гетто планомерно уничтожали. Летом тысяча девятьсот сорок первого года немецкое командование объявило Львов Judenfrei — «освобожденным от евреев», а через два года Judenrein — «чистым от евреев». И вы мне рассказываете сказки, что какой-то еврей, пусть даже выдающийся художник, мог уцелеть в этой мясорубке?

— По свидетельству старухи, которая его помнит, — доказывал Турецкий, — комендант города Вальтер Штих пощадил Бруно Шермана, чтобы тот написал портрет жены коменданта с детьми. Тот самый портрет, который сейчас хранится во Львовской картинной галерее. «Белокурая женщина…»

— Кто изображен на картине, вопрос спорный, — отверг довод архивист. — Мало ли белокурых! Но даже если написал, что из того? Сегодня написал, а завтра пожалуйте в газовую камеру. Чего с ним нянчиться, еврей и есть еврей.

Турецкому послышалось в голосе архивного детины сдержанное ликование. Видно, труженику старых документов не нравились картины Шермана. А может, его национальность. А может, его коммунистические убеждения. Во всяком случае, скорбеть о художнике он не собирался.

— Что вы еще хотите узнать? — спросил архивист.

— Я хочу узнать, что за человек был комендант Вальтер Штих. По-моему, в этом разгадка всех недоразумений. Если Бруно Шерман был любовником жены немецкого коменданта, он наверняка оставил след если не в официальных, то в неофициальных документах, сохранившихся во Львове после оккупантов. Не располагает ли архив личной перепиской или дневниками коменданта Вальтера Штиха?

Архивист агрессивно, по-бычьи, вздохнул, испытывая желание послать заезжего любознательного типа на любом доступном ему языке. Но тип был другом начальника уголовного розыска… Архивист, числящий себя законопослушным гражданином, не стал искушать судьбу и попросил Турецкого обождать полчаса.

Через полчаса его постигло разочарование: архивариус голосом, полным ненависти неизвестно к кому, сообщил, что, согласно каталогу, располагал львовский архив если не письмами, то дневником Вальтера Штиха, это точно. В середине двадцатого века было модно вести дневники. Но, как ни прискорбно, в бурные недавние годы формирования украинской независимости дневник в числе других документов оккупации изъял и не вернул Павло Кречинский, возглавляющий местную радикальную националистическую организацию «Львивськи мысливцы».

— Мыслители? — переспросил Слава Грязнов, слушая этот диалог в пересказе Турецкого.

— Нет, охотники, — перевел Турецкий.

— А-а… Очень трудный этот украинский язык.

Найти «львовских охотников» не составляло труда: в условиях жилищной напряженки организация занимала солидный особняк неподалеку от оперного театра. В особняке кипела жизнь: постоянно входили и выходили люди в возрасте примерно от шестнадцати до тридцати пяти лет, одетые в форму, которую составляли коричневые рубашки и галстуки в желто-голубую полоску. За цветом брюк, очевидно, не следили строго. В нагрудные карманы рубашек были воткнуты перья — наверное, на манер тех, которые обычно носили раньше охотники на шляпах. Вид красочный и устрашающий… для тех, кого надлежит устрашать.

— Они тебе никогда тетрадь не отдадут, — разочарованно махнул рукой Грязнов. — Стоит им только узнать, что ты русский, живым не выйдешь.

— Спокойно, Слава! Я знаю, как с ними обращаться.

— Что, думаешь, через подставных лиц?

— Почему? Самолично. Как миленькие отдадут.

— Смотри, Санек, ты с ними все-таки поосторожнее.

Павло Кречинский сегодня оказался на своем рабочем месте поздновато, но только потому, что с утра исполнял свой долг в военно-полевых условиях: проверял готовность к митингу, посвященному памяти лесных братьев, отстаивавших на стороне германских победителей самостийность родной Западной Украины. Митинг состоится на кладбище, где подростки, добивающиеся чести быть принятыми в число «львовских охотников», неделей раньше изрисовали надгробия русских солдат-завоевателей свастиками и матерными словами, сходно выглядящими на обоих языках. Кречинский, конечно, не был настолько неосторожен, чтобы делать подобные вещи руками членов организации. В меру усталый, он ввалился к себе в кабинет, и тут же секретарь доложил, что командора (такое звание присвоил себе Павло) дожидается посетитель.

— Нехай ждэ, — отреагировал командор.

Вместо просьбы ускорить процесс рассмотрения посетитель отодвинул секретаря с дороги и вошел в кабинет. Павло привскочил, готовясь послать непрошеного гостя. Лицо посетителя блистало арийской отчетливостью черт и выражало холодную учтивость.

— Entschuldigen Sie bitte, herr Kretschinsky,[4] — с места в карьер начал посетитель.

— Bitte sch?n,[5] — смог выдавить из себя Павло, сознавая, что его запасов немецкого языка недостаточно для ведения содержательного диалога и прикидывая, кто из «охотников» в состоянии служить переводчиком. — А вы… пробачьте, будьте ласка…

— Я в состоянии говорить по-русски, — с неотчетливым акцентом выговорил посетитель.

— Я очень рад, — сознался Павло. Откровенно говоря (и этот факт он тщательно скрывал), русский язык был для него привычнее родного украинского.

И тогда они уселись за стол переговоров.

Выяснилось, что гость, для конспирации именовавший себя Александром Борисовичем Турецким, действовал по поручению арийцев, не забывших своего героического прошлого. Организация, которую он представляет, называется «Имперские орлы» и в настоящее время находится в подполье из-за ряда смелых акций, получивших негативную оценку развращенного современного мира. Акции сопровождались человеческими жертвами, но что поделать: не разбив яиц, не приготовить яичницы.

Павло беспокойно заерзал на стуле. О чем мечтал, то и свершилось: его пришли вербовать выходцы из прошлого, овеянные славой темно-вишневых, цвета венозной крови, знамен со свастикой. В первую минуту его это обрадовало, затем испугало: ему было слишком удобно здесь, на периферии, во главе своей компании, когда прошлое оставалось прошлым, а Гитлер со товарищи — мифом.

— А позвольте узнать, — откровенно перебил гостя Кречинский, — каковы сейчас направления вашей деятельности? И что вы от нас хотите?

— Лично от вас, — пришелец простер к нему руку в жесте, излюбленном памятниками всего мира, — я хочу, чтобы вы продолжали проявлять ваш гений руководителя. Среди «львовских охотников», я верю, найдется достаточное количество смелых и инициативных молодых людей, которые умеют владеть автоматом, обращаться с взрывчаткой, готовы пожертвовать жизнью во имя торжества полноценной расы…

Выходец из прошлого стал разворачивать перед ним какие-то самодельные брошюрки по-немецки, цитируя основные положения устава «Имперских орлов». Кречинский уже не слушал. Погромы на кладбищах не были для него самоцелью: это делалось главным образом для приобретения известности, которая позволит со временем подкорректировать имидж и с обновленным, хотя и национально-украинским, лицом войти в Раду. Не хватало ему связи с настоящими террористами!

Павло, обиняками, но решительно, дал понять, что организация «Львивськи мысливцы» сейчас очень молода, нуждается в средствах, к тому же и ряды недостаточно крепки… Со временем, когда она развернется и очистится от случайного, пришлого элемента, возможно, ей удастся помочь «Имперским орлам». Вероятно. Но не раньше.

Догадавшись, что его миссия не удалась, гость покачал головой, пробормотав что-то по-немецки. Ему очень жаль, что организация пока не собралась с силами, но он надеется, что рано или поздно это произойдет. Пускай пока господин Кречинский занимается патриотическим воспитанием львовских арийцев на примерах прошлого. Одной из героических фигур этого прошлого, как, должно быть, известно господину Кречинскому, является доблестный сын немецкого народа Вальтер Штих. Немецкий народ благодарен господину Кречинскому и возглавляемой им организации «львовских охотников» за то, что они сохранили замечательный документ, дневник коменданта Львова. Вальтер Штих является его родственником, двоюродным дядей по материнской линии, и он был бы счастлив, если бы эта реликвия вернулась в семью…

Услышав, что речь теперь идет о старом документе, Павло отключил самый беспокойный участок своего мозга. Ну разумеется, немецкий народ имеет право получить дневник Вальтера Штиха! Жаль было бы отпустить ни с чем соратника по борьбе. И Кречинский собственноручно вынес что-то, что сперва показалось книгой большого формата или старинным альбомом фотографий в потертом бархатном переплете. Но внутри оказалась линованная бумага, исписанная по-немецки тощим угловатым почерком, напоминающим готические соборы.

Немецким Александр Борисович владел, но в основном разговорным. Что ж, не беда! Купить в львовском книжном магазине немецко-русский словарь не составляло проблемы. Больше времени ушло на то, чтобы разобраться в особенностях написания автором дневника отдельных букв. Кляня учителей кайзеровской Германии, приучивших Вальтера к замысловатой каллиграфии, Турецкий постепенно разбирался в напластованиях строчек.

Дневниковые записи начинались с декабря 1941 года и заканчивались июнем 1944-го. Удачно. И, вооружившись карандашом, чтобы записывать на отдельном листке перевод часто повторяющихся слов, Турецкий взялся проводить дознание покойника. Хоть он и понимал немецкий текст с пятого на десятое, у него возникло чувство, что тайна взаимоотношений этих троих — Бруно Шермана, Вальтера Штиха и соединяющей обоих жены Вальтера Марианны — понемногу начинает раскрываться.

Дневник Вальтера Штиха

21 декабря 1941 года.Начинаю эту тетрадь как продолжение предыдущей. Марианна приберегала ее в качестве подарка к Рождеству, но, видя, что мой дневник закончился, решила преподнести мне ее заранее. Я тронут. Посреди изматывающей военной службы какое утешение для меня представляют жена и дети, мирный семейный очаг!

Всей душой призывая Рождество, я вынужден терпеть идиотизм моего заместителя Вайса. Разгильдяй забыл заказать зимнее обмундирование для солдат. Я пожалею и не стану отдавать его под трибунал, но смещу с должности. Заместителем назначу майора Отто Дайслера. По крайней мере, он исполнительный служака.

25 декабря.Рождество! В этом первом среди покоренных немецкой армией городов мы устроили настоящий рождественский праздник: с елкой, с огнями свечей, с поросенком на столе, с излюбленными песнями. Елку срубили в лесу и нарядили игрушками, которые только смогли достать. Лили поставили на стул рядом с ней, и она пропела милым тоненьким голоском: «О елочка, елочка, как прекрасны твои зеленые иглы!» Гельмут получил в подарок барабан, и Марианна сердито воскликнула: «О, только не это! Теперь у меня не будет ни минуты тишины!» — но глаза ее смеялись. Надеюсь, наши с Марианной размолвки останутся в прошлом. Мы сумеем преодолеть (густо зачеркнуто) то, что не должно ссорить мужа и жену.

Пишу, а передо мною вид из окна на мощенную булыжником, присыпанную непотревоженным снегом площадь. Город пустынен. Это не пустота праздничного утра, когда добрые горожане отсыпаются после весело проведенной ночи, это совсем другая пустота. Львов нас боится.

27 декабря.Снова ссора. Вернувшись усталый вечером, я застал дома небольшую политинформацию. Оказывается, Лили, рассматривая елочные игрушки, на подставке картонной куклы обнаружила сделанную химическим карандашом надпись и попросила брата прочесть. Надпись гласила: «Франя». Нежное сердечко, Лили принялась расспрашивать, кто такая Франя, где она и нельзя ли с ней поиграть. Осведомленный Гельмут поднял сестричку на смех и заявил, что ее Франя подохла. «Как подохла?» Дочка ударилась в слезы. Вмешалась Марианна. Она строго сказала, что плакать о Фране нельзя, потому что она была еврейкой, а все евреи — банкиры, жулики и паразиты, которые пьют кровь из немецкого народа. И когда их уничтожат, всем арийцам будет лучше жить.

Как мог, я успокоил Лили, а Марианну вывел за руку, точно девочку, из комнаты и отчитал. Я сказал, что провожу санационные мероприятия в гетто, потому что таков приказ командования. Солдат обязан повиноваться приказу. Но ребенку рано об этом знать. Дети должны как можно дольше жить без ненависти к кому-либо, ощущая только любовь. Марианна, как обычно, упрекнула меня в симпатии к евреям. Я ответил, что в родной поэзии и впрямь всегда предпочитал остроумного и трагического еврея Гейне напыщенному, заносчивому арийцу Гете. А как насчет драмы Лессинга «Натан Мудрый»? Почему бы Марианне не донести на меня за это? Марианна обиженно ответила, что сегодня не допустит (зачеркнуто несколько строк).

Этой ночью сплю один.

28 декабря.В канун Нового года получил информацию, что сбежавший еврей, по фамилии, если не ошибаюсь, Шипман, скрывается в борделе на Паненской улице. Нужно проверить. Этот Шипман, как о нем говорят, необыкновенно развит физически. Как ему удалось бежать со стадиона? Так или иначе, ему некуда деться. Отложу проверку. Если он сумел столько преодолеть, почему бы не дать ему еще один шанс? Представляю, что сказал бы мой заместитель, если бы я только намекнул ему на подобную возможность!

Я сделал правильный выбор: Дайслер прекрасно справляется со своими обязанностями. Предан идеям Третьего рейха. Он и Марианна составили бы прекрасную пару… Воображая эту картину, я смеюсь. Отто Дайслер, толстяк, на котором мешком сидит любая форма, — и Марианна с ее чудесным лицом и волосами! «Необыкновенная женщина» — так подумал я, увидев ее впервые. Я никогда не осмелился бы первым приблизиться к ней. Что заставило ее обратить внимание на нескладного солдатика? Но нет, не только красота привлекла меня к Марианне: чем ближе я ее узнавал, тем отчетливее представлял, что эта женщина необыкновенна по своим внутренним качествам. Вопреки всем нашим ссорам, скандалам и недоразумениям, я признаю это. Вспомнить хотя бы, как мужественно она повела себя, когда врач воспретил ей рожать второго ребенка. «Долг арийки — быть матерью», — заявила она, и на свет появилась Лили, мой белый цветочек. Предвижу, с возрастом она станет так же хороша, как мать, и когда Марианна постареет, Лили останется живым напоминанием о ее былой красоте. Странно думать, что Марианна постареет. Марианна, ожившая языческая богиня! Дивное, героическое существо.

И при этом — какая бездна предрассудков! Замшелых, пыльных, что вдалбливались заботливой мамочкой, и новоприобретенных, которые провозглашаются с трибуны…

Стой, Вальтер! Не слишком ли ты откровенен с собою даже в дневнике?

Последующие несколько дат были заполнены служебными подробностями, интересными только для историка или для «львовского охотника», фанатично увлеченного гитлеровской армией. Военных тайн, численности войск и количества оружия, дисциплинированный Вальтер Штих не поверял даже дневнику, зато подробно описывал административные склоки, свою взыскательность к подчиненным.

Наконец-то!

2 января.Не описывал вчерашнее, не хотелось портить первый день нового, 1942 года. Снова ссора с Марианной. Вряд ли стоит описывать, из-за чего она началась, суть в том, что безобидный вроде бы разговор вылился в отвратительную сцену. Марианна язвительнее, но я сильнее и, когда меня доведут, начинаю пользоваться своей силой. Схватил ее за плечи, швырнул на пол. Она поднялась, потирая локоть и шипя. Потрясенный тем, что ударил любимую женщину, я принялся ласкать ее, утешать… Все получилось само собой. Впервые за целую неделю раздельного существования. Каждый раз, когда это происходит, я безрассудно надеюсь, что все наши неприятности остались позади, и каждый раз надежда оказывается несостоятельной.

Сегодня — резкое охлаждение, официальный тон. Ничего не понимаю. Что означала вспышка страсти накануне вечером? Возможно, я чересчур интеллигентен, чересчур нежен? Что, если мне следует иногда становиться грубым? Марианна — женщина несовременная, героиня языческих времен или раннего средневековья. В одном из вариантов «Песни о Нибелунгах» описывается, как Зигфрид наказывает свою супругу Кримхильду за то, что она выдала Брунгильде его секрет. Да-да, он хлещет ее, он таскает ее за белокурые косы, он сжимает ее хрупкие запястья. То же, если признаться, я хотел бы сотворить со своей женой. Растоптать ее, высечь, указать ей настоящее место женщины! Иногда я с удовольствием думаю об этом. Но, боюсь, отпрыск рода Штихов слишком подвержен семейной традиции рыцарственного отношения к женщине. Если я начну вести себя на манер Зигфрида, долго ли смогу оставаться самим собой?

3 января.Свершилось! Я, семейный человек, иду в публичный дом!

Собственно говоря, я отправился туда по долгу службы: надо все же проверить наконец местонахождение этого самого Шермана (уточнил фамилию: не Шипман, а Шерман). Однако владелица борделя наверняка, опасаясь неприятностей за укрывательство беглого еврея, предложит мне оплату в главной валюте, которую может предложить. Что же я, не откажусь. Большинство моих друзей не поколебались бы. Семья — это одно, а мужские развлечения — совсем другое. Я никогда не был сторонником двойной морали, но сегодня мне хотелось изменить Марианне, так, чтобы она об этом узнала. Швырнуть ей в красивое бесстрастное лицо все наши ссоры, все ее отговорки, ее мигрень и мои бессонные ночи на походной раскладной кровати. Жена довела мужа до измены и пусть не смеет его за это упрекать!

Когда я пришел на Паненскую, дом семь, вход со двора, лицо у меня, полагаю, было так сердито, что все обмерли, а потом забегали, засуетились. Все мои колебания и сомнения не прорываются на поверхность: снаружи я суровый комендант. Мне открывали доступ во все комнаты, закутки со вздыбленными простынями, с поспешным мельканием неприкрытых, в основном безобразных, тел. До чего уродливы люди, даже те, кто провозглашает себя арийцами! Или это обладание Марианной настолько меня избаловало? Пахло табаком, контрабандными ликерами, спермой… Запах мужского семени напоминает раздавленное яйцо, из которого не приготовишь омлет. Я мог бы изготовить неплохую яичницу из офицеров, которых здесь застал, но зачем? Вне службы они имеют право заниматься чем угодно. К тому же я не за этим пришел сюда.

Информатор мог радоваться. Мой улов оказался удачен. На чердаке, под наклонным скатом крыши, высокий, кряжистый, слегка сгорбленный мужчина лет пятидесяти и полураздетая пухлая девка… Нет, никаких скабрезностей. Они занимались делом, совершенно неподходящим для этого места и времени. Девка, неподвижно застыв на стуле, позировала. Мужчина делал с нее набросок. Уголь так и бегал по бумаге. Мне следовало сразу потребовать у него документы, но прежнее увлечение рисованием заставило подойти и взглянуть.

Я был потрясен. Но об этом завтра. Сейчас слишком поздно для дневниковой записи, которая и так слишком затянулась.

5 января. Вчера я был слишком занят, у меня появились новые заботы. Опишу позавчерашний день, объясняющий, откуда эти заботы взялись. Человек в каморке под самой крышей… Я тотчас узнал его по фотографии. И он догадался, что узнан.

Внешне он не похож на еврея: выступающая широкая нижняя челюсть, римский нос, волосы русые, с проседью, гладко зачесаны назад. Все эти подробности замечаются спустя некоторое время: первое, что приковывает внимание во всем его облике, — глаза. Выпуклые, с очень светло-серой, почти белой, радужкой. Тем резче выделяются черные, словно повисшие в белизне, зрачки. Уникум! Такие глаза не свойственны человеческим существам.

«Это дух, — суеверно подумал я. — Порождение фольклора, горный бродяга Рюбецаль из немецких легенд. Теперь я понимаю, как ему удалось сбежать. Его не остановить засовам и страже с автоматами, он проходит, где хочет и куда хочет».

Подобно стихийным духам, он не ведает разделения добра и зла, его не касаются человеческие условности. В моем присутствии, в присутствии немецкого коменданта, он продолжал невозмутимо делать набросок с пухлой полуобнаженной девки. Я вспомнил Тулуз-Лотрека, тоже писавшего гениальные картины в борделях: вокруг художника хихикают шлюхи, поливают себя дешевыми духами, подтягивают чулки, снимают клиентов, а он использует это как материал для бытовой сцены… Нет, стиль не похож на лотрековский. Крупноголовая фигура, выведенная обманчиво детской, но бесконечно мастеровитой рукой. Обнаженная сливочно-желтая пористая грудь напоминает кусок подтаявшего масла. Стиль Шермана такой же необычный и шокирующий, как его глаза.

— Вы потрясающий художник, — искренне сказал я. — В молодости я несколько лет занимался графикой и сужу профессионально.

Он, не повышая голоса, ответил:

— Оказывается, у нас есть общие интересы. Между жертвой и палачом всегда находятся точки соприкосновения. А я в молодости, представьте, увлекался Ницше. Вычитывал из его тревожащих строк гимн свободе человеческого духа. Те, кто сейчас на одной стороне с вами, герр майор, вычитали противоположное… Идиоты! Они не поняли: тот, кто провозглашает себя сверхчеловеком, утрачивает человечность, становится ничтожнее, чем презираемые им обычные люди. Правы только коммунисты: истинный человек — тот, кто заботится о благе других.

Надменный и отрешенный, он не казался способным заботиться о чужом благе, и я сказал ему об этом.

— Верно, — согласился он, — я отравлен буржуазным воспитанием. В СССР создается новая поросль человечества. Я хотел влиться в нее, но, к сожалению, не успел.

— Вам не кажется, что вы чересчур откровенны?

— Вы пришли, чтобы уничтожить меня. Почему бы перед смертью не пооткровенничать?

Еще задавая вопрос, я принял решение. Я сделал знак девке, которая в течение нашего диалога вертелась на стуле, как угорь на сковороде, и она подскочила, набросила розовую кофту и убежала, стуча пятками по деревянной лестнице. Уверен, она не подслушивала.

— Герр Шерман, умереть всегда успеем. Одному Богу известно, когда придет смерть к каждому из нас. Я готов спасти вас от гетто и расстрела и поселить в более надежном месте, чем этот бордель. Но взамен вы должны написать картину… портрет моей жены.

Сам не знаю, отчего мне в голову пришла Марианна: такой сентиментальный, мещанский предлог. Она ведь непременно заартачится: как, позволить себя писать беглому еврею? Нет, Марианна прежде всего женщина, ей лестно увидеть запечатленной на холсте собственную красоту. Правда, у художника взгляд безжалостный, что доказывал набросок проститутки, однако Марианне он не страшен. В ее внешности невозможно найти изъян.

Художник кивнул. Величественно, словно не я ему оказывал благодеяние, а он мне. Этот человек обладает даром притягивать людей и выводить их из себя.

6 января.Марианна весела и приветлива, поет, как птичка. Утром, не доверяя служанке из местных, сама приготовила мне завтрак. Я в замешательстве. Возможно, ей передали, что я наведывался в публичный дом, и она сделала из этого те выводы, на которые я рассчитывал? О портрете пока молчу.

Проверял уроки у Гельмута. Со временем в городе создадут пристойную школу для немецких детей, а пока я выступаю в роли учителя своего сына. Надеюсь, жизненные впечатления начала войны послужат ему лучшей школой. Но не изуродуют ли они что-то в его душе? У Гельмута замечательные способности к математике, пишет же он с ошибками. Истории я его не учу: вдруг скажу что-нибудь, не вписывающееся в официальную схему? Вместо фактов и событий я стараюсь ему передать правила поведения германского солдата, которые перенял в свое время от отца и деда. Штихи — военная косточка. «Не бойся смерти, Гельмут: пока ты жив, ее нет, когда она придет, тебя не будет. Бойся бесчестия. В нашем роду мужчины привыкли умирать за родину, истину и справедливость», — внушаю сыну, и его подбородок твердеет. Маленький мужчина усердно учится. Сколько еще продлится война: год, два? А если больше? Какие страны изберет следующей мишенью фюрер? Какие испытания поджидают моего мальчика с упрямым, как у бычка, лбом? Возможно ли, чтобы смерть, жестокий экзаменатор, лично проверила, твердо ли Гельмут выучил урок?

Договорился с одной украинкой. Дом на окраине, довольно чистый, чище, чем это обычно бывает у туземного населения, возможно, оттого, что хозяйка — прачка. Отягчающее обстоятельство: пятеро детей. Могут разболтать. Благоприятное обстоятельство: бедность. Фима (так ее зовут) способна заткнуть детям глотки, только бы не лишиться довеска к жалованью.

7 января.Дайслер наконец-то уладил вопрос с обмундированием. Над Львовом царствует небывалый, по мнению военных консультантов, мороз. А ведь Львов от Германии недалеко, фактически это территория бывшей Австро-Венгерской империи. Какие же лишения приходится терпеть нашим бедным солдатам в сердце России!

Все равно, неорганизованная, необученная и плохо вооруженная русская орда не в силах долго сопротивляться натиску дисциплинированной немецкой армии. Из-за холодов действия затягиваются, но, полагаю, к марту Россия получит смертельный, заключительный удар. Как солдат я обязан радоваться, но как образованный человек не могу не пожалеть о родине Достоевского и Чехова, о светло-голубом крае, где под золотыми куполами церквей прогуливаются сказочные принцессы в собольих шубках. Впрочем, той России больше нет. Русские ее уничтожили сами прежде, чем сюда добрались мы, их давние соперники.

8 января.Был у Фимы, навещал Бруно. Как двое друзей, говорили о прежней, довоенной жизни, обменивались биографическими подробностями. Поделился с ним своими мыслями.

— Вы творец нового направления в живописи, — сказал я ему, — но социальная революция не нуждается в революционном искусстве. Разве вы не видели росписи всех этих школ, дворцов массовых собраний и прочих образцов архитектуры, оставленных во Львове большевиками? Стиль дешевых литографий прошлого века. Сладенькие крестьяне, пляшущие в народных костюмах, пышнотелые красотки, подносящие хлеб и соль победителям. Разве не заглохнет среди подобной торжествующей пошлости порыв ваших дерзаний?

— Коммунистам приходится много строить, — отбил мой выпад Бруно. — Объектов несметное количество, а истинные художники редки, поэтому приходится прибегать к услугами пошляков.

— В таком случае почему коммунисты не дают творить истинным художникам? Куда пропали ваши друзья по «Бубновому валету»? Они должны быть мировыми знаменитостями, почему мы о них ничего не слышим?

— Должно быть, они не хотят быть знаменитостями. Они безмолвно творят красоту во имя революционного человечества. Что может быть благороднее!

Несносный спорщик! Горячность этого пятидесятилетнего, много повидавшего человека раздражает, но и умиляет меня. По способности верить Бруно — истинный еврей, и то, что объектом его религиозного поклонения выступает не Иегова, а коммунизм, ничего не меняет.

Несмотря на все наши разногласия, теперь я уже не могу уничтожить его. Наверное, и раньше не мог. 3 января в каморке на верхнем этаже публичного дома встретились не враги, а двое мужчин, каждый из которых попал в сложную ситуацию и нуждался в помощи. Я сумел помочь Бруно. Очередь за ним. Портрет, который он напишет с Марианны, должен способствовать обновлению ее любви ко мне. Для этого Бруно обязан увидеть ее моими глазами, глазами вечно влюбленного.

9 января.Все открыл Марианне. Она вспылила.

— Сумасшедший! — кричала она шепотом, чтобы не услышали дети и прислуга. — На тебя донесут! Ты погибнешь из-за паршивого еврея!

Как я счастлив! Марианна ни разу не упомянула, что я могу погубить ее и детей, она беспокоилась только обо мне. Нет, все-таки она необыкновенная женщина и преданная жена! Когда буря отбушевала, Марианна, подумав, согласилась, чтобы портрет был написан.

— Но обещай, — потребовала она, — что, как только он закончит работу, ты поступишь с ним так, как того требуют расовые законы.

Пришлось пообещать. О, семейная жизнь, эта епархия неисполненных обещаний! Надеюсь, когда портрет будет закончен, настроение Марианны изменится и она не станет требовать с меня исполнения данного ей из-за безвыходности слова.

12 января.Бруно приступил к написанию портрета совершенно по-своему. Признаться, не того я ждал. На холсте предстает не мечта влюбленного художника, а образцовая героиня кинопропаганды. Но Марианна в восторге. Должно быть, это ей льстит. Она уже не заикается о том, чтобы отправить Бруно в гетто или сразу на расстрел, наоборот, сегодня намекнула, что за первым портретом может последовать еще один и еще… Что до меня, я только рад. В доме воцарился мир и покой, Марианна смотрит на меня лучистыми глазами, как в день обручения. Коммунист Бруно или ницшеанец, еврей или горный дух, он талисман, который принес мне удачу…

— Хватит ковыряться в старье, Архиварий Архиварьевич! — трясет Турецкого за плечо Грязнов. — Пусть Ванда эту лабуду читает.

— Понимаешь, Слава, я хочу разобраться…

— Разбираться надо в делах сегодняшних дней. А они так закрутились, что просто ой-ой-ой. Знаешь, что нам сообщает Дениска? Дело «Бубнового валета» переходит на международный уровень!

2

В агентстве «Глория» компьютерщика Макса некоторые считали лентяем за то, что посреди дня заставали его дремлющим на рабочем месте. Эти пустопорожние обвинения он игнорировал. Да, он спит на рабочем месте! Но это только потому, что он ест на рабочем месте, отдыхает на рабочем месте, работает на рабочем месте и вообще круглосуточно пребывает на рабочем месте. Макс был крайне неприхотлив. Компьютер, оснащенный всеми суперсовременными прибамбасами, и необременительная постоянная жратва, а что еще надо? На второе зарплаты хватало с лихвой, первое «Глория» предоставляла ему бесплатно.

Аборигенам компьютерной сети не было важно, что Макс жирен, бородат и нелеп. Здесь он внушал уважение, парил быстрокрылой ласточкой. Поиск информации доставлял ему удовольствие, а работник, который работает с удовольствием, неоценим. Просеивать информацию — задача Макса, и к исполнению этой задачи он всегда был готов. Именно поэтому Денис так ценил Макса, так надеялся на него — и не разочаровывался.

Поиск картины — предмет специфический, вследствие чего известные поисковые системы отпадали сами собой. Ввести нужное слово в окошечко поисковой системы и нажать на «Go» — элементарно, но сейчас нужно было другое. Готовясь к заданию, Макс отсканировал изображение нужной картины, запечатленное на фотографии. Его сетевой путь лежал на форумы, собирающие антикваров, знатоков и ценителей искусства, как русско-, так и иноязычные. Здесь знали наперечет все предназначенные к продаже полотна, здесь готовы были назвать, за сколько ушел на последнем аукционе «Сотби» ранее неизвестный Сезанн, здесь свирепо ругали законодательную базу, не защищающую частных коллекционеров и не позволяющую им развернуться, здесь питались слухами и множили предположения. Привычка тусоваться на различных интернет-форумах вошла в Максовы плоть и кровь. Установив, что из тусующихся на русскоязычных сайтах никто в глаза не видел картины, снимок которой Макс приложил к своему посланию, он переместился в зарубежные регионы. Перед этим он вскипятил электрочайник и обложился пакетами с сухариками, готовясь к долгому и вкусному служебному бдению. Он не был готов к тому, что удача подкарауливает его так близко. Не прошло и пятнадцати минут после того, как компьютерный монстр «Глории» запулил на очередной форум фотку с комментарием, и вот уже весело и настырно запищала «аська». Послание от неизвестного друга состояло всего из одной ссылки. Перейти по ней на страницу, содержащую сплетни, факты и журналистские подробности из мира искусства, было делом одной секунды.

«Грандиозный скандал на аукционе „Сотби“…» — Макс буквально впился в строчки глазами.

Скандал разразился, когда аукционные дома «Сотби» и «Кристи» опубликовали весенние каталоги выставляемых на продажу произведений современного искусства. Неожиданно оказалось, что оба дома предлагают покупателям одну и ту же картину. Бруно Шерман, «Натюрморт с желтым хлебом». Картина относилась к русскому периоду Шермана и была написана предположительно в 1910 году в Москве. Каждый дом был уверен в том, что выставляет оригинал, поскольку все сопровождающие документы на эти полотна у людей, пожелавших продать картину Шермана, были в порядке.

Обе картины немедленно отвезли в Варшаву на экспертизу к лучшему знатоку творчества Бруно Шермана Соне Ковальчик. Она сравнила два экземпляра «Натюрморта с желтым хлебом» и тут же дала заключение, что картина, предлагаемая на аукционе «Кристи», является подделкой.

«Но это лучшая подделка, которую я видела в своей жизни, — призналась Соня Ковальчик опечаленным представителям „Кристи“, которые срочно отозвали из печати весенний каталог и сообщили недобрую весть владельцам оказавшегося подделкой полотна. Обрадованные же представители „Сотби“ на ближайших торгах продали оригинал, принадлежащий владельцу одной нью-йоркской галереи, за полтора миллиона долларов.

«Занятное дельце, занятное», — раскачивался вместе с солидным домашним креслом (офисные его веса не выдерживали) компьютерщик Макс. Его задача упрощается. Надо узнать весь список действующих лиц: владельцев подделки, владельцев настоящего полотна. Свободно такие вещи не опубликуют, тем более что по факту наверняка ведется следствие.

Но Макс знал, кто мог ему поспособствовать в получении информации.

Начальник нью-йоркского департамента ФБР Майкл Майер давно перестал реагировать на шуточки по поводу своего имени и фамилии. Ну, надоело ему объяснять, что в год, когда его родители, Алек из СССР, после освобождения из немецкого плена сменивший суровую родину на непредсказуемую чужбину, и Лиззи из штата Массачусетс, назвали новорожденного отпрыска Майклом, фильм Карпентера «Хэллоуин» о маньяке Майкле Майерсе на студии «Коламбия Пикчерс» и в проекте не стоял! Впрочем, с шуточками приходилось сталкиваться все реже и реже: друзья по этому поводу давно отшутились, а новые знакомые не решались шутить с такой важной персоной, посвятившей жизнь не преступлениям, а борьбе с ними. Поэтому для него стало неожиданностью, когда в своей ежедневной интернет-почте он нашел сообщение, открывающееся такими словами:

«Начальнику нью-йоркского департамента ФБР Майклу Майерсу…»

Впрочем, он и тогда не обиделся:

— А-а, это же пишет мой русский друг!

Безукоризненно точный во всем, что касалось имен, дат и фактов, Макс из года в год перевирал на киношный лад фамилию Майера, и исправить это уже не представлялось возможным.

Так что же ему пишут?

«Дорогой коллега! Мы расследуем судьбу картин авангардиста первой половины ХХ века, члена группы „Бубновый валет“ Бруно Шермана. Узнали о подделке полотна „Натюрморт с желтым хлебом“, оригинал которого был представлен на аукционе „Кристи“…»

Далее следовали уже известные подробности.

Тема письма была настолько болезненно-насущна для Майкла, что он не замедлил соорудить отправленный по факсу ответ:

«Начальнику русской мафии Денису Грязнову»…

Эта шутка — микроскопическая месть за «Майерса» и дружеский намек на разоблачение финансовых махинаций, которое впервые объединило Майкла-Мишу и неразлучную компанию Турецкий — Грязновы.[6]

Поддельный «Натюрморт с желтым хлебом» принадлежал токийской галерее Muse. Настоящий — галерее New Art, владельцем которой является выходец из России Абрам Файн. Однако самое интересное, что, по утверждению владельцев Muse, приобрели они подделку не где-нибудь, а именно в галерее New Art, причем Файн лично приезжал в Токио, чтобы подтвердить подлинность работы Бруно Шермана. Файн все отрицает. Обе галереи безрезультатно судятся. Файна подозревают также в причастности к подделкам известных авангардистов, импрессионистов и постимпрессионистов. Если Вам удастся проследить русские связи Абрама Файна, Вы поможете правосудию».

Дописав сообщение и подставив подпись, Майкл полез в карман за коробкой мятных пастилок, как еще недавно тянулся за сигаретой. Сейчас ему как никогда за время отказа от никотина хотелось закурить. Не от огорчения, наоборот: только сигареты ему сейчас и не хватало для полного блаженства.

Это проклятое дело с картинами довело его до изнеможения. Учитывая, что Присцилла перестала жаловаться на то, что он уделяет слишком мало внимания ее эмоциональным потребностям, и начала осторожно спрашивать, не обратиться ли ему к психоаналитику, изменения стали заметны всем. Он начал подумывать, что, если продолжится в том же духе, он снова закурит. Это лучше, чем принимать успокоительные лекарства, от которых он теряет быстроту мысли и реакции. Майкл не желал успокаиваться, что бы там ни твердила Присцилла в концерне со всеми психоаналитиками, вместе взятыми. Он хотел довести дело до конца. До обвинительного заключения, которое подготовит прокуратура Южного округа Нью-Йорка. Сотрудники прокуратуры его видят в самых заветных снах. Ведь пострадавшим японцам ничего не удалось доказать. Они даже не смогли разрушить доверие коллекционеров в отношении Файна.

Перед Майклом встало брюзгливо перекошенное лицо Файна, который давал интервью сочувственно кивающей журналистке:

— Моя репутация осталась незапятнанной. Им ничего не удалось раздобыть против меня. В том, что действия неизвестных мошенников оказались приписаны мне, эмигранту и еврею, я вижу проявление скрытого антисемитизма, который, несмотря на внешнюю благопристойность, продолжает оставаться одним из факторов американской жизни.

Установить слежку за Файном не составило труда, однако значительных результатов она не принесла. Галерейщик вел размеренный образ жизни, проводя время либо у себя в офисе, либо дома за компьютером. Изредка совершал поездки на родину, в Москву, что характеризовало его с лучшей стороны: любовь к родным пейзажам, встречи с друзьями и близкими… Несколько странным могло показаться разве только то, что Файн, уроженец Ростова-на-Дону, почему-то предпочитает столицу России родному южному городу. Но если разобраться, никакого криминала в этом не было. Возможно, Файн просто тоскует по русскому языку… ну, и по каким-то еще компонентам, составляющим понятие «загадочная русская душа», перед которой Майкл, несмотря на неоднократные случаи общения с русскими уголовниками, продолжал благоговеть.

Несколько более весомых результатов удалось добиться, негласно призвав на помощь хакеров. Майклу могло крепко влететь за самоуправство, и результаты докладывать он не имел права, но ему показалась чрезвычайно занятной переписка, которую вел галерейщик с неизвестным адресатом под ником «mouse». Письма отправлялись редко и были, к примеру, такими:

«Обеспечьте коробку».

«Мышь» (неизвестного пола) отвечал(а):

«Коробка в Московской области. Надежно».

Файн писал, случайно или намеренно пренебрегая грамматикой:

«Во вторник два светотень».

От «мыши» спустя неделю поступало сообщение:

«Светотень два благополучно».

Было ясно, что эти сообщения каким-то образом связаны с произведениями искусства, которые, не исключено, перевозились через границу, но дальнейшее оказалось скрыто от Майкла. Попытки проследить на таможне ничего не дали: возможно, Файн пользовался услугами разных связных? Расшифровке сообщения не поддавались. Однако Майкл продолжал анализировать их, не теряя надежды, что в один прекрасный день количество перейдет в качество.

Вторая перспективная линия наблюдения заключалась в том, чтобы тщательно, но негласно отследить все сделки, которые Файн совершал с картинами Шермана и других известных мастеров. Деятельность Файна была разнообразной: он заключал сделки как с аукционными домами, так и с частными лицами. Вырисовывалось нечто любопытное: на протяжении десяти лет он приобрел в общей сложности около двухсот картин, продал же в три, а то и в четыре раза больше. Каким образом? Причем если покупки были строго документированы, то сделки по продаже носили какой-то торопливый и полулегальный характер.

Постепенно в головах расследователей прояснилось: очевидно, мошенник от искусства, чтобы пополнить свое состояние, использовал очень несложную схему. На известном аукционе он покупал оригинал картины какого-нибудь знаменитого живописца, как правило, XIX–XX веков, причем выбирал отнюдь не шедевры, а работы средней руки, которые, как правило, интересуют не слишком богатых коллекционеров. Затем он делал с картины несколько искусных копий, которые потом сбывал коллекционерам в разных странах: Германии, Швеции, Бельгии, Японии, Южной Корее… Оригинальное же полотно через несколько лет продавал на каком-нибудь известном аукционе.

Майкл не понимал одного: почему никто из коллекционеров не предъявил свои претензии? Ведь многие из них, несомненно, следят за каталогами аукционных домов. Неужели они не понимают, что Файн, пользуясь русским уголовным словосочетанием, двинул им фуфло? Так почему же они не обращаются к правоохранительным органам, не пишут в газеты? Объединившись, они могли бы похоронить Файна под грудой обвинительных заключений, облегчив работу ФБР.

Своим недоумением Майкл поделился с видным британским коллекционером, которого расспрашивал относительно подделок импрессионистов. И коллекционер, потомок наследственной знати и член палаты лордов, для которого собирание произведений искусства давно превратилось в нечто привычное, как утреннее питье чая, посасывая трубку, задумчиво проговорил:

— Я полагаю, Майкл, вы не принимаете в расчет психологию коллекционеров. Представьте: вы заплатили за картину кругленькую сумму, для многих — даже внушительную, вы удовлетворили свою страсть к собирательству… И вдруг выясняете, что вас облапошили! Что вы предпочтете: кричать о своем позоре или скрыть его?

— Предпочту скрыть, — согласился Майкл.

— Но это предположение, лежащее на поверхности. Подозреваю, что истинные психологические причины совсем иные…

— Каковы же они?

Член палаты лордов внезапно нарушил допустимую английскими приличиями дистанцию и наклонился к Майклу так близко, что фэбээровец ощутил прикосновение струи его астматического дыхания к своей щеке.

— Гордыня человеческая не знает границ, — поведал он. — Я уверен, не один из обманутых Файном знатоков изящных искусств уверяет себя, что он-то и есть обладатель подлинника, в то время как на аукционе выставили подделку!

Майкл улыбнулся, припоминая встречу с лордом-коллекционером. Хотя дело, которое он расследовал, улыбки не вызывало.

Может быть, его удастся сдвинуть с мертвой точки русским друзьям из агентства «Глория»?

3

Расшифровка дневника Вальтера Штиха подвигалась медленнее, чем хотелось бы, а покидать Львов прежде, чем он будет прочитан, Турецкий не хотел: возможно, чтение даст какие-то зацепки, дополнительные нити, которые можно разыскать только на месте. Помимо того что занятие осложняли недостаточное владение немецким языком и готический почерк покойного коменданта, Турецкого совершенно добивала манера Вальтера Штиха бесконечно писать о настроениях вверенных ему войск, о трениях с комендантом Отто Дайслером, который старался подсидеть своего начальника, — словом, о чем угодно, только не о Бруно Шермане и не о своих семейных драмах. Имя Бруно Шермана надолго исчезло со страниц дневника, имя Марианны упоминалось только в контексте семейных праздников и воспитания детей. У Александра Борисовича сложилось впечатление, что отношения внутри супружеской четы Штихов наладились. Или наоборот. Когда о любовных отношениях не упоминают, это значит, что отношения полностью здоровы либо умерли естественной смертью.

Разбирая строчки, выведенные фиолетовыми чернилами на пожелтевшей, покрытой многолетними пятнами бумаге, Турецкий не мог не задуматься о своих взаимоотношениях с женой. Конечно, следователю по особо важным делам и в голову не забрела бы барская блажь ведения дневника, но если бы он все-таки его вел, какое отражение нашла бы на страницах интимной летописи его законная половина? «Сегодня между девятью и десятью часами вечера с Ириной имел отличный секс… Вчера изменил Ирке с Кариной… Сегодня Ирина Генриховна заявила, что уезжает в Дубулты: воспринял это без эмоций…» Стал бы он называть ее языческой богиней или рассуждать на полстраницы о том, какая это необыкновенная женщина? Да ни в жисть! А ведь она и впрямь необыкновенная женщина. Интеллигентная, понимающая, то страстная, то терпеливая. Ничем не хуже белокурой стервы Марианны. Турецкий почувствовал, будто сам себя обделил. Он был недалек от того, чтобы позавидовать коменданту-фашисту и его жене.

Хотя завидовать, похоже, нечему. Кажется, у них все кончилось очень плохо. Знать бы как…

Слава Грязнов от трудностей перевода с немецкого устранился и с удовольствием предавался летнему безделью. «У меня отпуск!» — предупреждал он, уходя на целый день, а потом пил пиво, слонялся по музеям и соборам, тревожа старинные мостовые расшлепанными сандалиями и получая массу бесполезной информации. Однажды он даже посетил Львовский оперный театр, после чего измучил Турецкого отчетом, как дивно звучит опера «Отелло» на украинском языке.

Турецкий оставался привержен прежнему занятию. И его усердие оказалось вознаграждено. Правда, для этого оказалось необходимо дойти до конца толстой тетради, до тех дней, когда могущество гитлеровской армии серьезно пошатнулось…

Дневник Вальтера Штиха

18 августа 1944 года.Все на свете силы ополчились против меня. Кажется, такое стечение обстоятельств, не объяснимое с разумной точки зрения, доказывает существование карающего Бога. Или безличной, но от этого не менее жестокой кармы. Я не в силах предпочесть какую-либо версию. Если это карма, то с ней невозможно договориться, а если Бог… с Богом я не стану договариваться. Мне стыдно. В тех ошибках, которые я совершил и которые приведут к катастрофе, виноват только я сам.

Немецкая нация терпит поражение на всех фронтах, сила немецкого оружия подвергается сомнению, а мы предаемся мелким канцелярским играм в тылу, который вскоре способен оказаться линией фронта. Строим шаткие домики на склонах Везувия, готового проснуться и затопить окрестности горящей лавой. Дайслер нагл со мной. Он еще соблюдает внешние формы приличия, но честь отдает с небрежностью, вошедшей у него в привычку. Задумываюсь, не откопал ли он доказательства, что я скрываю беглого еврея?

Ни одно доброе дело не остается безнаказанным. Сначала Дайслер, теперь Марианна… После стольких лет безупречного, пусть и не безмятежного, супружества она призналась, что неверна мне. Я простил бы ее, разумеется, как же не простить! Но она не просила прощения. С тем же каменным лицом, какое появлялось у нее в моменты рассуждения об арийской расе, она поставила меня в известность, что любит Бруно Шермана и должна принадлежать только ему. Я спросил, чем он привлек ее. Она спросила, точно ли я хочу об этом знать и не сделает ли мне это больно. Я сказал, что я солдат и она не может мне причинить сильнейшей боли, чем сделала это сейчас. Предпочитаю ампутацию единым махом отрезанию гнилого мяса мелкими кусочками. Марианна сказала, что Бруно необыкновенный, очень сильный мужчина. Она искала такого человека во мне, но она ошиблась. Я слишком мягкий, податливый, рефлексирующий.

Не нашелся с ответом. Силы иссякли. Признаюсь, она была права: я опять проявил слабость. А что мне следовало делать? Избить ее? Не поможет. Следовало сделать это раньше.

Ни на кого нельзя надеяться. Человек, которому оказал благодеяние, и жена — все способны предать. Единственный друг мой — этот дневник.

19 августа.Кажется, Дайслер в чем-то прав: вот уже второй день я неработоспособен. Горе поглощает меня целиком. В таком состоянии я способен наделать глупостей.

Был у Шермана. Он складывал вещи. Я спросил, куда это он собирается: не бежать ли в горы, к партизанам? Ответ ранил меня:

— Я складываю вещи исключительно из любви к порядку. Там, куда я собираюсь, вещи мне не понадобятся. Верно ведь, комендант? Марианна оказалась настолько безрассудна, что возомнила, будто вы нам поможете. Но в любви так не поступают. Если мужчина может уничтожить соперника, он так и сделает.

— Я не хочу уничтожать вас, Бруно, после того, как спас.

— Но вы должны.

И верно. Это было бы выходом из создавшегося положения, разрешением всех противоречий. Я ушел из дома Фимы, снова проявив себя рефлексирующим недоумком. Что поделать! Меня учили убивать противника на войне. Или на дуэли: еще мой дед участвовал в поединках буршей и в память об этом носил шрамы на лице. Убивать того, кто заведомо беспомощен, недостойно Штиха. Правда, я отдал приказ об уничтожении львовских соплеменников Бруно, но в этом не было ничего личного.

20 августа. 3 часа ночи.Легче не спать. Поскольку все равно бодрствую, доверяю свои мысли дневнику. Эти мысли таковы, что черным облаком пронизывают атмосферу дома, вселяя в домочадцев зловещее беспокойство. Гельмут всхлипывает во сне, Лили то и дело просыпается и нервно просит «водички». Марианна, насколько я могу слышать из-за двери, тоже не спит. Я мог бы успокоить ее уже сейчас, но не хочу. Мелкая месть. Сознаю, что это плохо. Но сейчас я просто не в состоянии видеть Марианну.

Ночь — неудачный советчик. Однако для мыслей, которым я подвержен, ночное время подходит в самый раз. Посреди ночи мне проще признаться в том, что мучило меня больше всего. Не измена Марианны, о нет! Катастрофа не в этом, а в том, что эти двое воистину созданы друг для друга. Когда я впервые увидел Марианну, я был поражен ее неземным лицом. Когда я впервые увидел Бруно, мое внимание приковали его глаза, не подходящие для человеческого существа. Языческие боги или сброшенные на землю ангелы, духи светил или горных недр: кто я такой, чтобы становиться на пути их любви?

К тому же Бруно — художник, который рождается единожды в пятьсот лет.

«Таковы все евреи, — сказал бы любой из товарищей по оружию, членов НСДАП, если бы мне вздумалось попросить у них совета. — Они обладают особыми средствами воздействия. Они стараются заморочить голову арийцу, и зачастую у них это получается. Арийцы благородны и наивны. Они склонны верить еврейской лжи».

Не мне судить, до какой степени простирается мое благородство, но я не настолько наивен, во всяком случае, чтобы не уловить, что Бруно завоевал мое расположение не ложью, а, напротив, предельной откровенностью. Откровенностью перед лицом смерти. И его картины — они потрясли меня именно заключенной в них правдой. Он не набрасывает на видение мира покров лжи, он срывает все и всяческие покровы. То, что остается, когда снята пелена, иногда прекрасно, иногда безобразно, но никогда не лживо.

21 августа.Возле дома Фимы видел Дайслера. Пора действовать решительно. Жребий брошен. Рубикон перейден. Дороги назад нет.

Придя домой во внеурочное время, я позвал жену. Войдя, она уперлась вызывающим взглядом кристально-чистых глаз в кобуру моего пистолета: я не успел снять оружие. Подозревала, что я собираюсь застрелить неверную жену? Сперва ее, потом себя. Бруно предоставить Дайслеру… Подавив искушение, я громко сказал:

— Марианна, ты должна бежать. Бери самое необходимое и уходи вместе с Бруно в Карпаты.

Как она на меня посмотрела! Такой же взгляд она подарила мне вместе с согласием выйти за меня замуж. Неужели я снова завоевал ее расположение тем, что отдаю ее другому мужчине?

— А дети? — То, что она первым делом спросила о детях, чуть-чуть примирило меня с ее изменой. Изменив мужу, она, по крайней мере, не перестала быть матерью. И я успокоил Марианну:

— Я позабочусь о них. Детям-арийцам ничего не грозит.

О том, что они любят отца больше матери, я не добавил ни слова. Она могла бы воспринять это как последнее унижение.

— Но что же мы станем делать в горах?

— Пересидите до прихода русской армии. Открою тебе военную тайну: наши войска отступают. Не волнуйся. Беги!

Взяв за плечи, я поцеловал Марианну покровительственно, в лоб, но она, извернувшись, обхватила ладонями мои небритые щеки и влепила мне в губы последний поцелуй. Мои губы остались неподатливы. Я уже мысленно простился с нею.

Я не могу проводить их. Но я могу указать путь.

После этого — что станет со мной?

Мужчина не задает вопросов. Мужчина действует согласно обстоятельствам, так, как велит ему внутренний закон.

На этом дневник Вальтера Штиха обрывался. До конца тетради оставалось шесть листов, двенадцать пустых страниц. Учитывая немецкую педантичность, включающую привычку расходовать бумажный материал до конца, неиспользованные страницы были знаком катастрофы. С комендантом Львова произошло что-то фатальное. Что именно? Его расстреляли собратья по НСДАП, возмущенные предательством интересов арийской нации? Или он, бросив тетрадь, спасаясь от опасности, присоединился в горах к Марианне и Бруно? А может, застрелился, увидев в этом единственную возможность разрубить гордиев узел? Нет, он не мог покончить с собой. Хотя бы из-за детей.

— Слава, — оторвавшись от рукописи, обратился Турецкий к Грязнову, который после очередного отпускного загула только что вернулся в домик Васильевны, — если бы Нина Галактионовна поставила тебя в известность, что любит другого и уходит к нему, как бы ты поступил?

— Я бы сказал, — подхватил Грязнов, — ночуй где хочешь и с кем хочешь, но готовить приходи каждый день, как штык. Я уже не молоденький, мне за желудком следить необходимо. Без Нинкиных котлет, на покупных полуфабрикатах, через полгода язва образуется.

— А если без шуток?

— Какие тут шутки, Саша? Не до шуток мне. Тут такие дела, плюс к тому ты пристаешь с дурацкими вопросами…

— А что стряслось?

Впервые Александр Борисович обратил внимание на бледность друга, на его беспокойно блуждающие глаза.

— Напрасно я, Саша, насчет твоей болезни шутил. Кажется, она всерьез на меня перекинулась.

— Да что с тобой такое?

— Да мерещится ерунда всякая.

— Какая? — уточнил Турецкий.

— Сегодня видел на улице Марианну Штих.

— Врешь ты все, генерал.

— Я правду говорю. Вылитая она, с портрета.

— Обознался, только и всего.

— Это была она, это я тебе стопроцентно говорю! Видел ее вполоборота, но так, что ошибиться нельзя. Прошла мимо, даже не оглянулась.

— «Я обернулся посмотреть, не обернулась ли она…» Все ясно с тобой, Грязнов. Срочно начинай принимать таблетки, те, что доктор Светиков прописал. И никакого тебе пива!

— Вот ты не веришь, — уныло пробубнил Грязнов, — а зря. Чувствую, мы по уши завязли во всякой мистике. Ох, не пойдет нам на пользу этот отпуск! Хоть бы деньги получить…

4

Денис в последние несколько дней не ходил, а парил на крыльях вдохновения. Сообщение Майкла Майера воскресило его, вернуло силы. Раскрыть целую международную сеть профессиональных имитаторов произведений искусства — это не слабо. К тому же задание Ванды и Левы Ривкина будет выполнено, потому что мастера фальшивок питали особенно крепкую любовь к Бруно Шерману. На повестке дня стояли три основных вопроса: кто является главным подручным Файна в России, кто и где кропает фальшивки и каким образом поддельные полотна попадают в Нью-Йорк. Главным, как можно догадаться, был вопрос номер один. Исходя из характера преступления, стоило предположить, что этот человек обязан разбираться в живописи, так как ему надлежало нести ответственность за добычу разбросанных по России ценных полотен русского авангарда и работу художников, изготавливающих подделки.

«Бубновый валет», — в восторге повторял Денис, расхаживая по директорскому кабинету. — Вот так-то, господа русские искусствоведы, художники и прочие люди искусства! Среди вас затесался мошенник, подозрительная личность, темная лошадка, а по-старинному — бубновый валет».

Будучи в курсе львовских событий, Денис не сомневался, что охотники за Шерманом, которые увели полотно с ангелом из-под самого носа у Турецкого, имеют непосредственное отношение к Файну. Сезон охоты на Шермана открыт, чему здесь удивляться? Николай Анисимович и Жора… Имена наверняка поддельные. Впрочем, одно из них может оказаться подлинным. Здоровяк со шрамом — разве не может это быть Георгий Рубежов, фигурировавший в деле Степанищева? Похоже на истину. По отзывам сослуживцев, Рубежов туповат, заставить его откликаться на поддельное имя было бы нелегко. Кто же такой Николай Анисимович, худощавый и интеллигентный, в очках с позолоченной оправой? Главная фигура или подставная? Николай Анисимович, Николай Алексеевич… Вот, Будников вспомнился. Вот так пришлось представителям агентства «Глория» снова войти в контакт с искусствоведом, так зажигательно повествовавшим о русском авангарде. Теперь впору посмотреть на него другими глазами. Худощавый человек в возрасте от тридцати до сорока, не расстающийся с очками в золотой оправе — уж не тот ли это Николай Анисимович, который в компании с Жорой ободрал потолок в чулане дома Васильевны? Тоже искусствовед. Тоже в очках. Чем не находка?

Мало ли в России Николаев, плюс к тому очкастых, вдобавок искусствоведов? Если шить дело на основании таких улик, любой адвокат посмеется Грязнову в лицо. Сведений явно не хватало. Что ж, будем копать, будем копать. И с одного конца, и с другого — и от исполнителей, и от Файна.

Разведать типичные российские маршруты Файна с подачи Майкла Майера оказалось легко. Приезжая в Москву, Файн, как правило, останавливался у своего друга, президента «Вита-банка» Евгения Пескова. Сотрудники ведомства Майкла доложили, что очередной билет в Москву галерейщик-жулик забронировал на двадцать шестое июля. Следовало ждать гостя во всеоружии и подготовиться к его визиту. Но это он еще успеет обдумать. А сейчас Дениса ждали на Сретенке. Сколько там натикало? Половина девятого! Уйя-а-а, уже заждались.

Настя, встретив его в темноватой коммунальной прихожей, не ругалась из-за опоздания.

— Ой, Дениска! Ты такой… такой…

— Какой? — Денису нравилось видеть восторженные глаза Насти. Первым делом он, по обыкновению, взглянул все-таки на ее восхитительную грудь, прикрытую по случаю летней жары снова чем-то модно-рваным; но глаза ее были и того лучше. Редко кто смотрел на него с таким восторгом, разве что в детстве.

— Такой, что в облаках витаешь. Ты весь в работе. Ты не здесь.

«Ну вот, сейчас пойдут попреки», — поморщился Денис. Дядя Слава и дядя Саня, люди семейные, вечно подтрунивают над ним из-за непостоянства его отношений с женщинами, но попробуй побыть постоянным, когда женщины не понимают элементарных вещей и претендуют на главное место в жизни мужчины. Главным в жизни мужчины должно быть Дело — с большой буквы. Если, конечно, он мужчина.

Как ни странно, Настя имела в виду совсем не то, что Денис не обращает на нее внимания.

— А как там с авангардистами? Что-нибудь новое удалось отыскать?

— Разнюхали кое-что, — снисходительно ответил Денис, за насмешкой пряча гордость. Ведь это «кое-что» в действительности было уже немало! И он облек для Насти в слова то, о чем думал, расхаживая по своему кабинету. Оказалось, что изложить данные и гипотезы вслух — едва ли не лучше, чем доверить их чистому листу бумаги. Бумага лишь позволяет систематизировать то, что варится в твоих мозгах, она не способна на комментарии. А Настя вставляла замечания — немногие, но уместные, доказывающие, что она способна вникнуть в самую суть. Денис не ожидал такого от женщины, к тому же занятой таким бабским делом, как моделирование одежды. Созерцая с достигнутой высоты поле боя, Денис ясно видел, что нужно сделать, чтобы вычислить «бубнового валета», кому и что поручить. Надо же! Недаром поговорка гласит: ум хорошо, а два лучше.

— Пожалуй, как начали наши ребята действовать в деле Степанищева, пусть так и продолжают, — вслух рассуждал Денис. — Но с уточнениями. Голованов пусть возьмет на себя бывших «морских котиков», этих, как их, Рубежова с Сальским. Агеев разберется с Евгением Песковым и его приближенными, ему это в самый раз. А нашего молодого сотрудника, Рузавина, пошлю добывать сведения о художниках, которые могут заниматься подделками…

Чувство, что все так славно встало на свои места, отвлекло его от рабочих мыслей. Имеет он право отдохнуть, в конце концов! И он потянулся к Настиной груди, которая давно его привлекала. Настя не отстранилась. Грудь оказалась именно такой, как он и ожидал: небольшой, упругой и прохладной.

Едва проснувшись, Денис Грязнов по многолетней привычке бросил взгляд на левое запястье, но часов не узрел. На незнакомом, с лепниной, потолке брезжил скупой рассвет. Снятые вчера часы поблескивали браслетом на столе, между бумажными выкройками и куклой с фарфоровой головой, а на правой руке Дениса, прижимая ее к подушке, умиротворенно посвистывала тонким носиком Настя. Не решаясь ее будить, начальник агентства «Глория» прислушивался к доносящимся в комнату звукам, пытаясь по ним определить, который час. За окном проносились отдельные машины, еще не успевшие слиться в непрерывный рычащий поток, время от времени шипели дверями троллейбусы, а квартира вблизи Лубянки оставалась тиха. Вот разве что стукнула в коридоре дверь, просеменил торопливой старческой походочкой Семен Семенович; потом послышался отдаленный шум спускаемой воды, дверь захлопнулась, и снова наступила тишина. «Часов пять, в крайнем случае, половина шестого», — подумал Денис и расслабился. Он уже не помнил, когда ему в последний раз доводилось вот так поваляться в постели: каждое утро он поспешно вскакивал, подгоняемый списком срочных и важных дел. Список на сегодня был не менее длинным, но оправдание его бездействия сладко посапывало на плече Дениса. Не мог же он разбудить Настю? А, собственно, почему не может? Денис Грязнов прислушался к ощущениям, которые генерировал его организм со вчерашнего вечера, когда все, что планировалось, у них с Настей состоялось. Все прошло нормально, секс был отличный, Денис показал себя на высоте. Так в чем дело, откуда эти непривычные благоговение и нежность? Что необычного совершилось вчера? Может быть, загвоздка в том, что Настя оказалась так застенчива, хотя и податлива, и это вызвало в Денисе ответную деликатность? Прежде ему доводилось встречаться с уже сформировавшимися женщинами, готовыми разделить свою страсть как с Денисом, так и с любым подходящим партнером; в Насте же было что-то незавершенное, заставлявшее предполагать, как приятно будет учить ее таинствам физической любви. Нежность, которую Денис к ней испытывал, была нежностью учителя к способной ученице. И поэтому он лежал, перебирая подробности прошлого и мечтая о будущем и не желая нарушать это утреннее равновесие, подвешенное на тонкой ниточке Настиного сна.

«Сейчас зазвонит мобильник».

Денис не отдавал себе отчет, откуда взялось это предчувствие, но интуиции привык доверять. Недовольно скривив физиономию, он потянулся через обнаженную грудь Насти к своим валявшимся поперек стула брюкам. Первым, что увидела разбуженная его движением Настя, было это недовольное, наморщенное физическим усилием лицо, и она безотчетно потянула на грудь простыню.

— Денис! Что-то не так?

— Да нет, Настя, все отлично, — попытался оправдаться Грязнов, балансируя на краю кровати в борьбе с карманами брюк. — Просто мне сейчас должны позвонить…

— В такую рань?

Мобильный телефон, по своему обыкновению, обнаружился не там, где его искали, а в кармане пиджака. Переполз он туда, что ли? Денису все чаще мерещилось, что злопакостный аппарат постепенно приобретал черты нездоровой самостоятельности.

— Мне звонят в любое время дня и ночи, — недовольно отозвался раздраженный предательством мобильника директор агентства «Глория». — Работа у нас такая. Привыкай.

— Ага. Понятно. Постараюсь привыкнуть.

— Ты что, Настя? Что-то не так?

— Да нет, все так.

— Вчера все было хорошо?

— Вчера все было просто упоительно.

Настя, нашарив на полу трусики, натянула их под одеялом, дрыгая ногами.

— А сейчас ты побежишь дальше? Искать украденные картины великих мастеров?

Фу, черт, почему все так по-дурацки получается? Денис как раз хотел ей рассказать, как ему хорошо было лежать, ловя рассвет на потолке и ощущая ее живое тепло всем своим телом, а тут вдруг что-то надломилось… Женщины — особенные существа.

— Тебе сделать кофе?

— Спасибо. Я тороплюсь.

Мобильник так и не зазвонил.

Это утро началось как-то наперекосяк и для сотрудника Музея русского авангарда Николая Будникова. Измученный соображениями, которые он накануне рассматривал со всех сторон, раскладывал и перекладывал, силясь сложить мозаику, которая подсказала бы ему, как поступать дальше, он поздно заснул, а когда проснулся, то понял, что проспал, не услышав звонка будильника, и безнадежно опоздал в музей. На работе к его отлучкам привыкли, воспринимали как должное, что такой человек, как он, не обязан торчать на рабочем месте. Поэтому он продолжал лежать, созерцая доступный обзору с его точки зрения мир. Неизменный, примелькавшийся до незаметности его редкого безобразия комод у стены. Собственные ноги под одеялом. Просвеченные предполуденным солнцем занавески с узором из турецких огурцов надежно отделяли квартиру на втором этаже от внешнего мира. Было время, когда Николай воевал с матерью из-за этих занавесок: ему хотелось больше солнца, ведь он привык к созерцанию произведений живописи в холодной атмосфере искусственного музейного освещения. Мать возражала, что не желает жить, как в аквариуме: окна нараспашку, заглядывайте, люди добрые, кто куда пожелает. Никакие доводы относительно того, что второй этаж — не первый, не действовали, и с годами Николай смирился. Ему со многим пришлось смириться во имя душевного благополучия матери, и недостаток света в доме был, если задуматься, незаметной мелочью на фоне всего остального.

Проникавшего между занавесками солнечного луча хватало для того, чтобы выхватить из полутьмы фотографию. Эта фотография извлекалась, когда мамы не было дома, когда она перенимала кулинарные рецепты у давних подруг или обсуждала перипетии очередного аргентинского сериала с соседками. Мама, должно быть, думает, что Николай давно выбросил, вернул или подарил глянцевый моментальный снимок, с которого смотрел он сам, немного помоложе, и чужое теперь, но по-прежнему дорогое для него лицо. Пляж, белый песок, белые от солнца Викины волосы… Где же это: возле Черного моря или в Серебряном Бору? Всего два полноценных лета были выделены им судьбой, а вот поди ж ты, приходится уточнять географию. Они не раз фотографировались вместе, но этот снимок получился по-настоящему удачным: они двое выглядели здесь идеальными, очищенными от примесей сомнений, колебаний, корысти. Если бы сумели остаться такими не только на снимке, но и на самом деле, всегда! Все могло бы обернуться по-другому. А теперь… теперь нечего говорить. Уцелели только воспоминания. И мамино здоровье, которое надо беречь. Она посвятила всю жизнь сыну, будет справедливо, если сын посвятит жизнь ей. И если не всю жизнь, то обеспечить ее старость он обязан. Даже если приходится поступаться кое-чем, что он сам считал неизменным. С каких пор Николай перестал засыпать без снотворных таблеток: когда его бросила Вика или когда ему предложили этот заработок? Пожалуй, это где-то связано: Вика жаловалась, что он мало зарабатывает, под тем предлогом, что мало зарабатывающий мужчина несамостоятелен. «Ты останешься вечным мальчиком, Коля», — морщила она нос, размалевывая лицо перед зеркалом. Ее идеально правильное лицо не нуждалось в косметике: косметика портила Вику, делала вульгарной. «Не превращай себя в клоуна», — сердился Николай, но его мнение не принималось во внимание. Нигде и ни в чем, касалось ли это работы, совместного отдыха, друзей, постели… Сейчас, когда у него наконец появились немалые деньги, заставило бы это Вику считаться с ним? Вопрос из области бреда. Его теперь не привлекают женщины, подобные Вике; они всегда неверны. Одна женщина на протяжении всей жизни верна ему, и это — его мама.

Смешная мама! С гордостью оповещает соседок, что искусствоведам сейчас платят лучше, чем в недавнее смутное время, и даже лучше, чем в благословенные советские времена; что, мол, что-то меняется в отношении к русской интеллигенции. Пожалуй, надо ей запретить: сейчас повсюду уши, каждый способен донести, и тогда поинтересуются: а чем это, собственно, зарабатывает Николай Будников на своей скромной должности в Музее русского авангарда? Кажется, он уже дождался неприятностей на свою голову, правда, пока неясно каких.

Ничего, ерунда, все поправимо…

5

Снова сон, но уже не такой мучительный, как предыдущие. В нем нет ада и нет ангела. Точнее, ангел есть, но это женщина, обычная земная женщина. Короткая стрижка взъерошена пальцами мужчины, и этот мужчина — Бруно Шерман. Он виден со спины, поэтому Турецкий лишен возможности заглянуть в его необычные глаза. Увидит ли он Турецкого? Нет. Следователь по особо важным делам отсутствует в этой комнате, ведь он еще не родился. Идет война, а все, что нужно этим двоим, — это любовь. Турецкий одновременно зритель этой сцены и актер, играющий то за Бруно, то за Марианну. Раз в кои-то веки, хотя бы во сне, Саше довелось узнать, что чувствует влюбленная женщина. Это непривычно для такого донжуана, как он, и оттого неловко проникать в ее мысли.

«Когда ты появился передо мной, я была потрясена. Меня потрясла не твоя внешность, я не считаю тебя красавцем; и даже не твои глаза, которые ты позаимствовал, должно быть, у какого-то убийцы детей; меня привлекла твоя сила. Сила — это то, что я искала в Вальтере, и чего он не мог мне дать. Я думала, что она всегда должна быть свойственна офицеру, а нашла ее в художнике. Ты не старался понравиться кому-либо, в том числе и жене коменданта, который подарил тебе право на жизнь. Ты немедленно взялся за холст и кисти и погрузился в свою работу, командуя мне, как встать, в какой позе замереть. Я повиновалась, а внутри меня билось смятение. Что это? Ведь я замужняя женщина, мать двоих замечательных детей, а этот маляр — презренный еврей! Но все доводы, которые имели право существовать до тебя, растворились в небытии, как только я тебя увидела. Я выходила замуж за иллюзию, созданную девическим воображением, за идею немецкого офицера, воплощенную для меня в Вальтере. Я не знала, как любят. Что это за жар и куда он заведет нас обоих?

Но нет, тогда я и надеяться не могла, что ты ощутишь что-то похожее. Вначале ты не ощущал ничего. Кажется, я была даже тебе неприятна. Как ты мог написать меня в таком холодном, равнодушном облике, как на портрете с детьми? Как ты мог?»

«Когда ты появилась передо мной, то сейчас же настроила меня против себя своей снисходительной вежливостью. Я не знал, что для тебя это защитная маска, я думал, это муж принудил тебя быть вежливой ради портрета, а иначе ты меня растерзала бы своими наманикюренными коготками, как всех евреев. Я хотел швырнуть тебе в лицо правду о том, что это такое, когда человек живет, не обращая внимания на еврейскую кровь со стороны матери, без малейшей любви к празднованию субботы и рыбе-фиш, ощущая себя авангардистом, коммунистом, потрясателем основ, кем угодно, только не евреем; и вот приходят люди и называют тебя евреем, и ты понимаешь, что больше не можешь им не быть! Но ты не нуждалась в откровенности. Тебе нужен был портрет, вот я и писал портрет. В своей излюбленной манере и не греша против истины. Думая только о том, как бы подольше растянуть время сеансов. Умирать, знаешь, ни одной твари не хочется. А я был абсолютно уверен, что, едва напишу портрет, твой муж отправит меня в гетто, а потом на расстрел. Или пристрелит собственноручно. Имеет полное право.

Но за первым портретом последовал другой, без детей, на котором настояла ты сама. Я терялся в догадках. А когда в один из дней ты отказалась встать у окна, как я обычно тебя писал, а бросилась передо мной на колени и призналась, что любишь… К чему тебе эта любовь? А мне? Я не принял близко к сердцу твои коленопреклонения. Жена коменданта хочет, чтобы ее как следует отымел человек, готовый исчезнуть, раствориться в небытии? Пожалуйста. Я воспринял это как подарок, врученный мне напоследок судьбой. Я здоровый мужчина, у меня на протяжении тех трех месяцев, с момента переезда к Фиме, не было женщины, а такой красивой женщины, как ты, у меня никогда не было. Ева не в счет, она быстро погасла, располнела, мы с ней были всего лишь друзьями или, точнее, деловыми партнерами, причем я выполнял свою часть долговых обязательств из рук вон плохо: художник, как-никак, не банкир… При чем здесь Ева? Мне не нужна ветхозаветная Ева — добродетельная женщина-мать, сотрудница в добывании хлеба насущного; мое «эго» жаждет раскрепощенной Лилит. С тобой я чувствовал себя свободным от всяких обязательств, долговых расписок, которые все равно уничтожает смерть, я старался всячески насладиться твоим совершенным телом. Я вел себя с женой всесильного коменданта, как с непотребной девкой. Я ставил тебя на четвереньки, я терзал твое розовое, с терракотовыми складками, влагалище и плотно сжатую морщинистую дырочку зада, я пускал залпы своей вязкой от воздержания спермы тебе в лицо, я изобретал способы удовлетворения, от которых отшатнулась бы в ужасе последняя подзаборная сифилитичка. Но каково мне было видеть, что после всех издевательств твои голубые глаза остаются все такими же невинными и восторженными!

Полюбил ли я тебя тогда, не знаю. Знаю, что пожалел, как преступник жалеет жертву. Трудно поверить, но в оккупированном Львове, отданном во власть немцев, из нас двоих жертвой оказалась ты».

«Нет, это ты жертва моей любви. Я отнимаю тебя у живописи. С того дня, как мы стали близки, ты не написал ни одной картины».

«Я пишу великую картину. Пока она спрятана там, где ее никто не видит, но в свой срок я покажу ее тебе».

«Там изображена я?»

«Там ты — ангел».

«Я совсем не ангел. Скорее, мне подходит ад».

«На моей картине есть и ад».

«Так ты в него веришь?»

«В то, что за чертой смерти нас ждет наказание или блаженство, не верю. Я атеист. То, что отражает моя картина, скорее мучения и блаженства нашего земного существования. В данной точке бытия, где смерть дышит изо всех щелей, они предстали мне с запредельной отчетливостью, и я не имел права не удержать их, не пригвоздить к холсту».

Марианна и сейчас смотрит на Бруно влюбленными глазами. Лицо утонченное, трогательное, возвышенное, как у средневековой статуи. Бруно проводит жесткими коричневатыми пальцами между ее маленьких, с крупными заостренными сосками, грудей, к аккуратному втянутому пупку и ниже, туда, где кустится треугольник соломенных волос…

— Нехорошо подсматривать, Александр Борисович, — говорит Марианна, глядя на него в упор через плечо Бруно.

— Александр Борисович!

Между пробуждением и той секундой, когда Турецкий окончательно осознал, что не спит, в его сознании пронесся целый вихрь мыслей. «Меня разбудили, просто кто-то меня позвал, какая-то женщина, вот мне и приснилось в оправдание этих слов, что со мной говорит Марианна Штих. А кто меня позвал?» Подскочил на ноги и открыл глаза он одновременно и чуть не рухнул обратно в постель, потому что сон продолжался. Точнее, сон стал явью, а это было еще страшней. В комнатке дома Васильевны перед ним, облитая кровавым потусторонним светом, а может, и просто кровью, стояла Марианна Штих, женщина с портрета. Живая… Нет, мертвая. Она не могла быть живой. Могила заметно изменила черты лица, но не убила полностью ее красоту.

Что происходит? Турецкий был не из тех, кто способен заподозрить себя в галлюцинациях. Пока сумасшествие «важняка» Сашки Турецкого не доказали медики, он верит в то, что видит собственными глазами, и не сомневается: то, что он видит собственными глазами, происходит на самом деле. И тут же разум вернул все на законные места. В комнате Васильевны, после порции светиковских таблеток, которые он выпил по настоянию Славы, Турецкий задремал, а проснулся на закате. И это багровое закатное солнце освещает женщину, очень похожую на Марианну Штих. Только и всего.

— Александр Борисович, — настойчиво обращалась к нему копия Марианны по-русски, безо всякого акцента, — мне передавали, что вы разыскиваете художника Бруно Шермана…

— А… да, здравствуйте. Присаживайтесь, вот стул.

Проклятущие таблетищи! Цур им и пек, как выражаются здесь на Украине. Одна надежда, что женщина не заметила, как у Александра Борисовича от испуга руки дрожат. Она действительно была очень похожа на женщину с портрета, но казалась старше Марианны. Резкие складки возле углов губ, волосы не белокурые, а седые. Марианна стала бы такой, если бы пережила возраст расцвета своей красоты. Если бы… А может, и пережила? Им ведь ничего не известно о том, что случилось с женой коменданта Вальтера Штиха.

Изящно примостившись на стуле, Марианна-вторая обвела взглядом стены, окна, потолок.

— Надо же, ничто не изменилось. Только теперь все такое маленькое, тесное. А тогда казалось огромным… Ой, я забыла представиться. Меня зовут Ганна Прокопьевна Шерстобит.

— Ганна Прокопьевна, — повторил Турецкий. После того как гостья узнала комнату, которую видела в детстве, ему не требовались пространные объяснения. — А почему не Лилия Вальтеровна?

Губы гостьи дрогнули, но она быстро овладела собой.

— Наверное, вы сыщик?

— Вроде того.

— Сыщики проницательны. Профессия обязывает. Значит, вы сами все знаете и мне не придется рассказывать долго.

— Нет, пожалуйста, расскажите со всеми подробностями. Какой поступок совершил Вальтер Штих? Куда пропали ваша мать и Бруно Шерман? Как получилось, что вы оказались во Львове?

…Эта комната казалась необъятной, строгой и очень светлой. Сюда она приходила, держась за ручку мамы, в то сказочное время, когда все еще были счастливы. И мама, и папа, и старший брат Гельмут. И дядя Бруно. Когда они в первый раз вошли в этот дом, дядя Бруно показался огромным, как медведь, и Лили спряталась за материнскую юбку. Но Бруно расшевелил ее. Он показал, насколько он добр и забавен, сколько знает уморительных стихов и веселых фокусов. И позировать оказалось совсем не трудно, легче, чем она ожидала. Когда дети уставали, ее с Гельмутом посылали поиграть во дворе. Двор был скучный, Фимины дети не говорили по-немецки и смеялись, издали показывая пальцами на Гельмута и Лили. Они скоро убегали обратно к маме, но дверь в комнату Бруно почему-то всегда оказывалась заперта. Почему они запирали дверь?

Папа никогда не играл с Лили, потому что ему было некогда: он всегда был занят на службе, ведь он был военный. Но папа гладил ее по голове, и сцеловывал слезы с ее щек, когда она плакала из-за ссоры с братом, сломанной куклы или разбитой коленки, и приговаривал, что она его душка, его беленький цветочек лилии и что папа будет всегда ее крепко любить. И Лили верила, что так и будет.

Маме она не верила. Точнее, постепенно перестала верить. Она частенько наблюдала, как мама ссорится с папой, и всегда была на стороне отца, хотя ее, малютку, никто не спрашивал. Мама, несмотря на то что проводила время в повседневных заботах о них, детях, всегда казалась Лили далекой и красивой, как артистка на афише кино, как голубая звезда на ночном небе. А после встречи с Бруно она стала отдаляться все сильней и сильней. Она часто уходила из дому среди дня, когда папа был на службе, а приходила раскрасневшаяся и какая-то иная. В чем иная, девочка не могла бы сказать, но не исключено, от нее по-другому пахло. Дети, как животные, улавливают мелочи, которые не в состоянии объяснить.

— Мама, — допытывалась Лили, — ты снова идешь гулять? Возьми меня с собой!

— Прекрати ныть! Я иду позировать дяде Бруно.

— А почему мне туда нельзя?

— Потому что тебя он уже написал. А сейчас пишет мой новый портрет.

Лили не понимала: зачем нужно столько портретов? И если мама будет позировать, почему Лили не может тихонько постоять рядом и посмотреть, как рисует дядя Бруно? Раньше он это позволял. Так надоело все время сидеть дома!

— Мама! Не оставляй меня!

Но она оставляла. Она уходила к этому, к Бруно. Девочка не понимала природы своего чувства, а на самом деле начинала ревновать.

А потом случилось то, что случилось. Гибель. Это связано с концом войны, но произошло раньше, чем кончилась война. В одно прекрасное солнечное утро папа достал Лили из кроватки, долго целовал и гладил ее длинные светлые волосы. Гельмуту пожал руку и потрепал по щеке. А потом ушел навсегда.

Ее и Гельмута увели из дома и, как она запомнила, держали в каком-то длинном полутемном коридоре, куда свет проникал через единственное окно под потолком. Им не давали есть. А у Лили от голода подводило живот, так хотелось молока и теплой булочки! Но на это они теперь не имели права как дети предателя. Гельмут сказал, что папа предал арийский народ и теперь его повесят. Он помогал скрываться еврею. Его заместитель, майор Отто Дайслер, узнал об этом и хотел разоблачить коменданта-предателя, но папа выстрелил из пистолета и убил Дайслера.

— Мы видели этого еврея, — сказал Гельмут. — Это Бруно. Художник Бруно.

«Он великий художник», — будто бы сказал папа перед тем, как выстрелить. Как будто это все объясняло. Это ничего не объясняет, даже для нее взрослой. Из-за того, что он великий художник, уступить ему жену, погубить семью? Папа был благородным человеком. Слишком благородным.

Брат и сестра обнялись. Прежде они никогда не обнимались: мешала разница в возрасте и скрытое соперничество за родительскую любовь. Но в трудную минуту хотелось слиться, сжаться в один общий тесный комочек. В этом жестоком мире у них больше никого не было, они остались вдвоем.

Художник Бруно! Ты, который отнял у детей сначала мать, потом отца! Пусть тебе не живется на земле спокойно! Пускай самая страшная жизнь и самая страшная смерть постигнут тебя! Такие проклятия призывала на твою голову маленькая девочка со светлыми, как у Марианны Штих, волосами. Распущенными, потому что косички ей больше некому было заплести.

Что было потом, она не помнит. Все-таки была еще мала. Провал в воспоминаниях. Воспоминания такого возраста представляют собой не цепь последовательных событий, а череду ярких вспышек, бросающих отсветы в темноту. Куда их повели из этого коридора? Куда девался ее брат? Лили не знает. Впрочем, она теперь не Лили.

Маленькая девочка со слипшимися от грязи волосами, отчаянно перепачканная, но все равно хорошенькая, испуганно плакала среди пепелища: когда советские войска отбивали Львов у гитлеровцев, бои гремели суровые, город сильно пострадал. Никто не остановился, чтобы утешить и накормить ее: у всех своего горя хватало. Никто не потрудился выяснить, что она немка: детский плач звучит интернационально. Так она бродила и ревела, пока теплая рука не утерла ей замурзанную мордашку:

— Чого рюмсаешь, га? Ах ты ж, гирка сиротина! А яка ж ты в мени файна дивчинка! А як же ж ты на мою Ганечку схожа! Ходимо до мене, солодашко моя!

Если бы не совпадение, которое привело в это время и место женщину, потерявшую на днях ребенка, судьба Лили могла сложиться по-другому, и, наверное, худшим образом. На счастье, смерть скончавшейся от скарлатины Гани Полещук, ее ровесницы, зафиксировать в документах из-за военной неразберихи не успели, а маленькие дети очень похожи. Прибавим, что маленькие дети — гениальные лингвисты. К восьми годам, времени поступления в школу, девочка повсюду представлялась Ганей и болтала по-украински не хуже многочисленных подружек.

Но Лили внутри Гани не умерла. Она не забыла страшную судьбу своих родителей и взывала о мести. Едва подросла, она стала расспрашивать о художнике Бруно. Не странно ли: разыскивать не мать, не брата, а именно его? Не исключено, когда мы молоды, ненависть служит лучшим стимулом к действию, чем любовь… На вопрос, почему она интересуется Бруно, отвечала, что, когда она была маленькой, этот белоглазый человек очень ее напугал и хочется знать, до сих пор ли он такой страшный. Ей посоветовали умерить любопытство и не произносить имени Бруно Шермана. Пусть не сомневается, он свое получил. Она струсила и притихла. Времена, как доказывают недавно открытые документы, были людоедские: если гитлеровцы забирали только евреев и коммунистов, то представители советской власти арестовывали безо всякой логики, непонятно, кого и за что. Отсутствие общедоступных оснований арестов вызывало трепет. Все трепетали, и в то же время ходили на демонстрации под красными флагами, и выкрикивали лозунги, прославляющие партию Ленина — Сталина и социализм, и радовались, и Ганя-Лили радовалась, что ей, дочери фашиста, посчастливилось жить в СССР. Непостижимое все-таки существо человек!

А пролил свет на историю ее матери и художника Бруно один львовский житель, который после смерти Сталина вернулся в родной город из далеких краев. Ганя в то время уже учила детей в начальных классах чтению и письму и собиралась замуж за пригожего чернявого Степана Шерстобита. Она расспрашивала бывшего узника, не надеясь на удачу, по усвоенной за много лет привычке, почти не желая ворошить прошлое. Но он, сухой и позеленевший, похожий на покрытое мхом дерево, сам спешил поделиться тем, что наболело.

Один наблюдательный, но, должно быть, недобрый философ изрек, что признаками цивилизации повсюду являются кабак, тюрьма и кладбище. Но если выпить и перекусить обыкновенному гражданину требуется часто, если кладбище он посещает хотя бы в честь похорон родственников и знакомых, то о тюрьмах родного города, как правило, добропорядочный житель представления не имеет. Если так, то он — счастливый человек. Марек Вишневский о себе этого сказать не мог. Цивилизованность родного Львова Марек испробовал собственными боками, истертыми о кирпичи тюрьмы, возведенной еще в средние века. Католику Вишневскому тюремная камера последнего года войны, должно быть, и перед смертью вспомнится как одно из отделений чистилища. Тяжелый, влажный, как в бане, воздух, сыростью оседающий на стенах; набитые, точно шпроты в банку, люди, которые ругаются, молятся, плачут, проклинают, просят выпустить, просят есть, испражняются, потеют… На первый взгляд они казались сплошной человеческой массой, постепенно глаз начинал выделять из нее личности и характеры.

Бруно сидел с ним в одной камере львовской тюрьмы вскоре после того, как русские выбили немцев из города. Да, конечно, Вишневский догадался, о ком говорит паненка: такие глаза — примета запоминающаяся. Был ли этот человек художником, Вишневский сказать не может, по крайней мере, в камере ничего не рисовал. Да, Вишневский уверен: его звали Бруно. Обычно медлительный, спокойный, невозмутимый, но с вспышками внезапной вспыльчивости. Говорили, что его поймали в горах, куда он сбежал вместе со своей любовницей, немецкой шпионкой, чтобы устраивать диверсии против мирного населения и подрывать на Западной Украине советскую власть. Бруно все отрицал. Говорил, что это чушь, что они сбежали от фашистов из-за угрозы разоблачения: он — скрывавшийся всю оккупацию еврей и она — немка. Ему не верили. Любовницу Бруно Вишневский ни разу не видел: ее содержали в женском отделении тюрьмы. Это из-за нее первые дни своего пребывания в тюрьме белоглазый то и дело впадал в ярость и принимался колотить кулачищами в железную дверь камеры:

— Отпустите ее! Расстреляйте меня, если так нужно для дела коммунизма, но отпустите ее! Ей нельзя оставаться в таких условиях: она же носит ребенка! У нее уже были тяжелые роды, она может умереть!

Надзиратели над ним потешались. Но даже те, что не смеялись, помочь ничем не могли.

За правой стеной камеры помещался кабинет следователя. Имена товарищей по заключению Вишневский с трудом припоминает, но имени следователя ему не забыть. Альнис. Вальдемар Янович Альнис. Холеный, блестящие гладкие волосы зачесаны на прямой пробор. Учтивый, почти ласковый. До поры, до времени… Место Вишневского на нарах располагалось вплотную к стене, и у него до сих пор стоят в ушах вопли, которые доносились из кабинета Альниса. И удары. Вопреки желанию, Вишневский научился различать звуки ударов по голове, по спине, по животу… Особенно отвратительно, если по животу: упругий такой и одновременно глухой, всхлипывающий звук. В таких случаях Вишневский затыкал уши пальцами.

Бруно сказал, что Альнис гнида, фашист в советской форме. Объевшиеся под завязку тюремным опытом сокамерники ответили: что фашисты, что советские, одна масть. Бруно полез в драку: все советское он уважал. Никто не стал с ним драться. Не потому, что кулаков его побоялись. Видно же: не в себе человек.

Альнис, как из всех, выбивал из Бруно признание, что он делал и замышлял все, в чем его обвиняют. Выбить не получалось: Бруно оказался крепким. Нет, за стеной на допросах орал, как и прочие. Что ж в том особенного? Подручные Альниса умели причинять такую боль, от которой кто хочешь заорет. Тюремный опыт избавил Вишневского от веры в героев, которые мужественно молчат под пыткой. Но орать-то Бруно орал, а ничего не подписывал.

Чем у него дело закончилось, Мареку Вишневскому увидеть не пришлось. Марек сидел всего-навсего за то, что перепродавал продукты на черном рынке. Обвинили его справедливо, он и не отрицал. Получил столько лет, сколько полагалось по тогдашнему законодательству, и с чистой совестью отправился на лесоповал. Что там с Бруно и его немкой получилось, неведомо. Скорее всего, забили его до смерти: чересчур был стойкий, в ущерб себе… матка-боска ченстоховска, почему у файной паненки сделалось такое лицо? Что, тот Бруно был ей близкий родич?

Ганя многое отдала бы, чтобы узнать, какие чувства были написаны в тот момент на ее лице. Сама не понимала: наслаждалась ли тем, что ее беспутная мать и художник Бруно получили по заслугам, или запоздало жалела их?

— Вы должны их простить, — посоветовал Турецкий. — Послушайтесь меня, я следователь, я часто сталкивался с человеческим горем… Вам же станет легче. Подумайте о том, как ваша мать и Бруно любили друг друга. Они не виноваты, виновата война. В мирное время такая история завершилась бы обычным разводом, а не трагедией.

— Давно простила, — вздохнула Лили. — Я немолодая женщина, у меня большая семья. Сколько можно переживать из-за того, что случилось в детстве? Если бы даже мой отец не застрелил своего заместителя, скоро Гитлера разгромили бы, отца, наверное, убили, и я в любом случае осталась бы сиротой. Но стоило мне услышать, что какой-то Александр Борисович разыскивает Бруно Шермана…

— Кто вам это сказал?

— Невестка старого Фабера, моя школьная подруга. На днях, говорит, заходил какой-то приезжий из Москвы, зовут Александром Борисовичем, спрашивал нашего деда о твоем Шермане, про которого ты все допытывалась.

— Она знает о вашем происхождении?

— Частично. Для моих близких не секрет, что я приемыш. Но ни о том, что я дочь коменданта Штиха, ни о роли, которую сыграл Бруно в моей судьбе, я никому не рассказывала. Это моя тайна. Я поделилась ею только с вами.

— Но неужели не вызывало никаких вопросов то, что вы так похожи на портрет?

— Портрет все годы советской власти пылился в запасниках: авангардная живопись была не в почете. Его выставили, когда я, как видите, постарела и перестала быть так уж похожа на свою настоящую маму. А если даже и похожа, ну и что? Портрет — всего лишь портрет. Внучка одной моей знакомой вообще похожа на Мону Лизу. Для схожести даже брови сбрила… Извините, это уже бабья болтовня. Наверное, я отнимаю у вас время.

— Нет, что вы! Я вам очень благодарен.

Турецкий проводил женщину до калитки. В это время Васильевна из окна следила за ними мутным, но упорным старческим взглядом. Возможно, ей тоже пришла в голову мысль о привидениях? Или о том, что, если прожить достаточно долго, все начинает повторяться, все возвращается на круги своя?

Не успела откланяться дочь Марианны Штих, как во дворе появился Слава Грязнов. На плече он нес свернутое рулоном покрывало, снятое с кровати.

— Ты откуда? — потребовал отчета Турецкий.

— Загорал. Тут, недалеко, отличный склон возле озера. А что, нельзя? У меня, между прочим, отпуск.

— Напрасно загорал. Пришел бы чуть пораньше, успел бы увидеть небольшую галлюцинацию.

— Опять издеваешься.

— Ничуть. Издеваться завтра будем над Петькой: снова потребуем от него сведений. На этот раз на повестке дня стоит бывший офицер госбезопасности Вальдемар Янович Альнис.

6

— А я еще вот что, начальничек-чайничек, тебе скажу… Одолжи только сигаретку.

— Переигрываешь, Южаков, — сдержанно басил Сева Голованов. — Сейчас ни от кого из блатных не услышишь «начальничек-чайничек»: отмирающий жаргон. Это все равно, что спросить: «Ты по фене ботаешь?» В ответ выдадут: «А ты на параше летаешь?»

— Ой-ой, какие мы умные! Если сам все знаешь, зачем я тебе, сирота, понадобился? А сигаретку все-таки одолжи.

И Голованов (разумеется, навсегда, безо всякой отдачи, которую подразумевает слово «одолжить») высыпал полпачки «Бонда» в подставленные ладони полного лысоватого мужчины респектабельной внешности, который уместнее смотрелся бы на телеэкране, чем в комнате свиданий. Даже телогрейка на нем сидела так, словно ее сшил тюремный Пьер Карден. Представитель, как недавно было принято выражаться, организованной преступности, Роберт Южаков проводил дни заключения без особенных бедствий, но скучно. Визит сотрудника агентства «Глория», интересовавшегося близко знакомыми ему на воле Рубежовым и Сальским, представлял приятное разнообразие, и по этому случаю Южаков устроил целое представление: объявлял себя узником совести, жаловался на храп соседа по нарам, со слезой в глазу благодарил за любимые сигареты. И, только досыта натешившись, поделился своей долей информации.

Знал он, собственно, только то, что Пашу Сальского и Жору Рубежова, успевших приобрести известность в определенных кругах, пригласил на работу бизнесмен. Бизнесмен по виду и по имени был русским, носил очки в золотой оправе, бизнес содержал легальный. Платить обещался слишком много, значит, точно врет или недоговаривает чего-то. И точно: не прошло и недели, как обнаружилось, что Николай Анисимович действует от зарубежного попечителя. Напарники в этом смысле не были особенно щепетильны, как и в любых других. Они даже, помнится Южакову, поздравили друг друга с тем, что — вот везение! — именно сейчас вырулили на правильную тропу. Сальский-то всегда мечтал работать киллером в Америке, и вот осуществление американской мечты приблизилось вплотную. Вроде там чего-то было завязано на антиквариате, Южаков краем уха слышал, но не вникал. В общем, произведения искусства стоят больших денег, а деньги американец предпочитает экономить. За счет таких, как «морские котики», старательных парнишек, способных убирать тех, кто слишком зажился на этом привлекательном свете. Пусть лучше излишек долларов заплатят Паше с Жорой, лады?

— А еще что-нибудь о них слышно?

Последняя, целая, пачка «Бонда» растворилась в потайных карманах элегантной телогрейки.

— Странное что-то Паша сказал, когда мы с ним в последний раз виделись. Нелепое… Вам это не поможет, — внезапно отбросив скоморошество, поделился Южаков.

— Почему? Именно нелепое-то и поможет.

— Да так, дикость какая-то.

— Ладно, — Голованов сделал вид, что разозлился и собирается звать конвой. Его и впрямь допек этот потешающийся над «начальничками» наглый уголовник. — Сигарет не осталось, платить нечем, так что счастливо оставаться со своими нелепостями.

— Стой! — вонзился ему в затылок приказ Южакова. — Мне эта нелепость и подавно ни к чему. Ну вот, допустим, он сказал: «Уходим под землю». Довольны? Я, например, не понял, к чему бы это. Может, нефтяным бизнесом занялись? Или, того, с кладбищем что-то связано?

Словами Южакова Голованов поделился с Денисом Андреевичем, откровенно признавшись, что тоже не в состоянии их раскусить.

— «Под землю», — задумался вслух Денис. — Что же это? Не с искусством ли связано? Подземелье. Андеграунд. Авангард… Нет, не сходится. Если Сальский прямым текстом заявил, что криминальный бизнес связан с искусством, при чем тут эта фраза? Эх, искусством все равно надо заниматься…

Искусством заняться заставили Толика Рузавина.

Анатолий Рузавин, самый молодой сотрудник агентства «Глория», был молод не только по стажу. Его круглая физиономия с трогательно вздернутым носом и пшеничным вихром челки, спадающим на лоб, вызывала у людей доверие — это была физиономия крестьянского сына или неуспевающего, но компанейского студента. Внешность не обманывала: по сути Толик, как его звали все, начиная с директора и кончая уборщицей, был славным парнем, который не только внушал доверие, но и оправдывал его. Толик старался выглядеть прагматичным, часто заводил разговоры о деньгах, стыдясь того очевидного всем факта, что в агентство «Глория» его повлекла романтика. Об опыте говорить не приходилось, но Толик, парнишка сообразительный, учился быстро всему, чему нужно. А под романтическим соусом нелегкого сыскного ремесла на него можно было взвалить работу самую легкую и не сулящую выраженных результатов.

Именно такой работой обещало оказаться расследование в кругах многообещающих молодых художников. Толику предстояло выяснить, не было ли такого, что какой-либо художник, подававший большие надежды, вдруг перестал писать картины, выставляться, искать клиентов и зарабатывать каким-либо другим способом. Заглянув в специальную литературу, Денис исходил из того, что человек, занимающийся фальсификацией картин, обычно не в состоянии тратить время ни на что другое, на собственное творчество — тем более. Хотя чисто теоретически нельзя было исключать возможность рождения уникального копииста-многостаночника, но, судя по тому количеству картин, которые умудрялся продавать Файн, в России на него трудился целый подпольный изобразительный завод.

— Художники? — Род занятий объекта наблюдения показался Толику малокриминальным.

— Напоминаю, Толик, что речь идет о действиях в России международной банды, занимающейся подделкой произведений искусства, — лично напомнил ему Денис Грязнов, который по сравнению с Толиком неизменно чувствовал себя умудренным опытом и как следует пожившим на этом свете. Для Толика он был примерно тем же, чем дядя Саня и дядя Слава — для него. — Это сотни миллионов долларов. Заказчик у нас есть, надо найти исполнителя, а это можешь сделать именно ты. Найдешь — считай, промежуточное звено у нас в кармане.

Толик просиял: не каждому выпадает честь разоблачить международную банду! Глядя на его реакцию, Денис поздравил себя с психологической удачей: о фронте изобразительных искусств теперь не стоило беспокоиться.

Мальчишество глубоко сидело в Толином характере. Подражая Шерлоку Холмсу, он перевоплощался. В деканаты заведений Москвы и Питера он входил в приличном костюме-тройке, со сдержанно-щегольским галстуком в полоску, предъявляя удостоверение «Глории». А к художникам, не бедствующим, но и не самым благополучным, хотя, должно быть, самым беспечным представителям российского населения, он отправился… он отправился…

— Джаз, хочешь дунуть?

Толик принял из рук девчонки с двумя хвостиками на макушке кривую самокрутку, из которой сыпалось крупно нарезанное содержимое. Девчонку звали Анита, и в сигарете был не табак. Поэтому Толик сделал вид, будто затягивается, стараясь пореже дышать. Вот уже второй вечер он находил себя на тротуаре в этом закоулке Арбата. Скоро придут менты, погонят. Толик думал об этом надвигающемся событии словами своих новых знакомых, забывая, что он сам в определенной степени мент. Здесь он — Джаз, потому что Аните его галстук-бабочка, с которым он явился в первый раз, напомнил какого-то джазового музыканта. Толик напрягся, обнаружив, что переборщил с перевоплощением, но утешил себя тем, что это временно. Задание выполнялось успешно. Ему нравится знакомиться. Его знакомые — источник всяческих приколов.

— А вот когда я ездил в Коктебель, то, прикинь, купил анашу, завернутую в листок из такого, ну, ежедневника, с надписью: «План на неделю». Ровно на неделю и хватило…

На самом деле Анита окончила Суриковское, а работает в бутике. Она не наркоманка, просто ей не нравилась ее жизнь, и время от времени она позволяла себе оторваться от жизни.

— Трава много народа губит. Вот был такой Олег Земский, мой знакомый, кто-нибудь слышал о нем? И не услышите. А ведь какой талантливый был! Сам директор сказал: «Это будущий Шемякин…»

— Что же, умер?

— Не умер, а так… Никто больше о нем ничего не знает. То ли в тайгу уехал, то ли вниз головой сиганул.

— При чем же здесь трава?

— Трава всегда при чем.

— Эх, не лазили вы в Раменки! Вот где трава курилась…

— А что это за Раменки? — У Толика гудит голова, но он старается подмечать каждую мелочь.

— В Раменках давно все закрыли. Раменок больше нет.

«Раменок больше нет», — повторял себе Толик всю ночь, а наутро очнулся с сильной головной болью и воспоминанием, что обязан сегодня ехать в те самые Раменки, которых нет. Ему велели одеться похуже и прихватить спелеологическое оборудование, если есть. Спелеологического оборудования у Толика не водилось. Он прихватил веревку, надеясь, что заявленная экскурсия не состоится. Надо сказать, что, увлеченный собственным расследованием, Толик не потрудился дать знать сотрудникам «Глории» о своей поездке в Раменки. Зачем?

Когда Толик выволакивал с балкона моток веревки, оставшейся от ремонта, зазвонил телефон.

— Ну как, едем в Раменки? — нетерпеливо спросил добровольный экскурсовод, который, если Толик правильно вспомнил, носил прозвище Соник: не то от марки «Панасоник», не то от старинного слова «сомнамбула».

— Спускаться надо аккуратно, — инструктировал он в электричке полубесчувственного Толика. — Пониже пригибайся. Не дыши. Вначале очень противно, потом привыкнешь… Я, правда, не уверен, что нас туда пустят. Там вроде фирма какая-то окопалась. А жаль, классные были катакомбищи.

На них косился весь вагон. Чтобы не фиксироваться на переживаниях, Толик, привалясь щекой к стеклу, созерцал подмосковные города и, в разрывах между ними, поля, дачные домики и пустыри. Погода соответствовала цели загородной прогулки: ветер гнал по небу клочковатые тучи, которые, прежде чем раствориться, обрушивались на станции и на ожидающих поезда пассажиров громким веселым летним дождиком. Пассажиры накрывались дождевиками, похожими на плащ-палатки.

В Раменках Соник отколол номер. От платформы они прошли едва ли не весь город Раменки, чтобы очутиться в поле, где отсутствовали намеки на какое бы то ни было человеческое жилье. Вдали, отделенное пространством летних трав, белело какое-то официальное и, похоже, давно не ремонтированное здание.

Толик совсем упустил из виду, что среди поля, где не было ни души, они со своей веревкой видны как на ладони.

— Вон, смотри, — Соник поучал новичка, — белый дом видишь? Похоже, все еще заброшенный. Так, стало быть, от него…

Рузавин успел еще увидеть рыжебородого человека, который направлялся в сторону Соника… Больше он ничего увидеть не успел. Сбоку закричал Соник. Душная темнота обрушилась сзади, поглотив целиком, и самый молодой сотрудник «Глории» перестал слышать и видеть.

В это самое время Агеев пускал пар из ушей, подкатываясь к прислуге Евгения Пескова. В своем небедном доме, расположенном вблизи знаменитой усадьбы «Архангельское», он содержал целый штат: повар, садовник, горничные — и все они были по-английски вышколенными и неболтливыми, вот досада! Агеев возлагал особенные надежды на горничных, но те, вопреки женскому обыкновению перемывать косточки хозяину и его друзьям, держали языки за зубами. Или, возможно, поблекло с годами фирменное агеевское обаяние? Перепробовав разные подходы, Агеев сумел кое-как законтачить только с поваром. Дружба завязалась с бутылки «Метаксы», вследствие чего Агеев принял повара за любителя алкоголя. На самом деле ему было нужно другое, и, пока Агеев думал, что обрабатывает повара, происходил обратный процесс.

— Ты из милиции? — допытывался повар, худой и узловатый, как бамбуковая палка, с обильной кудрявой шевелюрой, похожий на эстрадного комика, вышедшего в тираж.

— Ни боже мой! — не покривил душой Агеев.

— Тогда журналист? — С пьяной проницательностью повар сощурился.

— Ты меня раскусил.

— Люблю газеты, особенно «МК». Спрашивай! Только на меня потом не ссылайся. Ничего не было, ты ничего от меня не слышал, и в глаза я тебя не видел.

— Заметано.

— Так про кого тебе надо? Про девок хозяина? Про боярыню? Это жена, значит…

Без труда не вытащишь рыбку из пруда. Килограмм пьяной болтовни пришлось просеять, прежде чем Агеев уяснил состав людей, которые появляются в доме Пескова лишь тогда, когда из Америки к нему прибывает толстый русскоговорящий друг мистер Файн. Это были лица исключительно женского пола, в отношении которого Файн был завзятым потребителем. Одну, впрочем, повар выделял:

— На девчонку похожа. Зовут Лена. Маленькая такая, словом, девочка, а самой уж лет тридцать пять. Но с ней обращаются по-особенному, она не из вертихвосток этих, которых Евгеша ради Абраши приглашает. Перед ней юлят: «Елена Анатольевна, Елена Анатольевна…» Песков ее пригласил как консультантку по антиквариату, она в этом вроде шарит.

— Точно — Елена Анатольевна? — переспросил Агеев.

Советское время прославилось своей наступательной силой. Военная оборона правила бал в стране. И, надо сказать, под влиянием командно-административных методов людям отошедшей эпохи удалось создать много ценного. Много просто дорогостоящего. Много выдающегося. Много страшного… Достижения в некоторых областях превосходили соответствующие достижения капиталистической системы. Впрочем, они порой оказывались настолько несогласуемы с новыми условиями жизни, что вместо того чтобы использовать, их оказалось проще законсервировать и навеки забыть.

Правда, память человеческая — ящичек со многими отделениями. И то, что забыли одни люди, могут вспомнить другие.

…На дворе осень 1982 года. По радио, в газетах, по телевизору, даже в детских передачах только и твердят что о военной угрозе со стороны США, о том, что война неизбежна, что война скоро будет… Говорят, в общем, правильные вещи: действительно, внешнеполитическая обстановка накалена до предела. Но враг еще не знает, что советское руководство активно готовится к обороне. На случай атомного нападения для членов Политбюро и ЦК КПСС строится бункер. Чудо-бункер! Снабженный системами очистки воздуха, позволяющими провести внутри сколько угодно времени. Запасов сухого пайка должно хватить не на одно десятилетие. Телесистемы внешнего обзора позволяют получать отчет обо всем, что творится на поверхности в радиусе пяти метров. Не забыты и такие мелочи, как зал торжественных собраний на пятьсот мест, кинотеатр на сто мест, четыре комнаты для релаксации, зимний сад, обогащающий воздух столь нужным в чрезвычайных условиях кислородом, медпункт, столовая и бар. Тяжелая болезнь, постепенно отнимающая движение, мешает Генеральному секретарю ЦК КПСС лично убедиться в том, насколько убежище, построенное по его приказу, соответствует знаку качества, но ему поступают отчеты. Скоро, очень скоро все будет закончено…

Однако еще раньше, чем строители смогли отрапортовать о завершении особо важного задания, умер Леонид Ильич Брежнев, наконец-то избавившись от государственного груза. От груза придворной лести и народных анекдотов, от необходимости улаживать дела членов семьи и выступать с трибуны, когда физическое состояние подсказывало полежать под теплым одеялом сутки-двое… Ноябрьские похороны заставили тайную стройку надолго остановиться: прораб ушел в тяжелый загул. Когда он вышел из загула, оказалось, что новый властелин одной шестой части суши и гроза алкоголиков Юрий Андропов не отдал никакого нового приказа относительно строительства, а со старым наблюдалась полная неясность. Спустя короткое время за железный занавес прилетела вестница мира от простых американцев, обворожительная девочка с солнечной улыбкой, Саманта Смит, а мы послали Америке в ответ русскую девочку Катю Лычеву, в международном воздухе чуть-чуть потеплело, и возникли первые сомнения, что секретный бункер пригодится. В эпоху перестройки и гласности о давным-давно законсервированном подземелье никто не вспоминал. Когда же первый президент Советского Союза лишился должности в связи с прекращением существования данной страны и на одной шестой части суши взамен казармы воцарился хаос, в недостроенном бункере поселились бомжи. Этих смердящих полуграждан не волновала запутанная история несостоявшегося убежища от несостоявшейся войны, они искали приют, который позволил бы им погреться, отоспаться, просушить возле разведенных прямо на бетонном полу костров свои лохмотья. Для разведения костров использовали коридоры и те помещения, что поменьше: необъятные, представлявшиеся в полутьме еще грандиознее зал торжественных собраний, кинозал и зимний сад угнетали, навевали страхи, как древние храмы, где приносились кровавые жертвы неведомым богам. Обломки строительного мусора давно пошли на растопку. Представляло некоторые неудобства отсутствие водопровода, однако эту проблему решил один сильный духом и телом выходец из ближнего зарубежья, продолбив в недостроенной части бункера выход к ручью, стекавшему по извилистому подземному ложу. Вода имела желто-зеленоватый цвет и попахивала канализацией, о ее происхождении лучше было не задумываться, но это была вода, ее можно было нацедить в чайник или кастрюлю, чтобы закипятить чаек, и, в конце концов, не такое было положение у новых жильцов убежища, чтобы привередничать.

Вместе с бомжами, но сторонясь их, в подземном доме обитало еще одно племя. Его представители не были завшивлены и грязны, их живописно-смелая одежда была далека и от цивильных костюмчиков, и от бомжового тряпья, вокруг костров они не пили подкрашенный чаем кипяток, наслаждаясь горяченьким, а курили самокрутки с травой, испускавшей дурнотный сладковатый дым, и вели заумные разговоры об искусстве и о политике, мешая иностранные слова с матерными, а накурившись, начинали сбиваться, вести себя неадекватно и дико хохотать.

— Во, художники от слова «худо» разгулялись! — опасливо шипели бомжи, запрятываясь подальше в бункерные закоулки. Соседство им не нравилось, но среди художников попадался народ мускулистый и мощный, закаленный растиранием красок и разминанием глины, и одолеть их в прямом столкновении дистрофичным от хронических болезней и недоедания цветам улиц нечего было и рассчитывать. Оставалось соблюдать правила мирного сосуществования.

А вскоре пришел конец бомжатнику. Один из художников, которого здесь звали Матвеем, однажды вечером пришел в бункер один. Нет, не один, а с компанией, но компания оказалась не его. Он привел горообразных парней свирепого вида, внушительно поигрывающих дубинками и кастетами.

— Вот видите, — сказал Матвей, — место надежное. Никого не осталось, только эти…

«Эти» с фантастической скоростью покидали подземелье. Одни бежали своими ногами, другие, которым повезло меньше, летели по воздуху. Мужик по кличке Костыль сломал два ребра. Полоумная баба, которую звали тут Незабудкой за то, что у нее вся кожа была в синих пятнах, умерла: кажется, у нее разорвалось что-то в животе, хоть вроде ее и не били, а просто швырнули. Бомжей потрясла не смерть их товарки, а то, что после смерти ее лицо разгладилось и стало ясно, что Незабудка была еще совсем не старой.

— Забудьте сюда дорогу! — неслось им вслед.

Забыть в том смысле, чтобы никогда больше сюда не соваться? Это можно. Даже люди без определенного места жительства дорожат своей никому, кроме них, не нужной жизнью. А вот забыть совсем? Отшвырнуть от себя этот кусок памяти? Трудненько… И множились среди бомжей легенды о старом бункере. Одни говорили, что там теперь печатают фальшивые деньги, другие — расчленяют людей на органы и продают зарубежным богатеям…

Но что происходит в Раменках-2, доподлинно было известно весьма немногим.

7

— Ой, заграй мне музыченьку…

Всю дорогу из Львова в Каменец-Подольский водитель рейсового автобуса держал магнитофон включенным на полную мощь, знакомя пассажиров с достижениями украинской поп-музыки. Попса как попса, ничуть не хуже и не лучше российской. Несколько песен Турецкому даже понравились, они служили удачным звуковым сопровождением цветущих пейзажей сначала Львовской, потом Тернопольской области, и он не согласен был с тем старичком, который язвительно провозгласил на весь салон:

— Колы мы за музыку доплачувалы, нехай бы ее выключилы, а нам гроши вернулы.

Ядовитый этот дедок всех пассажиров достал еще у автобусной кассы, где он, дергаясь в очереди перед Турецким, во всеуслышание обсуждал дороговизну билетов и правительство с тыквенными головами, которое довело пенсионеров до того, что хоть вешайся, а когда очередь дошла до него, потребовал скидки за то, что он в июне сорок первого сопливым мальчишкой рыл канавы подо Львовом. Что за канавы, Турецкий так и не уяснил: то ли окопы для немцев, то ли волчьи ямы, куда должны были падать немцы, но почему-то не падали. Скидки кассирша ему не сделала, и дедок принес испорченное настроение в рейсовый автобус. Хотя, пожалуй, у таких склочных стариков настроение постоянно испорчено.

— Куды едемо, сынку? — спросил дедок у Турецкого.

— В Каменец-Подольский дом престарелых, батя, — честно ответил Турецкий. И поскорее добавил: — Знакомый там у меня… отдыхает.

Старичок не нашел, что сказать, но остаток поездки злобно таращился на молодого нахала. Если бы взглядом можно было отравить, за оставшиеся два часа Саша стал бы покойником.

Турецкий на самом деле не соврал. Согласно сведениям, раздобытым Петром Самойленко, который уже изнемогал под тяжестью дружеских уз, Вальдемар Янович Альнис, с почетом отправленный на заслуженный отдых аж в восемьдесят седьмом году, пребывал ныне в стенах дома, специально построенного и благоустроенного для нужд ветеранов войны и труда. А в каком состоянии пребывал Вальдемар Янович — это предстояло выяснить на месте. Если мозги старого следователя непоправимо подкосил маразм, поездка окажется напрасной.

— Слушай, Сань, — Слава, которого порядочно развезло от автобусной тряски и жары, решил отвлечься от дорожных неудобств разговором, — а чего мы, как бобики, гоняемся за прошлым? Данных для Ванды накопали выше крыши, а тебе все мало. Васильевна, женщина с портрета, теперь этот Альнис… Лучше сразу колись: что ты хочешь найти? Или кого?

— Бруно Шермана.

— Фигурально выражаясь, да?

— Нет, Слава. Прямо выражаясь. Предельно прямо.

— Да что с тобой, Санек? Он же, если не совру, тысяча восемьсот девяностого года рождения. Так долго не живут.

— А я, представь, не могу поверить, что такие люди умирают. Из стольких передряг он выходил целым и невредимым, так его явственно описывают, с его пронзительными, почти белыми глазами, что для меня он уже вроде легенды.

— Вечный Жид, что ли?

— Да нет, Слава. Вечный Жид, он ведь что делает? Ничего. Просто идет. А Бруно Шерман творит. Представь: мы тут едем, треплемся, проводим расследование, словом, варимся в современности. А где-то в заброшенном доме на окраине маленького городка сидит Бруно Шерман и всю эту современность видит с высшей точки. Он ее осмысляет и отображает. Чем больше вижу его картин, тем сильнее убеждаюсь, что если кто и может отобразить двадцать первый век, так это только он.

Судя по выражению Славиного лица, он опять хотел напомнить о таблетках, но, предвидя, какая реакция воспоследует со стороны Турецкого, заранее замял тему и принялся усердно обмахиваться газетой на украинском языке, который к середине отпуска научился прилично разбирать.

«Ты казала, у субботу пидем разом на работу» — залихватски грянул магнитофон водителя, на этот раз общеизвестную народную песню.

Каменец-Подольский дом престарелых должен был демонстрировать, что новая независимая Украина заботится как может даже о бывших своих палачах. Полы были чистыми, на подоконниках стояли цветы, в коридорах не было ни коек, ни каталок. А вот дух стоял тяжелый: пахло гнилыми овощами, дряхлыми немытыми телами и медикаментами. Двери в палаты по летнему времени были распахнуты, а дверные проемы занавешены, должно быть от мух, марлевыми пологами. Сквозь марлю неясно просвечивали как лежачие, так и подвижные фигуры. Оттого, что марля не позволяла их разглядеть, они казались больными и уродливыми.

«Лепрозорий», — почему-то припомнилось Турецкому устрашающее слово.

Администратор повела себя не слишком приветливо. Она спросила, родные ли они Альнису, и, услышав, что неродные, вообще не хотела разрешать свидание. Уломать полнотелую медноволосую даму, демонстративно не желающую понимать по-русски, удалось, только убедив ее, что они занимаются расследованием давних преступлений советского режима против украинских патриотов, где был замешан Альнис. Тогда администратор сменила гнев на милость, только выразила уверенность, что от него уже все равно ничего не добьешься. Уже десятый год он после инсульта не говорит, не реагирует на обращенные к нему слова и ходит под себя.

— А мы все-таки попытаемся с ним поговорить, — с энтузиазмом заявил Грязнов. И, в честь почтения к администраторше, добавил на украинский манер: — Попытаймось.

Угловая палата на четвертом этаже оказалась пуста. Несмотря на раскрытые окна и двери, пахло в ней так, что начинало казаться, будто здесь находился источник спертого воздуха всего дома престарелых.

— А його перевъязують, — жизнерадостно махнула рукой хорошенькая смуглая медсестричка, на которой, как отметил зорким глазом Саша, кроме белого халата, красных босоножек и заколки в белых крашеных волосах, ничего не было. Он представил себе перспективу за ней приударить, но слово «лепрозорий» отравило возможные удовольствия. И даже осознание того, что в городе Каменец-Подольский наверняка проживает парень, а может быть, и не один, который во внеслужебное время упоенно целует эти карие лукавые очи и эти полные губы, ничего не изменило. Сашка, Сашка, откуда это чистоплюйство? Давно ли, кажется, безо всяких посторонних мыслей обнимал красавицу судмедэксперта Риту Счастливую, едва позволив ей стянуть резиновые перчатки, испачканные выделениями очередного трупа? Эх, молодость, молодость!

Перевязка могла растянуться еще на добрый час, и поэтому друзьям предложили пойти прогуляться, посетить исторический центр Каменец-Подольского со знаменитой старой крепостью феодальных времен, который был совсем рядом. Альнис от них не убежит. Он вообще никуда и ни от кого уже не убежит.

— Ну, пошли, — сказал Турецкий, когда они наконец с наслаждением вдохнули свежий воздух в тени корпуса.

— Куда?

— В старую крепость. Кто-то, помню, не так давно говорил, что мы в отпуске. Разве не так? Осмотрим местные достопримечательности, приобщимся к великому прошлому Украины. В общем, побудем добропорядочными туристами.

Старую крепость они все-таки осмотрели. Снаружи. Единственное, что успели отметить москвичи, так это то, что она была действительно старая.

— Приглашаем на увлекательную экскурсию! Казематы и подземелья! Камера пыток с подлинными орудиями! — распинался высокий очкарик студенческого вида на трех языках: украинском, русском и английском.

— Слава, не хочешь в камеру пыток?

— На работу, что ли? Так месяц еще не кончился!

И друзья со смехом прошли мимо исторических достопримечательностей в бар с притягательной надписью «Старая крепость». Теперь на вопрос о посещении старой крепости они имели право честно ответить: «Посетили!»

8

— У меня белила кончились, — заявил с утра младший из братьев Земских, Олег. Утро в Раменках-2 было понятием относительным: вставал, спал и писал картины каждый когда хотел; у одного сутки состояли из восемнадцати часов, а у другого из двадцати восьми. Но часы показывали половину десятого, а листок календаря недавно отрывали, стало быть, утро, а не вечер. — Эй, фрэнды, кто бы такой добрый сходил за белилами?

Вся компания дружно застонала: поднятие на поверхность из бункера было трудоемкой процедурой, и заниматься этим никому не хотелось. А тут еще поход по магазинам, с ума сойти! Придется вместо рабочей, измазанной масляными красками одежды натягивать цивильные брюки и рубаху, умываться, причесываться, бриться… Впрочем, в целях упрощения усилий по приведению себя в порядок большинство бункерных затворников отращивали бороды, за исключением Андрея Шарова, наголо брившего и голову и лицо. Да еще Эдик Амбарцумян, даже под землей не расстававшийся с привычками любимца женщин, подчеркивал французистость орлиного носа и миндалевидных глаз с помощью остроконечной бородки и аккуратно подстригаемых усиков. Но вдали от общества он ходил перепачканный красками, как все.

Надо признать истину: постепенно обитатели Раменок-2 превращались в кротов. Подземный образ жизни затягивал: начинало казаться, что на поверхности нет ничего хорошего и только под землей — подлинный кайф. В подземелье было удобно и уютно, здесь было все необходимое — конечно, кроме красок, которые не вовремя кончались. Если бы кончилась еда или средства гигиены, можно было бы послать охранника, но в вопросе покупки красок художники щепетильны.

— Так и быть, — откликнулся Матвей, — я схожу.

На него воззрились с недоумением. Матвей считался негласным лидером, атаманом в их маленькой банде. Чтобы он, как бобик, Олегу Земскому за белилами побежал?

На самом деле Матвею еще со вчерашнего дня приспичило прогуляться на свежем воздухе, и даже трудности подъема его не пугали.

Выбраться из подземелья можно было двумя путями. Традиционная дорога, на которую рассчитывали строители партийного убежища, была снабжена двухъярусной системой лифтов. Первый лифт выводил на промежуточную площадку, второй — на поверхность. Бомжи, как обычно, открыли особый русский путь, пользуясь незаделанным ходом, через который доставляли материалы строители. Бомжовый путь выводил в канализацию и был полон неожиданностей. Вдобавок эти вертикальные шахты, приводящие к канализационным люкам… Чтобы спускаться и подниматься по ним, требовалось обладать сноровкой спелеолога, к тому же можно было здорово перепачкаться. Поэтому Матвей предпочел лифты. По площадке второго яруса разлилась зловонная, химическая, судя по запаху, лужа. От охранников давно требовали ее осушить, но они почему-то не спешили заняться этим увлекательным делом. «Завтра, завтра…» Вот если художники объявят забастовку, мигом прекратят тянуть!

На выходе новенький охранник тщательно осмотрел высокого мужчину с рыжей разбойничьей бородой.

— Местные мы, местные, — глумливо-тоненьким голоском пропел Матвей, и охранник равнодушно отвернулся:

— Проходите, пожалуйста.

Чтобы добраться до настоящих Раменок, предстояло пересечь поле. Мокрой осенью, оледенелой зимой и ранней грязной весной это превращалось в испытание, но сейчас, в краткий сухой сезон лета, шагать по душистому разнотравью было сплошным удовольствием. Матвей размашисто шел, и лето оседало на его брюках легкими паутинками, семенами и пыльцой. На секунду пришла мысль не возвращаться в бункер. Залечь тут с мольбертом посреди поля и писать растения, которые колышутся перед глазами, пока не кончится лето. А зимой, пожалуй, можно и в Раменках-2 деньги зарабатывать. Зима в России длинная.

Матвей Пикаев был талантливым художником. Что заставило его отказаться от написания собственных полотен ради копирования чужих?

Матвей происходил из небогатой семьи. Мать, рыхлая женщина, в глазах которой вечно щелкал калькулятор, подсчитывающий копейки, подрастающие сестренки, все вместе в двухкомнатной квартире… А тут еще он со своими подрамниками, мольбертами и холстами, отказаться от которых было для него равнозначно смерти. Пикаевский талант признавали везде. На втором курсе преподаватели настаивали, чтобы он подал заявку на престижный конкурс. Матвей так и поступил: конкурс сулил большую премию. Питаясь одними макаронами, он гадал, какова будет сумма денежного вознаграждения, какую ее часть он отдаст семье, а какую потратит на себя… Конкурс он выиграл. Но денежная часть оказалась настолько мала, что делить ее не представлялось возможным. А основная часть награды представляла собой пышно оформленный диплом и книгу «Западноевропейский рисунок в собрании Эрмитажа». Книгу Матвей в ярости зашвырнул на антресоли, диплом разорвал и спустил в мусоропровод. Напрасно так поступил, суеверно думал он потом: словно спустил в мусоропровод свою удачу. Больше Матвей конкурсов не выигрывал. Ни одна галерея не принимала его работы. Его все еще признавали талантливым, но…

«Послушайте, молодой человек, — говорили ему, — вы же на самом деле молоды. Почему бы вам не почувствовать себя ближе к веяниям современности? Вы завязли в первой половине двадцатого века. Посмотрите на свои картины: это Шагал, это Пикассо, это кто угодно, только не наш современник. Присмотритесь к тому, что делает, скажем, Никас Сафронов…»

А Матвея тошнило от современной гладкописи! Он экспериментировал с цветом, с линией, отталкиваясь от того, что делали авангардисты. Если отсутствие коммерческого духа означает отсутствие современности, то он готов признать себя несовременным. Вот только никаких денег несовременность не приносит. Он избегает встречаться взглядом с матерью, которая при взрослом сыне продолжает быть основной добытчицей. Он устал так жить, он хочет заработать! Но как?

Ответ родился с железной логикой, сам собой. «Если мои картины напоминают Шагала и Пикассо, я дам вам Шагала и Пикассо. Они-то уж как-никак стоят больше моих аутентичных. Они, пожалуй, попадут в музей, правда, на табличке будет значиться чужое имя. А когда это произойдет, я громко объявлю: так это же никакой не Шагал, а я, Матвей Пикаев!»

Такими возвышенными соображениями руководствовался Матвей Пикаев, становясь на скользкий путь фальсификатора.

В качестве первого объекта он избрал Лентулова — мастера, который труден даже для копирования, а не только для подделки. Собственно, Матвею предстояло создать не копию известной картины (шансы продать ее приближались к нулю), а картину от имени Лентулова. Картину, которой Лентулов не писал, но мог бы написать. Для этого ему пришлось тщательно проработать особенности стиля и эпохи. Руководствуясь воспоминаниями современников и данными монографий, Пикаев уяснил себе, какие краски использовал Лентулов, какие кисти предпочитал. В течение долгих пяти месяцев Матвей перевоплощался в Лентулова, окружил себя его репродукциями, постоянно посещал музеи, где выставлялись его картины, завидуя студентам, которые имеют право на глазах у всех копировать его полотна. Он не мог себе этого позволить: а вдруг его потом опознает старушка смотрительница? Ловя себя на таких мыслях, Пикаев отдавал себе отчет, что это не просто мистификация, не просто причуда художника: он совершает преступление. Особенно ярко он чувствовал себя преступником, когда копировал подпись, опираясь опять-таки на монографии. Лентуловским автографом он исчеркал не одну тетрадь в клеточку, зато подпись наконец стала твердой, чуть небрежной — подписью творца.

Когда картина была готова, Матвей искусственно «состарил» ее при помощи чайной заварки и ультрафиолетовой лампы и понес к торговцу картинами, сочинив соответствующую легенду о своей покойной тетке, знакомой когда-то с выдающимися мастерами кисти, в наследстве которой обнаружился этот рисунок. Он был готов к тому, что торговец выгонит его или позвонит в милицию, но тот вцепился в найденный шедевр, как клещ, и сразу спросил, сколько Матвей хочет за него. Эксперты ахнули: Лентулов! Позднее Пикаеву стало известно, что его подделка попала на солидный аукцион, а это отныне означало ее право называться подлинником. А сам Матвей получил возможность отделиться от матери и сестер, сняв небольшую комнату в коммуналке.

Он чувствовал себя бодрым и освеженным после соприкосновения с миром Лентулова: завершенный этап, позволивший побывать в шкуре выдающегося мастера, пробудил новые силы, которые хотелось потратить на создание собственных картин. Но вместо них комнату в коммуналке заполнили репродукции раннего Малевича, которого Матвей решил подделывать после Лентулова.

«Ну, еще разочек, — убеждал себя Матвей. — Чтобы прочно стать на ноги в экономическом отношении. Потом подделаю чье-нибудь небольшое полотно или рисунок, чтобы заработать на краски, кисти и холсты. А потом можно будет и остановиться…»

Матвей Пикаев не предвидел, что остановиться мошеннику тем труднее, чем больше заработано. Каждый раз представляется последним, но каждая успешная сделка вселяет уверенность в собственных силах и укрепляет убежденность в безопасности. Но обязательно случается такой эпизод, который и станет последним.

С Матвеем это произошло, когда легенда о тетке, оставившей наследство, стала казаться ему самому подозрительной и он придумал, как расширить криминальный промысел, оставаясь при этом чистым. Суть в том, что картины обычно продаются в сопровождении документа, называемого справкой об аутентичности. Обычно это черно-белая фотография полотна, на обороте которой признанный эксперт ставит свои подпись и печать. Когда Матвей Пикаев накопил денег, он приобрел несколько подлинных произведений интересующей его эпохи для более полного изучения, и у него скопилось несколько таких документов. Набив руку на фальшивках, Матвей не видел трудностей в том, чтобы скопировать печать и подпись эксперта. Поддельный Шагал изначально получил «путевку в жизнь».

Со своим Шагалом он набрался наглости обратиться к человеку, чьим знаниям и профессиональному чутью доверял, но считал его слишком восторженным и доверчивым. И впрямь, специалист отпустил положенную дозу восторгов его Шагалу, изображавшему козла, летящего над крышами Витебска, после чего попросил Матвея обождать, пока он кое с кем переговорит. Вероятно, Пикаев сможет получить деньги наличными, возможно, даже в долларах. Есть тут один покупатель…

Матвей ждал. Полчаса, час… На втором часу забеспокоился. Безотчетное предчувствие, сродни зубной боли. К сожалению, предчувствие не обмануло: через час пятнадцать в комнату энергично ворвался незнакомец с тонким, но жестким лицом. Что-то в нем было от человека искусства, но в целом по виду — типичный бизнесмен. И по образу действий — тоже.

— Давно занимаешься фальшивками? — напористо спросил бизнесмен. Спросил так, что сразу становилось понятно: он и мысли не допускал, что Матвей станет вилять и отнекиваться. Но Пикаева трудно было взять голыми руками.

— С какой стати вы меня обвиняете? Есть подпись и личная печать эксперта, их и проверяйте…

— Уже проверили, дурила. По Интернету. Эксперт свидетельствует, что этого полотна в глаза не видел. Эх, ты! На что ты рассчитывал в эпоху электронных картотек? Смешно… Так давно ты этим занимаешься?

И Матвей, который никогда не верил, что ему удастся долго морочить голову специалистам, признался, силясь улыбнуться побледневшими губами сквозь рыжие заросли усов и бороды:

— Третий год.

— Много продал?

— Четыре холста маслом, два рисунка.

— И только на Шагале засыпался? Не слабо. Вижу, ты спец.

Матвей ничуть не возгордился. Когда тебя хвалят за такое малопочетное занятие, как фальсификация, уж лучше бы ругали. И вообще, он хотел бы очутиться подальше от этого человека, все равно, ругал он его или хвалил. Но у бизнесмена в отношении Матвея была своя задумка:

— Не бойся, я не выдам тебя милиции. Наоборот, дам новую работу, лучше прежней. Не надо ни заниматься распространением, ни выдумывать новые несуществующие картины. Знай копируй себе на здоровье…

Так Матвей Пикаев вошел в преступный синдикат, промышляющий подделкой произведений изобразительного искусства. И стал там, по собственному мнению, не последним человеком. Помимо мастерства и опыта, которыми он охотно делился с другими фальсификаторами, именно Матвей, и никто иной, придумал обосноваться в Раменках-2. Где еще могла быть такая конспирация?

Так Матвей Пикаев ушел в полный и окончательный андеграунд. Эту шутку он отпускал в кругу понимающих людей, благо, кроме них, общаться было не с кем. Матери и сестрам хватало денежных переводов, которые он им регулярно пересылал. Друзья или уехали за границу, или вкалывали, позабыв о роскоши человеческого общения, или, разочарованные тем, что их подземелье «захапали какие-то фирмачи» (свою роль в этом деле Матвей, естественно, не афишировал), перестали собираться прежней компанией. Вопросов с паспортным столом и военкоматом у него не возникало, снимать комнату больше не было необходимости, все необходимое ему доставлял охранник. Чем Раменки-2 хуже башни из слоновой кости, о которой нет-нет да и возмечтает каждый творческий человек? Попахивает, правда, плоховато…

Матвей дышал, стараясь заполнить легкие городским смогом: по сравнению с атмосферой бункера даже он представлялся свежим, как воздух альпийского высокогорного курорта. Вся Москва ему, по контрасту, казалась чистой и многокрасочной. Художник купил на Кузнецком мосту белила для Олега Земского и колонковые кисти для себя и бесцельно побрел по вековой булыжной мостовой, решив позволить себе час отдыха. Солнце спряталось за тучей, и прохожие опасливо поглядывали на небо, должно быть, вспоминая прогноз погоды. У Матвея, конечно, зонта при себе не было. Обвыкнувшись под землей, забываешь самое элементарное: что летом может пойти дождь, что днем теплеет, а вечером холодает. Готовясь к выходу на поверхность, одежду тоже приходилось подбирать наугад, разве что советуясь с охранниками.

За время, прошедшее с последнего визита, в Москве произошли нерезкие, но изменения. Стало меньше бомжей… Не успел Матвей это отметить, как увидел, что навстречу ему движется прилично одетый, но заросший и словно бы одичавший тип. Взгляды прохожих с недоумением останавливались на нем и поспешно отскакивали, словно все боялись, что, если пристально посмотреть на это чучело, оно набросится на них. У типа была неопрятная рыжая, до середины груди, борода и белая кожа, как у узника, годами не видавшего солнца. Еще на нем была пикаевская замшевая куртка, и пикаевские расклешенные джинсы, и… Матвей не знал, плакать ему или смеяться, и ограничился тем, что перешел на другую сторону улицы, подальше от выставленного поперек витрины зеркала.

В бункере, оснащенном всевозможными удобствами, на стенах не висели зеркала, и Матвей Пикаев впервые догадался, что это не случайно.

А ведь Матвей направлялся на деловую встречу: такова была истинная причина любви к свежему воздуху! Один человек, как ему передали, настойчиво его разыскивает. Человек из его прошлого. Какими глазами он посмотрит на представшего перед ним узника замка Иф? А, не наплевать ли! Перед кем стесняться? Насколько Матвею было известно, с этим человеком он работал в одной системе. Они были связаны одной ниточкой. Просто один сидел под землей и делал копии с ценных полотен, а другой ходил по земле и прилагал усилия, чтобы эти полотна поскорее лишились своих законных владельцев и попали под землю. Еще неизвестно, кто чище…

— Я только что таракана в ванной поймал, — во всеуслышание огласил свое открытие Семен Семенович, входя с чайником на кухню коммунальной квартиры. Вместительные заварочные чайники были невинной моисеевской страстью, он менял их каждую неделю, доставая из запаса новый. — Утопил вражину в раковине. Настенька, ты не купишь на рынке средство от тараканов? Мелок «Машенька» или ловушки «Райдер», а можно и то и другое.

Настя вяло кивнула. Сегодня на ней было темно-синее платье в старозаветный горошек. Глаза ее были красными, то ли грустными, то ли утомленными.

— А я анекдот в газете прочел, — никак не желал съехать с тараканьей темы Семен Семенович. — Разговаривают два приятеля. Один говорит: «Совсем тараканы замучили, житья от них нет. Носятся по квартире, как лошади». А другой ему: «А ты купи мелок для тараканов. Я, например, купил». — «Ну и что, помогает?» — «Еще как! Вон, посмотри на моих: сидят в углу, рисуют»… Настя, ты что это, дитенок? Не смешной разве анекдот?

Настя завсхлипывала, спрятав голову между загорелыми предплечьями и орошая слезами скатерть, покрытую равнодушными коммунальными отпечатками горячей посуды. Семен Семенович смущенно отвернулся, обдавая чайник кипятком. Шипение льющегося кипятка и рыдания Насти слились в одну мокрую гамму.

— Хорош гусь наш Дениска, — обратился к чайнику Семен Семенович. — Как это так, заставил плакать такую девушку! Ничего, жизнь длинная, всякое бывает. Сегодня заставил плакать, завтра прибежит, станет в ноги кланяться.

Настя продолжала орошать слезами скатерть. Семен Семенович оставил манипуляции с чайником.

— Что, неужели другая женщина? Нет, ну объясните мне, что они в нем находят? Куда он годится, верста долговязая коломенская? А глазки? Крохотные, поросячьи, только и достоинства, что, извините, голубые. А волосы…

— Неправда! — вступилась Настя за рыжие Денискины волосы. — Он красивый! Он добрый! Это я, все я… Дура, дура! Он всего лишь… у нас… в общем, я только проснулась, а он собрался уходить, и лицо такое, как будто он злится, это из-за работы, он так и сказал, а я ничего слушать не хотела-а-а… А он теперь не приходит, наверное, мы поссорились…

Предоставив Насте выплакивать новые неприятности, Семен Семенович обрушил в чайник горку заварки. К чему, к чему, а к чаю в пакетиках Семен Семенович привыкнуть не мог. Если к таким достижениям западной цивилизации, как компьютеры, мобильные телефоны, карманные органайзеры и автомобили «форд», старик относился благожелательно, то быстродействующие пакетики на нитках считал враждебными происками злобных американцев, желающих, чтобы весь мир на их дурацкий манер привык к чаю с бумажным привкусом и шерстящими язык волокнами. Не-ет, кто разбирается в чае, так это китайцы. Хотя в общем и целом китайцев Моисеев не любил из-за того, что их слишком много и они пишут иероглифами.

— Ну и из-за чего так переживать? — пробурчал Семен Семенович, когда крышка чайника захлопнулась, настаивая драгоценное содержимое, а всхлипывания пошли на убыль. — У Дениса действительно много работы, вот и не приходит. Привыкай, а не можешь привыкнуть, скажи: «Такой человек мне не нужен». Только, скажу тебе, Настя, напрасно. Открою тебе наш мужской секрет: удобных мужчин не бывает. Таких, чтобы совсем удобных для женщин. Женщины мечтают о таком, чтобы и зарабатывал много, и по дому все делал, и постоянно с ней был, и ее ублажал, и поводов к ревности не подавал… Ну таки я вас спрашиваю, как это совместить? Женщина всегда с чем-то обязана примириться.

Настя, подняв голову, смотрела на Моисеева. Вокруг ее глаз высыхали слезы.

— Все образуется! — заверил ее Семен Семенович с обычной жизнерадостностью. — Я ведь, Настя, чуть-чуть волшебник. Хочешь верь, хочешь, не верь. Талантом волшебника для продвижения по службе не пользовался, а вот сейчас воспользуюсь. — И, сделав несколько пассов руками, провозгласил: — Заклинаю тебя, Денис, позвони Насте!

Оба невольно прислушались к тишине коммунальной квартиры.

— Да, — самокритично высказался Семен Семенович, — так себе из меня волшебник. Давно не тренировался.

Настя через силу улыбнулась. Ей не хотелось обижать старого человека, который так заботился о ней.

— Давайте пить чай, Семен Семенович. У меня есть вишневый рулет.

— Вишневый рулет? Да это же нектар и амброзия!

В эту минуту из недр квартиры донесся звук. Оба прислушались. Звонил телефон. Не успел Семен Семенович изречь: «Вот видишь, с опозданием, но подействовало», как Настя слетела со стула и понеслась брать трубку. Разговаривала долго. Слов Семен Семенович не различал, но, судя по интонациям, то бурным, то ласковым, все шло, как надо.

«Дурачки молодые. Устраивай все для них», — ворчливо подумал Семен Семенович. Ведь это он звонил сегодня Денису, когда Настя была на работе.

9

Турецкому казалось, что пахнуть интенсивнее, чем в палате Альниса, могло разве что в морге. Он не предвидел третьей возможности: в палате стояла вонь более концентрированная, чем даже в морге, когда в ней находился Альнис.

Его неподвижная фигура, накрытая простыней, с приподнятым, видимо из-за лежания на судне, тазом внушала благоговейную брезгливость, как египетская мумия. Бледное, с редкими седыми волосками на верхней губе и подбородке лицо, лысая голова была глубоко погружена в подушку. Расплывчато-голубоватые глаза отслеживали что-то невидимое на потолке. Пользуясь описанием, которое оставил Марек Вишневский через дочь Марианны Штих, Турецкий никогда не распознал бы в этом полуфабрикате покойника лощеного сотрудника НКВД. Вряд ли сам Альнис узнал бы себя, если бы в годы процветания ему показали фотографию из будущего: немощный старик на койке каменец-подольской богадельни. За все, что мы натворили, рано или поздно наступает расплата. Но способ оплаты счета, предъявленного Альнису, представлялся особенно неаппетитным.

— Вальдемар Янович! — наклонясь, крикнул ему в самое ухо Турецкий. Вальдемар Янович даже не вздрогнул. То ли в самом деле был глух, то ли проявлял недюжинную выдержку. — Вальдемар Янович! Мы хотели бы побеседовать о том времени, когда вы работали в НКВД. Львов, сорок четвертый год, помните? Бруно Шерман…

Турецкий был уверен, что в мутных глазах мелькнула тень узнавания. И вместе с ней — хитроватость. Имя Шермана явно что-то значило для старика, даже спустя столько лет. Но он не хотел выдавать, что именно.

— Вальдемар Янович! Мы вас ничем не обидим. Вы скажете, мы уйдем. Вы можете нам помочь… помочь искусству…

Альнис не шевелился. Не шевелился, с точки зрения Турецкого, демонстративно: ведь даже совершенно неподвижный человек способен двинуть бровью, моргнуть, кашлянуть. А бывший следователь только пристальнее уставился в потолок.

— Альнис!

Альнис проедал глазами потолок, испытывая гнусноватое торжество. Не следовало говорить ему: «Вы можете нам помочь». Вальдемар Янович наслаждался единственной властью, оставшейся у того, кому не повинуется даже тело. В состоянии помочь, а вот не поможет! Из принципа не поможет…

А вдруг это все игра воображения? Турецкому сделалось стыдно: «Что это я тут на больного старика наговариваю?»

— Сань, — прошептал Слава, — чего с него взять? Пойдем отсюда. Глухой человек, ну что поделаешь?

Это был грамотный ход, вопреки тому что Слава поступил так не из хитроумия, а по доброте душевной. Едва они повернулись, чтобы уйти, как услышали:

— Ш-ш-ш…

Бледный рот без единого зуба открылся. Онемевший от долгого бездействия язык беспомощно мотался между деснами, но Альнис сумел проартикулировать:

— Ш-шерма-ан…

«Скучно ему тут лежать, — подумал Турецкий. — Мы пришли — хоть какое-то развлечение. Мы уйдем — снова никаких развлечений не будет. Вот и заговорил».

Грязнов и Турецкий снова склонились над койкой. Но, как ни досадно, за исключением «Шерман», «сорок четвертый» и «сидел», ничего от него не услышали.

— Шерман умер во львовской тюрьме?

Воздевание глаз к потолку.

— Умер от побоев?

То же самое.

— Его расстреляли?

Альнис делает какие-то движения глазными яблоками наискосок. Проследив направление взгляда, Турецкий натыкается на дверь.

— Шерман сбежал?

Никакого эффекта. Очевидно, желанием Вальдемара Яновича было помурыжить их подольше. Ему явно нравилось, когда вокруг него что-то происходило.

— Марианна, — прошелестел Альнис. И сразу же, без перерыва: — Сейчас устал. Приходите. Скажу. Завтра…

То, что Альнис так разговорился, внушало надежду. Способ, которым он по капле цедил нужные сведения, подрубал надежду на корню.

— Помяни мое слово, Саша, — вознегодовал Слава, едва они вышли за дверь, хотя Альнис превосходно мог их услышать, — ничего он нам не скажет. Давай бросим эту ерунду и займемся наконец картинами.

— Погоди, Слава… Нет, ты иди, иди, а я тебя догоню. — И Турецкий поспешил туда, где шла, повиливая крутыми бедрами, та самая медсестричка в халате на голое тело, неся прикрытый целлофаном лоток. Поспешил особой мужской суперменистой походкой, на вид неторопливой, но не позволяющей намеченной жертве уйти. Слава не раз наблюдал у Турецкого эту походку и все хотел спросить: он использует ее нарочно или непреднамеренно? Но каждый раз забывал или стеснялся…

Идти Грязнову без Турецкого все равно было некуда, и он дожидался его на первом этаже, в стандартном холле со стеклянными стенами, от скуки пересчитывая людей с особыми приметами. Похоже, в этом скорбном месте водились только обитатели с особыми приметами, за исключением, конечно, персонала. Когда счет перевалил за сотню, по лестнице к Грязнову снизошел Турецкий в сопровождении медсестры, которая заливалась мелодичным смехом. Послав на прощание воздушный поцелуй, медсестра отправилась назад на свой этаж.

— Быстро это ты, — не скрыл иронии Грязнов.

— Быстрота и натиск — девиз мушкетеров, — отбил претензии Турецкий. — Учись, Слава, как заставить неопытную девушку нарушить клятву Гиппократа и рассказать кое-что интересное об одном больном.

В рекордно короткий срок Турецкий выяснил, что Руслана (таким экзотичным, хотя и очень распространенным среди каменец-подольских девушек, именем звали медсестру) Альниса не любила. И причиной были не язвы и пролежни, покрывающие все его тело и осложняющие уход: это ее профессиональный долг. Нет, бывшего следователя НКВД Руслана боялась. На первый взгляд смешно: бояться неподвижного старика! Но что-то заставляло девушку подозревать, что он не так уж неподвижен, как прикидывается. Не раз, внезапно входя, она заставала его сдвинувшимся к краю кровати. А иногда, стоило ей отвернуться, готовя какую-нибудь процедуру или вытирая пыль с тумбочки, он начинал невнятно и страшно сыпать ругательствами, но едва она поворачивалась, немедленно прекращал, так что она начинала гадать, действительно ли он это говорил или полупьяные, полубезумные выкрики донеслись с улицы, на которую выходили окна палаты. Руслана уж молчит о других мелочах: например, о том, что, когда она подкладывает ему судно, Альнис способен безрезультатно лежать на нем часами, а едва судно вынимают, как он тут же пачкает простыни и с тихим торжеством заставляет ее за ним убирать.

Еще Руслана подсмотрела, что он иногда засовывает руку под подушку и часами лежит с блаженным видом. Там он прячет какую-то коробочку. Когда перестилают постель, ее замечают. Однажды санитарка хотела ее забрать, так Альнис громко завопил, замычал, и она немедленно вернула коробочку на место. В каменец-подольском доме престарелых персонал хороший, не воры какие-нибудь.

— Предполагаешь использовать данные? — спросил Слава.

— Завтра посмотрим.

— Кстати, а чем ты так рассмешил Руслану?

— Я ей всего лишь сказал: «Файна дивчина, я добрый мужчина».

— Ты думаешь, это по-украински?

— Вряд ли. Главное, что сработало.

Тиха была украинская ночь, когда Турецкий и Грязнов шли в гостиницу, чтобы найти место ночлега. Гостиница называлась, конечно же, «Старая крепость».

— Слушай, чего они так носятся с этой крепостью? — недоумевал Грязнов.

— Так больше похвастаться нечем. А об этой крепости был детский роман Беляева. Так и назывался.

— Это какого Беляева: который про Ихтиандра писал?

— Нет, другого. Не фантаста, а чекиста. Страшная чушь, но я в детстве читал с увлечением. Отчасти из-за него решил в милицию пойти…

«А также верил в советскую власть», — подумал Турецкий. И тут же перед глазами встал обломок карательных органов советской власти на вонючей койке под белой простыней. Сейчас, на расстоянии, Альнис вызывал только жалость. Вспомнилась чья-то мысль: карать человека за преступление, совершенное много лет назад, бессмысленно, потому что того человека, который совершил преступление, давно нет. Люди меняются… Но внезапно вспомнился взгляд беспомощного старика, который наслаждался своей миниатюрной властью. Нет, неправда, с возрастом люди не меняются. По крайней мере, не все.

— Я схожу туалет поищу, — отвлек его от мыслей Слава.

— Сходи. Не перепутай только. Буква «Ч» — это «чоловичий», значит, мужской. А «Ж», в общем, как у нас…

— Не перепутаю. В крайнем случае, найду такой, где нарисованы фигурки в штанах и в платье.

— Давай. Жду тебя в гостинице.

В холле «Старой крепости», возле кожаного барьера, украшенного разлапистым растением, которые почему-то любят в гостиницах, Турецкий заказал номер на двоих и сел ждать Славу. Прошло уже полчаса, а Грязнов куда-то провалился. Что там у него, понос? Или «Ж» от «Ч» отличить не может? Сорока минут, учитывая малые каменец-подольские расстояния, за глаза должно было хватить для самого сурового поноса и поиска гостиницы в придачу. Турецкий забеспокоился…

С улицы, которая, судя по стрелкам, вела к гостинице «Старая крепость», Слава отклонился в боковой, вымощенный вековым булыжником проулок. «Ох, что-то зря я это сделал», — подумал он. Туалета здесь быть не могло. Судя по архитектуре, проулок строился в те времена, когда в городах царила сплошная антисанитария.

Сзади мелькнула какая-то тень.

— Простите, — обратился к ней Слава, — то есть, пробачьте… Иде здеся…

Задать вопрос он не успел. Перед глазами стремительно стемнело. Падения своего тела на булыжники он не почувствовал.

Очнулся Грязнов от боли. Не успел еще подумать о том, где он находится, как окружающая обстановка атаковала все органы чувств со страшной силой. Прямо над ним возвышалась деревянная перекладина на двух ногах, наподобие виселицы. К этой перекладине он был привязан веревками в полусидячем, полуподвешенном состоянии. Ноги притягивали к земле чугунные гири. Рядом на столе красовались железные воронки, щипцы, сверла, грубые подобия башмаков. И, в довершение картины, спиной к нему над жаровней, в которой пылали угли, склонялся полуголый палач в капюшоне, нагревая на углях очередное орудие пытки, смахивающее на кочергу.

10

Денис обычно блистал вежливостью с дамами. С Настей он отчаянно хотел встретиться, извиниться за давешнее недоразумение и незазвонивший мобильник, продолжить знакомство, которое они так удачно завязали… По мнению Дениса, знакомство мужчины и женщины завязывается только в постели, до этого поворотного пункта люди разного пола не имеют друг о друге представления. Помешал встрече водоворот затянувших его событий. В «Глории» и вокруг нее все точно сошли с ума, не давая ему ни одной свободной минуты. Вот, к примеру, взять вчерашнее утро, когда ему по телефону сообщили, что Толик Рузавин исчез.

— Как исчез, куда? Вы давно его видели? — расспрашивал Денис рыдающую мать, чувствуя себя провинившимся: он обязан был проследить за неопытным сотрудником. Забыл, как им дядя Слава руководил, когда он был в положении Толика? Но ведь он поручил надзор за Толиком Голованову. Где Голованов? Голованова под рукой не обнаружилось, зато под горячую руку лез Агеев с какими-то своими заморочками:

— Старая знакомая, Елена Анатольевна… Девочка тридцати пяти лет… Деньги из Америки…

— Дыытстыньты! — промычал Денис невнятное, но доходчивое слово, заставившее Агеева временно оборвать поток информации, а сам договорил с встревоженной Рузавиной, после чего повернулся к Агееву на вращающемся стуле. — Толик домой не возвращался.

— Что такое! — огорчился Агеев: Толика в «Глории» любили. — Зря мы его к художникам послали. Художники, искусствоведы, это ведь все народ опасный, Денис. Вот, к примеру, Калиниченко Елена Анатольевна…

— А что с ней? — обреченно спросил Денис, понимая, что, пока не выслушает новости, от Агеева не отделается и лучше сделать это прямо сейчас.

— Искусствовед. Свободный эксперт. К ней Степанищев приносил «Натюрморт с желтым хлебом» Шермана. Что бы вы думали? Каждый раз, как Файн приезжает в Москву и останавливается у Пескова, туда наведывается и Калиниченко. Зарабатывает мало, а живет с ребенком в трехкомнатной квартире в центре Москвы. На какие деньги? Старуха родственница прямо отвечает: «Наша Леночка получает деньги из Америки». Вот как!

— Да, тут что-то есть. — Денис не мог отделаться от мыслей о Толике. — А я вот чуть глаз не лишился, изучаю творчество другого искусствоведа.

Денис ткнул пальцем в направлении экрана компьютера, который сиял звездной чернотой. Стоило пошевелить мышку, и звездная ночь сменилась сложной таблицей.

— Вот, смотри, — ткнул Денис прямо в середину плода своих оперативных раздумий. — Пятьдесят процентов владельцев неизвестных ранее картин русского авангарда, которым выдавал сертификаты наш любимый Будников, как-либо пострадали. Одних ограбили, других убили, причем в пятнадцати случаях речь идет о почерке известных нам «морских котиков» Рубежова и Сальского. Девять картин всплыли у Миши Майера в аферах Файна. Остальные, наверное, ждут своего часа. Что скажешь?

— Ничего не скажу, — поразмыслил Агеев. — Не мешает проверить, каков этот процент у других искусствоведов, прежде чем делать выводы. Время такое, криминальное. Почему мы именно к Будникову прицепились?

— Потому что он величина, эксперт по русскому авангарду, сама Софья Ковальчук, или как там ее по отчеству, с его мнением считается. Потому что на его совести сертификат «Дереву в солнечном свете». Потому что многовато, как ни сравни, совпадений…

В это время снова зазвонил телефон.

— Дениска, узнаешь старого ворчуна Семен Семеныча?

— Семен Семенович, — обреченно промямлил Денис, — я на работе.

— А ты, может, думаешь, я не на работе? — налился ядом Семен Семенович. — А ты думаешь, работа — это достаточный предлог, чтобы обижать такую замечательную девушку?

Монолог Моисеева Денис выслушал молча, становясь все более растерянным, время от времени вставляя то «да», то «нет». Нажав на кнопку отбоя, потряс головой, словно в ухо ему набралась вода, после чего резко встал, заставив стул взбрыкнуть.

— Чего это с тобой? — полюбопытствовал Агеев.

— Да так. Найди Голованова и направь его на Толика. И надо все-таки побеседовать с Будниковым. А лучше установить наблюдение. — Подумав, добавил: — Но не сейчас. Позже, когда Файн приедет. Тут-то мы его связи и проследим.

Тут Денис допустил оплошность, о которой ему впоследствии придется пожалеть.

В Раменках-2 художники не отличались общительностью, чаще сидя по своим комнатам, и Матвей Пикаев, вернувшись с встречи, застал знакомую картину. Ему хотелось поскорее завернуть к себе: встреча его расстроила, в чем он не боялся сознаться. С человеком, который его разыскивал, Матвей заговорил как с равным себе, подразумевая, что тот в курсе всех событий, а выяснилось, что того используют как лоха, втемную. Он ничего не знал. Или прикидывался, что не знает. А если не прикидывался? Или, хуже, если это была проверка на вшивость? Эх, похоже, Матвей свалял дурака! В размышлениях о допущенной ошибке Матвей дошел до двери собственной комнаты, вспомнил о предлоге, под которым отпросился из бункера, и вынужден был вернуться.

— Эй, Олег, ты дома? Держи свои белила.

— Спасибо, Матвей. Погоди, сейчас деньги отдам.

— Деньги? Не смеши. Какие счеты между коллегами? Все мы заняты общей работой.

Белила понадобились Олегу Земскому вот зачем: для снятия копии к нему поступила необычная картина, центральную часть которой занимала фигура ангелоподобной женщины. На фоне окружения, написанного в тягостных зеленовато-коричневых, с примесью черного, тонах, ангел светился, он выступал из полотна, он буквально парил вне его. Олег должен разобраться, какими средствами это достигнуто. Ясно одно: потребуется белая краска, которая сейчас у него на исходе.

Работы предстояло много, но и позади осталось не меньше. Первоначально картина была целиком грубо замазана краской, которой художники не пользуются. Олегу рассказали предысторию: этот холст провисел чертову прорву лет на потолке в комнате какой-то украинской старухи, которая о нем даже не знала. Картину создавал в оккупированном городе художник, обреченный на казнь; написав свое лучшее творение, он скрыл его от людей, надеясь, может быть, что через много лет после его смерти кто-нибудь случайно наткнется, откроет, найдет… А может быть, даже не надеялся. Писал с мужеством последнего отчаяния, потому что не мог не писать. Странные побуждения бывают у творческих людей.

Пока Олег Земский отчищал и реставрировал картину, все шло нормально: он относился к ней как к очередному заданию. Сколько их числилось в его послужном раменском списке! Приходилось снимать копии с картин мастеров, более знаменитых, чем Бруно Шерман. Но когда картина оказалась возвращена к первоначальному состоянию и водружена на мольберт посреди комнаты Олега (так он обычно поступал прежде, чем приступить к копированию, вживаясь в стиль), он ощутил, что она оказывает на него необычное воздействие. Скорбящий ангел и обреченные аду девушки… Сплав жизни и смерти, сотворение красоты на пороге гибели… Олег Земский мог не смотреть на картину: все равно ангел смотрел на него. Заглядывал в самые потаенные глубины души, как и положено ангелам.

Внезапно Олега потянуло к работе, но не к фальсификации картины Шермана, которая, он знал, уйдет этак за сотню тысяч долларов в одну из частных коллекций Азии или Европы, а к совсем другой работе, о которой он, казалось, вовсе забыл. Увеличивая хаос в своей и без того неприбранной комнате, он вытащил из-за железного сейфа, служившего тумбочкой, увесистую папку, из которой выпадали листы. Подрагивающими пальцами развязал матерчатые, распустившиеся на концах тесемки и стал раскладывать листы на полу. Остановился, только когда не осталось пространства сделать и шаг. Вот оно, его прошлое: то, что он имел право подписать своим именем. Городской пейзаж: ночные дома, искривленные освещением, фонари, превращающиеся в звезды, и звезды, спускающиеся с неба, чтобы стать крупными, как фонари. Девушка с тонкими руками, в смелом повороте повязанной банданой головы, складки холщовой сумки, небрежно перекинутой через плечо, складываются в слово «Yes». Старик-бомж валяется в зеленой, как предсмертная рвота, луже, а мимо бегут по своим делам клерки с мобильными телефонами, домохозяйки с сумками, бандиты, обвешанные золотыми цепями, и никто не остановится, чтобы помочь… Все это он нарисовал в первый месяц пребывания в Раменках-2, отдыхая от подделок. Постепенно подделки заняли все время, а когда выдавалась свободная минута, Олег предпочитал заполнить ее валянием на кровати, алкоголем или игрой в подкидного дурака с братом Анисимом. Говорили только о том, что кончились кисти или краски, и о том, как бы не нарушить срок сдачи картины. Как будто все другие проблемы оказались разрешены…

Бруно Шерман на краю смерти не отказался от творчества. А что заставило расстаться с собственным творчеством его, Олега Земского? Грозила ли им с братом голодная смерть? Честно признаться, нет. Они были неплохо обеспечены, пользовались успехом у критиков, их картины, хотя и нечасто, покупали зарубежные галереи. Чего им захотелось? Постоянного заработка, столь редкого в рискованной жизни художника: сегодня ты пользуешься успехом, а завтра забыт; сегодня ты пишешь вещи общедоступные, а завтра такие, что публика оценит, возможно, лет через сорок. Почему бы не подкопить деньжат, чтобы не бояться превратностей судьбы? Олег и Анисим Земские успокаивали себя тем, что копирование картин великих мастеров, изучение секретов их мастерства — непременная часть ученичества истинного художника.

Они тогда не предвидели: «ученичество» изменит их настолько, что называть себя истинными художниками станет совестно.

11

На работу Денис явился рано. И тут же его огорошили:

— У нас еще одна смерть.

— А что такое?

— И Толик Рузавин пропал…

— Нет, а кто умер-то?

— Будников покончил с собой.

— Как?

— Принял большую дозу снотворных таблеток.

— Значит, все-таки был виновен? Едем на происшествие. Где он жил?

— Мархлевского, пять. Рядом с «Тургеневской».

— Ого, в престижных районах живут бедные искусствоведы!

— Больше не живут, — Агеев проявил исторический пессимизм. — Зуб даю, это был последний.

В квартире на улице Мархлевского толклось великое множество народа, причем преобладали судмедэксперты. Они фотографировали положение тела, снимали отпечатки со стакана, красовавшегося на столе покойного, совершали множество профессиональных действий. Оперативники МУРа приняли ребят из «Глории» как своих: не впервой им было пересекаться по долгу службы.

— Почему решили, что самоубийство? — спросил Денис. — Предсмертная записка?

— Нет, скорее предсмертная фотография.

— Фотография?

В соседней комнате рыдала худенькая старушка, до жути похожая на Николая Будникова: будто Николай завил себе седые кудряшки и гримом навел на лицо морщины. Она то хваталась за сердце, то бросалась туда, где на низком коричневом, покрытом салфеткой столике красовался банальный моментальный снимок: парень с девушкой на пляже. На снимке Николай был без очков, что делало его моложе и мужественнее. А может быть, он раньше всегда был таким?

— Это я его убила! — твердила мать. — Это я его развела с Викой. Постоянно твердила: «Сыночек, она тебе не пара», вот и дотвердилась. Пусть она была корыстная, пусть характер у нее был тяжелый, но ведь ему было с ней жить, а не мне, старой перечнице. Я-то думала, он давно ее забыл, прошло уже четыре года. Мечтала, что отойдет, найдет себе хорошую девушку, интеллигентную, скромную, без претензий. А он, оказывается, сыночек мой, нарочно выпроводил меня на дачу. «Поезжай, — говорит, — мама, погода хорошая». А у меня сердце чуяло беду, всю ночь не спала, в пять часов утра собралась и приехала на первой электричке. Видите, опоздала… Он тут без меня поставил перед собой фотографию, где он вдвоем с Викой, и выпил из флакончика все снотворное. Видно, уж очень крепко ее любил…

Покойный лежал на кровати, но не так, как если бы собирался заснуть: лежал не в постели, а на постели. Так заигравшиеся дети засыпают где попало. Тапочки не снял, а покрывало натянул на ноги. Лицо застывшее, но неспокойное, будто и в смерти ему продолжал сниться тревожный сон. Девушка-эксперт поспешно снимала пальцевые отпечатки со всех возможных предметов.

— Где очки? — задал неуместный, казалось бы, вопрос Денис. — Покойный был близорук.

Возле кровати очков не обнаружилось. Очечник был пуст. Когда эксперт обошел всю квартиру, очки нашлись на кухонном столе.

— Нелогично, — объявил Грязнов. — Он тут, а очки на кухне.

— А может, самоубийца перед смертью не стал ничего разглядывать, — заспорил с ним новый следователь из Мосгорпрокуратуры, недовольный появлением сотрудников агентства «Глория». — Решился, и все тут. Все, что нужно было в этом мире, он увидал.

— А рюмки вслепую мыл? Госпожа Будникова, — обратился Денис к прекратившей плакать, похоже, чтобы собраться с силами для новых рыданий, старухе, — вы рюмки давно мыли?

— Не… не припомню… давно… а что… такое горе, а тут рюмки…

— Подозрительно чистенькие они, а соседние чашки заросли пылью. Лично я бы снял отсюда пальчики особенно тщательно.

— По-вашему, сэр Грязнов, таблетками его кто-то чужой напоил?

— Вскрытие покажет.

12

Несколько мучительных секунд понадобились Грязнову, чтобы убедиться, что неподвижно замерший в неудобной позе палач восковой, а угли в жаровне электрические. Судя, по всему, это была часть музейной экспозиции старой крепости, должно быть, той самой камеры пыток, которую он отказался посетить. Но легче ему от этого не стало, потому что возникший перед ним человек явно не принадлежал к музейному персоналу. Знакомый незнакомец обладал всеми приметами качка, посетившего дом Васильевны.

— Очнулся, — доложил кому-то невидимому в темноте качок. И обратился уже к Грязнову: — Ну что, дядя, говорить будешь?

Грязнов пробурчал что-то невразумительное.

— Будешь, будешь, — пообещал качок. — У меня заговоришь как миленький. Где картина?

— Какая картина?

— Ты, дядя, кретин или нарочно меня злишь? Мы в курсе, что вы ищете. Так где картина?

Качок повернул располагавшееся рядом с деревянной конструкцией скрипучее колесо, и Слава почувствовал, что веревки натянулись.

— Так картину, — недоуменно забормотал Слава, — вы же сами укра… купили… Она же должна быть у вас! Что, теперь у вас ее другой жулик свистнул?

Еще один поворот колеса. Стянутые запястья обожгло болью.

— Не канифоль мне мозги! Где картины, принадлежавшие Альнису? Что вам Альнис сказал?

— Ничего он нам не сказал.

— Врешь! Слишком долго вы с ним возились.

«Значит, есть еще какие-то принадлежащие Альнису картины Шермана», — сделал вывод Слава и подумал, что эти сведения ему уже вряд ли пригодятся, а передать их Турецкому он не сможет. Трезво подумал, безо всяких соплей. Тело затекло от неудобного положения, только запястья все еще ныли, поджидая новой порции измывательств. Работники милиции часто умирают не своей смертью, однако умереть не от пули, не от бандитского ножа, а в театральной обстановке, на диковинном пыточном снаряде было бы слишком глупо. Слава был человек простой и внешних эффектов не терпел. В такую свою смерть ему слабо верилось.

— Хотя бы скажите, в целях общего развития, — Грязнов старался сохранить бодрость голоса, но хрипел из-за того, что растянутая грудная клетка не позволяла как следует вдыхать и выдыхать воздух, — что это за штуковина, на которой я тут у вас физзарядкой занимаюсь?

Невидимый из темноты издал короткий смешок, будто вопрос доставил ему удовольствие.

— Это дыба, драгоценный наш. Дыба. На такой штуковине самые крепкие разбойники вплоть до прошлого века развязывали языки. Ты, наверное, думаешь, она от времени износилась? Ничего подобного. За ней тут заботливо следят, чистят, смазывают, тросы меняют. Ты, наверное, и сам чувствуешь, что дыба в полном порядке. Ну-ка, натяни!

— Дураки! — взревел Слава прежде, чем качок крутанул колесо, исполняя приказ. — Старик глухой, слепой и немой! Он никому ничего не скажет! Он картины от куска обоев не отличает!

Этим преждевременным криком Слава старался заглушить боль, но когда боль настала, оказалось, что заглушать ее криками — дохлый номер. Крики существовали сами по себе, боль, распяливавшая руки и ноги в разные стороны, — сама по себе. В какой-то момент Грязнов увидел как бы со стороны свое растянутое, не слишком красивое, полноватое, но такое родное тело, и от сознания, что вот этого Славу Грязнова пытают какие-то мерзавцы, ему стало настолько гадостно, что из-за одной гадливости он все бы выдал, если бы знал.

«Стоп, — перехватил свои мысли Слава. — Они от тебя только этого и ждут. Прекращай думать об Альнисе и Шермане. Думай о чем-нибудь постороннем».

Неожиданно он вспомнил анекдот в тему. Поймали враги русского разведчика и допрашивают: «Шифры? Явки? Планы командования?» Он ни на один вопрос не отвечает. Стали его пытать. Он все равно не раскалывается. Уж какие только страшные пытки к нему ни применяли, ничего не выдал. «Ну и стойкий же человек этот русский! — удивляются враги. — В чем секрет его стойкости?» Наладили секретное наблюдение за камерой, где его содержали. И видят на экране, что русский разведчик головой о стену бьется и твердит: «Говорили же тебе, дубина: учи шифры, учи явки…»

— Ишь ты, — полуиспуганно-полувосторженно прокомментировал качок, — он еще и смеется! Чего ты, придурок, смешного тут нашел?

— Этот смех, уважаемый Вячеслав Иванович, — прошелестел сзади голос того, кто не позволял себя увидеть, — признак того, что вы не до конца понимаете ситуацию. Вы ее поймете, когда у вас начнут выскакивать кости из суставов.

— Вы за это ответите, — пообещал Слава, понимая, как неубедительно звучат его слова.

— Ну уж нет. В этой старой крепости достаточно склепов, колодцев и прочих завлекательных местечек, где ваш труп сможет спокойно сгнить, не привлекая внимания каменец-подольской полиции. В лучшем случае старушка экскурсоводша пожалуется директору музея, что поблизости смердит какая-то издохшая падаль, может быть, кошка или собака. И ваше тело найдут. Но опознать вас, миленький, будет очень и очень трудно.

— Меня будут искать, — пригрозил Слава. — Если вы столько обо мне знаете, то уж, наверное, вам известно, что я здесь не один.

— Турецкий не в счет. Он у нас…

Что «он у них», невидимый мерзавец не договорил. В железную дверь постучали, и очень громкий, очень официальный голос произнес:

— Видчините, будь ласка.

— Атас! — заорал качок. Видно, у него это входило в условный рефлекс. — Сматываемся!

Он резко отпустил колесо, которое само собой, вследствие того, что веревки были натянуты, несколько раз прокрутилось назад. Славе от этого легче не стало: если до этого веревки хоть как-то его держали, то теперь он впечатался в каменный пол уже пострадавшей головой. А злоумышленники выбирались наверх, но не через дверь, в которую стучали представители местного правосудия, а через полуподвальное окно, которое, должно быть, нарочно оставили приоткрытым. Грязнов жалел, что, несмотря на все усилия повернуться, так и не разглядел второго, главного преступника. Был ли это тот самый Николай Анисимович, который наведывался к Васильевне в хату, или кто-то другой? Может, их тут целая шайка орудует?

— Слава! — донеслось из-за двери. — Ты здесь? Ты жив?

— Жив, Саня! Скажи полиции, пусть догонят преступников! Они вылезли с другой стороны!

Послышался топот по каменной лестнице. Слава отметил, что побежал один Турецкий. Несколько минут спустя шаги протопали в обратном направлении:

— Упустил я их, Слава.

— Как упустил? А полиция?

— Нет никакой полиции. Я один.

— Это ты, что ли, сказал: «Видчините, будь ласка»?

— Ну я, — сердито сказал Турецкий. — Само как-то вырвалось. Если пробуду в здешних краях еще месяцок, начну думать по-украински. Слава, осмотрись: они нигде не оставили ключей?

— Оставили. В двери торчат.

— Тогда открой!

— Сейчас, Саня, погоди. Я привязан. Сейчас, сейчас, развяжусь. Я постараюсь, Сань. Только бы эта зараза на меня не рухнула…

— Какая зараза?

— Дыба!

Если бы по мотивам событий этой ночи создал картину художник, он мог назвать ее: «Жанровая сценка с дыбой». Если бы за дело взялся писатель, он наименовал бы главу в своей книге: «Ночь в камере пыток и прочие мелкие неприятности». Но, увы, деятели искусств под рукой у Турецкого и Грязнова отсутствовали, и леденящие душу подробности украсили страницы полицейского протокола.

И то не все подробности попали туда. Друзья решили, что полицию задействовать все-таки стоит. Полиция лихо взялась за дело. Среди ночи подняли с постели сначала вахтера, который сладко дрых, несмотря на ответственный пост, потом директора музея, потом экскурсовода, специализирующегося на камере пыток, который спросонья орал одно: ничего не знает, ключи у него не пропадали. Уходя, он повесил их на общий щиток, а ключ сдал на вахте. Может быть, злоумышленники вытащили у него из кармана ключи, пока он вел экскурсию, сняли копии в ближайшем «Металлоремонте», а потом подложили обратно? «Все может быть», — помрачнели полицейские. Когда экскурсоводу сказали о пытках, он буквально полез на стену.

— Це неможливо! Це ж декорации, воны ж не працюють!

— Ни хрена себе хрена, — скептически отозвался Грязнов, предъявляя ободранные запястья, — хорошенькое «не работают».

Экскурсовод стоял на своем: натереть запястья веревки могли, но вывихнуть руки и ноги из суставов, как на подлинной дыбе, — это уж нипочем. Если бы нагрузка превзошла определенный порог, вся конструкция развалилась бы.

По правде сказать, она и развалилась, когда Слава освобождался от пут. Так что в итоге, сделал неутешительные выводы полицейский, пострадавшим скорее всего признают… музей. А дело будет проходить как взлом с актом вандализма. Вы, конечно, справочку о повреждениях в травмпункте возьмите, только, позвольте указать, зря связываетесь. Вы ведь туристы? Так уедете из Каменец-Подольского и забудете про этих хулиганов-пыточников. Вам что, очень захотелось допросов и прочей следственной лабуды? А хулиганов этих мы, в связи с иском директора музея, все равно изловим. Никуда они от нас не денутся.

— Саша, — спросил Грязнов, когда они на рассвете медленно брели в гостиницу из местного травмпункта, — а как ты сразу догадался искать меня в камере пыток?

— Разве я сразу догадался? Я бросился тебя искать минут через сорок. Всех расспрашивал. Одна девушка заметила, как двое волокли своего товарища, наверное пьяного, в направлении старой крепости. В полуподвале горел свет. Ну и вот… Проще простого.

— Да, — сварливо отозвался Слава, — пытать человека проще простого. А еще гордимся своей современностью!

13

Пользуясь Русланиным гостеприимством, назавтра в палату Альниса Турецкий входил один: Слава остался лечить раны и сотрудничать с украинской полицией. Альнис вроде бы спал, но, услышав шаги, уставился на вошедшего глазами, в которых зажглись ликующие огни: вчерашние игры продолжаются! Только он ошибся. Сегодня Турецкий был суров и не испытывал ни малейшего желания миндальничать с теми, кто пытал людей, в прошлом или в настоящем.

— Вальдемар Янович, будете говорить?

Альнис подмигнул. Или это было непроизвольное сокращение верхнего века? Как его пронять? Не причинять же ему боль? Кем бы ни был раньше этот старик, так поступают одни негодяи. Отобрать судно? Он только обрадуется возможности сделать пакость тем, кто вынужден за ним ухаживать. На самом деле Альнис не относился к тем, кто сегодня ночью вздернул на дыбу его лучшего друга. И тем не менее в каком-то смысле и те типы, и он — одна команда, одного поля ягода.

Турецкий не относился к тем, кто пытал людей. Но в его распоряжении было очень мало времени. Поэтому, не тратя слов на уговоры, он засунул руку под подушку и нащупал четырехугольный предмет. Альнис выгнулся, извился угрем: Руслана права, не так уж он был и парализован. Но отобрать заветную коробочку не успел: она оказалась в руках Турецкого.

Водянистые колбочки глаз Вальдемара Яновича уставились на Турецкого с мольбой.

— Вальдемар Янович, я отдам вам ваше сокровище. Но сначала вы мне скажете, куда девался Бруно Шерман. Договорились?

Альнис разинул бледный рот, готовясь издать вой, на который сбежится весь дом престарелых, если не из жалости, то хотя бы из любопытства, чтобы выяснить, что произошло. Турецкий сделал шаг к окну. Коробочка зависла над подоконником.

— Не советую. Пока суд да дело, вашу собственность кто-нибудь скоммуниздит. А если мы оба не будем делать резких движений, она вернется к вам в целости и сохранности.

На Альниса было жалко смотреть. Даже то, что мучается он, в сущности, из-за своей вредности, не уменьшало неловкого чувства, и, чтобы скрыть смущение, Турецкий отвернулся. За окном сплошной прозрачной горячей глыбой залегал украинский полдень без теней, полный света и движения. Там никому не было дела до того, что происходит в палате, полной враждебной напряженности между двумя людьми.

Альнис приподнялся. Персонал дома престарелых ни за что в это не поверил бы, но факт оставался фактом: он был способен двигаться. Простыня сползла, обнаружив бинты, по которым расплывались водянисто-коричневые пятна.

— Что у вас в этой коробочке, Вальдемар Янович? — с максимумом возможного дружелюбия спросил Турецкий.

С гулким, каким-то механическим, вздохом Альнис опустился обратно на подушку. Из него словно вышел воздух, а вместе с воздухом и поддерживавшая его злость.

— Часы Иосифа Виссарионовича. Он лично меня наградил. За то, что я истреблял гитлеровских недобитков…

Злость благотворно подействовала на связность и отчетливость речи. Несмотря на беззубую шепелявость, Альниса вполне можно было понять.

— Среди недобитков попадались и невиновные люди, Вальдемар Янович. Таков был художник Бруно Шерман…

— Не-ет. Он сотрудничал с фашистами.

— В чем заключалось его сотрудничество? В чем? В том, что влюбил в себя жену немецкого коменданта?

— Откуда… вы знаете?

— Мы многое знаем, Вальдемар Янович. Знаем, что Бруно Шерман не признался ни в одном пункте ваших обвинений. Что вы с ним дальше сделали?

— Ни… ничего… Это все она, его немка, — хныкал неблагообразный старец. — Стерва, фашистская волчица. Что она… она сделала…

— Что?

— Невероятное. Никто бы… не мог… Мы не давали заключенным никаких предметов, чтобы не могли покончить с собой. А она исхитрилась…

— Почему? Зачем она это сделала?

— Он за нее боялся… беременная… Она боялась, что мы используем ее и ребенка, чтобы заставить его все подписать… Так бы и получилось…

Альнис говорил теперь настойчиво, делая перерывы на одышку, иногда путаясь в отдельных слогах, повторяя их несколько раз, но в целом внятно. Глаза его были настороженно прикованы к руке Турецкого, который все еще держал коробочку над зияющей бездной окна.

— Как может женщина покончить с собой, когда нечем зарезаться, удавиться, вскрыть вены?

— Не пожалела и ребенка. Ночью, когда все спали… Без единого стона… Сокамерницы только утром обнаружили… Говорили, вроде слышали, будто рвет кого-то… Стерва… Она откусила себе язык.

Турецкий чуть не выпустил из рук коробочку, и Альнис глухо вскрикнул:

— Отдайте… а то не стану рассказывать.

— Осталось совсем чуть-чуть, Вальдемар Янович. Напрягитесь. Что случилось с Бруно Шерманом?

— Что с Шерманом… Все равно его судили… Виновен… Отправили в зону. Дальше не следил… не знаю… устал… отда-ай…

Турецкий подсунул коробочку на прежнее место. Мало того, он еще поправил подушку и одернул край простыни. Альнис удовлетворенно вытянулся в прежней позе. Спите спокойно, Вальдемар Янович. Пусть ваш покой на заслуженном отдыхе не тревожат тени Бруно и Марианны. Или уже потревожили и вашей атрофированной совести не удастся отделаться от них?

— А картины? — задал он напоследок Альнису тот вопрос, из-за которого пытали Славу Грязнова. — У вас сохранились картины Шермана? Он для вас что-то писал?

С койки донесся дробный смешок.

— Молодой человек, — голос Альниса приобрел былую следовательскую язвительность, — а вы… видели эти картины? Мазня… Я бы и даром не взял… Даже если бы он настаивал…

— Ну, як воно? — сгорая от любопытства, подкараулила Турецкого в коридоре Руслана. — Страшнэ?

— Страшнэ, Руслана, страшнэ, — согласился Александр Борисович, с трудом избавляясь от послевкусия разговора с Альнисом, смердящим гноем застарелых язв.

Наверное, Турецкий никому не решится признаться, но сам не забудет мелкую, но отчего-то пугающую деталь. Перед тем как вернуть заветную коробочку Альниса под подушку, он открыл ее. Там хранились заурядные часы марки «Полет». Заржавевшие, поломанные, безо всякой дарственной надписи.

Немедленно покинув каменец-подольский дом престарелых, Турецкий связался с Москвой, наделив Дениса инструкциями, согласно которым он должен был узнать судьбу Шермана в сталинских лагерях.

— Ясно, дядь Сань… Сделаем!

Денис старался казаться бодрым, но голос его сорвался. От Рузавина по-прежнему не было никаких вестей.

14

По официальным каналам дознаваться о судьбе польского художника, угодившего в ГУЛАГ, можно было долго и безрезультатно, и ни один из винтиков бюрократической системы, перешедшей в наследство новому режиму от старого, не давал гарантии, что его следы отыщутся в хитросплетении документов. К счастью, следователь по особо важным делам Александр Борисович Турецкий за долгую трудовую деятельность оброс всевозможными знакомствами, которые рано или поздно должны были пригодиться. Одной такой наводкой он облагодетельствовал Дениса. Генерал-полковник юстиции Вадим Сергеевич Самохвалов, ныне начальник ГУИТУ, иными словами, главка исполнения наказаний, когда-то учился вместе с Саней на юридическом. Не то чтобы они были закадычными друзьями, но все-таки — студенческое братство. Вместе прогуливали скучные лекции, иногда подкидывали один другому шпаргалку на экзаменах. Имени следователя по особо важным делам Турецкого должно было оказаться достаточно, но Денис перед фигурой заведующего всеми тюрьмами и зонами слегка трепетал. Для него, законопослушного гражданина, привыкшего ловить преступников, это было почти инстинктивным чувством. Так ребенок в гостях, услышав, что дядя Ваня — зубной врач, прячется за спину матери, воображая, что дядя Ваня сейчас схватит его и потащит на зубоврачебное кресло.

Не зря, как выяснилось, трепетал. Точнее, трепет посетителей в этом ведомстве предполагался и даже входил в систему. Когда Денис набрал нужный номер телефона, ему ответил важный мужской голос. Голос принадлежал не самому Самохвалову, а всего лишь секретарю, который подробно расспросил, кто говорит и по какому вопросу. Закончив мини-дознание, секретарь вежливо пообещал:

— Вам позвонят. Ждите.

Ожидание затянулось: видимо, проверяли информацию. Телефонный звонок чуть не застал Дениса врасплох.

— Здравствуйте, Денис Андреевич. Самохвалов говорит. — Голос генерал-полковника не отличался такой самовлюбленной важностью, как голос секретаря, и на ум Денису взбрела любимая Моисеевым поговорка, согласно которой всякая мелкая рыбешка уксусу просит. — Чем могу быть полезен?

Денис воспользовался как паролем фамилией Турецкого, а вместе с ней, по совету Александра Борисовича, упомянул практику у какого-то неведомого доцента Тормашкина, а также привел любимую лекционную остроту Феликса Евгеньевича Марковского, в студенческом просторечии Маркуши. Очевидно, пароль сработал, потому что генерал-полковник добродушно хмыкнул, и его голос лишился последних следов официальности:

— Эх, Санек, Санек! Столько лет прошло, а не забыть, как в свое время колобродили студяги… Я вас слушаю. — Глава ГУИТУ дал понять собеседнику, что старая дружба старой дружбой, а дело на первом месте.

— Вадим Сергеевич, — окончательно осмелел Денис, — у нас к вам вопрос, связанный с очень давним заключенным. Нужно установить, не находился ли в местах заключения в период, начиная с тысяча девятьсот сорок четвертого года, художник Бруно Шерман. Только вы имеете доступ в архивы.

— Постараюсь выяснить. Но вы должны приехать к нам на Большую Бронную и заполнить все необходимые анкеты. Сегодня еще успеете?

— Да, — не веря своему счастью, отозвался Денис и, чтобы не прозвучало вяло, добавил: — Немедленно выезжаю.

Генерал-полковник Самохвалов явил ему свой круглый, украшенный усами-щеточкой лик всего лишь на пару минут: поощрительно улыбнулся молодому Саниному товарищу, распорядился насчет него и удалился к себе в кабинет. Остальные полчаса директор агентства «Глория» провел в обществе выдавшей ему бланки высокой девицы с безупречной фигурой и правильными чертами лица, но тяжелым, надзирательским взглядом, что отбивало всякое желание с ней заигрывать, и поэтому Денис смотрел либо на бланки, либо, обдумывая, как написать, — на мелкие ящики каталожных шкафов, которыми была обставлена комната. Наверное, здесь помещалась картотека ГУИТУ или какой-либо ее отдел. Денису пришла мысль, что в этих шкафах, как пришпиленные к булавкам бабочки, хранятся дела зэков эпохи ГУЛАГа, в которых содержится вся информация об этих исчезнувших людях. Он встряхнул головой и продолжил заполнять анкету.

Ободренный быстротой, с которой завертелось дело, Денис ожидал, что ему прямо с ходу выдадут справку о Бруно Шермане: сидел или не сидел, а если сидел, то где. Секретарша развеяла его грандиозные надежды:

— Вам позвонят. Ждите.

— А как скоро у вас выдают справки?

— В течение месяца. Я же вам сказала, ждите.

«Ждите да ждите, — разочарованно повторил себе Денис. — Сколько ждать? Месяц на исходе, а нам надо целиком восстановить биографию Шермана плюс к тому найти картины».

Так или иначе, это обещание было лучшим, на что он мог рассчитывать. А к тому же ему нужно было еще успеть на вскрытие Николая Будникова.

Денису не доставляло удовольствия бывать на вскрытиях. Но что поделать: служба, служба! Молодой белокурый патологоанатом в такой аккуратной отглаженной шапочке, что походил скорее на невропатолога, держал себя со следователями и покойным корректно, без черных шуточек и излишней фамильярности, но все равно зрелище обнаженного сине-красно-желтого нутра того, с кем еще недавно встречался, не доставляло удовольствия. Справа, прижимая к носу клетчатый платок, маялся следователь из Мосгорпрокуратуры.

— Вот, посмотрите, желудок полон таблеток, — патологоанатом раскрыл в направлении следователя вонючее содержимое хлюпающего складчатого мешка. — Однако они не растворились и, смею утверждать, к летальному исходу не имели отношения.

Следователь несколько раз громко сглотнул.

Как ни парадоксально, Денису легче было смотреть на внутренности, избегая взгляда в лицо. Выражение лица было таким, будто Николай Будников сейчас присядет на окровавленном столе и спросит, обеими руками заталкивая кишки обратно в живот: «Неужели это необходимо? Нельзя ли как-нибудь по-другому?» В кафельном помещении гулко разносился каждый шаг, отчетливо капала вода в железную раковину.

— Содержимое желудка, так же как кровь, фекалии и ткань печени, мы взяли на токсикологическую экспертизу, — успокаивающе прокомментировал на ходу патологоанатом. Он, кажется, переходил к заключительному этапу вскрытия и бегал туда-сюда, взвешивая искромсанные в капусту органы с помощью больших и малых магазинных чугунных гирь. — Но уже сейчас можно констатировать, что на отравление снотворным картина не похожа. Смерть насильственная.

— Почему?

— Посмотрите на гортань и главные бронхи.

Денис честно всмотрелся в две расходящиеся кривоватые трубки, присутствующие внутри каждого человека (каковым доводом он пытался унять собственное отвращение), но ничего особенного не заметил.

— А что в них такого?

— Вот именно, как вы правильно подметили, в них! А в них, почтенный господин Грязнов, этиловый спирт. Слизистая раздражена, значит, попал он туда при жизни, а не сейчас, моими усилиями. Что вы на это скажете? — И, не дожидаясь ответа, который все равно обнаружил бы лишь Денисову некомпетентность, договорил сам: — А это вынуждает сказать, что наш клиент поперхнулся. Водка попала, как это говорят в народе, «в дыхательное горло», что вызвало рефлекторный спазм голосовой щели и привело к смертельному исходу. А теперь взгляните сюда. Что это?

— Царапина…

— Правильно, царапина. От чужого ногтя: самому себе так в щеку не попадешь. Значит, человек пил не сам. Его поили. Я только удивляюсь: от чего его так развезло? Не удивлюсь, если лаборатория обнаружит, что перед выпивкой в организм было введено что-то еще, наподобие популярного клофелина.

— А таблетки?

— Таблетки — сами по себе. Сочетание снотворного со спиртным в самом деле могло привести к смерти. Это даже лучше, чем сочетание снотворного со слабительным. — Патологоанатом засмеялся собственной шутке. — Но, похоже, на это убийца и рассчитывал. Поил полубесчувственного человека таблетками, а запивать давал водкой. Какие, вы сказали, снотворные таблетки он принимал?

— Имовал.

— Ну, о чем толковать! Совсем слабенькие. Разве ими отравишься? Думаю, даже в сочетании с алкоголем организм справился бы. Ну, вырвало бы его из-за раздражения рецепторов желудка, только и всего. И если бы не рефлекторный спазм голосовой щели, смерти бы не произошло, убийство, следовательно, сорвалось бы. Глупое убийство. Очень глупое. Ищите убийцу-непрофессионала.

Денис сам чувствовал себя не на высоте профессионализма. Он видел в Николае Будникове главную действующую фигуру, правую руку Файна в России. Выходит, ошибся? Погубил человека? Если Николая в самом деле отравили, значит, он многое упустил из виду…

Где-то ходит по белу свету темная личность, мошенник — «бубновый валет». И, не исключено, ходит ближе, чем это Денису представляется. Вот только увидеть себя не дает.

«Не допустил ли я просчета?» — думал убийца.

Слово «убийца» в русском языке звучит забавно. «Умница», «сирота», «убийца»… Во всех случаях это признак некоего особенного состояния, выводящего своего обладателя за рамки пола. Впрочем, некоторые считают, что такой экстремальный поступок, как убийство, выводит того, кто его совершил, за рамки рода человеческого.

Убийца строил план убийства, надеясь только на собственные силы. Передоверять убийство своим подручным, и без того засветившимся, он не стал, больше на их интеллект не рассчитывая. Они навели на его след милицию и обязательно втравят его в беду. Но если человек, которого он наметил убить, заговорит, беда получится еще горше. Необходимо было действовать спешно, но не впопыхах. Так, чтобы не навести на себя подозрения. И чтобы, в идеале, не вызвать подозрений относительно того, что совершено убийство. Собственного опыта у убийцы не было, просить свое криминальное начальство о помощи он опасался, потому что это обнаружило бы его некомпетентность, которая ставила под угрозу все предприятие, но, судя по прочитанным книгам, самым безобидным способом расправы с врагом представлялись яды. Соответствующей специальной литературы у него в доме не водилось, медиков в семье не было, да и вообще он сомневался в наличии руководства, подробно рекомендующего, как отправить ближнего своего на тот свет. Поэтому убийце ничего не оставалось делать, кроме как накупить на книжных развалах фармакологических справочников и поискать информацию в Интернете. На протяжении двух суток он, забросив срочные дела, изучал, сравнивал и размышлял, на второй вечер, а точнее, глубоко за полночь отшвырнул справочники и в отчаянии истоптал их тяжелыми ботинками. Отравление человека оказалось таким сложным делом, словно на этой планете не травился никто и никогда. Убийца засорил память сведениями, которые не могли ему помочь. В частности, он узнал, что самым сильным ядом, превосходящим воспетый детективщиками цианистый калий, является ботулин, одним миллиграммом которого можно отравить целый квартал. Узнал он также, что весьма ядовитыми являются вещества класса А, например морфин или стрихнин, продаваемые в аптеках исключительно по рецептам. Чтобы воспользоваться морфином или стрихнином, необходимо было раздобыть солидный рецепт, а завязываться еще как минимум с одним человеком — медицинским работником — убийце никак не хотелось. Что касается потенциально опасных веществ класса В, то с их недоступностью дело обстояло проще, но, судя по идиллической картине, описанной в толстенном справочнике «Видаль: лекарственные препараты в России», чтобы отравиться ими, следовало принять очень большую дозу, и даже тогда эффект не был гарантирован. С точки зрения авторов «Видаля», это было хорошо; с точки зрения убийцы, хуже некуда. Оставались еще такие редкие и трудоемкие способы отравления, как отравление ядом животных, гюрзы, кобры, какого-нибудь каракурта, сколопендры или гигантского паука под названием «страшный птицеед», обитающего в Южной Америке. Убийца подумал о том, что достать экзотическое животное в Москве не проблема. Проблема в том, как убедить его в нужный момент укусить не хозяина, а жертву: вследствие недостатка мозгов пауки не дрессируются. К тому же у убийцы вид паука, хотя бы заурядного, домашнего, серого, вызывал брезгливость. К тому же экзотическое животное — это долгая возня, и посторонние люди, и… возвращайся к началу.

Просвет наметился, стоило от медицинской литературы перейти к книгам, предназначенным для всеобщего пользования и предостерегающим рядовых граждан от совершения опасных действий. Они обратили взор убийцы к отвергнутым было фармакологическим средствам класса Б. Оказывается, даже некоторые антибиотики способны стать причиной летального исхода, соединяясь с этиловым спиртом, то есть алкоголем. То же самое относится к снотворным лекарствам… снотворным… Убийца помнил, что его друг, которого нельзя не убить, сам признался, что не засыпает без таблеток с тех пор, как его бросила жена. Вспомнить бы, как называлось то лекарство. Как-то на имо… Имодан? Имован? Проверить по «Видалю».

Внезапно убийцу подкосила усталость, и он прилег на ковер поверх разбросанных справочников. Правую сторону поясницы острым углом уязвляла обложка «Видаля». Видал «Видаль»? Мощная штука. «Летальный исход», — повторял убийца, щурясь от сияния пяти лампочек под абажуром, и в этом зловещем термине появлялось нечто стремительное, легкое, несерьезное, и ему казалось, что это он уже летит, устремляясь сквозь толщу навалившихся на него этажей в распахнутое звездное небо. Если есть душа, то, отлетая от тела, она должна испытывать сходные ощущения. Убийца по уши сидел в криминале, но это был криминал, обусловленный, как он успокаивал себя, прорехами в системе искусства, никому не причиняющий особого вреда. Бизнес, только и всего. Но убийство — во все времена убийство. Безусловное и несомненное преступление. Хотя, если подумать, что в нем такого страшного? Были люди, которые уничтожили не одного индивидуума, а миллионы, и их называют героями, а не преступниками. С этим разобрались. Остается только решить, труднее или легче убить человека, когда он — твой друг. С одной стороны, труднее: ведь он твой друг! С другой стороны, легче. Ведь ты знаешь назубок его привычки, его слабости, его тайные скорби, по причине которых он порой хотел бы уйти из жизни. К этому нужно прибавить все те случаи, когда друг, сам того не желая, опережал убийцу в учебе, в эрудиции, в жизненном успехе, заставлял почувствовать себя хуже — убийца не считал себя человеком злопамятным, но ведь такие мелкие шероховатости трудно стерпеть… Нет, друзей убивать легче. Без сомнений, легче.

Два флакона лекарства имовал убийце отпустили, не спросив рецепта. Кроме имовала, в другой аптеке было куплено более сильное снотворное родедорм.

…Ровно в восемь раздался звонок в дверь, и Николай побежал открывать. В квартиру на улице Мархлевского вошел убийца.

— Картинами, о которых я тебе сообщал, интересуется милиция, — сказал Николай.

— А, это не милиция… Так, частное охранное предприятие. Ерунда.

— Так, значит, тебе все известно?

— А что мне должно быть известно?

— Владельцы этих полотен не продали коллекционерам свои сокровища. Они были убиты. А их картины объявились за границей. Странными сторонами оборачиваются дела человеческие. Не ведаем, что творим!

— Не волнуйся. Доказать все равно ничего нельзя.

— Меня не интересует, можно доказать или нет. Я имею право знать правду.

— Единой для всех правды нет, Коля. Какую правду ты хотел бы знать?

— Об убийствах.

— Ты с ума сошел? Ты в состоянии представить меня убийцей?

— Нет. Но это не значит, что не убивал кто-то другой, кому отдавали приказ.

— Слишком замысловато для тебя, Коля. Ты же всегда пребывал в мире искусства, неужели начал смотреть детективные сериалы?

— Я разыскал Матвея Пикаева. Он мне объяснил. Не все, но многое. Боже, что с ним стало!

— С этим алкоголиком? Допился до зеленых червячков, только и всего. Коля, кому ты веришь?

— Прошу тебя, не уходи от ответа. Я постоянно об этом думаю. Я уже неделю не сплю.

— А как же твое снотворное?

— Только с ним и засыпаю. И то плохо.

— А что ты принимаешь: дай-ка посмотреть. Ага, знаю я эти таблетки, довольно слабые. Смени лекарство… Я честно говорю с тобой, Коля. Может быть, за нами обоими следят какие-то неизвестные убийцы и только отслеживают коллекционеров, ты об этом не подумал?

Николай сел на диван, обхватив голову руками.

— Обо всем я уже думал. Тысячу раз. Я не хотел ничего плохого, когда меня втравили в эти дела! Это казалось не совсем легальным, но, в общем, безобидным заработком. Чем может в наше время заработать искусствовед? Мне предложили сообщать о произведениях русского авангарда, которые приносят на экспертизу частные владельцы с тем, чтобы заинтересованные коллекционеры могли купить у них вожделенные картины. Упрощение схемы торговец — покупатель. Я получаю небольшой процент за посредничество. Вот и все! Схема представлялась безукоризненно четкой. Кто мог представить, что за ней кроются насилие, страдание, смерть?

— Ну не переживай. Главное, мы с тобой ни в чем не виноваты, а значит, нас ни в чем не могут обвинить. Держи себя смелее с этими из «Глории» или как их там. Обещаешь?

— Обещаю. А это что?

Пройдя прямиком на кухню, убийца поставил на стол бутылку прозрачной, сразу видно высококачественной, водки.

— Ты же знаешь, я не пью, — запротестовал Николай.

— Слышишь, Коля, ты в таком нервном состоянии, что тебе буквально необходимо выпить.

Николай заранее дал себе слово, что пить не будет, и вот при виде бутылки, стоявшей на столе, почему-то успокоился. Он достал из холодильника завернутую в два целлофановых пакета сырокопченую колбасу: его оставляли равнодушным желудочные удовольствия, но мама очень любила покушать, несмотря на свою тщедушную комплекцию. Пошел в комнату, называвшуюся «залой», за рюмками. Рюмки оказались пыльными, их следовало помыть, и Николай оттер их с содой. Нарезал тугие кружочки на разделочной доске, переложил на блюдце.

— Ну, за все хорошее!

За это Николай не выпить не мог.

Часть третья

Спасение утопающих

1

Самохвалов не обманул и из уважения к совместным студенческим попойкам свою часть работы выполнил. Отыскались следы Шермана в гулаговских архивах! Помотали, надо отметить, его немало. Из Львова, где суд приговорил его к десяти годам заключения с последующей ссылкой, отправили в печально знаменитую Потьму, а оттуда — на Колыму. Отбывать ссылку направили в город Нукус.

— Где это такой? — спросил Слава.

— Каракалпакия, Узбекистан, — просветил его осведомленный Турецкий.

— Теперь в Нукус потащимся? Не расследование, а сказка странствий!

— Ты, Слав, отдохни. В Москве больше пригодишься ребятам из «Глории». А в Узбекистане я как-нибудь управлюсь сам.

— Привези оттуда побольше картин.

— Постараюсь, хотя не ручаюсь. Сам понимаешь, объективные трудности.

В глубине души Турецкий был уверен, что в Нукусе его ожидает успех. «Дерево в солнечном свете»! Резкие южные синие тени, искривленные черные деревья, саксаул на фоне песков… Не иначе, каракалпакские пейзажи послужили Шерману источником вдохновения и материалом для зарисовок. На излете жизни. Если эта жизнь закончилась, во что Турецкий переставал верить.

Оформление визы для поездки в Узбекистан много времени не отняло. Продремав практически весь путь, следователь по особо важному делу художника Бруно Шермана вдохнул среднеазиатский воздух, перемешанный с пылью и еще чем-то трудноуловимым, горьковатым и сухим, рождающим ощущение сурового бедуинского быта, сухих колючек и ночевок под шатрами. В годы, когда ссыльный сын европейской художественной культуры оказался в пределах этой печальной местности, впечатление могло быть более отрадным: Аральское море делало землю живописной, позволяло здесь расти цветам и плодам. Но море мелело, умирало. И это отражалось не только на экономике беднейшей из провинций Узбекистана, но и на внешнем виде ее городов и сел.

Но нет, как выяснилось, и столица Каракалпакии Нукус имела предмет для гордости. По утверждениям специалистов, в местном музее хранилась одна из крупнейших коллекций русского и польского авангарда. Вторая по ценности в мире: более богатым собранием обладал только Русский музей в Санкт-Петербурге. Феномен уникальной коллекции был связан с именем удивительного человека — Игоря Славского.

Бывают люди, поглощенные одной идеей, воплощающие ее в жизнь, не стремясь приобрести деньги или известность, преодолевая сопротивление окружающей среды. К числу таких энтузиастов принадлежал Игорь Валерианович Славский. Выпускник Московского художественного института, сын легендарного командарма Красной армии и знаменитой певицы, он с молодых лет «заболел» русским авангардом. В сталинские времена попытка основать отдел русского авангарда в каком-либо крупном музее Москвы или Ленинграда была обречена на провал и ставила ревнителя авангардного искусства под подозрение органов госбезопасности. Союзные республики находились под не столь пристальным вниманием всемогущих ревнителей искусства, нужного и понятного народу: здесь выпускались интересные книги, проводились радикальные выставки, позволялись маленькие, а иногда и не совсем маленькие, послабления… Сокурсники смотрели на Славского как на сумасшедшего: круглый отличник, автор весомых публикаций в специальных журналах, сразу после выпуска он уехал в Узбекистан, в какой-то задрипанный Нукус. «Погубил карьеру!» — сочувственно вздыхали они, крутя пальцем у виска, и на этом диалоги об Игоре Славском прекращались, потому что ни один из бывших выпускников Московского художественного не имел о нем свежих вестей и не знал, чем он в Нукусе занимается.

А Славский и не желал привлекать к себе внимание. Пользуясь удаленностью города от центра и начальственного надзора, Игорь Валерианович ездил по всему Советскому Союзу, собирая картины таких классиков авангардизма, как Любовь Попова, Роберт Фальк, Давид Штернберг, Александр Куприн, и свозил их в нукусский Музей искусств, который сам же и основал. Некоторые картины он скупал, другие поступали к нему даром, потому что хозяева, не представляя истинной ценности, плохо их хранили: такие приходилось реставрировать, что потребовало собственной школы высококлассных специалистов… Музей рос и мужал. Постепенно по всей стране поползли слухи, что в захолустье родилась высококлассная коллекция. Поехать в Париж советские ценители искусства не могли, а Нукус был вполне доступен.

Вот так Игорь Славский совершил два добрых дела: во-первых, сохранил для потомков произведения, которые без него погибли бы или пополнили за бесценок западные коллекции, а во-вторых, прославил Нукус. Сам же, устав от постоянных попыток примирить дело жизни с официальной идеологией, умер, едва успев полюбоваться плодами посаженного им дерева. Однако оставил учеников…

Ученицей Славского называла себя нынешняя руководительница нукусского Музея искусств, которая показывала Турецкому экспозицию и запасники. От нее он и услышал историю музея.

Директор показалась ценителю женской красоты Саше не менее ценным произведением искусства, чем все хранимые здесь полотна, вместе взятые. Настоящая пери из «Тысячи и одной ночи»! Мелко вьющиеся черные волосы, собранные в косу, доходящую до крестца, сладкие темно-карие глаза и вишневые губы, полные бедра в сочетании с необычно тонкой талией… Впервые увидев ее на пороге музея, Турецкий попытался угадать, как зовут этот экзотический цветок. Будур? Фатима? Зейнаб? Гюльчатай? Что-нибудь еще менее привычное для русского слуха?

— Марина Ивановна Бабанова, — представилась орхидея Востока. Рассмеявшись жемчужным обольстительным смехом, добавила: — Для вас — просто Мариника.

Мариника была местной уроженкой и при этом ребенком разных кровей и культур. Нукус в сталинские времена был местом ссылки: сюда отправляли иногда целыми семьями. Так вот и получилось, что потомственный донской казак и цыганистый брюнет Иван Бабанов, чья семья попала в Нукус, когда Ване было всего семь лет, вступил в законный советский брак с такой же ссыльнопоселенкой, молдаванкой Вероникой Пэурару. Если ее родители еще помнили пейзажи родных мест, то плод их союза, Мариника, никогда не видела ни излучины тихого Дона, ни молдавских садов и, выезжая за пределы республики, привыкла ощущать себя скорее узбечкой, чем молдаванкой или казачкой. И в казаках, и в молдаванах течет примесь турецкой крови: должно быть, отсюда ее восточная внешность? Но по образованию она была настоящей европейской женщиной: искусствоведом, доктором наук с приличной репутацией в соответствующих кругах.

— Александр Борисович Турецкий, — представился следователь на отдыхе. — Для вас — просто Саша. Судя по фамилии, среди моих предков тоже затесались турки. И при виде вас, прямо скажу, во мне взыграл восточный человек. Признайтесь, Мариника: неужели ваш неосторожный муж выпускает вас из дому без паранджи? Не боится, что умыкнут?

— Мужа нет, — спокойно пожала плечами Мариника. — Есть дочери. А муж… Он на протяжении всего нашего брака жалел, что не может надеть паранджу на мои принципы и поступки. Ежедневно гудел мне в уши, что женщина годится только на то, чтобы ублажать мужа, печь лепешки, ежегодно рожать…

— Простите, я не хотел…

— Нет-нет, для меня это далекое прошлое. После развода я вернула девичью фамилию.

Пока длилось бесконечное перемещение по темным крашеным полам нукусского музея, сопровождаемое лекцией о русском авангарде, Саша не мог не поддаться обаянию глубокого Мариникиного голоса и накатывавшего от нее волнами запаха особых восточных мускусных духов. Или так пахло ее постоянно разгоряченное тело? Это роскошное женское тело было облачено в свободное полупрозрачное платье. Восточная красавица, доктор наук. Хотелось бы испробовать, каковы ее принципы в отношении свободного секса — азиатские или европейские?

Турецкий поймал себя на том, что вместе с освежением чувств, наступившим после депрессии, вернулись прежние мужские привычки, от которых, расставаясь с Ириной, он обещал себе избавиться. «Хватит, Саша! — прикрикнул он на себя. — Пора остепениться. Ты уже созерцал и ад, и ангелов, а все на старое тянет?» И, вопреки благонамеренным мыслям, едва удерживался, чтобы не погладить ладошкой эту плотную и гладкую, точно у породистой лошади, ягодицу, с просвечивающими сквозь ткань платья эфемерными трусиками. Тут и самый верный муж из кожи выскочит. Нельзя же так искушать человека!

Но ощущения ощущениями, а о деле следователь Турецкий не забывал. И его поразило, что при всем богатстве коллекции, хранимой даже в запасниках, в ней отсутствовали полотна Бруно Шермана. Нукус — город небольшой и, наверное, был еще меньше в те времена, когда Игорь Валерианович Славский составлял ядро своей коллекции. Он, разумеется, не мог пройти мимо картин гениального авангардиста, проживавшего здесь в ссылке, если они остались. Значит, Шерман в последние годы жизни ничего не писал? Или…

— Мариника, мне рассказывали, что ваш музей располагает обширным собранием полотен Бруно Шермана. Могу я их увидеть?

Дрогнули вишневые губы, в глазах промелькнуло сложное и настороженное выражение. Мариника, до сих пор такая радушная, радующаяся возможности показать заезжему гостю нукусское богатство, замкнулась.

— Картины Шермана на реставрации, — с непонятным ожесточением ответила она.

— А когда они вернутся с реставрации?

— Нескоро. Вы ведь приехали всего на неделю, не так ли?

— Так, и мне не хотелось бы задерживаться. Могу я увидеться с реставратором?

— Нет, не можете. Технология требует особого режима. Реставрируемой картине человек со стороны, со всеми своими микробами, так же опасен, как новорожденному ребенку.

— А я в марлевой маске… — Турецкий прикидывался дурачком.

— Нет-нет, я не могу вам позволить. С моей стороны это было бы должностным преступлением.

При словах «должностное преступление» в глазах Мариники снова промелькнула та же непонятная тень. Следователь по особо важным делам Турецкий привык подмечать подобные вещи. Но в то же время опыт подсказывал, что не нужно настаивать на своем, когда не имеешь достаточно доказательств, иначе человек уйдет в глухую несознанку, а ты останешься ни с чем.

Тем более Турецкий не хотел давить на Маринику. С очаровательными женщинами он привык действовать лаской. «В том заключается бесспорная истина, что каплей меда поймаешь больше мух, чем ведром желчи», — мысленно произнес он восточную, как ему думалось, мудрость и приготовился действовать в соответствии с этой полезной поговоркой.

— Мариника-апа, к нам пришло письмо из Швеции. Шведы спрашивают, когда они могут приехать на экскурсию. После обеда ответите, хоп?

Среда влияет! Интернациональный коллектив высококвалифицированных сотрудниц Мариники Бабановой — узбечка Саида, грузинка Кетеван и русская Наташа — одинаково пользуется хлопающим словечком «хоп» в значении «хорошо» и уважительно обращается к своей начальнице «апа»: как к старшей в роду, как к матери. Она и старалась быть для них матерью: заботливо опекала и служила примером для подражания. Не только безукоризненно грамотная и эрудированная, но, кроме того, всегда приветливая, вежливая, подтянутая, красиво одетая и причесанная — не директор музея, а воплощенная мечта художников, которые были бы рады отдать такой волшебнице на хранение свои гениальные полотна.

Как она их подвела! Если бы девочки узнали, что она натворила, — смогли бы доверять ей, как прежде?

— Мариника-апа!

У Наташеньки, кандидата наук, глаза были круглыми, все примечающими. Директор музея сидела, закрыв лицо ладонями, а на столе перед ней в вазе красовался букет, с фантазией составленный из разных цветов, стоящий в Нукусе, на который наступает пустыня, баснословную сумму.

— Да, Наташенька, — не оборачиваясь, ответила Мариника. — Положи письмо на стол, будь добра. У меня голова что-то разболелась.

Если Мариника, вопреки всем правилам, говорила даже не обернувшись — значит, действительно произошло что-то серьезное. Наташа на цыпочках подошла к столу и положила на него конверт со штемпелем международной авиапочты. Ей показалось, что из-под плотно прижатых к лицу ладоней Мариники капают слезы, и она на секунду замерла, чтобы проверить это впечатление, но, устыдясь своего любопытства, быстро покинула кабинет начальницы. Когда Наташа вышла, Мариника встала и заперла дверь на ключ. Она поступала так очень редко, но сейчас ей срочно требовалось собраться с мыслями. Смуглое, не увядшее с годами лицо Мариники было искажено страданием.

Кто этот человек? Документы как будто не вызывают сомнений, однако ей отлично известна была цена документам в наше смутное время. Разве можно кому-то сейчас доверять? Мариника боялась доверять даже собственной интуиции, подсказывающей, что этот приезжий — хороший, честный человек. Убедившись, что картин Бруно Шермана он не увидит, Саша (Мариника уже привыкла мысленно называть его Сашей) принялся с большим интересом рассматривать картины других деятелей русского авангарда, отпускал замечания, которые показывали, что он разбирается в искусстве. И в женщинах… Это он давал почувствовать всем своим отношением к ней. И этот букет, и комплименты, и ухаживание, сочетавшее упорство с ненавязчивостью, дающее женщине дорогу к отступлению, будто говорило: «Если ты несвободна, я буду восхищаться тобой издали».

Она была свободна. Она давно забыла, как пользоваться своей свободой. В Нукусе все друг друга знали: каждый день, идя на работу и с работы, Мариника встречала одни и те же знакомые лица. С ней все здоровались. Она была уважаемым человеком. Какие в таких условиях могли быть любовные приключения? Если учесть еще, что все мужчины в Нукусе были либо женаты, либо немощными, либо годились ей в сыновья. Еще, правда, были жертвы макового дурмана, опустившиеся наркоманы, но Мариника не настолько нуждалась в мужчине, чтобы связываться с ними.

Сегодня последний день. Завтра Турецкий должен был уехать. У Мариники был выбор: подарить ему последнюю встречу или прийти после работы в свой привычный, знакомый, погасший дом. До сих пор ее восточный дом, с небольшим водоемом и садом, где можно было полежать в тени, казался ей уютным местом, но это все относилось к разряду скудных радостей одинокой женщины.

Мариника была красивой, свободной и не собиралась хоронить себя прежде смерти.

Однако она и не обязана была дарить себя всем без разбору. Этот человек интересовался не ею, а картинами. И кто мог знать, зачем?

Что ж, она могла это узнать. В постели даже самые скрытные мужчины становятся разговорчивее. Об одном только нужно ей помнить: не наговорить лишнего.

2

— Но почему было не спросить меня прямо? — в десятый, наверное, раз повторяла Лена Калиниченко, нянча Гришеньку, который сегодня вел себя спокойно. — Зачем было устраивать песни и пляски вокруг моего несчастного долларового счета? Нашли богатейку! Знаете, сколько в наше время стоит кормить и одевать ребенка? А памперсы? Это мои алименты, и я имею на них право.

Ей не составило бы труда рассказать раньше, как она, острая на язычок, увлеченная искусством, престарелая, по нынешним временам, девственница, была приглашена в особняк Евгения Пескова, чтобы давать консультации по вопросам интерьера: затейник Евгений в одной комнате желал воспроизвести стиль ампир, в другой — рококо, в третьей — не существовавший в приземленной московской действительности стиль русского авангарда… У Пескова гостил его друг Абрам Файн, с подростковой гиперсексуальностью добивавшийся секса с любой женщиной, оказавшейся в пределах досягаемости. Нет, он ее не изнасиловал — он ее достал. Бывают люди, которые всегда добиваются желаемого: нытьем, мытьем, катаньем, любыми способами, так, что в конце концов хочется закричать им: «На, подавись, только отстань!»

Теперь Лена хорошо представляла себе, какими способами Файн выцарапал у судьбы свои миллионы. Хотя в целом она на него не обижалась. Он признал Гришеньку своим сыном и регулярно переводил деньги на ее банковский счет. Но вот уже два месяца она не получала переводов. Связаться с Абрамом не удавалось. По этому поводу Лена звонила Евгению Пескову, который не слишком хорошо к ней относился. Тот назвал ей время очередного пребывания Файна в России и рекомендовал самостоятельно договариваться с ним.

— Извините, — наверное, тоже в десятый раз повторял Агеев. — Никто вас ни в чем не подозревает.

Как облегчило бы жизнь сотрудникам агентства «Глория» своевременное наружное наблюдение за Николаем Будниковым! Им облегчило, а ему бы, чем черт не шутит, спасло… Но если поздно спохватились, надо не локти кусать, а выяснять, что можно. Ах, эти домики, домики, старые московские домики, где жильцов мало, где квартиры велики, где каждый на виду! Всегда окажется, что кто-то что-то такое видел, слышал, наблюдал, но не придал значения. Вот и в данном случае оказалось, что Николай принимал гостя. Гость был мужского пола: подросток четырнадцати лет, проходя мимо двери, расслышал два мужских голоса в прихожей квартиры Будниковых. Мимо подслеповатой пенсионерки, выносившей ведро, он поднимался по лестнице; пенсионерка приняла его за Николая и сказала: «Добрый вечер», но потом поняла, что обозналась. Данных негусто, но они есть.

Вот только почему Денис Андреич, вроде бы не интересуясь пальцевыми отпечатками, возвращается к началу расследования? Зачем снова перетряхивает таблицу с сертификатами, перечитывает показания Талалихина? Почему тянет себе под нос: «Как же я не заметил?» Агееву это непонятно.

А зачем Агеев пожаловал к Калиниченко? Не только с извинениями, но и затем, чтобы дать хороший совет:

— Должен вас предупредить: на этот раз держитесь подальше от Файна. Не связывайтесь. Он и его подручные очень опасны.

После успешного заключительного этапа украинского путешествия очутившись в Раменках-2, Паша Сальский привел друга и напарника в зал торжественных собраний. Жора ежился: его удручала гигантомания строителей этого чудовищного помещения, в котором даже уцелевший мраморный бюст Ленина, размерами больше Паши и Жоры, вместе взятых, казался крохотным. Сальский, наоборот, чувствовал и ценил здесь великий размах.

— Привыкай, Жора! — орал он, раскидывая руки, будто обнимая немые незаполненные ряды. — Мы еще с тобой посидим в американском конгрессе!

Жора с деревенской осмотрительностью полагал, что в конгрессе он ничего не забыл, но возражать Паше не решался. В последнее время напарник пугал его: ни с того ни с сего заговаривал сам с собой, причем отвечал себе.

— Не стесняйся, Жора! Будь сильным, будь страшным! Все живое дрожит на твоем пути. Йах-ха-а!! — испускал Паша боевой клич, и эхо подхватывало, словно его поддерживали невидимые сенаторы, заполняющие эти трибуны. — Вперед! Натиск! Мы на вершине, враги сломлены. Что ты с ними прикажешь сделать? — по-деловому осведомлялся Сальский.

— Поставлю на колени, — поддерживал игру Жора.

— Ценно! А потом?

— Ну… выкуп потребую…

— Какой еще выкуп? Не выкуп, а дань! Все принадлежит нам по праву. Дальше?

Жора жался. Фантазия его иссякала, а у Павла только разыгрывалась.

— Предъявим старый счет, — лихорадочно твердил он. — Кто выгнал нас с тобой со службы? Подполковник Валтуев, говно старое? Подполковника Валтуева ко мне! — Паша скривил лицо и слюняво прогундосил: — Прости-ите, поми-илуйте, пожа-алуйста-а-а! — И ответил сам себе, уже своим голосом, но максимально жестоким, скрежещущим: — Нет тебе пощады, родной. Уж извини. Видишь, веревочки с потолка свисают? Это для тебя. Повиси полсуток, умнее станешь. А потом еще что-нибудь для тебя придумаем.

Бункер, и без того представлявший собой мрачное место, фантазия Сальского оснащала такими техническими деталями, которые сделали бы пребывание в нем совсем невыносимым.

— Вон в том углу, — развивал без конца одну и ту же идею Сальский, как паук, бесконечно тянущий нить паутины из своего брюшка, — мы поставим мясорезку. А известно ли тебе, Жорик, что такое мясорезка? Это железный такой станок с прутьями, наподобие клетки, а между прутьями скрещиваются сабли. То сходятся, то расходятся, туда-сюда, туда-сюда. Требуется проскочить между саблями так, чтобы ни одна не задела. А если заденут, извините, что-нибудь нужное, наверно, отсекут…

Сальский развивал подобные фантазии с упорством маньяка. Движения у него становились увлеченными, глаза вдохновенными. Рубежову делалось не по себе. Обыкновенный парень с Азовского моря не понимал: придуривается Паша или он на самом деле такой, и какая из этих двух возможностей хуже.

— И что, — спрашивал Жора, — неужели так всех и замучим?

— Зачем всех? Одних замучим, другие смотреть будут.

— Чего же тут хорошего?

— А чего плохого? Вспомни, как мы деньги из должников выколачивали. Из одного выколотишь, десять заплатят. Система, а? Только не у нас, у нас надоело. В Америке, Жора, суммы на несколько порядков выше…

Жора простодушно верил в ум Сальского. И все равно Паша его пугал.

Страх Жоры возрос бы в геометрической прогрессии, узнай он об играх, в которые играло с Пашей его сознание. Сальский ночами не засыпал, а погружался в вязкий полубред, в котором общался с мертвецами — теми, кого он прежде убил, начиная от Михи Анциферова и кончая последними жертвами, пострадавшими из-за коллекционирования живописи. Мертвецы выглядели и разговаривали обыкновенно, как при жизни, с тем отличием, что несли следы смертельных повреждений: свернутые шеи, раздробленные виски… Когда Паша очнулся однажды утром после такого спиритического сеанса, его посетила отчетливая догадка: люди на самом деле не умирают. Они продолжают жить мертвецами. Те, кого он убил, где-то существуют, движимые гадкой одушевленностью, и хотят погубить его мечту, добиться, чтобы из него никогда не получилось киллера международного класса. Это мертвецы ему препятствуют во всех начинаниях.

Паша помнил, как все началось. Проселочная дорога пахла пыльцой и травами, вдоль нее покачивали головками ромашки, разворачивали зеленые зонтики лопухи. Можно было вообразить, что они не на задании, а безобидно прогуливаются или едут на дачу. Они и вправду ехали на дачу к Николаю Анисимовичу. Только попасть туда должны были не все. Из троих один останется здесь, среди ромашек и поздних облетающих одуванчиков.

Этот пожилой человек с брюзгливой нижней губой и повелительным голосом был неприятен Жоре. Жора отвык испытывать эмоции в отношении рабочего материала, но этот брюзга был ему неприятен. Тем лучше, наверное. Он совершит с удовольствием то, что необходимо совершить.

— Я же требовал гарантий, — негодовал старик.

— Какие еще вам гарантии?

— Я рассказал о нашей сделке сыну. Если со мной что-то случится, Николаю Анисимовичу придется отвечать.

Это был самый натуральный блеф. Слежка плюс информация, которую предоставил в их распоряжение Николай Анисимович, свидетельствовали о том, что брюзга не привык доверять в денежных вопросах кому бы то ни было, тем более детям, не видавшим от скупого отца ни копейки. Тем хуже для него.

Парило, как перед грозой. В небе собирались черно-синие тучи, посверкивавшие молнией. Дорога, и без того малолюдная в это время дня, совсем обезлюдела.

— Я же требовал гарантий!

— Дотошный же вы человек. — Сощуренные глазки Сальского превратились в узкие черные, без белков и зрачков, щели. — Ценю дотошность в деловых вопросах. Деньги в качестве гарантии вас устроят? Ну, вот они, ваши деньги!

Это была уловка. Стоило брюзге наклониться над бумажным пакетом, который разворачивал Паша, подошедший сзади Жора совершил привычное движение…

Потом он оттирал руки грязным носовым платком: пакостный старикашка перед смертью его обслюнявил.

— Куда его теперь?

— Там, левее, четыре метра до железнодорожных путей.

Остаток дня Паша не вспоминал ни о старикашке, ни о его слюнях. Но спал беспокойно, а проснулся, когда за окном было темно и тихо. Потянулся было за часами, но почему-то не осмелился шевельнуться. Пришло осознание невероятного факта, что вчерашний старикашка стоит в изголовье. Откуда он тут взялся? Вчера его пульс и дыхание отсутствовали, Паша проверил тщательно. А сегодня стоит как ни в чем не бывало. Какое он имеет право? Как будто живой. Только бы не вздумал плеваться своими мерзкими слюнями… Старикашка постоял и ушел, а может, исчез, как им, мертвым, свойственно. Но Сальский больше не заснул. Истек, должно быть, час, прежде чем он разрешил себе пошевелиться.

Начиная с этого утра Паша дал себе слово убивать еще более жестоко, с максимальными видимыми повреждениями. Так, чтобы зловредным мертвецам было трудно проканать за живых.

3

Как сказалось угасание Аральского моря на экологической ситуации Каракалпакии, Турецкий узнавал каждый вечер, когда мылся после проведенного в основном на воздухе дня. Лицо, руки и особенно шея неизменно оказывались черным-черны, чернее южной ночи. Сейчас до ночи было далеко, но помыться следовало, причем целиком. Желательно было принять не душ, а ванну: свидание к тому обязывало. Прости, Ирина Генриховна! Ты ведь все равно знаешь, что в глубине души муж верен тебе, и только тебе. Ты законная супруга, ты подруга дней суровых, ты, кроме всего прочего, мать обожаемого ребенка. А здесь… это совсем другое — служебная необходимость, разведка боем, назови как угодно, любой мужчина отличит одно от другого. Мало ли было в послужном списке «важняка» Турецкого таких вот податливых Мариник!

Образ Мариники владел воображением Турецкого: поворачивались перед глазами ее сильные полные бедра, видимая сквозь платье заповедная ложбинка внизу спины, ее черная коса. Турецкий сам не мог разобраться, что владело им: вдохновение бабника, подцепившего очередную легкую жертву, или редкая в наши дни среди умудренных жизнью следователей любовная лихорадка. А ведь Бруно Шерман тоже поначалу думал о Марианне как о мимолетном приключении на пике большой войны. По крайней мере, так показал сон, а в последнее время Турецкий склонен доверять снам. Мужчинам так же важны чувства, как и женщинам.

Прежде чем направиться в ванную, Турецкий разделся догола и несколько минут разглядывал себя в большое настенное зеркало. Самолюбование присуще мужчинам не меньше, чем женщинам, только они обращают внимание на разные части тела. И разными любуются. Ту важную часть тела, которую мужчины при доверительном разговоре в тесной компании обычно отделяют от себя, иносказательно величая «он», Турецкий у себя любил: его «он» был крупный, солидный, слегка узловатый от выступающих вен, в «его» основательности чувствовалось что-то рабочее. «Он» практически никогда не подводил Сашу, на него можно было надеяться. А вот за животом надо следить, Александр Борисович: если ослабить тренировки, хорош будет герой-любовник с пузом-арбузом! Но и за такое проблемное место, как живот, Турецкий мог перед свиданием не беспокоиться. Беспокойство этих бурных трех недель положительно сказалось на его фигуре: пропал жирок с боков, живот подтянулся, на нем рельефнее проступили мускулы. Ну, не Аполлон, но какой-нибудь там… как их на музейном языке называют… гоплит с копьем, это уж как минимум. И, удовлетворенный результатами экспресс-осмотра, Турецкий проследовал в ванную.

Состояние гостиничного номера, где Турецкому выпало отбыть неделю, отражало печальное состояние экономики Каракалпакии. Категория «люкс» сказывалась разве что в том, что кондиционер исправно нагнетал свежий воздух: без кондиционирования, как доказывал опыт пребывания вне люкса, среди лета здесь можно было в считаные минуты свариться. Протертые, должно быть, еще советскими отдыхающими покрывала, откуда торчали раздерганные нити; подушки, набитые, судя по запаху, дохлыми курами; телевизор, показывающий только лиловые разводы, — все это было мелочами, не стоящими внимания. Но то, что кран в ванной комнате, поначалу заворожив кристально-чистой струйкой воды и коварно позволив Турецкому намылиться с головы до пят, с наслаждением принялся плеваться болотной творожистой зеленоватой дрянью — этого господам каракалпакцам простить было никак нельзя! Кое-как соскоблив с себя болотную илистую грязь пополам с мыльной пеной и испачкав при этом два полотенца, Турецкий в одном халате и тапочках вырвался в коридор, горя желанием найти дежурную по этажу. Нет, не затем, чтоб растерзать, он все-таки был гуманным следователем. Чистой воды! Скорее! Хотя бы графин!

Женщина в конце коридора была не дежурной по этажу. Она оказалась Мариникой. Дивной Мариникой, благоухающей своим природным мускусным ароматом. На ее фоне герой-любовник, с прилизанными мокрыми волосами, с болотно-мыльными разводами, стекающими на тапочки, проигрывал по всем параметрам. За последнее время ни одни политические переговоры не заставляли Российскую Федерацию так краснеть перед Республикой Узбекистан.

— Саша! — вкрадчиво сказала Мариника. — Кончилась вода? У нас здесь это часто. У меня в саду бассейн, но приходится его чистить: такая морока, вы не можете себе вообразить! Но пойдемте же в ваш номер. Вы простудитесь. Я вам помогу…

Она действительно была необыкновенной женщиной!

И ночь у них была необыкновенной: не в затхлом гостиничном номере, а под гигантскими шевелящимися южными звездами, каждая звезда величиной с инжир! Вода смыла стеснительность и огорчения. Где-то в доме спали Мариникины дочери, но они никому и ничему не мешали, как не мешали развлекаться царедворцы и члены семьи калифу Гаруну аль-Рашиду. Шелестели ветви деревьев. Их оставалось все меньше: меньше воды, меньше зелени, меньше любви. Пустыня наступала, и хотелось противопоставить сухому дыханию пустыни влажный жар любви.

Бедра у Мариники оказались не только сильными, они еще были изнутри очень светлыми, в противоположность загорелой наружной смуглости, они сияли в ночи, и Турецкий раз за разом стремился к их упоительной сердцевине, а сколько было всего, никто не считал.

— Ты уедешь навсегда, — шептала Мариника вместо слов любви, и Саша не спорил, но когда она меняла реплику и говорила: «Ты меня забудешь», забивал ее шепот своим, более громким и настойчивым:

— Не забуду. Что ты. Нет. Нет. Не забуду.

Он знал, что женщина всегда поверит в то, во что ей хочется верить. Но он и сам знал, что такое не забывается. В Москве, зимой, в своем «генеральском» кресле, он будет вспоминать летнюю нукусскую ночь и не верить, что она была. Не сердись, Ирина Генриховна! Это — приступ молодости, последняя и самая действенная таблетка от депрессии с ее вредным физиологическим воздействием на мужской организм. И вот что характерно, ни разу не вспомнил Турецкий ни о виагре, ни о левитре, ни о селитре, гори оно огнем! Вспомнил, только когда по-настоящему отдал себе отчет, что никакие искусственные средства не понадобились.

Под скрип цикад они смывали пот в водоеме, действительно чистом и очень теплом. Рассвет дремотно поднимался где-то невдалеке.

— Зачем ты приехал? — спрашивала Мариника, и Саша отвечал:

— Чтобы встретить тебя.

— Неправда. Ты приехал, чтобы увидеть картины Шермана.

— Да. Тогда я еще не знал, что увижу кое-что получше.

— Зачем тебе нужны были картины Шермана?

— Просто затем, чтобы их увидеть.

— Неправда. Он говорил то же самое…

— Он? Кто он?

Мариника отвернулась, хотя темнота и без того не позволяла увидеть выражение ее лица.

— Ладно. Мне нечего скрывать: я веду расследование, разыскиваю исчезнувшие картины Бруно Шермана. У меня есть данные, что их скупает по низким ценам или попросту крадет один человек. Похоже, в Нукусе он уже побывал…

— Я тебе во всем признаюсь, Саша. Только обещай, что постараешься помочь.

— Разве нужно обещать?

Интуитивно понимая, что у этого мужчины слово не расходится с делом, Мариника начала приоткрывать завесу над тем, что ее тревожило. Наверное, она была слишком требовательна к себе. Но что-то подсказывало ей, что в той сложной ситуации следовало поступить совсем иначе. А в результате оказалось утрачено сокровище, которое должно было стать достоянием мировой культуры.

В последние годы перед своей смертью Славский отошел от управления музеем. Он еще появлялся перед благодарными искусствоведами, давал интервью, словом, пожинал лавры, но всеми делами заправляла Мариника. Игорь Валерианович ей всецело доверял, считая ее по праву своей преемницей. Мариника платила благодарностью своему учителю. Славский не успел обзавестись семьей, и доктор искусствоведения готовила ему еду, покупала одежду, навещала его в больнице. Он был одиноким немолодым человеком и любил только своих учеников. И свои добытые нелегким трудом картины.

Зная, что последняя болезнь, рак легкого, неизлечима, Славский умирал дома. С утра забегала медсестра со шприцем и кислородной подушкой, часов в пять вечера приходила Мариника, чтобы помочь ему и морально поддержать. С ней он говорил обо всем, что было, вспоминал свою насыщенную жизнь. Ей доверил то, о чем умолчал перед всеми.

Однажды вечером, когда его состояние, и без того тяжелое, резко ухудшилось, он велел Маринике наклониться к нему поближе и рассказал странную историю.

Когда Игорь Славский молодым энтузиастом приехал в Нукус, он думал основать здесь хранилище картин русского авангарда, как это ему и удалось. Он не думал найти здесь что-то достойное внимание коллекционера. Но так получилось.

Нукус — маленький городок, и каждый человек здесь наперечет, даже самый опустившийся. Этого старика Игорь видел неоднократно. Его было трудно не заметить: высокий, когда-то, видимо, могучий, а сейчас высохший, как скрюченное дерево, и все равно сильный, вопреки годам. Он помогал Гулрухсор, заведующей столовой: таскал тяжелые ящики с консервами, выполнял мелкие работы за кормежку, а учитывая, что ел он мало, так и совсем даром. Никто не знал, как его зовут: окликали попросту Старик. Ходили слухи, что он из ссыльнопоселенцев, но откуда именно, судили разно: одни считали, что он русский, другие — что поляк, третьи и вовсе держали за немца.

— У него были необычные глаза? — с охотничьим азартом спросил Турецкий. — Очень светлые, одни черные зрачки?

— Про глаза Игорь Валерианович мне ничего не говорил, — развела руками Мариника. — У стариков и младенцев цвет глаз обычно какой-то непонятный, голубоватый… А что, это важно?

— Неважно. Продолжай.

То, что старик долго приглядывался к нему, встречая на улице, в бане или в точках общепита, Славский воспринял как обычное проявление интереса к новому человеку. В мужском отделении местной бани Игорь сквозь клубы пара обратил внимание, что все тело у Старика в толстых вывороченных шрамах, но в годы, когда каждый мужчина старше тридцати имел военный или отсидочный опыт, это было обычным делом. Шрамов Старик не стыдился и не скрывал. Выяснилось, что он скрывал другое.

Как-то раз Старик подошел к Игорю и поманил его за собой. Тот, подумав, что ему нужна помощь, послушно пошел за ним. Тот привел его в свою каморку на задах столовой. Едва он распахнул дверь в свое жилище, Игорь остолбенел. Сначала ему показалось, что он попал в комнату, заставленную киноэкранами, и каждый показывает свой фильм — объемный, искаженный и все-таки абсолютно правдоподобный, яркий, необычный. Со второго взгляда он различил, что каморка сверху донизу, как обоями, завешена картинами. Это были виды Нукуса, но совершенно особенного Нукуса. Игорь узнавал эти глинобитные дома, обсаженные карагачами, этот песок, это безжалостное, словно свет его был пропущен через лупу, солнце, но все представало преображенным, новым, сияющим, ранящим душу. Ничего подобного он никогда раньше не видел! И все-таки видел… Видел, еще изучая студентом особенности живописи крупнейших представителей русского авангарда.

— Это же картины Бруно Шермана! — восхитился эрудированный Славский. — Откуда они у вас?

В лице Старика ничего не изменилось при имени Бруно Шермана, и на вопрос он не ответил. Игорь Валерианович до последнего часа вспоминал, что, хотя ситуация не позволяла как следует разглядеть комнату, на ветхой тумбочке как будто бы отдыхали палитра и краски, самые дешевые, какие только можно было раздобыть в удаленной от центров культуры Каракалпакии. Как он жалел, что не пригляделся внимательней! Но Старик уже подталкивал его к выходу, и молодой, исправно сдававший нормы ГТО Игорь чувствовал, как крепки его узловатые мышцы.

«Уеду — заберешь, — приговаривал Старик по-русски, но с акцентом, который Игорь определил как западноукраинский или польский. — Я больше не ссыльный, куда хочу, туда и еду. Мне не нужно. А ты забери. Только никому не показывай, а то плохо тебе будет. Тебя жалея, предупреждаю. Мне-то из-за них плохо было. А теперь хорошо. Не горюй. Хоть завтра приходи и забирай…»

— Все сходится, Мариника! — снова перебил Турецкий. — Я совершенно точно знаю, что Бруно Шерман был после всех лагерных скитаний сослан в Нукус. Игорь Славский стал, наверное, последним, кто с ним встречался!

Мариника издала странный звук: не то усмехнулась, не то всхлипнула.

— Что с тобой?

— Бедный мой учитель! Он до самой смерти не был уверен, сомневался. Вот стоило тебе приехать чуть-чуть раньше, какую радость это ему доставило бы!

— Но что случилось с картинами?

…Картины Славский забрал, но выставить в музее не решился: Бруно Шерман, по тем временам, даже на фоне прочих знаменитых авангардистов был образцом неблагонадежности. А потом не выставлял оттого, что привык. У выдающихся коллекционеров бывают свои причуды. Игорь Валерианович жизнь свою положил на то, чтобы собранные им полотна стали известны широкому зрителю, но последнее собрание картин Шермана оставил себе, чтобы постоянно ими любоваться, ощущая сладость обладания тем, что недоступно никому, кроме него.

Мариника его поняла и простила. Согласно последней воле Славского, после его смерти картины Шермана должны были пополнить собрание Музея искусств, и она выполнила его желание. До поры до времени картины хранились в запасниках, не попав в основную экспозицию. Наверное, они остались неизвестны широкой общественности, потому что после распада Советского Союза Нукус превратился в полное захолустье, однако специалисты были информированы. И в том, что драгоценные полотна пропали, так и не увиденные зрителями Москвы, Парижа, Нью-Йорка, исключительно ее вина…

Мариника закрыла лицо руками. Потребовалась новая порция ласки, чтобы разговорить ее и узнать о событиях недавних дней.

Около месяца назад из Москвы приехал человек, представившийся специалистом по русскому авангарду. Побеседовав с ним, Мариника определила, что он действительно кое-что понимает в вопросах этого раздела живописи, но специалистом его не назвала бы. Однако он добивался совсем не повышения уровня своей квалификации. Он хотел купить картины Шермана и называл баснословную цену. Мариника негодующе отвергла предложение: в этих картинах заключалась судьба Игоря Славского! Каково же ей пришлось, когда той же ночью какие-то двое молодых мужчин, судя по описанию очевидца-сторожа, крепкие, похожие на спецназовцев, ограбили запасники и вынесли девять картин Шермана? Сторожа они оглушили и связали, но не убили, и это чуть-чуть облегчало Мариникину совесть. Если бы кто-то погиб из-за ее небрежности, ей осталось бы только покинуть музей и, возможно, Нукус.

— Но в чем твоя вина? — не понимал Турецкий.

— Я должна была сообразить, что он пойдет на все, лишь бы заполучить картины. Я должна была предупредить милицию… спрятать картины в сейфе… Ведь я почувствовала, что это опасный человек.

— В очках с золотой оправой, невысокий, интеллигентного вида?

— Так ты его тоже знаешь?

— Похоже, что знаю, вот только не могу сообразить, о ком идет речь. Мариника, ты же умница, ты же специалист по живописи: умеешь подмечать мелочи! Припомни какую-нибудь характерную черту!

— Очки он поправляет вот так, — Мариника смешно ткнула себя в висок.

— Это не примета. Все очкарики поправляют очки либо за дужку, либо тычком в переносицу.

— У меня создалось впечатление, что очки ему не слишком нужны. Обычно близорукие люди, когда хотят получше рассмотреть что-нибудь, наклоняются и прищуриваются, а он рассматривал картины издали, профессионально меняя точку зрения.

— Это уже кое-что. Все равно маловато…

— Что же делать, Саша? Чем еще мне тебе помочь? А если… — Мариника стыдливо приникла к груди Турецкого, — его нарисую?

— Так ты еще и рисовать умеешь?

— Никогда не училась, поэтому мне стыдно. Так, пыталась что-то царапать для себя. Рядом с великими полотнами это происходит инстинктивно… Ты не будешь смеяться, если не получится?

Турецкий заверил, что смеяться, конечно, не будет, и Мариника, мелькая в предрассветной темноте прекрасным светлым телом, понеслась в дом. Саша последовал за ней. На веранде Мариника включила свет. Резкое электричество, отдернутые полосатые шторы сразу лишили интимности их совместное пребывание рядом. Турецкий, пусть даже голый и влажный, не обсушенный после водоема, превратился в «важняка» при исполнении, а Мариника, которая, присев на стул, принялась сосредоточенно водить карандашом по вырванному из блокнота листку, на который нет-нет да и капала вода с ее обнаженной груди, стала свидетельницей. Время от времени Мариника отрывала глаза от листка, нетерпеливо постукивала босой ногой по линолеуму пола, словно припоминая отдельные черты преступника. Турецкий не отвлекал, даже не шевелился, боясь помешать ей, хотя чувствовал, что наступающее утро довольно свежее и он замерзает.

Наконец Мариника положила последний штрих на свое произведение и вручила Турецкому листок:

— На. Это лучшее, на что я способна.

Турецкий из деликатности сохранил серьезный вид, подавляя желание рассмеяться. С первого взгляда Мариникин рисунок если и не повторял знаменитый «палка, палка, огуречик, вот и вышел человечек», то недалеко от него отстоял. Со второго взгляда поражала необычайная выразительность. Облик худощавого, словно надломленного, способного к резким жестам человека в очках был уловлен гротескно, но верно. Его легко было узнать, встретив на улице. И Турецкому показалось, что он узнает его…

— Спасибо, Мариника, — поблагодарил он, поцеловав женщину в макушку, где черные густые волосы разделялись на пробор. Мариника отстранилась.

— Это благодарность от следствия или от тебя лично?

— И от следствия, и от меня.

— А то, что случилось между нами в ночь со вчера на сегодня, всего лишь следственный эксперимент?

Турецкий не стал оправдываться. Бережно обхватив ее лицо ладонями за горящие щеки, он поцеловал красавицу, директора музея, и целовал ее до тех пор, пока не почувствовал, что возникшее между ними напряжение исчезло.

— Благодарностью следствия будут возвращенные в Нукус картины Шермана, — пообещал он. — А я… наверное, я мало могу для тебя сделать. Но я буду тебя помнить. Ты излечила меня.

Последнее путешествие Бруно Шермана

Когда все еще спали, Старик принимался за дело. Разжечь огонь в гигантской плите, подтащить ящик, вынести очистки, вымыть кастрюли. Это ему по силам, это не работа, а так, средство выживания. Любой зек, настоящий или бывший, — специалист по тому, как выжить. А после того как он закончит всю эту мутотень, наступает настоящая работа, его работа. То, для чего он живет. Краски плохие, но он достиг такой ступени, когда дело не в красках. В качестве материала годится мешковина. Выбирать не из чего.

Когда-то, в далекой молодости, в далекой исчезнувшей жизни, он был честолюбив. Он старался, чтобы его картины, его имя стали известны как можно большему числу людей, и жадно слушал, что эти люди говорят о нем. Когда отзывы были благоприятны, он впадал в восторг, когда неблагоприятны — в ярость. Теперь он понимал: и то и другое было бессмысленно. От чужого мнения работа не становится ни лучше, ни хуже. Работай в тишине и меряй сделанное своей, а не чужой меркой, только таков настоящий путь человека искусства.

До чего же он был невыносимо эгоистичен! Он как само собой разумеющееся принимал жертвы, приносимые людьми, с которыми свел его жизненный путь. Варвара отдавала ему часть жалованья, Вальтер Штих пожертвовал семьей, Марианна — жизнью. Он считал, что идеи выше людей… Но коммунистические идеи, которыми он любовался, распались в прах от столкновения с действительностью, а люди остались. Они живут в его памяти. Ради чего они отнимали от себя то, что было им так необходимо? Ради того, что заключалось в его картинах? Или в нем самом? Может быть, если он сделает усилие и достигнет мудрости, это сделает не напрасными принесенные жертвы? А картины надо отдать людям. Пусть судят, как хотят. Если хоть одна душа порадуется, это окупит все его страдания.

Достойно удивления то, что в молодости, когда он был здоров и красив, его восприятие мира и людей окрашивалось исключительно темными красками. А сейчас изломанный жизнью, израненный Старик озирается вокруг взглядом чистым, как у младенца. Даже этот город, к которому он до сих пор был приговорен ссылкой, скучный маленький среднеазиатский город, расцвел невиданными цветами. А может, это ничуть не удивительно, может, так происходит со всеми? Если бы он знал об этом раньше, наверное, он не боялся бы стареть.

Сегодня Старик положит последний мазок на свою последнюю картину, а потом уйдет. Если сейчас в чем-то проявляется его еврейство, то исключительно в этом беспокойном кочевничестве. Идти вперед не останавливаясь, точно желая избороздить шагами весь земной шар. Из одних мест он уходил сам, из других его изгоняли люди. Вот и этот молоденький музейщик гонит его, не подозревая о том. Если Игорь докопается, он, чего доброго, сделает Старика известным. А ему больше этого не нужно. Или, того не лучше, станет вести разговоры о колористике, о композиции, о технике… А ему теперь это не более интересно, чем писателю — разговор о буквах, из которых составлен роман. Он стремится к чему-то высшему. И он его найдет.

И Старик ушел. Никому не открыл, куда направился. Главное, что оставил он после себя в заключительную эпоху своего великого постижения мира посредством живописи — «Дерево в солнечном свете».

Солнечный свет. Он не просто проходной элемент, фон картины: он ее равноправный герой. Он обнимает, обволакивает дерево, подталкивает его: «Расти же, расти! Стремись, не бойся боли и разочарований, преодолевай тяготы!» И дерево, так похожее на многорукую человеческую фигуру, тянется, старается стать самим собой… Или чем-то более значительным? Это характерно не только для деревьев, но и для людей: они по-настоящему являются людьми, когда растут, изменяются. Остановка означает смерть. Но Бруно Шерман не пожелал изобразить смерть; «Дерево в солнечном свете» — это слепок непрерывной жизни.

4

Абрам Файн проснулся поздно: смены часовых поясов при перелетах из Нью-Йорка в Москву всегда его выматывали. За окном громоздился со всем прославленным архитектурным ансамблем прекрасный мираж Архангельского. Надо бы спросить Евгения, откровенно, по-дружески: во сколько ему это обошлось? Построить современный частный дом в запредельной близости от охраняемого государством культурного комплекса требовало огромной суммы, наполовину потраченной на взятки должностным лицам, однако удовольствие ежеутренне созерцать эту сказку стоило того. Да, закон и деньги — вот что правит современным цивилизованным миром. В современной России деньги пока стоят на первом месте, и поэтому здесь больше возможностей, зато в Америке четко действует закон, который охраняет деньги. Пока Абрам использовал обе возможности, сидя на двух стульях. Он надеялся стать миллиардером до того прискорбного момента, когда один стул из-под него уберут.

— Доброе утро! Чай, кофе? — обнажила в улыбке безупречные зубы мулатка-горничная и застыла на пороге в своем синем форменном коротком платьице и кружевной наколке, ожидая приказаний гостя.

— Кофе. По-арабски, деточка. Другого не переношу.

Горничная поклонилась и вышла, продемонстрировав округлый зад. Абрам усмехнулся: игра, которую затеял с ним Евгений, продолжается. В прошлый раз в роли горничной выступала белобрысая финка, смешно говорящая по-русски, а в позапрошлый — высокогрудая боярышня в сарафане, кокошнике и с длинной косой. Коса при ближайшем рассмотрении оказалась шиньоном, но все остальное, то, что под сарафаном, было натуральным и свежим, безо всяких пластических операций… Губы Файна собрались в кружок для причмокивания. Эту новенькую тоже стоит отведать, может быть, даже сразу после кофе, на закуску. Хотя бы ради экзотики. Будет чем похвастаться друзьям: «А в России я имел мулатку! Причем местную. Да-да, когда она кончала, то вопила по-русски…»

В ожидании кофе Абрам Файн взял с ночного столика книгу, которую позаимствовал накануне из книжного шкафа. Конечно, не детектив и не фэнтези: тяжеловесный исторический роман о роскошных буднях загнивающей Римской империи. Легко узнать вкус Евгения! Эстетствующий банкир постоянно упрекает Абрама за то, что он, владелец галереи, так неразвит и дик, постыдно не разбирается в искусстве, за исключением области, приносящей ему доход, а Абрам возражает: «Наоборот, это вы, русские, дикари, с вашим стремлением объять необъятное. Мы, американцы (Файн считал себя скорее американцем, чем русским), не нуждаемся в эрудиции, у нас по каждому мелкому пункту существуют специалисты…» Однако книгу вместо снотворного прихватил и при свете ночника, блаженно вытянувшись на водяном матраце, пролистал: толстые книжищи-кирпичи с детства наводили на него расслабленность и скуку. Его пробудило описание блюд, которые император Элагабал подавал на пиру своим гостям… Где же? А, вот оно:

«Вино, это — окрашенная вода, хлеб — разрисованный мрамор, фрукты — лакированная глина. И все это им подносят на великолепных золотых, серебряных и бронзовых подносах».

Файн запрокинул голову и грубо, нарочито расхохотался. Мулатка замерла с чашечкой китайского фарфора на подносе — не исключено, тем самым, элагабаловским. Евгений Песков мог себе это позволить.

— Вам что-нибудь нужно, мистер Файн?

Файн не соизволил ответить. Отсмеявшись, он протянул руку за чашкой кофе.

«Раскрашенные муляжи, — мысленно повторял Файн. — Люди-то во все века одинаковы: готовы хавать мрамор и глину, только бы их подавали на золотых подносах. Неважно, насколько съедобен продукт. Император предложил — значит, все, знак качества!»

По отношению к любителям изобразительного искусства, потребляющим глину подделок, Файн ощутил себя императором и рассмеялся так, как, по его мнению, смеялся Элагабал, потешаясь над гостями.

Кофе оказался высшего качества. Евгений изучил пристрастия давнего партнера… Горничная, потупив черные глаза, вышколенно ожидала, когда мистер Файн допьет. Чертенок, умница!

— Подними юбочку, бэби, — скомандовал Абрам. — Мистер Файн хочет проводить социологическое исследование. Он любопытен знать, какое белье носят летом женщины в России. Никакое? О, кей, ты очень современна. Ну-ка, повернись. Теперь раздвинь ноги…

В хозяйстве Евгения водились вещи более привлекательные, чем кофе.

Спустя пятнадцать минут взбодренный двойным экспресс-допингом Абрам, прежде чем пойти в душ, успел набрать номер своего главного российского компаньона и назначить ему встречу.

Абрам долгие годы варился в бизнесе, начав еще тогда, когда российский бизнес так не назывался. Главный закон, что он усвоил за это время, формулировался так: никому ничего не прощай. Простишь долг одному — того же самого захотят, а постепенно и потребуют остальные должники. Простишь подчиненного, допустившего промах, — в следующий раз он тебе подложит такую свинью, что будешь рвать на себе волосы. Никогда не поддавайся жалости. Со всеми возникающими проблемами надлежит разбираться своевременно, тщательно и жестоко.

По тому, как, с преувеличенно гордой осанкой, но нервно приглаживая волосы, вошел человек, известный под именем Николая Анисимовича, в комнату, напоминавшую парадный дворцовый зал, было видно, что он догадывается: предстоит серьезная выволочка. Раньше его сюда не приглашали, но сегодня случай исключительный. «Кошке известно, — попытался вспомнить Файн соответствующую русскую поговорку, — чьи… чье… чью рыбу она украла. Кажется, так? Я начинаю забывать этот трудный и нелогичный русский язык».

— Дорогой мой, — с преувеличенной барственностью завел Абрам Файн, чье облаченное в дорогой бордовый халат тело удобно расположилось на полосатой антикварной тахте с резной спинкой. Напротив тахты заранее был поставлен стул, но Абрам не предлагал Николаю Анисимовичу присесть. — Дорогой мой, у нас, кажется, возникли проблемы с одной картиной?

— Никаких проблем, мистер Файн, — напряженно улыбнулся одним уголком рта Николай Анисимович. Он косился на стул, однако присесть не смел: склонный к хамству Абрам болезненно воспринимал, когда кто-то другой в его присутствии нарушал правила этикета. — Никто не подкопался. Милиция принесла свои извинения. То, что Талалихин решил выставить «Дерево в солнечном свете», всего лишь случайность…

— Я не сказал, что у вас возникли проблемы, — подчеркнул Файн. — Милиция — это не есть мой персональный интерес. Я сказал только, что у нас возникли проблемы. Работа с партнером, которому не доверяешь, — это очень трудная работа. Я могу прекратить ее в один момент.

Николай Анисимович остекленелым взглядом следил за мясистыми волосатыми пальцами Абрама Файна. Они двигались, будто вязали обвинения на невидимых спицах.

— Но в случае, когда мы разорвем наше партнерство, — доканчивал Файн, — вы должны выплатить мне неустойку: стоимость украденной вами картины.

— Я у вас ее не крал, — Николай Анисимович обрел дар речи. — Я взял ее вместе со всеми… Я имею право на свою долю…

— Вашу долю я плачу вам. Если вы хотели больше, вы имели право обратиться ко мне. После того как вы продали картину Талалихину в обход меня, вы это право утратили.

— Послушайте, мистер Файн, а по какому…

— Нет уж, вы меня послушайте! — Когда Абрам отчитывал подчиненных, в его речи расцветали визгливо-напористые интонации, заимствованные из южнорусской среды и выдержавшие испытание английским языком. — Я не верю вам! Вы присылаете мне отчеты, сообщения, а что в них правда? Вдруг все русское отделение моего бизнеса работает на вас, а мне достаются огрызки?

Файн гневно взметнулся над тахтой. Николаю Анисимовичу показалось, что Абрам сейчас набросится на него и вцепится ему в горло, и от этого надвигающегося видения он, непроизвольно сделав шаг назад, упал на стул. Довольный эффектом мистер Файн несколько секунд любовался им, как гениальный художник самой удачной своей картиной.

— Вы решили, что сами способны делать то же, что я, — отчитывал партнера Файн. — Вы ошиблись и подняли большой шум. Ни один коллекционер не заключит с вами сделку. Я имею связи и опыт. Я нужен вам, а не вы мне.

Николай Анисимович смотрел на него глазами охотничьей собаки, которая глупо упустила дичь. Файн сделал вывод, что окончательно добил собеседника.

— Я должен увидеть своими глазами то место, где делают копии, — уже мягче потребовал он. — Поговорить с художниками. В результате проверки я решу, как с вами поступить. Мы едем туда немедленно.

— Немедленно? Но это невозможно. Я должен заранее предупредить охрану… у художников особый режим… Не раньше чем завтра.

— А я говорю, что мы поедем туда немедленно!

В это время в дверь постучали, и на пороге возник еще один представитель прислуги Евгения, неся перед собой телефонную трубку.

— Ваш офис в Нью-Йорке, мистер Файн.

— Давайте, — Файн выхватил трубку. — Here is Fine speaking! Yes, I am. What? Why?

На протяжении минуты, когда Файн ничего не произносил, а только слушал торопливое журчание далекой взволнованной речи, цвет его лица изменился от багрового до серого. Под конец он выглядел восковой фигурой в своем роскошном халате. Нажав на кнопку, он не сразу передал телефон слуге, а завис в тягостной задумчивости.

— Хорошо, — собрался с духом за это время Николай Анисимович, — если вы настаиваете, отправляемся сейчас же.

Файн расслабленно отмахнулся от него бархатистым рукавом.

— Завтра. Завтра. С утра, часов в одиннадцать.

Голос его снова приобрел визгливо-повелительные интонации:

— Но не позже!

5

Олег Земский, чью совесть растревожило полотно Шермана, вдруг ощутил позыв расспросить остальных обитателей Раменок-2, что они думают о своем пребывании здесь и о бесчестном деле, которым занимаются в ущерб собственному творчеству. Сколько он помнил, об этом всегда умалчивали, словно избегая болезненной темы. Не со всяким и говорить следовало: от таких типусов, например, как Шаров или Петелин, за откровенность запросто можно было получить по ушам. Исходя из этого соображения, Олег наметил в собеседники Эдика Амбарцумяна, привлекавшего его легким, пофигичным отношением к жизни. Что касается Олега, ему всегда недоставало именно легкости, и он думал иногда, что неплохо бы иметь такого друга. Но Эдик, обаятельный и словоохотливый, держал дистанцию: в чужие души не лез и в свою никого не пускал.

В свою комнату для жилья пустил, впрочем, гостеприимно. Олег, привыкший, что комнаты в Раменках украшали картины, свои или чужие, предназначенные для снятия копии, удивленно уставился на стену, на которую скотчем была наклеена цветная схема Солнечной системы, а рядом — несколько черно-белых фотографий поверхности Луны.

— Неба у нас здесь не хватает, — пояснил Эдик. — Вот и компенсирую. А ты садись. — И сбросил с края койки несколько листов ватмана. — С чем пришел?

Олег изложил ему то, о чем тревожился, упуская только то, какую роль сыграла в его размышлениях картина Шермана. Эдика вопрос не удивил, но заставил удариться в лекцию.

— Видишь ли, — меланхолически собрал он тремя пальцами мушкетерскую бородку, словно пытаясь заострить ее еще сильней, — это сложная психологическая тема. Вкратце сказать, мы избегаем собственного творчества, потому что боимся.

— Чего боимся?

— В первую очередь неудачи. Когда художник создает собственный стиль, выступает под собственным именем, он страшно уязвим. Ты это испытал, я думаю. Когда критик или зритель выносит отрицательную оценку самому сокровенному, самому выношенному холсту, художник чувствует себя так, будто отрицательную оценку поставили лично ему, со всеми его потрохами. А когда ты копируешь то, что уже проверено временем и получило отличную оценку, ты гарантирован от осуждения. Но и от похвалы тоже. Тебя попросту нет. А не быть всегда проще, чем быть. Вот такой экзистенциализм получается.

— Давай, Эд, попроще, без экзистенциализмов всяких. Значит, ты считаешь, что мы просто боялись быть самими собой и предпочли не быть никем. Так?

— Примерно так.

— А деньги, скажешь, тут совсем ни при чем?

— Деньги? Оправдание, только и всего. Что касается меня, я не нуждался в них.

Олег как раз подумал, что такая легкость в отношении к жизни, какую демонстрировал Эдик, дается, как правило, обеспеченностью, крепким материальным тылом. Получается, не ошибся.

— Я, Олег, рано женился. Родители подыскали невесту, я не возражал. Я ведь из армянской семьи, пусть московской, не слишком традиционной, но все-таки армянской. Что сказать о моей жене? Жена как жена. Хорошенькая, временами сообразительная, но не слишком умная. Она часто рожала, я ей постепенно стал изменять… Обычная история, которая у других обычно кончается тем, что один из супругов подает на развод. Но я не могу ее бросить: как-никак четверо детей… И жить с ней не могу. В общем, получилось так, что осталась мне одна дорога — если не в могилу, то под землю.

— Значит, ты ушел в Раменки-2 по семейным обстоятельствам? Как же это согласуется с твоей теорией о боязни творчества?

— Вполне согласуется. Если бы я был полностью погружен в творчество, наплевать бы мне было на любые семейные обстоятельства. А если кручусь-верчусь, не сплю из-за этого ночами, варюсь в этом мелком кухонном супе, значит, художник я так себе и только на копирование и способен.

Двумя часами позже Анисим Земский, с которым Олег тоже затеял разговор, внес коррективы в трогательную историю Амбарцумяна. Он сказал, что любимая там у Эдьки жена или нелюбимая, а ей без него, безусловно, легче, потому что Эдька подвержен страсти к всевозможным азартным развлечениям, от заключения пари до лошадиных бегов, вследствие чего семейный бюджет нес колоссальные потери. Должно быть, Эдьке как раз легче творить под землей: здесь для него меньше соблазнов.

— А ты что это, — подозрительно спросил Анисим, — затосковал? На волю захотел? Так поди, прогуляйся. Сроки терпят…

— Прогулки не помогут, Нись. — Таким самоизобретенным уменьшительным именем Олег привык называть брата с детства. — Я думаю с Шерманом закончить и вообще Раменки-2 послать к далекой матери.

— Олежка, — наставительно сказал Анисим, — выкинь это из головы, или я выбью. Где ты еще такую работу найдешь?

Разница в возрасте между братьями была не такой уж большой, всего три года, но Анисим с малых лет привык сознавать себя старшим и заботиться об Олеге, а Олег безропотно принимал эту заботу, как должное. Из них двоих Олег всегда был ведомым: учиться пошел в ту же школу, что и Нись; Нись записался в кружок рисования, и Олег туда же… Заключение контрактов, продажа картин — все это тоже возлагалось на Анисима. Но сейчас Олег собирался, хотя бы временно, принять на себя роль ведущего. Иначе и он, и Анисим, тоже очень талантливый художник, попусту погибнут, зачахнут в подземном бетонном убежище, где способны расти только плесневые грибы.

Олег терпеть не мог грибы. Он не понимал, почему людям нравится есть эту склизкую гадость, похожую на инопланетные трупики. На уроке биологии учительница сказала, что, хотя грибы принадлежат царству растений, у них есть черты, роднящие их с животным царством, и с тех пор Олег привык видеть в этом быстрорастущем гибриде врага, правда, до поры до времени не улавливая характера исходящей от него угрозы. Если во время прогулки по лесу ему под ноги попадалось круглое тело дождевика, Олег не упускал случая его пнуть, чтобы враг шикарно взорвался. Когда же он узнал, что плесень — тоже гриб, хотя и микроскопический, враждебность конкретизировалась. Плесень жрет картины. Плесень противостоит художнику, губит созданное им. А здесь, в нечеловеческих условиях Раменок-2, она готова сожрать и самих художников.

— Нись, разве ты не помнишь, о чем мы мечтали, когда нанимались на эту работу? Поскорей бы она кончилась, чтобы снова приняться за собственные картины. Рассчитывали, что эта лабуда с подделками всего лишь на полгода. А подсчитай: сколько уже времени прошло? А ведь время, Нись, ограниченно, особенно в нашем возрасте. Упустишь — никогда не догонишь. А всех денег все равно не заработаешь. И не надо. Подумай, когда ты что-нибудь рисовал просто так, для себя, в последний раз?

Анисим не перебивал, только делал брови домиком. И Олег напрасно пытался представить, что происходит в его душе. Бывают случаи, когда родные братья оказываются дальше друг от друга, чем чужие.

А старший брат думал о том, что вот этот его младшенький, которого он сажал на горшок и учил ездить на трехколесном велосипеде, которого он муштровал и тянул до себя, видя в себе эталон, оказался способен правильно оценить положение, в которое они оба попали. Правда, он покуда не отдает себе отчета, к чему это может привести.

— Отсюда так просто не уйдешь, — печально вымолвил наконец Анисим.

— Запросто! По канализации…

— Эх ты, Олежка. С виду большой, а до чего же, оказывается, маленький. Из этого бизнеса, повторяю еще раз, для умственно отсталых, так просто не уходят. Жалею я, что тебя в это дело втравил.

Подручный Абрама Файна, или, может быть, лучше сказать, провинившийся подручный, в задумчивости открыл дверцу синего «ниссана» и сел за руль. На поворот ключей машина среагировала дружелюбным ворчанием. Дорогая игрушка была куплена на днях и еще час назад радовала своего владельца, но сейчас он едва замечал средство передвижения, выполняя все действия на автопилоте. Сиял солнечный день, но вокруг Николая Анисимовича все было черно. Позади свивался шипящий клубок ошибок, впереди простиралось такое будущее, всматриваться в которое совсем не хотелось. Час назад он был настороже, но все же наслаждался собой и своей безопасностью. Теперь стало ясно, что его обложили со всех сторон. Посреди лета он чувствовал себя голым на ледяном ветру.

Мотор продолжал ворчать, монотонно, приглашающе. Николай Анисимович поймал себя на том, что еще не решил, куда ему ехать. Домой? В Раменки-2? Куда-нибудь еще?

«Напрасны мои переживания, — пришел он к оптимистическому выводу, бегло проанализировав случившееся. — Абрам собирался меня напугать, но он блефовал. Я ему нужен не меньше, чем он мне. Ну, пусть один раз я лопухнулся, у кого не случаются проколы, зато он меня изучил, а я изучил дело. Другого придется долго приучать, вводить в курс, и неизвестно, справится он или нет. А я справился! Справлялся и буду справляться!»

Кто-то наклонился к опущенному по случаю жары стеклу.

— Извозом не занимаюсь, — отрезал Николай Анисимович.

— А по-моему, вы нас все-таки подвезете, гражданин Шестаков. По дороге мы вас будем развлекать анекдотами о том, какие таблетки принимал ваш недавно почивший друг Николай, именем которого вы воспользовались… Стоп, стоп! Самая большая глупость, которую вы сейчас можете сделать, — это дать по газам и сбежать от нас. Ну, от нас сбежите, а от милиции? Вот видите, и успокоились.

Трое заурядных с виду мужчин ввалились в салон «ниссана», забивая табачным дымом аромат соснового освежителя.

— А руки у вас дрожат, господин Шестаков. Как бы не угодить в автокатастрофу. Может, пустите за руль кого-нибудь из нас? Исключительно в целях безопасности.

— Не пойму, о чем вы говорите, — овладел он собой, — но я в состоянии вести машину. Скажите только, куда едем.

— Мы вам покажем дорогу… В агентство «Глория».

6

Кирилл Шестаков считался одаренным мальчиком. Чуть ли не с двух лет мама, заботившаяся о развитии у сына любви к искусству, водила его по музеям, и в тишине, при ровном рассеянном свете, Кирюша восторженными расширенными глазами вбирал полотна великих мастеров, вырабатывая чувство эпохи и стиля. В школе его рисунки, подражающие иллюстрациям известных детских книжек, заставляли одноклассников ныть: «Кир, а нарисуй мне кота! А нарисуй медведя!» В четвертом классе учительница во всеуслышание заявила, что умение провести прямую линию без линейки — признак таланта художника, и посоветовала родителям отдать его в художественную студию.

В студии его постигло первое разочарование. Кирилл прилежно выполнял все, что задавал руководитель, корпел, выписывая тщательной акварелью гипсовые фрукты и разноцветные драпировки, и не мог понять, что же он делает не так? А тем не менее картина не складывалась, и он сам это видел. Он, такой старательный, прилежный, образованный! Тем обидней ему делалось, когда он сравнивал себя с этим… как его… нет, это имя он не забудет… с Ромкой Конопатовым! Увалень с уголовной походочкой, в школе по всем предметам одни «трояки», в студии, не слушая руководителя, все делал по-своему, лепя один к другому размашистые неаккуратные мазки… А складывалось из этих мазков — чудо. Вот сирень за весенним, только что промытым дождем стеклом: махровая, живая, колышущаяся. А Кирилл, что ни изображал, хоть цветы, хоть грузовик, хоть родное мамино лицо, — все у него получалось гипсовым.

«Что же есть в Конопатове, чего нет во мне?» — спрашивал себя Кирилл и, не находя ответа, подружился с Ромкой, надеясь узнать его секрет. Так оно, в конце концов, после шляния по улицам, походов на футбольные матчи, обсуждения приключенческих романов, и произошло. Но секрет оказался бесполезен Кириллу и только сильнее вогнал его в недоумение.

— Я тебе чего скажу, Кирюха, — смущенно признался Конопатов полушепотом, — я вот как увижу что-то красивое или, наоборот, страхолюдное, у меня прямо в животе чего-то стискивается, так и хочется нарисовать. Или прямо перед глазами встанет, как во сне, такое, чего не бывает, так его тоже охота пришпилить к бумаге… Да что я тебе корявыми словами объясняю, ты, наверно, лучше меня это чувствуешь!

Кирилл не чувствовал.

Он превосходно разбирался в направлениях живописи. Он чувствовал прорыв и загадку великих произведений искусства. Он выработал безупречный вкус и ценил красоту, где бы ее ни встречал. Но оказалось, что этого мало. Требовалось что-то неуловимое, свое, что не отпускает и будоражит, что побуждает творить… Кирилл полагал, что он на это способен. Неужели он ошибся и никакого таланта у него нет? В подростковом возрасте так трудно в это поверить. А иные отчаянные личности не в силах поверить до конца жизни: такие пополняют отряд непризнанных гениев, невыносимых для окружающих и самих себя.

Непризнанным гением Кирилл быть не захотел: по складу характера он был честолюбив и прагматичен. Ко времени выбора профессии он уже сумел трезво оценить себя и пошел учиться на искусствоведа: смысл странного понятия «творчество» оставался для него скрытым, зато рассуждения о творчестве представляли неплохое поле для деятельности. Он даже начинал писать диссертацию о деятелях русского авангарда… Но рассуждать о полотнах великих художников, зная, что ему никогда не суждено войти в их пантеон, оказалось невыносимо. Кирилл Шестаков ушел с предпоследнего курса университета и занялся бизнесом. Вот это было его дело! В бизнесе требовались быстрота реакции, напор, аналитический ум — все то, что у него уже присутствовало. Притворяться тоже приходилось, но по-другому. Дела пошли в рост, и он убедился, как это приятно: позволять себе то, чего не мог позволить раньше. До виллы на Канарах ему все еще было далеко, но сделать евроремонт и после прилично обставить пятикомнатную квартиру в центре Москвы он вполне мог.

Но даже на роскошной постели, с обладательницей фотомодельной фигуры под боком, его посещали тревожные сны: он, Кирилл Шестаков, в официальном костюме, на открытии своей выставки, держит ножницы, чтобы перерезать алую ленту. А кругом шепчутся приглашенные, все ожидают, когда же наконец кончится официальная часть и они насладятся зрелищем его новых гениальных полотен… Просыпался Кирилл в дурном настроении и в ближайшие выходные выбирался к старым друзьям, чтобы поговорить об искусстве. Одни друзья бедствовали, другие занимались инсталляциями и перформансами, приносившими иногда неплохие деньги, третьи, подобно ему, из искусства перекинулись в бизнес, но не утеряли прежних увлечений…

Кто из них познакомил Кирилла с Абрамом Файном? Полутемный зал, вечеринка для избранных. Гостям предлагали шоколадные башмаки со шнурками из тянучки, вроде тех, что поедал Чарли Чаплин в «Золотой лихорадке»; по залу носили отрезанную пластмассовую голову — дамы и даже некоторые мужчины взвизгивали… Этот человек ни разу не проявил эмоций, хотя бы из вежливости, для того, чтобы поддержать компанию. Флегматичный, носатый, все время молчавший, он совсем не заинтересовал Кирилла, но зоркий шестаковский глаз приметил на его волосатой руке особенные часы: простые с виду, но стоившие целое состояние. Файн заметил, что вычислен, но это его не смутило: напротив, он одобрительно кивнул головой. Файн и Шестаков друг друга поняли. Они выяснили, что похожи: бизнесмены, помешанные на живописи. Только, в отличие от Кирилла, искусство и бизнес для Файна составляли единое целое. Искусство, бизнес и… криминал. Это выяснилось после предложения, которое сделал ему Файн через две недели после знакомства, очевидно наведя о нем справки. Криминала Шестаков, вдоволь поварившийся в котле российской эпохи первоначального накопления капиталов, не испугался. Но даже деньги, которые сулил ему Файн, не склонили бы его влезть в аферу с картинами так, как это сделала перспектива мести. Кирилл Шестаков отомстит миру, который превозносит оригинальное творчество, и творческим людям, которые еще до рождения забрали себе то, что должно было по праву принадлежать ему.

В заместители по вопросам живописи Кирилл избрал Матвея Пикаева, который подыскивал молодых перспективных художников. Полотна некоторых, на придирчивый искусствоведческий взгляд, обнаруживали ростки гениальности. Но чтобы гениальность взошла и принесла плоды, требовалось время. А есть, одеваться, оплачивать жилье и содержать семьи молодым дарованиям нужно было сейчас. Они готовы были продать свой талант, но желающих купить его не находилось. И тогда являлись представители предприятия Файна…

Кирилл Шестаков полюбил вербовать художников.

— Я вижу, вы не лишены способностей, — подступал он к очередному дарованию, точно бес-искуситель. — Покажите что-нибудь еще. О, вот отличное полотно! Какое смелое обращение с композицией, как горит охра! Послушайте, у меня для вас найдется кое-какая работенка. Нелегкая, заранее признаюсь. Но и вознаграждение предлагаю соответствующее.

— Какая работа?

— До чего вы прыткий! Мне нравятся усердные сотрудники. Уверен, мы сработаемся. Но сначала о вознаграждении…

Кирилл избегал лобовой атаки, способной отпугнуть намеченный объект. Он проводил художника по всем кругам сомнений, страданий, радужных обещаний. Чтобы добраться до обещанного благополучия, от объекта требовалось всего-навсего пожертвовать некоторой долей свободного времени, за которое ему все равно никто другой такой суммы не предложит, и набить руку, копируя картины мастеров прошлого.

— Вы получаете деньги и развиваете профессиональные навыки: двойная польза! А после создавайте свои шедевры, сколько хотите.

Контингент узников Раменок-2 вскоре оказался укомплектован. Ни один не сорвался с крючка.

В сущности, Файн был нетребовательным рабовладельцем: он удовольствовался бы меньшим количеством копий за больший срок. Это Кирилл Шестаков, любящий выставлять себя заступником трудящихся художников, испытывал злобное ликование, загружая подопечных так, чтобы у них не оставалось ни минуты на создание собственных полотен. За всеми гениями не уследить, но от двух-трех он мир избавил. Гарантированно.

…В агентстве «Глория» Шестакова встречали как родного. То, что его удалось наконец вычислить, означало, что картинная эпопея под кодовым названием «Бубновый валет» близка к завершению. Предстояло его расколоть, и дело в шляпе! Но недаром говорят, что труднее всего взаимодействовать с преступниками-непрофессионалами: перед лицом разоблачения Кирилл Шестаков проявил отсутствие элементарной логики. Приехав в «Глорию», он начал кричать, что его привезли сюда незаконно, что из-за жары он дал заморочить себе мозги, но дальше этот номер не пройдет, — словом, то, что на уголовном языке, ныне доступном всем, называется «гнать пургу».

— Несолидно, — покачал головой Денис Грязнов, — ой, до чего несолидно себя ведете, Кирилл Валентинович. Вы же умный, образованный человек, бизнесмен, понимаете ли, и искусствовед в одном флаконе. Думаете, трудно вычислить, кто посещал Николая в день его смерти?

— Да, я был у Николая, — оборонялся Шестаков, — ну и что? Должно быть, сразу после моего ухода он принял лекарство. Может, он поджидал только меня, чтобы проститься с миром.

— На пузырьке с лекарством остались ваши отпечатки пальцев.

— Не пройдет. Я просил Колю их показать, чтобы купить в аптеке такие же. В последнее время засыпаю с трудом.

— Что ж так плохо? Украденные картины мерещатся?

Лицевые мускулы Кирилла Шестакова напряглись, челюсти сжались. Пока речь шла об убийстве, он считал себя защищенным; деятельность, связанная с картинами, грозила множеством улик. Эту игру мимики отметил Денис Грязнов и удивился, что для Шестакова меньшее преступление, воровство, кажется более страшным, чем лишение человека жизни. Всякие личности попадаются, но к некоторым Денис никогда не привыкнет…

— А по поводу картины, — сказал Шестаков скучным голосом, отводя глаза, — я уже давал вам разъяснения.

— Они нам показались недостаточными. Вы умолчали о вашей деятельности в Нукусе… и во Львове… Вас опознают.

— Кто?

— Старушка Васильевна, у которой вы вместе со своим подручным сняли с потолка в хате неизвестную картину Шермана.

— Какая еще Васильевна? — вяло отругивался Шестаков. Спокойнее, старуха — гражданка Украины, тебе она не опасна. — Какая еще хата? Картина великого авангардиста — в хате? Вы что, надо мной издеваетесь?

— Издеваетесь вы над нами, господин Шестаков, только скоро ваши издевательства прекратятся. Взгляните на этот рисуночек. Какое сходство! Вы тут красивее, чем в жизни. На стенку повесите в тюремной камере?

Кирилл разгладил ладонью листок с рисунком, действительно точно, хотя и гротескно, повторявшим его черты. Первым побуждением было разорвать его, но рисунок, очевидно, был всего лишь ксерокопией. Кто же нарисовал оригинал?

«Шерман, — пронзила мозг дикая мысль, — это Шерман выступил против меня. Все художники прошлого и настоящего ополчились против меня, потому что знают, какое зло я причинил им».

— Рисунок, само собой, не доказательство, — бубнили у него над ухом, — но сами понимаете, если предъявить его автору вашу фотографию, он отлично вас опознает.

Внезапно ему стало все безразлично. Борьба бессмысленна. На протяжении последних двух часов он падал в пропасть, и единственное, чего еще хотел, — поскорее достигнуть дна, чтобы прекратилось это головокружительное изматывающее падение, чтобы остановиться и отдохнуть.

— Вы уже все для себя решили, — медленно проговорил Шестаков. — Чего ждать? Берите меня голыми руками. Мелкие сошки всегда расплачиваются.

— Господин Шестаков, мы не звери. Суд учтет вашу добровольную помощь следствию.

— Какую помощь?

— Для нас и для нью-йоркской полиции не секрет, что главным действующим лицом аферы с поддельными картинами является господин Файн. Если вы сможете устроить так, чтобы Файна взяли с поличным, это будет служить основанием для смягчения вашей участи.

Шестаков откинулся на спинку стула и закрыл глаза.

7

Бывают коммерсанты от искусства, которые стараются смягчить этот факт, называя себя artists — художниками — и рассуждая на публику об искусстве. Абрам Файн открыто провозглашал себя коммерсантом и считал, что стыдиться тут нечего.

Его бизнес-карьера началась, как и у Левы Ривкина, еще в Советском Союзе. Правда, в отличие от Левы, пострадавшего за то, что честно, хотя и небезвозмездно, нес западную культуру в массы, Абраша Файнштейн непорядочно облапошивал доверчивых граждан, с ловкостью всучивая им в закоулках Ростова-на-Дону вместо дефицитной модной одежды, за которую они успели заплатить изрядные деньги, рваное тряпье. За такие поступки ни при одном режиме по головке не погладят, и политику, казалось бы, к драным тряпкам не пришьешь. Однако Абраша умудрялся делать и не такое. Пользуясь приобретенными на воле знакомствами, он из тюремной камеры умолял позвонить туда, запрячь этого и добился: в западных газетах о нем, уголовнике, появились статьи, рисующие его узником совести. Из-под следствия Абрам Файнштейн с великим шиком отправился в Израиль, но земля обетованная, на которой надо растить капусту в кибуце или бегать за палестинцами с автоматом, его не прельщала, и вскоре он объявился в Америке, укоротив фамилию отцов и прадедов до короткого и вполне англоязычного «Файн». А укоротив, задумался. В фамилии содержалось определенное указание: fine arts — в переводе «изящные искусства», то есть, проще, живопись. Почему бы не попробовать? И тот, кто торговал фальшивыми шмотками, принялся продавать фальшивые полотна.

В Нью-Йорке, куда немедленно подался Файн с получением вида на жительство, он отличился умением завязывать знакомства. Он знакомился напропалую, с бизнесменами и деятелями искусств, мелкими политиками и крупными домовладельцами… ну и, само собой, с женщинами, с женщинами! Он умел выходить на тех, кто бы его представил нужным людям, а если таковых не находилось, представлял себя сам, причем так весомо, что отказаться от знакомства было психологически невозможно.

Никто и подумать не мог, что этот напористый толстячок с лицом человека, имеющего право судить обо всем на свете, обретается не на самом дне, но близко к нему. Там водились примечательные личности. Одной из них оказался сосед Файна по лестничной площадке, обладавший лицом, похожим на морду меланхоличного бульдога. Мистер де Вер (ни в коем случае не Девер!) был тощ, как его зонтик, который он даже в солнечную погоду носил с собой, и говорил с тягучим южным акцентом, который Абрашу, тогда владевшего английским далеко не в совершенстве, порой ставил в тупик, мешая распознавать даже знакомые слова. О себе де Вер поведал, что происходит из аристократического, известного в южных штатах рода. Унаследованное состояние позволяло ему не искать унылой работы клерка, а заниматься изучением искусств, путешествуя по лучшим университетам и картинным галереям мира. Но происки северян, из-за которых он разорился, прервали эту отрадную жизнь и забросили его в нью-йоркские джунгли. Когда-то он неплохо рисовал… «Неплохо» все, знакомые с де Вером, считали проявлением скромности: бульдогомордый южанин с фотографической точностью копировал любую открытку, любую иллюстрацию из наугад выбранной книги, любую подпись на чеке… последнее уже относилось к сфере заработка. Более того, копированием его ценный дар не ограничивался. Вникнув в особенности почерка, де Вер способен был написать им какой угодно текст, вникнув в особенности живописного стиля — за несколько минут сотворить рисунок хоть под Тулуз-Лотрека, хоть под Нормана Рокуэлла…

Наш далекий от совершенства мир полон обладателей редких способностей, не знающих, как их применить.

Абраша знал.

Через полгода после знакомства Файна с де Вером выяснилось, что потомок аристократов неожиданно стал обладателем семейного наследства, состоящего из картин выдающихся мастеров: Пикассо, Вламинка, Дюфи, великого американца Эндрю Уайетта… Благодаря посредничеству мистера Файна коллекцией заинтересовался посол Сингапура. Он хотел бы от имени сингапурского правительства украсить коллекцией де Вера один из главных музеев столицы, однако только в том случае, если мистер де Вер предъявит сертификаты на все картины. Бульдожьи щеки еще сильнее обвисли и приобрели слегка растерянное выражение, однако друг мистера де Вера мистер Файн, превосходно овладевший если не лексикой, то тактикой разговора, спросил, устроит ли господина посла мнение такого специалиста, как мистер Дуайт Моррис, чьи статьи регулярно появляются в серьезных журналах. Посол наклонил узкоглазую, с обтекаемым лбом, голову: мнение Дуайта Морриса, чья репутация всем известна, послужит лучшим сертификатом.

Абраша точно рассчитал, кого пригласить. Критик и эссеист, престарелый сноб Дуайт Моррис в присутствии посла и высоких лиц американского государства только кивал, улыбался и громко сожалел о том, что такие сокровища живописи покидают Америку. После этого все сомнения оказались сняты с повестки дня. Коллекция улетела в Сингапур, а мистер Файн на полученные от мистера Де Вера за посредничество деньги открыл галерею New Art. Файн в целях приобретения репутации покупал и перепродавал подлинные полотна. Но, конечно, основной доход приносили не они, а те Дали, Дюфи, Пикассо и Вламинки, которые продолжал штамповать плодовитый южанин.

Конечно, дело было рискованное. Файну частенько мерещилось, что он стоит на краю пропасти. А однажды показалось, что сзади его подтолкнули и он уже летит вниз… В будний день, навещая как хозяин свою галерею, Абрам обратил внимание на пожилую полноватую женщину, застывшую перед поддельным Сальвадором Дали. Что-то знакомое проступало в очертаниях лба, в глазах, в повороте головы… Файн похолодел: это же вдова Дали, красавица русского происхождения Гала, которую гениальный и эксцентричный испанец неоднократно использовал в качестве модели! Деваться было некуда: идя ва-банк, он приблизился к ней и вкрадчиво заговорил:

— Счастлив приветствовать у себя музу великого художника. Какие чувства рождает в вас это одно из последних его произведений?

Гала резко расхохоталась и с покровительственной развязностью похлопала Файна по руке. Зал галереи в это время дня был пуст, но для осторожности Гала отвела Абрашу в закуток возле статуи, изображавшей, как значилось на табличке, «ядерную купальщицу», но скорее смахивавшую на небоскреб «утюг» в окружении противотанковых ежей, после чего зашептала по-русски:

— Молодой человек, я не слепая и вижу, что ваша «Игра в шахматы на берегу бархатного сезона» — подделка. Но не волнуйтесь, это очень качественная подделка. Я не сообщу в полицию… Хотите, открою тайну? В последние годы жизни, когда Сальвадор тяжело болел, мы воспользовались услугами никому не известного художника, навострившегося писать картины под Дали. Это не совсем подделки, потому что мой муж руководил им. Часть картин мы распродали при жизни мужа, часть он велел мне приберечь на черный день, чтобы я ни в чем не испытывала нужды после его смерти. Сальвадор оказался прав: как только он умер, его картины резко взлетели в цене… Я просто обязана была поделиться этим с кем-нибудь. Считайте, что мы квиты. Не выдавайте меня, и я вас не выдам, хорошо?

И она, тяжеловесная, однако по-прежнему женственная, устремилась к выходу, оставив Файна в радостном недоумении. С одной стороны, Абрама шокировало то, что его разоблачили, с другой стороны, он как бы получил санкцию на нелегальную деятельность. Те художники, от лица которых создавал произведения искусства южанин, не способный создать ничего от себя, попросту написали слишком мало. Публика хочет видеть другие их полотна, еще и еще. Мы доставляем публике эту радость. Что же здесь преступного?

Ничто не длится вечно. Дочь Вламинка увидела в частной коллекции поддельное полотно, которое выдавали за картину ее отца. В отличие от Галы, она повела себя не столь терпимо и закатила скандал. Файну едва удалось заткнуть рот ей и владельцу лже-Вламинка грандиозным подношением. Де Вер держался хуже некуда и чуть не провалил всю авантюру. Он уже видел себя в тюрьме, лишенным всяческих удобств, окруженным грубыми и страшными уголовниками, ворами и убийцами, не понимающими его артистическую натуру, и Файну стоило больших трудов убедить его не раскисать.

Да, мастер подделок оказался слишком чувствительным к риску. И слишком любил жирную пищу. В совокупности это привело к тому, что на шестьдесят четвертом году сердце мистера де Вера не выдержало. В реанимации он, лишенный возможности говорить из-за торчащей в горле трубки, делал такие движения, словно просил бумагу и ручку, но больному были воспрещены любые нагрузки, даже письмо. Узнав об этом, Файн порадовался. Не задумал ли Де Вер напоследок облегчить душу признанием? Если так, ему это не удалось. Существует поверье, что человек, не завершивший на земле какое-то дело, способен явиться в виде призрака, но в призраки Файн не верил. И не слишком скорбел о компаньоне, человеке скучном и никчемном во всем, кроме работы.

Скандал с Вламинком показал, что писать в стиле великих мастеров картины, которых никогда не существовало, опасно. Притом сертификат соответствия превратился в опасный риф именно в последние годы, когда компьютерная база данных может с легкостью сказать, засвидетельствовал интересующую вас картину интересующий вас эксперт или же в глаза ее не видел. Следовало искать другие направления деятельности, и они нашлись. Проще торговать картинами, которые уже существуют. При определенных обстоятельствах они могут раздваиваться.

В 1992 году Файн приобрел на публичном аукционе картину Бруно Шермана «Вишневый сад» за 312 тысяч долларов и велел тогда еще живому де Веру скопировать ее и подделать сертификат соответствия, а затем благополучно продал подделку одному из галеристов в Токио за 514 тысяч. Годы спустя Файн продал оригинал картины Шермана на открытом аукционе.

Поддельные полотна Шагала и Шермана Файн успешно сбывал в Японии, на Тайване и в Польше. Так, один тайваньский коллекционер за каких-нибудь 200 тысяч долларов стал обладателем великолепной подделки полотна Шагала «Царь Давид в зеленом пейзаже». По сей день на нее любуется, наверное, в то время как оригинал проворный Абраша за ту же сумму давно сплавил в одну из парижских галерей. Поддельные картины Бруно Шермана и Клода Моне расхватывали в Нью-Йорке и Париже, как горячие пирожки. Всего на этом Абрам Файн заработал 17 миллионов долларов, о чем налоговой полиции и ФБР совсем не обязательно было знать.

Филиалом своего предприятия в России, Раменками-2, Файн остался очень доволен. В России проживают самые талантливые люди и самые пока что неизбалованные благами цивилизации. Возможно, он чуть-чуть… — как это?.. — рабовладелец. Но стыдиться этого не собирается. Если приструнить зарвавшегося Шестакова, все будет в порядке. Словом, Абрам Файн процветал.

Что же вызвало на его лице восковую бледность? Что заставило его взволноваться до такой степени, что он даже отложил поездку в Раменки-2?

Сотрудник русского консульства по фамилии Порываев прогуливался по аллеям Централ-парка. Обычно он назначал встречи здесь, в одном из немногих оазисов Нью-Йорка. Порываев не любил Америку, особенно Нью-Йорк, предпочитая европейские страны, через которые пролегал привычный для него путь дипломатической почты. Перед глазами все еще стояли миражи недавнего прошлого. Еще двое суток назад мимо окна не спеша проплывали аккуратные домики с черепичными крышами, далекие шпили готических церквей: приближаясь к границе, поезд замедлял ход. Вкрадчивый женский голос объявлял: «Мы прибываем в Республику Чехия»… Это радовало. Порываев любил Чехию еще в те времена, когда эта страна была вдвое больше и называлась Чехословакией. В эпоху СЭВ братья по соцлагерю ценили ее за пиво, иностранные шмотки и пусть не капиталистическое, но все же получше отечественного качество жизни и сервиса. Теперь, когда все это и многое другое можно было получить дома, остались туристические радости: облик городов, в котором германское начало удачно сочеталось со славянским, злата Прага с шедеврами ее архитектуры. Порываев в Праге останавливался проездом, его путь вел во Франкфурт, а далее в Нью-Йорк, тем не менее он выкроил часок и навестил свой любимый переулок Алхимиков, темный и каменистый, отдающий сыростью столетий. Разве Америка в состоянии похвастаться подобными культурными ценностями? Прежде чем добраться до Нью-Йорка, Порываев не единожды перенес нашествие таможенников, но это было пустяками: дипломатическая почта таможенному досмотру не подлежит. Все остальное — пусть смотрят сколько угодно, такая у них работа. Порываев охотно распахнул недра своего желтого дорожного чемодана, демонстрируя зубную щетку и шариковую ручку. Единственное, к чему попытались придраться в Германии, — это сигареты, но и их он вез разрешенное количество.

Порываев не затевал никаких афер. Сам по себе он был абсолютно законопослушным и бескорыстным гражданином своей страны. Он всего лишь оказывал постороннему человеку любезность в соответствии с его личной просьбой.

Несколько лет тому назад к Порываеву обратился его непосредственный начальник. В помещении, предварительно обследованном на предмет «жучков», начальник скучающим голосом заговорил о том, что почта в наше время работает крайне неаккуратно, а товары, отличающиеся особой хрупкостью, ей лучше не доверять. В связи с этим он был бы крайне признателен, если бы Порываев изыскал возможность передать в Нью-Йорке небольшой, совсем небольшой груз его родственнику, мистеру Фредерику Хагену. Ничего особенного, так, бумаги, представляющие собой семейную ценность. Часть вознаграждения за труды он получит вместе с пакетом, часть — от мистера Хагена. Порываев первым делом подумал о проверке на вшивость, но слова отказа застряли у него в горле после того, как начальник напомнил ему дату и время, когда он уже совершил подобное злоупотребление служебным положением. Риск поплатиться был велик в любом случае, принял бы он предложение или отказался. Порываев согласился и потом не раз прихватывал пакеты начальника, отправляясь по привычному маршруту. Некоторое время он воображал себя шпионом, но сведений об утечке государственных тайн за рубеж не поступало, и он расслабился. Должно быть, дело действительно личное.

Мистер Хаген показался в дальнем конце аллеи. Порываев узнал его элегантное летнее пальто бордового цвета, его походку — несмотря на всю элегантность, при ходьбе Фред Хаген по-крестьянски загребал ногами. Оставалось так немного до завершения напряженного эпизода… Двигаясь в противоположных направлениях, они соприкоснулись на ходу, толкнули друг друга. Пакет вот-вот перекочевал бы из одного кармана в другой.

Внезапно слева и справа выступили четверо подтянутых мужчин, одетых в штатские пальто. Аллеи просматривались насквозь, и позже, восстанавливая задним числом этот поворотный в биографии момент, Порываев никак не мог уразуметь: откуда они взялись? Прятались за стволами деревьев? Лежали на газонах? Внезапное явление создавало ореол чуда, но чуда неприятного. Откуда бы, впрочем, они ни взялись, эти чересчур подтянутые для настоящих штатских личности потянулись к пакету с сургучными печатями, содержимое которого даже для самого Порываева было тайной. Один из них, худощавый седеющий брюнет лет пятидесяти, с крючковатым носом и поджатыми губами, держался на заднем плане, но именно в нем-то Порываев, с его идеальным административным чутьем, распознал главного.

— Нельзя! Это грабеж! Это нарушение права на собственность! — запротестовал Порываев по-английски.

— ФБР, — отбил его довод человек в штатском, поднося прямо к его лицу ламинированное удостоверение. Буквы заплясали в глазах у Порываева.

Сбоку послышался хлопок, будто кто-то шумно открыл бутылку. Действительность раздробилась на несколько хаотических частей, которые неподготовленный мозг Порываева силился свести воедино. Кровь на песке под ногами. Вскрикнувший, схватившийся за плечо фэбээровец выпустил удостоверение. Мистеру Хагену заламывают руки, в одной из которых все еще зажат небольшой пистолет.

Пакет валялся на посыпанной песком дорожке Централ-парка. Разорванный.

Дальнейшее Порываева могло не интересовать. И все же он скосил глаза, чтобы рассмотреть: что появилось из пакета? Наверняка ничего примечательного. Заурядная компьютерная распечатка. И только подписи… да, это окажутся крайне важные подписи. Он к этому готов.

Но это были не документы. Это была вообще не бумага. Перед изумленными глазами Порываева и фэбээровцев явился расписанный масляными красками, небольших размеров холст. На нем плясала свадьба, мрачная и жизнеутверждающая, склоняла под фатой голову невеста с синим лицом, а кот, баран и козел приветствовали молодоженов.

— Это оно. — Фэбээровцы были единственными, кого содержимое пакета ничуть не удивило.

— Как вы можете объяснить это, мистер Порываев?

— Никак, но… Я не знал. Клянусь, я не знал, что перевозил!

Порываев сам сейчас не верил в то, что говорил, хотя пять минут назад не усомнился бы в правомерности своих слов.

А в Нью-Йорке представители Файна тревожно названивали по московскому номеру, который он им оставил.

8

Для обычных женщин поход по магазинам — это развлечение, сопряженное с искушением потратить больше денег, чем нужно. Настя посещала магазины женской одежды совсем с другой, деловой целью. Она профессионально рассматривала платья с лица и с изнанки, отмечая особенности моделей и кроя, прикидывая, что плохо и что хорошо. И обычно обнаруживала массу недостатков: этот узор перекошен, тот участок плохо прострочен… Не говоря уже об общей банальности исполнения. Для Насти, обладавшей художественным вкусом, не составило бы труда создать платье в стиле Пикассо или брюки, навевающие мысль об июньском рассвете. Такие необычные вещи она иногда видела во сне.

Еще недавно Настя думала, что самое трудное, с чем она столкнется в столице, — это работа, но такие трудности ее не устрашали. За внешностью трогательной девчушки с глазами олененка скрывалась настоящая бизнес-леди, правда пока не успевшая проявить себя. В Барнауле Настя, дочь некрупного, но заметного по местным меркам начальника, привыкла быть первой во всем; она прекрасно училась, занимала первые места на олимпиадах, у нее было множество друзей и приятелей… И вот, приехав в Москву, она обнаружила, что таких, как она, хорошеньких, талантливых и амбициозных, здесь сотни на квадратный сантиметр. Но это открытие не заставило Настю отступить. Она намеревалась стать знаменитым модельером и никому не собиралась уступать своего будущего карьерного величия, достигнутого исключительно талантом и честным трудом. Недаром она повесила на стену картинку с сопротивляющейся до последнего лягушкой и подписью: «Никогда не сдавайся». Мужчины до этого лета виделись на ее великом пути помехами, чем-то вроде «лежачих полицейских», предназначенных для того, чтобы особо прыткие сбавляли скорость. Если у мужчины обычная сексуальная ориентация, ему нужен от подчиненной только секс; если он гомосексуалист, что в мире моды не редкость, это еще хуже: такие видят в каждой женщине соперницу. И вот Насте встретился мужчина, который не собирался мешать ее карьере. Которого вообще не интересовала ее карьера, а интересовала, как ни странно, она сама. Мужчина, который не был ни ее начальником, ни подчиненным, ни соперником — а просто собеседником. Другом, с которым у нее нашлось немало общего. Оба они были молодыми, целеустремленными и готовы были горы своротить, чтобы только добиться своего. Но оба не готовы были ради достижения цели поступиться порядочностью. Обоих влекла Москва, но московский образ жизни казался неудобным: в чем-то слишком суровым, в чем-то, наоборот, комфортно-расслабляющим… «Привыкнешь», — утешал ее Денис, и Настя не могла не отметить, что, за исключением старенького Семена Семеновича, это первый мужчина в Москве, от кого она услышала слова ободрения и поддержки.

И вот такого мужчину она оттолкнула, обидела! И из-за чего? Из-за полной ерунды! Ну да, он не был ласков утром, он стремился поскорее уйти, но ведь у него столько дел. Начальник частного охранного предприятия — ответственная должность! На что же здесь обижаться? Дура, дура! Оставалось только надеяться, что его обида пройдет. Они обязательно встретятся, может быть, даже сегодня, как-нибудь случайно, Настя попросит у него прощения, и все станет так, как должно быть.

И, как будто ее мысли обладали реальной властью над событиями, едва Настя вышла из очередного бутика, рядом с ней притормозила машина. В моделях Настя не разбиралась, но в стиле этой машины чувствовалось что-то военное. Слишком коротко стриженный, но в общем симпатичный парень с простым, немного деревенским лицом распахнул перед ней переднюю дверцу.

— Из агентства «Глория», от Дениса. Вы Настя?

— Я Настя. — Настин голос затрепетал.

— Он мне поручил вас к нему подвезти. У вас ведь найдется свободное времечко?

Ошарашенная совпадением действительности с ее желаниями, Настя села на переднее сиденье. Ей и в голову не пришло задавать какие-либо вопросы.

Если агентство «Глория» следило за преступниками, из этого не следует, что преступники не следили за «Глорией». Павел Сальский, натренировавшийся в умении причинять боль, справедливо полагал, что к знанию противника должно прилагаться знание его близких. Через своих близких даже самый сильный и мужественный человек уязвим сильнее, чем сам по себе. Что касается самого Паши, он освободился от этих слабостей: женщины для него ничего не значили, родителей своих он презирал. А то, что противник наделен слабостями, это хорошо, очень хорошо…

Паша Сальский не был глупцом и видел, к чему идет дело. Шестаков тоже видел, но он был недостаточно решительным, чтобы предпринять что-то радикальное. Он ни за что не дал бы согласия на похищение девчонки, в которую был влюблен директор «Глории». «Влюблен!» — Паша с издевкой мысленно повторил это слово. Тем доходчивее будет для него ультиматум: «Держись подальше от расследования этого дела, тогда мы вернем тебе твою Настю. Ее ведь Настей звать? Хорошее имя для хорошей девушки. Пускай Денис узнает, что с его Настенькой можно сотворить уйму такого, после чего она перестанет быть хорошей девушкой. Она, возможно, и женщиной никогда больше не сможет быть — смотря как за дело взяться. Если даже ты ее не так уж любишь, сможешь ли жить с таким пятном на совести? Учти, незапятнанной совестью сотрудник правосудия обязан дорожить. Так вот: пожалей девчонку!»

Шестаков — чистоплюй. Такой недоделанный начальник Сальскому надоел. Вот если им с Жорой удастся провернуть всю операцию в обход Кирилла, впору рассчитывать на особое внимание заокеанского хозяина, который как раз на днях прибывает в Москву. Если хозяин останется доволен, бывшим «морским котикам» гарантирована прямая дорога в Америку. А там недалеко и до того, чтобы стать наконец-то киллерами международного масштаба.

Обратиться за поддержкой прямо к Файну Сальский пока не имел возможности. К Шестакову — не мог. Поэтому он перетряс старые связи эпохи начального пребывания в Москве, эпохи борьбы кавказских группировок и расправ с конкурентами. Связи эти зиждились на двустороннем компромате. Старые друзья-враги не отказали и предоставили в качестве плацдарма одну дачку, на которую никто никогда не сунется, которую милиция не вычислит ни за что.

Ответственным за операцию с Настей Сальский назначил Рубежова, отговорившись тем, что у него полно дел в бункере. В действительности Сальский не без оснований подозревал, что Жоре удастся произвести лучшее впечатление на девушку, чем это получилось бы у самого Паши. С некоторых пор Паша заметил, что особы женского пола его избегают, несмотря на то что он был нормально одет и отменно сложен. Вдруг они замечают, что в его стекленеющих от мечтаний глазах отражаются беспомощными, истязуемыми, обескровленными? «Такого не может быть», — уверял себя Паша, но тем не менее женщины его избегали. Кто бы объяснил, почему?

…Сотрудник «Глории», любезно предложивший подвезти Настю к Денису, в дороге оказался неразговорчивым и интеллектом не блистал, но для водителя это было совершенно не обязательно. Настя начала его расспрашивать, завершили ли они то самое сложное дело с картинами русских авангардистов начала ХХ века, а он буркнул, что его дело — баранку крутить, его в такие сложности не посвящают, и Настя отстала. Ей доставляло удовольствие в такой солнечный день разглядывать Москву через ветровое стекло машины, и даже пробки, в которых то и дело приходилось увязать, ее не огорчали: наоборот, оставалось больше времени, чтобы рассмотреть какие-то любопытные детали окружающей обстановки. Ехали они через центр и, судя по тому, что говорил Денис о расположении «Глории», скоро должны быть на месте.

Что-то начинало тревожить Настю. Она сравнивала, размышляла, задавала себе вопросы. Например, такие: каким образом Денис узнал, что именно в это время она выйдет из этого магазина? Значит, он поручил сотрудникам «Глории» следить за ней? Такой поступок совсем не в духе Дениса… Правда, чем ближе узнаешь человека, тем больше открываешь в нем незнакомых черт. Но была еще какая-то деталь, допущенный водителем просчет, который маячил на задворках сознания, не поддаваясь Настиным попыткам вытащить его на белый свет.

Остались позади архитектурные причуды, сверкающие витрины и новомодные памятники центра столицы. Пошли унылые километры осыпающихся хрущевских пятиэтажек, а за ними — белые пространства стереотипных новостроек.

— Разве «Глория» переехала? — спросила Настя.

— «Глория» не переехала, директор в филиале, — добродушно ответил водитель с таким располагающим лицом, что поднявшееся было беспокойство улеглось.

Вот оно — «Денис Александрович»! Настя не ослышалась: именно так назвал тот, кто представился сотрудником «Глории», своего начальника. В то время как она прекрасно знала, что отчество Дениса — Андреевич. Оговорка, пустяк? Молодого начальника, должно быть, нечасто величают по имени-отчеству. И тем не менее это настораживало.

Промелькнула бетонная эстакада, что серьезно напугало бы Настю, если б ей сказали, что это — Кольцевая автодорога. Но и без точных ориентиров чувство, что они выезжают за пределы Москвы, усилило Настину тревогу.

— Дайте я позвоню Денису, — потребовала она.

— Откуда?

— У вас обязательно должна быть рация для связи. Дайте мне с ним поговорить.

— Это ни к чему.

— А если нет, высадите меня. Высадите немедленно!

Машину качнуло. Настя впилась ноготками в плечо водителя и отлетела назад. Если бы не ремень безопасности, она бы как следует впечаталась виском в боковое стекло. Потирая стремительно краснеющую скулу, Настя расширившимися от изумления и страха глазами следила за водителем.

— Сиди смирно, поняла? Никуда ты отсюда не выберешься. А будешь выкобениваться, живой я тебя до места не довезу. В канаву сброшу, пускай кто хочет возится с твоим трупом.

Какую-нибудь другую девочку из тех очаровашек, что в школе отличались примерным поведением, а когда подросли, продолжали слушаться родителей, мужей, начальство, это жестокое заявление заставило бы оцепенеть. Но Настя не горела желанием проявлять чудеса дисциплины. Опыт еще в детстве помог ей понять, что если все время слушаться, как велят взрослые, никогда ничего не добьешься. И сейчас, вместо того чтобы сидеть смирно, непослушная Настя пригвоздила острым каблучком к полу ступню водителя и изо всех сил рванулась к рулю. Похититель взвыл. Машину мотнуло. На скорости восемьдесят километров в час, притом что вторая обутая в кроссовку ступня не успела придавить тормоз, они едва не впечатались в столб. Настя не сказала бы, что именно этого она и добивалась, но происшествие было ей на руку. Поблизости оказался пост ГАИ.

— Помогите! — успела заорать во все горло Настя. Боковое стекло с ее стороны было поднято, но, судя по силе крика, какие-то звуки просочились вовне, так как она успела заметить некоторое шевеление в среде гаишников возле желтой башенки. Это было последнее, что она успела заметить, потому что похититель, матерясь, уткнул ее голову в кожаную подушку подголовника, заглушая крики, и, крутя руль одной рукой, рванул вперед так быстро, как только мог автомобиль.

По крайней мере, Насте стало ясно: в канаву ее за непредусмотренную выходку не сбросили, следовательно, похитителям она зачем-то нужна. Зачем — это тоже понятно: если сказали, что от Дениса, значит, собрались его шантажировать. Ею, Настей. Ну, это им даром не пройдет!

9

Кирилл Шестаков чувствовал себя приманкой. Сейчас он не боялся Абрама Файна. Наоборот, с каким удовольствием, ворвавшись в бункер, он взглянет прямо в его загнанные глаза и напомнит ему сцену в Архангельском: наша взяла! Чуть большую проблему представляли художники: ему на какую-то секунду стало жаль этих бедолаг, гнувших спины в подземелье ради денег, вместо которых получат в награду тюремные сроки. Трудновато будет встретиться с ними лицом к лицу… Чувство жалости было мимолетным: Шестаков не привык думать о ком-то, кроме самого себя. Собственные страдания казались ему более значительными. Художники не пропадут: на зоне малевать будут! А вот как ему, Кириллу, выкрутиться из ситуации с Рубежовым и Сальским? По его спине пробежала струйка ледяного пота. Паша и Жора подчинялись Шестакову лишь постольку, поскольку видели в нем источник благ и мостик на вожделенный Запад. Стоит им заподозрить в нем предателя, и… остается надеяться, что усвоенные в спецназе приемы помогали им лишать жизни безболезненно. Впрочем, Кирилл ни на что подобное надеяться не хотел. Он хотел надеяться на то, что уцелеет.

Согласно предварительной договоренности, Шестаков должен был привести Файна на место преступления, где его могли бы застать с художниками и полотнами, в числе которых будет неизвестная картина Бруно Шермана, снятая с потолка чулана Васильевны. Сам же Шестаков отступит в безопасное место, в то время как представители МВД России примутся расправляться с охраной. Дело предстояло кровавое, тудыть-растудыть! Генерал Грязнов даже заказал для операции группу захвата.

— Послушайте, — предложил Шестакову Слава Грязнов, — а если договориться с охраной по-хорошему? Сказать: «Ребята, вы окружены, никаких перспектив…» Среди них наверняка не все самураи-самоубийцы.

— Сальский им не позволит. Он самоубийца, безо всякого преувеличения. Нет, хуже: убийца и самоубийца сразу. А остальные… Кто-нибудь обязательно сообщит Файну, рассчитывая на хороший куш, и вы лопухнетесь.

Шестаков не был на стороне милиции, но понимал, что сотрудничество для него сейчас — единственное спасение, единственный шанс выжить.

— Постарайтесь подробно описать устройство подземелья в Раменках-2.

— Можно, я лучше нарисую план? Так проще…

Согласно сведениям Шестакова, бункер состоял из двух частей: достроенной и недостроенной, иначе выражаясь, цивилизованной и нецивилизованной. В состав достроенной, цивилизованной части входили двухъярусные лифты, помещения художников для труда и отдыха, особая комната, где функционировало оборудование для фальсификации, огромная камера для хранения продуктов, кинозал и зал общественных собраний, которые ни подо что разумное приспособить так и не смогли, и два туалета. Через туалет пролегал ход в недостроенную часть, выводящую в канализацию. Она также блокировалась охраной, так что в нее так просто не попадешь. Ее, извилистую и дурно пахнущую, Шестаков изучил не слишком хорошо, но подозревал, что художники знакомы с ней лучше, поэтому рекомендовал перекрыть ее в первую очередь.

Намечалось две группы захвата: одна займется самим бункером и его обитателями, другая через канализацию проникнет в ее недостроенную часть, придя на помощь группе номер один, и проследит, чтобы никто не сбежал этим путем. Парни из «Глории» только что отбыли в Раменки на электричке, чтобы провести разведку на местности. Шестакова они не взяли, чтобы не засвечивать его лишний раз.

До одиннадцати часов завтрашнего утра Кириллу Шестакову предстояло терзаться неизвестностью и бесконечно искать причину провала. Что он сделал не так: продал Талалихину картину? Не рассказал о ней Файну? Допустил, чтобы Рубежов и Сальский, поначалу бывшие простыми охранниками, начали диктовать ему условия?

На самом деле ошибку Шестаков совершил в самом начале, когда позволил зависти к людям, обладающим художественным даром, взять над собой верх. И когда он по этой причине попал в сети Файна. Но такое соображение не могло прийти в его умную голову.

…Майкл Майер мог торжествовать победу. По такому грандиозному случаю он имел право даже закурить, и Присцилла не стала бы ругать мужа, разделяя его радость. Но он предпочел всего-навсего откинуться на спинку стула и глубоко, удовлетворенно вздохнуть.

Сработало! Благодаря русским друзьям из агентства «Глория» был вычислен путь переправки полотен в Америку: кто бы мог подумать, что это окажется дипломатическая почта! Но одно то, что фальшивые картины перехвачены, не свидетельствует о том, что Абраму Файну больше не удастся отвертеться. Он может отказаться от всего. Мало ли что Фред Хаген служил у него секретарем? Секретарь имеет право вести дела в обход хозяина, и, если недостойный служащий ввязался в аферу с картинами, Файн в этом ничуть не виноват. Виновато общество, среда и родители, воспитавшие Хагена склонным отклоняться с прямого пути.

Нет, окончательную точку в этой истории поставит только одно: если Файна захватят вместе с подлинниками и фальшивками приобретенных им картин. Идеально, если удастся захватить и мастеров, выполняющих его заказы. Именно этим, судя по пришедшему только что сообщению, собираются заняться объединенные силы «Глории» и МУРа.

Господи, помоги им!

10

— Как же она могла попасться? Чудо в перьях! Почему все женщины такие глупые?

Этот крик души вырвался у Дениса, когда голос по телефону сообщил ему, что Настя похищена и, если он не прекратит дела, связанного с русским авангардом, ей придется плохо. Все телефоны в офисе «Глории» прослушивались, и определить номер было легко, вот только толк от этого оказался невелик.

Но похитители дали верную, хотя и тонкую ниточку: дело «Бубнового валета». Главные действующие лица были известны. И если условием спасения Насти будет штурм Раменок-2, о которых похитители не упомянули, значит, надо штурмовать.

Дениса освободили от участия в надвигающейся операции. Заложницу необходимо было спасти как можно скорее, с принятием экстренных мер. Московским уголовным розыском была обещана группа захвата, как только удастся установить Настино местонахождение. Но как его установить? Сотрудники «Глории» обратились одновременно к Семену Семеновичу и в Дом моды на Кутузовском проспекте, где работает Настя.

— А у Насти сегодня свободный день, — доложила ее сослуживица, отгораживаясь грузом разноцветных тканей, как букетом. — Это у нас что-то вроде библиотечного дня, только мы в него не книжки читаем, а платья смотрим. А в чем дело? Бойфренд ее потерял?

— Настя похищена, — терпеливо разъяснил Голованов, на которого было возложено это важное поручение. Иметь дело с мужчинами проще: они обычно предсказуемы. Если бы сослуживец Голованова пропал, Сева честно постарался бы помочь в его поисках и сочувствовал бы тому, с кем случилось такое несчастье. А сотрудницы Дома моды ахали, выспренне произносили: «Какой ужас» — и в то же время… завидовали, что ли? Похоже, как ни парадоксально, они действительно завидовали Насте в том, что она попала в необыкновенную историю и что ею шантажируют начальника частного охранного предприятия… Да, женщины — непостижимые существа!

— Вы не заметили, — расспрашивал Голованов, — возможно, кто-то ее раньше выслеживал? С кем вы видели Настю?

— Ой, я не знаю, я ее ни с кем не видела. Делать мне нечего, что ли? Мне это даже неинтересно. Вон у Татьяны лучше спросите.

Татьяна толковала о какой-то машине, которая сначала дожидалась, пока Настя выйдет из Дома моды, а потом поехала вслед за ней в направлении метро «Багратионовская», но там еще Елена Дмитриевна была, нужно бы у нее выяснить… В общем, через хихиканье, какие-то внутренние, непонятные посторонним шуточки и мелькание разноцветных материй совокупный женский разум наблюдательных, но не склонных к анализу наблюдений сотрудниц Дома моды удалось установить, что за Настей следили, особенно не скрываясь.

— Можете кого-нибудь опознать? — Голованов без устали раскладывал перед каждой из служительниц моды пасьянс из фотографий, включавший лица Николая Будникова, Дениса Грязнова, Кирилла Шестакова, Георгия Рубежова и Павла Сальского. Той, которую он допрашивал первой, показалось знакомым лицо Дениса, что следствию ничего не добавило. Зато быстроглазая Татьяна, как показалось Голованову, сильнее всех сочувствовавшая Насте, уверенно опознала Рубежова. Она же сумела довольно толково описать автомобиль, в котором он сидел: черный джип с наклейками, обозначающими разные страны, где побывал обладатель машины.

Рубежов, насколько было известно следствию, за рубеж не выезжал. Наклейки характеризовали его тщеславие, которое могло дорого ему обойтись. По крайней мере, в «Глории» к этому приложат все усилия.

Семен Семенович Моисеев, которого срочно отыскали в одной из курируемых им контор, очень встревожился:

— Настя вышла из дома в одно время со мной, мы вместе шли до метро «Кузнецкий мост». Она собиралась прошвырнуться по магазинам в центре…

Семен Семенович схватился за грудь пониже морщинистого обвисшего горла.

— Семен Семенович, вам плохо? Сердце?

— Чушь собачья, — проскрипел Семен Семенович, вытряхивая на ладонь из трубкоподобного тюбика таблетки и швыряя их под язык. — Нас, фронтовиков, так просто не угробишь. Везите меня в «Глорию».

— Но зачем? Все, что нужно, вы уже сообщили.

— А вы поменьше рассуждайте, молодой человек. Зачем — после узнаете. У бывшего следователя Моисеева голова пока работает.

Особняки «новых русских», с редкостной архитектурной бездарностью воспроизводящие то княжеский терем, то готический замок, давно перестали быть чем-то необычным. Ходили даже россказни о том, как один архитектор потрафил вкусу богатея-заказчика, срисовав проект загородного дома со здания вокзала; рельсов только не хватало! Но дачный поселок, в который привезли Настю, порядочно проплутав по проселочным дорогам, где склоненные ветви лесных деревьев царапали стекла машины, даже на фоне новорусских изысков выглядел уникумом. Создавалось впечатление, что строители, возводившие эти мощные, выглядывающие из-за краснокирпичных заборов сооружения, за образец брали то ли казарму древнеримского легиона, то ли немецкий дзот времен Великой Отечественной: стены толстенные, двери железные, вместо окон — узкие неприветливые прорези. Во дворах — никакого намека на зеленые лужайки, деревья, цветы, ничего, что радовало бы городского жителя; голое пространство, утоптанное, словно плац. Как правило, заурядные люди ездят на дачу отдыхать. Ненормальный владелец этой микроусадьбы, успела подумать Настя, когда ее, полупридушенную и спотыкающуюся, волокли через двор, обзавелся загородным домом, чтобы тренироваться в обороне. Не исключено, что при случае тут велись осадные действия. Особенно если Настя была не первой похищенной…

Внутри дом выглядел не столь устрашающе: обитые светлыми древесными панелями стены, картины, ковры на полу; в дальней комнате чернела пасть обрамленного белым кафелем камина, который по случаю летней погоды не топили. Познакомиться с этим атрибутом английской сельской жизни поближе Насте не удалось: ее подтолкнули к лестнице, ведущей наверх. Спасибо, хоть не в подвал! На третьем этаже лестница кончилась, и Насте пришлось притормозить. Она была девушкой здоровой и у себя в Барнауле в солнечные зимние дни занималась ходьбой на лыжах, но скоростной подъем по крутым ступенькам сбил ей дыхание.

— Вот, — объявил ее сопровождающий, вталкивая Настю в мансарду, — пока поживешь тут. Еду тебе буду подавать через кухонный лифт, вон там, направо, мелкая фигня вроде форточки открывается. На горшок захочешь — биотуалет в углу. Покеда, подруга.

— Погоди! — вскрикнула Настя, бросаясь на железную дверь, захлопнувшуюся перед ней, но дверь не шелохнулась. — Скажи хотя бы, долго мне тут сидеть?

Ключ повернулся в замке. Насте на секунду представилось, что он обязан повернуться с тягостным тюремным скрежетом, но замок был новым, и ключ был новым, и результатом их взаимодействия стал лишь легкий щелчок.

— Скажи спасибо, если будешь долго сидеть, — донесся уже из-за двери голос похитителя. Очевидно, он настолько не доверял этой непредсказуемой пигалице, что счел за лучшее своевременно и крепко ее запереть, а потом уже беседовать. — Если будешь выпендриваться, я своему начальству доложу, а они с тобой церемониться не станут. Выведут во двор, и с концами. Пожалеешь еще об этой комнате.

11

В одиннадцать часов утра дисциплинированных представителей охраны Раменок-2 начала томить тоска по основательному ланчу: под землей желудок сбивался с толку и требовал пищи в неположенное время, к тому же от скуки, как считают ученые, хочется есть. Работу свою охранники считали непыльной, но монотонной: в отсутствие доброй драки, пожалуй, растеряешь практические навыки! Желудочные мечтания прервало сообщение по телефону. Звонил Шестаков, и при звуках голоса начальства охранники подтянулись. Он подтверждал свое вчерашнее сообщение: через пятнадцать минут он с американским гостем прибудет в Раменки-2. Гостей тут никогда не видели, но что ж, гость так гость. Никаких особенных радостей и печалей его пребывание в подземелье охране не сулило.

— Как жизнь, мужики? — перед первым постом возник Сальский, чтобы снова отбыть вниз.

— Нормально. Несем службу! — успели ответить мужики.

Заскрипели натянутые тросы, заскрежетали, раздвигаясь, желтые створки лифта. На бетонный пол промежуточной площадки привычной уверенной походкой вступил Шестаков; за ним, озираясь, следовал невысокий большепузый человечек. Человечек ощупывал масляными глазками неуютное круглое бетонное помещение так бдительно, словно ему было не по себе. Охранники вытянулись «на караул», положив руки на дула автоматов.

— Прошу, мистер Файн, — Шестаков указал гостю на следующий лифт. Мистер Файн сморщился, словно надкусил что-то твердое больным зубом.

— Я же просил, никаких имен!

— Что вы, кому они расскажут? — снисходительно отозвался Шестаков. Один из охранников нажал кнопку на стене, и высокие лица укатили вниз. Тогда охранники переглянулись, доставая домашние, завернутые в целлофан бутерброды.

Что-то было не в порядке с Шестаковым.

Вчерашний день подкосил Кирилла. Лицо его было бледным и опухшим от бессонной ночи, под глазами набрякли мешки, обувь, обычно натертая до блеска, оставалась нечищеной. Разложить свое впечатление на детали охранники были не в состоянии, но инстинкт подсказывал верно: с Шестаковым что-то не так.

За всем известными Раменками, на пустыре, торчала одноэтажная длинная белая постройка, похожая то ли на административное здание, то ли на школу. Никто толком не знал, что это такое; табличка рядом с дверью оповещала: «МПО ОУС. Сантехническая часть». Но никаких сантехников в этом странном помещении никогда не видели, да никто сюда по таким вопросам и не обращался. Дверь, обитая дерматином, в прорехи которого вылезала серая вата, запиралась, однако, на замок. Высадить ее вместе с замком для группы захвата номер один оказалось проще простого. Внутри здание представляло собой коридор, по левой и правой стороне которого тянулись застекленные, но грязные окна. Солнечный свет брызгами омывал потолок, с которого через равные промежутки свешивались то покореженные неоновые лампы, то просто порванные провода. На полу громоздились хищно ощетиненные щепками, проволокой и гвоздями кучи строительного мусора.

Ни у кого, проникни он за эту дверь, не возникло бы желания пройти дальше, а тем более спуститься в сырой подвал, смердящее дыхание которого расползалось по коридору, отравляя солнечный свет. Так могли поступить только бомжи, которым все равно некуда деться. И так поступили люди, которые знали, куда и зачем они идут.

Вооруженные АКМ. Сильные и опытные. Привыкшие рисковать жизнью, но не привыкшие дешево ее отдавать.

Короткая, в два пролета, лестница, с железных перил которой давно слезли пластмассовые поручни, вела в полную темноту. Карманные фонарики еще не раз пригодятся на этом задании… Пересекающиеся столбы света выхватили плотно сомкнутые створки лифта. Когда-то желтые, а теперь проржавевшие, с грязными разводами, они казались неспособными открыться. Но представителям правосудия было точно известно, что створки открывались.

Кнопки вызова, разумеется, нигде не было.

Шестаков, спустившись в лифте вместе с Файном, провел его в зал торжественных собраний, где их уже поджидал Сальский. Место было выбрано не случайно: необъятное пространство с расположенными амфитеатром рядами и посеревшим от времени и пыли мраморным бюстом Ленина на сцене заставило Файна задрать голову и нервно облизнуть полные губы. «Не страдает ли он боязнью открытых пространств в замкнутых помещениях?» — мельком подумал Шестаков. Пора было переходить ко второму этапу намеченного накануне плана.

— Вместе с Павлом, сэр, — со слегка иронической учтивостью обратился Шестаков к Файну, — вы проследуете туда, где работают наши, то есть ваши, художники. А я вас догоню по дороге.

— Вы куда? — бдительно спросил Сальский.

— Отлучусь на минутку, — ответил Шестаков с надменной гримасой, сигнализировавшей, что воспитанные люди таких вопросов не задают, а мелкую охранную сошку просят не зарываться.

Тем не менее, вернувшись в коридор, главный заместитель Файна в России направился не вперед, к туалетам, а назад, к лифту.

Вахтер первого уровня, дорвавшись наконец до вожделенных бутербродов, уставился на неизвестно зачем вернувшегося начальника с недоумением.

— Наш зарубежный гость, — наклонился к нему Шестаков, — минуту назад получил сообщение, что следом за ним прибывает его эскорт. Его люди ждут наверху. Откройте, пожалуйста, двери лифта.

Что за люди? Вахтеры переглянулись. Ни о каких других людях, кроме американского мистера, их не предупреждали. Но вот перед ними стоял тот, кто отдавал все распоряжения и предупреждения, кто дважды в месяц платил им деньги: сам Шестаков. И один из вахтеров, без лишнего недоверия, которое могло быть неправильно расценено, нажал зеленую кнопку. Надо отметить, что под барьером вахтенного стола на пульте управления было всего две крупные кнопки. Левая, зеленая, имела изношенный вид: ею открывались верхние двери и приводился в движение механизм лифта. Правая, красная, сохраняла свой новенький глянцевитый блеск: ею ни разу не пользовались. Удостоверясь, что его приказ выполнен, Шестаков пошел прочь.

Когда наверху, в подвале, с чмокающим звуком раздвинулись створки лифта, члены группы номер один ничего не сказали, но среди них прокатилась волна облегчения. Согласно договоренности на тот случай, если Шестакову не удастся заставить охранников открыть дверь, предстояло разрезать двери автогеном и спуститься по шахте. Сделать это бесшумно было нереально, и шансы на успех всей операции стали бы незначительными.

Бесшумно и быстро отборные силы муровцев загружались в покачивающуюся кабину.

В ту же секунду, когда вахтеры увидели наставленные на них дула АКМ, они схватились за оружие. Без рассуждений, без колебаний. Выстрелы сил МВД прозвучали секундой раньше. Но даже в судорогах агонии охрана не забыла свой долг: один из вахтеров, мучительно дотянувшись, успел коленом нажать красную кнопку. Первый и последний раз за время службы…

Звуки автоматных очередей, искаженно и глухо донесшиеся в нижний, обитаемый ярус подземелья, не встревожили местных обитателей. Необычные шумы входили в разряд бытовых особенностей бункера: то какая-то группа заблудившихся прохожих проходила вблизи от дома-обманки, то начинал греметь, рождая эхо, ручей, когда наполнялся после дождя сточными водами, то мигрировали в поисках пищи полчища бурых крыс. Однако сигнал тревоги — дело другое. Улюлюкающее завывание сирены пронеслось по залам и закоулкам Раменок-2. Охранники мигом расхватали оружие, занимая свои боевые посты. Так им было велено, так их учили, так они зарабатывали себе на жизнь. Но не одно сердце сжалось в эту минуту. Ясно: если нажата красная кнопка, значит, их товарищи по службе, там, наверху, уже мертвы.

Абрам Файн в сопровождении Павла Сальского успел добраться до комнат, где трудились художники, когда звуки сирены заставили его застыть на месте. Файн схватился за сердце. Этого непроизвольного проявления слабости он от себя не ожидал и поневоле вспомнил покойного де Вера.

— В чем дело? — Файн старался говорить строго и повелительно, однако горло само собой испускало жалкие кудахчущие хрипы. — What’s going on?

Сейчас окажется, успокаивал он себя, что у них так объявляют перерыв. В противном случае это злобная шутка Шестакова. Ух, и задаст же ему Файн!

— Чрезвычайная ситуация, — проверяя, хорошо ли застегнут бронежилет, через плечо бросил Сальский.

Ответ родил настоящую панику.

— What? Ah, stop it, please! Stop it!

В обязанности Сальского не входило успокаивать кого бы то ни было, даже Файна. Следовало уберечь их от опасности, а для этого распорядиться:

— Ваха, бери этого и художников, уводи в канализацию.

— Позвольте, что значит «этого»? В канализацию? Я не хочу!

При всем своем криминальном опыте ни в одной перестрелке, являющейся вроде бы непременным атрибутом преступной жизни, Файн ни разу не участвовал, и эта перспектива бросала его в дрожь. Но как же уйти? Бросить бесценные полотна и столь же бесценные подделки? А, с другой стороны, если он возьмет их с собой, не облегчит ли тем самым работу преследователям, которые только того и ждут, чтобы поймать его с поличным? Звонок из Нью-Йорка доказывал, что на него объявлена охота… Алчность и чувство самосохранения боролись в душе Абрама Файна.

— Картины, — простонал он, — картины… Не оставляйте их здесь!

Художники торопливо свертывали полотна в трубки. Они лучше кого бы то ни было представляли ценность доверенных им произведений искусства. Ценность, которую не исчислить в тысячах долларов.

— Иди, — без лишних уговоров Ваха подтолкнул Файна израильским автоматом УЗИ в плечо, и Файн двинулся, куда его направляли, причитая:

— Шестаков! Во всем виновата, конечно, эта сволочь Шестаков…

Кирилл Шестаков, выпав из зоны внимания бункерного персонала, торопливым шагом пробирался туда, где его никто не стал бы искать. Собственно, он не поступал непорядочно: командир и не обязан лезть на передовую. Бункерная охрана, неоднократно получавшая от него инструкции и даже проводившая учебные тревоги, распределилась по своим местам. Милиция тоже не потребовала, чтобы Шестаков бросался под пули, наоборот, предложила важному свидетелю позаботиться о своей безопасности. Вот он и заботится. Главное, вовремя достичь укромного тайника, где можно будет пересидеть.

Осведомленный о стратегии и тактике операции, получившей условное название «Шерман», Шестаков не пошел ни назад, к лифту, ни вперед, к недостроенному отсеку бункера: и там, и там должны были разыгрываться основные события битвы. Вместо этого он свернул в перпендикулярный коридору закоулок, изображавший зимний сад. Зимний сад плавно перетекал в столовую, которой все равно никто не пользовался: художники предпочитали питаться индивидуально, у себя в жилых комнатах, консервами, требующими минимальной кулинарной обработки. Столы и стулья, сохранившиеся с советских времен и не попавшие в бомжовые костры лишь потому, что были пластмассовыми, сгрудились по углам в кучи и имели сиротливый вид, от которого Шестакову стало как-то уж совсем невесело. Но зачем ему было грустить? Ведь он практически достиг намеченного убежища.

К столовой примыкало хранилище продуктов, или, как еще выражались в бункерном быту, морозильная камера. Впрочем, упоминали ее редко, поскольку нужды в ней не испытывали. Расположенная на отшибе, обитая железными листами комната отличалась наличием под потолком железных рельсов, по которым ездили крючья, предназначенные, как можно догадаться, для мясных туш. Когда-то эта нехитрая механика приводилась в движение при помощи рычагов, однако у новых владельцев Раменок-2 нужды в этом не возникало: ни в тушах, ни в рычагах. Кирилл пощелкал выключателем: в морозильной камере даже свет не горел! Тем лучше. Он с облегчением притворил за собой железную дверь и остался в полной темноте.

В темноте можно было расслабиться. Темнота была другом, а не врагом. Пусть они там дерутся насмерть, пусть льется кровь — его это не касается. Кирилл видел сцены бандитских разборок только по телевизору и, подобно Файну, знал, что не горит желанием лицезреть это воочию. Пусть они разберутся между собой, он всегда успеет присоединиться к победителям. Жизнь дороже. Кирилл отсидится в камере, продлевающей срок его жизни на земле, как срок хранения самого драгоценного продукта. На ощупь он снял пиджак, сложил его вдвое, расстелил на полу и уселся, как на коврик, готовясь к долгому и скучному, зато безопасному ожиданию.

Прислонясь к стене, Шестаков прикрыл глаза. События предшествующих суток сплетались перед ним в яркий, но уже не мучительный калейдоскоп: он столько волновался, что запасы тревоги в нем истощились. Бессонная ночь дала о себе знать, и Кирилл отключился. Как долго провел во сне, он не знал: часы у него были без подсветки. Что его разбудило? Словно властная рука потрясла за плечо: «Вставай! Иначе тебе придется плохо!» Наверное, похожим образом заяц узнает о приближении охотника. Привскочив (во сне он осел набок), Кирилл Шестаков боязливо прислушался. Причудливые архитектурно-оборонные изыски Раменок-2 рождали причудливую акустику, однако на этот раз сомневаться было невозможно.

Шаги…

Через зимний сад и столовую, тяжелые, уверенные…

Шаги.

Кто-то искал Кирилла. Кто-то приближался к Кириллу.

Кто же это: враг или друг?

А разве в этом подземелье у него еще остались друзья?

Что делать? Замереть на месте, чтобы не сигнализировать о своем пребывании здесь случайным шорохом? Или, пока не поздно, отбежать подальше и спрятаться в спасительной темноте?

С мужеством отчаяния Кирилл Шестаков вскочил на ноги. Изнутри на двери камеры не было щеколды, но он навалился собственным телом, временно перекрывая вход тому, кто непременно войдет.

12

Сколько времени? Настины часы, должно быть от сотрясения, остановились, и, хотя она снова их завела, проку от них теперь было мало. Окна в ее камере со скошенным потолком отсутствовали. Потому, что комната изначально предназначалась для содержания пленников, или просто таков был архитектурный проект? Ведь это чердак… «Мансарда», — всплыло слово из литературы XIX века, и Настя невольно улыбнулась: совсем не похоже. Мансарда — это что-то такое светлое, распахнутое навстречу солнцу, свежему воздуху и просторам, хотя и городским. А тут, хотя в паре метров от дачного поселка открываются поля и леса, простора совсем не чувствовалось. Мешала запертая дверь. На эту дверь Настя время от времени поглядывала, обуреваемая двоякими чувствами. С одной стороны, ей, конечно, хотелось, чтобы эта дверь открылась и выпустила ее на свободу. Но, с другой стороны, она понимала, что, скорее всего, дверь откроется, чтобы впустить тех людей, которых видеть совсем не хотелось. Людей, которые в силах сотворить с ней все что угодно.

Денис этого так не оставит, он постарается вытащить ее отсюда. Настя понимала, что в экстремальной ситуации на Дениса можно положиться. Когда человеку доверяешь, разве это не самая важная составляющая любви? Но сейчас не до этого. Сейчас вообще не до чувств. Настя старалась оставаться спокойной, но ее трясло, как будто поднималась температура.

Что делать узнице в заключении? Бродить от стены к стене, из угла в угол? Настя попробовала, но этот способ времяпрепровождения ее не развлек. Уставшая Настя присела на железную кровать, застеленную синим с красной полосой одеялом. Откинув одеяло, обнаружила чахлую подушку без наволочки, передернулась от брезгливости. Нет, она не собирается пассивно проводить здесь минуты, часы, может быть, дни, трясясь от ожидания, что ей сделают что-то плохое. Она постарается отсюда выбраться.

«Никогда не сдавайся!»

Зачем, спрашивается, она повесила на стену в своей комнате эту жизнеутверждающую картинку? Не затем ли, чтобы вспомнить ее, когда это действительно потребуется?

Жора Рубежов дремал в углу комнаты с камином, удобно сложив руки на автомате Калашникова. Точнее, дремал он только внешне, на самом деле Жора напряженно размышлял. Часть его мыслей касалась травки: «дури» в запасе имелось сколько угодно, однако употребление ее помешало бы исполнять роль охранника. Жора на собственной шкуре убедился в том, что курение марихуаны не только пробивает на смех, но и изменяет соотношение между предметами реального мира: один раз он на шоссе чуть не попал под грузовик, поскольку пребывал в полной уверенности, что тот еще далеко. А если придется драться? Вторым, не менее сильным раздражителем, чем припрятанная в форме заначки «дурь», для Жоры оказалась обитающая наверху пленница. Жорин пыл возбудило еще ее сопротивление в машине, во время которого от нее остро запахло духами и — Рубежов чувствовал, хотя слова такого не употреблял — агрессией. Когда такая девушка выходит из себя, это — о-о-о! Жора не имел постоянной партнерши, дело имел только с проститутками, которых величал по-морскому «швартовы», а процесс у него назывался «пришвартоваться». Настя не относилась к породе «швартовых». Она была по-девчоночьи чистенькой, прохладной, как Снегурочка… Вот такую-то и охота как следует прижать, чтобы растаяла! Перед похотливым Жориным воображением Настя крутилась, как на экране телевизора, транслирующего мягкое порно: вначале поднимала юбку, не прекращая танцевать, потом начинала снимать трусики… Шипя и морщась, Жора наклонился вперед, прикладом «калаша» нажимая себе на лобок. Сеанс воображаемого порно требовалось срочно прекратить, потому что облегчения естественным путем не предвиделось. Рубежов зарубил себе на носу: в случае, если Денис Грязнов не согласится на их с Пашей условия, придется Настю изнасиловать, а то и убить. Но это — в случае несогласия. Если начальник «Глории» выполняет требования, его девица возвращается к нему целой и невредимой. Трогать ее нельзя. Грязнов не простит. По следу будет идти, пока не отыщет и яйца в глотку не засунет. Лучше бы все завершилось, как Паша спланировал: Грязнов оставляет «авангардистов» в покое, они возвращают ему девчонку. Но что-то внутри Жоры требовало другого исхода, при котором Настю можно было бы заставить изобразить порно, от мягкого до самого жесткого, а потом избавиться от нее.

Мечтания одинокого охранника прервал оглушительный звонок, от которого он подскочил и понесся открывать дверь дома. Это оказалось нелегким занятием: нужно было открыть все многочисленные замочки, запоры и щеколды. Звонок повторился. Звонили в ворота.

— Кто? — бдительно спросил Жора, не открывая калитки.

— Электрик, — ответил старческий голос.

Жора заглянул в глазок. Перед ним в искаженном выпуклом виде маячил старикашка в замызганной курточке, с холщовой сумкой через плечо.

— Никаких электриков мы не вызывали, — враз насторожившись, откликнулся Жора. — Иди, отец, ошибся ты, наверное.

— Это дом одиннадцать?

— Вроде. — Оглянувшись на дом, Жора не увидел никакого номера, но помнил, что номер как будто бы должен быть нарисован снаружи на воротах и, значит, ошибиться старикан не мог.

— Это дача Майсурадзе?

— Ну да.

— Точно? Так у вас же проводка искрит. Мне два раза напоминали: сходи, мол, Ефимыч, исправь, люди сигнализацию включать боятся. Я тут приболел, между прочим. — Заявление о болезни электрик сопроводил смешком, извиняющимся и хитроватым: мол, нам ли, мужикам, не знать, отчего эта болезнь происходит. — Едва оклемался, сразу к вам.

— Не знаю я ничего ни про какую проводку.

Но проклятый старикашка оказался дотошным. Должно быть, как многие пожилые люди, живущие ограниченным кругом впечатлений, он любил сплетничать.

— А вы что, не постоянно тут проживаете? Может, родственник хозяевам? А при вас точно ничего не искрило?

— Надоел, папаша! — Жора стукнул кулачищем в ворота. — Хромай отсюда, слышать тебя больше не могу.

Он проследил в глазок, чтобы старик повернулся и на самом деле, прихрамывая, удалился по выложенной красными плитами дорожке — одной из тех, которые в поселке «Лески» сходили за улицы. При этом электрик алкогольно бормотал что-то себе под нос — жалел, видать, о неполученной бутылке. Ну и ну, элитный поселок! Такие типы бродят без конвоя!

Входя в дом, Жора услышал какой-то звук. Как бешеный, он ворвался в дальнюю комнату с камином, но на полу ничего не валялось. Жора прислушался. Птицей взлетел на третий этаж, заглянул в камеру. Настя лежала ничком на кровати, закрыв глаза. Отдыхает… Ничего, пускай отдыхает. Может, скоро придется ей потрудиться для Паши и Жоры.

Звук больше не повторился, и Рубежов успокоился. Должно быть, стены садятся.

13

Приказав преданному начальнику охраны Вахе уводить балласт (так они между собой называли мирных людей, в частности художников) в направлении канализации, где путь, вполне возможно, был еще свободен, Сальский принял на себя командование. Он не был идеалистом и отдавал себе отчет в том, что большая часть охраны служит только ради зарплаты, не лелея никаких далеко идущих перспектив. Гады… нет, хуже гадов: амебы, растения! Сальский готов был одной автоматной очередью уложить их, уложить всех из-за того, что рушилась его великая американская мечта. За всей этой катавасией наверняка стоит заговор. Заговор мертвецов. Наконец-то они показали свое лицо, приблизились вплотную. Как это он раньше не замечал, что у охранников снулые, как у дохлой рыбы, глаза? И мучнистая бледность? Нет, наверное, он ошибался. Может быть, сами они живы и не отдают себе отчета в том, что исполняют волю враждебных мертвецов? По крайней мере, надо разговаривать с ними, как с живыми.

— Братья! — рявкнул он. — Звери! Стойте на своем посту! Стрелять на поражение! Предложат сдаться — не соглашайтесь, иначе всех перестреляют.

— Какой смысл нас стрелять, — усомнился один, со светлыми щетинистыми усиками и близоруко прищуренными глазами, — мы люди маленькие…

Дуло автомата Калашникова недвусмысленно уставилось ему в живот.

— Кто-нибудь хочет проверить? — Сальский обвел подчиненных взглядом, разящим не хуже автоматной очереди.

Желающих не нашлось.

— Быстро по местам! А я пойду другие посты проверю.

За всем надо следить, без него все развалится. Кругом одни предатели, Жора — единственный друг, и тот ненадежен, потому что туп. А враг — он умный. Он перетягивает на свою сторону таких людей, в которых нельзя было заподозрить предателей. Шестаков. Где Шестаков? Это он, а не Паша Сальский обязан был строить всех по струнке и наводить боевой порядок. Куда ж он, трус, девался? Если не предатель, то трус. Хуже, если то и другое сразу.

Вихрем проносясь по бункерным отделениям, Павел Сальский нигде не находил Шестакова, и подозрение переросло в уверенность. Вот кто по-настоящему виноват в крушении большой американской мечты! Поманил и кинул. Думал, что с рук сойдет. Наверно, уже бредет по канализации.

Пост возле выхода в канализацию доложил Сальскому, что Шестакова они не пропускали.

Внешне сохраняющий спокойствие, но уже подчинившись нарастающему безумию, Сальский осмотрел комнаты художников и все остальные помещения. Оставался только непосещаемый отсек за зимним садом. Туда и зашагал Сальский.

Попадешься, Шестаков, пощады не жди…

Пока Сальский, одержимый желанием отомстить, искал Шестакова, в цивилизованной части бункера завязался настоящий бой.

Сломить сопротивление вахты на нижнем ярусе Славе Грязнову, возглавляющему эту группу захвата, удалось довольно быстро. Позади осталось распростертое тело убитого охранника; другой, раненный, стонал, зажимая рукой кровоточащую голень. Пахло кровью и разогретой оружейной смазкой. Дальше залегало мглистое поле тишины. Местные обитатели не лезли на рожон, а подкарауливали в засаде, используя особенности отлично известного им интерьера.

Короткими перебежками преодолев холл, у зияющего дверного проема Слава замер. За проемом ощущалось черт знает сколько кубометров пустоты. Выставив вначале дуло пистолета, Слава осторожно высунулся сам. Его взору предстала гигантская, направленная вершиной конуса вниз воронка. Его предупреждали насчет размера зала торжественных собраний, но одно дело знать, а другое — видеть собственными глазами.

Такое помещение должно отлично простреливаться. Один снайпер, засевший в кабинке осветителя, откуда раньше направляли лучи вон на тот бюст Ленина, способен при попытке пересечения зала уложить их всех, а они даже не успеют прицелиться в него.

— А вот и встречу нам приготовили, Слава, — шепотом заметил Турецкий.

— Где? — Слава удивился, но не слишком: обычно Турецкий не выставлялся, однако ему как-то удавалось все сразу заметить.

— А вон, обрати внимание, за Лениным занавес шевелится… Тихо!

Хлопок выстрела и противное «взы-ы-ы»… Группа бросилась на пол. Их оглушило грохотом, обрызгало сорванной штукатуркой. Из РПГ, подлюка, шпарит!

— По статуе, — рявкнул Слава, — пли!

Бюст разлетелся вдребезги. Из-за разорванного занавеса выпал изрешеченный мраморными осколками охранник.

— А теперь, — скомандовал Грязнов, — цепью вдоль стены!

Сотрудники органов внутренних дел побежали и распределились вдоль стены, держа под прицелом простреливаемое пространство. Предстояло самое трудное: выйдя из-под прикрытия верхнего яруса, преодолеть спуск и покинуть зал.

По возможности с минимальными потерями.

14

Ища выход из положения, Настя снова встала с кровати и занялась простукиванием стен. Каминная труба выдавала себя пустотелым звуком и обычной печной вьюшкой, которую зимой для тепла полагалось задвигать. Сейчас вьюшка была открыта, наверное, для вентиляции. Встряхнув головой, Настя продолжила свои исследования. Две боковые наклонные дверцы вели в невместительные «карманы», в одном из которых нашлась маленькая магнитола. Послушать бы радио: вдруг о Насте уже говорят все каналы, все в Москве и Московской области ее ищут и совсем скоро найдут? Настя отринула напрасную надежду. Приходилось полагаться на собственные силы. Никаких приемлемых выходов найдено не было, оставались неприемлемые. Настя посмотрела на кухонный лифт. Кухонный лифт, да к тому же камин… Владелец жилища явно насмотрелся англо-американских фильмов. Насте против воли вспомнилась прочитанная в детстве книга, в которой детдомовец представлял себе графское жилище так: в прихожей — чучело медведя в кокошнике и церковная люстра-паникадило, в комнате — рояль, диван, а на высоком постаменте — койка с золотыми пружинами… Смешно. Только ей не до смеха. Найти бы выход.

Лифт и есть выход?

Вот чего ей совершенно не хотелось, так это лезть в пижонское сооружение. Да она туда и не пролезет, взрослая девушка двадцати шести лет, ста семидесяти двух сантиметров ростом.

Почти бесшумно подняв заслонку, Настя боязливо просунула голову, словно в отверстие гильотины, и посмотрела вверх и вниз. Выложенная железными листами шахта, как в обычном лифте, только меньше и тросики тонкие. Ага, плечи пролезают, значит, и туловище пройдет. Только куда? Зачем? Можно было исхитриться, забраться внутрь и попробовать спуститься по шахте вниз, на кухню. Кнопки для вызова нет, очевидно, кабинка для подъема пищи управляется из кухни. А где эта кабинка? Сколько Настя ни высовывалась, разглядеть что-либо в темноте шахты было проблематично. Далеко ли до кухни — как измерить расстояние? Взяв один из предоставленных ей рулонов туалетной бумаги (их было штук пять; Настя подумала, что у постоянного жильца мансарды наверняка проблемы с желудком), девушка раскрутила его вниз. Ага, недалеко он и свалился. Кабинка примерно на втором этаже…

Широкие, гулкие шаги похитителя задолго до его появления заставили Настю броситься на кровать и притвориться спящей. Слышно было, как он посопел у двери и, успокоенный мирной картиной, ушел.

Происшествие на шоссе не осталось незамеченным. На черный джип с яркими наклейками обратили внимание работники ГАИ, указав направление, в котором он унесся. Установить, что неподалеку находится поселок важных фигур, не представляло особенных трудностей. В прошлом эти фигуры предпочитали полукриминальный, а то и откровенно криминальный образ жизни, но с возрастом и изменением экономической ситуации остепенились и в большинстве своем предпочитали легальные способы обогащения. Диалог с этими дачниками обещал быть насыщенным, но, возможно, плодотворным.

В «Лески» вслед за сотрудниками «Глории» собрался Моисеев, и отказаться от его помощи не представлялось возможным.

— Вы что думаете, — кипятился Семен Семенович, — Моисеев таки никуда не годится? Вы думаете, у Моисеева склероз проел мозги? Не-ет, вот не было вас на Втором Украинском фронте, а то б вы не сомневались, кто такой Моисеев…

В конце концов его обрядили в бронежилет и усадили на заднее сиденье служебной машины, откуда он обозревал окрестности сквозь очки на горбатом носу.

Остановившись метрах в тридцати от поселка, сотрудники «Глории» стали держать военный совет.

— По-моему, — высказался Агеев, — нужно обесточить поселок, а самим ударить в тыл.

— Нормальные герои всегда идут в обход? — усмехнулся Голованов. — А как насчет обычных дачников? Ты хочешь их в расход пустить? Надо для начала уточнить расположение…

А погода стояла отменная, располагающая не к боевым действиям, атакам и применению оружия, а к расслабленному ленивому созерцательному отдыху. Небо разбросило вверху звеняще-синий купол, солнышко сияло, оправдывая репутацию июля как макушки лета. Слева темнел лес, справа можно было наблюдать идиллическую картинку: на лугу, покрытом васильками и крупными ромашками, собирала цветы девочка в платьице и белой шляпке, а рядом с ней тусовался солидный и представительный папа в колониальных шортах и рубахе с пальмами. Обычная жизнь обычных людей, не имеющих отношения к тому, что сейчас сводило с ума Дениса. На секунду Денису померещилось, что все уже окончилось благополучно и они с Настей идут по цветущему лугу, чтобы заняться любовью в тени лесных ветвей, а в следующую секунду он подумал, что этого уже может никогда не произойти, и ожесточился. Из состояния краткой задумчивости его вывел резкий и, показалось, неуместный крик.

— Арсенчик! — закричал Семен Семенович, подскакивая на заднем сиденье.

— Помолчите уж, Семен Семенович, — поморщился Голованов. Он и без того был недоволен, что старика взяли с собой: следи еще за ним, чтобы не подставился под пулю. А сейчас, кажется, и вовсе спятил. Ничего себе помощничек — сумасшедший следователь Моисеев!

Но неугомонный Моисеев, не трудясь узнать, что о нем думают окружающие, уже выбрался из машины и, подскакивая, как хромой воробей, устремился к дачнику с девочкой.

— Арсенчик, дорогой, это я, Семен Семенович! Следователь, не забыл еще, бродяга? Рубашка на тебе красивая, а загорел-то как!

Дачник обернулся. На его круглощекой физиономии появилась радостная улыбка. Он подбежал к старику, обнял его горячо и дружески… К машине они возвращались, оживленно беседуя, перебивая друг друга восклицаниями, чем дали Денису повод задуматься о странностях судьбы. И Лева Ривкин, и неведомый пока ему Арсен были так довольны встречей с Моисеевым, словно он их освобождал, а не сажал. Что за этим стоит: сладость, которую люди, добившиеся благополучия, находят в воспоминаниях о тех годах, когда им было хуже всего, чтобы сравнивать свое нынешнее положение с тогдашним? Или все проще: чтобы добиться такого уважения бывших подследственных, надо обладать истинным профессионализмом, чем отличался следователь Моисеев?

Моисеев в немногих веских словах изложил суть ситуации, и Арсен потер вспотевший смуглый лоб. Девочка весело прыгала рядом, стараясь привлечь внимание взрослых дядей. Арсен словно только сейчас вспомнил о ребенке:

— Беги домой, Машенька. И скажи маме, чтобы получше калитку закрыла. Поняла?

— Кайитку закйила! — старательно повторила Машенька.

Арсен подошел к делу основательно. Попросил предъявить документы, задал ряд уточняющих вопросов, потоптался, достал из кармана шортов клетчатый платок немалых размеров, отер пот с висков и шеи и лишь после этого, взвесив все «за» и «против», изъявил готовность помочь. В кооперативе «Лески» Арсен занимал немалый пост казначея, собирал взносы то за газ и воду, то за вывоз мусора, и поэтому каждый был у него на виду. Лето выдалось жарким, на даче сейчас живут многие… да фактически все. У многих семьи, дети. Отсутствуют только Тихонов, Мещерский, Майсурадзе и Гугенбухт. Ай, нет, к Майсурадзе как будто приехали, но от них ни звука не слыхать… Словом, наведаться к ним и проверить, нет ли посторонних людей, не так уж трудно.

— Если кто-то окажется дома, я мог бы попросить дополнительно расписаться в ведомости. За газ, за электричество… мало ли за что!

Но неустрашимый Семен Семенович считал, что это будет слишком просто. После того как его следовательская карьера, в сущности, закончилась, в нем взыграл авантюрист. Вспомнив фронтовые годы, он рассказал, как, пробираясь к своим, попал в лапы немецкого патруля и спасся единственно тем, что одежда на нем была деревенская — тулуп да валенки, но и это не выручило бы его, если б не смекалка, позволившая изобразить блатного, который сквозь войну пробирается из зоны домой. Он так кривлялся, ботая по блатной фене, еще не вышедшей тогда из воровского обращения, что патруль даже не стал его обыскивать. А в правом его валенке лежал партбилет. Если бы партбилет обнаружили немцы, туго бы ему пришлось. А если бы к своим заявился без партбилета, пришлось бы, по-видимому, еще туже. Так вот, Моисеев был не прочь тряхнуть стариной и пойти на разведку, преобразившись в деревенского жителя.

Голованов вторично за сегодняшний день подумал, что Семен Семенович сошел с ума, но подумал мимоходом, ненастойчиво. В первый раз его кажущееся безумие принесло им знакомство с Арсеном. Может, и во второй раз повезет?

И, объединив усилия, вместе они выработали план, в который предложение Моисеева вполне укладывалось.

15

Проверив и убедившись, что Настя остается на своем месте и не предпринимает никаких поползновений к побегу, Рубежов вернулся на первый этаж, в то самое кожаное овальное кресло, с которым уже сроднился.

— Привыкай к роскошной жизни, — сказал себе Жора. — Если выгорит дельце, не в таких еще креслах доведется нежить свою задницу.

Он произнес это вслух, отчего ему стало немного неуютно: чего это он сам с собой разговаривает, как псих ненормальный? Когда Жора шел сквозь холл, его лицо отразилось мимоходом в настенном зеркале и оно ничуть не напоминало лицо победителя, которого ждет впереди роскошная жизнь. Лицо было бледным, вытянутым и растерянным. И то, что оно продолжалось накачанным, мускулистым телом, только подчеркивало несоответствие физического и духовного состояния.

Георгию Рубежову были чужды угрызения совести из-за того, что он участвовал в похищении человека, однако в затеянной ими авантюре был ряд моментов, которые его беспокоили. Даже скудный Жорин разум уловил то, в чем не желал себе признаться умный, но подверженный параноидальной вере в свою правоту Сальский: сухими из глубокой лужи, куда они добровольно залезли, выбраться нельзя. Допустим, сейчас Грязнов даст отбой и «авангардистами» больше заниматься не будут, но где гарантии, что не займутся потом, после Настиного возвращения? Даже хуже: не указали ли они сами таким образом сотрудникам «Глории», что те находятся на верном пути? И теперь с пути не сойдут ни за что. Похитителей людей не прощают.

«Ничего, — утешал себя Жора, правда, уже не вслух, чтобы не усугублять мрачность ситуации. — Главное, вовремя смотаться за границу. Пускай Файн плацдарм подготовит, раз мы его фактически спасли. А там — ищи нас, свищи! С собаками не выследишь».

И это его тоже не убедило. Жора не мог похвастаться начитанностью, но кино изредка посматривал, и в фильмах того сорта, которые предпочитали бывшие «морские котики», то и дело упоминалась такая организация, как Интерпол. А она, судя по тому, что о ней показывали, шутить не любила. Спокойной жизни Жора не ждал, особенно когда последовал за Сальским, но беспокойства получалось что-то многовато. У Жоры засосало под ложечкой. А, фиг с ним со всем! Если в брюхе пустота, надо пожрать. Жаль, запить нечем, и не позволяется.

Едва Жора, примостясь, как одинокий король, во главе длинного стола, вскрыл старым верным ножом банку консервов и, подцепив ложкой первую порцию, отправил ее в рот, стук возобновился. На сей раз он доносился откуда-то снаружи. Давясь полупроглоченным болгарским голубцом, Жора снова выскочил во двор. Железные ворота претерпевали нападение: в них ровно и мощно били кулаком.

— Ну, чего еще кому, на фиг, надо? — рявкнул Рубежов. Голубец комом застрял где-то на полпути к желудку, не добавляя Жориному голосу мягкости.

— Что ж вы электрика не пускаете? — донесся из-за ворот мирный укоризненный голос. — Проверьте, по крайней мере, сами, есть у вас электричество или нет.

Напряженно обводя двор дулом «калашникова», Жора взбежал на ступеньки и пощелкал первым подвернувшимся выключателем. Свет не загорелся. А, бля, и правда обесточили… Что более подозрительно: впускать или не впускать? А вдруг Майсурадзе действительно договорился заранее с электриком, и, если его не впустить, весь поселок будет в курсе, что у Майсурадзе в доме засел кто-то чужой. Еще вызовут милицию… Нетушки, лучше впустить!

Сальский не поддался бы ни на какие уговоры. Он бы и в первый раз к воротам не подошел. Но это был Рубежов! Знал, знал Паша, что напарник его ненадежен по причине не слишком великого разума. Но куда деваться, если положиться больше не на кого…

«Калашников» Жора, открывая ворота, поставил рядом. Потом сообразил и приладил под мышку, так, чтобы дуло сквозь полу куртки было направлено на входящего. В последний раз повернул ключ в замке и приотворил калитку.

За какой-нибудь час деятельный Арсен, которому явно пошел на пользу опыт уголовной и тюремной жизни, провернул колоссальную работу. Выяснил, в каком доме засел похититель. Обесточил весь поселок. Позвонил Майсурадзе, который принялся клясться в своей непричастности к происходящему и благодарить за сообщение. Втихаря предупредил ближайших к Майсурадзе жителей, чтобы не высовывались в ближайшее время. Здешние дачники, а также члены их семей были людьми опытными и предупреждением не пренебрегли. А дальше начался спектакль.

— Под пули предпочитаю не соваться, — серьезно сказал Арсен. — У меня жена, дочь Мария, старая мама. Я встал на путь исправления, — и подмигнул Семену Семеновичу.

Его просьба была удовлетворена.

Как только в щели калитки показалась физиономия, знакомая по фотографии в личном досье «морского котика» Рубежова, правда раздобревшая и чуть оплывшая, должно быть, вследствие нелегкого дачного времяпрепровождения, у Дениса исчезли последние сомнения.

Железная дверь комнаты на чердаке была снабжена звукоизоляцией, но каминная труба и кухонный лифт доносили снизу странные искаженные шумы. Настя прислушивалась к каждому звуку, пытаясь понять, что там происходит. Кажется, там, внизу, спорили, а может, даже дрались. И, скорее всего, из-за нее. Сейчас придут пытать, а может, сотворить то, что хуже пыток и смерти. Оставался один выход, загодя обдуманный, но все равно отвратительный. Метнувшись, Настя оказалась возле кухонного лифта. «Что же я делаю? — Ее руки сами поднимали заслонку. — Как же я оттуда выберусь?» — Ей пришлось скинуть туфли и колготки, чтобы не скользить. — А, была не была! И, ногами вперед, крепко держась за деревянный бордюр, окружающий отверстие, Настя проникла в шахту лифта. Отодвинув проходящий через центр шахты трос, она ступнями нащупала противоположную стену. Держаться можно. Пальцы вцепились в бордюр до побеления, болью вопя о нежелании с ним расставаться. Нет, надо! Никогда не сдавайся, отважная лягушка. И если даже ты совершаешь глупость, все равно не сдавайся. Настя постепенно втягивалась в отверстие. И когда она втянулась полностью, заслонка, негромко хлопнув, вернулась на место. Стало совсем темно.

Внутри оказалось просторней, чем казалось. А вот удержаться между скользкими металлическими стенками было гораздо труднее, чем она рассчитывала. «Падать высоко, переломаю руки, ноги, позвоночник… Только не нужно об этом думать, и без того невесело». Занятия спортом помогали девушке держать равновесие, хотя мышцы без тренировки ослабели. С каждым сантиметром кабинка, зависшая на втором этаже, приближалась. «А что произойдет, когда я на нее наступлю? Потолок провалится? А если они обнаружат мое отсутствие, включат лифт и трос разрежет меня пополам? Ну, уж это глупости! И потом, лучше погибнуть от несчастного случая, чем попасть в руки этих… этих…»

В глубине души Настя не считала, что одна возможность лучше другой. Она просто старалась себя подбодрить. Получалось не очень.

16

Пройдя зимний сад и столовую, Павел Сальский толкнул дверь в морозильную камеру. Дверь не поддавалась. Вот хрень собачья, там же задвижки изнутри не предусмотрено! Кому там запираться, несуществующим свиным тушам? Разгоряченный преследованием и уверенный, что теперь-то Шестаков никуда от него не денется, Сальский ударил в дверь всей своей мускулистой массой, еще, и еще, и еще… На третьем ударе дверь легко распахнулась. В темноте прошуршали шаги бегущего и остановились.

— Погоди, свинья! — Сальский не узнал своего голоса, но грозный тон крайне понравился ему самому. — Сейчас я из тебя тушу сделаю!

— Паша? — прошептал из дальнего левого угла Шестаков: эхо старалось запутать Сальского, отражаясь от железных стен. — Я думал, это они… милиция…

— Которую ты на нас навел?

— Я никого не наводил. — Разговаривая с Сальским, Шестаков не стоял на месте, но шел не к нему, как надо бы, а постоянно двигался, отступал, кружа под свисающими железными крючьями, отбрасывавшими причудливые хищные тени в свете, падавшем через открытую дверь. — С чего ты взял, Паша? Если бы навел, я бы сюда не пошел. Я, Паш, честно говоря, запаниковал. Это твое дело, военное…

— Мое дело, подонок, киллерское. — Освещение было из рук вон плохим, но «морских котиков» тренировали уничтожать противника даже в осенние штормовые ночи. Усыпив бдительность Шестакова тем, что оставался на месте, якобы отказавшись от преследования, Сальский одним стремительным прыжком сбил его с ног и прижал к ледяным, влажным от сырости плитам пола. — И ты сейчас в этом убедишься. Говори, какой у них план действий?

— Что за ерунду ты придумал, Паша, — прохрипел Шестаков. Хрящи горла под жесткой рукой Сальского захрустели. От дикой боли Шестаков взвыл, но крик получился сдавленный.

— Говори! Слышишь, говори! Иначе сейчас на тот свет у меня пойдешь с чертями разговаривать.

Ощущения физической силы, готовой сотворить с ним что угодно, были Кириллу внове. Он даже в детстве никогда не дрался: был примерным мальчиком… «Что так, что по-другому, все равно погибать, — мелькнула мысль. — Но, если сказать, может, погибать и не придется?» Он сдался.

— Две группы, — торопясь, забормотал Шестаков. Рука Сальского временно ослабила хватку, и это было главное. Какое счастье — глоток свежего воздуха! — Одна через лифт, другая через канализацию… Они поджидают в канализации… Захватить с поличным…

В полутьме Шестаков лишь приблизительно мог различать черты склоненного к нему лица бывшего «морского котика». Но то, как исказился его тонкогубый рот и стиснулись челюсти, как заходили желваки под кожей, заставило жертву закричать, тратя остатки скопившегося в легких воздуха. Воздуха не хватило, и крик вылился в кашель.

— Кашляешь? Покашляй, птичка. С поличным… как бы не так…

«Этот человек — сумасшедший, — подумал Кирилл. — Как же я до сих пор ничего не замечал?»

Матвей Пикаев привык к тишайшему бункерному существованию, куда не вклиниваются телефонные звонки, неожиданные визиты давно забытых родственников и приятелей, привык к тому, что под землей намного спокойнее, чем на земле. Поэтому сирена оглушила его, заставила сильней забиться сердце, завибрировать самые чувствительные нервы. «Братцы, что стряслось, куда бежим?» — пытался узнать он у охранников, но те не отвечали и только торопили, велели складывать картины. Личные вещи бросили так, да и много ли у каждого было вещей!

— Как это «что стряслось»? — бодро крикнул ему издали Олег Земский. — Ежику понятно, Матвей, капец настает бункерному существованию. Завтра в газетах появятся во-от такенные заголовки: «Банду преступников-художников достали из-под земли!»

— А ты-то чему радуешься? — удивился Матвей.

— А что мне, рыдать, что ли?

Охранники прикрикнули на балагурящего Олега. Они сами не усматривали тут ни малейшего повода для радости.

— Куда нам? — донимал охрану вопросами Анисим Земский и добился-таки ответа:

— В канализацию!

— Бр-р-р! Погодите, я хоть сапоги надену!

— Поздно! Срать да родить нельзя погодить!

— Ага, и драпать тоже!

«Идиоты! — подумал Матвей. — Деньги наши гавкнулись, сами, того и гляди, на нары попадем, а они веселятся! Должно быть, это нервное».

Сам он похватал кое-что из предварительных этюдов картины, над которой работал в последнее время: этюды, в которых узнается рука одного автора, стремящегося подделаться под другого, — тоже улика. Каждый из художников брал оригинал картины, которую в последнее время копировал.

— Скажите, скоро тут будет милиция? — донимал всех невысокий плотный человечек, который, по сведениям Матвея, и являлся зарубежным главой всего предприятия. — Неужели ничего нельзя спасти?

Матвей воззрился на него с неприязнью. Уж чья бы корова мычала…

Отступая подальше от звука выстрелов, они оказались у входа в недостроенную часть бункера, откуда сыро попахивало отходами человеческой жизнедеятельности. Художники заранее собирались с духом: им-то лучше, чем кому бы то ни было, известно, что ожидает впереди. Пересекая ручей по скользким камням, требовалось не свалиться. Преодолевая бетонную трубу, выводящую в канализационную систему Раменок, надо было крепче держаться на ногах, потому что система вентиляции была непредсказуема и сложна и в ветреные дни труба начинала действовать как аэродинамическая. В общем, мало хорошего, но что поделаешь: за что боролись, на то и напоролись.

Матвей бдительно присматривал за подчиненными. Что-то братья Земские вроде чапают налегке…

— Анисим, — окликнул брата Олег, — а ты взял Шермана? Картину с бабой-ангелицей?

— Как, разве не ты ее взял? Я не нашел…

— Тьфу ты, блин, я же предупредил тебя: она в мастерской, под лампой! Тормози, возвращаемся.

— Я вам дам «возвращаемся», — хмуро прикрикнул охранник, следивший, чтобы подопечные не отклонились от намеченного пути. — Вас там в капусту покрошат.

Невольно все замолчали. Тишину тревожили звуки выстрелов. И звуки эти приближались.

17

Тем временем на даче события развивались стремительно. Когда в калиточный проем, расширив его наступлением, посыпался вооруженный народ, выучка «морского котика» не дала Жоре Рубежову растеряться. Первых нападающих он полоснул очередью из автомата, одному вонзился за ключицу точный и блестящий, как скальпель, десантный нож, и Жора успел заметить, как валится он на расчищенный, замощенный, коричневато-красный плац двора, на котором незаметна кровь. Пока последующие до него добирались, Рубежов опрометью бросился в дом. Замок исправно защелкнулся. Дверь наверняка будут ломать, но на это уйдет много времени. Главное, Настя. Раз пошла такая пьянка, заложницу необходимо схватить и выставить на обозрение атакующих. Когда нож морского спецназовца прижмется к нежному девичьему горлу, впечатываясь в него до надреза, Грязнов по-другому запоет. Пока сотрудники «Глории» возились с дверью внизу, Жора неуклюжими от спешки пальцами открывал комнату на чердаке. Он влетел туда, как торпеда…

В первый момент ему показалось, что Настя скрывается в углу между распахнувшейся дверью и стенным выступом. Проверил — пусто. Выскользнула в коридор мимо него? Такого просто не может быть. Под кровать она залезть не могла, но на всякий случай Жора проверил ящики: может, свернулась там клубком и закрыла сама себя изнутри? Снаружи бушевали его преследователи, а в комнате Жора, как идиот, искал девку, которая просто испарилась.

Прибывший в поселок Майсурадзе привез ключи от дома, но внутри сотрудники «Глории» застали одного лишь Жору, который бросил оружие, показывая, что не желает сопротивляться. Был Жора в рыбацком поселке, был в армии, был на службе у бандитов и на зоне как-нибудь приспособится.

— Где Настя? — тряс его Денис, а Жора, сантиметров на восемь выше, только пассивно мотал головой.

Слабый стук в стену прервал поток однообразных вопросов. Этот звук стал сигналом к Настиному спасению…

18

Расположась под нависающим верхним ярусом зала общественных собраний, цепь атакующих бункер слегка высунулась за пределы неуязвимости, и вот — коротко вскрикнув, молодой сотрудник «Глории» упал, раненный в грудь. Но за ним шли другие, они, рассредоточась, стали бить в одну точку — узенькую средневековую бойницу кабины осветителя. Еще двое раненых с криками упали на ступени, уползая в безопасное место. Но опытным взглядом генерал Грязнов уже приметил ведущую наверх лесенку. Пока одни боевые товарищи снизу продолжали отвлекать засевшего наверху (и, возможно, не одного) снайпера, другие бежали захватывать снайперское гнездо. Через полминуты приглушенные выстрелы и финальный крик сверху возвестили, что зал общественных собраний для прохода безопасен.

Кабинка наверху, посреди которой лежал труп охранника с пробитой головой и окровавленными руками, продолжавшими сжимать автомат, таила в своих недрах немало интересного. Раньше она выполняла функции радиорубки, осветительной будки и будки киномеханика. На полках вдоль стен громоздились запыленной грудой круглые железные коробки. Что в них? Запись такого-то съезда… запись еще какого-то съезда… ага, вот комедия, детектив… Что-то грустное было в мысли о том, что вот такими примитивными средствами деятели советского правительства собирались отгородиться от мысли о бушующей за пределами Раменок-2 ядерной зиме.

Через зал общественных собраний они попали в длинный, похожий на тюремный, коридор, откуда приоткрытые двери вели в небольшие комнаты. В комнатах валялись на полу консервные банки и похожие на толстых разноцветных червяков тюбики из-под засохшей масляной краски, сушилось застиранное мужское белье. Безрадостный быт… Картин не было ни одной, или, по крайней мере, в глаза они не бросались.

Зато за несколькими однотипными жилыми комнатами их ждала награда: зал для фальсификаций. Об этом говорило оснащение: большая ультрафиолетовая лампа, которой засушивают свеженаписанное полотно, чтобы придать ему старинный вид; тушь и чайная заварка, которые делают краски темнее; несколько разновидностей холста — двадцатые годы, тридцатые, сороковые. Холст для подделок добывался просто: покупалась незначительная картина нужной эпохи, с нее смывались краски, и новая копия наносилась на материал, к которому даже у самого придирчивого эксперта не могло быть претензий. Имелись здесь, конечно, укрепленные на штативах лупы, позволяющие дотошно изучить и воспроизвести мельчайшие, даже случайные, детали, характеризующие исходное произведение искусства.

— Турецкий! — изменившимся голосом позвал друга Слава Грязнов. — Поди сюда! Тебя ждет твоя красавица.

— Ангел в аду? — издали спросил Турецкий. Неужели он увидит эту картину? Он переставал уже надеяться, что когда-нибудь это произойдет.

— Она, она! — Никогда такого голоса у Славы не слышал: будто смеется сквозь слезы. — Смотри, ради чего мы рисковали жизнями… И, между прочим, сейчас рискуем.

Турецкий, все еще чего-то опасаясь (то ли разочароваться, то ли увидеть, что картина повреждена, то ли повредить ей дотошным взглядом), пошел на зов друга. Он целомудренно начал с созерцания черно-зеленого склона львовской горы, изъеденного, словно сотами, печами, где пылает огонь. Обжегся, перевел взгляд на скорбную девушку, отводившую белой лапкой от лица прядь густейших черных волос. И только после этого посмел открыто и прямо взглянуть в лицо земному ангелу Бруно Шермана — Марианне Штих. Это был ангел, и при этом женщина из плоти и крови. Она умела любить, она умела отстаивать любовь. Ее любовь к художнику и всему, в чем он явил свой талант, была настолько велика, что не исчезла даже после смерти.

Депрессия, говорите, Вениамин Михайлович? Много ваша наука понимает. Какие замысловатые и при этом неубедительные объяснения. Просто эта картина позвала на помощь Сашку Турецкого, который тогда еще ни сном ни духом не ведал о ней и о Бруно Шермане. Она призывала его изо всех сил, чтобы он спас ее от жуликов, которые своими грязными руками пачкали память художника.

И теперь, стоя перед запечатленным на холсте чудом, Турецкий чувствовал, что кошмарные сны оставили его навсегда. Его дело, в сущности, завершено.

Но, чтобы завершить его по-настоящему, придется еще потрудиться. Разоблачить Файна, как уже разоблачили Шестакова… Кстати, где Шестаков? Турецкий чувствовал ответственность за этого нечестного, но, как-никак, доверившегося им человека.

Самая неприятная, хотя и не самая рискованная, часть операции выпала на долю тех сотрудников МУРа и «Глории», которые шли на приступ через канализацию. Для этой цели их снабдили резиновыми костюмами. После того как отодвинули железную крышку люка, каждый из них с тоской принюхался к аромату, который поднимался снизу. Виднелись железные скобы, прикрепленные к совершенно отвесной стене. По таким запросто лазят раменские труженики, обслуживающие этот неприличный, но необходимый участок коммунального хозяйства.

— Слушай мою команду! — негромко приказал командир группы захвата. — Вдохнуть, выдохнуть и не дышать.

Ставя ногу на первую ступень, ведущую в шахту, сотрудники правосудия так и поступили. Самые стойкие задерживали дыхание на минуту, что достигалось подводными тренировками. По мере приближения к центру канализации «аромат» становился все насыщеннее, хотя наверху это показалось бы невозможным.

Бойцы не жаловались: и не в такое дерьмо им приходилось нырять с головой, выполняя задание. И то, что дерьмо было чистеньким, пахло духами и украшалось бриллиантами, сути не меняло. А запах канализации — что ж, нормальный рабочий момент. К костюмам прилагались еще респираторы, но в них дышать было слишком тяжело, так что их оставили на крайний случай.

В нижней, горизонтальной, трубе протекала вязкая река. Брести приходилось по течению, которое подталкивало в щиколотки. Лучи фонариков освещали то свисающие с потолка шевелящиеся заросли многолетнего налета, то стремящийся по волнам этой реки забвения рваный ботинок. Но водились здесь и действительно живые обитатели: со слипшимся бурым мехом, с розовыми голыми хвостами, они порскали в разные стороны из-под ног, и в их писке слышалась агрессия: это была их территория, пришельцев здесь не ждали. Задумчиво бормотали фильтры, отделяя задерживавшуюся здесь плотную часть нечистот от жидкой, которой предстояло проследовать дальше, в более совершенные очистные сооружения.

Главный в связке озабоченно светил фонариком на запакованную в целлофан карту. Разветвления подземных трубопроводов города Раменки были не такими сложными, как московские, но достаточно запутанными, чтобы заблудиться. Пока они двигались правильным курсом, и, если в бункере все идет по плану, скоро предстоит встреча с художниками и вдохновителем всего процесса, мистером Файном. «Будем брать файного хлопца Файна!» — повторяли они украинскую шутку Александра Борисовича.

Турецкий первым вошел в ту часть Раменок-2, которая на плане не была отмечена как стратегически важная. Завершалась она неосвещенной комнатой, под потолком которой с трудом просматривались ряды крючьев. Вправо от центра с одного крюка свисало мокрое пальто, с которого капала на пол вода, образуя темную лужу. Кто и зачем его сюда подвесил? Турецкий не знал ответа на этот вопрос, но опыт подсказывал ему, что это неспроста. Он перезарядил пистолет и обвел им шевелящееся переплетение света и тьмы.

— Спокойно, — раздался позади него голос, — не двигаться. Ты у меня под прицелом.

— Ага, вот и господин Сальский.

— Так вы меня знаете? — Почему-то факт своей известности милиции заставил Сальского переменить обращение с «ты» на «вы».

— Конечно. Выдающаяся личность, в прошлом «морской котик». В Америку не попали, как хотели, но у нас уже прославились.

Сальский издал короткий смешок, в котором слышалось что-то надтреснутое.

— Я прославился еще больше, чем вы думаете… Вы не в состоянии представить, на что я способен.

— Руки вверх! — скомандовал Турецкий, не решаясь, однако, повернуться: любое движение могло спровоцировать превращение человека, способного смеяться так надтреснуто, в дикого, кровожадного зверя. Пока Сальский сохранял человеческий облик. Ему нравилось куражиться.

— Что же вы не спрашиваете, где мой начальник, долбаный господин Шестаков?

— Мне это не интересно, — сдержанно отвечал Турецкий. — Мы все равно его найдем.

— И даже скорее, чем вы думаете. Что ж вы ненаблюдательный такой? А еще милиционер. А знаете, почему? Потому, что вам мозги засирают мертвецы. Они вам про меня талдычат гадости, а вы верите. Нашли, кому верить. Они ж ничего на свете больше не могут. А я живой.

Турецкому опыт помогал сохранять спокойствие, но нервы давали о себе знать. Это пальто… не случайно оно здесь висит… Турецкий знал, что сзади идут на помощь его союзники, но от их вмешательства Сальский, о котором он знал достаточно, мог сорваться. Надо, пока они не подоспели, действовать одному.

Медленно, словно наконец-то сообразив и будучи потрясен, Турецкий простовато вытянул шею и сделал несколько шагов в сторону того, что, конечно, только выглядело как одежда. Потому что пальто, из которого свисают сведенные судорогой раскачивающиеся ноги, называется иначе… Сальский, забывшись, а может, переоценив свои возможности или держа противника за полного лоха, двинулся вслед за ним. Этого и дожидался Турецкий. Паша был моложе, и морскую выучку не приходилось сбрасывать со счетов, однако следователь по особо важным делам не забыл, как дерутся. Ему удалось сбить противника с ног, но он почувствовал на себе хватку Сальского. К счастью, тут подоспели муровцы.

Только приставленное к затылку ледяное дуло пистолета вынудило Сальского перестать сопротивляться. Тогда он принялся посмеиваться — мелко, противно, будто радуясь неприятности, которую врагам от него еще придется получить.

— Господи! — кто-то вскрикнул по-неслужебному.

Сразу несколько лучей фонариков скрестились, выхватывая из темноты то, что уже невозможно было принять за верхнюю одежду. Подвешенный за ребра сзади, на крюке висел Шестаков. Капая с его ботинок, на пол продолжала натекать кровь: очевидно, накалывая на крюк, Сальский пробил ему печень. В трупе было что-то отвратительно постыдное: как будто Шестаков, обычно элегантный и чуть надменный, от испуга обмочился кровью и вот, как ребенок, кривит ноги внутрь, стараясь скрыть этот неприглядный факт.

— Художества! — угрожающе надвинулся на Пашу Турецкий. — Хорош художник по живому материалу! Настропалился из людей трупы делать!

— А пусть! — заявил Сальский. — Это ненадолго. Он все равно спрыгнет и уйдет. Вы не видели. Они все рано или поздно уходят. Я его попытался убить как следует. Видите, ноги какие кривые? Только это ненадолго. Он и на кривых ногах удерет, чтобы снова пакости подстраивать. Такая их мертвячья порода.

— Ты мне психа не корчи! — прикрикнул на него тот муровец, что упирал ему в затылок дуло пистолета, но, вглядевшись при тусклом свете в эти глумливые, дурашливые глаза, упавшим голосом договорил: — Э-э, похоже, что он не корчит…

Художники уходили от преследования, осторожно нащупывая ногами бетонное дно, ежесекундно балансируя, чтобы не поскользнуться. Обходили кучи мусора: некоторые из них казались мусором только по виду. Две из них, оставшиеся в правом боковом ответвлении, еще недавно были телами самого молодого сотрудника «Глории» и его случайного знакомого Соника, настоящего имени которого он так и не узнал. Гнилостные изменения сравняли черты их лиц. Раздробленные в затылочной области черепа также содействовали сходству. Одежда, покрывающая трупы, была уже малопригодна для того, чтобы помочь опознанию. Впоследствии потребуются данные стоматологической экспертизы и метода фотосовмещения, чтобы различить их и, как положено, предать земле.

Брести против течения, стремящегося к зарешеченным отверстиям коричневато-желтого потока, вбирая остатки воздуха, чудом задержавшиеся среди канализационных миазмов, — не самый веселый в мире способ прогулки. Во всяком случае, разговорам он не способствует. А вот Олег Земский, вопреки ситуации, демонстрировал небывалую тягу к общению.

— Послушайте, — присоседился он к Абраму, внезапно из начальника превращенному в товарища по несчастью, — как к вам обращаться…

— Мистер Файн. — Даже в такую минуту Файн заботился о чинопочитании.

— Послушайте, мистер Файн, ведь у вас есть своя картинная галерея в Нью-Йорке?

— Допустим. — Файн поморщился: Шестаков явно наболтал о его священной персоне больше, чем следовало.

— Вы могли принести столько добра! Вы располагали возможностями скупать картины молодых, неизвестных, но талантливых художников, раскручивать их, делать знаменитыми. Конечно, это окупается не сразу, но ведь окупается в конце концов! А знаете, почему вы так не поступили?

— Олежа, мистер Файн дал тебе возможность заработать, — попытался издали урезонить товарища Матвей Пикаев и закашлялся: изнуренные долгим пребыванием в подземелье легкие не справлялись с густым смрадом.

— Нет, я вам все-таки скажу, почему вы так не поступили, — гнул свое Олег. — У вас нет вкуса. Вы не разбираетесь в живописи, зато в торговле разбираетесь: вот этот художник известный, его картины, настоящие и поддельные, можно дорого продать, а вот этот никому не известный, значит, никуда не годится. Признавайтесь, ведь так?

Матвей, ополоумевший от страха, что Файн, с которого он еще надеялся кое-что поиметь, из-за одного Олега пошлет весь раменский состав куда подальше, пытался его опровергнуть, но, кроме кашля, ничего расслышать было нельзя. А Олег, разойдясь, бушевал во весь неповрежденный голос:

— С живыми, конечно, труднее. Когда еще они прославятся, и прославятся ли вообще? А с покойниками проще: подделывай его, мертвого, сколько влезет, торгуй им, беззащитненьким, он сдачи не даст. Вот и получается, что бизнес у вас покойницкий. Уж торговали бы гробами, что ли, было бы честнее…

— Но вы исправно получали от меня доллары, — наконец возразил Файн. Он шумно дышал ртом, потому что дышать носом, обоняя плотный воздух, было нестерпимо. — Вы принимали мои правила игры. Почему же именно сейчас расхрабрились? Потому, что больше не ждете от меня выгоды?

— Совсем не потому, — махнул рукой Олег. — Я уже неделю назад решил завязать. Может, и еще кого-нибудь сагитировал бы. Эта картина Шермана… знаете, зря вы ее раздобыли. Она особенная, для вас опасная. Прочищает мозги лучше «антипохмелина». Я, по крайней мере, от нее протрезвел…

Раздался всплеск, будто по грязному потоку ударил хвостом всплывший кит. Это Матвей, отчаявшись объясниться на словах, прибегнул к силовым аргументам. Не успел первый всплеск отзвучать, как за ним последовал другой: это немногословный, но всегда готовый прийти на помощь брату Анисим восстановил справедливость. Пока Матвей, заимевший здоровенный фингал под глазом, стонал внизу, сбитый с ног Олег, побарахтавшись, поднялся и попытался обтереться, но вместо этого только размазывал по себе фекалии.

— Если вы думаете, что меня унизили, — дрожащим голосом продолжил он, — то это вы напрасно. Лучше быть грязным снаружи, чем изнутри. Может, когда меня сейчас в грязь толкнули, я стал чище…

Неизвестно, какие еще светлые мысли высказал бы младший из братьев Земских. Внезапно внутренность канализационной трубы осветилась — это скрестились лучи фонариков двух групп, двигавшихся с двух сторон. Одну группу составляли художники, а другую…

— Руки вверх! — прозвучало высказывание, снимающее все вопросы.

— Родная милиция! Спасители!

Вместо того чтобы застыть на месте и поднять руки, как было предписано, Олег Земский бросился навстречу. Молодой сотрудник МУРа, нервы которого были напряжены, неправильно расценил его движение. Прозвучал выстрел, и Олег Земский с криком упал в зловонную жижу — во второй раз.

— Олежку убили! — вскрикнул Анисим. Пренебрегая осторожностью, он бросился к брату. Смущенный муровец все еще сжимал дымящийся пистолет.

— Не стреляйте! — истерически завопил Абрам Файн. Он пришел к выводу, что потерять жизнь ему все-таки хочется меньше, чем потерять деньги. — Мы сдаемся…

19

Олег Земский лежал на больничной койке. Вообще-то его огнестрельная рана оказалась поверхностной, затронувшей лишь кожу и мышцы, и совсем не болела. Вот разве что антибиотики ему кололи, чтобы предотвратить развитие инфекции, занесенной в грязном канализационном тоннеле. Почему же он лежал, вместо того чтобы пойти прогуляться в прекрасную летнюю погодку? Лишь потому, что больница была тюремной.

Нельзя сказать, что здесь он полностью изолирован от мира. Не далее как сегодня в полдень Олега посетил его адвокат и посоветовал ни в чем не сознаваться. Зачем облегчать работу обвинению? Доказать, что художник подделывал картины, чрезвычайно трудно, а сам факт его нахождения в одном помещении с оригиналами и копиями ни о чем не говорит. Надежным свидетельством может считаться лишь, если художник в присутствии судей изготовит точную копию того самого полотна, но ведь Олег этого делать не собирается? Все его товарищи собираются от всего отпираться, чего ради ему подставляться? Брат передал ему, чтобы уходил в несознанку и ни о чем не беспокоился.

— А что с Файном? — спросил Олег.

— У Файна другие обстоятельства: он не художник, а торговец, поэтому его вина, можно считать, доказана. Дело ушло на международный уровень, Файн сполна получит свое. А вы человек творческий, одаренный. Зачем вам страдать из-за какого-то мошенника?

После ухода адвоката Олег погрузился в раздумья. Конечно, не хотелось губить лучшие годы молодости: из одной тюрьмы, подземной, прямиком попасть в другую. Но, с другой стороны, хотелось полностью освободиться от этого грязного пятна в своей биографии. В противном случае, представлялось Олегу, он больше никогда не сможет быть художником. Нельзя творить с неспокойной совестью.

В первый же день своего пребывания здесь, очнувшись от наркоза, он попросил бумагу и карандаш. Карандаш ему не дали: заключенным не позволяются острые предметы и вообще любые, при помощи которых можно покончить с собой. Как ни уверял Олег, что он не собирается заканчивать жизнь самоубийством, что он всего лишь хочет рисовать, больничный персонал не соглашался. Ни шариковой ручки, ни карандаша, ни кистей с их заостренными обратными концами ему не дали. Сошлись, после долгих препирательств, на относительно нетравматичных восковых мелках. Братья Земские давно забыли эту технику, придется вспомнить…

В окно пробирались желтые солнечные зайчики, и Олег блаженствовал. Как он мог похоронить себя в Раменках-2, куда не проникают лучи солнца? Раньше, в период, предшествовавший добровольному заключению в бункере, он предпочитал электрическое освещение, виды ночного города; потребовалось испытание темнотой, чтобы его вкусы изменились. Он ни разу не пробовал рисовать солнце, только в совсем уж далеком детстве: кривобокий желтый кружок, из которого торчали лучи-палки разной длины. А если сейчас попробовать?

Медсестра, в обязанности которой входило следить за пациентами-заключенными, удивилась, заглянув в глазок. Пациент Земский, попросив бумагу и восковые мелки, ни разу ими не пользовался, а вот сейчас что-то так увлеченно малевал на широком листе! Будто находился в своей мастерской на свободе, будто предварительное заключение и предстоящий суд для него ничего не значили.

Олег Земский внешне не имел ни малейшего сходства с Бруно Шерманом. Но если бы тот, кто знал Шермана, увидел сейчас Олега, он бы, не колеблясь, подтвердил: эти двое очень похожи.

А за стеной, через которую, несмотря на ее старинную, в несколько кирпичных рядов, толщину, до Олега изредка доносились стоны и вопли, лежал (точнее, учитывая статус предварительного заключения, сидел) Павел Сальский. Лежать ему оставалось недолго: на следующей неделе, после подготовки документов, его собирались переводить на психиатрическую экспертизу в институт Сербского. Ежедневно, со старательностью, которая предполагает отсутствие быстрых результатов, его навещал психиатр, выходец из большой, но неустроенной африканской страны, который в цивилизованной России закончил университет с отличием и здесь же остался работать. Психиатр желал Паше доброго утра, невозмутимо и благожелательно выслушивал его грязную ругань, относившуюся частью к тем, которые его сюда засадили, частью к донимавшим его по-прежнему мертвецам. Мертвецы подкарауливали Пашу в туалете, надевали халат и шапочку ночной сестры. И даже автомата не было, чтобы от них обороняться!

Соприкасавшийся некоторое время по долгу службы с Вениамином Михайловичем Светиковым, африканец с благодарностью считал себя его учеником, перенявшим от него доброе отношение к пациенту; слова «даже к такому пациенту» в его мозге зародиться просто не могли. Каждый заслуживает терпеливого и доброго врача, в том числе человек, совершивший преступление. Но себе психиатр признавался, что иметь такого друга, как Сальский, он бы не захотел: не по той причине, что преступление оставило пятно на его репутации, а по причине общего невысокого развития Пашиной личности. Массовое заблуждение гласит, что сумасшествие — привилегия сложных натур, что все горе от ума, в то время как, напротив, чем примитивнее психика, тем она уязвимее. «Квадратный» амбал ломается, очутившись в ситуации, не соответствующей его узким представлениям о мире; для него земля держится на трех китах, и стоит уплыть одному киту, как все летит в тартарары. В то время как человек высокоразвитый, интеллектуальный располагает большим запасом прочности. Он сознает, что вселенная намного сложнее того, что он о ней думает, и не боится сложностей и противоречий. Иногда он радуется им, видя в них источник развития…

20

— Саша, ты не забываешь принимать таблетки?

Вот она, семейная обстановочка в действии! Заверши ты успешно хоть тысячу расследований, разоблачи ты хоть сто международных мафий, все равно вернешься домой, где ты не следователь по особо важным делам, а всего-навсего Саша и где все твои достижения имеют нулевую ценность, а имеет ценность лишь то, принял ты таблетку или нет.

— Какие таблетки, Ира? — скривился Турецкий. — Я давно выздоровел. Готов к труду и обороне. Хочешь, померяй пульс.

— Саша, как тебе не стыдно? — Ирина Генриховна сдвинула брови и заговорила в тоне, который приберегала только для самых неуспевающих учеников: — Я столько сил приложила, столько связей подняла, чтобы выйти на профессора Светикова, а ты, оказывается, забываешь выполнять его рекомендации?

— Мам, — вступилась за Турецкого Нинка, — отстань от папы. Совсем затравила его и своими нотациями, и своими таблетками. Поэтому и плохо ему стало, а совсем не от какой-то депрессии. А он погулял в отпуске на свежем воздухе, и все прошло, да, папочка? Мама, да ты только посмотри, какой у нас клевый папец: совсем молодой! Если я с ним заявлюсь на дискотеку, наши мальчики возревнуют.

А сама Нинка за то время, что Турецкий не видел дочь, неожиданно выросла. Ишь ты: небрежно примостилась на стуле в джинсовой юбке, оканчивающейся рваными лохмотьями, на запястье браслет, ноготки полудетских тонких пальчиков, сжимающих ручку кружки с чаем, украшены переливающимся лаком. Ногой учится качать, как, по ее мнению, делают взрослые женщины. И смешно, и боязно за нее. И эти придуманные движения, и этот немыслимый лак у девочки, вся эта искусственная взрослость — от робости. Не дай бог, влюбится! За прошедший месяц Турецкий, представлялось ему, узнал о женских способах страстной любви больше, чем за все предыдущие полноценные мужские годы. От любви женщины предают, спасают и гибнут, бросают детей и откусывают языки. А Нинка у него уродилась вроде Марианны, красивая и отчаянная…

— Сиди смирно, — поставила дочь на место Ирина Генриховна. — От кого ты только набралась этих вульгарных манер?

Но сама посмотрела на Турецкого ласковее. Отпуск действительно пошел ему на пользу: прошлой ночью Сан Борисыч доказал, что это так. На самом деле за время последнего отсутствия мужа Ирина поняла, что ее совершенно не волнует, где, с кем и чем он занимается в своем так называемом отпуске. Мужчины — животные, которые не выносят, когда их держат на привязи. Ну и пусть. Главное, чтобы он возвращался к ней, хотя бы изредка возвращался. А про таблетки — это она от заботливости, для того, чтобы показать: самое главное для нее — это спокойствие мужа.

Турецкий понимающе и снисходительно улыбнулся: девочки мои, девочки, родные и непохожие, вы думаете, что такие загадочные, а на самом деле все ваши ухищрения совершенно прозрачны. Нужно было пройти через это необычное дело, полное сильных страстей, чтобы новыми глазами увидеть вас. И не смейте напускать на себя загадочность, я и без того вас люблю. Мне достаточно того, что вы моя семья, моя опора, и самое главное — это то, что есть дом, где можно вот так сидеть за одним столом, препираться, пить чай…

А где-то во внешнем мире страдала, вспоминая мужа, Людмила Георгиевна Степанищева. Страдала не из-за пустоты, которая никогда полностью не зарастает после потери близкого человека, а из-за того, что все-таки, несмотря на все старания, не сумела проконтролировать его полностью.

Эпилог

Вот и остались позади тридцать дней, вместившие в себя столько событий, что хватило бы на год. Каждое дело приходит к своему завершению, каким бы оно ни было: благополучным или неудачным, запланированным или неожиданным. Дело, получившее название «Бубновый валет», нельзя было назвать безукоризненным. В нем могло быть больше осмотрительности и меньше крови и трупов. Однако, разобрав ошибки и отгоревав положенный срок по тем, кто заслуживал сожалений, друзья признали: дело завершилось на редкость удачно. Оставалась еще одна, самая приятная его часть: предъявить результаты заказчику. И Турецкий не был бы Турецким, если бы предъявил эти результаты просто, буднично и банально.

В коммунальной квартире близ Лубянки творились большие праздничные хлопоты: здесь мыли полы, вытряхивали половики, доставали хрустальные вазы и прочие емкости, предназначенные для ожидающихся в превеликом множестве букетов, засовывали подальше вещи, которые было бы стыдно предъявить для обозрения зарубежным гостям. На кухне чадила духовка древней плиты, испуская, наряду с хлопьями сажи, вкусный запах. Семен Семенович Моисеев собственной персоной руководил выпечкой пирога и, хромой, в красном полосатом переднике, напоминал заслуженного кока с корабля капитана Флинта. Он показывал Насте тонкости обращения с капризной плитой, лелея мечту со временем передоверить ей целиком и эту плиту, и эту квартиру. Жаль только, если не захотят молодые возиться со всем этим старьем, с которым у него связано столько драгоценных воспоминаний… Что ж, они будут по-своему правы.

Испытанные ветераны Слава Грязнов и Саша Турецкий не принимали участия в кулинарных делах. Они вели свои, особые, таинственные приготовления к встрече.

Посреди хлопот всех застал врасплох звонок в дверь. Сегодня даже его набатный звон звучал празднично. Семен Семенович, позабыв снять передник, понесся открывать. Первым в квартиру ввалился сияющий Лева Ривкин: облапил бывшего следователя, отечески чмокнул в макушку Настю, с остальными обменялся рукопожатием. Позади него в тени лестничной площадки сияла блондинистой прической красавица Ванда, неся перед собой букет, состоявший из множества мелких белых роз.

— Как на свадьбу! — объявил Семен Семенович. Настя покраснела, хотя на нее вроде бы никто не намекал.

— В честь завершения отпуска, — улыбнулась Турецкому Ванда. — Успели отдохнуть среди напряженной работы?

— Впервые в жизни отдыхал с таким размахом, — вежливо ответил Турецкий.

— Пляжи, — добавил Слава. — Пиво. Много пива. В том числе и чешское. Туристические достопримечательности. Готические башни. Работа — так, пустяки. Честно говоря, мы не перетрудились. Соответственно и результат…

Слава с удовольствием отметил, как начала вытягиваться Левина физиономия, подернутая стильной небритостью на щеках и подбородке.

— Прошу к столу! — прервал наметившуюся паузу Семен Семенович.

— Да, — скроил печальную гримасу Слава, — если расследование не удалось, то хотя бы пирог получился удачный. По запаху чую. И сейчас мы, в завершение неприятностей, будем все вместе дружно его есть.

— Так что же, — переспросил Лева, — вы совсем ничего не нашли?

Он обернулся к Ванде, безмолвно говоря: «Ну вот и рассчитывай после этого на этих русских! Они всегда были и останутся разгильдяями. Как будем требовать обратно аванс?» Горькая полуулыбка Ванды просигнализировала: «Бог с ним, с авансом, Джордж не потребует отчета, но я так на них рассчитывала!» От Турецкого этот обмен взглядами не укрылся.

— Чтобы совсем ничего, сказать нельзя, — провозгласил он, — но мелочи, сплошные мелочи… Может быть, пирог вас вознаградит.

Все вместе тронулись в кухню. Вандины каблучки отбивали по черному, не менявшемуся с пятидесятых годов паркету коридора недовольную дробь. Королева польской журналистики не привыкла терпеть разочарования.

— Если кому-нибудь нужно поправить прическу, — подмигнул Семен Семенович, — ванная комната к вашим услугам.

Вокруг стола, заставленного бутылками с вином и разнообразными закусками, все расселись по местам, которые занимали в прошлый раз, только настроение было не таким праздничным, скорее напряженным. Ванда и Лева переживали разочарование, а остальные… трудно сказать, что было на уме у остальных.

— Во Львове я стал совсем другим человеком, — будто не замечая Вандиного настроения, обратился к ней Турецкий. — Я начал читать любовные романы.

Ванда наморщила нос:

— Это необычно для мужчины, тем более с вашей профессией.

— Да, но все зависит от того, кто является героем этого любовного романа. Особенно с психологическим и историческим фоном. Особенно если он написан по-немецки. Немцы, как утверждает литературная критика, большие мастера психологии… Можете убедиться сами, пани Ванда. Засуньте руку под скатерть. Левее… еще… вот!

Недоумение преобразило строгое лицо Ванды, заставив ее помолодеть. Даже девчоночьи веснушки проступили на крыльях носа. Она удивленно сжимала обеими руками книгу большого формата в потертом бархатном переплете.

— Любовная история художника Бруно Шермана, — скромно анонсировал Турецкий, — происшедшая в оккупированном Львове и записанная мужем его возлюбленной, немецким комендантом. Объяснение того, каким образом Шерман сумел избежать расстрела и умереть гораздо позже официально признанной даты смерти. Читающие по-немецки дамы получат большое удовольствие.

Собравшиеся восторженно завопили. Ванда покраснела и расцвела. Лева сконфузился и убежал в коридор. Там скрипнула дверь, и в кухню донеслось отдаленное журчание воды. Не потому, что Лева открыл кран: старые трубы журчали постоянно, и стоило открыть двери в туалет или ванную, этот обычно приглушенный звук делался слышней.

— Так, в ванную мы его заманили. — Слава Грязнов, сияя от предвкушения удовольствия, пригнулся к столу. — Ща начнется. Ну? Три, два, один… пуск!

Из ванной раздался рев раненого бизона. Изысканное общество, чуть не сдернув скатерть и сшибая закуски, понеслось туда, где Лев Ривкин покачивался и держался за раковину, упершись взглядом в картину, закрывавшую собой тусклое зеркало. Если следовать точной проекции, Лева должен был обрести отражение в ангеле с лицом Марианны.

— Это же гениально, — шептал Лева: всю силу голоса он израсходовал на первоначальный рев.

— Конечно, гениально, — признал Слава Грязнов. — Это Сашке в голову пришла такая штука с зеркалом: я бы не додумался.

— Но как можно, — в Леве взыграл владелец картинной галереи, — произведение искусства среди сырости…

— Сейчас снимем, — покладисто пообещал Турецкий. — Заверяю, произведение искусства не испортилось. Чего там, повисело оно в ванной всего полчаса. Этой картине довелось пережить еще не такое.

— Что же ей довелось пережить?

— Это лирика, это я вам потом расскажу. Сначала докладываю о честно выполненных деловых обязательствах. Вот в этой скромной папочке, — следователь по особо важным делам распахнул пиджак, точно спекулянт брежневских времен, предлагающий товар из-под полы, — содержатся сведения о тернистом пути художника Шермана в этом неблагоустроенном мире. Конечно, только подтвержденные документально, неподтвержденные я изложу устно. Наберитесь терпения. А еще вас ожидают девять поздних его картин, среди которых главная — та, что перед вами. С нее, в некотором роде, все началось, и ею все должно закончиться.

— Шампанского сюда! — возгласил Лева.

— Как, прямо в ванную? — высказал недовольство Семен Семенович. — Зачем же портить застолье? Почему не выпить, не посидеть, как все люди?

Но на пороге ванной уже возникла Настя, держа поднос с бутылкой шампанского и бокалами, и мужчины принялись скопом открывать бутылку, и пенная струя ударила в кафель, несмотря на все старания, хотя все не вылилось, и каким-то образом всем хватило. А потом, повинуясь настояниям домовитого Семена Семеновича, все переместились за стол, чтобы Турецкий и Грязнов смогли достойно поведать о жизни выдающегося сына польского народа, художника Бруно Шермана.

Ну и само собой, четыреста с лишним тысяч долларов, которые, как было решено за шампанским, лягут на счет Семена Семеновича Моисеева, открытый им в московском отделении «Дойче банка», праздничного настроения им не портили.

Разгоряченные вином, победой, похвалами Александр Турецкий и Вячеслав Грязнов захлопнули за собой отягощенную кодовым замком дверь моисеевского подъезда и зашагали по ночной Сретенке. Предвидя, что покинут сборище навеселе, сегодня генералы для разнообразия предпочли остаться безлошадными. Проще довериться метро, чем вляпаться в веселенькую перспективу разбирательства с гаишниками, которые — вот парадокс! — к тому же будут совершенно правы! Друзья никуда не торопились: до закрытия переходов, совершающегося, как известно, в час ночи, оставалось добрых сорок минут. Поэтому они предпочли станции метро «Лубянская» более отдаленную «Сухаревскую». Улица, обычно запруженная пешеходами и транспортом, выглядела непривычно пустынной, лишь впереди, на расстоянии приблизительно трех метров, маячила старчески сгорбленная спина одинокого прохожего. Календарное лето еще придерживало в загашнике целый месяц, но в ночном холодке сквозила осень, и Турецкий невольно повел плечами, вспотевшими за дружеским столом коммунальной квартиры.

— Знаешь, Слава, — договаривал Турецкий старому другу то, в чем было бы невозможно признаться на трезвую голову, — а я ведь тогда не шутил, когда сказал, что мы найдем Шермана. Не картины, представь, а его самого. Всерьез надеялся: должно быть, в какой-то момент по правде спятил.

— Ну-у, — хлопнул его по плечу Слава, еще сильнее поддатый, чем он, — если бы ты доставил Шермана собственной персоной, Ванда бы с тобой вовек не расплатилась. Даже если бы привлекла на помощь гес… гес… госсекретаря, как это, Сое… диненных Штатов, понимаешь, Америки!

Оба громогласно расхохотались, заставив обернуться прохожего. Седоволосый человек, высокий и еще крепкий, снисходительно пожал плечами, заметив, должно быть, что подгулявшие приятели изрядно пьяны, но не агрессивны. Для своего возраста он шел достаточно споро, но у Грязнова и Турецкого ноги были помоложе, и они почти поравнялись со стариком.

— А вот будет номер, — не желал расставаться со своей версией Турецкий, — если пройдет еще лет так пять-шесть и какой-нибудь аукционный дом выставит на продажу полотна Бруно Шермана, датированные девяностыми годами двадцатого века. Что станет с остальными: повысятся в цене или, наоборот, упадут?

— Деньги, Саня, — подхватил тему Грязнов, — всюду деньги. Один подпольный концерт… тьфу, кон-церн мы р-разоблачили, а других умельцев пруд пруди. Не оскудела талантами рус-с-ская земля, за деньги кого хочешь намалюют. Хоть Шермана, хоть Мермана, хоть Васнецова, «Сестрицу Аленушку»…

— Деньги, — громко и задумчиво повторил идущий впереди старик с такой интонацией, что оба замолчали. — И тут деньги. Разве нет в мире ничего важнее?

Друзья резко остановились. Одинокий прохожий повернулся к ним, и ко всему привычный следователь Александр Борисович почувствовал, как сретенский асфальт уходит у него из-под ног. Ближайший фонарь отчетливо высветил на искромсанном то ли шрамами, то ли глубокими морщинами лице необыкновенные глаза. Светлые до прозрачности, почти белые, с зависшими в пустоте зрачками. Теплые летние сумерки обернулись для Турецкого полярной ночью в Антарктиде. Судя по мычащим звукам, которые испускал Грязнов, он переживал сходные ощущения.

— Что… что вы сказали? — прочистив горло, севшим голосом уточнил Турецкий.

— Я имею в виду, — охотно вступил в беседу любитель ночной Москвы, страдающий, очевидно, бессонницей, — сколько можно? Куда ни придешь, всюду одно и то же: деньги, деньги… А ведь есть в мире кое-что поважнее, уж вы поверьте мне, старому человеку. Например, любовь.

Старик отступил из-под фонаря в полутьму, и стало видно, что глаза у него обычные, серые. Это отраженный электрический свет в сочетании с винным туманом, зависшим в головах друзей, на время изменил цвет радужки, напомнив того, кого, подозревал Турецкий, ему не удастся забыть, проживи он хоть сотню лет.

— Любовь? Да, любовь… это вы правы.

Все люди на земле смертны, но некоторым удается прожить дольше других. Они живут в памяти поколений, в произведениях искусства… просто живут, и нам не дано предсказать, где и когда мы в следующий раз их встретим. А внезапно повстречав такого человека, не надо пугаться, всплескивать руками и думать всякие глупости. Ведь мы много раз слышали, читали и произносили слова: «Истинный художник бессмертен», и ничего особенного в этом нет.

— Что я тебе скажу, Турецкий, — Грязнов наконец-то обрел дар членораздельной речи, — в нашем возрасте пить надо меньше. Зачем, я тебя спрашиваю, напиваться? В мире и без алкоголя полно чудесного!

Примечания

1

1 См. роман Ф. Незнанского «Опасное хобби» (М.: Олимп, 2002).

2

2 Противопехотные мины в форме лепестков.

3

3 Афганская женщина.

4

4 Извините, пожалуйста, господин Кречинский.

5

5 Пожалуйства.

6

6 См. роман Ф. Незнанского «Контрольный выстрел» (М.: Олимп, 2002).

Content

Фридрих Евсеевич Незнанский
Бубновый валет
Марш Турецкого

Часть первая Вещие сны и тревожные пробуждения

Часть вторая Подземная тайна мистера Файна

Часть третья Спасение утопающих

Эпилог

Примечания