Фридрих Евсеевич Незнанский

Взятка по-черному

Взятка — срыв, поборы, приношения, дары, гостинцы, приносы, пишкеш, бакшиш, хабара, могарычи, плата или подарок должностному лицу, во избежание стеснений, или подкуп его на незаконное дело.

Вл. И. Даль. Толковый словарь живого великорусского языка

Теперь у нас подлецов не бывает, есть люди благонамеренные, приятные, а таких, которые бы на всеобщий позор выставили свою физиономию под публичную оплеуху, отыщется разве каких-нибудь два, три человека, да и те уже говорят теперь о добродетели.

Н. В. Гоголь. Мертвые души

По твердому убеждению этого ответственного должностного лица, взятки, как таковой, нет, а есть плата за услуги…

Из газет

Глава первая

Наезд

1

Ирина Генриховна Турецкая обычно старалась ни о чем постороннем не думать и ни на что не отвлекаться, едучи на своей «ласточке». Так она ласково называла юркую и уютную «дэу», заметно сдавшую за два года «эксплуатации» в безумных столичных автомобильных потоках, где никто никого отродясь не уважал, и уж тем более женщин за рулем. Но машинка была, как замечено выше, уютной, и потому Ирина чувствовала себя в салоне вполне комфортно. Опять же ее иномарка выгодно отличалась от отечественной «Оки», ставшей, как и «Запорожец», героиней серии «автомобильных» анекдотов. Это обстоятельство тоже имело определенное значение, особенно когда друзья и приятели мужа, находясь в легком подпитии, позволяли себе бесцеремонные высказывания типа: «Как тебе не стыдно, Саня, солидный человек, генерал от юриспруденции, а супруга черт-те на чем катается!» И вспоминали совсем не смешные, поскольку давно уже заезженные, байки про «зародыш джипа», про два часа позора по дороге на дачу и прочие глупости. Вот тогда «генеральша» и выдавала этим «доброжелателям» порцию собственных суждений относительно своей любимой «ласточки», в которой, благодаря ее скромным габаритам, не приходится возить еще кого-то.

Нет, случались ситуации, когда кто-то из знакомых, главным образом в музыкальном училище, где трудилась Ирина, заботливо выращивая юные дарования, просил подвезти его, подбросить до метро, например. Но, выйдя из училища и обнаружив на стоянке заботливо вымытую ярко-зеленую машинку, похожую на июньского жука, «попутчик» мгновенно терял желание воспользоваться оказией. Несерьезно, одним словом. «Кому что!» — весело говорила Ирина и резво трогалась с места. И ей казалось, что мотор с нею полностью согласен: «Каждому — свое!»

Она ничего не боялась за рулем. Опыт вождения приобрела, катаясь с ребятами Дениса Грязнова, директора частного сыскного агентства «Глория», которым Александр Борисович поручил обучение своей супруги. Вот они, собственно, и приучили ее ничего не бояться и чувствовать себя всегда уверенно, ибо сами с честью выходили из крайне тяжелых ситуаций в те годы, когда пахали в разведке спецназа ГРУ. И Афган, и позже Чечня были для них той школой, уроки которой не проходят бесследно. И эти ребята — да какие там ребята, по сути, ее ровесники, всем давно за сорок! — научили Ирину главному: мгновенной реакции на происходящее вокруг.

Александр Борисович Турецкий, успешно владевший некоторыми приемами так называемого спецвождения, преподанного ему давним другом и соратником Вячеславом Ивановичем Грязновым, тоже охотно подсказывал жене, как вести себя на дороге в той или иной ситуации. Не оставлял ее своим вниманием и сам Грязнов, который считал своим долгом учить «разумному и вечному» жену друга, несмотря на то что важный пост в МВД не оставлял ему свободного времени. Впрочем, о новой своей работе Вячеслав Иванович старался не распространяться.

Так что учителей у Ирины Генриховны было, по известному выражению, как собак нерезаных. Но все «педагоги», как ни пытались, не смогли обучить ее тому, без чего не должна обходиться и чем просто обязана по нынешним временам в совершенстве владеть супруга высокого государственного чиновника (а как иначе назвать старшего помощника генерального прокурора?). Не привилось ей понимание собственной значительности и соответственно вседозволенности. Не прижилось в ней логично проистекающее из указанных свойств хамство. И потому, когда хамство обрушивалось вдруг на ее голову, она чаще всего не находила ничего более умного, чем разрыдаться от несправедливой обиды и незаслуженного оскорбления.

Ирина Генриховна, конечно, сознавала, что именно этой ее откровенной беззащитностью пользуются разнообразные чины, в зависимость от воли которых ей нередко приходилось попадать — будь то какой-нибудь мелкий клерк в ЖЭКе или гаишник на дороге. Они же сразу видят, с кем дело имеют! И над кем можно в полной мере поизгаляться, упиваясь собственной властью и получая от своих слов и действий чисто садистское наслаждение.

Однако обида обидой, но в глубине души Ирина понимала, что виновата исключительно сама — не научилась «держать удар», как частенько выражается Славка Грязнов, а уж он-то — битый-перебитый, но несломленный, прошедший по служебной лестнице от простого оперативника до начальника МУРа, а теперь и руководителя главка МВД — знает, что говорит.

А что Ирина? Ну не может она, и все! Теряется, плачет, понимая, что слезы не оружие, а проявление беспомощности, и любой наглец, не говоря уже о подлецах, готов немедленно воспользоваться этой ее человеческой слабостью. И что теперь, казнить ее за это? Или, наоборот, сурово наказывать обидчиков?! Вопрос, конечно, интересный…

Вот такой монолог, продиктованный глубоко оскорбленным самолюбием, Ирина Генриховна мысленно произнесла, что называется, на едином дыхании. А закончив, упрямо повторила несколько раз слово «мерзавцы», повышая интонацию уже вслух почти до крика — до того была расстроена и рассержена. И на себя, и, естественно, на весь окружающий мир. Но одно дело ругаться и спорить там, у перекрестка, а совсем иное — мысленно протестовать спустя время, стоя уже здесь, у обочины, и чувствовать себя при этом в буквальном смысле оплеванной с ног до головы.

То, что случилось с нею каких-то пятнадцать — двадцать минут назад, не укладывалось ни в какие рамки. И никакой логики также не было в том, что произошло. Но, слегка остыв и подумав, Ирина неожиданно для себя решила, что в данном случае, как выражаются картежники, просто расклад оказался не в ее пользу — вот и все. А в стране, где правит беззаконие, иного и быть не может. У них же, как у карточных шулеров, расклад всегда в собственную пользу! Что бы там ни утверждали эти поборники Закона — Славка с Шуриком, ее благоверным, или Костя Меркулов вкупе с ними. Говорят-то они, возможно, слова и правильные, да только простому человеку — а Ирина искренне считала себя именно такой — от их слов не легче. Напротив, еще тяжелее, поскольку постоянно убеждаешься, что Законом рулят крутые мерзавцы, а вовсе не поборники справедливости…

Ну вот, опять стала заводиться… Ехать надо, остыла уже достаточно, чтобы видеть, что делается по сторонам. Ехать и больше не молчать, высказать им прямо в глаза все, что она про них и про их болтовню думает. Пусть это станет им предметным уроком… Только станет ли? Но в любом случае подобное безобразие без внимания оставлять нельзя…

Подъехав к дому, Ирина Генриховна загнала «ласточку» на огороженную стоянку во дворе, потом автоматически потянулась к бардачку за сумочкой, в которой у нее постоянно хранились документы на машину — водительские права, техталон, страховой полис, медицинская справка — и куда она привычно засовывала, выходя из машины, панель автомагнитолы. И тут ее словно громом поразило. Она реально осознала, что прав-то у нее больше нет! Лишили ее водительских прав, хотя не имели на то никаких оснований! Вот он — правовой беспредел! Вот оно — государство, которое само беззащитно перед бандитами любых мастей — неважно, ходят ли они в милицейской форме или в клифтах от Версаче, как говорит тот же Славка. Ну что ж, раз говорить они научились, пусть теперь и ее послушают.

О последнем Ирина подумала даже с некоторой долей злорадства, поскольку увидела возле своего подъезда грязновскую служебную «Волгу», на номере которой красиво выстроились в ряд пять семерок. Ну а рядом с Шуркиным синим «пежо» она только что парковалась. Значит, голубчики оба дома и, поди, ждут появления хозяйки. Вот и хорошо, вот и будет им сейчас подарочек. Чтоб не скучали и привели наконец-то в действие свои «пружины», как они выражаются.

2

А ситуация сложилась следующим образом.

Закончив занятия в музыкальном училище, Ирина отправилась домой, на Фрунзенскую набережную. Обычно она ехала по проспекту Мира до Садового кольца, ну а там уже на Комсомольский проспект, откуда рукой подать до родных пенатов. А сегодня Ленка Потемкина во время переменки рассказала, что у них, возле метро «Новослободская», открылся новый маркет. Но не в том суть, что он новый, подобных в Москве никто уже и не считает, а в том, что там есть китайская чайная комната с изумительным набором зеленых чаев. И теперь Ленкина семья ничего другого вообще не пьет. Она угостила подруг свежим чаем с земляничным привкусом, запудрила всем мозги, и вот результат. Вместо того чтобы мчаться к горячо любимому мужу, кормить его ужином, а потом проверять уроки у Нинки, Ирина отправилась на экскурсию в китайский отдел. Все остальное к происшествию на Новослободской улице не имело ни малейшего отношения.

Слава Грязнов, внимательно слушавший исповедь пострадавшей от милицейского произвола, во всем уважал ясность.

— Так Новослободская улица или Долгоруковская? — уточнил он, чем вызвал у жены друга Сани дополнительную волну раздражения.

— Какая тебе разница? Ближе к Садовому! Долгоруковская, да? Ну и черт с ней, как она сегодня у вас называется!

— У вас! — Грязнов поднял указательный палец. — Это ж надо? Ну валяй дальше. И в каком конкретно месте это произошло? Там же, по-моему, до самого кольца больше нет ни одного перекрестка, а, Саня?

— Нету. Полностью с тобой согласен, — подтвердил Турецкий не очень уверенным тоном, поскольку до приезда Ирины они успели со Славкой «оприходовать» бутылку виски «Белая лошадь», которую привез с собой Вячеслав. А о закуске как-то не позаботились. Так, занюхали четырьмя ломтиками сыра.

Этот бутылец Грязнов получил сегодня в связи с тем, что в министерстве проходило совещание руководителей региональных управлений уголовного розыска, и прибывший аж из самого Владивостока приятель, с которым Вячеслав когда-то, еще при советской власти, повышал квалификацию, занес презент от коллег из Приморья. Или взятку, смотря как глядеть на сам факт появления бутылки виски в высоком министерском кабинете на Житной улице. У них там, сказал, этого добра на таможне уже и не считают. Так что, может, просто зашел человек и подарил от душевной щедрости. Ну и как было после подобного предисловия отказать хорошему мужику, который у тебя вроде ничего и не просит? А и попросит, какая беда? Кто ж своему откажет? Тем более что и живет-то он, можно сказать, на другом конце континента!

Ирина видела, что ее горестный рассказ не производит никакого впечатления на мужа и лучшего друга дома, подуставших в нескончаемой борьбе с преступным миром, и решила сосредоточиться на главном. На факте оскорбления личности. Однако не тут-то было. Народ требовал подробностей!

Итак, плотно засев перед самым кольцом в автомобильной пробке, Ирина собралась уже звонить домой, чтобы предупредить семью о своей возможной задержке и дать указание, что достать из холодильника, что разморозить, а к чему категорически не притрагиваться до завтра. Как вдруг нечаянно обнаружилась возможность выскочить из дрянной ситуации.

Справа от нее — она застряла во втором ряду — неожиданно образовалось пустое место. Водитель «Жигулей», почти притертых к обочине, взял да и выехал прямо на тротуар и по нему спокойно себе отправился к перекрестку. Решение пришло вмиг. Ирина ловко вывернула свою «ласточку» следом за ним и покатила вдогонку. Там еще справа какое-то важного вида здание.

— Ты права, — кивнул Славка, — «Гута-банк»!

— Наверно, — подтвердила Ирина, — я не смотрела по сторонам.

В общем, они уже съехали с тротуара на проезжую часть, чтобы тут же повернуть направо. И тут случилось то самое происшествие, в результате которого водитель «Жигулей» спокойно покатил дальше, а Ирина лишилась прав, да еще и вдоволь «накушалась» всяческого дерьма от поганых ментов, которые на самом деле и являются главными в стране бандитами, будь они все трижды прокляты!

Сначала она ничего не поняла. Только почувствовала довольно ощутимый боковой, словно скользящий удар по корпусу своей машины, отчего ее «ласточку» кинуло влево, почти наперерез потоку тронувшихся было и тут же застопоривших ход машин. А когда сообразила, увидела, как справа от нее, по тому же тротуару, где она только что ехала, на довольно приличной скорости проехал большой черный «мерседес». Он-то и «отшвырнул» ее в сторону — небрежно этак, мол, пошла вон отсюда, малявка! А следом за ним, догоняя, спешил такой же черный, с синим милицейским номером, джип.

Все, что произошло дальше, выглядело театром абсурда.

Джип вдруг резко затормозил впереди Ирины, из него вывалился здоровенный «лоб» в черной форме, какую теперь носят охранники в тех же банках, пунктах обмена валюты, магазинах, но только без броских шевронов на рукавах, и резко махнул рукой милиционеру, регулировавшему слева, недалеко от них, рядом с исправно действующим светофором — верх московской нелепости! — движение автомобильных потоков. Мент в салатной накидке с буквами ДПС на груди и спине рысью кинулся к джипу. И пока Ирина пребывала в растерянности, не зная, что ей теперь делать, те двое подошли к ее машине.

Регулировщик немедленно потребовал права, а «лоб» презрительно оглядел «дэу», выплюнул прямо на капот комок жвачки, громко выругался и забрал права из рук милиционера. Не глядя, сунул в карман и сказал лениво-небрежным тоном:

— Ну ты тут сам разбирайся, а я покатил дальше. Поглядим, чего она там наделала, и выставим счет.

— Постойте! — придя в себя, слабо возмутилась Ирина.

— А пошла ты… — походя, как собаке, бросил «лоб» и ушел к своему джипу. Через минуту его уже не было.

— Но вы же все видели? — гневно обратилась Ирина к регулировщику. — Они же сами в мою машину въехали! Этот «мерседес»…

— Так, ты мне тут права не качай, — тоже почему-то на «ты» бросил ей регулировщик, глядя так, будто ненароком едва не наступил ногой на лягушку, — я тебя за нарушение наказывать не стану.

— Но какое нарушение?!

— А кто по тротуару ехал, я?

— Но ведь…

— Слушай, не морочь мне голову, вали отсюда. Тебе позвонят, а дальше сама разбирайся. Мне с начальством ссориться совершенно ни к чему.

— Но у меня муж… — начала было заводиться Ирина.

— Вот и кати к своему мужу. Пусть он лучше бабки готовит. Я полагаю, на пару «кусков» ты нынче залетела. Зелененьких, разумеется! А впрочем, как еще хозяин того «мерина» посмотрит. Свободна!

И, небрежно отмахнувшись от нее жезлом, он отправился к перекрестку. Точнее, к светофору — помогать, блин…

Ирина оглядела свою машину, которая, кстати, даже как-то и не очень пострадала. Ну если не считать вмятины на правой дверце и словно соскобленной ножом краски на правом переднем крыле. Но ведь это не она, это ее ударили! Где же справедливость?! Куда смотрел тот же мент? Ах, он смотрел в рот охране своего начальства, спорить с которым и тем самым создавать себе сложности вовсе не собирался!

— Если все, что ты рассказываешь, правда… — начал Турецкий.

— Ты мне не веришь?! — вспыхнула Ирина.

— Подожди. Не перебивай, дай мне закончить. — Турецкий поморщился. — Я ни в чем не сомневаюсь, даже в том, что только ненормальный станет кататься по тротуару перед «Гута-банком». Помнишь, Славка, мы уже однажды брали за жопу тех деятелей? В девяностом, если не ошибаюсь…

— В девяносто восьмом. Перед дефолтом.

— Вот-вот. А если в том «мерине» был кто-то из них, то права, выданные мадам по фамилии Турецкая, — это просто подарок. Ты хоть номер-то запомнила?

— А то!

Ирина уже стала что-то понимать, хотя у нее в голове никак не укладывалась версия, будто ее нарушением воспользовались специально. Случайность? Но кому это в принципе нужно? И когда был тот дефолт? Что же касается номерного знака, то она, видимо, машинально запомнила его после удара.

— Там была буква «а» и цифры — ноль восемьдесят два. А потом снова «а» и еще какая-то — «б», «в»… не помню.

Турецкий с Грязновым быстро переглянулись и дружно усмехнулись. Они сразу поняли, что номерочек-то, получается, из правительственной «конюшни».

— Вы чего? — насторожилась Ирина.

— Не обращай внимания, дальше давай. А у джипа какой?

— А вот у него я почему-то не запомнила. Хотя он остановился практически рядом… Что-то с «очком» связано… А, нет, это в сумме сложилось двадцать один. Помнишь, мы все играли одно время? Считали цифры на автомобильных номерах, чтоб в сумме «очко» выходило? Ну вроде везения на дороге… Ой, дай я сейчас вспомню! Точно, было «очко». Потому что две последние цифры — семь и восемь. Значит, две первые должны дать в сумме шесть. Точно — четыре и два! И сам номер синего цвета. Вспомнила-таки! Наверное, где-то там, в подсознании, само отложилось.

— Марка джипа? — спросил Грязнов.

— Ну здоровый! Тоже мерседесовский. Как вагон. Черный, квадратный.

— Уже легче. Время происшествия?

— Да вот же! Около половины девятого.

— Звание регулировщика? Его фамилия?

— Не знаю. Светловолосый. Лет примерно двадцать девять — тридцать. Молодой еще. Подтянутый такой. Рост около ста восьмидесяти. Чуть пониже тебя, Шурик.

— Да уж, — вздохнул Грязнов и махнул рукой. — Вот ведь женщины, Саня! Ну что с них взять? Их незаконным образом лишают водительских прав, оскорбляют, угрожают. А они, вместо того чтобы выяснить фамилию и звание представителя дорожно-патрульной службы, который был обязан составить протокол, запоминают лишь его приблизительный рост да цвет волос. Что скажешь?

— Для составления субъективного портрета, как говорит наш Иосиф Ильич, — Турецкий имел в виду эксперта-криминалиста Разумовского, — эти доминирующие признаки помогут, хотя бы отдаленно, установить типажное сходство… — Турецкий рассмеялся, пытаясь скопировать речь эксперта, с которым в недавние времена ему приходилось частенько работать в одной бригаде. — Что я скажу? Могу повторить уже сказанное тобой. Но номера пробить мы все же сумеем, да? И поглядим тогда, что это за перцы такие.

— Это — непременно! Но, я думаю, до завтра не горит? Поздновато службы-то поднимать? Хотя, если хотите?.. А чего они у тебя забрали-то? — спросил у Ирины Вячеслав.

— Права и свидетельство о регистрации. — Ирина открыла сумочку и вытащила на стол все свои документы. — Талон ТО здесь. Медицинская справка — тоже.

— Временное водительское удостоверение осталось? Вот и хорошо, денек-другой покатаешься с ним. Потом вернем тебе права. А вот насчет мента твоего, Ирочка, это мы прямо сейчас распорядимся. Я пойду туда позвоню. А вы тут пока хоть омлет какой изобразите, а то курсак совсем пустой, однако! — Грязнов поднялся, гулко похлопал себя по животу и вышел из кухни.

Ирина принялась готовить ужин. Турецкий, задумчиво глядя в окно, прокручивал в голове какие-то свои мысли. Грязнов закрыл дверь в комнату, и оттуда доносились только звуки его басистого голоса, но слов было не разобрать.

Время шло. Ирина уже и стол накрыла, и свежих котлет нажарила, и картошечки, как любил Грязнов, чтоб много лука и сала. И даже банку с солеными огурцами открыла — из прошлогодних, осенних заготовок. Подумав, хотела еще и колбасы нарезать, но Турецкий остановил ее — при роскошных котлетах, так и стреляющих раскаленным жиром, какая может быть колбаса?..

А Грязнов все еще разговаривал. Наконец появился. Оглядел Саню с Ирой и ухмыльнулся:

— Ну, ребята, доложу я вам! Цирк! Давайте порубаем, а я тем временем буду излагать! Нет, это просто охренеть, что у нас творится! — Он уселся на свое место, оглядел накрытый стол, аккуратно поднял двумя пальцами пахучий огурчик, плотоядно понюхал и удивленно спросил: — А подо что?

Турецкий злорадно захохотал, а Ирина, которая только что закончила спор с мужем, как она полагала, своей победой — мол, вам сегодня уже достаточно! — тяжко (даже, пожалуй, слишком тяжко) вздохнула и полезла в холодильник за бутылкой простой русской водки — убеждения-то убеждениями, а все же Славка занимался ее личными делами, и любая скупость здесь неуместна.

Глаза Грязнова остро сверкнули, когда он, чокнувшись с друзьями и выпив, шумно втянул носом ароматы, источаемые домашней пищей, но все же отдал предпочтение огурчику. И, только похрустев им, выдал первое свое указание, уже, видно, согласованное с кем-то из соответствующих начальников.

— Значит, договорились так. На любой телефонный звонок, касающийся предмета нашей беседы, отвечаем следующим образом. Все переговоры относительно происшествия на Долгоруковской улице будут продолжены в кабинете начальника УГИБДД Москвы Федора Александровича Фролова. О чем пострадавшие стороны будут оповещены в ближайшее время. И все. Подробности моей краткой беседы с Федей — ты ж его отлично знаешь, Саня, — последуют ниже, то есть ближе к концу ужина. Не будем портить себе аппетит. А тебе, Ира, я скажу, как совет на будущее. Если опять случится нечто подобное, дай Бог, чтоб не было, — и Грязнов постучал по дереву, — все твои сознательные действия должны сводиться к следующему. Если сама не можешь выяснить, кто и за что конкретно тебя остановил, не тушуйся, сядь в машину, закрой за собой дверь и достань телефонную трубку. У тебя много весьма влиятельных друзей и знакомых. Один твой звонок, например, мне или тому же Феде, визитка которого у тебя есть, я сам видел, придаст делу иное звучание. И не будет стоить испорченных нервов. Понятно? Вот и ладушки! — Грязнов потянулся за следующим огурчиком и по-хозяйски велел: — Наливай, Саня! А что касается убийцы Лермонтова…

— Это ты о ком? — подозрительно нахмурился Турецкий.

— Ну Мартынов же, тот капитан с перекрестка. Его непосредственное начальство уже получило строгое указание взять у этого Льва Ивановича объяснение по поводу происшествия. А там посмотрим. Может, и служебное расследование захотят учинить, не исключаю, но это уже их дела. А что касается номерных знаков — сейчас вы у меня помрете, ребятки! Вот уж где настоящий цирк! Ай-я-яй, куда ж мы все прикатили, братцы мои!..

3

Владимир Харитонович Багров, бывший майор внутренних войск, а ныне сотрудник частного охранного предприятия «Юпитер», прибыл в офис своей конторы, в Печатники, когда у всех нормальных людей рабочий день уже давно закончился. Предприятие это осуществляло свою деятельность под эгидой Благотворительного фонда помощи членам семей сотрудников правоохранительных организаций, погибших или пострадавших во время участия в боевых действиях в Чечне. Рослый, спортивный, всегда уверенный в себе, с наголо бритой по армейской привычке головой, Багор, как его обычно называли приятели, прибыл по приказу своего босса, бывшего полковника ВВ Игоря Петровича Брусницына (или Бруса — опять же между своими), который был явно чем-то озабочен и недоволен. Вызывая Багра по «мобиле», босс говорил не привычным назидательным командирским тоном, а рявкнул разъяренным тигром:

— Давай на базу! — тоже, кстати, осталось от бывших армейских привычек. — Разберемся!

Какую и с кем Брус собирался устраивать разборку, Багров, естественно, не знал. Нет, он, возможно, и догадался бы, если бы подумал. Но за два года работы в «Юпитере», особенно за несколько последних месяцев, когда он стал постоянно сопровождать крутых любителей «прокатиться с ветерком» на прикольных иномарках с синими номерами, все его мысли свелись к одному: неотрывно висеть на «хвосте» у хозяина. А хозяева, правильнее — клиенты «Юпитера», попадались всякие. Одни, пользуясь неприкосновенностью, обеспеченной милицейским номером, вообще плевали с высокого бугра на любые дорожные правила и порядки, готовые потягаться с кем угодно, вплоть до президентского кортежа. Другие слишком уважали свое драгоценное время и считали, что и все остальные обязаны так же его ценить. Третьи… а, ладно! Словом, у всякого имелись свои закидоны, но со всеми надо было уметь ладить. А чтоб ладить, вовсе не обязательно думать. Он сказал, ты кивнул — поехали!

Случались и накладки. Но чаще пустяки, так сказать, местного значения. Например, сегодняшний случай. Ну там, возле банка, куда клиент, требовавший, чтобы его называли Григорием Семеновичем, хотя среди своих он был просто Мамоном или Гришей Каширским, приезжал по делам. Вышло так, что они отодвинули в сторону какую-то крикливую мадам на ее «газонокосилке». Неловко получилось у Мамона, но и хрен бы с ним в конечном счете. У него ж свой водила, хозяин приказал, тот сделал. А что небольшое ДТП устроили, так опять же все в Гришиных руках: захочет власть свою показать, пусть себе куражится, пожелает простить, а может, и приголубить — дамочка та собой все-таки ничего, хоть и старовата, ну так это опять же на любителя — тоже исключительно его личное дело.

А когда они приехали домой к Мамону, в его коттеджный поселок в Чеховском районе, тот взял у Багрова ее права, взглянул на фотографию и заметил, что девка-то вроде ничего и еще вполне может сгодиться, ему иногда даже нравятся такие. Спросил, а как она вообще? И Багров грубовато, по-армейски, пошутил, что кому понравится, у того встанет.

Сам-то Багров уже и забыл про нее — совсем не в его вкусе. Ему нравились крепенькие и задастые молоденькие телки, с круглыми и горячими ляжками, и чтоб ротик был пухлым, и губки — сердечком, и вся кругом натуральная блондиночка в шелковых кудряшках, и обязательно голубоглазая. Прижмешь ее, а она прямо тает, как сливочное масло. Вот как раз именно такая и была у него сегодня приготовлена на вечер. Говорила, что студентка, с папой-мамой живет. А вообще, кто знает, главное, не уличная, тут Багров доверял своей интуиции. И, подумав сейчас об этой Олечке, он решил нигде не задерживаться и махнуть отсюда прямо к ней, в Лианозово. Не ближний свет, но можно позвонить с дороги, и та выйдет к парку, чтобы встретить. А потом?.. Когда Багров не особенно располагал свободным временем, он просто перевозил телок через МКАД, в лесопосадки, а опущенное заднее сиденье его джипа представляло собой удобное рабочее место, даже, для полного комфорта, в запасе имелись одеяло и пара подушек. И телки обычно не сильно возражали, видно надеясь на продолжение отношений. Тем более что бывший майор внешних мужских изъянов не имел, дело свое знал крепче, чем иные ожидали, и не был к тому же скупердяем. Что особенно ценилось дамочками. Багров никогда не оставлял им своего телефона, зато их номера методично записывал — на будущее. Хотя, в общем-то, какое могло быть с ними будущее, если Багрову вполне хватало двух, ну, реже, трех изнурительных свиданий, чтобы насытить свой неостывающий интерес и снова начать поглядывать по сторонам.

Размечтался охранник, пропустил какой-то вопрос клиента. А тот строго и даже как-то недружелюбно смотрел на него. Напрягся Багров и вспомнил: Мамон же настойчиво интересовался, как она выглядит, та баба. Ну так ведь ответил уже! Мол, собой, то есть снаружи, вроде ничего, но не в моем вкусе. А на вкус и цвет, как говорится, товарищей нет.

Забрал ее права хозяин и пошел в дом, наверное, чтоб позвонить и узнать, кто она такая и на что способна. Даже за собой не пригласил, вот жлобье!

А вышел ну прямо весь не в себе! Швырнул, разве что не в морду, злосчастные карточки водительского удостоверения и свидетельства о регистрации, запаянные в целлофан, и выдал такой крутой мат, которого прежде ни разу в отношении своего официального охранника не допускал. Отдышавшись, спокойнее добавил, что его, то есть Багра, срочно требует к себе гендиректор, и небрежно указал пальцем на валяющиеся под ногами целлофановые карточки:

— Отдашь ему. А зачем… — и снова матерный поток, — ты их у нее вообще забрал?

— Я?! — изумился Багров. — Да вы ж сами приказали, Григорий Семеныч! «Забери права и догоняй» — чей приказ?

— Все, базар закончен, — сухо ответил Мамон, — ничего такого я тебе не приказывал. И завтра можешь сюда не являться, нужда отпала. А Брусу я сам потом отзвоню.

Полная отставка, понял Багров. Не желает пахан свой же прокол на себя вешать, виноватого ищет, козла. Багор отметил про себя, что и «шестерки» Мамона, собравшиеся во дворе, поглядывают на него с откровенным и злорадным любопытством. Все ж таки «опустили», по их разумению, непокорного мента. Кем бы Багров ни был, для них-то он навсегда ментяра. Ну что ж, держи карман шире!

— Ага! — Он широкой улыбкой изобразил, будто бы даже обрадовался своему «освобождению». Честно признаваясь, ему и самому уже порядком надоели бесконечные заморочки Мамона. И он решил хотя бы теперь, под конец, тоже маленько «опустить» зарвавшегося уголовника, пусть он среди своей шпаны и считается авторитетом. — Значит, сопровождение снимаем, да? Тогда вы завтра сами приезжайте в Главное управление вневедомственной охраны и официально отказывайтесь от наших услуг. Не забудьте только заодно уж и про свой номер. — Он так же небрежно, как и Мамон, ткнул пальцем в синий номерной знак своего джипа и нагнулся, чтобы подобрать брошенные на землю водительские документы той дамочки.

— Это… с какого такого бодуна? — не понял и нахмурился Мамон.

— А с такого, что я конкретно к нему, а не к вам приставлен, Григорий Семеныч. У вас появились проблемы? Звоните моему директору. Пусть он сам объяснит то, что вам непонятно. Я ведь этот номер сопровождаю, в смысле, охраняю, а не того, кто с ним ездит. В салоне может находиться кто угодно и что угодно, вплоть до мешка с дерьмом, мне без разницы. Не знаю, почему вы не в курсе. Но таков общий порядок, и не мне его нарушать. — Багров развернулся и открыл дверцу автомобиля.

Мамон побагровел, но промолчал и, резко повернувшись, ушел в дом. Конечно же он не ожидал такого поворота дела. А Багров со смутным ощущением назревающих неприятностей залез в джип. Нет, он не собирался уезжать без приказа начальства. И тут как раз его «достал» телефонный звонок босса.

От быстрой езды неприятные мысли, коих и было-то не так уж много, сами собой выветрились, рассеялись, вернув Багрову, имевшему сегодня все основания неплохо оттянуться с мягкой и жаркой Олечкой, хорошее настроение.

Однако вот, оказывается, какая фигня получилась!..

— Ну докладывай, майор, — по старой привычке обратился к Багрову Брусницын, когда тот вошел в его кабинет.

Было уже совсем темно, шел одиннадцатый час, у всех рабочий день давным-давно закончился. Может быть, потому тон Игоря Петровича был таким мрачным и неприятным. Ну да, все вокруг давно отдыхают: водку пьют, с девками валяются, а ты сиди тут и выясняй, кто, зачем и почему? Любой озвереет.

— Дак чего рассказывать? — Багров с невозмутимым видом пожал плечами, сел в кресло возле большого письменного стола, напротив босса, и с сожалением подумал, что Олечка сегодня, похоже, срывается.

Игорь Петрович, открывая при своем Благотворительном фонде охранное предприятие, отгрохал себе этот служебный кабинет, заполнив его тяжелой антикварной мебелью и развесив по стенам картины в тяжелых рамах. В Фонде же, который располагался в центре, на Басманной, все было скромно, как и положено «благотворителям». Но Багров в этих «приколах» ничего не понимал, да и не желал терять на них времени: ну нравится генеральному именно так, и пусть тешится. Солидно, говорит, все у нас должно быть, тогда и клиент пойдет соответствующий, достойный. А когда есть клиент, есть и хорошая зарплата. И субсидии Фонда тоже сквозь пальцы не утекают, приносят определенные доходы. Нет, у Багрова не было возражений против того, о чем говорил и как действовал Брусницын. Но вот разве что его некоторая нерешительность напрягала.

Сам Багров привык и на службе, и в быту действовать, как когда-то в Чечне: меньше задаваться ненужными вопросами и не особенно напрягаться умственно. А если чего непонятно или сложно — рубить сплеча, исходя в любых ситуациях из собственного, конкретного и разумного, понимания вещей. И опять же, как человек военный он привык безоговорочно подчиняться приказам начальства. Дело оставалось только за тем, чтоб и приказы были разумными.

Владимир Харитонович поерзал слегка, устраиваясь в тесноватом для его габаритов кресле, и повторил:

— Чего рассказывать-то? Ты и сам уже, вижу, в курсе. Если речь о той дамочке… Вот, кстати, ее права, Мамон велел передать. Между прочим… Петрович, ты знаешь, я на клиента стучать не люблю, но этот Мамон, когда мы уже приехали и он отправился выяснять исходные данные этой бабы, ну в смысле ее возможности, параметры там… во всех, надо понимать, отношениях, так вот, вернулся он сильно не в себе. Будто ему хороший пистон вставили. Ну, знаешь, как бывает, когда в спешке не на той оттянулся. К примеру, на командирской бабе. Поторопился, субординацию забыл, а объект оказался не по зубам. Вот и этот тоже. И сразу базар: кто тебе велел права у нее отнимать?! Так сам же и велел. А он мне — совершенно уже внаглую: я, мол, такого не приказывал и прочее. Будто я нарочно придумываю! Ну то есть в портки наложил, а подмыться не получается. Вот и дальнейшие наши услуги ему как бы не нужны. Короче, он сам тебе будет звонить, если еще не позвонил. А я, — Багров даже хохотнул от удовольствия, — воткнул ему напоследок. По поводу автомобильного его номера. Ох, Петрович, и надоели же бандиты! Я думаю, откажется он от услуг «Юпитера».

— Ты думаешь, да? — язвительно спросил Брусницын. — А каким конкретно местом, не подскажешь? Ну-ка давай подробно рассказывай, что за беспредел вы сегодня учинили возле «Гута-банка»?

— Мы? — с недоумением пожал плечами Багров. — Да не мы, а конкретно этот козел, Мамон…

И бывший майор стал рассказывать о дневном происшествии. А бывший его командир, глядя в стол, молча слушал, не перебивая, и только шея его словно наливалась кровью, становясь опасно багровой. Наконец охранник замолчал. Все, что он хотел, он высказал и виноватым себя так и не почувствовал. Смущало только странное настроение гендиректора. И босс заговорил:

— Знаешь, Багор, я с великой охотой немедленно уволил бы тебя к известной тебе матери! То, что ты — дубарь, у которого в башке вместо мозгов одни опилки, мне еще с прошлой службы известно. Ты пытаешься уверить меня, что думал. Но почему ж ты тогда не подумал о том, что из-за вас обоих мы все уже завтра будем иметь очень крупные неприятности и окажемся в глубокой заднице? Хотя да, я забыл, тебе же, в сущности, нечем думать-то! Ну Мамон — он неандерталец, а ты-то ведь аж до майора дослужился! Вроде человеком был! Просто не знаю, что мне с тобой теперь делать…

— Дак а при чем тут я? Клиент приказывает, мое дело исполнять. Так прописано в договоре.

— Вот именно, прописано. Нет, Багор, ты примитивнее дубаря. Тебя уже не исправить. Значит, я принимаю такое решение. Отправляйся в секретариат и скажи, что я приказал пробить тебе все данные по этой женщине, адресок и все такое. А прямо с утра сам звонишь ей. — Он пальцем осторожно отодвинул по столу к Багрову обе карточки. — Да будет тебе известно, что она жена помощника генерального прокурора Российской Федерации, сечешь? Так вот, звонишь и просишь принять тебя, блин. Отвозишь ей права, вручаешь их вместе с букетом цветов и на коленях умоляешь простить тебя, объясняя свое хамство приступом хронической болезни после полученной в Чечне тяжелой черепно-мозговой травмы, понял? А деньги за ремонт ее машины нам немедленно переведет твой Мамон, если он не хочет на свою жопу еще более крупных неприятностей. Но это уж мои заботы. А ты пока свои бабки отдашь. Но если тебя не примут и пошлют к матери, можешь с ходу писать заявление по собственному желанию в связи со срочным отъездом… все к той же известной тебе матери! Иди отсюда! Сам открыл, сам и закрывай проблему! Завтра доложишь об исполнении. Или… не хочу объяснять.

Когда совершенно обалдевший и растерянный Багров покинул кабинет, Брусницын еще посидел, листая свой блокнот с записями, а затем снял трубку городского телефона и нажал в его «записной книжке» нужный номер. После нескольких длинных и словно полусонных гудков он решил, что уже в самом деле поздно, но трубку неожиданно сняли. Глухой и явно нетрезвый голос невнятно спросил:

— Какого хе-е…? — и громко зевнул. Или икнул спросонья.

— Очнись, Мамон, рановато нажрался! — грубо бросил в трубку Брусницын.

— А это х-х…то? А-а-а! — кажется, узнал наконец. — Ты, что ль, Брус?! Ага-а-а… вот ты-то мне и нужен! А ну слушай сюда! — обрадовался уголовник, он явно трезвел «на глазах».

— Нет, Мамон, это ты сейчас «слушай сюда» и крепко запоминай. А если ослаб памятью, так записывай! Что ж ты, называешь себя авторитетом, а сам как последняя падла, как мелкая гнида, гадишь вокруг себя и всех нас?! Забыл уговор? Так я тебе напомню! Но только ты сразу после нашего разговора переменишь место своего жительства. Переедешь из чеховских хором прямиком в Бутырку. Потому что больше уже не отмотаешься, а пойдешь по делу Гуся, и не свидетелем, а соучастником. И это я тебе гарантирую, а ты меня отлично знаешь.

— Погоди, Брус, ты чего взъелся? Я, что ль, тебе дорогу перешел? Твою бабу увел? Чего зря базаришь? Если этот твой козел успел, сучара ментовская, настучать, так я ему сам пасть порву! Я ему…

— Заткнись, — спокойным тоном сказал Брусницын, и, странное дело, Мамон притих. — Ты с кем сегодня созванивался? С Серегой Ершовым, да? Отвечай, когда я спрашиваю!

— Ну.

— И не «нукай» мне, а отвечай как положено, — резко рявкнул Брусницын. — Я таких гнедых, вроде тебя, сам на допросы конвоировал, когда ты только учился мамкину титьку сосать! О чем был базар с Серегой? Учти, я сейчас ему перезвоню и проверю, и если соврешь — пеняй на себя!

— Да об той сучке все… — неохотно сказал Мамон. — Ну кто ж знал-то? Да и мне она — без разницы, а вон как повернулось…

— И ты с ходу решил свалить вину на моего парня? Нет, не могу взять своих слов назад, даже если бы и очень хотел. Не могу, Мамон. Гнида ты. А теперь слушай дальше. Ты крепко залетел. И это дело уже на контроле у Фролова, начальника УГИБДД.

— Ну и что? Страшней зверя нет? Сколько надо ему на лапу? — Мамон как будто успокоился. — Назови, чего мараться? И сучонке той — тоже, чтоб заткнулась.

— Думаю, у тебя просто не хватит бабок. Да и не в них дело, а в принципе. Жаль, что Серега тебе этого не объяснил. В общем, так. С твоим номером пусть Серега сам и занимается, он тебе его организовал, вот ему и заботы. А то у него своих мало. Милицейское сопровождение мы снимаем, а твой джип, поскольку договор расторгается в одностороннем порядке, то есть по твоему требованию, остается у нас, навечно. Да он тебе теперь и без надобности. Дальше. Бабки на ремонт машины, которую ты «отодвинул» в сторону, перечислишь по первому требованию пострадавшей.

— Да погоди ты, Брус! Не бухти!

— Третье! — жестко продолжил Брусницын. — Я тебе никакой не Брус, а Игорь Петрович Брусницын. И было бы гораздо лучше и правильнее, чтобы мы с тобой вообще друг друга не знали и знакомы не были. Понял? И все охранные дела осуществлялись нашим агентством по договору с твоей фирмой, а не с тобой лично, усек? Если же еще раз услышу от тебя «Брус», я уже сказал, куда тебя переселят. Причем сразу и помимо твоей воли.

— Ну ты даешь, бля-а-а… — совсем расстроился Мамон.

— А теперь отдыхай и с утра вплотную займись собственными проблемами. Постарайся не опоздать, потому что там люди тоже не спят и уже все про тебя знают. А лично я спасать твою задницу, когда ты так жидко обгадился, не собираюсь. И без тебя вони хватает. Все, отбой.

Мамон услышал в трубке короткие гудки, но еще долго держал ее в руке, тупо пялясь в пространство. Потом в гневе швырнул телефон от себя.

Брусницын сделал пометку в своем блокноте, подчеркнул в записях фамилию Ершова и закрыл блокнот, оставив заложенным на странице карандаш. Будучи в душе человеком военным, он любил во всех делах порядок. Рабочее утро начнется у него с разговора с Ершовым.

Заместитель начальника Управления внутренних дел Юго-Восточного округа полковник милиции Сергей Георгиевич Ершов являлся также одним из тех, кто никоим образом не был заинтересован в том, чтобы дурацкое дело, возникшее по вине бывшего уголовника, а ныне известного (конечно, больше в криминальных кругах) предпринимателя Гришки Мамонова, получило общественный резонанс. Ну а если уж никак этого не избежать, то хотя бы завершилось с наименьшими моральными потерями. Финансовые — черт с ними. Тот же Мамон, сучий потрох, и выложит бабки. Пусть только попробует не оплатить!

Дело Гусева, следствие по которому тянулось уже второй год, — вот что было тем основательным крючком, на котором Игорь Петрович Брусницын крепко держал и некоторых своих как бывших, так и действующих коллег из МВД, и бизнесменов, по которым давно тюрьма плачет, и даже криминальных авторитетов. Мир-то ведь сложен, многогранен, и его многочисленные плюсы и минусы взаимно притягиваются и взаимно отталкиваются, считай, на каждом шагу.

И бывший полковник внутренних войск, который так и не научился до сих пор ощущать себя «бывшим», но почему-то любил, когда подчиненные называли его уже не полковником, по старой памяти, а боссом, степенно поднялся из своего кресла с чувством уверенности, что правильно решил очередную тактическую задачу.

4

С утра у Ирины Генриховны начались новые неприятности. Собственно, может быть, это не совсем то слово, но в ее сознании после вчерашнего происшествия уже, кажется, любые, даже самые рядовые, события несли ощущение опасности.

Застолье закончилось поздно, но Вячеслав ни за что не захотел остаться и отпустить своего водителя, который весь вечер проторчал у подъезда в ожидании начальника. Ирине пришлось даже сбегать к нему и отнести бутылку пепси-колы и пару котлет, переложенных ломтями батона, — жалко же человека! И не так чтоб уж здорово выпили, но разговаривали друзья, сидя на кухне, еще долго. А она пошла спать. Волнения минувшего дня утомили ее, и Ирина заснула мгновенно. Рано вставать не было никакой необходимости, занятия в училище у нее начинались с середины дня.

Словом, когда проснулась, комната была залита ярким солнечным светом, а мужа, естественно, уже не было. Сколько бы с вечера Турецкий ни принял «на грудь», утром он вставал рано и, как в молодости, выглядел молодцом — прямой и сверкающий свежевыбритыми щеками. Нинка тоже давно в школе. Особых дел нет.

Вот она и лежала, расслабившись и глядя в высокий потолок, который давно требовал ремонта. Сколько уже времени обои не меняли? Пять лет? Нет, семь, пора уже. И эта новая неожиданная забота сразу чуть подпортила умиротворенное утреннее настроение.

А потом раздался телефонный звонок. Она перевернулась на бок и взяла с тумбочки телефонную трубку, будучи абсолютно уверена, что это супруг интересуется ее моральным состоянием — «облико морале», так сказать. Она ведь тоже не удержалась вчера и от огорчения дернула-таки почти целую бутылку сухого вина. Правда, сейчас чувствовала себя вполне прилично. Ну а он, конечно, первым делом продиктует ей свой персональный рецепт, пригодный, кстати, на все случаи жизни: контрастный душ, чашка горячего кофе и рюмка коньяку. И все, валяй на новые подвиги! Совет, разумеется, неплохой, отстраненно подумала Ирина, но сейчас никакой нужды в нем не было.

— Ну слушаю тебя, — улыбаясь, сказала она в трубку и удивилась при этом некоторой хрипотце в своем голосе.

— Извините, Ирина Генриховна, — раздалось в ответ, — но я точно не тот, кого вы имеете в виду. Очень прошу вас не бросать трубку и выслушать. Иначе уже сегодня мое собственное разъяренное начальство съест меня вместе с говном, извините мне такую вольность…

«Эва! — едва не воскликнула Ирина. — Это еще что за джентльмен из подворотни?» И потом, голос в трубке ей показался смутно знакомым.

— А вы кто и что вам от меня надо? — недовольно спросила она.

— Буквально два слова. Зовут меня Владимиром Харитоновичем. А являюсь я тем самым хамом-охранником, совершенно незаслуженно оскорбившим вас вчера. И теперь мне грозит увольнение.

— А я тут при чем? Это же вы — хам, значит, так вам и надо.

— Да, я заслужил, конечно, заслужил, нет слов, — виноватым голосом сказал мужчина. — Мое начальство распорядилось так. Я должен принести вам свои глубокие извинения, вернуть водительские документы и гарантировать оплату всех расходов, касающихся повреждений, нанесенных вашей машине тем человеком, которого я сопровождал. Вот, и еще я цветы тут вам привез, букет. Это чтоб вы по-честному извинили меня. Ну а если нет, то, значит…

— Значит, что?

— Ну говорю же, пойду писать заявление по собственному.

— Наверное, это будет правильно. — Ирина не выказала никакого сочувствия, но сама ситуация ее почему-то позабавила. — А вы хоть писать-то умеете? Может, вам продиктовать? Чтоб без грамматических ошибок? — улыбнулась она.

— А чего? Я разве против? Не, вы не думайте, Ирина Генриховна, что если я воевал в Чечне или что меня там здорово ранило…

— Куда ранило-то? — невольно вырвалось у Ирины.

— Не, ну вы даете! — Охранник как-то очень душевно и будто облегченно рассмеялся. — Да башку пробили «чехи» проклятые. Черепно-мозговое называется. Но ране-то что, она зажила, а вот затмения местного значения, как наобещала мне там одна симпатичная врачиха, случаются. Вот и вчера, думаете, я все помню, что и как говорил? Это мне позже сказали.

— Кто сказал-то? Милиционер?

— И он тоже.

— Ну будет врать. Нас всего трое и было. Короче, чего надо?

— Да вот, права…

— Опусти в почтовый ящик. Номер девяносто два. Можешь консьержке внизу отдать, я позже возьму.

— А это… насчет цветов? И договориться бы… Оценка нанесенного ущерба опять же…

— А насчет всего остального, как меня уже предупредили вчера в Министерстве внутренних дел, — Ирина врала, но не сильно, Славка был начальником одного из Главных управлений МВД, — разговор с участниками ДТП состоится в кабинете у Федора Александровича Фролова, начальника московского ГАИ, или как там оно теперь у вас называется. Причем он меня лично предупредил, чтоб ни в какие переговоры самой не вступать. Так что можешь звонить на Садовую-Самотечную и договариваться. А я подъеду, когда меня пригласят. Все, разговор закончен.

— Погоди!.. — заторопился охранник. — Ой, извини…то есть извините. Послушайте, Ирина Генриховна! Ну давайте договоримся по-человечески. Ну пожалейте уж, что ли… Да я вам хоть новую машину обеспечу, только скажите. Меня же, если сейчас уволят, больше ни в какую охрану не возьмут, с моим-то здоровьем! Так чего ж тогда остается, куда податься, в бандиты? И чтоб ваш супруг меня потом на нары отправил, да? А как же профилактика преступности? А судьба человека? Даже и не по-христиански как-то…

— Ну насчет здоровья на меня давить не надо, судя по твоему виду, ты еще можешь запросто не один вагон угля лопатой разгрузить. И «будку» раскормил — дай боже, и смотришься обыкновенным «бычарой», уголовником. Тоже мне христианин! Это я к вопросу о профилактике. Поздновато, думаю, тебя человеком-то делать. Уж что есть, то есть. И никто тебя никуда не уволит, потому что именно такой ты своим хозяевам и нужен, верно? А приехал ты сюда потому, что тебе так приказали. Чтоб дело закрыть и волны не поднимать, так? Ну чего молчишь?

— Удивляюсь. Умная ты баба, все просекла! Ей-богу, искренне уважаю. Конечно, по правде говоря, вот тот, который тебя отодвинул, он больше всех в штаны наложил. А я что? Я обычный охранник и всегда крайний. А крайних, как правило, и сдают. Вот в чем причина. Но насчет ранения… тут я тебе не соврал. Честно, бывают затмения. Хотя в нормальной жизни я еще очень даже, подружки, во всяком случае, не жалуются, а сами обратно прибегают. А чего? Один живу, как перст, ни жены, ни детей, ни родителей. Бабки платят хорошие, свое жилье — тоже. Боевые соратники — сама представляешь, что в основном за публика. Такие же, как я, которые Чечню прошли, кто, может, получше, кто похуже. В общем, скажу, на жизнь не жалуюсь, точнее, не умею, не научился. И жалость к себе вызывать тоже не люблю. А женщины, про которых говорил, они не для души — для тела. Бравада у меня такая, понимаешь?

— Чего это ты вдруг решил мне исповедаться? — Ирина хмыкнула.

— Ну а кому ж еще-то? Да и стыдно мне. Вот обхамил тебя вчера — ни за что, а в душе до сих пор такой осадок, будто сам дерьма нажрался. Ком в горле аж стоит.

— Интересно! — засмеялась Ирина, незаметно для себя проникаясь к собеседнику, может, еще и не симпатией, но уже чем-то похожим на нее. Сочувствием, что ли? — А водкой прополоскать не пробовал?

— Ну вот видишь, тебе все шуточки… А я б и глаз от стыда не смог поднять, если бы на тебя посмотреть пришлось.

— Так и не смотри.

— Наверное, ты права, извини. — Он вздохнул, и вздох, как поняла Ирина, был искренним. — Ладно, спасибо, что трубку не бросила. Хорошая ты женщина. Я всегда крепко завидую тем мужикам, которых такие, как ты, любят… Значит, документы я твои у старухи оставлю. Она сидит вон, газету читает, а сама на меня зыркает, как на моджахеда какого. И цветы я для тебя у нее оставлю, ладно? Красивые, ты их сразу-то не выбрасывай, пускай хотя б денек постоят. А телефончик я тебе вместе с документами оставляю, и, когда страховщики оценку произведут, мы сразу полностью и без базара оплатим счет. Судиться там или разборки устраивать никто не будет, зуб даю. Виноваты. А ты не держи на меня зла…

Ага, злорадно подумала Ирина, которая чуть было уже не передумала и не собралась спуститься к подъезду, чтобы продолжить странную беседу с не менее странным гостем, — не удержался, прорвалось-таки у него! Разборки, базар — ну как же, родной сленг! А ведь она чуть было не прониклась его речью.

Она полежала еще немного, но теперь уже сама идея поваляться без всяких забот как-то истончилась до такой степени, что вовсе пропала. И бесцельное лежание показалось глупостью. Нет, надо встать и первым делом спуститься в подъезд. Или нет, сначала надо позвонить Шурику, а если того не окажется на месте, то Славке и рассказать об этом весьма любопытном телефонном разговоре. Интересно, как они отреагируют, что скажут?

Пока поднималась, умывалась, увлажняла любимыми кремами лицо и укладывала волосы, решила, что права надо забрать в любом случае. Может, это все вообще чей-то злой розыгрыш. Хороша же она будет, когда наплетет историю, которая не получит ни малейшего подтверждения! Все-таки она была женой следователя и соответствовать каким-то принципам считала для себя крайне необходимым.

Надев длинный домашний халат, Ирина захватила ключи и подошла к двери. Но в последний момент услышала, будто что-то упало, причем где-то рядом, а что конкретно, непонятно. Она остановилась и осмотрелась. В прихожей все было в порядке. Может, в спальне?

Вошла туда и… рассмеялась. На полу валялась телефонная трубка, которую она, видно, после длительного разговора неаккуратно положила на аппарат. Вот она и соскользнула на пол, хорошо — на ковер, а то бы разбилась. Надо же.

Ирина подняла ее и хотела вернуть на место, но вдруг в голову пришла элементарная мысль: если уж все равно телефон в руках, чего ждать? И набрала номер мужа. Занято. Снова набрала, и снова занято. Поняла, что, если Шурик говорит по телефону, тем более городскому, это надолго.

Тогда она набрала номер Грязнова — и, надо же, тоже занято! Ну конечно! Это ж они и треплются, как две болтливые кумушки-соседки! А вот сейчас она им покажет! Нет чтобы сюда позвонить, поинтересоваться утренним здоровьем жены и подруги! С кого начать? Решила с Грязнова. Достала свой мобильник и вызвала в «меню» его номер.

— Грязнов, — по привычке ответил Вячеслав.

— О чем это ты, милый друг, так долго болтаешь, что ни к тебе, ни к дружку твоему целое утро не пробиться?

— А кто это? Ира, ты? Извини, секунду! — Грязнов, наверное, закрыл ладонью микрофон, потому что воцарилась тишина, а через полминуты снова раздался его голос: — Прости, ради бога, у меня тут сумасшедший дом. Какие проблемы?

— Я думала, вы с Шуркой… — почти обиженным тоном заметила Ирина.

— Мы с ним уже разговаривали. Ты как, в порядке? Никто еще не звонил?

— Здрасте вам! Так я именно по этому поводу и звоню. Было уже, все было, Слава…

И Ирина стала рассказывать о телефонном разговоре с неким Владимиром Харитоновичем, который представился вчерашним грубияном-охранником, оскорбившим ее, а сегодня приехавшим с цветами и документами просить у нее прощения. Подробно пересказывала про все его откровения, даже про женщин не забыла, которые к нему сами прибегали, и получала при этом какое-то странное, отчасти садистское удовольствие, а Вячеслав не перебивал ее и внимательно слушал. Последнее она поняла потому, что, пока рассказывала, слышала, как у него раздавались звонки, а он брал трубку и с ходу негромко произносил одну и ту же фразу: «Очень занят, позвоните через десять минут». Вежливый! Наконец, она закончила и сказала, что хотела уже спуститься к консьержке за своими правами, а потом уже позвонить им, но чистая случайность отвлекла. Ну так она пошла? Надо потом перезванивать?

И вдруг молчавший и никак не реагировавший до сей поры Вячеслав словно взорвался криком:

— Ты в своем уме, Ирка?! Совсем с ума сошла?! Не смей! Ни шагу из квартиры! И дверь никому не открывай!.. Уф-ф-ф… ну, мать, ты у нас все-таки не от мира сего… Значит, слушай меня внимательно и больше к двери не подходи. Надеюсь, она закрыта на все замки? Проверь, если нет, немедленно закрой все, какие есть. И сиди жди, когда я пришлю своих ребят. Либо сам подъеду.

— Но погоди… — Ирина была просто ошарашена таким неожиданным и, главное, эмоциональным напором. — Почему мне нельзя? Он же сам сказал, этот Владимир Харитонович, что оставил документы, цветы и номер своего телефона внизу, у Марьи Петровны! Или ты полагаешь?..

— Вот именно, полагаю, — отрезал Вячеслав. — И дай Бог, чтобы я ошибся. Когда у вас состоялся разговор?

— Ну-у… я потом в ванную пошла, оделась, с тобой вот… Ну сколько? Минут тридцать, наверное, прошло, не больше.

— Отлично, засекаю время. А ты сиди и жди, когда тебе позвонят. И городской телефон не поднимай.

— Но ты же сам только что…

— По мобильнику, балда ты этакая!

— Вячеслав Иванович, а вам не кажется?.. — обиделась Ирина.

— Кажется, кажется, успокойся, лучше я потом перед тобой сто раз извинюсь, чем… а, ладно! Кого ты из моих в лицо помнишь? Нет, я лучше Денискиных ребят пришлю к тебе, им поближе. Сиди, перезвоню. А вообще, чтоб не терять зря время, можешь пока, по Санькиному рецепту, принять рюмку коньяка — у тебя там осталось немного от вчерашнего — и сварить кофе.

— Интересное дело! — капризным тоном протянула Ирина. — А контрастный душ?

— Так ты ж ведь уже одета! Какой еще душ? Думай, чего говоришь!

И короткие гудки. Вот те, как говорится, и на!

Нет, подумала Ирина, что-то здесь все-таки не так. Не в том смысле, что хотела немедленно нарушить Славкино указание — на подобное она бы не решилась. Но почему-то разговор с охранником показался ей достаточно искренним. А если это так, то никакой опасности для нее он не представлял. И тем не менее…

Ирина отправилась на кухню, где обнаружила на нижней полке холодильника примерно четверть бутылки недопитого коньяка. Это мужики, отправив ее спать, продолжили свой «паб-кролл» — виртуальное путешествие по пабам, то бишь английским пивным, подразумевая при этом, естественно, вовсе не паб, а элементарных баб, до коих с молодости были большие охотники. А сейчас разве что вспоминали иногда о прошлых своих «подвигах», и то по пьяному делу. Ирина это знала и не сильно теперь переживала — все равно когда-нибудь успокоятся…

Она засыпала в кофеварку молотый кофе, выколотив в ведро для мусора прежний, вчерашний и обнаружив в нем приличную горку уже использованного — они и тут вчера неплохо потрудились, как им только сил на все хватает! — и включила аппарат.

А когда кофеварка, шипя, выдала последний пар, Ирина вылила кофе в чашку, подумала и добавила немного сливок, потом налила рюмку коньяка и… словно ныряльщик в ледяную воду, вмиг проделала все необходимые операции. Коньяк обжег гортань, а кофе сразу ее охладил, то есть привел в норму. И еще через мгновеньи всякое напряжение у Ирины исчезло, на душе стало легко и просто. Голова стала ясной, даже, наверное, больше, чем было нужно. Действительно, какой еще контрастный душ?! Нет, но что-то в этом все-таки есть…

И тут она вспомнила о Славкином указании проверить входную дверь. И какие сложности?.. Но, выйдя в прихожую, Ирина вдруг снова испугалась. Вот она сейчас подойдет к дверному глазку, приподнимет кружок, чтобы выглянуть на лестничную площадку и посмотреть, где там притаился бандит, а оттуда немедленно грянет выстрел… Так обычно бывает в кино. А почему именно так? Молодых киллеров, что ли, учат? Не-ет, этот прием, или пример, можно сказать, хрестоматийный, и он наверняка вызывает оскомину у профессиональных убийц. Но ведь сколько обывателя ни учи, сколько ему ни подсказывай — не суй нос не в свои дела! — он все равно танком прет на опасность. Вот как сейчас она.

Ирина напряглась и на цыпочках подкралась к двери. Защелка английского замка была закрыта. А вот второй, сейфовый, надо проверить. Обычно Шурик, уходя вместе с Нинкой, запирал и его. Но сегодня-то разве они ушли вместе? И Ирина, словно заправская шпионка, тихо-тихо, почти неслышно, вставила в замочную скважину ключ и чуть повернула его, самую малость. И сразу успокоилась, замок был закрыт. Ну и чего теперь бояться? Смешно!

В кармане ее халата заработал мобильник — она сунула его туда после разговора с Вячеславом. Ирина достала его и нажала кнопку ответа.

— Ирина Генриховна? Доброе утро, это Сева Голованов. Мы уже в относительной близости от вашего дома. На ваш дверной звонок коротко нажмем три раза, тогда подходите к глазку. Не раньше, поняли?

— Так точно! Жду! — отрапортовала она беспечным тоном.

Но через мгновение услышала, как заработал лифт, а через какие-то полминуты громко хлопнула дверь кабины на ее площадке. И лифт ушел вниз. Уж это различить было нетрудно. Да и спина почему-то вдруг покрылась ужасно липким, прямо-таки ледяным потом. Господи, ну да, на площадке же почти все слышно, если разговаривают в прихожей достаточно громко, она сама это прекрасно знает. Поэтому и Шурка не любит болтать по телефону, установленному в коридоре. А вот Нинке — той все равно, но с ней понятно, какие там служебные секреты!..

Однако, может быть, все-таки ошибка? Странное совпадение?

Ирина кинулась в кухню, к окну, однако внизу, во дворе, ничего подозрительного не увидела. Перебежала в спальню, высунулась, чуть не вывалившись, в окно и увидела, как от дома, довольно быстро набирая скорость, «отчалил» в сторону Лужников большой джип, напоминающий черный чемодан, а задний номер у него — Ирина могла бы поклясться! — был синего цвета.

«Ребята» из агентства Дениса Грязнова появились возле ее двери спустя буквально две-три минуты, за которые Ирина так и не успела прийти в себя.

Выполнив все заранее оговоренные условия, то есть дождавшись трех коротких звонков в дверь и выглянув в глазок, Ирина открыла им. Огромный Всеволод Михайлович, а в миру Сева Голованов и невысокий, юркий Филипп Кузьмич Агеев, его напарник, охотно откликающийся просто на Филю, вошли и прикрыли за собой дверь.

— Кофеечком, кажись, попахивает, Ирина Генриховна, — Филя потянул хищным носом, — не угостите?

А Голованов тем временем докладывал по мобильнику. Ирина медленными движениями насыпала и утрамбовывала ложечкой в фильтре молотый кофе, а сама, до головной боли, вслушивалась в его слова. Голованов разговаривал не со своим директором Денисом Грязновым, а с его дядей — Грязновым-старшим.

— Успели, Вячеслав Иванович, засекли… Сто пудов, он… Ага, и номер тот самый. Есть, сейчас все проверим. Ирина Генриховна нужна? Передаю трубку… Ирина Генриховна, с вами хочет побеседовать Вячеслав Иванович! — крикнул он из коридора.

Ирина вышла на непослушных, словно ватных ногах и взяла телефонную трубку.

— Ну? — без всяких предисловий начал Славка. — Теперь поняла, балда стоеросовая?

— Виновата, Слава.

— То-то. В училище и обратно только под охраной ребят, договорись с ними, как они будут подменять друг друга. А все остальное они сделают теперь сами. Значит, еще раз запомни: никакой самодеятельности! Нет, ты пойми, вполне возможно, что тот козел вовсе не собирался убивать тебя. Может, хотел просто припугнуть. Мог и чего похуже сочинить, понимаешь. Девка ты справная, как когда-то говорила про тебя Шурочка, за тобой глаз да глаз… — Это он вспомнил свою покойную начальницу. — Так что рисковать своим здоровьем и нашим спокойствием — ни-ни! Это мой категорический приказ.

— Я поняла, — совсем уже осипшим голосом ответила Ирина.

— То-то! Пока. Отдай трубку Севе.

Но выручил Ирину Филипп. Он забрал трубку и сказал:

— Вячеслав Иванович, он пошел вниз, чтобы уточнить. Вернется, и мы тут все осмотрим и обнюхаем. А потом доложим по команде… Слушаюсь, господин генерал, — закончил он шутливо в ответ Грязнову.

5

Багров, конечно, рассчитывал на то, что она клюнет. Ведь не такое ж он был все-таки бревно, как презрительно называл его Брус. И ума, при нужде, хватало, и обхождения. Не в тайге рос — среди людей.

А вчера, после разгона, устроенного ему начальником, он подумал и понял, что слова словами, а Брус ждет от него в первую очередь конкретного дела. Только сознательно не называет вещи своими именами. Может, ждет, что Багров сам догадается, без подсказки. А может, не хочет лишний раз подчеркивать свое участие в операциях такого рода. Для этого же есть у него исполнители. И Багров — не из худших, не первый год вместе, проверенный.

Ни к какой Ольге он не поехал и даже звонить не стал. Просто задрать девке юбку — много ума не надо, вон их сколько прохлаждается на улице в ожидании, что кто-нибудь подберет. Да только иной раз себе дороже. Он нашел в регистрационной карточке адрес Ирины Турецкой и поехал на Фрунзенскую набережную, чтоб ознакомиться с обстановкой. Он подъехал и, оставив машину возле дома со стороны набережной, вошел во двор, где располагались подъезды. Удивительно, но ему сразу повезло: у одного из них Багров увидел черную «Волгу» с милицейской «мигалкой», а возле нее Ирину, которая передавала водителю бутылку воды и сверток с пищей. Тот принялся закусывать, а Ирина тут же упорхнула в подъезд. Ну какие еще требовались подтверждения? Да и не бежать же за ней следом, тем более что готового плана в голове еще не было, а действовать по наитию, то есть как бог на душу положит, Багров не любил. Значит, надо было еще посидеть. Подождать, подумать…

Надо бы узнать, чья это машина, к водителю которой выбегала в одном халатике Ирина. Явно крупного ментовского начальника. И, судя по тому, что водитель ожидал его, а не уезжал в гараж, ему предстояло еще везти своего хозяина домой. Значит, тот должен был скоро выйти. Но начальник вышел чуть ли не в третьем часу ночи, и не один, а с провожавшим его, видно, тем самым Турецким, которого босс назвал помощником генерального прокурора. И на госте был расстегнутый генеральский китель.

Багров близко не подходил, а бинокля с собой не имел, в джипе оставил, не бежать же теперь. Издали же возраст обоих собеседников, которые отошли от подъезда к машине и теперь стояли так, что их не особо четко было видно, не определишь. Но, похоже, каждый из них давно перевалил на пятый десяток, хотя и не слабые на вид мужики, нет. Но тут как посмотреть, гантельками по утрам, может, еще и балуются, а вот по бабам уже наверняка не ходоки.

Наконец, генерал уехал, а Турецкий постоял еще у подъезда, докурил и, швырнув окурок в урну, быстро ушел в дом.

Теперь можно было отправляться к себе и начать обдумывать план, что Багров и сделал.

Будильник он поставил на шесть часов, чтобы не позже семи подъехать к своей клиентке. Так Багор называл всех, с кем приходилось сталкиваться во время работы. И ровно в семь он оставил джип у соседнего дома, а сам прошел во двор и занял наблюдательный пост между кустами густой сирени, напротив нужного ему подъезда. Оставалось только ждать — совсем простое дело. Да, в общем, и кое-какой план тоже сложился в голове.

Собственно, сама по себе задача казалась не очень сложной, если бы он мог быть абсолютно уверенным, что при решении ее не возникнет неожиданных трудностей. А вот их-то как раз никогда нельзя исключать, поскольку реакция женщины в определенных обстоятельствах редко бывает предсказуемой.

Итак, по порядку. Как понимал Багров, боссу был категорически не нужен базар, возникший в связи с этим наездом. Ну, как иногда бывает, игра пошла уже по-крупному, у тебя все козыри на руках, и тут твой партнер лепит такое, что тебя самого «ставят на счетчик». Озвереешь! Так то в картах, а по жизни? И еще если ты садишься за стол не с лохами какими-нибудь, а с ментами в генеральских погонах… Тут одно из двух: либо играй по их правилам, либо, если хочешь диктовать свои, не базлай, когда тебя выставят. А так оно, похоже, и может случиться, отчего и вскинулся босс. Значит, какой выход из тупика? Спустить на тормозах. И желательно по обоюдному согласию и уж тем более без мокрухи.

Вот и прикинул Багров свои, как говорится, возможности. Ну первое, что сразу пришло в голову, касалось самой бабы. Заметно, что дамочка не первой свежести, хорошо за сорок. Да и хлипкая, даже толкового базара учинить не смогла, а лицо у нее вчера просто перекосило от испуга. Муж — крупный чин в Генеральной прокуратуре, но молодых и сильных мужиков у них на такие посты не назначают, а он молодым и не показался. И если еще изредка трахает свою жену, то, скорее, по обязанности. И машинка у нее — так себе, газонокосилка и та комфортней выглядит. Небось средства не позволяют. Общий вывод? С таким мужем не разгуляешься. А уж о хорошем пистоне она может только мечтать. Если, конечно, не имеет на стороне паренька, молодого да раннего, которому и дает втихаря — исключительно в целях укрепления жизненного тонуса. Вот, блин, чего женщины только не выдумывают для своего оправдания! От одной из своих телок услышал Багров это умное выражение, понравилось — вроде и без грубостей, и по делу.

Так что если и ей требуется срочно укрепить этот самый тонус, Багров со своей стороны возражений не имеет. А что он сказал Мамону, будто она не в его вкусе, так и на то есть подходящее оправдание. Ты ж в кабаке, к примеру, говоришь халдею: подай мне то-то и то-то. Он и несет, а про возраст той свиньи, из которой приготовлена заказанная тобой отбивная, халдей знать не может, ее шеф для тебя съедобной делает. С помощью того, сего, соусов там всяких, листиков-салатиков. Вот и по жизни так — бабы-то все одинаковые, а если лично тебе чего не нравится, возьми да газеткой прикрой либо раком поверни — и будет без разницы. Некоторые прошлые армейские приятели Багрова называли это своей житейской философией, а вот лично для него — нормалек, обычное дело.

И когда ночью он увидел эту Ирину — не как днем, в брюках, в которых фигуру не разглядишь, а в каком-то легком халатике, с высоко открытыми, длинными ногами, — она совсем не показалась ему страшненькой или старой для него. Правда, света у подъезда было немного, но и того хватило, чтобы успеть разглядеть и сделать вывод: можно, и даже вполне.

Весь вопрос состоял в том, чтобы грамотно вернуть ей права, заручившись дальнейшим молчанием, ну отстегнуть определенную сумму на ремонт той «косилки» — там и «куска капусты» много, в конце концов, всегда можно договориться, накинуть за моральный ущерб и окончательно закрыть проблему, как выразился босс. А если начнет базлать и кочевряжиться, понты всякие разводить, ну тогда можно ее и прижать маленько, показать на деле, как профи умеет поднимать и укреплять жизненный тонус. И тут уж учить Багра не надо, у самого «училка» — дай бог каждому! Вот, собственно, и решение проблемы. Куда она потом пойдет жаловаться? Наоборот, пусть считает, что ей крупно повезло, еще и телефончик попросит оставить. Первая, что ли, такая? Вон их сколько в книжечке-то: Оли, Лели, Юли — одно сплошное ули-люли…

А если все-таки оскорбится и пойдет? Вообще-то не должна, по идее. Да кто их, этих шибко образованных, знает? Ну тогда можно и припугнуть. Что вот, мол, девка, пока ты тут стонала, охала да ножками дрыгала, я успел не только поднять тебе тонус, но еще и пару кадров на память запечатлеть. И показать ей для верности маленькую фотокамеру: будешь дышать в тряпочку, и фотики не понадобятся, а забазлаешь, вся Генеральная прокуратура обхохочется. Тоже старый способ — проверенный…

Владимир Харитонович даже и думать не хотел, что такой вполне проходной вариант может у него вдруг по какой-нибудь причине сорваться. А потому сидел себе в кустах и терпеливо ждал развязки.

В девятом часу утра из подъезда вышел Турецкий с молоденькой, но рослой девчонкой, дочкой наверное. Они прошли к огороженной стоянке машин — Багров проследил — и там уселись в синий «пежо». Но перед тем немного походили вокруг стоявшего рядом зеленого «жука» с ободранным боком. О чем-то говорили, девчонка показывала пальцем, а Турецкий только качал головой. Потом они уехали, и тогда Владимир Харитонович откашлялся, прочистил горло и набрал домашний номер Ирины Генриховны.

Он постарался быть максимально вежливым с ней и терпеливым, насколько мог, разумеется приготовившись выслушать ее нервные крики и всяческие упреки. Но, на удивление, встретил спокойствие и даже отчасти понимание. Нет, она, конечно, пару раз приложила его мордой, что называется, об асфальт, но не со зла, а походя, решив, небось, что ему в другой раз неповадно будет. Пришлось даже маленько поюлить, изображая смирение и раскаяние, и, кажется, она ему почти поверила. Но, интересное дело, чем дольше длился у них никчемный, в сущности, разговор, чем больше он унижал себя перед этой бабой, тем сильнее ему хотелось, чтобы она сейчас не почти, а полностью поверила ему и пригласила войти. Вот тут бы уже она точно не пожалела! Продолжая разговаривать, он чувствовал, как сильно возбуждается его собственный тонус, а перед глазами, будто нарочно, маячили ее длинные голые ноги под коротким халатиком, которые он, оказывается, запомнил вчера. Ну надо же!

А про цветы он соврал, не было у него никакого букета, не привык он к таким глупостям. Да и где их купишь в шесть-то утра, когда ехал сюда? Про цветы — это он так загнул, для блезиру, как говорят. А вообще-то он рассчитывал, что она сама захочет спуститься к консьержке и забрать свои документы. Но тут-то ее и надо будет опередить. А сделать это совсем просто.

Продолжая разговаривать с Ириной, он вошел в подъезд и, зажав трубку широкой ладонью, строго спросил у старухи-консьержки, на каком этаже нужная ему квартира. При этом сунул ей под нос, не раскрывая, свое красное удостоверение с золотым орлом и заявил, что он из прокуратуры и привез документы для гражданки Турецкой. Показал и карточку водительских прав с цветной фотографией Ирины.

Привставшая было, чтобы строже блюсти охрану в подъезде, старуха взглянула и только махнула рукой:

— На шестой езжай. Она, кажись, дома. Может, позвонишь сперва? У нас так положено.

— Да вот же! — сурово нахмурившись, он показал свой мобильник, и та, ничего так и не поняв, снова махнула — иди, мол.

И он пошел. Поднялся на нужный этаж, после чего и «закончил» свою печальную исповедь. И попрощался таким тоном, чтобы она поняла, что определенно оставила в его якобы непутевой жизни заметный след. Им это льстит, и они тогда теряют осторожность.

Потом он немного «поколдовал» в ящике у распределительного щитка, воткнул себе в ухо «улитку» наушника и устроился у двери. Если она станет кому-нибудь звонить, он все услышит.

О чем Багров думал? А о том, что в данный момент Ирина Генриховна наверняка принимает ответственное для себя решение — прямо сейчас сбегать вниз и забрать документы с обещанными цветочками или сделать это попозже? Ведь генерал вчера не зря приезжал сюда. Они, верно, и обсуждали, и советовались, и даже решение какое-то важное для себя приняли. Иначе чего ж до трех-то утра сидеть? Ясно, что просто так они это дело не оставят. А его надо замять — кровь из носу! И остановить заварившуюся кутерьму вполне может сама Ирина Генриховна. А ей, в свою очередь, надо помочь принять правильное и нужное решение. И сделать это сможет только он, Владимир Харитонович Багров, который стоит возле стальной входной двери, в стороне от глазка, чтобы его не могли увидеть из квартиры, и ждет, когда же наконец повернется в замке ключ. Пусть дверь только скрипнет, чуть-чуть приоткроется, а дальше — дело техники.

Он и объяснять не будет, как и зачем оказался здесь, перед дверью. Точнее, это можно будет сделать уже потом, когда она сполна получит свое, а он, не отпуская, чтобы не сильно брыкалась, начнет горячо нашептывать на ушко, как сильно хотел ее и на какие уловки пошел ради утоления своей безмерной страсти. Тут, главное, не давить на нее грубо, но при этом надо наглядно показать, что у нее все равно никакого другого выхода нет. Как они сами говорят? Видишь, что насилие неизбежно, так лучше уж расслабься и получи удовольствие.

Ну ладно, важно правильно начать, то есть в стремительном темпе, а расслабиться можно будет позже, когда она сама натурально убедится, что имеет дело с влюбленным в нее человеком, а не с маньяком-насильником. Тогда и базар другой получится. Думая так, Багров основывался, конечно, на личном опыте, который его в сходных ситуациях обычно не подводил. Ну за редким исключением. И то в условиях, приближенных к боевым. Но там не сильно-то и разбирались, к тому же командир всегда прав. Поэтому и сейчас у него особых сомнений в своих действиях не было.

Он ждал. И наконец услышал то, чего больше всего желал: приближающиеся шаги. Багров напряженно ловил в квартире за стальной дверью каждый шорох, каждый скрип паркетной доски на полу. Не контролируя своего дыхания, которое, собственно, и выдавало присутствие человека, к двери подошла она. Багров напрягся и, нагнувшись, прижался ухом к замочной скважине.

Вот в нее вошел ключ. Она старалась сделать это очень тихо, но — почему? Неужели все-таки не поверила?

Ключ между тем заерзал в скважине, чуть повернулся и… замер.

Черт возьми, что она еще придумала?!

И вот тут резко запел какую-то неизвестную мелодию мобильник, но не у него, у нее! Прозвучала всего одна фраза, но она вызвала у Багрова почти шок.

«Так точно! Жду!» — весело и громко сказала Ирина, словно отрапортовала начальству.

И Багров понял, что у него все сорвалось к чертовой матери… Вот же сука хитрая! И как же лихо она его уделала!

Он ринулся к лестнице, уже не рассуждая, но увидел до сих пор стоящую на площадке кабину лифта. Медлить было нельзя. Он захлопнул за собой дверь и устремился вниз. Но пока ехал, успокоился, взял себя в руки и, выйдя на первом этаже, огляделся. Подъезд был пуст. Старуха по-прежнему занималась своей газетой. И Багрову не оставалось ничего иного, как сделать вид, будто ничего не произошло.

— Совсем забыл, передадите, когда она спустится. Странно, сама позвала, а дверь не открывает.

И он быстро вышел на улицу, а затем уже бегом добрался до своего джипа, припаркованного у соседнего дома. Оглядываться и проверяться времени не было. Да он и не совершил еще никакого преступления, чтобы бояться чего-то или кого-то. Но ведь эта дрянь отвечала по-военному, значит, и тот, кто звонил ей, вполне мог иметь отношение к армии. Либо, что хуже, к милиции. А встреча с ее представителями у Владимира Харитоновича Багрова предусмотрена не была.

Но, даже отъехав уже порядочно от ее дома и выворачивая на Комсомольский проспект, чтобы ехать к Садовому кольцу, он все никак не мог успокоиться. Ну разве не стерва? Разговаривала с ним, будто мать родная, посмеивалась, даже сочувствовала! Искреннюю заботу проявляла! А сама тем временем с кем-то уже договаривалась о подмоге… И теперь, решил Багор, повторись ситуация, он уже не станет думать о том, чтобы доставить ей изысканное удовольствие, которого она, разумеется, давно уже лишена, а просто задушит ее. А сам станет с наслаждением наблюдать, как она будет извиваться и корчиться под ним, выпучив глаза и испуская дух.

И эти суки еще в чем-то винят мужиков?! Багрова просто трясло от лютой ненависти к этой проклятой бабе. Олечки-Лелечки? Ну он им всем еще покажет ули-люли!..

— А чего ж ты тогда сбежал, — откровенно презрительным тоном спросил Игорь Петрович, которому Багров, хмуро глядя в стол, пересказывал свою одиссею. — Может, это все туфта обыкновенная! Может, она тебя просто пугануть решила? Ты невольно проговорился, прокололся, а она с ходу просекла. Да и старуха та наверняка ей скажет, что ты поднимался, потом топтался у двери, сам говоришь, минут тридцать и сбежал. И ни адреса, ни букета, как я велел! Ты мне скажи, Багор, у тебя со слухом в последнее время стало плохо? Или это я что-то неясно объясняю?

Багров услышал металл в голосе босса и внутренне подобрался — такой тон не предвещал ничего хорошего. А ведь Владимир Харитонович шел к Игорю Петровичу, чтобы покаяться в своем промахе. Хотя если честно, то он новой вины за собой не видел — никого ж не тронул, нигде не засветился, да и сам телефонный разговор с Ириной никакой другой информации, кроме его собственных сожалений и извинений за причиненные ей неприятности, в сущности, не выдал. Так что, может, еще и пронесет. Ну а его личное отношение к тому, что произошло, — чего об этом рассуждать? Личное — оно и есть личное.

И еще, но это когда злость уже схлынула и он немного успокоился, Багров подумал, что, вернув ей права и пообещав сделать любой необходимый ремонт пострадавшей машины, он тем самым как бы снял общее напряжение. И тон у нее в конце стал скорее доброжелательным, хотя и остался язвительным. Но это у всех баб одинаково, не могут, чтоб свой норов не показать. А Брусницын отреагировал иначе:

— Ну так чего ты явился? Каяться? Так я тебе еще вчера все сказал. Чистой бумаги нет? Найдем… — Босс выдвинул ящик стола и, вынув оттуда лист белой бумаги, протянул через стол Багрову. — На, держи. Ручка есть? Или тоже нету? Вон возьми в стаканчике. — Непонятно было, издевается, что ли? — Слышь, Багор, а как она тебе сказала-то, насчет твоего заявления? Повтори-ка!

— Ну, типа того, что давай помогу, чтоб ошибок грамматических не было… — недовольно повторил он обидные для себя слова.

— Молодец девка! — усмехнулся Брусницын. — И чего ж ты сразу-то не согласился? Вот и был бы повод встретиться. И решить все свои проблемы, а?

— Да она ж нарочно…

— Хоть это понял, — хмыкнул босс. — Чего ждешь? Пиши! Генеральному директору и так далее… Прошу уволить меня по собственному, так сказать, желанию в связи с семейными обстоятельствами… Хотя нет, у тебя ж ни семьи, ни обстоятельств. Ввиду необходимости длительного лечения и невозможности выполнения мною моих служебных обязанностей, — невозмутимо диктовал Брусницын. — Точка. Подпишись. И число поставь, сегодняшнее… Давай сюда. — Он взял заявление, прочитал, аккуратно сложил пополам и уставился на Багрова. — Ну чего ждешь? Чтоб я свой автограф поставил? Поставлю, когда надо будет. А ты вот что, — ухмыльнулся босс, откидываясь на спинку кресла, — напомни-ка мне, как она тебе сказала… ну когда ты пожаловался, что тебя уволят?

— Да чего сказала? «Бычарой» обозвала и сказала, что я вам, типа, такой и нужен. Мол, никто меня поэтому не уволит… — мрачно ответил Багров.

— Ай умница! — захохотал босс. — Смотри-ка, и тут просекла! Ну да, при таком муже… Ладно, — он спрятал заявление к себе в стол и, не глядя на Багрова, добавил: — Иди работай. А заявление твое будет пока у меня. С Мамона я тебя снимаю. Джип передашь Смолянинову и сам поступаешь в его распоряжение, а он уже знает, куда тебя направить. Свободен.

— Игорь Петрович, — пробурчал, поднимаясь, Багров, — товарищ полковник…

— Ну чего, чего? — Босс нахмурился, но глаза на него поднял.

— Спасибо. Век не забуду, — произнес Багор, стоя уже у двери.

— Я сказал: иди. — И когда подчиненный вышел, пробормотал скорее уже самому себе, поднимая телефонную трубку: — Ну что ж, если этот залупаться не будет, оставим без последствий… — Он имел в виду помощника генерального прокурора, Александра Борисовича Турецкого.

Глава вторая

Завязка

1

Турецкий, сидя в кабинете Фролова, попросил его:

— Федор Александрович, когда у тебя появится возможность или желание устроить «разбор полетов», ты позови меня. Ирку — не надо. Во-первых, она еще не в себе, а после прочих наездов…

— Что, и такое уже было? — обеспокоенно спросил генерал милиции Фролов.

— Все было, Федя, но не будем копаться в подробностях, которые к конкретному делу отношения прямого могут и не иметь. Хотя вряд ли. Но ты же очных ставок устраивать не станешь. Нужды в них нет, если виновный готов признать свою ошибку и оплатить ремонт пострадавшего транспортного средства. Я верно излагаю твою мысль?

— Да, в общем… — неопределенно как-то ответил Фролов. — Есть, понимаешь, некоторые аспекты, нюансы, мать их… А если по существу, то у пустякового дела оказалось вдруг столько радетелей, что прямо голова кругом. Мне казалось, что проблем с оплатой не будет, как и встречных претензий. Ну ладно, давай тогда так и договоримся. Но ты Ирину Генриховну все-таки предупреди, ведь фактически пострадавшая — она, а не ее супруг и защитник. Я думаю, мы увидимся где-нибудь завтра, во второй половине, если не возражаешь. Нет? Тогда привет, до встречи.

До встречи так до встречи, решил Турецкий, а Ирине сказал:

— Ты сегодня времени не теряй и вызови представителя своей страховой компании, пусть произведет оценку повреждений. Скажи, что виновник ДТП сам оплачивает ремонт и нужно на основании оценки выставить счет. А будут звонить тебе, приглашать куда-то, отвечай, что простудилась, перенервничала, короче, приболела. Врачи прописали постельный режим. Я сам поеду к Фролову, мы уже договорились.

— Здрасте вам! — раздраженно воскликнула Ирина. — А как же работа? Мне теперь что, и занятия в училище отменять? Это в конце-то учебного года?!

— Такси возьми, если у тебя нет выбора. Но оценку необходимо провести сегодня, до конца дня. Да там у тебя, я смотрел, немного. По «жестянке» — одна небольшая вмятина на дверце, а остальное — грунтовка да окраска. Больше шума, чем серьезного дела.

— Так, может, вообще отказаться от претензий? Подумаешь, копеечное дело! — с вызовом сказала Ирина.

— Нет, отказываться совсем не надо, чтоб они полностью не обнаглели. А что наказание для них выглядит чисто символическим, ну так слава богу, что хоть «выглядит». Короче, занимайся делом, а я поехал служить Отечеству…

И он «служил» до самого вечера, пока не позвонила Ирина и не сказала, что оценщики приезжали, осмотрели машину и составили акт. По их оценке, ремонт влетит «в копеечку», в рублевом исчислении, на сумму десять с лишним тысяч, а говоря современным языком — на триста пятьдесят баксов. Турецкий примерно так и предполагал: игра не стоит свеч, но дело в принципе.

Одновременно возник и другой вопрос: а нужно ли вообще устраивать разборку, да еще в кабинете главного начальника московского ГИБДД? Не выстрел ли это из пушки по воробьям? Ну передать им акт — и пусть оплачивают! Может, действительно не стоит разводить церемонии и восстанавливать справедливость?

Своими сомнениями Александр Борисович поделился с Вячеславом Ивановичем Грязновым. А тот прямо взвился:

— Да ты что, Саня?! Хочешь вовсе оставить этих говнюков безнаказанными?! Они же эти три сотни баксов проституткам по дороге на работу швыряют, пока те их в служебных автомобилях обслуживают!

— За триста баксов? — тоном знатока усомнился Турецкий.

— Ну это я так… — сообразив, что перебрал с суммой, поправился Грязнов. — Суть, Саня, в самом факте!

— Аналогии у тебя, однако, старик, — хмыкнул Турецкий.

— Чего? А-а, извини, Саня, как-то не подумал. Но я бы на твоем месте им не спускал. А что, давай вместе к Феде подъедем? Говоришь, он ужом крутится? Нюансы у него вдруг появились? А вот и поглядим, что это за нюансы! Ох Федя, ох жук!.. Давай потом заедем куда-нибудь, вольем в него приличную дозу и расколем, а? Не станет же он врать близким своим приятелям?

— А если станет? — скептически усомнился Турецкий.

— Тогда будем знать, с кем дело имеем! — словно обрадовался Грязнов. — Помнишь анекдот про еврея, который изобрел машинку для печатания червонцев? Одному приятелю показывает, другому. А после того как продемонстрировал станок третьему, к нему является НКВД. Предъявляйте, говорят, ваш печатный станок. Еврей им: нате, смотрите. Вот сюда я тихо кладу червонец, а с другой стороны он же выпадает на лоток. Я кладу, он выпадает. Те: значит, он ничего не печатает? Еврей: не-а. Те опять: а зачем вам эта херня? И тут мудрый еврей изрекает: но я ведь должен знать, с кем дело имею!.. Слушай, чего я рассказываю? У тебя же точно такое дело было!

— Было, в Люберцах слушали. Только не у меня, а это Юрка Гордеев защищал студентов, которые кавказцев «обули» на подобном своем «изобретении». А Юрка так поставил вопрос, что присяжные хохотали, и те босяки, по-моему, вообще условным сроком отделались.[1]

— Ну верно! А чего тогда смеялся?

— А чего ж мне, плакать, что ли? Да и «бэсэду паддэржать!» — с кавказским акцентом добавил Турецкий, напомнив Вячеславу другой анекдот.

Едут два «лица кавказской национальности» в купе, молчат. День молчат, другой. Наконец один спрашивает: «Слюшай, куда едем, а?» Второй отвечает: «В Бакы едем». Снова вопрос: «Слюшай, в Бакы сито есть?» Ответ после длительной паузы: «В Бакы есть сито. В Бакы каждый семья имеет свой сито… Зачем спросил, а?» Вот тут любопытный и отвечает: «Просто так спросил — бэсэду паддэржать…»

Хоть и знал анекдот Грязнов, но расхохотался. И, отсмеявшись, твердо заявил, что обязательно будет присутствовать у Фролова. А вдруг и в самом деле понадобится беседу поддержать?

Федор Александрович не удивился, увидев друзей вдвоем, будто заранее знал об их приезде. Поинтересовался настроением, посетовал на погоду. Мол, синоптики обещали жару, а пока все дождит, и на даче делать нечего, не отдохнешь путем…

А дача у него была в «генеральском месте» — под Звенигородом. Поближе к Москве, конечно, было бы лучше, но именно это «поближе» — уже не генеральское, а, считай, маршальское место — Барвиха, Успенское, всевозможные там Горки и тому подобное. Не тянул пока на владения в тех «райских угодьях» главный московский гаишник. Хотя, надо сказать, некоторые коллеги как-то устраивались. Да и он давно уже не прочь поменять добротный бревенчатый дом с усадьбой на коттедж из красного кирпича и потому старается проявлять повышенную «гибкость» в решении некоторых вопросов, вызывающих неоднозначную реакцию «наверху». Но опять же эти вечные нюансы, будь они прокляты…

Вот, видимо, по этой причине и оставался «хороший приятель и честный мужик» Федор Александрович Фролов не в друзьях, а все-таки в приятелях у Грязнова с Турецким. И большего душевного сближения им как-то не требовалось. Приятельство обязывает к одному типу отношений, а дружба — это, насколько известно, нечто большее. А вот тональность разговоров не менялась, всегда оставаясь в высшей степени доброжелательной.

— О, какие люди! — изобразил искреннюю радость генерал при виде посетителей, входящих в его кабинет.

— Добавь традиционное: и без охраны, — хмыкнул Грязнов, пожимая Федору руку. — Ты на него, — он ткнул пальцем в Турецкого, — не греши, я тут не в качестве группы поддержки, а исключительно затем, чтобы вы потом, после вашего высокого заседания и прений сторон, если таковые состоятся, не разбежались в разные стороны, а составили бы мне компанию. Есть мысль поужинать. Нет, надеюсь, возражений?

— Чего это вдруг? — Фролов взглянул на Грязнова с подозрением.

— Ну если ты ужинаешь вдруг, а не как все люди, по необходимости, сделаю для тебя исключение. Посоветоваться хочу. По личному делу. А где ж с тобой еще можно пересечься? Не на Житной же. Вот и повод.

— Да? — как-то недоверчиво произнес Фролов. — А что за дело-то?

— Как говорила когда-то моя бабка, на сто тысяч целковых.

— Ну да, откуда твоя бабка могла такие числа знать? — натянуто улыбнулся Фролов.

— Барнаул, дорогой, — нравоучительно заметил Грязнов, — откуда моя бабка родом, всегда на золоте сидел. Для них это — не суммы, понял? В школе надо было не пропускать уроков, тогда б не задавал глупых вопросов.

— Ох ты, гляди, какие мы! — Фролов даже руками развел.

— Такие! — Грязнов погрозил потолку указательным пальцем и показал на один из стульев у длинного стола для заседаний. — А это что за перец? — Всем было ясно, кого он имел в виду.

— Ах этот? — небрежно спросил Фролов, почему-то тоже глядя на пустой стул. — Это, мужики, забавный тип.

— В цирке работает? — наивным голосом спросил Турецкий.

— Почти, — горько усмехнулся хозяин кабинета. — Есть у нас такой мало известный милицейский Благотворительный фонд. Оказывает вспомоществование сотрудникам МВД, пострадавшим в Чечне. Ну вот и…

— И что, всем помогает? — изумился Грязнов. — Так на это же целого государственного бюджета не хватит, а ты — какой-то фонд!

— Там хитрая ситуация, — начал объяснять Фролов. — Есть учредители, есть члены фонда, разовые взносы, процентные отчисления, прочие доходы. А в сумме получается вполне солидно, хорошее дело делают, — вздохнул главный московский гаишник.

— Это ты сам знаешь или тебе сказали, Федя? — не отставал Грязнов.

— Славка, да что с тобой? — засмеялся генерал, но несколько натужно. — Хочешь подробней узнать, спроси. Он сейчас подойдет. Бывший полковник вэвэ по фамилии Брусницын. Зовут Игорем Петровичем. Нормальный мужик, так мне кажется.

— Погоди, Федор, — встрял Турецкий, — а какое отношение он имеет к моему делу? То есть к тому наезду?

— Он как бы представитель ответчика.

— А кто ответчик? — продолжал интересоваться Турецкий. — И имеет ли он право?..

— Имеет, — ответил Фролов. — Я поинтересовался, мне доложили, что по этой части вопросов к нему не возникало. И оценит, и оплатит.

— Оценку уже произвели. — Турецкий вынул из кармана акт и протянул Федору.

Тот развернул, посмотрел и… заразительно захохотал. На вопросительные взгляды, продолжая смеяться, ответил наконец:

— Ну, мужики, ну, ей-богу, цирк! Триста баксов, а мы!..

— Да вот и я ему говорил. — Грязнов быстро взглянул на Турецкого и едва заметно подмигнул ему. — И на кой тебе хрен возиться, Саня? Ну были бы еще хоть бабки приличные, а то? Не слушает старых друзей, принципиальный, блин! Не знаю, может, по-своему и прав… А чей он представитель, этот, как его, Брусницын, да? Не он же наехал? Ему-то чего? Какая радость?

— Наехал там один мудак, — поморщился Фролов, будто его заставляют говорить о чем-то чрезвычайно неприятном. — Да вот транспорт был не его.

— Привет! — перебил Вячеслав, спокойно усаживаясь у длинного стола. — Ты ж сам помогал мне пробить номер. Депутат Госдумы, за что ж ты его так неуважительно, старик?

— Да не депутат совсем наехал! Его машиной воспользовался один его знакомый. Предприниматель. Земляк, что ли. Хрен их всех разберет. Короче, там у них уже целый скандал, понимаете?

— Ничего не понимаю, — продолжал настаивать Грязнов. — Машина одного, ездит другой, ДТП устраивает третий, а угрожает пострадавшей вообще четвертый! Федя, либо я сам уже тот, кого ты только что назвал красивым именем на букву «эм», либо… Черт его знает, что…

— Вот именно, — подтвердил Федор, — об том, как говорится, и речь. Сплошной «кроксворд», мужики, если разобраться, — засмеялся он неестественно. — С одной стороны, депутат, уважаемый человек, который ни сном ни духом, с другой — тот Мамонов…

— Постой! — насторожился Грязнов. — Это какой такой Мамонов? Как его зовут?

— Его? — даже растерялся Фролов, будто случайно оговорился. — Его… зовут… а как его зовут?

— Не Гришкой случайно? Григорий Семенович — не он?

— Кажется. А что, он тебе знаком? Сейчас придет этот… уточнит.

— А чего уточнять? Кто ж в Москве не знает Мамона Каширского? «Законник», две судимости по статьям сто шестьдесят третьей, сто семьдесят третьей, сто семьдесят девятой — вымогательство, лжепредпринимательство, принуждение и так далее, — перечислял Грязнов. — Хороший уголовный букет. И чего он хочет?

— Откуда я знаю. Думаю, хочет, чтоб было тихо. Помнишь, как еще при Брежневе говорили? На три «ша» — штоб штало шпокойно. Но это, надо понимать, не он и хочет, а те, кого он невольно втянул в разбирательство. — Фролов снова взглянул в акт: — Какие-то триста баксов, а вони поднялось!..

— Черт с ней, с вонью, — небрежно отмахнулся Турецкий, — ты лучше скажи, Федор, полковник-то какое к ним всем имеет отношение? Что-то я никак не пойму!

— А полковник… — словно маленькому, стал едва не по слогам объяснять Фролов, — бывший полковник, а ныне президент Благотворительного фонда «Юпитер» и одноименного охранного предприятия с благотворительными, естественно, целями выделяет органам милиции хорошие иномарки, которые используются нами и в собственных служебных целях, и в качестве сопровождения. Кстати, и этот самый ЧОП, который при фонде, он тоже «Юпитер», охраняет в основном вип-персон, крутых бизнесменов, ну и прочих, кто может себе позволить охрану на машинах с милицейскими номерными знаками. Понимаешь теперь? Поэтому и возникший шум, как я могу себе представить, сразу нескольких важных персон с ходу задел! Мы ж начали расследование, а куда оно приведет?

— Логично, Федя. — Грязнов с сумрачным выражением лица покачал головой. — Действительно, трудно представить — вор в законе в «мерсе» с депутатским номером и в сопровождении милицейской охраны! Тебя ж первого и спросят, — Слава взглянул на приятеля, Фролов помрачнел, — куда смотрел? Почему бандит с «мигалкой» раскатывает? А если дальше копнуть? К примеру, а кого это наш якобы милицейский Благотворительный фонд на самом-то деле ублаготворяет? Так не взять ли нам его за причинное место и не пощупать ли на этот самый предмет, а, как считаешь?

Тяжко вздохнул Фролов, но ответил:

— Так тебе и позволили…

— А если не спрашивать позволения, тогда что?

— Авантюрист ты, Вячеслав Иванович. Мне, между прочим, по этому поводу уже второй день с твоей Житной звонят. Знаешь, зачем?

— А то! «Закрой ты это дело, Федя, к едреной матери! Надорвешься». Так?

— Практически слово в слово. Только «надорвешься» ты первый сказал. Остальные считают, что я — не полный идиот и сам все прекрасно понимаю, — произнес Фролов.

— Ну что, Саня? — Грязнов устроился на стуле верхом. — Будем спускать собак на этот «Юпитер», который явно не прав, или погодим? Пожалеем товарища?

— Давай посмотрим, как вести себя будет. Полезет в бутылку — поможем скоренько достать дна. Поведет себя пристойно, отдадим акт и снимем проблему. Но в уме оставим, ага? Как там? — подмигнул Турецкий. — Два пишем, три — в уме.

— А ты, Федя? — Грязнов вместе со стулом повернулся к Фролову.

— А чего я? Я как вы.

— Так, может, — с хитрой ухмылкой сказал Грязнов, — мы пока малость погуляем, а ты ему наедине, так сказать, объясни, как себя следует вести? Чтоб не затягивать разговор, а то какой же после этого дружеский ужин? И поставим на деле крест. Временный, ага, Саня?

— Ты озвучиваешь мои мысли, Славка, — улыбнулся Фролов.

Фролов «провел работу», и, когда Турецкий с Грязновым вернулись в его кабинет, атмосфера была самой доброжелательной. А господин Брусницын — тот просто светился радушием.

Он уже посмотрел оценочный акт и предложил ремонтные работы провести в собственном «сервисе», уже давно и успешно действующем при «Юпитере», обещая все сделать в наилучшем виде. И в кратчайшее время, включая доставку автомашины на ее обычную стоянку, у дома на Фрунзенской набережной. Президент Благотворительного фонда был сама любезность. Создавалось впечатление, что этим делом он занимается всю свою жизнь и оно доставляет ему несказанное удовольствие. Еще бы — делать людям приятное! Так для того и фонд существует! И не просто приятное — иной раз жизненно необходимое! Все это он проговаривал как бы на ходу, не оставляя места и времени для каких-либо вопросов. Да и о чем еще рассуждать, о чем спрашивать, если и без того все предельно ясно.

Брусницын забрал с собой акт, оставил формальную расписку, что его организация, принимая на себя вину и так далее, обязуется в кратчайшие сроки и все остальное. Автограф, число, даже время подписания «декларации». Осталась мелочь — выяснить, когда хозяевам будет удобно передать ключи от машины человеку, который приедет за ней на фирменном эвакуаторе.

Турецкий с интересом разглядывал собеседника. А он очень неплохо выглядит, подумал Александр Борисович. Рослый, далеко не седой, хотя, наверное, давно перешагнул за «полтинник», крепкий, с доброжелательным и открытым лицом. Русые волосы свисали челкой на лоб, светлые, почти бесцветные глаза напомнили Турецкому одного киллера, которого он года два назад брал в Петербурге. То же было доброжелательство и то же, кстати, чувство собственного превосходства, которое ничем не затушуешь, даже если поставить человека в сильно зависимые условия. Сильная личность, так сказать. А вот светлая она, под цвет волос и глаз, или темная — полная им противоположность, этого сразу не разглядишь. Настоящий полковник, одним словом.

И тот «лоб», как окрестила охранника Ирина, работает у него. Значит, наверняка тоже из «бывших».

— А тот парень, Игорь Петрович, что документы у консьержки оставил, он-то как? Не болеет, не страдает? Запором там либо наоборот? — обратился Турецкий к Брусницыну.

— В смысле? — будто не понял вопроса полковник.

— Да уж больно подозрительно вел себя… Не докладывал? — пристально глядя в глаза ему, заметил Турецкий. — А у меня на эту публику глаз уже наметанный. И слух тоже, понимаете? — Турецкий улыбнулся.

— Ах вон вы о ком! — «вспомнил» полковник. — Не работает. Уволен. Я это называл самодеятельностью. В те еще времена, понимаете? Но тогда такая «самодеятельность» была чревата кровью, как правило, твоих же товарищей. А сейчас куда более печальными последствиями, я имею в виду — в моральном плане. Неуважением и недоверием к тебе твоих клиентов. Я потребовал объяснительную, после чего он написал заявление. И я не стал его удерживать, не стал ничего объяснять, чтобы не создавать плохого прецедента. Все слова мною были сказаны еще до его поездки на Фрунзенскую набережную. Он, видимо, не понял либо пропустил мимо ушей. Ваше мнение на этот счет, Александр Борисович? — предельно вежливо поинтересовался полковник.

Ух ты как! Вот это напор. Турецкий даже на мгновение растерялся, но ответил:

— Полностью разделяю вашу позицию, Игорь Петрович. А что касается Мамона Каширского, то…

— Полностью признаю свою вину, — поторопился полковник. — Охрана его уже снята, а проблемы его транспорта — это пусть разбираются свои службы в Государственной думе. Вы не поверите, Александр Борисович, — лицо полковника, которое только что изображало гнев и непонятное ожесточение, вдруг расплылось в улыбке, — закон об охране выглядит таким образом, что мы, то есть охранная структура, на самом деле сторожим, грубо говоря, не личность и даже не сам автомобиль, а автомобильный номерной знак. Абсурд ситуации в конечном счете заключается в том, что, прикрываясь этим номером, кто угодно может перевозить в салоне что угодно, вплоть до того же гексогена или наркотиков. И такое положение распространяется на сотрудников Главного управления вневедомственной охраны, я интересовался, та же картина. Чудовищно! Но — таков закон. Я им говорю, в Думе, пересмотрите, ребята! Но у них хватает времени на все, кроме того, от чего, в сущности, зависит нередко и государственная безопасность. Такова картина… Что ж, если вы не имеете ко мне дополнительных вопросов, могу ли я считать, что печальный конфликт исчерпан?

— Разумеется, — Турецкий радушно развел руками и посмотрел на Фролова: — Вы, надеюсь, не будете возражать, Федор Александрович, против такого исхода событий?

— Разумеется, — повторил за ним Фролов и протянул полковнику руку.

— А наши договоренности… Ну, полагаю, мы в ближайшее время встретимся?

— Да-да, всего хорошего.

Федор был явно чем-то смущен. Наверное, этой последней фразой Брусницына. А точнее, озвученным случайно — или же, напротив, совершенно сознательно — известием о какой-то их договоренности. Конечно, это было грамотно сыграно полковником: вроде и ничего не сказал, но успел намекнуть на нечто значительное. А вы, генералы, теперь думайте.

С Грязновым полковник как поздоровался при встрече, так и попрощался только сухим кивком. А Вячеслав Иванович даже не встал со стула: как сел верхом, так и не поднимался. И руки из карманов брюк не вынимал, чтоб не протягивать самому и посетителю не давать повода. Тоже кивнул в ответ и, дождавшись, когда дверь закрылась, негромко сказал, как бы самому себе:

— Вот прохиндей! Земля таких не видела. Ну жук! Куда тебе до него, Федя!

— Зря ты, Славка, нормальный мужик, — вступился Фролов. — А что касается ситуации…

— Да пошел он на хрен, обсуждать еще всякое дерьмо! Ну что, перекусим? Или как? Может, у вас уже другие планы? — Грязнов, хитро прищурившись, глянул на Федора.

— Сам же обещал, а теперь на попятный? — сделал вид, что готов обидеться, Фролов.

— Ну раз обещал, тогда какой разговор, — сказал Грязнов, вставая. — Поехали в «Пушкинъ», там рыбка вкусная и твердый знак в конце.

— А твердый знак при чем? — усмехнулся Турецкий.

— А чтоб крепче было!..

…Поздно вечером, можно сказать, почти ночью состоялся такой диалог.

— Не говори мне, Саня, не спорь, не убеждай! Жук — он и есть жук, жучара! Но при этом у него есть отчасти реабилитирующий его фактор. Он отлично понимает, кто он есть на самом деле. А жук, который знает уже, что он жук и жучара, в некоторой степени может считаться… как это?

— Не понимаю, о чем ты? — пытался утихомирить Грязнова Турецкий. — Ну и пусть себе жужжит, если он жук. Им положено…

— Нет, но ты заметил, как он это делает, а? Ну я тебе доложу, ай-я-яй!..

Грязнов с Фроловым надрались в «Пушкине» — пусть и не до потери морального облика, но прилично. И тут же затеяли спор о том, насколько основательно прогнила правоохранительная система, а также о том, что ее еще держит на плаву и сколько времени это может продолжаться. Примерами они оперировали такими, что, окажись поблизости кто-нибудь из тех, кто понимал бы толк в обсуждаемом вопросе, наверняка решил бы, что попал в компанию злостных диссидентов, для которых вообще нет на белом свете ничего святого…

Спор они свой так и не закончили, поскольку обозначенные персональные позиции почти не различались между собой.

По Фролову, все выходило плохо и гнило. Но тем не менее во всем этом дерьме каждый может изыскать свою собственную возможность заработать на жизнь, не столько даже благодаря, сколько вопреки всему, что характерно как для нынешнего времени, так и для истинно русского характера вообще. Мол, нам, чем труднее, тем забавнее. Не такое переживали, не помрем и теперь. А лучше совсем плюнуть на все, и позаботиться о своем здоровье, потому что никто другой тебе больше не поможет.

А по Грязнову, все в стране не просто плохо, а совсем безнадежно — и с политической волей, и с экономикой, и с общественной моралью, в связи с чем у населения растет чувство протеста, которое и приведет в конечном счете… Куда? А куда мы все идем? Вот туда и приведет, стало быть. И это вовсе не большевистский синдром — чем хуже, тем лучше! — а неотвратимая логика постсоветского бытия.

Но оба сходились во мнении, что нынешних реформаторов надо всех, скопом, в Сибирь — лет на пятьдесят, поднимать нравственность! Вот тогда к чему-нибудь путному, глядишь, и придем.

Черт знает что! Взрослые, да какое уж — старые люди, генералы, а несут!.. Расслабились, называется.

Фролов не выдержал напора с двух сторон и раскололся, сказал-таки, кто из министерских домогался у него прекращения шума. Оказалась весьма нехилая команда: замминистра и трое начальников главков. Назвал их поименно. Ну понятно, заместителя министра волновал вопрос с Государственной думой. Нет, не в том проблема, чтобы в корне пресечь безобразие, а в том, чтобы убрать ненужный и опасный кое для кого общественный резонанс.

Да и о чем можно говорить, если в отдельных российских краях и областях уже в тандеме с государственной властью на руководящие посты пришли криминальные авторитеты и откровенные уголовники?! И все об этом знают и без конца пишут, а те плюют на так называемый общественный резонанс! Чего бояться-то? Просто замминистра не хочет сам влезать в эти разборки, а новый министр, кажется, вполне способен взять да и поручить ему такое разбирательство. Нужно? Как же, как же… Короче, прикрой, мать твою, пока тебя самого не прикрыли!

Ну а генералы из главков, те просто свой интерес имели. Это ведь только в названии фонда присутствует термин «благотворительность», а на деле все гораздо сложнее. Или проще — как посмотреть. Да, какой-то процент средств идет на оказание конкретной помощи, о чем пишут в газетах и снимают для телевидения. И без чего никакой общественный фонд просто существовать не может. Но главная-то задача данного фонда состоит в другом: он создает отдельным руководителям министерства, хотя об этом нигде не говорится открытым текстом, соответствующие условия для осуществления их общественно значимой трудовой деятельности. Причем исключительно на пользу Отечеству и народу. О царе пока говорить рано. Пробовали, но показалось неуместно. И когда в подобной благотворительности имеется твоя личная, глубокая заинтересованность, разве не должен твой коллега также проникнуться ею, оценить особую важность поддержки собственных «кормильцев» и метким плевком загасить ту пресловутую искру, из которой, в определенных условиях, способно запросто разгореться пламя, опять же мать его тудыть и растудыть?.. Вот такой расклад.

Трое генералов, сидевшие за столом в ресторане «Пушкинъ», были достаточно грамотными людьми, чтобы не заниматься чепухой и не уговаривать друг друга не поступаться совестью. Хотя если разобраться, то сегодня даже такую извечную категорию — одновременно расплывчато иррациональную и абсолютно конкретную — каждый вполне может понимать по-своему. В зависимости от занимаемого поста, уровня развития или вместимости собственного кармана. В конце концов, пришли к выводу, которым и закончили вкусный и дорогостоящий ужин (платил Славка, раз была его идея): плохо, конечно, но надо держаться. На ногах.

Сначала отвезли на грязновской машине Фролова, затем Турецкого, который держался крепче остальных, а потом уж и Вячеслав отправился к себе домой. Но, приехав, он тут же перезвонил Турецкому:

— Слушай, Саня, оказывается, я дома не один. У меня и тут гости. Знаешь кто? Ну Дениска — это непременно, да он и не гость никакой. А второй — Юрка, которого мы с тобой сегодня уже поминали. В смысле, вспоминали. Нашему адвокату, видишь ли, оказывается, мой совет нужен… был. А я как раз в том состоянии, чтобы давать ценные советы, понимаешь? Но вопрос серьезней, чем я думал. Поэтому на завтра объявляется совет старейшин. Ты и я.

— А нам это надо, Слава? — нетвердым голосом поинтересовался Турецкий, которого Ирина тщетно пыталась загнать в постель, чтобы не приставал со своими общественно-политическими выступлениями.

— Нам это надо, Саня, — твердо заявил Грязнов. — И ты скажешь, что я прав, когда услышишь от меня, что в деле фигу… фи… гурирует… Знаешь кто? Полковник Брусницын, — эффектно закончил Вячеслав. — Вот ви… дишь, я от тебя, Саня, ничего не скрываю. А Федьке никогда не скажу, потому что он… ну?

— Жук, ты уже говорил. Но, может, не такой, как тебе представляется?

— Да-а-а?! — И Славку понесло с новой силой. Но выступал он недолго, потому что вдруг резко оборвал себя и строго спросил: — Машину увезли?

— Какую? А, Иркину? Увезли. Она говорит, вежливые — спасу нет.

— То-то! Не забудь про завтра… — Грязнов отключился.

— Вы долго еще собираетесь колобродить? — сухо спросила из кухни Ирина, которая внимательно прислушивалась к разговору. — И с какой стати набрались именно вы со Славкой, когда сегодня, по меньшей мере, это была моя прерогатива?

— Папка, иди спать, — коротко резюмировала выглянувшая из своей комнаты Нинка с наушниками на голове.

— Иду, но сперва я отвечу на остро поставленный вопрос. Мы встречались именно с тем лицом, которое… ну которое обеспечило этих вежливых ребят, надеюсь, это понятно?

— Более чем. Давай перенесем окончание нашего разговора на завтра.

И столько было доброжелательности в голосе жены, что Александр Борисович благодарно ей улыбнулся и ответил:

— Давай, дорогая.

2

Знай адвокат Юрий Петрович Гордеев, чем может обернуться для него дело, которое ему с настойчивостью, достойной лучшего применения, навязывала эта уже немолодая, но весьма пикантная и достаточно темпераментная в соответствующих условиях дама, он бы нашел веские причины для отказа. А тут… Ну не устоял он перед откровенным соблазном. Впрочем, и само дело, как ему показалось поначалу, не стоило выеденного яйца.

Типичная современная ситуация. Есть выгодный бизнес. Есть давние и вполне доверяющие друг другу партнеры. Есть четкое разделение позиций — кто чем занимается. Есть официальный, юридически обоснованный и нотариально заверенный договор о процентном распределении прибыли. И, наконец, есть, как принято нынче называть, общая «крыша», получающая свои проценты и удовлетворенная этим обстоятельством.

Короче, имеются все составляющие, необходимые для успешного, прибыльного и, главное, перспективного дела.

А чего нет? Вот тут-то и закавыка. То ли неожиданно, как бы сама по себе, сложилась некая цепь вроде и незначительных обстоятельств, которые в сумме оказались очень даже значительными, то ли злой рок преследовал одного из партнеров. Что он ни предпринимал, все шло наперекосяк — особенно в последнее время. Словно бы и винить некого, кроме как самого себя, но закрадывались сомнения. А может, никакой не рок, а дело чьих-то очень ловких рук? Причем направляемых тем, кто абсолютно в курсе всех дел. Что же, значит, придется грешить на кого-то из партнеров? Или, что еще ужаснее, на всех сразу?!

Другой бы, наверное, с этого и начал свое собственное расследование, но наш «герой», защитить которого и попросила дама, оказался неспособным поверить в предательство партнеров. Да что там партнеров — можно сказать, лучших друзей! Этот парень, конечно, обыкновенный козел и лох, размышлял, внимательно слушая даму, Гордеев. Он либо забыл, либо вообще не знал, что в бизнесе, тем более успешном, друзей быть не может — по определению. Соратники — да, но и те до поры до времени. Ведь бизнес — в диком его восприятии (а у нас, в России, иного пока и нет) — это коллективная охота хищников. Они и в стаю сбиваются, чтоб легче было обложить и загнать добычу. А вот когда загнали и уже готовы приступить к трапезе, тут каждый должен помнить, что пока не нажрется главный, самый сильный, не подходи, может и тебя порвать. Надо полагать, наш парень, говоря шахматным языком, однажды зевнул своего ферзя. Ну а дальше какая уж игра! Тем более если она изначально планировалась как командная. Ты крупно подвел остальных, тебя немедленно выкинули, не обсуждая причин. Казалось бы, чего же еще? Но нет, это все-таки не игра, а бизнес, и ты уже не просто случайная жертва непредвиденных обстоятельств, ты теперь еще и виновник, на которого так удобно, а иной раз и просто необходимо списать все мелкие и крупные грехи остальных партнеров. Друзья, говоришь, были? Вот-вот…

И понял это парень, окончательно прозрел, так сказать, лишь оказавшись на тюремных нарах.

Впрочем, из достаточно сдержанной, надо заметить, исповеди дамы напрашивался и несколько иной вывод. Нет, возможно, что так и не прозрел. И главной причиной тому послужила не растраченная до конца вера человека в некие химеры, которые еще успели вколотить в головы его поколения старательные учителя. Ну, например, в то, что дружеская поддержка в трудную минуту — не хитрый способ утопить тебя окончательно, а действительно искренняя помощь, на которую каждый из нас может и должен рассчитывать, какая бы социальная формация при этом ни торжествовала.

Словом, женщина продолжала свой рассказ, а Гордеев уже примерно представлял себе печальный финал, из-за которого она, собственно, и появилась в его кабинете юридической консультации номер десять, что в десяти минутах спокойной ходьбы от метро «Таганская»…

Перешли к частностям. Этого парня пикантная дамочка называла «мой мальчик», из чего Юрий Петрович и сделал вывод о его возрасте. На самом деле «мальчику» было уже за сорок. Смешно, но бывает: маленький, удобный, под рукой. Но в любом случае «мальчику» уже пора было научиться соображать, чего он, надо понимать, так и не сделал. А кто же тогда она ему? Возраст ее — где-то около сорока, значит, явно не мать, даже если бы назвала себя приемной. Жена? Любовница? Просто знакомая?

Женщина оказалась сообразительней, чем Гордеев думал. И на не заданный ей еще вопрос ответила сама: они с Егором — это с «сидельцем» — давние и близкие друзья. Она подумала, будто прикидывая подлинный смысл слова «близкие», и добавила:

— Были достаточно близкие. До определенного времени. Затем у нас произошло взаимное охлаждение, которое обернулось новой, скажем так, исключительно духовной близостью в те дни, когда с ним случилось это.

— Под «этим» надо понимать его санкционированный переезд в Бутырки? — прохладным тоном осведомился Гордеев.

Это был момент его беседы с посетительницей, когда он сам еще не пришел ни к какому выводу и склонялся больше к тому, чтобы вежливо выслушать даму и найти веские аргументы для отказа. На худой конец, можно ее «перекинуть» кому-нибудь из коллег, у кого совсем нет работы. Да хоть бы и Вадьке Райскому — этот вмиг учует, где денежкой пахнет.

Некоторая неловкость заключалась лишь в том, что эту занятную даму направил именно к нему, Юрию Петровичу, заведующий юридической консультацией, сам «великий и ужасный» сэр Генри, то бишь Генрих Афанасьевич Розанов. Но даже это обстоятельство еще ни о чем не говорило. Тот мог просто из озорства, присущего старому ловеласу и тонкому знатоку человеческих душ, кинуть Юрочке мелкую «подлянку», зная, что он неравнодушен к загадочным и красивым женщинам. «Ах, она вам нравится, коллега? Вы не остыли еще к женским прелестям? Ну так нате, кушайте себе на здоровье!»

Интересно, а где сейчас Вадим? Может, и ему бы послушать?

— Нет, — категорическим тоном произнесла дама.

— Что, простите? — не сразу врубился занятый своими мыслями адвокат.

— Вы спросили про тюрьму, — сухо и неожиданно отчужденно объяснила она, отчего ее лицо приобрело новую прелесть. — Я ответила: нет. Но вы меня не слушаете?

— Напротив. И очень внимательно. Прошу меня извинить, мадам…

— Вы уже забыли, как меня зовут? — искренно удивилась она. И вместе с обворожительной улыбкой на ее щеках обозначились совершенно обаятельные ямочки. — Но Генрих Афанасьевич представил меня вам. Разве не так?

— Я был настолько поражен вашим совершенством, что думал в тот момент совершенно о другом, — многозначительно улыбнулся Юрий Петрович.

Вот такое «коленце» рискнул выкинуть Гордеев. И после этого дама, по его мнению, должна была либо встать и гордо покинуть помещение, либо… Либо остаться, но, возможно, в некоем новом уже для себя качестве.

— О чем же, если не секрет? — Она улыбалась, чувствуя силу своих чар.

Ну давай, давай…

— Боюсь, мой ответ может показаться вам слишком дерзким, а потому лучше умолчу.

— Господи, Юрий Петрович! — засмеялась она и закинула ногу на ногу, чем откровенно подчеркнула прочие свои достоинства. — Извините и мне мою дерзость, но у мужиков на рожах обычно столько всего написано, что прочитать эту «открытую книгу», ей-богу, не составляет никакого труда… Ладно, не отвечайте. — И добавила задумчиво: — Разве что когда-нибудь… — После чего стала снова серьезной и озабоченной. — Повторяю: нет и нет. Он уже был на нарах, когда я встретилась с его матушкой, Варварой Николаевной. Умная и добрая женщина. Во всяком случае, ко мне была.

— С ней что-то случилось? — вежливо спросил Гордеев.

— Почему? — удивилась женщина.

— Вы сказали — была.

— Ах поэтому… Нет. Она сказала мне: Леночка, ты единственная, кто может спасти Егорушку и вытащить его из тюрьмы. Вот тогда я и узнала. Но меня к нему, естественно, не допустили, я ему формально — никто, да теперь уже и во всем остальном — тоже. А матушка была у него, и он рассказал ей, что мог.

— Мне неловко называть вас Леночкой, хотя и хотелось бы, — как бы случайно заметил Гордеев.

— Обойдетесь. Елена Александровна меня вполне устроит. Повторить, чтоб опять не забыли? — просто сказала, без тени иронии или сарказма.

— Не надо, я уже вспомнил. А что же Егор… Савельевич, да?

— Вот видите, а жалуетесь на память.

— Ему уже выдвинуто обвинение? У него имеется адвокат? Кто конкретно?

— Да в том-то вся и беда, что выдвинутое обвинение, как он сказал Варваре Николаевне, притянуто за уши, и понять из него ничего толком нельзя. Какие-то глупости, полностью лишенные всякой логики. Ему, например, инкриминируют вещи, к которым он просто не мог иметь никакого отношения. То есть «загрузили» — это его выражение — тем, о чем он и понятия не имеет. Пришили еще какое-то уклонение от уплаты налогов, которого не могло быть изначально, по определению. Егор — не тот человек. Вдобавок, адвоката себе он нанял также по совету «друзей», а они, как я теперь понимаю, знали, что делать и кого ему рекомендовать. А он послушался, о чем сейчас горько жалеет.

— Так, и давно?

— Что именно? Сидение в тюрьме или вся эта история?

— И то, и другое.

— Началось, я думаю, около двух лет назад. А в тюрьму его препроводили в конце прошлого года, то есть уже больше шести месяцев.

— Ничего себе, и вы только теперь спохватились? А не могло случиться так, что поезд уже ушел?

— Можно подумать, — она иронично хмыкнула, — что вам не приходилось извлекать осужденных даже из колонии!

— Вам-то откуда известно? — удивился Гордеев, с удовольствием, однако, подумав, что у славы есть, конечно, свои издержки, но есть и определенно радующие душу моменты.

— Неужели вы думаете, Юрий Петрович, что я не навела справки, прежде чем отправиться на поиски нужного мне адвоката? — Она обворожительно улыбнулась.

— Ну почему же сразу обязательно я? У нас в консультации есть отменные кадры. Да хоть бы и тот же Вадим Андреевич Райский. Вадик — большая умница, мне нередко приходилось работать с ним в паре. Он достоин только комплиментов.

— Возможно, трудно возражать, когда не знаешь человека близко. Но я слышала несколько иное мнение. Мне говорили, что он большой любитель «микста», а в этом, по моему личному мнению, есть все-таки что-то не очень порядочное. Хотя я могу и ошибаться.

— Вам и этот наш профессиональный термин известен? Это похвально. Только я бы не возводил то или другое действие в принцип. «Микст», как вы, надеюсь, знаете, раз слышали о нем, расшифровывается как «максимальное использование клиента сверх таксы». С одной стороны — вроде как грабеж, а если посмотреть с другой? Вот, скажем, в вашем деле конкретно вам все ясно. Вы, позволю себе заметить, и знакомите меня с ним так, будто все остальное уже не имеет ни малейшего значения. И я вас могу понять. А теперь вернемся к существу. Предположим, я взялся. И для того чтобы правильно составить план защиты обвиняемого в тех-то и тех-то уголовных преступлениях, я должен детально, тщательно ознакомиться со всеми без исключения материалами, добытыми следственным путем. И, возможно, отыскать и выслушать десятки свидетелей. Но у вашего Егора Савельевича уже есть свой адвокат, которого пусть ему даже и навязали, но он же сам с этим согласился, верно? — Гордеев дождался ее кивка и продолжил: — А теперь его придется отстранить от дела. По какой причине? Придется обосновывать. И убедительно, ибо это не детская игра в «хочу — не хочу». Человек работал, рассчитывая на определенный договором гонорар. Это — первое. Но предположим, мы решили эту проблему, и, между прочим, именно мне придется добывать вам доказательства его неспособности или нежелания повернуть дело в пользу обвиняемого. Пошли дальше. Следователь, которому, по вашему убеждению, этот адвокат помогал больше, чем собственному клиенту, естественно, тоже не захочет никаких изменений и станет мне создавать максимальные препятствия при ознакомлении со следственными материалами. Допустим, и этот барьер мне удастся преодолеть. Возникает следующая проблема. Если Егора Савельевича подставили нечистоплотные люди, которые, по его мнению, «загрузили» его собственными грехами, то, поверьте мне, они и доказательства его вины предоставили следствию такие, которые не должны были вызвать ни сомнений, ни двояких толкований. Согласны?

— Я думала об этом, — кивнула женщина.

— Прекрасно! Мы начинаем понимать друг друга. И вы полагаете, что следователь представит суду какие-то иные доказательства, противоречащие уже выстроенной им версии? Да никогда в жизни. Если эта компания в сговоре, она будет стоять на своем до конца. Иначе дело развалится и следователь получит крупные неприятности. А они ему нужны? Они ему не нужны, Елена Александровна.

— Можете звать меня просто Леной, — машинально сказала она и вздрогнула. — Извините, вырвалось.

— А мне — так очень приятно. Итак, продолжим, Лена. Мы с вами живем не в Америке, где адвокаты могут вести собственное расследование. Здесь, в России, по своему положению я этого делать не имею права. Это дело исключительно следственных органов. Но когда мне надо добыть контрдоказательства, я вынужден нарушать свой статус, понимаете? Ну, может, не сам, но я могу нанять опытных сыщиков в частном порядке и поручить им эту работу. А такая работа стоит иной раз больших денег. Значит, я им должен заплатить из своего гонорара? А что же, в конце концов, останется мне? Это же мой хлеб, извините. Заработал — съел, а нет — так зубы на полку.

— Ну, до этого у вас еще не доходило, — уверенно сказала она.

— Почему вы думаете? — улыбнулся Гордеев.

— Вид внушительный. И потом, голодные люди, как правило, не капризничают.

«Эх, послать бы тебя подальше, дорогая Леночка», — подумал Юрий Петрович, но вслух, улыбаясь, отвечал:

— У меня характер общительный. А вообще-то я — та еще зараза. Но мы сейчас не об этом. А касательно термина «микст», который у вас вызывает откровенную неприязнь, если не сказать большего, могу добавить одну мелочь, которой вам, полагаю, будет достаточно. Ну, скажем, так. Назначая для себя «микст», я тем самым утверждаю класс своей работы, ее профессиональный уровень и возможности. Можно, буду до конца с вами откровенен? Я потом объясню почему.

— Я до сих пор не лукавила. Наверное, не все рассказала…

— Как не все? Разве? — сделал изумленные глаза Гордеев.

— Вы шутите? — спросила она таким тоном, что у него вмиг пропало желание ерничать.

— Разумеется, Леночка… — И помолчал в ожидании реакции. Прошло. — В принципе я могу вместе со своим добрым другом и отчасти учителем, являющимся ныне помощником генерального прокурора, заехать вечерком попить чайку, а может, чего и покрепче — это по настроению, к помощнику генерального прокурора. Просто посидеть, поговорить за жизнь, заодно и посоветоваться по некоторым интересующим меня вопросам. Скажите, много вы видели адвокатов, у которых есть такая возможность? Не уверен. Но вот что я наверняка сегодня сделаю, так это возьму с собой другого своего друга, кстати, директора одного из самых толковых у нас сыскных агентств, и заеду с ним вместе к его дядьке. Тот еще недавно возглавлял Московский уголовный розыск, а сейчас, в министерстве, руководит Управлением по раскрытию особо опасных преступлений. И я попрошу Вячеслава Ивановича навести для меня справки по вашему вопросу. А он наведет и скажет все как на духу — стоит мне браться за дело или нет. Тухлое, как они выражаются, это дело или игра стоит свеч. Ну вот разве что тогда я смогу дать вам определенный ответ, понимаете? Я и сам не покупаю кота в мешке, и другим не предлагаю. Но если возьмусь, то и цену назначу соответствующую. Устроит — прекрасно, а не устроит… У вас всегда остается право выбора.

— А знаете, Юра, — задумчиво кивая и словно бы не замечая своей вольности, сказала Елена, — я, пожалуй, готова с вами согласиться. Вы правы. Смешно!

— Что именно?

— Аналогия возникла смешная. Я подумала, что весь мой долгий рассказ можно было спокойно вложить в одну классическую фразу: «Нет повести печальнее на свете, чем повесть о Ромео и Джульетте». Примерно столько же информации, если не читать Шекспира и не видеть спектаклей и фильмов. А вам нужны голые факты, чтобы принять верное решение. И все мои эмоции совершенно излишни. Так?

— В яблочко! — согласился Гордеев.

— Вот видите, — улыбнулась она, — получается, что и я кое в чем разбираюсь… Может быть, я не с того конца начала?

— А есть и другой конец?

— Ох, Юрий, Юрий Петрович, ну конечно, есть… Наверное, я должна была начать с того, что Егора не только подставили друзья. Его еще и… как это называется у бандитов, когда выманивают деньги?

— Некоторые говорят: «развели».

— Да, кажется, он так матушке и сказал: «Меня крупно развели». Я вспомнила. Его ведь поначалу, когда началось следствие, никто и не собирался сажать в тюрьму. Сказали, что можно дать взятку следователю, и тот ограничится подпиской о невыезде. Что и было сделано. Затем последовало следующее предложение, потом еще одно, а только уже потом Егора арестовали.

— И много он заплатил?

— Он сказал, что за три раза заплатил, в общей сложности, двести тысяч долларов.

— Сколько? — не поверил Гордеев.

— Двести тысяч. Для Егора, ворочавшего миллионами, не так уж и много, — объяснила Лена.

— Так, может, его и держат в тюрьме, чтобы доить, извините, дальше?

— Откуда я знаю? Меня к нему не пускают, а матушке он не скажет. Он за нее боится. Даже это немногое сказал под строжайшим секретом. Варвара Николаевна, которая никогда не лезла в дела Егора, чуть с ума не сошла, когда услышала такие суммы.

— У нас несколько сумбурный разговор. А чем он занимается? Откуда миллионы?

— У него сеть супермаркетов в Юго-Восточном округе, бензозаправочные станции «Стандарт», встречали, наверно, если вы автомобилист. Пакет акций нефтеперегонного завода. Автосалон. И так далее.

— Тогда понятно. Еще вопрос: кто его партнеры? Хоть какие-то фамилии назвать мне можете?

— Только те, что называл он сам. Ну самый близкий, как он говорил, и я их не раз вместе видела, знакома… Игорем его зовут, Игорь Петрович Брусницын. Но все его звали Гариком, так ему больше нравилось. Он бывший военный, кажется, полковник в отставке. Крупный такой, безалаберный, бабник — просто жуткий! Там у них какой-то фонд был, вот из-за него и произошла ссора. А до этого друзья — не разлей, как говорится, вода… Гарька мне потом звонил. Это когда Егора уже посадили. Звал приехать к нему, посоветоваться, как выручать. А я как вспомню его глаза — масленые такие, знаете? Как у бритого кота. — Лена поморщилась. — Прямо до рвоты, ненавижу этот тип людей….

— Но, может быть, отчасти вы и явились причиной того, что лучший друг вашего Егора, как вы предполагаете, отправил его в тюрьму? Из-за женщин и не такое случалось на свете. Вы ему отказали во взаимности, а он… воспользовался возможностью насолить сразу всем. С его-то точки зрения, а?

— Любопытный вы больно, Юрий Петрович, — недовольно ответила она, — не там копаете. Я с большой долей уверенности могу сказать, что такие мужики, о которых у нас с вами идет речь, из-за какой-то бабы, вроде меня, не стали бы рвать друг другу глотки.

— Так Егор же и не рвал. Или вы знаете, что было нечто иное?

Елена пристально посмотрела на Гордеева и отрицательно покачала головой:

— Нет, не знаю. Но думаю, что если когда-то, в прошлом, я для Егора представляла какую-то ценность, то уж для Гарика — никогда. Его истинная цель была написана в глазах. Нет, я тут ни при чем.

— Как знать, как знать… — вздохнул Гордеев.

— Да что вы все напускаете на себя бог знает что! Философ доморощенный! Вот вы же, — с неожиданной горячностью заговорила она, — смотрите на меня, как нормальный мужик! И ваши желания у вас тоже в глазах написаны. Но вы же не кидаетесь на меня, не заламываете руки, не швыряете на стол, как…

— А может, я вас просто боюсь? — улыбнулся Юрий Петрович.

— Да будет вам! Боится он… — уже спокойно, с невеселой усмешкой отвечала Лена.

— А тот, значит, не боялся? Я про Брусничкина вашего, — напомнил Гордеев.

— Брусницын, — поправила Елена. — А он вообще ничего не боится. Как всякий, кто лишен совести. Воображаю, что они в Чечне творили…

— И там побывал… И что же, кинулся, значит, заломил?

— Ага, и получил по морде. Все? Нужны еще подробности? — Лена гордо глянула адвокату в глаза.

— Экая вы, Леночка, ей-богу! — с укором заметил Гордеев. — Да это ж для мужика первая радость — представлять себе, как другому по морде дали! Это ж какие надежды сразу являются! А уж про изыски воображения я и не говорю.

— Ловко перевели стрелку.

— Я пока изучаю возможные мотивы, понимаете? А про Ромео и Джульетту это у вас удивительно точное наблюдение. Постараюсь ответить вам тем же.

— Ну-ка? — с вызовом сказала она.

— Это ведь, помнится, финал трагедии, да? Последняя фраза?

— Вот именно.

— И если я, как делают некоторые, открыв книгу, загляну в конец, чтобы узнать, чем кончилось, то возникнет вопрос: «А стоит ли вообще читать?» И что я должен ответить себе? Хочу я или не хочу знать, почему же эта повесть — «печальнейшая»? Мне перевод Пастернака больше нравится. «Но повесть о Ромео и Джульетте останется печальнейшей на свете…» Звучит? Ну так и что я, по-вашему, должен ответить себе? Это — тест.

— Почти уверена, что вы захотите узнать. Мне нравится ваша логика.

— Что ж, видно, придется. — Гордеев не мог сдержать улыбки, видя серьезность Елены. — Диктуйте ваши координаты. Все, какие есть. Адреса, мобильники и прочее. Все про Варвару Николаевну. Кстати, она хоть в курсе?

— Это наше общее решение.

— Ваше отношение к «миксту»?

— Принимается.

— Сумма в десять процентов от взятки вас устроит? Или я перебрал? Меня интересуют возможности обвиняемого. Не получится ли так, что к моменту его выхода на волю он может оказаться круглым банкротом?

— Он не настолько глуп, чтобы класть яйца в одну корзинку. Полагаю, что нет. А мои возможности? Думаю, вы сможете действовать свободно — в пределах обозначенной суммы, — решительно сказала Лена. — Это пока, а там — посмотрим.

— Фамилии палачей?

— Возбудила дело Хамовническая межрайонная прокуратура, по месту жительства, но курирует, определенно, генеральная, фамилию куратора не знаю, эти деятели из Хамовников только многозначительно поглядывают наверх. А вот следователь, который ведет дело, Нина Георгиевна Ершова, — она «важняк» из Следственного комитета МВД.

— Взятку передавали ей? Кто, известно?

— Так адвокат же! Дмитрий Аркадьевич Штамо, контора где-то на окраине. Называется чудно. Помните, у Образцова был кукольный квартет — Дидл, Падл, Дудл и Семенов? Вот и у этого — тоже что-то вроде Дидла, Падла и Штамо. Я уточню. А вы сегодня в самом деле можете навестить генерала Грязнова?

— Разве я называл вам фамилию? — Гордеев посмотрел на посетительницу с мгновенно вспыхнувшим подозрением.

— Не называли, но я тоже когда-то была знакома с Вячеславом Ивановичем Грязновым.

— Так в чем же дело? Почему вы не отправились сразу к нему?

— Он же не адвокат, Юрий Петрович. Но если вы увидитесь, пожалуйста, не сочтите за труд, передайте ему привет от Лены Казначеевой. От меня. Может быть, он вспомнит.

— Ни фига себе! — Гордеев едва не присвистнул, с некоторой растерянностью глядя на покрасневшую почему-то под его пристальным взглядом женщину. — Ах дядя Слава, ах рыжая котяра!..

Она звонко рассмеялась.

— Не берите в голову, Юра. Я лет пятнадцать назад была у них на практике, так они всей Петровкой отчаянно за мной ухаживали, проходу не давали. Правда, до дуэлей не доходило… А он тогда майором еще был. И друг у него был симпатичный…

— Александр Борисович Турецкий, мой непосредственный учитель.

— Так это вы о нем? Тесен мир… Теперь я уверена, слава богу, что не ошиблась в выборе.

— Но получается, что вы сама — юрист? Не понимаю ваших проблем, — недоуменно пожал плечами Гордеев.

— Увы, давно нет. Была женой, потом любовницей, потом… скучно, Юра.

— А если расправить плечи?

Она с печальной улыбкой посмотрела на него, вздохнула, глаза ее сузились, и лицо как-то странно осунулось, стало старше. А может быть, она вдруг осознала жесткую материальность времени, которой, не будь этого разговора, и дальше бы старалась не замечать. Все-таки время для женщины — понятие конкретное и реально ощутимое, особенно когда встречается человек, в которого, вполне возможно, была тайно влюблена… давным-давно, давным-давно…

3

— Ленка Казначеева?! — вскричал Вячеслав Иванович, всплеснув руками. — Так что ж ты ее с собой не привез?! Саня, ты просто не можешь ее не помнить! Это же Ленка! Вот такие золотые волосы! — Он стал показывать округлыми движениями рук. — Вот такой бюст! Такая талия! И вот такая… ой! Все с ума сходили! Ей не в юристы, а на подиум! Венера, да куда той! И как она выглядит? — восхищался Грязнов. — Царица?

— Ну, может, не царица, но немного постаревшая принцесса — это похоже на правду. Впечатление, во всяком случае, производит. Хотя принцессы на такси не ездят, — скептически заметил Юрий. — Как правило. Но, возможно, бывают и исключения.

— Не помню я ее, — скучным голосом прокомментировал Славкин восторг Турецкий. — Ты лучше про этого Брусницына давай. Чего он там натворил?

И Гордеев выложил все, что услышал об отставном полковнике от Елены Александровны. Грязнов с Турецким слушали, переглядывались, но молчали. Никак не отреагировали они и на фамилию адвоката Штамо. Да мало ли нынче этих контор! Всех и не упомнишь. Это, кстати, куда удобнее сделать самому Юрию — через Московскую коллегию. Наверняка и его шеф, Розанов, мог что-то знать об этом типе.

А вот следователь Ершова — эта сразу заинтересовала обоих.

— Как, говоришь, ее зовут? — Грязнов прищурился. — Нина Георгиевна? Ага. А кто у нас с вами руководит Юго-Восточным округом? Куницкий. А кто его первый зам? Серега Ершов. То есть Сергей Георгиевич, так? И какая тут напрашивается связь?

— Память у тебя, Славка, однако! — похвалил друга Турецкий.

— Не жалуемся, — прокомментировал генерал. И не удержался, чтобы не уколоть приятеля: — А ты вот Ленку забыл! Плохо, Саня, стареешь…

— Мы про следователя, — напомнил Гордеев.

— Вот именно, — кивнул ему Грязнов. — Мне этот бывший полковник сразу не понравился.

— Это о ком? — не понял Гордеев.

— Да Саня знает, — как-то неохотно ответил Грязнов. — Ну чего уставился? Да о твоем Брусницыне, о ком же еще!

— Так вы с ним что, знакомы?! — изумился адвокат.

— Довелось, — вздохнул Турецкий. — Удостоились такой высокой «чести». Славка, а ведь, проанализировав твое вызывающее поведение, я вынужден все-таки признать твою правоту. Получается, ты у нас единственный, кто как в воду глядел. Так, значит, это ему Ленка и врезала по харе?

— Фи, Сан Борисыч! Ну и выражения у вас, однако, генерал! Хотя чего взять с генерала? Но Елену Александровну, судя по вашей интонации, вы определенно вспомнили?

— А ведь он уел тебя, Саня! — засмеялся Грязнов. — А вспомнил он ее, Юра, наверняка по манере действовать решительно и бесстрашно. Поди, и сам когда-то схлопотал, да? А вот со мной у нее подобного никогда не случалось! Правда, приходилось строго ограничивать себя, сдерживать. Это было, да. Особенно за руками все время следить. А так — даже очень, очень… Славная девочка. Компанейская…

— Да уж какая она теперь девочка! — ностальгически вздохнул Турецкий.

— Слушайте, отцы-милостивцы, чего это вы ударились в воспоминания? Я вам для этого разве все рассказывал?

— Ты свое рассказал — и помолчи. Дай взрослым дядям думать, — строго оборвал Гордеева Вячеслав Иванович. — Ишь торопыга! Саня, у меня возникла одна идея насчет этого фонда сплошной благотворительности. Только Юрке с ним отродясь не справиться. Тут тяжелая артиллерия нужна. Или снаряды, которые любую броню прошибить могут.

— Кумулятивные, — подсказал Гордеев.

— Да? — обернулся к нему Грязнов. — Тебе видней. Но мы, Юра, выступаем сейчас в роли советчиков, не больше. Ты ведь за этим пришел? Верно? Не могут, да и не имеют никакого права, не говоря уже об обычной житейской целесообразности, заниматься этим твоим делом помощник генерального прокурора, например, или начальник такого управления, как мое. Мы с ним, конечно, пушки, — Грязнов кивнул на Турецкого, — но палить по воробьям — это, извини…

— Я бы не стал сравнивать Брусницына с воробьем, Вячеслав, — возразил Александр Борисович. — Чтобы не попасть ненароком впросак. Именно в этой связи я и хотел бы от тебя услышать, с чем у тебя ассоциируется упомянутый фонд?

— Ну про гигантскую кормушку мы уже говорили. Но чтобы разложить все по полочкам и тщательно проанализировать каждую в отдельности, надо выявить, во-первых, всех его учредителей, а во-вторых, членов. И посмотреть, кто из них «ху» и где в настоящий момент находится. Влезать самим в фонд нам никто не позволит. Иначе, я думаю, этот полковник не чувствовал бы себя настолько уверенно. Значит, остается что? Ну, Саня? Ты же у нас признанный мастер версий! Пошевели мозгами, это ж тебе не руками… с Ленкой, а?

— Далась она тебе! — сделал вид, что обиделся, Александр Борисович. — И ничего в ней такого, чтоб «ах-ах!». И вообще, когда это было!.. Ладно, кончайте ржать, остряки… А касательно фонда, я полагаю, может пройти такой финт. Вот ты, Юра, обмолвился тут насчет охоты, сравнивая современный бизнес с облавой хищников на их жертвы. Ничего, подходит, есть что-то… А если нам продолжить твою аналогию? Те же наши волки, к примеру, или там львы, которые охотятся в других широтах, они ведь на крутого зверя не полезут. Они выберут себе больного или совсем еще молодого, кто не опасен для них, рогом не подцепит, копытом не пришибет, да просто опыта грамотной защиты от врага не имеет, верно? Значит, каков вывод? Если мы с этой точки зрения посмотрим на фонд как на возможную свою пищу, которую надо еще добыть, то самое время нам выбрать максимально уязвимую в этом отношении жертву. И с нее начать охоту. Скрасть, как я слышал, говорят в Сибири. А потом расколоть. И узнать структуру. А пока такого материала, причем достаточно аргументированного, на руках не будет, о военных действиях нечего и думать. Такое вот мое непросвещенное мнение.

— Скромный ты, однако. Ну что, согласимся, Юра? — спросил Грязнов.

— Да я чего? Вы битые, опытные сыщики, вам и карты в руки.

— А вот это уж — фигушки, Юрий Петрович! — возразил Турецкий. — Не на тех, братец кролик, напал. Сам валяй, все сам. Ишь, в рай он захотел! Дуриком…

— Если бы ты вспомнил, Сан Борисыч, эту поговорку-пословицу полностью, ты бы так ни за что не сказал.

— А чего тут непонятного? На чужом горбу…

— Ну это как у кого. А народ предпочитает называть другую часть тела, в смысле, орган.

— Это ты меня с чем сравниваешь?! — заревел Турецкий. — Славка, держи меня крепче, а то я сейчас разделаюсь с этим жалким адвокатишкой!

— Уже, уже! — смеясь, поднял руки Гордеев, а потом сложил их крестом на груди. — Я — труп, я молчу.

— Не показывай на себе, примета плохая, — нравоучительно заметил Грязнов, — и трижды сплюнь через левое плечо. Сколько тебе денег-то пообещали?

— Профессиональная тайна, господин генерал.

— Ну и сиди со своей тайной. Верней, вали отсюда!

— Но это же для посторонних, не для вас, ваше сиятельство. Пока условились о двадцати тысячах баксов. Половину, для начала, готов отстегнуть Денисовым парням. Если они согласятся помочь.

— Не помочь, а сделать за тебя всю основную работу, умник, — проворчал Грязнов. — Говорил с ними?

— Конкретно — пока нет. А в общих чертах — вчера.

— Ну, вчера… Мало ли, что было вчера!

— Вашей светлости…

— Чего ты к нему привязался? — встрял Турецкий. — Славка у нас отродясь не был ни графом, ни князем. Какое сиятельство? Какая светлость? Ты еще скажи — светлейшая особа! Ваше превосходительство — вот тот максимум, на который он тянет. И слава богу, а то от завистников нет отбоя. Ох уж эта мне необразованная молодежь…

— А вашего генерального, Сан Борисыч, как прикажете обзывать? Ну при случае?

— Высокопревосходительством. И Костю, кстати, тоже. Но тебе до них — как отсюда до Малаховки.

— Почему до Малаховки?

— Со временем узнаешь. Может быть, — отвечал Турецкий.

Не объяснять же Гордееву, в самом деле, что именно в Малаховку, на генеральскую дачу, мотался когда-то совсем еще молодой Сашка Турецкий, — а чего, полтора десятка лет назад все-таки! — пытаясь охмурить не поддающуюся на его всевозможные уловки Ленку Казначееву. И все — безрезультатно.

— Ладно, хватит о пустяках, — сказал он серьезно. — Надо, чтобы для начала Денискин Макс «пробил» этот фонд по своим компьютерным каналам. Он «Юпитером» называется почему-то. Кстати, при нем имеется и одноименное охранное предприятие. Так что надо быть осторожней. А вот когда картинка более-менее прояснится, можно будет осуществить операцию «Захват». Только так, чтоб мы с Вячеславом об этой противозаконной акции, что называется, ни сном ни духом. И вот только тогда, когда в фонде появится наш «крот», можно начинать планировать некоторые конкретные действия. Не раньше. Иначе все ваши задумки, ребятки, коту под хвост. Но это пока лишь наброски оперативной разработки. А теперь давайте разберемся с возможными версиями, все равно ж не отстанете…

— Если исходить из классической схемы поиска черной кошки в темной комнате, где ее нет и никогда не было, то лично у меня в настоящий момент есть только одна версия, и та лежит на поверхности, — сказал Гордеев. — Ее изложила Елена Александровна. Образно говоря, «три короля из трех сторон решили заодно, что должен сгинуть юный Джон Ячменное Зерно».

— Красиво, но не совсем по делу, — заметил Турецкий. — Если три твоих короля решили забрать бизнес своего партнера — Гусева, да? — себе, тогда понятно. А при чем здесь взятка?

— Саня, а ты не упустил из виду, — сказал Грязнов, — что гусей, прежде чем употребить в пищу, обычно ощипывают? Кто ж станет жрать птицу вместе с перьями?

— Логично, — согласился Турецкий. — Значит, процесс ощипывания, а в конечном счете приготовления обеда, короли решили поручить тандему следователь — адвокат? Но тогда отсюда следует очередной вывод, что повара для тех королей — мелкие сошки. Им можно, обратите внимание на это слово, поручить ощипать и приготовить Гуся. А кто на такое способен? Только обладающий реальной, а не показной властью, пусть даже и теневой.

— Лена сказала, я несколько ее перефразирую, что Гусь — птица очень жирная. В том смысле, что взятка в двести тысяч для него — не проблема. И вообще, он не привык держать все яйца в одной корзинке. То есть олигарх не олигарх, но бензоколонки «Стандарт» и прочая весьма нехилая собственность дают ему определенное ощущение собственной силы. И вот на него нашлась управа, понимаете? Как же это могло произойти? Я думаю, во-первых, навалился на него самый близкий друг и партнер, и, во-вторых, он никоим образом не был готов к такому повороту событий. Лопух? Вряд ли. Значит, тонкая, профессиональная работа. И надо искать специалиста.

— Примем вариант за основу, — кивнул Турецкий. — У меня тоже складывалось нечто в подобном духе. Ты не против? — обратился он к Грязнову. — Надо же ребятам дать хоть какую-то канву для начала, а?

— Согласен, — кивнул Грязнов.

— Но вы, вижу, чем-то не удовлетворены, отцы-генералы? — спросил Гордеев. — Я и сам вижу несовершенство такой постановки вопроса, но материалов не хватает. А может, отказаться? Не морочить головы ни вам, ни себе, ни тем более ребятам? А Елене? Да уж совру что-нибудь.

— Хороши ж мы будем! — с осуждением покачал головой Грязнов. — Да как же ей после этого в глаза-то смотреть?

— А ты собираешься? — провокационным тоном спросил Турецкий.

— А то ты — нет? — огрызнулся Вячеслав.

— А что я? — Турецкий вздохнул. — К чему ворошить темное прошлое? Может, посмотреть-то еще и есть на что, да вот показать уже нечего…

Злорадный смех Грязнова был ему ответом.

«Веселятся их превосходительства», — подумал Гордеев, но вслух не сказал, чтоб не нарваться.

— Ну так, заручившись в определенной степени вашей моральной поддержкой, я отправлюсь, пожалуй, на Неглинную? — спросил он у Вячеслава Ивановича.

— Можешь, — ответил за Грязнова Турецкий. — Ребяткам скажи, чтоб они, на всякий случай, начали с адвоката. А ты им дай наводку по своей линии. И еще. Как считаешь, Вячеслав, может, нам устроить вечер воспоминаний? Она ж наверняка знает больше, чем говорит. Да и вообще скажет тому же Юрке.

— Я не против. Юра, оставь нам ее телефоны, — согласился с нескрываемым блеском в глазах Вячеслав Иванович.

Турецкий взглянул на нахохлившегося Гордеева и расхохотался, показывая на него пальцем:

— Не, ты погляди, Славка, что с малым делается! Умора! Юрка, ты в себе? Ты что, действительно посмел подумать, что мы со Славкой воспользуемся своими сиятельными правами «первой ночи»? Ну нахал! А еще за советом явился! Немедленно извинись, а то прогоню с глаз долой!

— Простите, барин. — Гордеев низко склонил голову. — И вы, барин, тоже. — Он поклонился Грязнову. — А телефончики хрен получите. Не надо было в свое время забывать девушку.

— Сам ты девушка. Неразумная. Ну как хочешь, тебе же хуже. Новой информации не получишь. А мог бы.

— Обойдемся собственными силами, — возразил Гордеев, берясь за ручку двери.

— Если их хватит у тебя! — бросил ему вдогонку Турецкий. И добавил, обращаясь к Вячеславу: — Мир еще не видел таких наглецов. Ну как тебе нравится? И это молодежь, которую мы с тобой так старательно выращиваем и воспитываем, а?.. Да, брат, стареем… Я подозреваю, что скоро услышу от моей Нинки: «Папаша, возьмите в буфете „чекушку“ и отправляйтесь к вашему приятелю. Вы мешаете мне вести задушевную беседу с моим сердечным другом». И знаешь, что самое паскудное?

— Ну?

— Ведь возьму и отправлюсь жаловаться тебе на то, что нет ничего нового под луной, что наступают худые времена и молодежь не хочет слушаться старших…

— Погоди, что-то подобное я уже, кажется, слышал? — напрягся Грязнов.

— Конечно, слышал! Это текст древнейшего на земле папируса, шесть тысяч лет назад или что-то около этого.

— Поразительно. А знаешь, Саня, почему тот Брусницын вел себя вчера так покорно и услужливо, только что в задницу не целовал? Он огласки испугался. Она ему сейчас совершенно не нужна. А почему? Что-то у него должно вот-вот выгореть, а при огласке может сорваться. Как ты думаешь, что именно?

— Гусь подгорит — в буквальном смысле. Станет несъедобным.

— Ну несъедобный — это смотря на чей желудок. А если вообще — мимо рта? Если возбудила дело твоя Генеральная прокуратура, то, значит, у этих прохиндеев есть там твердая опора. Неплохо бы знать, кто конкретно.

— Это как раз не проблема. Тебе ж известны отдельные наши кадры. Казанским выпестованы, мать его.

— Ишь какой ты теперь осторожный! Честь нового мундира — понятно. А когда сам в «важняках» бегал, готов был напролом.

— Брось, Славка, не будем. Никакие горки еще нашего сивку не укатали, а переть на рожон — много ума не надо. Надо сказать Юрке, чтоб родственники Гусева организовали его заявление на имя генерального прокурора, а я дам ему ход. И там видно будет. Без детального знания обстоятельств дела я и пальцем не шевельну… Слушай-ка, а это мне показалось, да? Насчет этой Ершовой? Вроде ты ее знаешь? Что она? Как?

Грязнов улыбнулся:

— Узнаю друга Саню. Она тебя больше как работник интересует или как баба? — ехидно заметил Грязнов.

— Пошевели мозгами, какой вопрос сейчас важней?

— Тогда ни на первый, ни на второй тем более не отвечу. Просто незнаком. А вот Серегу, братца ее, этого знаю. Еще у меня, в седьмом отделе, опером бегал. Звезд с неба не хватал, а так. Теперь, видишь, в УВД, в замах ходит, полковника дали. Но он, думаю, вряд ли имеет какое-нибудь отношение к этому делу. Хотя чем черт не шутит… — закончил Вячеслав Иванович.

— Ну что, разъехались? — Турецкий поднялся.

— Давай, а я Дениске сейчас перезвоню, дам руководящее указание… Да! — остановил он Александра Борисовича уже в дверях. — Ты вот чего, Саня… Когда этот прохвост доставит Иркину машину на стоянку, сразу позвони мне. А я пошлю толкового специалиста, который там же прошерстит всю машинку от и до, понимаешь? И если он отыщет хоть маленького «жучка», хоть «клопика», которого простым глазом и не видно, я этому «благотворителю» с ходу выставлю такой счет, что мало не покажется.

— Ты думаешь? — усомнился Турецкий.

— Саня, когда имеешь дело с мерзавцами, надо быть готовым решительно ко всему, — ответил Грязнов.

— Ох, Славка, и ввязались же мы, кажется…

— Что поделаешь, приходится, если не собираешься удовольствоваться одними «чекушками» да беседами на садовой лавочке… Хотя иной раз и тянет.

4

За срочными делами Турецкий и Грязнов не забывали о своей договоренности — попытаться разобраться сотрудникам «Глории» и Юре Гордееву в их «благородном» деле и помочь восторжествовать справедливости. Ну а вопрос наказания виновных — это уже вторично. Это — потом. Но, как случалось нередко в подобных же случаях, когда надо о чем-то срочно спросить человека, его не оказывается на месте, более того, он в командировке и вернется только на следующей неделе. А спросишь другого — засветишь свой интерес, глядишь, хуже будет. И так во всем. Дни беспощадно утекали, а новой, значительной информации не прибавлялось.

Лишь одно обстоятельство успокаивало и уберегало от поспешности и обидных ошибок. Егор Савельевич Гусев давно уже обжил свои нары и резких изменений в жизни не ожидал. В его положении не то что день-другой, а даже месяц уже особой роли не играли.

Между прочим, машинку Ирины «вежливые ребята» привезли неделю спустя на эвакуаторе обратно на стоянку. Аккуратно поставили на место и передали сторожу — для Ирины Генриховны — ключи от машины вместе с другими причиндалами. Сами на шестой этаж подниматься не стали. Ирина, собираясь выезжать, позвонила мужу. Но Александр Борисович приказал ей отойти от транспортного средства и не подходить, пока не разрешит специалист, который немедленно подъедет для осмотра авто. Ирина пригорюнилась, но ослушаться не посмела — все у этих мужиков не как у людей!

Грязнов тут же перезвонил в Экспертно-криминалистический центр и попросил о личном одолжении некоего Сережу Мордючкова, которого, кстати, знал и Турецкий. Александр Борисович однажды вместе с ним работал по весьма неприятному уголовному делу. Естественно, что и Сережа отлично помнил его. А гонорар даже и обговаривать не было смысла, ибо он не зависел ни от времени года, ни от состояния финансовой системы в стране: литр — он, как говорится, завсегда литром и остается.

Сережа приехал, облазал и обнюхал всю машину от днища до крыши и от фар до заднего номера и сказал, что все чисто. Слава богу, хоть тут ошиблись. Или, вернее, не угадали.

Ирина, присутствовавшая при проведении экспертизы, вежливо поблагодарила участников и села в свою «дэу», на которой не осталось никаких следов аварии. Возникло даже подозрение, что им попросту подсунули совершенно новую машину. Однако, найдя какие-то признаки, Ирина заявила, что машина именно ее, и ничья другая, — словом, она села, завела мотор и… укатила. Куда? А кто знает этих эмансипированных женщин, непосильным музыкально-педагогическим трудом зарабатывающих свой хлеб насущный?

Сережа, проводив умчавшуюся машину гордым орлиным взором, спрятал свой гонорар в чемоданчик криминалиста и отбыл, вежливо откланявшись.

Грязнов заметил, что он не отказался бы от легкого фуршета в честь события. А Турецкий и не мыслил иного. Тем более что следовало обсудить последние новости, например почему машину не начинили прослушкой.

Сели, «причастились», закусили, чем бог послал. Грязнов поднялся, подошел к Нинкиной двери, заглянул в ее комнату.

— А где принцесса?

— Ой, и не спрашивай, у них с матерью свои тайны.

— Значит, мы одни, — сделал точный логический вывод Грязнов, — и можем говорить открытым текстом.

— Так точно, мой генерал.

— Виделся с Ванькой Куницким, — сообщил Вячеслав. — Ну из УВД ЮВАО. Спрашиваю, между делом, как, мол, там твой зам? В том плане, что он у меня работал, а теперь у него. «Да так, — отвечает, — себе на уме». Я жду продолжения. Говорит: «Если кого окучить, лучше специалиста нет». Я его про примеры, а он так, неохотно, конечно, кто ж захочет себя подставлять, даже косвенным образом? «Всего, — говорит, — хватает». Ну и ушли от темы. Но теперь уже он не отстает, будто почуял что. «А зачем тебе?» — спрашивает. Я — ему: «Ваня, ты меня что, первый год знаешь? Интерес имею. Но не тот, что ты думаешь. Ты, — говорю, — ершовскую сестрицу знаешь? Из Следственного комитета?» Саня, сядь, не стой, а то упадешь.

Турецкий, который поднялся к холодильнику, чтобы достать сыр, присел, с интересом глядя на Грязнова.

— «Еще как, — отвечает, — странно, что ты спрашиваешь». — «Почему?» — «Так на ней уже пробы ставить негде! Слава, — говорит, — если у тебя намечается разовое мероприятие — это еще куда ни шло. Но к врачу потом все равно сходи. Блядища, каких свет не видывал». Представляешь? Вот я и подумал, что для создания полноты картины нужно учесть и это обстоятельство. Нехорошо, конечно, Саня, использовать такую женщину по ее прямому назначению, а потом выставлять ей какие-либо требования, типа шантажа получится, но… Опять же у Дениски и крупный специалист есть по этой части — Филя. Эти сучки ему почему-то сразу верят, а когда поезд ушел, не особо и огорчаются. Особый дар у человека, ничего не поделаешь. И потом, нам же для чего? Для установления истины, не больше. А если ведет дело не она сама, а ее кто-то грамотно и ловко направляет, тогда тем более, пусть тому, а не нам станет стыдно. Ты как?

— Вопрос, конечно, интересный. Я побоялся, что ты мне предложишь рискнуть.

— Да за кого ты меня держишь? Нет, тут нужен помоложе, погорячее, понахальнее. Чтоб она и сама загорелась. Она сейчас в разводе. Значит, способна удариться во все тяжкие. Но это — потом, когда более-менее сойдутся концы. Но имей в виду, можно и такой дипломатический, понимаешь, ход применить.

— Оставим в уме. Но почему машинка оказалась пустой? — сменил тему Турецкий.

— Да я тоже не перестаю об этом думать. Честностью, во всяком случае, здесь и близко не пахнет. Он ничего не знает о нашем интересе, как считаешь? Юрка там или ребята нигде не прокололись? Или родительница на свидании с сыном? Там же уши — во! — Грязнов обозначил руками гигантский размер ушей.

— Тогда он наверняка поставил бы. Разве не интересно знать, о чем болтает жена помощника генерального прокурора?

— Или — наоборот. И по той же причине. Ты, кстати, эту квартирку-то проверял?

— Забыл, когда в последний раз. Да брось ты, кому это нужно?

— Пошли на площадку. Дай мне отверточку или ножик какой-нибудь. И фонарик захвати на всякий случай.

Несмотря на вялое сопротивление Турецкого, которому просто не хотелось вставать с места, Грязнов, захватив с собой стул, вытащил друга на лестничную площадку.

— Подержи, чтоб я не навернулся, — сказал он и, взгромоздившись на стул, открыл крышку ящика с разводкой проводов из соседних квартир. Проследил телефонную линию, залез внутрь ящика, посопел и довольным тоном сказал: — Ну вот, Саня, теперь у тебя полный порядок. Они не фантазировали, на, держи, — и протянул Турецкому маленькую железную шайбу с присоской-магнитом. — Примитив. На Митинском радиорынке — три копейки.

Турецкий, растерянно глядя на элементарный «жучок», закрепленный на телефонном проводе, вспоминал, не говорил ли он в последнее время чего лишнего. Да нет. Он вообще по городскому телефону никогда ни о чем серьезном не говорит. Тем более о служебных делах. Тогда зачем же было ставить? В расчете на дурака? На болтливость супруги, которая вдруг решится обсуждать с подругами по телефону рабочие проблемы своего мужа? Или это просто способ тактичного напоминания: не будь дураком, мы же все равно все про тебя знаем? Не зацикливайся, мол. Тогда уж поставили бы прослушку на всю квартиру, что ли!

— А насчет проверки квартиры, это ты зря отказываешься. Надо было Сереже ее показать, — сказал, слезая со стула, Грязнов. — Но насколько я знаю, спецслужбы так не работают, значит, самодеятельность. А это мог вполне сделать, Саня, тот охранник, который привозил сюда Иркины документы.

— Хорошо, если это так. Но во всем этом имеется один существенный минус: мы никогда не докажем, кому «жучок» принадлежит.

— Напротив, если ты еще не успел смазать отпечатки пальцев того, кто ставил его, докажем. Мы ведь примерно знаем, кто это мог быть? Попертый со службы Владимир Багров, так? Но если он так и не уволен? А? Тем проще. Да и Брусницыну будет трудно объяснить нам свою ошибку — уволил, не уволил? Игрушки, что ли? Положи-ка «жучка» в целлофановый кулек, а я его отдам куда следует. Как насчет продолжения банкета?

— Фуршета, не путай, — поправил Грязнова Турецкий.

— Пусть так, но я уже что-то разглядел у тебя в холодильнике, там, внизу, в лежачем положении, а? Или скажешь, что это «можайское молоко», которое продают в похожих бутылках?..

И они принялись обсуждать другие, не менее животрепещущие темы, пока не явилась из своей художественной студии Нинка. Дочь нагло заявила, что она хочет есть, готова слопать все, что подвернется под руку, и будет лучше, если никто мешать ей не будет. Друзья, прихватив бутылку с остатками спиртного, удалились в комнату, а Нинка устроилась на кухне. Но после короткого ужина она явилась в комнату к телевизору и выгнала мужчин обратно, на кухню. Женщины — что делать!

Уже стало темнеть. Позвонил Юра Гордеев и, явно обрадовавшись, что друзья вместе, напросился немедленно приехать, мотивируя свое желание увидеться появлением каких-то весьма важных документов.

— Подождем? — спросил Турецкий у Грязнова. Тот кивнул. — Приезжай, Юра, — не очень трезвым голосом пригласил Турецкий.

Чтобы вести в дальнейшем важный разговор, заварили много крепкого кофе. Но тут явилась наконец Ирина и, оценив степень важности беседы двух генералов, прогнала их вместе с кофе в большую комнату. Однако этому воспротивилась Нинка, и тогда они перешли в ее комнату: надо же было обсудить вопрос, какие это очень важные документы могли появиться у Гордеева. Странно только, что Юра до сих пор не приехал. Оказывается, прошло уже не менее двух часов — даже для Москвы это слишком. Или он передумал? Вряд ли. Значит, другие дела задержали? Но какие, если он сказал, что уже едет? Одни вопросы, и все без ответов, черт возьми!

Наконец, и Грязнов устал ждать. Сказал, что отправляется домой, а если Юрка, сукин сын, сегодня все-таки приедет, то Саня может сказать ему все, что они оба о нем думают. Бессовестный! Сколько полезных дел они могли бы еще сегодня переделать, кабы не он!

В общем, в разгар всей этой чехарды из комнаты, где работал телевизор, донесся тревожный крик Нинки:

— Это же дядя Юра!

Они успели захватить самый конец эпизода из «Дорожного патруля».

От разбитых и чадящих каким-то странным дымом обломков машин двое милиционеров в сверкающих серебристыми полосками накидках ДПС под руки оттаскивали в сторону человека, который оборачивал к автомобилю залитое кровью лицо.

Если бы не Нинка, которая с расширенными ужасом глазами повторяла: «Это же дядя Юра! Дядя Юра!», они бы не узнали в том человеке Гордеева.

Грязнов, ни слова не говоря, немедленно позвонил по своему мобильнику дежурному по городу. И тот сообщил ему, что в курсе происшествия. Водитель жив, доставлен в институт скорой помощи имени Склифосовского в состоянии средней тяжести. А тяжелая авария при въезде на Комсомольский проспект со стороны Остоженки явилась следствием того, что были грубо нарушены правила дорожного движения. Два внедорожника преследовали, как показали свидетели ДТП, гордеевский «форд» и вытолкнули его на встречную полосу, где в него врезались «Жигули» шестой модели, водитель которых погиб на месте. А джипы немедленно скрылись с места происшествия. Вот, собственно, и вся информация. Утешало лишь то, что Юра жив. А средняя тяжесть — дело поправимое.

Грязнов вызвал машину — самим садиться за руль было бы непростительным легкомыслием, и они помчались в Склиф.

Там быстро нашли врачей, принимавших пострадавшего в аварии Юру, нашли даже медсестру, делавшую Гордееву укол, после чего тот благополучно заснул. С самим же Юрой, естественно, переговорить не смогли, не будить же человека. Ознакомились и с диагнозом. Всего хватало — и сотрясение мозга, и многочисленные травмы, и гематомы, и даже оставалась неясность с парой ребер, завтра рентген покажет — ушиб у него или перелом. Сегодня же пострадавшего, который еще пребывал в шоке, не стали мучить.

Среди вещей Гордеева были его паспорт, служебное удостоверение, автомобильные права и прочее, обозначенное в протоколе как служебные документы, но никаких деловых бумаг обнаружено не было. Возможно, они остались в разбитой машине.

Турецкий на всякий случай поинтересовался у старшей медсестры, не было ли у пострадавшего еще каких-нибудь документов — служебных бумаг, папки?

— Так уже спрашивали, — раздраженно ответила та.

— Кто спрашивал? — вмиг навострил уши Турецкий.

— Так звонили, интересовались, я ответила — документы при пострадавшем. А какие вам еще нужны?

Турецкий не ответил, лишь переглянулся с Грязновым.

— Да, — крякнул с досадой Вячеслав Иванович, — вот и дождались наконец, вот и началось, Саня. Теперь, брат, только держись! Нюхом чую! — и погрозил пальцем темному, затянутому дождевыми тучами небу.

— Так считаешь?

— Уверен. Раскусили. Но и завязли сами. Откуда же он ехал?..

Турецкий подумал, что если бы они сейчас ответили себе на этот вопрос, то наверняка догадались бы, какие «важные документы» могли находиться в машине Гордеева.

— Ну что, — угадал его мысли Грязнов, — подъедем на место? А то ведь увезут обломки, век не отыщешь. Если их уже не обшмонали и не вывезли куда подальше…

И они отправились в «устье» Комсомольского проспекта.

5

Выбравшиеся из министерской «Волги» с мигалкой и сиреной в ночное время у места аварии двое генералов — Турецкий тоже не преминул надеть китель — произвели на руководителя дежурной оперативно-следственной бригады соответствующее впечатление.

Он сразу «проникся» особой важностью, к сожалению, типичного, по его убеждению, дорожного происшествия. Он, естественно, не мог видеть сегодня вечерней телевизионной передачи «Дорожный патруль» и потому ничего не знал о материале корреспондента, опиравшегося в своем репортаже с места трагического события на показания нескольких свидетелей и умозаключения сотрудника ДПС, который первым подоспел к месту столкновения машин и вызвал «скорую». Врачи немедленно увезли одного пострадавшего и зафиксировали смерть второго, однако, чтобы извлечь покойного из разбитых «Жигулей», требовалось вмешательство специалистов из МЧС.

Когда прибыла дежурная группа, свидетели уже разошлись, оставив милиционеру свои показания. Но старший следователь Хамовнической межрайонной прокуратуры советник юстиции Заборов, бегло ознакомившись с ними, высказал коллегам соображение, что все эти свидетельские показания — чушь собачья. Ну да, как же! Некие таинственные дьявольские силы, разместившиеся в двух джипах, взяли, по выражению одного из случайных свидетелей, бывшего военного летчика — это ж подумать, сколько ему лет! — «в коробочку» и в буквальном смысле «выпихнули» синий «форд» на встречную полосу, устроив ему лобовое столкновение с «Жигулями», которые мчались с явным превышением скорости в крайнем левом ряду. Фантастика! Ну просто цирковой номер! Но этого мало, оказывается, и сами джипы, устроив такое вот кровавое представление прямо перед храмом Святого Николая в Хамовниках, тут же умчались в направлении Хамовнического Вала, где и затерялись. Объявленный «Перехват» ничего не дал. Да и что там какой-то, понимаешь, запоздалый «перехват» перед потусторонними силами!

В общем, советнику юстиции картина была предельно ясна. Все страхи — сплошная чепуха, а вот в том, что пьяный водитель «форда» не справился с управлением и устроил ДТП, сомнений нет. Хорошо еще, что автомобили — один с разорванным, развороченным правым боком, а второй смятый и сдавленный в гармошку — не вспыхнули!

«Да, это очень удачно вышло, что не вспыхнули», — отстраненно подумал Турецкий, понимая всю чудовищность своей мысли и тут же оправдывая себя тем, что, к сожалению, такова жизнь. Она не останавливается и продолжает диктовать свои жесткие законы. Он-то знал больше, чем его младший коллега из Хамовнической прокуратуры, и своими знаниями делиться не собирался. В конце концов, судебно-медицинская экспертиза покажет, что водитель «форда» был не пьян, а эксперты-криминалисты найдут на корпусе машины следы действий тех джипов, что взяли Юру «в коробочку». Скорее всего, тот бывший военный летчик не ошибался, уж он-то наверняка был высоким профессионалом, раз прошел великую войну и живым остался. Ну а что не обнаружили те джипы, так то в порядке вещей. В них ведь сидели тоже профи, с которыми нашим дорожным патрулям не хрена и тягаться.

— Хорошо, что не вспыхнули, — повторил уже вслух Турецкий и, предъявив Заборову свое удостоверение помощника генерального прокурора, продолжил: — В этом «форде» ехал человек, который вез мне чрезвычайно важные документы. Вероятно, об этом узнали те, кому совсем не следовало знать. Что и стало причиной аварии. Но мы с вами, коллега, давайте пока оставим сказанное между нами, это оглашению не подлежит. В клинике, куда доставили пострадавшего, документов при нем не обнаружили, значит, они должны были остаться здесь. Скажите мне, криминалист уже осматривал машину?

— Да, но… — слегка растерялся «коллега» Турецкого. — В общих, так сказать… С «Жигулями» нам все ясно, оторванный от сильного лобового удара двигатель раздавил водителя. А подушек безопасности на наших машинах не делают. Личность его уже установлена. Это…

— Потом, — остановил его Турецкий. — Он — случайная жертва и к нашему делу отношения не имеет. Меня интересует «форд».

— Александр Борисович, — позвал Грязнов, который вместе с одним из оперативников осматривал «форд» с той стороны, на которую пришелся удар встречной машины. — Подойди-ка посмотри. По-моему, это — то самое, нет?

Правая передняя дверь машины была вмята внутрь с такой силой, что разглядеть что-либо на правом сиденье, рядом с местом водителя, было просто невозможно. А вот через выбитое боковое стекло Грязнов углядел-таки угол черной папки, прижатой к сиденью металлом растерзанной двери.

— Она? — спросил Грязнов, уступив свое место Турецкому.

Александр Борисович протянул руку внутрь, даже пощупал темный уголок и ответил:

— Она. — И, обернувшись к эксперту-криминалисту, сказал: — Давайте попробуем аккуратненько отжать металл и достать эту папочку. Только осторожно, чтоб ничего не порвать, не испортить.

Общими усилиями с помощью автомобильного домкрата смятую дверь удалось немного отжать, и Александр Борисович вытащил из машины черную Юркину папку. Тот с ней таскался постоянно, и Турецкий хорошо знал ее. Расстегнул «молнию». Эксперт посветил ему фонариком. Кипа бумаг… Ага, вот оно, наконец.

«Заявление. В Генеральную прокуратуру Российской Федерации. Я, Гусев Егор Савельевич, обвиняемый по статьям Уголовного кодекса РФ №…»

Турецкий пробежал глазами рукописный текст дальше. Гусев писал о том, что, находясь под следствием уже фактически два года, все это время пользовался услугами адвоката, настойчиво рекомендованного ему бывшими коллегами и партнерами по общему бизнесу. Однако прошедшее время показало, что адвокат Штамо Д. А. постоянно нарушал не только элементарные этические нормы по отношению к своему клиенту, но также и основные положения Закона об адвокатской деятельности. В частности, пользуясь униженным положением своего клиента, находящегося в заключении, он постоянно понуждает его к даче взятки должностному лицу, от которого зависит ухудшение или улучшение условий содержания заключенного, вплоть до его освобождения под подписку о невыезде. А дальше пошло перечисление должностных лиц, которые и засадили его за решетку, надеясь отобрать успешный бизнес… Вот, собственно, из-за чего и загорелся сыр-бор! Старший следователь по особо важным делам Следственного комитета МВД РФ Н. Г. Ершова… Зам начальника УВД ЮВАО полковник милиции С. Г. Ершов… Директор ЧОП «Юпитер» И. П. Брусницын… Генеральный директор АО «НПЗ — Стандарт» О. М. Гриднев… Фамилии, фамилии… И должности — начальник Главного управления, прокурор межрайонной прокуратуры… А среди них — дважды судимый уголовный авторитет, ныне баллотирующийся в Московскую городскую думу, Г. С. Мамонов. Во где коррупция! Да за такой список, если к тому же на руках у тебя имеются еще и доказательства их противоправной деятельности, голову потерять — как два пальца… об асфальт.

Пожалуй, можно с уверенность предположить, где произошла «утечка». Лист заявления в Генпрокуратуру был мятый, сложенный прежде, чем он лег в папку Гордеева, вчетверо. Значит, попал он на волю с помощью матери Гусева, Варвары Николаевны, которая и вынесла его Гордееву. Либо вручила Лене Казначеевой, а уж та передала адвокату. Но это уже — детали. Важно другое: Юрий Петрович своей активностью возбудил к себе сперва любопытство, а после и определенную настороженность тех, кто, скорее всего, следил за Казначеевой и видел ее необъяснимую до поры до времени активность, проявляемую в связи с делом Гусева. Кто мог заниматься слежкой за Еленой и Гордеевым, тоже не тайна, покрытая мраком, — конечно, «добры молодцы» господина Брусницына. Это же их профессия — они и «жучков» умеют ставить, и аварию на дороге устроить, и смыться с места преступления, не оставив следа. Хотя именно как профессионалам им должно быть больше, чем кому-либо другому, известно, что следы остаются всегда. И при желании их можно найти. А если часто не находят, то, значит, и желания такого не было.

Турецкий закрыл папку, застегнул «молнию» и подмигнул Грязнову, смотревшему на него вопросительно. У Вячеслава Ивановича, похоже, сейчас не было никакого желания копаться в документах, довольно, что этим уже занимался Александр Борисович.

— Ну? — даже и не спросил он, а как бы подчеркнул, что это именно то, о чем они и думали. — И стоило из-за этого?

— Лавину в горах остановить невозможно, — многозначительным тоном сформулировал свое отношение к событию Турецкий, — а если первый камешек, который и не покатился даже, а только сдвинулся с места, так отчего же? Можно ведь и ладонь подставить. Или вообще забросить его к едреной матери, туда, где лавины не опасны. И если они так подумали?..

— Это твоя поэтическая догадка или уверенность?

— А в чем сегодня, Славка, мы можем быть уверены до конца? Погоди, я сейчас оформлю эту папочку, и закончим разговор.

Александр Борисович, небрежно помахивая черной папкой, подошел к Заборову и сказал ему негромко:

— Значит, так, коллега, есть деловое предложение, которое не отразится на вашей репутации отрицательным образом, что гарантирую лично. Это именно те материалы, о которых у нас уже шла речь. Их преждевременная огласка может повлечь за собой неприятности для тех, кто успел бы, даже нечаянно, ознакомиться с ними. Вам я этого вовсе не желаю, а за себя не боюсь. В этой связи предлагаю отметить в протоколе осмотра места происшествия следующее. В машине такой-то, ну, как у нас положено, найдено то-то и то-то, а также папка со служебными документами, принадлежащими адвокату Гордееву Ю. П., которые и были переданы пострадавшему по его просьбе. Точка. И без дальнейших комментариев. Это и с вас снимет ненужное напряжение, и кому-нибудь шибко любопытному, который обязательно попытается заглянуть без спроса в ваш протокол, покажет, что с вас действительно взятки гладки. Вы взглянули, ничего интересного для расследования ДТП не обнаружили и передали пострадавшему. Они так и обозначены в протоколе, как служебные документы, а тонкости никого не волнуют. И давайте забудем про них. А теперь последнее. Я почти уверен, что наши эксперты, которые уже завтра с утра по указанию генерала Грязнова, — он кивнул в сторону Вячеслава Ивановича, — произведут тщательный осмотр машины, обнаружат на ее корпусе следы от удара хотя бы одного из тех джипов, которые и подстроили аварию. Вот и исходите из этого. И помните, пожалуйста, мое предупреждение. Событие, конечно, трагическое, но… рядовое, понимаете меня?

— Так точно, — почему-то по-военному ответил Заборов.

— Можете просто — Александр Борисович, мы же коллеги.

— Хорошо, Александр Борисович. Вы считаете, что я не должен ознакомиться с содержимым этой папки?

— Думаю, что ваше здоровье вам дороже. — Турецкий пожал ему руку. — Вот и будьте здоровы. Вячеслав Иванович!

Александр Борисович обернулся и увидел, что Грязнов с экспертом-криминалистом почти на корточках ползают вокруг задранного вверх багажника «форда» и тыкают в него пальцами, подсвечивая себе фонариком. Услышав зов, генерал тяжко поднялся и махнул рукой криминалисту:

— Ладно, разберутся. Молодец, Ефимыч, углядел-таки. Покажи потом своему начальнику. Передай от меня привет Иосифу Ильичу, давненько старика не видел. Он в порядке?

— А что нашему брату сделается, Вячеслав Иванович? В общем и целом, как говорится…

Грязнов подвез Турецкого к самому подъезду. Наличие папки теперь призывало к повышенной осторожности.

— Сань, а может, я ее, от греха, к себе в сейф суну?

— Хочу прочитать внимательно, а завтра решим. Нет, не зря они Юрку уделали… — И снова сообразил Александр Борисович, что говорит немного не о том. — В смысле, не из-за пустяка какого. Странно другое. Если знали, то почему не забрали сразу?

— Я думаю, Саня, у них слишком громко получилось. Перестарались. И если заранее «хвост» подвесили, то могли и слышать, и понять, с чем и куда он направляется. Я ж только сегодня сам у тебя «жука» изъял! Так какие сложности? И чем Юрка лучше? А может, просто побоялись не успеть, вот и ринулись напролом. Им бы по-тихому ограбить его в темном месте, а они вон чего натворили! Но теперь завязли по уши… Что хоть там, в заявлении-то?

— Все, о чем мы и подозревали. А собственно, пафос сводится к требованию замены защитника на основании статей пятидесятой и двести сорок восьмой УПК. Наверное, Юрка им и подсказал. За что теперь и поплатился.

— Наконец догадался… — пробурчал Грязнов. — Оставь бумажки, все равно читать сегодня не будешь. А завтра я тебе их подошлю с моим порученцем.

— Ну охота тебе фигней заниматься? Своих дел, что ль, мало?

— Своих-то как раз выше крыши. Но теперь же и это не бросишь.

— Езжай лучше спать, Славка, мы ж с тобой сегодня здорово устали, просто напряжение пока не отпускает…

— Я вот все думаю…

— Это нормально, — усмехнулся Турецкий, — а о чем, позволено будет спросить?

— Ленке бы позвонить… Уточнить Юркин путь, понимаешь? И, может быть, даже предупредить ее, что опасность рядом, она ж не знает, что уже произошло.

— Ну да, если только «Дорожный патруль» не смотрела.

— Это у тебя просто Нинка такая глазастая. А лично я не узнал бы пострадавшего. Ты ж видел его лицо. И фамилию они не называли.

— Позвонить можно будет и завтра, когда почитаем заявление…

— Слушай, Сань, поверь моей интуиции, оставь бумаги. Ну если перед Иркой хочешь оправдаться в позднем возвращении, так папку возьми, а документ оставь.

— Черт с тобой. — Турецкому надоели уже Славкины «интуиции», и он, расстегнув «молнию», вывалил ему на колени все бумаги.

Но Грязнов, с методичностью не очень трезвого человека, выбрал из них только одну — заявление в Генеральную прокуратуру — и, бегло пролистав остальные, среди которых было даже несколько газет, сгреб и засунул обратно в папку.

— На, эти мне не нужны. Ну Юрка, барахольщик, столько хлама таскает.

— А может, ему нужно! — возразил Турецкий, задернул «молнию» и сунул папку себе под мышку. — Пока, до завтра, — и ушел в подъезд.

— Ну, Митрич, дорогой мой, загонял я тебя… — устало вздохнул Грязнов, обращаясь к своему водителю. — Все, закончили на сегодня. Закинь меня, братец, к Дениске, на Ленинский, так и мне будет удобно, да и тебе поближе к гаражу, и закончим бал. Ну чего ждешь?

— А разве Александр Борисович вам не позвонит, что вошел в квартиру, как обычно?

— Поехали, он уже спит.

Машина тронулась, и в этот момент Грязнов услышал, как хлопнула дверь подъезда. Он резко обернулся и увидел, что в освещенное пространство двора, за угол дома, словно нырнула темная фигура стремительно убегающего человека.

— Стой! — заорал Грязнов и, выхватывая пистолет из наплечной кобуры — он никак не мог расстаться с этой своей старой, муровской привычкой, — буквально на ходу выпрыгнул из машины и, крикнув водителю: — Смотри внимательно! — кинулся к подъезду.

Старуха-консьержка прижимаясь к стене спиной, словно распятая на ней, сидела с выпученными от ужаса глазами, взирая на разъяренного милицейского генерала в распахнутом кителе и с пистолетом в руке.

Грязнов мгновенно огляделся и ринулся по лестнице наверх. Раскрытая настежь кабина лифта — он успел заметить — была пуста. На шестой этаж, перепрыгивая через ступеньки, взлетел одним махом.

Саня лежал на полу у своей двери, скрючившись и откинув в сторону руку. Папки при нем не было.

Грязнов рухнул на колени и осторожно приподнял голову. Крови не было. Зато на темени медленно, но верно взбухала шишка. Багровая какая-то, лиловая. Такая бывает, отстраненно подумал Вячеслав Иванович, если с маху стукнуть по кумполу чем-то тяжелым и крупным. Поленом, например. Или оглоблей. Но не кулаком, снаряженным кастетом, и не рукояткой пистолета — эти рассекают кожу, а значит, и появляется кровь. А ее не было. Так чем же? А кто его знает, какая разница?!

Вот теперь он почувствовал, что от быстрого бега ему трудно дышать. Сел на пол. Потом согнулся и прижал ухо к груди неподвижного Турецкого, однако услышал только, как бухает собственное сердце. Выругался вслух и прижал пальцы к сонной артерии Турецкого, под ухом. Работает… нормально. Ну, слава богу, жив.

Грязнов поднялся и нажал на кнопку звонка. Услышав наконец шаркающие шаги, подхватил Саню под мышки и приготовился затащить в квартиру. Но, оказывается, помогать ему в этом деле никто не спешил. Сонная Ирина, зевая и стягивая на груди халатик, смотрела с непонятным сонным же равнодушием на происходящее.

— Ну и ну… — хриплым голосом протянула она. — Хороши. И где ж вы это набрались-то?

— Это не то, о чем ты думаешь, — сердито ответил Грязнов и волоком потащил тяжелое тело друга в прихожую. — Мокрое полотенце, срочно!

Ирина захлопнула дверь и индифферентно отправилась в ванную. Послышался шум льющейся воды. Вышла и подала огромный ком мокрой ткани. Дьявольщина! Это что, купальная простыня?! Шутки все?!

Грязнов забрал мокрую ткань, швырнул ее на пол и аккуратно положил на нее Санину голову. Снова выпрямился. Обнаружил наконец в руке свой пистолет и засунул его обратно в кобуру. Отряхнул ладони. Сказал:

— Дай глоток воды… В горле пересохло…

Она молча принесла из кухни стакан воды, подала, глядя поразительно равнодушными глазами. Грязнов едва не взорвался, но пересилил себя и сказал негромко, вспомнив, что уже ночь и все кругом спят:

— Вот видишь, на шаг от себя отпускать нельзя. Но папка-то от документов — тю-тю! Хорошо, что я уговорил его оставить сами документы у меня. Убили бы. А так, думаю, сотрясением отделается. Водка есть?

Ирина от изумления расширила глаза до полной невозможности.

— Вам еще мало?! — нет, не проговорила шепотом, а прошипела она — ну кобра, как есть кобра.

— Дура набитая! — зловещим шепотом ответил Грязнов. — Компресс на разбитую голову!

— Набитая… разбитая… — продолжала шипеть «кобра», уходя на кухню. — Сами набитые… — донеслось оттуда. — Сказала бы чем, да ребенка будить жалко.

Но бутылку с остатками недопитой сегодня водки и тряпичную салфетку все же принесла. Сказала:

— Помоги перенести его на диван.

Но Грязнов отстранил ее рукой:

— Сам дотащу. Поднять поможешь. И разденешь потом. Давай, поехали…

И скоро Турецкий оказался на разложенном диване в большой комнате, которая была здесь и гостиной, и спальней — в зависимости от надобности. Грязнов сам намочил салфетку и сделал ему компресс. Саня, когда его тащили и ворочали, что-то мычал, но глаз не открывал.

— Я думаю, обойдется, — сказал Грязнов, вытирая локтем потный лоб. — Придет в себя. А утром обязательно вызови ему врача. И пусть завтра отлежится. Скажешь ему, что все в порядке, документы целы. А он обязан слушаться старших, тогда тоже будет цел.

— Тоже мне старший! Это ты, Грязнов, что ли?

«Нет, это уже не кобра, а противная, злая кошка. Ну и зоопарк у Сани!» — подумал Грязнов.

— С Юрой-то что, эй, умники?

— Живой, слава богу. Был без сознания, шок. Средняя тяжесть. Плохо, что могут быть переломы ребер. Грубо его сделали, но мы теперь примерно догадываемся кто. Там не успели забрать документы, так решили здесь подкараулить. И унесли. Но пустую папку. Ладно, поздно уже, я поеду. Да, между прочим, я сегодня снял у вас с телефона подслушивающее устройство, Саня тебе потом, когда придет в себя, расскажет. Так что ты, дорогая, не сильно разоряйся, и, вообще, вы с Нинкой ведите себя сейчас поосторожнее. И с чужими дядями в лифте не катайтесь. А консьержке своей скажите, чтоб она посторонних в дом не пускала, а если те настаивают, пусть смотрит документы и записывает. Ведь это ж черт знает что у вас в подъезде творится! И никому никакого дела! Я поехал, запри дверь на все замки! Если что, я у Дениса. Утром позвоню…

Глава третья

Раскрутка

1

— Вячеслав, — услышал Грязнов в телефонной трубке голос заместителя генерального прокурора Константина Дмитриевича Меркулова, — что-то я вас не понимаю! Вроде и дел особо опасных не расследуете, во всяком случае, мне о них никто не докладывал, а вот потери становятся весьма ощутимыми. Не объяснишь причины?

— С удовольствием, Костя. То есть, извини, никакого удовольствия мы с тобой от этого не получим, а расстройств нам и своих вполне хватает. Причина простая, но объяснять ее лучше не по телефону. Ты из каких источников информирован?

— Стареешь, Вячеслав, — хмыкнул Меркулов. — У каждого своя агентура, пора бы понять. Ирина на вас пожаловалась, но это строго между нами.

— Вот же!.. Бедный Саня!

— Не такой уж бедный, как тебе кажется. Ну так в чем дело?

— Между прочим, Костя, эта Ирка сама же и виновата. Нарушила правила, поперла не туда, куда следует, на нее наехали крутые ребята. Словом, мы ее защитили и сделали так, что те даже извинились перед ней и произвели полный ремонт ее машины. А эти ребятки, как выяснил наш Юра Гордеев, причем совершенно случайно, решая свои собственные адвокатские проблемы, причастны к ряду преступлений. Я нарочно не вдаюсь в детали, чтобы картина тебе была в общих чертах понятна. Короче, Юра занимается своим клиентом, на него наезжают, устраивают аварию, даже со смертельным исходом одного из участников ДТП. А потом, когда мы с Саней выезжаем на место и находим компрометирующие документы против тех самых ребяток, они нападают уже на Саню, полагая, что документы у него. А они у меня. И вот уж теперь, я думаю, мы им спуску не дадим. Но это, Костя, лирика. А суровая правда жизни состоит в том, что в разработку по этому делу могут попасть некие лица, перечисляю по старшинству: из Генеральной прокуратуры, из нашего Следственного комитета, из руководства окружным УВД, ну и шелупонь поменьше, типа, как я говорил, крутых бизнесменов, генеральных директоров, некоторых криминальных авторитетов и представителей охранных структур. Такой вот расклад. Но до возбуждения уголовного дела ой как далеко! Да и не нам его возбуждать, поскольку мы все, без исключения, лица кровно заинтересованные и даже частично пострадавшие. А улик, несмотря на это, пока недостаточно. Так в качестве кого мы можем фигурировать? Разве что свидетелей? Что также сомнительно… И вообще разобраться надо, кто против кого и на кой нам черт, честно говоря, все это нужно. Объяснил?

— Более чем. А то от Сани нашего ничего путного не добьешься. Бурчит что-то. Он еще и недоволен, понимаешь…

— Ну это у него пройдет. Вчера даже не бурчал. А Юрка, я в клинику звонил, уже разговаривает. К концу дня подскочу, хочу кое-что для себя прояснить.

— Проинформируй потом. И, на всякий случай, имей в виду, что мне не нравится ваша самодеятельность. Вы — ответственные должностные лица! Неужели приходится напоминать о том, что существуют рамки закона? Поразительно!

— Костя, между прочим, тоже хочу тебе напомнить, что ничего противозаконного никто из нас еще не совершил, а потери, как ты сам только что сказал, уже имеются. И что же? Сидеть и помалкивать? А что касается Саниного бурчанья, как ты говоришь, я думаю, оно проистекает оттого, что я утром велел Ирке все-таки вызвать врача и зафиксировать следы нападения. Все равно, если мы уголовное дело по этому факту возбуждать не будем, так… пусть хоть документ, свидетельство останется.

— А вчера не могли? — усмехнулся Меркулов.

— Вчера, Костя, во-первых, было слишком поздно, а во-вторых, районный врач мог бы и не поверить, что было действительно совершено нападение и травма нанесена обрезком водопроводной трубы, а не явилась причиной бытового падения пациента, к примеру, на лестничной площадке. Шутка. Но от нас все же немного припахивало, это было, да.

— А откуда ты взял эту трубу?

— Нашел. Внизу валялась. Эта старая карга, консьержка, от которой конечно же никакой пользы, созналась мне, что минут за двадцать до нашего приезда в подъезд вошел сантехник в зеленой робе, сказал — из РЭУ. Но она его не знает, решила, что новый. Он поднялся наверх, якобы посмотреть протечку в батарее на верхней лестничной площадке. Обещал утром починить, а пока, мол, надо посмотреть. Ну то есть простейшая схема. Я ей говорю: «Как он выглядел? Высокий, низкий, толстый, худой, брюнет, блондин?» — а она в ответ: «Не знаю». Заметь, когда нечто подобное неделю назад или чуть больше готовилось против Ирины и к ним на этаж поднялся охранник — один из тех, что на нее наехали, — здоровенный, рослый такой лоб, эта старуха также не могла его внятно описать. Мужчина, говорит, и все! А ведь он с ней даже разговаривал! Нет, Костя, не понимаю, зачем таких держат?

— М-да, как у вас все просто и понятно!

— И еще одна деталь, Костя, — отчего-то развеселился Грязнов. — Я утром спросил у Сани, каким это образом появилась у него такая здоровенная дуля на макушке? Знаешь, что ответил? «Я, — говорит, — когда из лифта вышел, еще ничего не понял, но затылком почуял что-то не то и чисто машинально прикрыл башку папкой с Юркиными материалами». Ну а дальше он уже ничего не помнит. Если б не папка, так я теперь понимаю, тот гад элементарно разнес бы Сане голову вдребезги… А еще не верил интуиции! Трубу я прихватил с собой — на предмет «пальчиков». Только мне эксперт уже заявил, что на ней отпечатков на целую строительную бригаду хватит. Может, удастся потом идентифицировать, поглядим. Поэтому не прав ты, Костя, не так все у нас получилось просто. Я бы иначе сказал: хуже некуда.

— Ладно, можешь передать своему другу, пусть отлеживается, но травму его я все равно производственной считать не могу, и пусть на оплату по бюллетеню не рассчитывает.

— Жестокий человек ты, Костя, — произнес с укором Грязнов. — А ведь он кормилец в своей семье-то.

— С вами, босяками, иначе нельзя! Все, не мешай мне работать!

Грязнов захохотал, кладя телефонную трубку: Меркулов верен себе, он частенько забывает, когда звонит сам. Или на самом деле просто вид делает.

Но одну правильную мысль Костя все-таки усек — ситуация действительно сильно припахивает художественной, так сказать, самодеятельностью. Или, говоря профессиональным языком, «неавторизованной активностью», за которую, как правило, следует серьезный нагоняй от начальства. И тут, если есть еще желание продолжать несанкционированное расследование, надо, прежде всего, обдумать, в какой форме оно должно происходить. И чтоб, как говорится, и невинность соблюсти, и капитал приобрести. И рыбку съесть, и… ну да, усесться поплотнее, только так, чтобы, как волку в детской сказке, хвост не оттяпали. И необходимую истину добыть, и его величество Закон при этом нигде ни на йоту не нарушить. Только вот как это сделать, если он сам же, своим несовершенством, и подталкивает тебя под руку: что, брат, боишься? А ты не бойся, ведь никто не узнает, если сам не проболтаешься. Это ли не аргумент? Еще какой!

Да и потом, что считать вообще нарушением закона? Вот поймал ты бандита, негодяя, вора за руку. По-ока-а-а еще власть раскачается заняться им вплотную! Ей же всегда некогда! А время уходит, и улики пропадают. А ты дал ему в ухо и отобрал чистосердечные признания. Плохо? Плохо, поскольку гад потом накатает жалобу прокурору, и тебя тут же обвинят в «превышении полномочий» и даже, возможно, не его, а именно тебя захотят судить. А ты после этого подумаешь и махнешь рукой: да подите вы все к такой-то матери! Врежешь ему от всей души да и отпустишь на все четыре стороны — пусть дальше грабит и убивает! Логично? Еще как — и, главное, совершенно в духе времени.

Все правильно, но почему-то не хочется продолжать этот бесконечный и абсолютно нерезультативный спор и с самим собой, и с Законом, выстроенным так ловко, что на практике он куда охотнее защищает грабителя, нежели ограбленных…

А на словах-то мы ушли о-о-о как далеко в мир виртуальной демократии, так далеко, что не заплутать бы… в дебрях-то…

«Ну все!» — приказал себе Грязнов и придвинул папку со списком наиболее важных дел, назначенных им же самим на сегодня. Стал читать документы, а сам мысленно возвращался к событиям последних суток. И в первую очередь к заявлению Егора Савельевича Гусева. Мелькнула даже мысль, что, попади вчера его заявление в руки тех людей, что преследовали Гордеева, а затем напали и на Турецкого, уже сегодня обвиняемого нашли бы в камере задавленным либо повешенным. Ну, в общем, так оно нередко и случается с теми, от кого исходит опасность разоблачения преступлений представителей, как выражаются ныне, «теневой юстиции». А он, кстати, жив?

Грязнов сделал себе пометку в блокноте.

Несколько странным показалось теперь Вячеславу Ивановичу и то обстоятельство, что письменное заявление было каким-то образом благополучно вынесено из комнаты свиданий в Бутырском следственном изоляторе, попросту — из тюрьмы. Значит, все было проделано так тонко и точно, что никто и не заподозрил ни в чем пожилую женщину Варвару Николаевну. Ну хорошо, скажем, ее не заподозрили, но «хвост» приделали? И только после этого узнали, что она должна встретиться со своей несостоявшейся невесткой либо с адвокатом Гордеевым? После чего и подстроили аварию? И снова что-то не сходилось. Как-то получалась там случайность, здесь случайность, а в результате — труп на дороге. И Юрка — в больнице.

Но если рассуждать иначе?.. А чтобы грамотно рассуждать и правильно решить задачу, надо как минимум знать ее условия. Другими словами, необходимо, не привлекая внимания, которое сейчас непременно сосредоточится на этих женщинах, лично встретиться с Гусевой и Казначеевой. В какой последовательности, необходимо подумать. Но — срочно. Юра здесь сейчас вряд ли поможет. Да и Сане следует немного отлежаться, им обоим еще предстоит работенка.

А вот Костю втравливать в эту историю нельзя категорически, он со своим извечным почтением к его величеству Закону может крепко помешать. Поэтому пусть узнает постфактум, когда дело будет сделано. Или, еще лучше, если потребуется его мощное прикрытие. Не бросит ведь он, в конце концов, своих друзей!

Грязнов, разумеется, прекрасно понимал всю шаткость своих построений и потому даже не загадывал насчет строгой законности расследования. Тут уж как получится. Главное — сознательно грань не перейти. А если неосознанно и в малых дозах, так оно ведь на каждом шагу случается. Дорогу перешел не в том месте! Ага, табачный киоск напротив, а подземный переход — в километре. И сколько подобных примеров? Да и риск тогда зачем? Он же сам по себе противозаконен изначально. Если рассуждать, пусть не в глобальном масштабе, но по крупному счету. И где было бы сегодня человечество, если бы напрочь отказалось рисковать? Жаль, Сани близко нет, уж он бы вмиг развил теорию, что любой риск должен быть оправданным! Ну да, часто он об этом думает…

Вот и получается, что власть у нас живет по определению, бандиты — по понятиям, а народ — по возможности. Один Костя — по закону. Значит, и не надо ему в этом мешать.

Несколько лет назад был у Грязнова в МУРе заместитель — Володя Яковлев, Владимир Михайлович. Оперативник, что называется, от Бога. Потом забрали его в министерство, в Главное управление уголовного розыска, кадры им понадобились свежие, а недавно он вернулся в МУР — уже его начальником. Так вот, в прошлые времена, когда в отдельные исторические моменты нельзя было толком понять, что в стране происходит, неунывающий Володя, бывало, говаривал: «Вячеслав Иваныч, да чего вы так расстраиваетесь? Будет хуже». И ведь чаще всего прав оказывался. Вот и теперь, пришел к однозначному выводу Грязнов, задумайся, сориентируйся на ходу, но только не останавливайся, иначе кураж пропадет.

Он взял свой мобильник и внес в его память отобранный все-таки у Гордеева номер телефона Лены Казначеевой, после чего нажал вызов абонента.

А еще через сорок пять минут сидел за столом в небольшой ее гостиной, потягивал из узбекской золотисто-красной пиалы чуть горьковатый зеленый чай и похрустывал желтым фруктовым сахаром. Она же, загадочно щуря миндалевидные темные глаза, с легкой улыбкой смотрела на Грязнова и, казалось, уже ничем решительно не напоминала ту фантастическую практикантку, какой была полтора десятка лет назад. Нет, она стала гораздо… загадочнее, что ли? Эффектнее, само собой, — не девочка, зрелая женщина, но при этом сохранила нечто почти неуловимое, напоминавшее ее прежнюю. А вот что конкретно, никак не мог понять Вячеслав Иванович и… терялся. Будто не знал, как ее сейчас следует называть: Леночкой — по старой памяти — или Еленой… как там… по отчеству. Господи, забыл… а может, и вообще не знал? Ну, конечно, Александровной — говорил же Юрка Гордеев.

2

Лена рассказывала.

Гордеев напросился в гости чуть ли не на следующий вечер. А ведь по всему было видно, что дело, с которым она пришла в юридическую консультацию на Таганке, его совершенно не прельщало. Даже обещанные немалые деньги — тоже. Но Елена знала — плод, прежде чем упасть к ногам, должен созреть и даже, возможно, немножечко перезреть. Что, в сущности, и произошло. А у него, оказывается, уже и определенный план действий сложился…

«Ну еще бы, — ухмыльнулся про себя Грязнов, — после нашего-то разговора и всех прикидок-раскидок…» Но вслух об этом не сказал. Не потому, что не хотел унижать Юркину гордость, а просто из соображений общей корректности. О том, что с Гордеевым произошло, Елена, кстати, тоже еще не знала. И, обрадовавшись появлению в ее доме Грязнова, довольно справедливо решила, что «лед тронулся», а Вячеслав Иванович дополняет эту радостную весеннюю картинку в качестве первой ласточки.

Почти угадала. Но он не стал ее с ходу информировать о событиях минувших суток, а телевизор она конечно же не смотрела. Устаревший «Рубин» стоял у нее в комнате, накрытый кружевной салфеткой, спасавшей от пыли разве что поверхность самого ящика, но никак не экран, на котором можно было писать, словно на школьной доске. Что-нибудь вроде того, что Грязнов прочитал на багажнике запыленной «Волги», когда ехал сюда. Митрич, смеясь, показал ему. «Помой меня, я вся чешусь!» — вот что там было написано.

Грязнов попросил водителя не въезжать во двор огромного, сталинских времен, дома. Он даже переоделся у себя на службе в гражданский костюм, чтоб ни погоны, ни лампасы его не выдавали. Серенький, неприметный такой плащ надел и кепочкой прикрыл редкие пегие кудри. И прошел в подъезд бочком, как ходят пенсионеры, стараясь не привлекать к себе внимания. Но при этом цепко оглядывался — в поисках возможной «наружки». Похоже, ее не было, и это обстоятельство успокаивало. До поры до времени. А что будет дальше, одному Богу известно.

Вот он и думал сейчас: скажи ей сразу о двух малоприятных вещах, и неизвестно, как она отреагирует. Может разозлиться и наговорить чего угодно, а может уйти в себя, и черта лысого такую расколешь. Характерец-то был — о-го-го! Это — тогда. А каков сейчас? Судя по тому, как она быстро обработала Гордеева, — не хилый.

И Грязнов попросил ее подробно рассказать о том, как проходила у них операция по выносу заявления на волю. Причем любые незначительные детали могли оказаться весьма важными.

Елена словно бы удивилась. По ее представлениям, никаких сложностей вообще не было. Она встретилась с Варварой Николаевной и все ей подробно объяснила. Велела просто выучить текст наизусть, чтобы изложить его Егору. И во время очередного свидания с ним — правда, сильно мешал адвокат Штамо, но его удалось выдворить из комнаты, чтобы мать смогла поговорить с сыном о делах сугубо личных, — передала ему слово в слово сказанное Леночкой. Он кивнул, а через неделю, на новое свидание, принес готовое заявление. Вид у документа, конечно, был не слишком презентабельный, но иного выхода, точнее, иной возможности у Егора и не имелось. А дальше — дело техники. Мать спрятала бумажку на груди, пусть только попробуют ее тронуть — уж она им всем покажет!

Но ее никто и не тронул, никто внимания не обратил — вот в чем загадка!

А может быть, дело в том, что за ней и не следили? На что способна старуха? Да ни на что. А Егора, тщательно оберегаемого приставленным к нему адвокатом, они уже всерьез и не воспринимали. Гусь должен быть ощипан — и все тут! Другое дело — Елена. Если на нее продолжали распространяться неослабевающие интересы господина Брусницына, то было бы естественным, если бы он установил за ней в некотором роде наблюдение. Куда ездит, с кем общается и так далее. Не навязчиво, а скорее для общей ориентации. И возможно, ее визит к новому адвокату тоже не остался незамеченным. Как затем и его визит — к ней. Но что могло вызвать особый интерес, так это явно не любовные какие-нибудь мотивы — накоротке встречаются обычно для дела, а не для сексуальных игр. А для полной уверенности, что у них действительно затевается какая-то интрига, пока Юрка пребывал в полублаженном состоянии от общения с Еленой Александровной, наблюдатели вполне могли установить в его «форде» подслушивающее устройство. А этот самоуверенный босяк, в свою очередь, даже не удосужился провериться — хотя бы у сотрудников «Глории», которые во всяких делах подобного рода собаку съели.

И еще, сколько ему ни повторяй, сколько ни напоминай об осторожности, он по-прежнему болтает в машине на служебные темы. Вот его беспечность и могла стать причиной того, что и ему «подвесили хвост». А уж дальше все — «дело техники», как выразилась Лена.

Варвара Николаевна, выйдя из проходной Бутырского изолятора, помчалась к Леночке — передать ей заявление. Наверняка еще и из автомата позвонила! Ну все правильно, так и было. А сама Лена, получив и прочитав заявление, не подумала о том, какую бомбу держит в руках. Куда ей! С юриспруденцией давно покончила. Особых сложностей с законом за прошедшие годы не имела. Мудрые наставления своих преподавателей и старших товарищей позабыла. Она позвонила Гордееву и сообщила ему, что заявление у нее. И Юрий Петрович может приехать за ним, чтобы открыть, как он говорил уже, военные действия.

Приехал, получил, прочитал, позвонил Турецкому, чтобы предупредить о своем приезде с важнейшими документами, после чего ему и устроили «коробочку». Пусть теперь ставит свечку, что живой остался…

А Саня? По существу, та же беспечность. Хотя нет, все-таки сыграло отрицательную роль то, что они не были абсолютно трезвы. Несколько, надо понимать, размылись границы между «уверен» и «может быть». И тоже результат достаточно плачевный.

Полагая, что темнить дальше уже бессмысленно, Вячеслав Иванович рассказал Леночке о том, что произошло после отъезда Гордеева от нее. Она была ошарашена известием.

Нет, значит, не все еще выветрилось из ее умной головки. Оценила наконец опасность, которая ее подстерегала и грозит теперь уже всерьез. Грязнов даже подумал, что, пожалуй, самое время вообще полностью вывести Лену из игры — услать куда-нибудь подальше. Чтоб не появлялась в поле зрения, не мелькала перед глазами «лучших друзей» Егора Савельевича, не провоцировала их, забывших, вероятно, что на всякую хитрую задницу всегда найдется подходящий… штопор.

Вячеслав Иванович только заикнулся и понял, что зря принял ее минутную оторопь за страх. Грязнов сразу увидел, что уговорить Лену не удастся. Да, он ошибался в ней — Леночка, какой была полтора десятка лет назад, такой и осталась. Ну ладно, пусть остается, лишь бы не мешалась под ногами, не лезла на рожон и не утомляла полезными советами. Сказано это было Грязновым несколько в сердцах, но Лена нисколько не обиделась, а даже как будто успокоилась. Словно ее присутствие здесь уже само по себе служило гарантией удачи.

Однако женщина, что ни говори, всегда остается женщиной — со всеми ее причудами и фантазиями. Несмотря на только что высказанное в довольно жесткой форме указание Грязнова никуда не совать свой нос, Елена с ходу предложила свой вариант встречи с Брусницыным, чтобы отвести всякие подозрения, будто бы она с Гордеевым что-то затевает.

— Ну конечно, — поморщившись, кивнул Грязнов, — если этот ваш Брус в чем-то и сомневался до сих пор, то тогда уж точно обретет уверенность! Ты, вообще, слушала, о чем я тебе говорил битый час? Чтоб и близко тебя не было! — почти загремел он, стараясь придать голосу как можно больше жесткости. — Ты, как тот мавр, который уже сделал свое дело, должна, обязана немедленно удалиться! Иначе за твою жизнь я не дам и копейки, черт подери…

— Чего это ты разошелся, генерал? — удивилась она. Они оба и не заметили, как перешли на «ты», словно и не было прошедших пятнадцати лет. — Я же не предлагаю плести какие-нибудь интриги, я просто подъеду к нему в офис, на Покровку, и скажу открытым текстом: «Послушай, Брус, оставь меня и моих знакомых в покое. Ты нас не интересуешь, и мы тебя знать не хотим. Ты сам устроил разборку со своими партнерами, вот и занимайся ими, а от меня отстань — раз и навсегда. А если будешь продолжать преследовать, я обращусь к таким людям, от которых тебе не поздоровится. Вот и все. И он, я уверена, отстанет. А Юра тем временем сможет спокойно заниматься своим адвокатским делом и выручать Егора. Разве не так?

— Значит, договоримся окончательно. Ты сейчас ничего не говорила, и я соответственно ничего не слышал. Иначе я встаю и ухожу, а вашу с Гордеевым лавочку просто закрываю. Сидит твой Егор и пусть себе сидит до морковкина заговенья. Он меня не волнует, меня волнуешь ты. Ну… в смысле… сама понимаешь… — Грязнов даже разозлился на себя, оттого что и сам теперь запутался в словах. — В плане безопасности, неужели непонятно?!

— Не кричи, я все поняла. Хорошо, не поеду к Брусу, — легко согласилась она. — И у тебя не было никакой причины сердиться. Еще чаю? Или хочешь чего-нибудь покрепче?

— Я еще раз спрашиваю: у тебя есть какая-нибудь подруга, знакомая, приятельница, живущая вне Москвы, у которой ты могла бы провести недельку-другую?

— А я еще раз отвечаю: нет. А если бы и была, я бы никуда не уехала. Есть вопросы? Так чего тебе налить? Не сердись, Славочка, ну я такая. А ты меня забыл… И ни разу — ни разу за пятнадцать лет — не поинтересовался, где я и что со мной. Как же так? А какие сладкие слова говорил? Врал, да? — Лена грустно заглянула Грязнову в глаза.

— Ничего я не врал, ты сама ушла, — отвернулся Вячеслав.

— А если б не ушла, тогда что?

— Тогда? А мы с Саней запросто могли перестрелять друг друга.

— Ух ты! Вот не знала!.. Но он ведь, если не ошибаюсь, вскоре женился?

— Дочке уже четырнадцать. Очень самостоятельный ребенок. Скорее, взрослая девица!

— А ведь могло бы… — задумчиво заметила она. — Как время-то летит… Ну ты домой не очень торопишься? Семья не ждет? — Она усмехнулась.

— Какая семья? Нет ее у меня.

— Так тем более оставайся, отпусти свою машину, и… предадимся воспоминаниям молодости, как?

— Очень заманчиво.

— Вот и мне будет спокойнее. Ты ж — генерал и наверняка при пистолете? Так чего бояться?

Она поднялась. Поднялся и он. Она приблизилась к нему, и он нерешительно положил вздрагивающие ладони на ее плечи, скользнул по спине, к лопаткам, чуть прижал. И тут она прильнула к нему и заплакала. Негромко, словно стесняясь своей слабости. «Надоело быть сильной, устала», — подумал Грязнов.

3

Брусницын слушал доклад. Его сотрудник, которому было приказано глаз не спускать с Елены Казначеевой ни днем ни ночью — в последнем случае не в прямом, а естественно, в переносном смысле, — подсоединил свою цифровую фотокамеру к монитору и иллюстрировал свое сообщение снимками, один за другим возникающими на экране. И на каждом было зафиксировано время.

Десять часов утра. Выходила в магазин. Щелк, щелк — подъезд ее дома на Ленинском проспекте. Вход в магазин. Щелк — разговаривала с продавщицей бакалейного отдела. Вышла с тяжелой сумкой — щелк. Вернулась домой — щелк.

Дальше не выходила из дому весь день. По городскому телефону ни с кем не общалась.

— Вы на него поставили «жучка»? — недовольным тоном спросил Брусницын.

— Так точно, — по-военному ответил наблюдатель.

После получения известия о том, что этот сучий потрох, Гусь, передал на волю заявление в Генеральную прокуратуру, у Игоря Петровича резко испортилось настроение. Неизвестно же, что он там написал! А лопух Багор ничего толком сделать не сумел, нет, все-таки придется с ним расстаться окончательно. Не тянет… Даже такую элементарную вещь, как вывести из игры на приличный срок этого Турецкого, и то не смог выполнить. Уже доложил доверенный человек из их конторы, что помощник генерального отделался шишкой и завтра выйдет на службу. Ну козел Вован, ничего нельзя поручить! А ведь в Чечне большим был специалистом, ничего объяснять не надо было. Притомился, что ли, перегорел? Да, меняются люди, и не в лучшую сторону…

Тяжко вздохнул Брусницын, краем уха слушая объяснения своего сотрудника, оправдывавшегося тем, что внутри квартиры установить прослушку еще не успели. Указание поступило только вчера, а сегодня мадам, сказано же, весь день просидела дома.

— Ну а когда в магазин выходила, о чем думал? — брезгливо спросил Брусницын.

— Так… не сориентировался, Игорь Петрович, — попытался оправдаться сотрудник. — Один же был. И уверенности твердой не имел.

— Ни хрена ты вообще не имел… работнички… мать вашу… Чтоб при первой же возможности! А где Багор?

— Ему не велено светиться, вы же сами…

— Что я сам — я знаю без тебя. А вот вы, ребятки, чего ж так облажались-то? Я спрашиваю: почему не вы, а посторонний человек нашел ту папку? Ну, правда, не совсем посторонний. Но ведь и вы, и он твердо знали, что надо искать. А он просто достал, посмотрел и… уехал. А вы? Чего вы привезли? Свежую прессу? А где то заявление, которое мне нужно? Я бы сказал сейчас, да вы, раздолбаи, все равно не поймете… И Багор уже не просто засветился, а на него впору уголовное дело открывать, ты понял? Значит, так. Убирай его немедленно отсюда к едреной матери! — заорал вдруг Брусницын.

— Куда… Игорь Петрович? — Сотрудник растерялся.

— А куда хочешь! Мне наплевать. Но чтоб, когда мне потребуется, близко находился. Под рукой… Чего ты мне показываешь? — Брусницын уставился на экран монитора, где, сменяя один другого, возникали снимки с какими-то людьми. — Зачем это мне? Делать больше нечего?! Чем ты там занимался весь день?! — снова загремел он.

— Вы же сами приказали: всех, кто входит… чтобы…

— Так ты что, всех жильцов дома фотографировал?! — Брусницын в изумлении от такого идиотизма развел руками, но тут же резко ударил сотрудника по руке, когда тот потянулся, чтобы отключить камеру. — Стой!.. Сделай крупно!.. Это кто?

— Это? — Сотрудник удивленно смотрел на пожилого дядьку в кепочке, который входил в подъезд и, перед тем как закрыть за собой дверь, оглянулся — так его и запечатлела камера. — Не могу знать, Игорь Петрович, — сокрушенно ответил сотрудник. — Но постараюсь узнать сегодня же. Покажу снимок в ЖЭКе, соседям по дому. Наверное, жилец. Он пришел… вот, в восемнадцать тридцать, а ушел сегодня утром. Там дальше, наверное, есть.

— Ну-ка лицо еще крупнее… Отпечатай. И найди тот кадр, где он выходит, — тоже сделай.

Брусницын прикрыл лицо ладонями и откинулся на спинку кресла в ожидании, пока сотрудник возился с принтером. И на душе у него было неспокойно. Он мог в принципе и не смотреть на второй снимок, потому что лицо этого мужика в кепочке узнал сразу. Это был генерал Грязнов, с которым виделся в кабинете Фролова в тот день, когда приходилось замазывать грехи болвана Багра. И, кстати, Грязнов был единственным, кто не подал руки ему, Брусницыну, президенту фонда, к которому недавний министр внутренних дел первым тянулся с «дружеской ладонью»! А этот? Обозлился тогда Игорь Петрович, но виду не показал, всему свое время. И вот он тут, генерал Грязнов, но в каком виде! Пенсионер, блин! А осторожный — оглянулся-таки… К кому ж он мог приехать сюда? Живет-то, как установлено, чуть ли не в Свиблове. Почему же тогда здесь, на Ленинском, ночевал? И именно в том доме, который больше всего интересует бывшего полковника?

И тут Бруса озарила догадка!.. Нет, не может быть, да и куда ему — грузный, старый, плешь на всю башку… А если все-таки?..

В голове Брусницына как-то сама собой начала неожиданно выстраиваться цепочка фактов. Турецкий и Грязнов — с одной стороны, Ленка и Гордеев — с другой. Но Турецкий с Грязновым забрали документы Гордеева, которые… да, просрали, иначе и не скажешь, замечательные сотруднички, будь они все… И что характерно, в папке Гордеева не оказалось нужного документа. То есть, другими словами, Турецкий мог оставить его Грязнову, подозревая для себя ловушку. Хитер, гад…

Брусницын помнил объяснение, которое было сделано его сотрудниками по свежим следам. Их, оказывается, ввел в заблуждение ответ из клиники о том, что все документы доставлены вместе с пострадавшим. А они даже и не поинтересовались, что хоть за документы. И стали сдуру планировать, как бы проникнуть в клинику и похитить эти самые документы. Вот уж истинно — идиоты… Хорошо, что позвонили посоветоваться, и он приказал им в клинику носа не совать. И как в воду глядел — документы-то в разбитом «форде» остались. Понятно, в общем, почему они сразу к обломкам не кинулись — боялись, что их мог кто-то увидеть и запомнить, аварию-то «громкую» устроили! Сперва подождать решили, а когда народ уже схлынет, самим свидетелями представиться. Но — опоздали. Да и бывший этот «важняк», Турецкий, больно зорким оказался. И прытким. И дружок его — тоже. Быстро сориентировались…

Багра, значит, убираем. А использовать его можно теперь только с одной целью и лишь один раз. Потому что ни для чего другого он уже не пригоден.

Второй снимок Грязнова — Брусницын теперь уже был абсолютно уверен, что это он, — ничего не добавил. Вышел из подъезда, посмотрел налево, направо и ушел в арку, на улицу. А там его наверняка ожидала служебная машина с «мигалкой», да откуда ж сотруднику-то догадаться выглянуть на улицу. Хорошая работенка — сиди себе и щелкай входящих-выходящих. И штуку баксов в месяц получай за такую службу!

— Ладно, заканчиваем. Распечатку оставь. Насчет прослушки я уже сказал. Наблюдение продолжать, но максимально осторожно, чтоб нечаянно не засветиться. А этому типу, — Брусницын пальцем ткнул в фотографии Грязнова, — вычислить тебя никакого труда не составит, он всю жизнь в сыщиках бегал. Где она сейчас?

— Дома. Уже звонили.

— Есть там кому техникой заняться?

— Сейчас пошлю, Игорь Петрович, прямого указания не было…

Ох и хотел ему ответить бывший полковник насчет «прямых указаний», да собственные нервы пожалел. Только и сказал:

— Ну так не жди, посылай! — и пробурчал уже про себя: — Пока почешется, пока доедет, пока…

Старший группы наблюдения понял состояние босса и привлекать внимание к своей персоне дополнительными вопросами не стал, а отдал распоряжение сотруднику службы безопасности Благотворительного фонда — как же иначе, любая благотворительность нуждается по нынешним временам в защите! — выехать на место, захватив с собой необходимую технику. Срок установки ее, как всегда, вчера, то есть медлить нельзя, босс уже «закипает».

Федя Мыскин был вообще-то специалистом по компьютерной технике, но, обслуживая Благотворительный фонд, официально числился в частном охранном предприятии «Юпитер», где помимо основной своей работы выполнял задания руководства и несколько иного профиля, связанные с установкой прослушивающих и прочих устройств. Недаром же существовала у них отдельная служба наблюдения. При необходимости Мыскин своему ремеслу учил и коллег. Каждый сотрудник их охранного агентства должен был уметь выполнить работу такого рода без привлечения Феди. Его считали «профессором», и сам он выезжал на объект, лишь когда возникали какие-либо сложности или требовалась особая четкость и тонкость работы. Чтобы не рисковать, видя сердитого босса, старший группы наблюдения Виктор Корогодов попросил выехать на место Федора, а своему сотруднику приказал обеспечить доступ в помещение при первой возможности. Ну не станет же упрямая баба — и чего от нее надо боссу?! — сиднем сидеть дома вторые сутки? Странное дело — так она вроде и ничего, а глянешь поближе — старовата. Ну фигура — еще куда ни шло, но ведь босс же сам обмолвился однажды: стерва! Так зачем? А может, там совсем другое что-то?

Словом, Брус велел, а наше дело щенячье — исполнять и не задавать лишних вопросов. Вон Вован Багров небось не слушал и попал в немилость. Да оно, наверно, и правильно, тупой этот Багор, ему руками работать, а не головой. И постоянно накладки — то с бабой этого Турецкого, то с ним самим. Трубу еще бросил… Это ж чистая улика! Утречком заглянули в подъезд, а ее и след простыл! Козел…

А Федя Мыскин, тщедушный парень в очках, прибыл между тем на Ленинский проспект и во дворе указанного ему дома нашел запыленные и неприметные с виду «Жигули-четверку». На кресле рядом с пустым водительским сиденьем полулежал сотрудник группы наблюдения Толя Чекмасов. Ему было скучно: работка — не бей лежачего.

— Садись, — показал он Феде на заднее сиденье.

— А чего ты не за рулем? — поинтересовался «профессор».

— Вопросов меньше. Спросят — чего тут стоишь, отвечаю: водила ушел куда-то, жду. Вот и не тревожат.

— Народу там много?

— Где, в квартире-то? Не знаю. По городскому не разговаривает, а сотовая связь для меня недоступна. Это ты у нас мастер. Садись отдыхай, пока не выйдет. На-ка вот тебе — дверной код, номер домофона — для страховки, этаж, квартира, фамилия, здесь все. — И он протянул Феде листок бумаги с цифрами и тремя словами: «Казначеева Елена Александровна». — Указаний тебе приказано не давать, сам работу знаешь. Как она появится, я выруливаю следом и буду с тобой на связи, если чего. Ну а ты занимайся…

Они молча просидели до обеда. Лишь во втором часу дня открылась дверь подъезда, и Толя тут же схватил цифровую камеру.

Вышла она.

— Так, — скомандовал Чекмасов, — теперь бегом. — Он нырнул за руль и кивнул Феде: — Вылезай! Тебе, по идее, сколько времени потребуется?

— В квартире-то никого не осталось?

— А домофон тебе на что? Позвонишь, поинтересуешься, сам выяснишь ситуацию. Так сколько? Это если мне придется ее придержать маленько, а? — И он ухмыльнулся.

— Да мне недолго, минут десять на все про все.

— Уложимся…

Федор вышел из машины, и Толя быстро вырулил из двора, стараясь не упустить из виду широко, почти по-мужски шагающую по тротуару в сторону автобусной остановки стройную женщину в красном плаще.

«Это хорошо, — сказал он себе, — так оно приметнее»…

А Федя достал из своего чемоданчика синюю куртку со словами на спине «Телефонная служба», надел ее и, поправив указательным пальцем очки на носу, вошел в подъезд. Женщине, которая выглянула из застекленной, но закрытой занавесками будки, он вежливо сказал:

— Здравствуйте. Ну что, опять имеются жалобы? — и открыто, доверчиво улыбнулся, зная, что эта его беззащитная улыбка всегда вводит людей в заблуждение.

— Дак нет! — пожала плечами женщина. — Может, у жильцов?

— Вот-вот, звонили с утра. — Он достал из кармана бумажку и прочитал: — Сто семнадцатая, вот.

— Так хозяйка пять минут как ушла. А она одна проживает.

— Ну и что? Посмотрю на щите. Еще сто двадцатая.

— Эти — дома, — охотно помогла мастеру дежурная по подъезду. — Вы поднимитесь, седьмой этаж.

— Спасибо, я знаю, — снова улыбнулся, как старой знакомой, Федя и пошел к лифту.

А дежурная, конечно, «вспомнила», что именно этот вежливый мастер появляется всякий раз, когда у кого-то из жильцов появляются проблемы с телефонной связью.

Федя поднялся на шестой этаж — в сто семнадцатую, поскольку сто двадцатая ему была совершенно не нужна.

На площадке он открыл крышку распределительного щита и проверил сто семнадцатую. «Жучок» на городской линии телефона стоял правильно, не зря учил этих остолопов. Теперь надо было проникнуть в квартиру.

Он не воспользовался внизу домофоном, поверил на слово дежурной. Но теперь, остановившись у двери, достал из кармана подсоединенный к слуховой «улитке» тоненький проводок с маленьким шариком на конце и аккуратно сунул его в замочную скважину. Послушал. В квартире стояла тишина.

Работа со специальным инструментом, особенно когда ею занимается мастер, зрелище красивое. Несколько ловких, осторожных и практически бесшумных движений, и… дверь стала тихонько отворяться. Федя не спешил. Он еще послушал тишину в квартире и неслышно скользнул через порог, потянув за собой дверь.

Огляделся, в полутемной прихожей никого, естественно, не было, но и света тоже не хватало. А двери в комнаты были закрыты. Федя поочередно открыл каждую, заглянул для верности и, ничего не обнаружив, выбрал себе главные объекты для работы.

Где обычно происходят самые важные разговоры? На кухне — это первое — и в спальне. Ну еще в гостиной, но реже. Места, наиболее удобные для установки подслушивающих устройств, — это электрические розетки, настольные лампы, выключатели. Одна такая розетка была расположена в спальне очень удобно, практически у плинтуса. Туда, как правило, никто никогда не заглядывает, кому охота пыль на коленки собирать! Вот ею он сразу и занялся. Отвинтил крышку, закрепил на электрическом проводе миниатюрный микрофон, после чего поставил крышку на место. Поднялся, обернулся, и… сердце его оборвалось.

Прямо перед ним стоял практически его двойник. Такой же тщедушный и улыбчивый. Только постарше и без очков. И без чемоданчика в руке. Зато у него был пистолет с глушителем.

— Работает? — полушепотом спросил он у Феди, кивая на штепсельную розетку.

От неожиданности Федя лишь кивнул в ответ.

— Сделай так, чтоб не работала. Но все оставалось как есть, ага? — и концом навинченного на ствол глушителя указал на розетку.

Федя опустился на колени, лихорадочно соображая, что же произошло? Подставили — была первая мысль. А руки тем временем механически снимали и переставляли микрофон так, чтобы он не получал питания от сети. А странный вежливый и улыбающийся тип стоял, наклонившись над ним, и нажимал на его шею сверху стволом глушителя.

— Все сделал, как я велел? — на этот раз уже строго спросил Федю незнакомец.

Федя кивнул. И в этот момент тихо звякнул вызов телефона у Феди. Незнакомец строго посмотрел на него и шепотом сказал:

— Если не хочешь совершенно случайно выпасть из окна, скажи, что работаешь, и пусть не мешают, сечешь, парень?

И Федя буквально повторил его последние слова в трубку сотового, который достал из верхнего кармашка куртки «Телефонной службы».

— Дай ее сюда. — Незнакомец требовательно протянул руку и забрал у Феди трубку. Посмотрел, «полистал» записную книжку, довольно хмыкнул и выключил телефон. — А теперь садись вон на тот стул, чемоданчик свой оставь, он тебе больше не понадобится. Садись и отвечай. Ты кто и кто тебя сюда послал? Вернее, начнем иначе. Я знаю, кто тебя послал, а вот с тобой незнаком. Рассказывай. — Он достал из кармана миниатюрный диктофон — Федя видел такие, дорогая японская новинка, — включил и спокойно положил свой пистолет на колени — стволом в Федину сторону. — Не теряй времени. Его у тебя и так очень мало осталось. Хозяйка вот-вот вернется, и что мне тогда с тобой делать, ума не приложу. Но это окажется для тебя худший вариант.

Федор с полминуты молчал и заговорил — терять-то все равно было уже нечего. Назвал фирму, хозяина, себя и свою роль в данной ситуации. Назвал с десяток фамилий тех, с кем работал. Даже на вопрос, кто ставил «жучка» на распределительном щите — и это, оказывается, уже знают, — назвал фамилию Багрова, которого инструктировал лично. Описал его внешность. Незнакомец слушал, кивал.

Минут десять всего и прошло, а Федя устал, как никогда в жизни.

Теперь телефон позвонил у незнакомца. Он достал трубку из кармана, послушал и ответил:

— Как и предполагали. Не торопитесь, мы здесь еще не все закончили. — И, спрятав трубку, сказал: — Продолжай, Федор. Жаль, старик, твои бы способности, да в мирных целях! Цены бы тебе не было. Ну валяй дальше, пленки у нас с тобой достаточно. Ее тут на семь часов хватает. Вот это, я тебе скажу, техника. А не твое говно… В Митине, что ль, покупаете? На радиорынке? Вот жлобье!

— А… что вы… со мной? — пробилась наконец у Федора самая важная мысль.

— Ты писать умеешь?

— Я-а?! — даже растерялся «мастер».

— А спрашиваешь! Вот тебе бумага, вот ручка, придвигайся, пиши про все, что только что рассказал. И учти главное: в твоих кровных, я бы сказал, жизненных интересах написать только правду и сделать это максимально быстро. Последнее — это чтобы у твоих дружков не зародилось мысли о том, что ты запел с чужого голоса, понял?.. Вот и начинай. «Я, такой-то и такой-то, ввиду крайне неприятных обстоятельств, в которые попал в связи с указанием моих руководителей, перечисляй со всеми, что называется, регалиями, без всякого физического давления на меня со стороны, хочу сделать искреннее признание…» Быстро пиши! И каждую страницу подписывай: «Изложено собственноручно и без принуждения»…

— А потом? — обреченно спросил Федор, поднимая глаза от бумаги.

— А потом… договоримся. Проконсультируешь меня по одному вопросу и отправишься домой с четкой программой действий, о которых я тебя проинформирую. Если не согласен, говори сразу, и закроем вопрос, как это делали прежде: «Нет человека — нет и проблемы». Какой вариант устраивает? Быстро! — И незнакомец тряхнул перед носом Федора пистолетом.

— Первый! — так же быстро ответил Мыскин и склонился над бумагой.

И Федя доказал, что не зря его свои зовут «профессором» — он умел не только делать руками, но и излагать мысли на бумаге, как заправский академик. Пока он писал, незнакомец ловко обыскал его, но оружия не обнаружил. Осмотрел содержимое чемоданчика и кое-что, не удержавшись, изъял, заметив при этом:

— Вот эту штучку я бы у тебя взял, Федя, не пожидишься?

— Да берите, — морщась, отмахнулся тот, — у меня еще есть.

— И эту — тоже. — Незнакомец вынимал очередное «хитрое устройство».

И снова Федя махнул рукой, не возражая против такой вот «аннексии и контрибуции».

Потом, закончив писать, Мыскин отдал последний лист незнакомцу, который по ходу дела прочитал его признание, и спросил: что дальше? А дальше ему пришлось объяснять, как сделать таким образом, чтобы установленное устройство срабатывало только тогда, когда надо, а если не надо, молчало бы. И никаких вопросов со стороны не вызывало бы у непосвященных. Объяснил наконец, а потом даже и проверили. Федя позвонил Толе и сказал, чтобы тот включил прослушивание, а он походит по комнате и скажет несколько слов для проверки. Что и было проделано, после чего Федя сообщил, что покидает квартиру. Толя в «изысканной форме» ответил, что самое время, поскольку «мадам изволит возвращаться».

Незнакомец жестом показал Феде — «выключай!», а потом вывел его в коридор и совсем тихо напомнил:

— Одно лишнее слово, и тебе хана. Не от нас, так от своих. А твое чистосердечное признание я пока подержу в надежном месте, Федя. Если понадобишься, позвоню, но зря тебя «закладывать» не буду, можешь моему слову верить. А в Чечне, между прочим, такие полковники, как твой, меня пуще огня боялись, запомни. Потому что они сами были по уши в крови и в дерьме.

И он выпустил «мастера»-неудачника на лестничную площадку…

Вечером, сидя у Дениса в агентстве «Глория», Грязнов-старший хохотал над красочным рассказом Фили Агеева. Тот в лицах изобразил дневной диалог с «телефонным мастером». Потом прочитали признательные показания Мыскина и пришли к выводу, что, в общем и целом, затравка для возбуждения уголовного дела, конечно, имеется, но вряд ли с ходу судебные инстанции дадут «добро» на привлечение президента Благотворительного фонда к ответственности. Найдется ведь защитник, который сумеет просто и доходчиво объяснить вмешательство господина Брусницына в личную жизнь госпожи Казначеевой «безответной любовью», ревностью, черт побери! Забытыми ныне, но такими, в сущности, естественными человеческими чувствами! Еще и слезу у присяжных выдавит. Изыщут возможность смикшировать проблему, запутают в согласованиях и личных сомнениях, а к ответу привлекут мелких нерадивых исполнителей, не понявших указания начальника, которым и будет предложено взять вину на себя, а иначе… А что произойдет, если ситуация сложится иначе, никому объяснять не надо — все люди грамотные. Пешек загонят за Можай, а фигуры достанут носовые платки, чтобы утереть пот со лба. «Гляди-ка, — усмехнутся еще, — а ведь чуть было и вправду не зацепило!» И все. И гуляй Вася… в смысле, Филя.

— Значит, продолжаем разработку в частном порядке, — сделал окончательный вывод Вячеслав Иванович. — Но мне, племяш, боюсь, теперь понадобятся все твои кадры. Своих мужиков я, к сожалению, пока привлечь к этому делу не могу, не дай бог, что случится, мне же и головы не сносить. А за денежку ты можешь не беспокоиться, источник финансирования не иссяк. И надеюсь, иссякнет не скоро.

4

Как выяснил Вячеслав Иванович, в Хамовнической межрайонной прокуратуре уголовное дело было возбуждено уже на следующий день, но — и это самое интересное — по статье 264-2 УК — «Нарушение правил дорожного движения и эксплуатации транспортных средств… повлекшее по неосторожности смерть человека…». Короче, Юрке как виновнику ДТП, оказавшемуся в момент столкновения на встречной полосе, грозит провести пять лет в местах не столь отдаленных с лишением права после освобождения управлять транспортным средством в течение трех лет. При первом — второе не столь драматично. Нет, все-таки молодец этот Заборов! Или ему кто-то подсказал? А теперь ведь ретивые законники, чего доброго, заберут еще Гордеева в каталажку прямо с больничной койки — с них станется. И ты потом ничего не докажешь, ибо в подобных ситуациях свидетели вполне могут отказаться от своих прежних показаний — кого «мягко попросят», а кого и заставят те «заинтересованные лица», которые будут всячески пытаться остаться в стороне. А пока будет длиться процесс доказывания, что Гордеев вовсе не верблюд, и с делом Гусева, да и с ним самим, пожалуй, благополучно покончат. Да, впрочем, и родственники погибшего, если таковые имеются, не успокоятся, пока суд не накажет виновника, а им не будет назначена денежная компенсация. Нынче ж все стоит денег, а человеческая жизнь — тем более. Скажи прежде — обсмеяли бы… А отчего оно? От давно осточертевшей всем без исключения неустроенности? А как же тогда сытый Запад? Вот тот-то и оно, что деньги стали править миром. И человеческими мозгами. А мы все вели дискуссии — будут ли деньги при коммунизме или нет?

Значит, какой отсюда следует вывод? Надо немедленно, пока Юра нетранспортабелен — с точки зрения медиков, которую придется всячески поддерживать со стороны, — найти истинных виновников трагического происшествия на Комсомольском проспекте. Наверняка, узнав о статье, по которой возбуждено уголовное дело, эти голубчики успокоятся. А где успокоенность, там и беспечность. Подумаешь, задели там кого-то и когда-то — джип ведь, он как танк, и каких только следов на его клыках или «кенгурятниках» не отыщешь! Вот и хорошо, значит, есть и что поискать… А начать придется с эксперта-криминалиста Козлова, того самого Андрея Ефимовича, с которым Вячеслав Иванович ползал на корточках вокруг Юркиного разбитого «форда». Он ведь и обнаружил и показал Грязнову те вмятины, которые могли остаться от удара по машине сзади, отчего ее и выбросило на встречную полосу. Странно только, что тот дежурный следователь из Хамовников, так лояльно отнесшийся к Сане Турецкому, оказался «упертой сволочью». Так ведь и его тоже могли вежливо попросить, а в случае непонимания «простого человеческого языка» даже и заставить.

«Что ж, с этих и начнем», — сказал себе генерал Грязнов и взялся за телефонную трубку: уж здесь-то, в служебном кабинете главного здания МВД на Житной улице, вряд ли установили технику прослушивания и наблюдения за ним. Хотя чем черт не шутит…

— Саня, как ты себя чувствуешь? — спросил он и сразу перешел к делу.

Действительно, а чего спрашивать, если человек сидит в своем рабочем кабинете. Болел бы — валялся бы дома. Что, кстати, и Костя ему советовал.

Грязнов почти телеграфным стилем изложил Турецкому свои соображения по поводу последних событий и добавил, что, по его мнению, для спасения Гордеева, а также «во имя торжества справедливости» в отношении «сидельца» Гусева, ряд оперативно-следственных мероприятий необходимо провернуть быстро и без афиширования своего служебного статуса. То есть исключительно в частном порядке. И никого из собственного начальства не информировать о своих действиях. Пресловутая «неавторизованная активность»? Ну и хрен с ней — дело важней. А если пойти по официальному пути, к примеру, уговорить руководство Генеральной прокуратуры, что все вышеперечисленное целесообразно с точки зрения установления истины и защиты законности, передать на Большую Дмитровку, так, пока произойдет эта самая «передача» следственных материалов, уберут и правых, и виноватых. И тебя же обвинят в «нерасторопности» и «потворстве». Будто других причин у нас больше и не бывает.

Турецкий расстроился. Огорчился по поводу поступка «важняка» Заборова — показался честным человеком, вот тебе и Вася, то бишь Василий Петрович.

— Купили или прижали, как думаешь? — спросил у Славы.

— Вполне могли и «указать». А ты хочешь с ним встретиться? Вряд ли скажет. Да и рано пока, я так думаю, только ты не обижайся, пожалуйста! — с запоминающейся интонацией знаменитого Фрунзика Мкртчяна из фильма «Мимино» заметил Грязнов. — Ты ж ведь там, на месте, все ему разъяснил. Разве что полный дурак не поймет. А он мне таковым не показался… Нет, Саня, я хочу первым делом джипы те отыскать. Ведь эти деятели заберут Юрку, как пить дать заберут. Когда не надо, они проявляют поразительную решительность. Примеры нужны?

— Не надо… А кого попросим?

— Ты не в курсе, а у нас тут произошли тоже кое-какие события. Но это отдельно, при встрече. Разгребешь свои дела, подкатывай. И не забудь, на тебе висит самое главное дело — «заява» Гуся. Саня, я не собираюсь тебя учить, но просто напоминаю: как только она достигнет того уровня, на котором и принимают окончательные решения, нам этого Гуся охотно передадут, но уже выпотрошенного и зажаренного. Фамилии незаинтересованных в огласке лиц тебе известны. А за ними, я уверен, стоят куда более важные фигуры, которые схарчат любого, кто покусится на их… ну, скажем так, благотворительность. Хотя я назвал бы это дело иначе.

— Не объясняй, убедил. Только ведь и тихо у нас тоже не получится, вот в чем беда, — задумчиво сказал Турецкий. — И без Кости не обойтись, как ни крути…

— Костя — это исключительно на твоей совести. Постарайся сделать так, чтобы его не надо было втягивать в наши с тобой проблемы. А найти суку из вашей конторы, именем которой прикрываются некоторые дамы из нашего Следственного комитета, так это опять же лично для вас — дело чести.

— Добавь — доблести и геройства, — насмешливо сказал Турецкий.

— Ну, геройства особого не вижу, — резонно возразил Грязнов. — Но важно и здесь раньше времени не проколоться.

— Славка, ты какой-то в последнее время шибко мудрый, что ли, стал! Назидательный! Не говоришь, а изрекаешь!

— А что же плохого в том? — обиделся Вячеслав Иванович. — Человек, между прочим, существо мыслящее.

— Стоп, стоп! — засмеялся Турецкий. — Ты не кипятись, старик! Но ты мне напоминаешь одного писателя. Я вчера шишку свою оберегал и лелеял, вот и провалялся весь день возле телевизора, как полный идиот.

— Почему — как? — усмехнулся Грязнов.

— Не остри! Короче, показывали базар в писательском семействе, на даче где-то. Колодец, что ли, не там вырыли или забор не туда поставили, оттого и шум. Вот и выступал один из нынешних патриархов, как они уже наперед сами себя определили. Славка, ты бы посмотрел на эту умору! Говорит о какой-то хреновине, но с таким видом, будто дает совет Всевышнему, как следует дальше поступать сразу со всем грешным человечеством. Ну прямо Махмуд Эсамбаев в Верховном Совете. Никогда не видел? У-у! Вот то было зрелище! А этому московскому горцу разве что только Махмудовой папахи не хватает — для полноты картины…

— Ничего экстраординарного не нахожу. Они с возрастом все одинаковые, им это самолично присвоенное себе аксакальство — можно так сказать? — и манеру поведения диктует. Но они хоть — горцы, в смысле, оттуда. А я тебе, Саня, в свою очередь, готов, не называя конкретной фамилии, потому что противно, напомнить об одном нашем с тобой бывшем знакомом, который возомнил себя почти Богом на том основании, что они одной национальности. И что?

— А-а, вон ты о ком!.. — хмыкнул Турецкий. — Что-что? А ничего, ровным счетом. Мудак, Слава, он повсюду одинаков. Считай, что на твой риторический вопрос я неопределенно пожал плечами и не выказал никакого изумления. Поэтому не трать на меня своего пафоса, я и без него все понимаю, и Костю постараюсь убедить, но при этом не дать ему увязнуть в наших интригах. И в Хамовники съезжу, погляжу кое-кому в глаза. Но — попутно, главное же — найти концы ДТП. Кому поручишь?

— Денискиным парням. Пусть трудятся за счет Юркиного гонорара. Да и ход уже один отыскался. Не по телефону.

— Вот и славно, давай раскручивать. А я в конце дня подъеду. Пока, мыслитель!

5

Агеев со Щербаком предложили каждый свой вариант поисков джипов.

Николай, как человек более основательный, предложил способ выяснения простой, но не быстрый. Установить скрытое наблюдение за охранным предприятием «Юпитер» в Печатниках и за офисом одноименного Благотворительного фонда в районе Старой Басманной, выявить подъезжающие автомобили, затем проследить за ними и обозначить для себя, таким образом, те гаражи, где они обычно отстаиваются. Ведь если эти конторы замешаны, так или иначе, в некоей противоправной деятельности, наверняка и свой транспорт, как те яйца, не складывают в одну корзинку. Значит, есть несколько гаражей, может, даже и секретных, есть собственная ремонтная база, где, кстати, выправляли и закрашивали вмятину на корпусе «дэу», принадлежащей Ирине Генриховне, да так, что и следов наезда не осталось. Видимо, опытные мастера трудятся, чего ж после этого говорить о джипах? Поди, с ходу все концы зачистили. И если это так, то искать надо уже не машины, а мастеров, которые их ремонтировали. Ну, словом, одно за другим — цепочка и потянется. А дальше быстро и решительно действовать. Как? А как обычно действуют разведчики спецназа ГРУ, когда остаются какие-то неясности, от которых может зависеть успех крупномасштабной войсковой операции? По обстановке.

Вот тебе и неторопливый подход.

У Филиппа были свои контраргументы. Долго выслеживать — терять драгоценное время. А им нельзя давать опомниться. Необходимо их заставить почувствовать, что вокруг них затягивается петля. Пусть они сами совершают ошибки, торопятся, нервничают. И начать надо, образно выражаясь, с подбора кадров. Федя Мыскин, «профессор электронных дел», уже болтается на крючке. И вряд ли сорвется. Потому что одно слово, и ему не сносить головы, и он сам это знает. Вероятно, также догадывается, хотя и надеется на лучшее, что от него теперь уже не отстанут, и за первым — ну пора называть вещи своими именами — предательством он будет вынужден совершить и второе, и третье. На том мир стоит. Фамилии-то названы, куда уж дальше…

Значит, решающим, в смысле — спасительным, аргументом для него может стать следующий: работай, Федя, помогай изобличить преступников и помни, что только в этом твоя последняя надежда. А мы своих добровольных помощников не выдаем, всегда найдем возможность и прикрыть, и вовремя отвести в сторону, и даже спрятать, если станет сильно припекать.

И еще одна идея была у Фили: отыскать через того же Федора его коллегу по «Юпитеру» Владимира Харитоновича Багрова, который был, по утверждению его босса господина Брусницына, немедленно уволен после инцидента с супругой Турецкого. И взять его тепленьким. Причем вместе с неопровержимыми доказательствами того, что он не был уволен, а продолжает работать. Иначе вряд ли назвал бы его фамилию Федор во время допроса в квартире Казначеевой.

И вот здесь (в данном случае Филипп был полностью согласен с предложением Щербака о необходимости начать наблюдение за обоими офисами), пользуясь информацией Феди Мыскина, найти возможность завладеть результатами видеонаблюдений за входящими и выходящими сотрудниками. Федор этого не стал записывать в своих показаниях — времени было очень мало, но в общих чертах рассказал, что сам и монтировал камеры наружного контроля прилегающих территорий. А записи делаются на пленки, которые он же и стирает — по мере надобности. Долго хранить нет смысла. Это скорее, как говорится, для фейс-контроля. Иногда их проглядывает Брусницын, а так никому они в принципе и не нужны. Больше для понта — вот, мол, какие мы крутые!

Значит, если Багор продолжает исправно ходить на службу, он запечатлен и на пленках. Лучшего доказательства не найти.

Словом, в конечном счете надо брать Багра и… допрашивать его. По-хорошему. Он был в Чечне, воевал, знает правила…

А между прочим, отморозки его типа, как ни странно, больше всего на свете ценят собственную жизнь. Ну и свое здоровье соответственно. Поэтому и трудностей особых — в плане создания между собеседниками максимально доверительных отношений — Филя, в общем-то, не предвидел.

Сотрудники «Глории», слушая его, улыбались. Грязнов-старший не мешал обсуждению, не давал ценных советов, лишь время от времени по-отечески напоминал, что сейчас не война, и приравнивать их действия к боевым, пожалуй, никто не станет, скорее, наоборот. Мол, держите себя в рамках, ребятки. Но это и не означало вовсе, что он категорически против любых рискованных предприятий, нет, пусть даже на грани, но… в пределах, в пределах!

— Ведь чего, по сути, добиваемся-то? — в коротких паузах философствовал Вячеслав Иванович. — Нам надо собрать неопровержимые улики их вины. Не больше. Но это должны быть такие улики, от которых они не смогли бы отвертеться! А кроме нас, никто этого не сделает. Потому что Благотворительный фонд — великая сила, парни, особенно для высокого начальства. И оно не даст хода официальному расследованию. Что им лишний труп на дороге? Вон их, десятками на дню в ДТП считают. Это кому-то горе…

— Ага, — напомнил Филя, — города сдают солдаты, генералы их берут!

Все засмеялись, а Денис укоризненно взглянул на «безбашенного» Филю:

— Мы не про тебя, дядь Слав, — извинился он, чем вызвал новый приступ смеха.

— Да ладно вам, — отмахнулся Грязнов-старший, — я что, не понимаю? Ну хорошо, взяли вы его, а дальше что? Засунете в такую дыру, что его и с собаками не найдут? А кому в таком случае понадобятся его показания? Если вы их еще получите.

— Получим или нет — вопрос, извините, Вячеслав Иванович, не по делу, — вмешался молчавший до того Сева Голованов. — Я так понимаю, что нам нужна конкретная информация, а вовсе не его чистосердечное раскаяние. Или нет?

— А я полагаю, — усмехнулся Филя, — что если мы идентифицируем его «пальчики» с отпечатками, оставленными на той трубе, которой огрели Сан Борисыча, в чем я почему-то ни секунды не сомневаюсь, то никакое раскаяние, даже самое чистосердечное, ему и так не понадобится. Мы ж ведь готовы и на слово поверить, что он больше никогда не будет, верно, Коля?

— А разговор поручить Демидычу, у него убедительно получается, — хмыкнул Щербак. — Умеет аргументировать.

— Да ладно вам, — нахмурился Володя Демидов, — подумаешь, когда было! Другие б помолчали…

— А мы разве тебе о чем-то напоминаем? — удивился Филя. — Ребята, у него, кажется, комплекс появился. Демидыч, ты пойми, у нас речь идет лишь о результате, а не о форме беседы. Ну наказал ты того подонка, ну превысил маленько, и что с того? За дело ведь досталось, никто из нас тогда и не возражал. Да и сам он, как ты помнишь, никому не сознался, кто его выхолостил, будто кабанчика, хотя все и так знали…

Понимая, что тема эта для Демидова, прямо надо сказать, болезненная, народ похмыкивал, но помалкивал. А случай тот старый припомнился вот почему. Взяли тогда целую банду, вывозившую «живой товар» за границу, в публичные дома.[2] А среди них оказалась маленькая девочка, которую только что изнасиловал один из бандитов — наглый, здоровенный шкаф по кличке Слон. Телохранитель известного в середине девяностых годов вора в законе Бурята, между прочим. Вот обычно спокойный и уравновешенный Демидыч тогда и осерчал — не прибегая ни к каким ухищрениям, голой рукой и одним махом кастрировал его. Да так и оставил до приезда милиции. А резонанс среди бандитов был великий. И самое пикантное во всей той истории было то, что Демидыча никто из них не осуждал. Хоть и по понятиям живут, а все же выходит, что и понятия понятиям — рознь.

— Ну так на чем остановимся? — спросил нетерпеливый Филя.

— Объединим усилия, — ответил Вячеслав Иванович. — В смысле, оба подхода хороши. А начните все же с Федора. Я подозреваю, что люди его типа без постоянной опеки долго оставаться не могут. Одних тянет на раскаяние — перед своими, хотя они прекрасно понимают, чем такие признания, как правило, заканчиваются. Другие изыскивают возможности тихо смыться. Отъехать куда подальше, чтоб на какое-то время лечь на дно, а там, глядишь, и забудется. Разные есть пути скрыться от своих, а уж от чужих — тем более. Поэтому не теряйте времени. Через него выходите на Багрова. Одновременно — наблюдение. Ребятки, такое дело, надо поднапрячься. Я вам, к сожалению, оперативников добавить просто не могу. Ни из своего управления, ни из МУРа, понимаете ситуацию? Иначе сорвем операцию. Сам могу поучаствовать — тайком от министерского начальства. И еще один мелкий вопрос. Денис, у тебя, я слышал, стажеры появились?

— Есть… — не очень охотно отозвался Денис. — Молодые, натаскиваем. Но в этой операции я их задействовать не собираюсь. Рано еще.

— Отлично! — обрадовался Вячеслав Иванович. — А у меня как раз есть для них задания по душе. Юрке надо обеспечить охрану. Потому что в свете разворачивающихся событий его фигура кое для кого становится весьма нежелательной. Вот… — Он словно задумался. — Да, и еще одна женщина. Не молодая уже, но еще и не старая. А упрямства достанет на троих зрелых стерв.

— И проживает на Ленинском проспекте, неподалеку от меня, — в тон ему пробубнил Денис.

— Ты чего, неужто хватило совести слежку за родным дядькой учинять?!

— Забыл? Это вы с дядей Саней сами тему поднимали.

— А-а, ну да, это другой вопрос, — успокоился Грязнов. — И к ней бы надо приставить. Незаметно. Смогут, племяш?

— И не сомневаюсь, — улыбнулся Денис и обратился к сотрудникам: — Совещание закончили, тактические проблемы — по ходу дела. Я — на связи. Макс, естественно, тоже. Загружайте его до макушки. Техника и все остальное — на ваше личное усмотрение. Операцию назовем… — он задумался — как?

— Кодовое название «Раскрутка», — с улыбкой подсказал Сева Голованов и посмотрел искоса на Демидыча, который продолжал сидеть насупившись.

Но все отнеслись к предложению серьезно, а Денис строго оглядел присутствующих:

— Нет возражений?.. Принимается. Приступаем.

И Филипп первым, с ходу, приступил к выполнению своей части общего плана.

Но ни мобильный, ни домашний, ни рабочий телефоны Федора Мыскина не отвечали. Точнее, по рабочему-то ответили, но грубым мужским басом:

— Кого надо? Куда звоните?

Спрашивать в такой ситуации Мыскина было неразумно. Да и голос явно не принадлежал Феде. Неужели оказался прав Вячеслав Иванович? Надо же! Первый шаг, и сразу — мимо!

Оставив Щербака налаживать с товарищами наблюдение за офисами «Юпитера», Филя кинулся к Федору домой. Мыскин проживал на Люблинской улице возле метро «Текстильщики» в старом пятиэтажном доме. Один или с родней, как-то из-за недостатка времени не успел узнать Филипп. Может быть, и один, раз домашний телефон теперь не отвечает. Но мог и сам смыться, и семью с собой забрать, если таковая у него все же имеется. Но при любом варианте побег он себе организовал очень не вовремя. Хотя, что способен продиктовать в определенный момент обыкновенный человеческий страх, никто не может предсказать…

Глава четвертая

«Пруха»

1

Что такое настоящее везение?

Это смотря как подойти к теме. Можно, например, воспользоваться в качестве иллюстрации одним бородатым анекдотом.

Новый русский, будучи на Британских островах, где все эти «наши» обожают нынче скупать «движимость» и недвижимость, каким-то чудом затесался в высший свет (что практически маловероятно) и даже оказался за одним карточным столом с представителями древнейших англосаксонских фамилий. И, не зная иных игр, он предложил им сыграть в знаменитое российское «очко». Научил, показал пару раз, и игра началась. А закончилась она тем, что наш соотечественник, в буквальном смысле, очистил карманы всех, кто с ним садился играть. Наконец, он вернулся домой, в Россию, и рассказывает приятелям, как это ему удалось.

— Я скидываю ему карту, он: «Еще». Снова даю, он: «Еще. Теперь достаточно, берите себе». Ну я набираю восемнадцать, выкладываю. А он говорит: «А у меня „очко“, двадцать одно». Я — ему: «Покажите, сэр». А он — мне: «Вы что, не верите слову джентльмена?!» Сразу покраснел весь! Надулся! Прям такой важный стал! Ах, думаю, мать твою! И тут мне сразу «пруха» пошла!

Примерно в этом направлении двигались и мысли Фили Агеева, прибывшего в Люблино. На настойчивые дверные звонки ему никто не ответил. Ни шороха шагов за дверью, ни сдавленных страхом перешептываний — мертвая тишина. Которая, между прочим, вполне могла оказаться действительно «мертвой», если у того же Феди на минутку сдали нервы. Но проверить свои сомнения Филипп почему-то не решался, хотя вскрыть обычный английский замок было делом плевым. Решил подождать немного, а тем временем провести рекогносцировку на местности. И уже чуть позже он поневоле вспомнил тот старый анекдот, подумав при этом, что в его положении результат может появиться лишь в том случае, если он сумеет расположить к себе людей. Решил так, и тут же пошла ему самая что ни на есть «пруха»…

Первые же старушки на лавочке у подъезда, в котором отродясь не было никаких кодовых замков, охотно вступили с ним в диалог. Оказывается, они все знали Феденьку, который тут же, во дворе, на их глазах, и вырос. Примерный был мальчик, к любой технике подход имел — телевизор там починить, радиоточку с кухни в комнаты перенести, утюг поправить, пылесос, если чего, ну и все такое прочее. И родители у него — люди приличные, тихие, на «Москвиче» работали. Прежде, конечно, теперь-то давно уж нет — ни завода, ни работы. Вот они в деревню и перебрались, на зиму только сюда приезжают.

А где деревня? Ой, да где ж, в самом-то деле? Стали дружно вспоминать. Для начала вспомнили, что где-то на Оке, потом одна ветхая старушка удивленно всплеснула руками:

— Ой, девушки! Что ж вы такие беспамятные! Мы ж еще смеялись, помню! Надо ж им было сто верст киселя хлебать, чтоб в те же Лужники и приехать!

Точно, деревня на Оке Лужники называется, потому и смеялись — близкий, мол, свет. Вот там они.

Удалось также выяснить, что Федюша уехал к своим старикам, повез им там всякого, примерный сынок, ничего не скажешь, уважительный. А главное — безотказный, чего попросишь, завсегда спроворит.

Оставалось узнать, на чем Федор поехал и где его гараж, если таковой имелся, в чем Филипп и не сомневался теперь. Таким умельцам, как Мыскин, гараж — второй дом.

Старушки охотно показали, где находятся гаражи. Там всякие есть — и капитальные, и ракушки, да и народ местный постоянно крутится, подскажут, если чего.

Подсказали.

— Вон, мил-человек, — пожилой дядька в замасленной ковбойке и обрезанных по колени серых джинсах махнул рукой в сторону похожего на него, будто родного брата, разве что росточком поменьше, мужика в голубой бейсболке и так же одетого, — видишь паренька? Это Митяй, механик, приятель Федькин, ты его поспрашай, он знает.

Митяй, в свою очередь, так же радушно встретил незнакомца, интересовавшегося Федором Мыскиным. Похоже было, что здесь, в старом уже московском рабочем районе, проживал совсем непохожий на остальных столичных жителей народ. Добродушный, спокойный, не подозрительный.

— Федька-то где? — Митяй прямо через шапочку поскреб затылок. — А те зачем?

И это был первый вопрос действительно по делу. На этот случай ответ у Фили был заготовлен заранее.

— Да было, понимаешь, дело, одолжил он мне по нужде одну штучку… — Филя достал из кармана завернутое в обрывок газеты небольшое устройство для сканирования помещений на предмет обнаружения всяческих типов подслушивающих приборов, чуть приоткрыл край газеты и показал Митяю. — Сечешь в технике? Типа «акулы», слыхал? Дорогая штучка.

Тот неопределенно кивнул:

— Ага. Ну и че?

— Так я отдать обещал, а его нету дома. Не знаешь, когда появится?

— Федька-то? — И парень пожал плечами. — Так он же в Ступино уехал. К предкам. Отпуск, что ли?

— Да? А говорил, что собирался в Лужники, — проявил свою информированность Филя.

— Ну. Там же десяток верст всего от его Лужи до города. Знаешь где?

Филя лишь развел руками: мол, откуда, знал бы, так и не спрашивал!

— Тогда либо дожидайся, когда появится, — продолжил Митяй, — а не хочешь, можешь мне эту хреновинку оставить, я потом передам. Вон его гараж-то. Можешь и сам положить, если мне не доверяешь! — Парень ощерился в ухмылке. — Только у нас с ним… сам понимаешь. Он мне и ключи от гаража всегда оставляет, когда уезжает.

— Хороший гараж-то. — Филя оценил кирпичную кладку стен, взглянул на решетку вытяжки, на крашенные зеленью железные двери. — Капитально стоит, — добавил с одобрением. — Небось сами возводили? И правильно, молодцы, а эти, которые нынче кругом шныряют, азиаты всякие, они разве могут сделать путем? Халтурщики… А тут видно — с умом постарались.

— Ты внутри не видел! — загорелся Митяй желанием похвастаться перед хоть и незнакомым, но явно же своим мужиком, да и разве стал бы Федька чужаку всякую свою секретную технику одалживать? Это ж тебе не молоток или там пассатижи! Знал же Митяй, в какой конторе служит его приятель и чем там занимается. А сам он между тем с неторопливой торжественностью открывал ключом большой висячий замок, который затем вынул из петель и отворил не всю створку ворот, а лишь узкую дверцу в ней — для прохода. — Вон погляди! Мы внизу и подвал оборудовали по первому разряду — для солений-варений Федькиных предков. И температура, скажу тебе, круглый год плюс полтора-два, вот так! Никакой холодильник не сравнится. Заглянешь? — спросил с готовностью отворять и все следующие дверцы и люки, которые тут имелись.

Филя, улыбаясь, машинально кивнул, а глаза его так и прикипели к хромированным трубам «кенгурятника», возвышающегося над мощным передним бампером здоровенного черного джипа, высокий квадратный корпус которого терялся в темноте гаража.

— Ух ты! — с откровенной завистью протянул, как выдохнул, Филипп. — Твоя тачка? — и с уважением посмотрел на Митяя.

Тот так и согнулся от смеха.

— Ну ты и скажешь! — хохотал он. — Да откуда у меня такая?! С чего ты взял?

— Так у Федора, я знаю, эта… ну… — сделал вид, что вспоминает, Филя.

— Да ту «Ладу» он давно продал, — перебил его Митяй, — у него сейчас «форд» этот, как его? «Фокус», вот! Не новый, правда, но бегает прилично. А моя «шестерка» вон в ракушке гниет. А этот «фриц» не его, кто-то с фирмы попросился, на время, постоять.

— А, понятное дело. Так погреб, говоришь, сами сделали? Вот это мне, Митяй, очень интересно. У меня предки тоже деревенские, под Луховицами обитают, ну и всегда, особенно по осени, тащат столько всего, будто мы тут, без них, голодаем!

— Это точно, — весело подтвердил Митяй.

— Вот я и подумал, что, может, и мне неплохо бы под гаражом?.. А чего? Земля та же, кушать не просит. И гараж у меня капитальный. Нет, не такой, как у вас, попроще, железный, но все-таки. Как считаешь?

И Митяй, снова загоревшись, стал с ходу излагать свои соображения по поводу рытья котлована, бетонирования, устройства гидроизоляции и прочих тонкостей, сопровождавших важное строительное мероприятие. Филя слушал краем уха, кивал, подогревая интерес, а сам исподволь оглядывал передок мерседесовского джипа. Если это был тот самый, который нужен, правда, в такую удачу почему-то верилось слабо, то на клыках и вертикальных трубах «кенгурятника» наверняка должны были сохраниться хоть какие-то следы столкновения с Юркиным автомобилем.

Судя по протоколу осмотра вдребезги разбитого транспортного средства, принадлежащего Гордееву, произведенному экспертами-криминалистами прямо на месте происшествия, а затем, повторно, на площадке в Хамовниках, куда доставили обломки (а интерес в данном случае могли представлять лишь следы, оставленные джипами на багажнике Юркиной машины), особенно сильный толчок пришелся на правую заднюю сторону его «форда». Это было четко зафиксировано. От этого удара машину частично развернуло и вышвырнуло на встречную полосу движения, прямо в лоб ни в чем не повинному «жигуленку». Значит, у этого джипа, если он — один из тех, которых задействовали на Комсомольском проспекте, должны были остаться следы синей краски на переднем бампере с левой стороны. Либо справа. Ну и на трубах «кенгурятника», естественно, тоже. А если их уже убрали, все равно останутся следы зачистки. Да ведь все и не зачистишь, толковый анализ обязательно покажет.

И теперь, чтоб не терять больше драгоценного времени, но и не разочаровывать собеседника, искренне увлеченного своим рассказом, Филипп, сославшись на занятость, попросил того прерваться, записал номер его домашнего телефона, пообещав сегодня же, до конца дня, подъехать, чтоб дослушать и заодно существенно отблагодарить за консультацию.

— Ты чего больше любишь, нашу белую или заморское пойло? — поинтересовался Филя совсем уже панибратски.

— Можно и беленькой, но я вообще-то предпочитаю по пивку. А сам как?

— Дюжина, скажем, «хамовнического» устроит?

— А у меня лещ — вот такой! — прямо-таки засиял Митяй и широко, по-рыбацки, развел руки в стороны. — Из прошлогодних Федькиных запасов!

— Отлично, старик, договоримся. Ты мне только планчик небольшой потом изобрази, знаешь, чтоб и такому дураку, как я, было понятно, — смеясь, кивнул Филя и отдал наконец Митяю газетный сверток. — Сунь его куда-нибудь, потом передашь Федору с нашей к нему благодарностью. А кстати, он надолго отбыл-то? Полный отпуск или так, с удочкой на бережку посидеть?

— Не, — отмахнулся Митяй, — с удочкой-то его предок посиживает, дядь Коля. А Федька совсем не по этой части. Говорил про недельку, может полторы. Ну ладно, рыбку-то я тогда достану? — Он кивнул на гараж, где в глубине наверняка и был люк в погреб. — Ты тогда прямо сюда и подходи, там, за гаражами, столик есть, посидим, лады?

— Ага, давай в пять, паря, я тоже постараюсь, чтоб не задерживаться. Заразил ты меня, ей-богу, своей идеей! — радостно заверил Филипп, пожал Митяю руку и скорым шагом отправился из двора на улицу, где была припаркована его «девятка».

Ехать он никуда не собирался, ему необходима была срочная связь с коллегами. Он уселся в машину и вынул телефонную трубку: разговаривать при постороннем он не стал.

2

Любопытная получалась штука. Вот, значит, размышлял Турецкий, на Юрку Гордеева повесили, по сути, убийство человека в дорожно-транспортном происшествии — пусть непреднамеренное, но кому от этого легче? Причем кто конкретно повесил? Следователь Заборов? Формально, получается, он, а по чьему указанию? Ведь без конкретного указания здесь обойтись не могло.

Предположим, Заборов этот — упертый дурак, решил, вопреки мнению своего коллеги из Генеральной прокуратуры Александра Борисовича, «упростить» обстоятельства происшествия и убрать из протоколов дознания все, что не укладывалось в самую примитивную, лежащую на поверхности версию. Итак, пьяный либо просто не справившийся с управлением адвокат грубо нарушил дорожные правила, результатом чего и стала авария со смертельным исходом. Но ведь уже существует криминалистическая экспертиза. Он пренебрег ею, то есть совершил служебный подлог. А на что рассчитывал? Разве не пришла ему в голову мысль о том, что те же Турецкий с генералом Грязновым никоим образом не выпустят результатов дальнейшего расследования происшествия из своего поля зрения? Но если и это его не остановило, то какова причина его «упертости»? Все то же самомнение, иначе говоря, врожденная дурь?

Вряд ли. Василий Петрович не показался Александру Борисовичу полным идиотом, а Турецкий привык верить своим впечатлениям, которые его обманывали чрезвычайно редко. Опыт все-таки. Значит, и причина здесь другая.

Следователь Заборов «озвучил» версию не свою, а чужую, и очень кому-то необходимую. Кому, например? А тому в первую очередь, кто так ловко организовал это ДТП, и более того — продолжает искренне верить в собственную неуязвимость. Поэтому и наплевать этому человеку, что будет потом со следователем Заборовым, если того захотят притянуть к ответу за полное его служебное несоответствие. Одним больше, одним меньше — какая разница! И человек этот настолько силен, что тот же Заборов даже и не решился возразить, а послушно изложил подсказанную ему версию. И теперь он должен подготовить постановление для задержания виновника уголовного преступления. Почему? А чтобы настырный адвокат не лез не в свои дела, а еще лучше — отдохнул бы некоторое время за решеткой, пока нужда в нем не отпадет окончательно. Вот тогда, «разобравшись» наконец со многими неясностями в деле, следователь с чистой душой сможет подписать постановление об освобождении из-под стражи господина Гордеева ввиду его невиновности. А чем он рискует? Карьерой? Или хороший гонорар важнее? Вот он и скажет: ну извини, коллега-юрист, с кем не бывает? Ошиблись. А впрочем, тебе же и на пользу пошло.

Здесь есть своя логика. Но она будет вовсе отсутствовать, если тот же Заборов хотя бы на минуту усомнится в том, что его решение о взятии под стражу человека, находящегося в больнице, будет немедленно опротестовано в вышестоящих инстанциях. А если он, зная об этом, все равно прет на рожон? Может быть, им сейчас важен именно сам факт, в этом-то все и дело? Пока посадят, пока выпустят… Система действует со скрипом, колеса проворачиваются, может, и верно, но медленно. А жизнь не стоит на месте, дела делаются порой стремительно, особенно криминальные. Вот и решение… Ибо в конечном счете проблема вовсе не в Гордееве, а в том человеке, которого он взялся защищать, — в Гусеве. Вот ее-то они — те! — и хотят решить максимально быстро. А тут Юрка со своей дурацкой папкой!

Александр Борисович, памятуя о совете Вячеслава Ивановича не притягивать раньше времени Костю Меркулова к решению этих мелких, в сущности, вопросов, все же решил, что сам он, даже и в новом своем качестве, будучи помощником генерального прокурора, тем не менее не должен вносить в чужое расследование частной инициативы. Есть определенный порядок, есть закон, которому необходимо следовать и не создавать при этом никакой путаницы и сумятицы. И следовательно, хочешь не хочешь, а Костю ввести в курс дела придется. Увы, но от этого теперь уже никуда не денешься.

Ну, к примеру, на основании чего вдруг явится в Хамовническую межрайонную прокуратуру достаточно известный там — и не только по причине места своего проживания — госсоветник юстиции Турецкий и потребует предоставить ему для ознакомления материалы следствия по делу… и так далее? Что это, понимаешь, за своеволие? Куда это годится?

И совсем другое дело, если материалы, в порядке, так сказать, надзора, потребует представить в Генеральную прокуратуру сам заместитель генерального по следствию господин Меркулов. Попробуй откажи! Вот теперь садись, Турецкий, и читай себе спокойно. И можешь быть уверен, что, пока материалы у тебя на столе, никакие волевые решения Заборова относительно судьбы Гордеева у них не пройдут.

Все-то оно так, но почему-то подмывало сесть в машину и подъехать в Хамовники. Посмотреть в глаза этому Заборову, проверить первоначальное свое впечатление о человеке. Может, его в самом деле держат на таком крюке, с которого не соскочишь при всем желании? Может, и рад бы остаться честным человек, да обстоятельства складываются так, что вынужден им покориться, иначе… А что бывает иначе, Александру Борисовичу объяснять не надо. К Косте он все-таки зашел и как бы между прочим ввел его в курс последних событий, связанных с Юрой Гордеевым. Меркулов проявил беспокойство, но, вопреки ожиданию Турецкого, не в связи с подтасовками в деле, о котором Александр Борисович также не преминул упомянуть мельком, а лишь по поводу здоровья адвоката. В том плане, что, может быть, подъехать надо в клинику, навестить, яблочек ему там… от друзей, известно, не дождешься. Турецкий успокоил, сказав, что у палаты дежурят ребята из «Глории», а им сказано, что надо делать, так что Юра от отсутствия витаминов не страдает. А вот что касается следователя, ведущего расследование…

Меркулов не грубо, но и не очень деликатно перебил:

— Саня, пусть они занимаются своими делами, а у нас немало своих. Не давай им советов.

— Ну а если им вдруг придет в мысль свалить все на Юрку? Разве такой вариант исключается?

— Они что, ненормальные? — спокойно «удивился» Меркулов. — Не морочь мне голову и не мешай работать.

Обычные слова сказаны, реакция на них была тоже давно уже исчислена. Турецкий встал, изысканно отвесил «барину» поклон и вежливо затворил за собой дверь. Увидев вопросительный взгляд Костиной секретарши Клавдии Сергеевны и воспользовавшись отсутствием в приемной настырных посетителей, Александр подвинул к ее столу стул, уселся верхом и спросил вполне проникновенным голосом, против которого Клавдия не могла устоять ни прежде, ни теперь.

— Скажи-ка мне подруга, только честно, отчего у Кости дрянное настроение? Кто успел нагадить?

— Он вернулся полчаса назад от генерального, — таинственно наклонилась к нему Клавдия, одновременно ненарочито выкладывая на папку с деловыми бумагами перед собой пышную грудь и наблюдая за реакцией Турецкого.

— Клавдия, — голосом, полным сдержанной страсти, негромко укорил ее «любимый Сашенька», — ну не здесь же! А чего ему там надо было? Странно, что я не видел.

— Возможно, они обсуждали какие-то вопросы, ориентированные на Житную, понимаешь? Он как вернулся, сразу велел соединить его с Максимовым, первым замом министра. Странно, обычно такие звонки делает сам, и не по городскому аппарату, как ты понимаешь. И разговор у них был совсем короткий. После чего он попросил у меня чаю. Я принесла, а он просто багровый сидел. Я уж подумала: плохо с сердцем. «Ничего, — сказал, — уже прошло». Такие дела, Сашенька. А как у тебя? Дома все здоровы? Настроение как?

— Хочешь поправить? — усмехнулся Турецкий.

— Да куда уж мне, — вздохнула Клавдия.

— А кому кроме тебя? Ты запомни раз и навсегда, подруга: женщина способна к настоящей любви до ста лет. А тебе еще и первой половинки не исполнилось, девчонка. Вот поднаберусь силенок, вот… ужо…

— Брось трепаться, — засмеялась она. — Совсем ведь забыл… Да, я тебе не сказала. Когда чай принесла, на столе у него бумажку увидела. А на ней одно слово — «адвокат» и три восклицательных знака. Он мой взгляд перехватил, бумажку скомкал и швырнул в корзину. Это тебе что-нибудь даст?

— Ах ты моя Мата Хари! — Турецкий перегнулся через стол и чмокнул Клавдию в кончик носа. — Ах ты разведчица моя! Умница! Именно это я и хотел знать. Клавдия, ты нуждаешься в поощрении!

— Правда? — Ее лицо вспыхнуло от удовольствия. — И когда ты собираешься?..

— Прямо сейчас. Немедленно!

— Ты с ума сошел! — Она сделала огромные глаза, будто и не сомневалась в том, что Сашенька способен немедленно заняться этим самым «поощрением». — Рабочий же день кругом!

И вот это был уже серьезный аргумент. Турецкий почесал пятерней собственную макушку и… вынужден был согласиться со столь веским контрдоводом. Значит, придется снова отложить. И в общем-то, слава богу!

Минут пятнадцать спустя, бодрый и решительный, Александр Борисович ехал в Хамовники. Но через Житную улицу, то есть мимо здания Министерства внутренних дел, где размещалось управление, которым руководил генерал Грязнов.

Нужна была короткая консультация, и провести ее следовало не только немедленно, но и желательно так, чтобы никому постороннему не пришло в голову поинтересоваться, чего это вдруг встретились дружки посреди рабочего дня и совещаются с таинственными физиономиями. И, главное, где — в какой-то паршивой забегаловке, куда приличному человеку даже стыдно заглянуть. Имелась такая «точка» у Славки, в лабиринте Люсиновских переулков — малоприметная, но удобная. В цокольном этаже, размером с однокомнатную квартиру. Короткая стойка бара, пара стульчиков, столик на высоких ножках у окна, прикрытого жалюзи. Прежде такие «точки» были повсеместно и назывались по-всякому, но служили одной благородной задаче — дать прохожему минутное отдохновение и рюмку водки с каким-нибудь незамысловатым бутербродом, вроде кусочка черного хлеба с очищенной килькой на нем и кружочком лука; теперь почему-то — редкость. Либо там, где они еще остались, такие цены, что посмотришь, махнешь рукой и… ограничишься банкой рекламного пива из ближайшей палатки. А с ней, извини, отдых только в телевизоре…

Вячеслав был в обычном костюме, Турецкий — тоже.

Взяли по чашке кофе — Грязнов сказал, что здесь его варит в джезвочке настоящий специалист, — и бутылку минеральной воды «Джермук» — натуральной, без фокусов. И забубнили. Единственный посетитель кроме них, розовощекий старик с длинными висюльками седых волос и жидкой бороденкой, похожий на монастырского послушника, из местных завсегдатаев, медленно и задумчиво сосал у стойки до неприличия крохотную рюмку коньяка и не обращал на них внимания — гордое такое, философское одиночество!

Александр изложил свою версию и встретил полное понимание Вячеслава. Обсудили поведение Кости в связи с телефонным разговором его с Максимовым. Вячеслав заинтересовался, обещал подумать. Наконец настала и его очередь, и он рассказал о звонке Фили Агеева и последовавших затем скоропалительных оперативных действиях. Джип ни в коем случае нельзя было упускать, а также дать возможность «заинтересованным лицам» первыми примчаться туда и тем самым отрубить любые возможности взять этот автомобиль в оборот. Помимо этого, «Глория» организовала дело так, чтобы и на Филиппа со стороны местных жителей не пало ни малейшего подозрения. Мало ли какая нужда может объявиться впереди? И те сами охотно «упустили его из виду», можно сказать, просто забыли о нем. Единственный свидетель, который мог бы сообщить властям что-нибудь путное, Дмитрий Кочетков, тот вообще отсутствовал на своем обычном месте, у гаражей, и где он, никто из соседей не знал. Куда-то отъехал и хозяин гаража, Федя Мыскин. Бабки-соседки проявили вдруг недюжинную стойкость, уверяли, что ничего не знают, никаких чужих людей тут не видели и на все вопросы милиционеров лишь беспомощно разводили руками. Словом, типичная круговая порука. Видать, по извечной российской привычке, не хотели приплетать к неприятным делам хороших людей.

Конкретная же помощь Грязнова заключалась в том, что сыщикам «Глории» оказали всемерную поддержку оперативники из ОВД «Текстильщики», куда позвонил Вячеслав Иванович. У него ведь повсюду в Москве находились нужные люди, не говоря уже просто о приятелях. И вскрыли гараж, и составили соответствующий протокол — с понятыми, со всем необходимым, и на собственную закрытую стоянку переправили машину — для проведения криминалистической экспертизы. Словом, все чин чином. Известный уже эксперт Сережа Мордючков — молодое дарование — немедленно отыскал следы чужой автомобильной краски на левом краю «кенгурятника», и можно теперь с уверенностью предположить, что ударил гордеевский «форд» с правой стороны именно этот джип, у которого в настоящий момент не оказалось номеров. Понятное дело, хозяева позаботились, сняли. А ведь вполне возможно, что именно в нем, только тогда еще с милицейскими номерными знаками, сопровождал Мамона тот самый Багров, что наезжал позже на Ирину. Да и вообще, надо тщательно проверить в салоне «пальчики», набирается уже достаточно объектов для идентификации. И если все сойдется, тогда тут же, без дальнейших разговоров, брать Багрова. И уж эту проблему мог взять на себя лично Вячеслав Иванович. А бывшему майору внутренних войск, прежде чем о его задержании узнает его же начальство, придется ответить на множество неприятных вопросов…

Так предполагал дальнейшее развитие ситуации Вячеслав Иванович Грязнов. И уверял друга Саню, что «пруха», как назвал свое поразительное везение Филипп Агеев, еще далеко не кончилась. Потому что и сам Филя в данный момент вместе со своим новым другом Митькой Кочетковым, в миру — Митяем, преспокойно катил из Москвы на своей «девятке» в глубокую провинцию, в деревню Лужники, расположенную за городом Ступино, в Мещерских лесах у реки Оки. А удрали они, если называть вещи своими именами, точнее, уговорил Филипп Митяя показать ему дорогу в деревню, буквально за считанные минуты до того, как во двор, к гаражам, пожаловала целая бригада ментов в сопровождении сотрудников детективного агентства «Глория» — последние на тот случай, если Филя замешкается и не успеет смыться до их появления. Но все прошло чисто. Митяй, видно, ни о чем не догадывался и был искренне уверен, что Филя уговорил-то его отправиться на денек в деревню к Федору исключительно из дружеских к тому чувств — вот смотри, мол, дружка твоего в гости привез. Сам же Филя надеялся, что в присутствии Митяя и Федор окажется сговорчивее, и не придется тому на пальцах объяснять коренной смысл его ошибки.

Конечно, работа должна быть тонкая, практически ювелирная, но кто же сомневается в способностях Фили?

А кстати, в сложившейся ситуации и у друга Сани тоже наклюнулась возможность хорошенько взяться за следователя Заборова. Ну джипа своего им всем, господам хорошим, до конца следственных мероприятий не видать как своих ушей, об этом Грязнов уже позаботился. И никакой приказ, пусть даже самого министра, им не поможет. Разве что выкрасть попробуют, но это чревато уже очень серьезными последствиями. А Заборова пора бы уже и в самом деле ткнуть носом, как кутенка. Чтоб порядка не забывал. Пока в чисто профилактических целях, может, снова человеком станет, а дальше — поглядим. И ждать, как станут развиваться события, какова будет реакция у «верхних людей».

На том они и остановились. После чего Грязнов отправился обратно к себе на службу, а Турецкий покатил в Хамовники.

3

Василий Петрович Заборов был мрачен и зол. И недоступен для посетителей, жаждущих общения с ним.

— Занят! — рявкнул он, не поднимая головы, в сторону скрипнувшей двери.

Но дверь все равно отворилась, и взору следователя открылось, наверное, самое ненавистное лицо из всех, какие он категорически не желал бы видеть в данный момент. Да что лицо! Совершенно по-свойски, даже по-хозяйски как-то, в его тесный кабинет спокойно вошел Александр Борисович Турецкий. Вот только его — этого! — и не хватало сейчас! И хотя посетитель был не в кителе с погонами, а в обыкновенном пиджаке, Заборов, как послушный солдатик, немедленно вытянулся во весь рост и машинально сложил руки по швам. А наглый Турецкий усмехнулся ему в лицо и небрежно махнул рукой — мол, отставить, садись. И сел первым, закинув ногу на ногу, будто действительно был здесь хозяином.

— Я по дороге на минутку заскочил. Живу рядом, — объяснил Александр Борисович и добавил уже несколько раздраженным тоном: — Да садитесь же, наконец! — И Заборов сел, не понимая, что с ним происходит и почему он такой странно послушный. — Чем заняты?

— Поступило указание… — охрипшим голосом, откашливаясь, ответил Заборов, — …подготовить материалы по делу э-э… для передачи в Генеральную прокуратуру.

— Чье указание, если не секрет? — спросил Турецкий и едва сдержал улыбку: а Костя все-таки большая умница. Или это его эмвэдэшники уже крепко достали. Значит, решил-таки забрать? Отлично! — Вы, кажется, не расслышали моего вопроса, Василий Петрович? — теперь уже позволил себе вежливо улыбнуться Турецкий.

— Не могу знать, — четко ответил следователь. — Указание мне поступило от межрайонного прокурора, а там? — Заборов кивнул на пыльное окно и закончил: — Не знаю.

— Ну что ж, тогда, как говорится на прощанье, позвольте еще один вопрос? Не возражаете?

— Я слушаю, — с мрачным видом изрек следователь, видимо самим фактом передачи дела уязвленный и оскорбленный до глубины души.

«Вот же дурачок, — без всякого уже раздражения подумал Турецкий, — не понимает своего везения. Другой бы радовался, что появилась отличная возможность избавиться от тяжкой гири, которая неизвестно куда затянет, а этот… Верно говорят: гром не грянет, мужик не перекрестится… Так ведь когда гром раздастся — уже поздно, закон природы, вот в чем суть-то…»

— А вопрос, если позволите, будет такой. Я, конечно, не претендую на вашу полную откровенность со мной, но просто на будущее… и ваше, Василий Петрович, в том числе. Впрочем, не захотите отвечать, не надо, я сумею вас понять. Так вот, мне очень интересно знать, от кого вы лично — понимаете? — получили указание, в каком направлении вести дело об этом ДТП? Объясню свой вопрос, чтобы у вас не возникло мысли, будто я каким-то образом желаю вас подставить. Или, не дай бог, унизить, отобрать «громкое» дело. Вовсе нет. Но могу показать, как говорят, на пальцах, хотите послушать?

Доверительная интонация Турецкого, вероятно, сыграла свою положительную роль, и Заборов словно немного оттаял либо просто успокоился, как это бывает с нервными людьми — то вспыхнут без особой причины, а то — ну прямо такая лапочка, что и представить трудно. И следователь утвердительно кивнул, хотя минуту назад и не предполагал вообще ничего выслушивать.

— Ну так вот что я вам скажу. Указание-то вы выполнили, но, к счастью, не успели натворить новой беды. Хотя были уже в двух шагах от этого. Вы оказались очень не правы, весьма односторонне истолковав или представив это дело как результат злостного нарушения правил дорожного движения и так далее. И зря не прислушались к показаниям свидетелей, в частности, того бывшего летчика с его «коробочкой». А ведь на самом-то деле все случилось именно так. И мы час с небольшим назад наконец обнаружили один из тех джипов, которые и подстроили тяжелую аварию.

— Но почему же я?.. Почему мне?.. — Лицо Заборова вмиг покраснело от возмущения.

«Точно, неврастеник», — подумал Александр Борисович и продолжил:

— Вы либо невнимательно меня слушали, Василий Петрович, либо еще не врубились в ситуацию, как говорит моя маленькая дочка. Поэтому повторяю: да вам никто и не разрешил бы не то что проводить криминалистические экспертизы с теми джипами, но даже предпринимать какие-то шаги к их поиску вообще, понимаете теперь? А, скажем, мне или генералу Грязнову такого запретить не может никто, включая министра внутренних дел, генерального прокурора либо самого президента нашего государства. Чего все они, естественно, никогда и не сделают. Закономерен ваш вопрос: так кто же тогда способен на это? Отвечаю: сошки куда мельче, но обладающие, по их же мнению, реальной властью, включая и криминальную. Вы — молодой следователь и, я думаю, не успели еще ожесточиться от, между прочим, достаточно типичных ситуаций, когда вышестоящее руководство предлагает вам в приказном порядке прекратить то или иное дело, выпустить из-под стражи подозреваемого в тяжком уголовном преступлении, ну и все такое прочее.

— А вы ожесточились? — спросил вдруг Заборов.

— Нет, но прошел через это. Хотя, впрочем, и меня увольняли, мягко выражаясь, за непослушание, и сам я гордо хлопал дверьми — всяко бывало. Не в том суть.

— А в чем? — с вызовом спросил Заборов.

— В том, Василий Петрович, что перед глазами всегда оставалась некая перспектива. Которую, кстати, всегда во мне поддерживали мои товарищи. Тот же Грязнов, понимаете? Или Меркулов. Но вернемся к нашим баранам… К счастью, как я уже сказал, вы не успели наделать трагических ошибок. Возможно, в какой-то степени и для себя самого. Не перевели подозреваемого вами Гордеева из больничной палаты в камеру, например, Бутырского следственного изолятора, чего от вас наверняка требовали, не так?

Турецкий в упор уставился на следователя. Тот вскинулся было, но как-то сник и смущенно опустил глаза. Слова были излишне.

— Межрайонный требовал, да? — небрежно спросил Александр Борисович.

Но Заборов лишь неопределенно пожал плечами. Все правильно: не хочет либо боится стучать на собственного начальника. Ну и пусть себе молчит, молчание его, в данном контексте, явный знак согласия.

И еще Александр Борисович подумал, что картинка-то выявляется странная, мягко говоря. Здесь, в межрайонной прокуратуре, возбуждают дело против Гусева, хотя весь бизнес его совсем в другом административном округе. Ну ладно, предположим, живет он тут. Но здесь же возбуждается дело и против нового адвоката Гусева, то есть против Юрки Гордеева. Причем действия максимально жесткие. Случайность? Вряд ли…

— Я не буду забирать у вас материалы следствия по делу о ДТП, — сказал Турецкий. — Посылайте, как и положено, с курьером. Распоряжение, как я подозреваю, отдал Константин Дмитриевич Меркулов, а он найдет кому его передать. Да, кстати, просто на всякий случай и для вашего спокойствия, Василий Петрович… — Турецкий сделал многозначительную паузу. — Мне представляется, что у вас нет большой нужды особо распространяться на тему о том, что один из джипов обнаружен и что с ним проводятся следственные действия. Как постоянно повторяет один мой приятель, меньше знаешь — крепче спишь, верно? И последнее. Я хочу надеяться, что вы сумеете сделать для себя соответствующие выводы из происшедшего и не станете в дальнейшем так необдуманно рисковать своей будущей карьерой. Не сомневаюсь, далеко не самой худшей. А засим разрешите откланяться. И не обижайтесь на меня, мы же коллеги, в конце-то концов.

Турецкий поднялся. Встал и Заборов. Александр Борисович протянул ему руку, тот — свою.

— Ну вот и хорошо, — удовлетворенно заметил Турецкий, — между прочим, здесь, в вашем здании, я прежде не бывал, и, следовательно, меня вряд ли кто узнал. Поэтому можете делать вид, что я у вас и не был. Лады?

Заборов неопределенно пожал плечами, и не понять было — принял он предложение старшего коллеги или нет. Ну и черт с ним, в конце концов, детей вместе не крестить, а в жизни вряд ли состоится когда-нибудь еще одна встреча. Не вник в суть дела — это его проблемы. Будет продолжать упорствовать? А как в таких случаях поступают приличные люди? Вот именно, не подают руки. Публично и с соответствующими комментариями. Что в определенных обстоятельствах может означать крах карьеры.

4

Собственная самоуверенность едва не подвела Александра Борисовича. Но на этот раз выручила его предусмотрительность Вячеслава Ивановича, хорошо знавшего характер своего друга и не давшего тому возможности в какой-то степени исказить, как говорится, «облик лица» помощника генерального прокурора. Он же знал, где находится Саня и с кем в настоящий момент ведет душеспасительную беседу. Зачем же провоцировать взрыв? Ну и не стал звонить Турецкому по его мобильнику. И другим запретил.

А дело было в следующем.

В тот самый момент, когда Александр Борисович выдавал отдельные комплименты следователю Заборову, не натворившему еще якобы на свою же голову ошибок, они уже имели место быть, выражаясь канцелярским языком. То есть, иначе говоря, пока Турецкий искал и, как ему казалось, находил общий язык с младшим коллегой, в клинику института имени Склифосовского прибыл наряд милиции. Старший наряда предъявил дежурной медсестре постановление, санкционированное судьей Хамовнического районного суда Холошевской И. О. о задержании и взятии под стражу обвиняемого (уже обвиняемого!) в совершении уголовного преступления Гордеева Ю. П. Из этого судебного постановления также следовало, что ходатайство об избрании именно такой меры пресечения для находящегося на больничной койке Гордеева подготовлено следователем Заборовым и подписано межрайонным прокурором Хлебниковым З. И.

И все, наверное, по-своему правильно рассчитывала сделать «хамовническая команда», одного малого обстоятельства не учла. У палаты дежурил Володя Антипов, молодой сотрудник «Глории», по сути, стажер. Этот недавний еще вэдэвэшник привык неукоснительно выполнять команды непосредственного начальства, а таковым для него в настоящий момент являлся Всеволод Михайлович (Сева) Голованов, бывший майор разведки спецназа ГРУ Генштаба Министерства обороны (тут все, все имеет значение!), а в агентстве отвечавший за оперативно-розыскную работу. Поэтому Володя и не подумал отодвинуться со своим стулом в сторону от двери, которую бдительно охранял. Более того, максимально покладистым тоном он заявил слишком рано раздобревшим на дармовых харчах ментам, что готов непременно подчиниться их указаниям, но… при двух условиях. Первое, если главный врач даст свое «добро» на вывоз из палаты раненого человека. Второе, если он сам, Владимир Евгеньевич Антипов, получит на то личное указание прямого своего начальника, то есть директора детективного агентства «Глория», племянника генерала милиции Грязнова, тоже, стало быть, Грязнова, но Дениса Андреевича. Ну а нет, тогда извините. И не стоит пробовать применить силу. У него, между прочим, черный пояс, а демонстрировать приемы боевых искусств ему бы не хотелось. Впрочем, если им охота посмотреть, он может отжаться от пола на прямых указательных пальцах двадцать пять раз. Не захотели, поверили на слово.

Естественно, пока искали главврача, пока доказывали тому, что пациент ничуть не пострадает при транспортировке. Причем есть указание руководства прокуратуры поместить его не в камеру Бутырского следственного изолятора, а в тюремный лазарет, где ему будет оказана при необходимости любая медицинская помощь. Ну, словом, полный бред.

Стоило отметить и формулировку причины такой, в общем-то, бесчеловечной акции. Данная мера пресечения избрана следователем на основании статьи 97-3 Уголовно-процессуального кодекса РФ ввиду того, что обвиняемый, видите ли, «может угрожать свидетелям, иным участникам уголовного судопроизводства, уничтожить доказательства либо иным путем воспрепятствовать производству по уголовному делу». И вся эта бредятина по отношению к Гордееву, еще ни разу за последние дни не покинувшему свою койку, была подписана судьей.

Короче говоря, пока прибывшие уговаривали доктора, Антипов связался с Денисом Андреевичем и изложил ситуацию. Грязнов-младший одобрил действия стажера, сказал «так держать!» и тут же перезвонил дядьке. А Вячеслав Иванович будто только того и ждал. Сказал Денису:

— Я сейчас сам туда подъеду, разберусь. Сане не звоните, не дергайте его, я позже объясню… Ишь сукины дети!..

И вскоре в приемное отделение клиники вошел генерал милиции в парадном кителе и накинутом на плечи белом халате, с небольшим букетом цветов и виноградом в целлофановом пакете. Подходя к двери палаты и приветствуя кивком вскочившего и вытянувшегося перед ним рослого Володю Антипова, Грязнов, полуобернувшись к двоим милиционерам, тоскливо ожидавшим окончательного решения проблемы, небрежно спросил у охранника:

— А это что за люди?

— А это (ну прямо по Булгакову!), — усмехнулся Володя, — пришли нас арестовывать, товарищ генерал.

— А-а, ну-ну, — ухмыльнулся Грязнов и пошел в палату со словами: — Когда появится старший, скажи. Где он, кстати?

— У главврача, — ответил Володя. — Или, может, начальству своему звонит. Надо ж им на чем-то останавливаться. Ну отдали глупый приказ, а мужики-то за что страдать должны? Тоже ведь не дело.

— Ишь ты, — засмеялся Грязнов, — молод еще действия начальства обсуждать. Даже такого, какое им бог послал, понял, Владимир свет Евгеньевич?

— Так точно, понял, Вячеслав Иванович!

— Ну то-то.

Милиционеры при этом переглянулись и вразнобой, тяжко завздыхали, словно ища у Антипова поддержки.

— Оно конечно, зачем больного-то?.. — заметил один.

А второй дополнил:

— Сами не знают, что городят…

Наконец возвратился старший наряда, капитан милиции. Растерянно держа на отлете трубку сотового телефона, он сказал почему-то извиняющимся тоном:

— Ничего не понимаю… Приказано вывозить. Ну так что делать будем?

— Не бери в голову, капитан, сейчас тебе все объяснят в лучшем виде. — Володя сунул голову за дверь и крикнул: — Вячеслав Иванович, тут пришли!

Появился Грязнов и так посмотрел на капитана, что тот, казалось, стал чуть ниже ростом.

— Ну что ж ты, сынок? — совсем по-отечески пожурил молодого капитана Вячеслав Иванович. — Ну дали тебе невыполнимое задание, да? Господи, и откуда они только берутся, такие? Ты не знаешь, да и я, правду тебе скажу, тоже. Давай свою бумажку, чего у тебя там?

Капитан послушно протянул генералу судебное постановление. Вячеслав Иванович взял его, нацепив на нос очки, медленно и внимательно прочитал, потом так же, не спеша, сложил вчетверо. И, держа документ в руке и слегка помахивая им, словно веером перед лицом, спросил:

— Из Хамовников, что ль? — а когда капитан кивнул и хотел произнести какую-то фразу, жестом остановил его. — Кто у тебя там сейчас главный, сынок, не Морозов ли?

— Он, товарищ генерал, — снова кивнул капитан.

— Дай-ка свою бандуру, — Грязнов показал на телефонную трубку. — Набери мне Анатолия Михайловича. Помнишь его номер?

Но капитан, не отвечая, быстро пощелкал кнопками и, послушав, протянул трубку Грязнову.

— Толя? Здорово, старина. Живой, чую? Это хорошо. Мне бы, Толя, с тобой встретиться по одному серьезному вопросу, ты, надеюсь, не против?.. Я скажу, а ты вечерок освободи, ладно? Но это позже, Толя. А сейчас я тебе, собственно, чего звоню? Тут такое, понимаешь ли, дело, старина…

Вячеслав Иванович, махнув рукой капитану — мол, оставайся на месте, — медленно пошел по коридору, что-то негромко говоря в трубку. Спокойно так говорил. В конце длинного коридора повернул обратно. И уже на подходе Антипов и милиционеры смогли услышать его негромкие, словно укоряющие слова:

— Это все так, старина, могу лишь искренне посочувствовать. Но если идиот скомандует тебе: лезь на крышу и сигай вниз, ты ж сперва подумаешь, верно? Или, на худой конец, хотя бы зонтиком запасешься… А я о чем? Вот и я про то самое, Толя… Ладно, старина, наверно, завтра и позвоню, поговорим тогда. А сейчас я тебя по-товарищески попрошу: ты эту дурь отмени, пожалуйста… Ну да, на этом самом основании. Можешь при нужде и на меня сослаться, ага… Так я ему трубочку сейчас передам, а ты сам и скажи. А эту бумаженцию я, с твоего разрешения, у себя подержу денек. Если тебе срочно потребуется, немедленно верну. Показать кое-кому хочу сей перл, как говорит Саня Турецкий… Да все у него нормально, спасибо, обязательно передам. — Вячеслав Иванович вернул трубку капитану и сказал: — На, получай указание, сынок.

Капитан выслушал то, что приказал ему начальник ОВД «Хамовники», молча, в заключение сказал «слушаюсь» и отключил телефон. С улыбкой посмотрел на Грязнова:

— Спасибо, товарищ генерал.

— За что? — удивился Вячеслав Иванович.

— За то, что… ну, в общем…

— Ага, очень внятно изложил! — засмеялся Грязнов. — Все, ребята, свободны. — И, обернувшись к Антипову, добавил: — А ты — сиди. Действия правильные…

Когда Вячеслав рассказывал об этом Александру, тот едва не рассвирепел, но потом успокоился, сообразив, что лучше Славки, пожалуй, и сам бы не смог ничего предложить в такой ситуации.

— Нет, но каков сучоныш, а? — не смог все-таки сдержать своего негодования Турецкий. — Ведь смотрит в глаза и врет! Смотрит, понимаешь, Славка?

— Ну что ты привязался? Смотрит, смотрит… А что ему оставалось делать-то? Сознаться, что поезд уже ушел? И что ты совершенно зря перед ним добродетель изображал? А ты не думал, что ему, согласись он с твоими доводами, его собственное начальство скажет? А не попрет ли оно его вообще со стула за служебное несоответствие? Ты где? Во-она, на Большой Дмитровке. А начальство где? Этажом выше. Меня бы, например, на твоем месте, другое удивило. Знаешь, я о чем?

— О том, наверно, как быстро и ловко они все спелись.

— Вот именно. Ты посмотри: ну джипы — с этими, в общем, ясно. Дальше: следователь, убирающий из дела показания свидетелей. Прокурор, дающий непосредственные указания, куда повернуть дело. Этот Заборов, как я понял из твоего рассказа, подтвердил, что указания получал от своего шефа?

— Прямо-то он не ответил, да и храбрости не хватило бы, но по жестам, по выражению лица я тоже так понял.

— Неважно, мы рассуждаем об общей картине. Наконец, судья, которая с ходу дает санкцию, причем наверняка зная, в каком состоянии и где находится подозреваемый, он же и пострадавший от действий провокаторов, устроивших ДТП. Крепкий получается узел! Все схвачено! А мы рассуждаем, какая еще у нас мафия? Откуда? Да вот такая она и есть! Сними копию с постановления, я обещал Толе сегодня же вернуть документ, чтоб его не подставить ненароком, и покажи при случае Косте. Или Юрке отдай — на память… Чего-то Филя наш не звонит, а пора бы… Кстати, Саня, чтоб ты был в курсе. Я сказал ребяткам, Дениске, Коле Щербаку, чтоб они теперь не тратили время и силы на поиски второго джипа. Почти уверен, что в дальнейшем он и сам «всплывет». А занимались бы поиском водителя, Багра этого. Очень мне интересно с ним побеседовать… Ты не расстраивайся по поводу твоего коллеги, это — жизнь, Саня.

— Да куда уж дальше расстраиваться-то, — вздохнул Турецкий.

5

Филипп Агеев решал довольно сложную психологическую задачу. Надо было сыграть неожиданную встречу так, чтобы и у Федора не возникло паники оттого, что Филя его якобы продал, заложил приятелю, и у Митяя не появилось подозрения, будто здесь у них что-то нечисто.

Пока ехали в Ступино, Агеев исподволь, неторопливо «раскалывал» простодушного Митяя, который уже поверил, что Филя (он так и представился ему, своим именем) действительно хорошо знаком с Федей Мыскиным. Потому и охотно согласился смотаться за сотню верст, показать дорогу в деревню, а заодно и с Федькой потрепаться, и, может, даже на рыбалку сбегать. А то все дела да дела, а жизнь — она так и утекает сквозь пальцы. В смысле — лето. И вот Филя, как любитель, а главное — большой ценитель крутых тачек, не мог отказать себе в удовольствии порассуждать по поводу увиденного им сегодня в гараже джипа. Чего говорить — классная машина! Не новая, это и так ясно, но на качество сборки этого изделия мировой фирмы «Мерседес-Бенц» такие мелочи, конечно, не влияют. Потом речь зашла о примерной стоимости автомобиля, сошлись где-то на семидесяти «кусках» — «зелени», разумеется. Для такого класса — не очень дорого, и если поднапрячься маленько… а что, если в самом деле? А кто водитель? Как он, если поторговаться?.. И так, слово за слово, Филя выяснил, что, во-первых, Митяй хозяина машины в глаза не видел. А Федор ничего ему о нем не говорил. Просто приезжал коллега по службе, такой же крутой, как и его автомобиль. А что номера нет? Так менты ж и сняли. Ну за что они могут снять номерные знаки? Так за нетрезвое вождение, за что ж еще… У приятеля своего гаража нет, а держать такую машину под открытым небом не резон, вот и напросился, обещал заплатить хорошие бабки, что сегодня немаловажный фактор. Ну и пусть постоит себе до осени, а там кореш номера вернет и полностью рассчитается за доставленные неудобства. Нет, по той интонации, с которой Федька рассказывал, Митяй сообразил, что у приятеля оставались все-таки какие-то сомнения относительно этого «предприятия». Но он не забывал также, что хозяином-то гаража был Федор, а Митяй у него как бы на подхвате, то есть советы подавай сколько угодно, а как поступать окончательно, я решу сам. Да и хорошие деньги — совсем не лишние, а тот парень обещал по сотне баксов в месяц отстегивать — за причиненные неудобства. Почему ж не согласиться. Но это все, оказывается, Федя приятелю рассказывал, а Митяй клиента не видел. И где тот проживает, тоже не знает. Одно только известно, что служит в Федькиной же конторе.

Ну про контору-то Филя и сам все знал, потому без опасения упомянул частное охранное предприятие «Юпитер» и адрес назвал, как бы между прочим, в Печатниках, на Южнопортовой улице. На это Митяй возразил, что вообще-то рабочее место Федора в офисе какого-то важного фонда, он не помнил его названия.

— А-а, — покровительственно заметил Филя, — это ты про ветеранский благотворительный, что ли? Так он в другом месте, напротив Елоховского собора, на Басманной. Только ж Федя меня предупреждал, что редко там появляется, все больше в Печатниках. И потому сказал, что лучше домой завезти.

— А я знаю про их дела? — продолжал свою мысль Митяй. — Федька говорит, что «стрижет» здорово, и все — в баксах. Я вот тоже в технике секу, но до Федьки, конечно, далеко… Эх, мне бы его знания, да с моим опытом… я б и сам давно «настриг» на хорошую тачку…

— За чем же дело? Попросил бы дружка.

— Не, у них там строго. Дисциплина. Бывшие вояки. А я — вольный казак, мне их порядки по фигу.

— Смотрю, ты парень вроде толковый, — поощрил Митяя Филя. — Может, тебя к нам порекомендовать, а? Нам тоже хорошие технари бывают нужны. Как?

— А чего у вас за контора? Не ментовка? — пошутил вдруг Митяй.

— Ты чего, перегрелся на солнышке? — насмешливо спросил Филя. — Не, парень, примерно то же самое, что у Федора твоего. Поговорить?

— А какой навар?

— Тебе, наверно, лучше бы поначалу сдельно, а со временем, когда притрешься, себя покажешь, можно и на оклад. На первых порах немного, от пяти до десяти «кусков», а там — как покажешься.

— Деревянные?

— Да ты чего? — даже возмутился Филя от такой невероятной глупости. И с ходу заметил, как изменилось к нему отношение Митяя — из панибратского и даже несколько покровительственного оно стало осторожно уважительным. Так обычно работяги на автосервисах разговаривают с клиентами, когда убеждаются, что те — не лохи и на пальцах их не разведешь.

И Митяй задумался. На вопросы стал отвечать неохотно, будто невпопад, хмурился, и могло показаться, что перед ним уже во весь рост поднялась неожиданно ставшая вполне реальной дилемма: продолжать свое существование при чужом, в общем-то, гараже или становиться уважаемым человеком. Трудный вопрос, потому как любому известно, что бабки даром нигде не отстегивают…

А Филя, увлеченный дорогой, продолжал развивать вслух свою идею приобретения того джипа, что произвел на Митяя столь сильное впечатление. Это он готовил себе плацдарм для развития того плана, который мысленно отрабатывал, поскольку был уверен, что Федор, при всех крючках, на которых уже крепко сидит, может проявить некоторую строптивость, и ее придется, в буквальном смысле, душить в зародыше. Потому что излагать полную правду этим ребятам он и не собирался, кстати ради их же безопасности. О чем они не могли даже и догадываться. А Филя умел смотреть вперед и прекрасно себе представлял, чем может закончиться история с этим проклятым джипом, если господа Брусницын и иже с ним реально осознают опасность, которая уже начинает стремительно надвигаться на них. И как поступают эти люди с ненужными и, более того, потенциально опасными свидетелями, Филиппу Агееву объяснять не требовалось. Он-то знал, да вряд ли ребята знали. Поэтому он и не хотел выдавать слишком много информации. Что Федор уже знает, то и пусть себе знает. А все его «знания» строго ограничены одним важным условием: пока ты молчишь — живешь, откроешь рот — тут тебе и конец. Значит, не надо его провоцировать на всякого рода вспышки — в запальчивости и от страха можно много лишнего наговорить, чего потом сам себе не простишь.

Вот за такими мыслями и прошла не такая уж долгая дорога. Нужное место нашли сразу. Федор, естественно, растерялся, увидев гостей, а точнее — одного гостя, второй-то для него никакой опасности не представлял. Мыскин был, конечно, умнее Митяя и сразу понял, зачем и каким образом узнал о месте его пребывания этот невысокий мужик с пистолетом, холод дула которого он до сих пор чувствовал на своей коже. Филя заметил по бегающим в растерянности глазам Федора и бледности, разлившейся по щекам, жуткий страх, охвативший Мыскина. Слабый человечек, даже приличного мордобоя не выдержит — расколется. Значит, придется его оберегать.

И Филипп сделал вид, что ничего такого не заметил, зато показал, что и он тоже очень рад встрече с Федором. Как бы без всяких задних мыслей.

Вытащил из багажника ящик пива, действительно здоровенного леща, которого достал из погреба Митяй, чтобы угостить его, но они не стали бражничать там же, у гаража, а предпочли навестить товарища. И все это говорилось настолько весело и без всякого подтекста, что Федор постепенно словно бы успокоился, не видя для себя явного подвоха. Ну приехали и приехали, Митяй вон уже на удочки, прислоненные к сараю, поглядывает.

А Филя поинтересовался здоровьем родителей, выслушал внимательно ответ, пошутил по какому-то незначительному поводу, предложил принять по рюмочке и откупорить пивка — больно уж роскошный, икряной лещ его впечатлял. Уселись за столиком в саду и накоротке приступили к традиционной мужской трапезе.

Митяй разделался со своей порцией питья и закуски так быстро, будто опаздывал на поезд. А он и в самом деле спешил — так рвался на Оку: солнце-то уже давно за полдень перевалило. Но Федор его успокоил, что на реке сейчас все равно хороший клев — судачка берут. И Митяй не выдержал, умчался на омуты, куда ему посоветовал пойти Федор.

— У меня в детстве, — сказал блаженным голосом Филя, чтобы разрядить вмиг возникшее с уходом Митяя напряжение, — таких красавцев, Федя, чебаками звали.

— Да, — хмурясь, кивнул тот, — у нас тут тоже так говорят… про крупного леща…

— Ты особо не бери в голову, у меня к тебе ничего серьезного, можно сказать, и нет, — как о постороннем, заметил негромко Филя, с видимым наслаждением обсасывая жирные «перья». А водку он не пил, пивком тоже не злоупотреблял — все-таки за рулем, к тому же и ночевать здесь не собирался. — Зря, конечно, не сказал, что уехать решил. Но это, в конце концов, твои дела, если и на фирме не были против. Старики-то твои как, нормально?.. Ну и слава богу… А пришлось мне, Федя, тебя потревожить вообще-то ради твоей же безопасности. Если не понимаешь, объясню. Надо?

Мыскин пожал плечами, ниже опуская голову.

— Ну слушай тогда. Кстати, твой Митяй — хороший парень, ты на него не греши, он совершенно не в курсе наших отношений. Просто знакомы — и все. Ты меня выручил одним хитрым приборчиком, я тебе его вернул. Там, в гараже, оставил. Маленькая такая «акулка», понимаешь? — Филя показал пальцами размер. — Да она и не пашет, по правде говоря. Металлолом. Вернешься — выбросишь. Не в ней дело, Федя. А в том, что в гараже твоем, оказывается, была в отстое тачка, которую мы искали. И сейчас, пока мы с тобой тут пивко потягиваем под жирного, — Филя даже облизнул пальцы, — чебачка, там наши люди «шерстят» этот ваш мерседесовский джип на предмет выявления его непосредственного участия как минимум в двух уголовных преступлениях, одно из которых со смертельным исходом. Сечешь ситуацию?

Мыскин замер, словно окаменел, а по лицу будто потекла голубоватая побелка.

— Федя, нам известно, что «мерин» этот бегал с милицейским номером, что он, возможно, сопровождал Мамона, которого ты можешь и не знать. Это крупный уголовный авторитет. В миру — Мамон Каширский, не знаю, слышал, нет? Но меня сейчас больше всего интересует даже не сама машина, а ее водитель. Митяй мне успел наговорить всякого, но я полагаю, что это с твоих слов, а ты наверняка же не сказал ему всей правды. Для его же пользы, верно?

Мыскин кивнул.

— Ну и правильно. Я бы на твоем месте тоже так сделал. Меньше знаешь — крепче спишь. А зачем Митяю бандитские разборки? Я вот теперь думаю, как тебя из этой каши вытаскивать… Ну ладно, что-нибудь придумаем. Давай не будем темнить, я тебе задам вопрос, а ты скажи только одно — да или нет. Идет? Но — честно. Соврешь — себе же сделаешь очень плохо. Да и не только себе. Брусницын и компания ни тебе, ни кому другому предательства не простят. А они назовут твое поведение только так и никак иначе. За рулем был Багров? — спросил Агеев без перехода.

И Мыскин машинально кивнул. И тут же, как бы опомнившись, поднял глаза, будто хотел возразить, но, увидев упертый в него взгляд Фили, снова сник.

— Ну и молодец, — подбодрил его Филя. — Однако, сказав «а», ты должен теперь сказать и «бэ». Где мы можем срочно найти Владимира Харитоновича Багрова? Выкладывай все — адреса, какие знаешь, баб его, друзей-приятелей, у которых он может залечь на дно. Имея при этом в виду, что, чем скорее он окажется у нас, тем тверже я смогу гарантировать твою личную безопасность. Твою реальную возможность, если вдруг у тебя появится крайняя в том необходимость, доказать любому свою полнейшую непричастность к этому делу, понимаешь? И я, к сожалению, пока не могу такой ситуации исключить. Короче, валяй, вспоминай. И не теряй ни своего, ни тем более моего драгоценного времени. А я немедленно перезвоню в Москву, передам все данные, что ты мне назовешь, и отвалю отсюда. Митяю сам что-нибудь придумаешь. Скажи, что меня срочно вызвало начальство. А наша легенда… знаешь, что это такое? В книжках читал?

— Знаю, — как-то вяло ответил Федор.

— Вот и отлично, значит, легенда остается прежней. Ты помнишь, о чем можно говорить, а что надо забыть раз и навсегда. В общем, все, что мы с тобой обговаривали, остается в силе — никто тебя шантажировать не собирается, отношения наши с тобой строятся на полном взаимном доверии. А в случае возникновения неожиданных неприятностей ты помнишь, куда надо сразу звонить. И вообще, мобильник свой больше не отключай — вдруг мне понадобится о чем-нибудь немедленно проконсультироваться с тобой? Не мчаться же снова за сто верст! А теперь давай быстренько вспоминай, я буду записывать. И учти, каждое слово, которое ты соврешь, может стоить хорошему человеку жизни, — резким тоном предупредил Филя.

Через полчаса Филипп Агеев уже летел в Москву. На выезде из Лужников он остановился и передал по телефону Денису Андреевичу все те данные, которые надиктовал ему, сперва неохотно, а потом, словно махнув на все рукой, — пусть уж, мол, будет, что будет! — Федор Николаевич Мыскин, талантливый «технарь» и, как он сам, в конце концов, сознался, доверенное лицо отставного полковника Игоря Петровича Брусницына.

И, разговаривая с Москвой, Филя никак не мог отделаться от мысли, что «пруха», с которой так неожиданно начался день, штука в принципе чрезвычайная, но в чем-то и закономерная. Прямо по Суворову, у которого везение и умение — две стороны одной боевой медали. И еще когда ты к ней морально и физически подготовлен. Главное — не упустить эту самую «пруху», эту нечаянную удачу из рук раньше времени.

Глава пятая

Провокация

1

Наблюдение установили по трем известным адресам — месту проживания Багрова в доме на Сокольническом Валу, а также возле помещений фонда и ЧОПа. Таким образом, практически все сотрудники «Глории» были задействованы в операции по захвату бывшего майора внутренних войск, по утверждению его начальника, уже уволенного из «Юпитера». Оставалось пока только непонятным — какого из двух, потому что Федор Мыскин сказал, что ни о чем подобном от Вована, как Багрова зовут свои, не слышал.

Всем наблюдателям были розданы фотографии Владимира Харитоновича Багрова, но дело не сдвигалось с мертвой точки: объекта не было нигде. Начали уже подозревать, что он мог, подобно Феде, смыться из Москвы на какое-то время, по приказу того же Брусницына, естественно.

Так, в бесплодных наблюдениях и ожиданиях, прошло три дня, а события между тем продолжали развиваться, и совсем не с той стороны, с которой ожидали сыщики Дениса Грязнова.

Из клиники позвонил все тот же Володя Антипов и передал своему шефу настоятельную просьбу Юрия Петровича посетить его, причем в срочном порядке. Он просил приехать именно Дениса, а не Турецкого или Грязнова-старшего. И при встрече объяснил, что у него неожиданно возникла новая проблема — хоть, возможно, и не очень серьезная, но, пожалуй, хлопотная. А просить ею заняться Александра Борисовича или Вячеслава Ивановича — это при их-то вечной занятости — было бы с его стороны если не кощунством, то нахальством — наверняка. Так в чем же суть? Денису стала надоедать велеречивость адвоката, еще вчера, что называется, помиравшего от потери сил, а сегодня пытающегося развить бурную деятельность. Но когда выслушал, понял, что все не так просто, как может показаться на первый взгляд.

Итак, что же произошло, о чем Денис почему-то не знал? То есть он знал, конечно, что Юрку накануне посетил его приятель, коллега по работе, Вадик Райский, но не придал этому визиту никакого значения. Он давно, правда, поменьше, чем Юрку, знал этого Вадима. Толковый адвокат из той же десятой юрконсультации, с Таганки. К его достоинствам можно причислить умеренную дотошность и умение убеждать. А в подлости по отношению к коллегам не был замечен ни разу. Из недостатков — пожалуй, больше, чем следовало, любит красивую жизнь, деньги и все остальное, связанное с ними, по-своему жаден, можно сказать, всеяден и отчасти даже беспринципен, то есть за приличный гонорар может взяться защищать убийцу собственных родителей. Хотя это, последнее, наверное, уж слишком. Но хороший «микст» — максимальное использование клиента сверх таксы — может на какой-то момент затмить глаза. При этом довольно приятный, вальяжный человек, обожающий почему-то работать в паре с Гордеевым. Так бывало уже не раз, и всегда они процессы выигрывали.

Именно по этой причине ничего странного в визите Вадима Денис не видел. Жизнь-то ведь не останавливается из-за того, что Юрка временно обретается на больничной койке и еще под охраной крепких ребят.

И вот первый тревожный звонок Гордеева. В чем причина?

Оказывается, буквально час назад ему звонил Вадим и сказал, что хочет срочно подъехать и обговорить «одно дельце», которое возникло неожиданно. На вопрос Юрия, что за спешка, Райский уклончиво ответил, что образовалась не очень приятная в этическом отношении ситуация, в которой может получиться так, что он, Вадим, будет вынужден в какой-то мере перебежать дорожку Гордееву. А ему этого бы никак не хотелось. Он смеет надеяться, что они с Юрой — друзья. А подставлять друга с его стороны было бы довольно подло. Он на такой шаг не способен и думает, что, поговорив, они могли бы прийти к общему знаменателю.

Гордеев чуть не взорвался от этакого словоблудия, и тогда Вадим скромно намекнул, что дело касается защиты уже известного Юрию Гусева. И чтобы вообще оправдаться от любых подозрений, Райский добавил, что в конторе — он имел в виду их юридическую консультацию — вчера утром побывала некая дама, которую Гордеев хорошо знает, и заявила, что в связи с болезнью Юрия Петровича — она именно так и сказала — дело, которое она поручила ему вести (имелась в виду защита Гусева, пребывающего в следственном изоляторе Бутырки), застопорилось, а это ее крайне огорчает и не устраивает. Поэтому, зная о давних дружеских и доверительных служебных отношениях адвокатов Гордеева и Райского, она просит Вадима Андреевича взять этот труд на себя. Иными словами, по-дружески поговорить с Юрием Петровичем и, пока тот болеет, ознакомиться с материалами дела. Ну, проще говоря, делать что-то, не стоять на месте. И сказано это все было с явным раздражением. Вот, собственно, поэтому…

Короче, Вадик уже едет сюда.

— От меня-то ты что хочешь? — скрывая раздражение, спросил Денис. Ситуация, по его мнению, складывалась действительно дурацкая.

— Как?! — прямо-таки изумился Юрий. — Ты так ничего и не понял?! Денис, дружище, я категорически не узнаю тебя!

— А я не понимаю, объясни! — упрямо продолжал Денис.

— Хорошо, — сразу успокоился Гордеев. — Тут имеются несколько позиций. Первая. Я не могу быть твердо уверен, что у Райского была именно Елена Казначеева. Он же ее не видел, когда она приходила ко мне на прием. Второе. Я сам предложил ей тогда кандидатуру Вадима, а она категорически отказалась. Сказала, что такой адвокат, как Вадик, любитель «микста», ей не нужен. Третье. Очень странно, что она объяснила мое пребывание здесь болезнью. Это вообще-то могло быть сказано разве что в насмешку либо в раздражении, но я ей пока никаких поводов ни для одного, ни для другого не давал. Четвертое. Я уже и сам хотел было подключить к защите Вадима, но пока не говорил ему об этом. И подобная их торопливость заставляет меня усомниться в моем выборе.

— Кого ты имеешь в виду, говоря «их»?

— Тех, кому сам факт того, что я взялся защищать Гусева и уже имею на руках его заявление в Генеральную прокуратуру, а также согласие осуществлять все функции по его защите, — острый нож в одно место.

— Я все равно не понимаю, Юра. Тебя наняли. Ты согласился. Но случилось непредвиденное, и ты на время выбыл из игры. Так в чем же дело? Почему та же самая дама, Казначеева твоя, не может поручить защиту тому человеку, которого ты сам же ей и рекомендовал? Ну тогда он ей не нравился. А сейчас, когда ты на койке и неизвестно, когда поднимешься, возможно, по ее мнению, уж лучше пусть будет кто-то, чем вообще никого. И, кстати, Вадиму и ты доверяешь. Разве не так?

— Почти так, Денис… почти. А чтобы быть уверенным полностью, я должен твердо знать, что поручение это сделала именно Елена Александровна. И пока она мне лично не подтвердит своего решения, я ничего конкретного ответить Вадиму не могу. И уж тем более обещать. А он, я чувствую, будет настаивать и торопить. Теперь понимаешь?

— Ну так бы сразу и сказал. А то нагородил семь верст до небес… Давай ее координаты, и я немедленно свяжусь.

— В том-то и дело, дружище, что ее два телефона, которые мне известны, не отвечают.

— Давно?

— Со вчерашнего вечера, когда я в первый раз ей позвонил. Ни домашний. Ни мобильный. Не знаю, что и предположить. Может, отъехала куда-нибудь? А беспокоить дядьку твоего или Саню мне бы очень не хотелось. Хотя… у меня появилось какое-то нехорошее предчувствие…

— Ну говори, не тяни же! — вскочил Грязнов-младший.

— Я должен быть твердо уверен, что у Райского была именно Елена Александровна, вот в чем дело, старик.

— Ну так покажи ему фотографию… ах да, вы же еще наверняка не успели обменяться с ней любовными фотиками с автографами типа «Прэвэт з Анапы!», верно? — Денис улыбался, не сильно веря предчувствиям Юрия. — Помнишь, в середине прошлого века делали на курортах такие фотографии на память — в сердечках и с целующимися голубками? Я у дядьки парочку нашел в письменном столе. Говорит, даже и не помню, кто такие, а выбросить не захотел. Ох, рыжий! Дядь Саня как-то обмолвился, что они с ним наводили шороху на южных пляжах!

— Денис, — поморщился Гордеев, — я очень прошу тебя: будь серьезен.

— Буду, буду, — вздохнул тот. — Короче, я понимаю, что ты хотел бы до капитального разговора с Вадимом получить сведения из уст мадам Казначеевой? А поскольку ее телефоны не отвечают, ты хочешь, чтобы мы аккуратно вскрыли квартиру и убедились, что ее там действительно нет? Где квартира?

— На Ленинском проспекте.

— Ах ну да! — вспомнил Денис и захохотал. — Юрка, а ведь дядька, похоже, и тут тебя обскакал!

— Денис, ну перестань! Какой-то ты сегодня несерьезный, ей-богу. Речь ведь о жизни идет!

— Ну так уж и сразу — о жизни… Я смотрю, у тебя в клинике комплексы развиваются нехорошие. Хотя правильно, помню, когда в медицинском учился, один преподаватель говорил, что, по твердому убеждению гинеколога, весь мир занимается только одним, причем круглосуточно…

— Денис! — не выдержал и воскликнул Гордеев.

— А акушер считает, что абсолютно все женщины — беременные. Так что все зависит от точки зрения. Ладно, точный адрес помнишь?

— Записывай. — Юрий раскрыл записную книжку с адресом Елены. Денис переписал к себе.

— Это все твои просьбы?

— А что, тебе мало? Учти, времени совсем нет, Райский подъедет, — Юрий посмотрел на часы, — к половине седьмого. В приемное время. Успеете?

— Чего не сделаешь для друга, — вздохнул Денис и отключился.

Наблюдательный пост Щербака занял второй стажер «Глории», Леша Малеев, выпускник юрфака МГУ, который предпочел «государевой службе» «чоповскую вольницу», как ему казалось, но покуда используемый директором агентства для выполнения мелких, незначительных поручений. А Николай немедленно отправился на Ленинский проспект.

Несколько раз прозвонив по обоим телефонам и не добившись результата, он использовал избитый, но постоянно удающийся способ проникновения в чужое жилье, каким бы элитным оно ни было. А соответствующая экипировка и необходимый инструмент всегда имелись в багажниках автомобилей сыщиков.

На этот раз в квартиру Елены Александровны Казначеевой поднимался мастер по ремонту холодильников. И к тому же работник сферы бытовых услуг, прекрасно знающий все коды в доме, не вызывает почему-то подозрений у вахтерш, вечно озабоченных кучей личных проблем.

Из трех дверных замков, один из которых представлял собой вполне современное электронное устройство, на преодоление которого могло уйти немало времени, был заперт лишь один — самый примитивный, так называемый английский. Дверь была и не заперта, а захлопнута. И это сразу насторожило Щербака. Поэтому, прежде чем войти в квартиру, он позвонил шефу. Объяснил ситуацию.

Денис задумался. В памяти всплыли слова Гордеева о каких-то предчувствиях, чушь, конечно, но чего не случается!

— Коля, — принял он наконец решение, — заходи, но нигде не оставляй следов. Только общая рекогносцировка, не больше. И тут же уходи. Оставь «секретку».

— Понял, шеф, — ответил Щербак и, надев на ботинки целлофановые «боты», руками в перчатках осторожно открыл дверь.

В квартире было тихо. Все убрано. На кухне чисто, никакой посуды в раковине. В гостиной вся мебель находилась, вероятно, на своих постоянных местах — это было заметно. Следы передвижения по полу тех же стульев как-то бросаются в глаза. В спальне аккуратно застланная кровать. Но что-то настораживало.

И Щербак быстро понял: воздух спертый, какой бывает, когда окна либо форточки в квартире не открываются несколько дней кряду. А вот и второе подтверждение — на полированной тумбочке, на подзеркальнике, на блестящей поверхности стола в гостиной и даже на лакированных спинках стульев — на всем лежал ровный, хотя и незначительный, слой пыли. Эксперт-криминалист даже смог бы назвать, сколько времени потребовалось, чтобы лег именно такой слой — не тоньше и не толще. Но Щербак в этих нюансах был не силен, зато по запаху, стоявшему в квартире, предположил, что никого постороннего, не говоря уже о хозяйке, здесь не было никак не меньше двух дней. За один день атмосфера просто не успевает сгуститься и стать такой несвежей. А вот после трех-четырех дней появляются характерные запахи уже слежавшейся пыли и еще, видимо, старости — от вещей, давно залежавшихся на полках шкафов или в ящиках комодов. Зимой это чувствуется гораздо меньше. Легкий матовый слой пыли на всех поверхностях указывал на то, что хозяйка покинула квартиру без принуждения со стороны. Следов борьбы не было никаких. Но вот почему она не закрыла еще два основных, по сути, замка?

Может, выходила на минутку? Захлопнула дверь и выскочила на улицу? Полагая, что скоро вернется? И не вернулась… Или здесь побывали такие же профессиональные «аккуратисты», как он, Николай Щербак, которые, так же как и он, не собирались оставлять после себя следов? Нет, все равно что-нибудь они бы упустили. Вот как, например, он сейчас — машинально провел пальцем по пыльному ребру спинки стула, и оно заблестело. Неосторожно. Зря… Теперь придется у всех стульев сделать то же самое, чтобы разница не была заметна. Проще б, конечно, с распылителем, но он остался в багажнике, не думал Николай, что может понадобиться. А вот так и случаются непредвиденные проколы. Кажется, маленькие, а кто знает, во что могут вылиться?..

Однако пора и честь знать. Еще раз внимательно осмотрев все комнаты, особенно прихожую, и не найдя ничего, что указывало бы на насильственные действия при исчезновении хозяйки, Николай, помня указание шефа, забрал с подзеркальника в спальне небольшой, в модной рамочке красного дерева, цветной женский фотопортрет, полагая, что это и есть фотография самой хозяйки. Других он просто не обнаружил, а рыться в ящиках в поисках семейных альбомов у него не было времени. Да и задание Дениса Андреевича было однозначным — туда и сразу обратно.

Щербак спрятал фотографию в рамке в карман, поднял свой чемоданчик с коврика в прихожей и так же аккуратно, как вошел, покинул пустую квартиру.

Еще через полчаса он докладывал директору «Глории» о своих впечатлениях и некоторых выводах.

Денис посмотрел фотографию очень симпатичной, хотя и немолодой женщины, отметив ее не наигранную, а очень естественную задумчивость, неуловимую изысканность позы, которую она приняла, позируя фотографу. Очень интересная женщина. Но можно ли быть уверенным, что это и есть Елена Казначеева? Может, это сестра ее? Или мать — в молодости. Хотя глупо, тогда цветных фотографий просто не делали. А это, видно же, из недавних. И Денис решительно набрал телефонный номер.

— Грязнов слушает, — басом отозвалась трубка.

— Привет, дядь Слав. Ты не будешь возражать, если я прямо сейчас кину тебе на факс один фотик? Надо бы опознать. То есть произвести идентификацию.

— А что это? — недовольно отозвался Грязнов-старший. — Точней, кто?

— А вот это мы и хотим узнать. От тебя. Причину потом объясню. Так я могу?

— Ты-то все можешь, вопрос — могу ли я! Ладно, присылай. Я перезвоню.

Звонок не заставил себя ждать.

— Денис, быстро объясняй, в чем дело? Откуда у тебя эта фотография? — Вячеслав Иванович был явно встревожен.

— Из одной квартиры, в которой хозяйка, судя по некоторым наблюдениям, не появляется два-три дня. И все ее телефоны молчат. А у Юрки возникло попутно некое тревожное предчувствие. Хотя, я думаю…

— Погоди, — оборвал Вячеслав Иванович, — это не телефонный разговор. Я подъеду после работы…

— Может быть поздно, дядь Слав.

— В каком смысле? — Генерал повысил голос.

— В прямом. Может, мне самому лучше прямо сейчас к тебе подскочить? А Юрке я тогда перезвоню, чтоб он не делал скоропалительных выводов и, соответственно, шагов?

— Вот это будет самое правильное. Жду.

А теперь уже и Гордеев, не на шутку встревоженный сообщением Дениса, пообещал тянуть с Вадимом, насколько это окажется возможным. До приезда к нему Дениса с фотографией женщины.

— Где вы ее взяли? — быстро спросил Юрий.

— Где, где! — почти рассердился Денис. — Сказал бы! Неужели мозгов не хватает понять? В ее пустой квартире.

— Опиши, — потребовал Гордеев.

— О господи! Ну сидит, видимо, облокотилась на стол. Подбородок на согнутой ладони. Волосы волной — справа. Смотрит прямо в объектив. Чего еще? За спиной, на стене, какая-то картинка, нечетко. Розовое с голубым.

— Можешь не продолжать. Это она. Я видел эту фотографию на ее туалетном столике, в спальне.

— Что, ты и там уже успел побывать? — изумился Денис. — Ну парень!

— Прекрати! Просто она лежала на кровати. Голова болела, а я…

— Все с тобой ясно, охальник…

— Да какой, к черту?! Денис, я боюсь, что могу оказаться прав.

— Поговорим еще, я еду к дядьке. От него позвоню. Честно говоря, я уже вообще ничего в ваших делах не понимаю!

2

На столе перед генералом лежал цветной факс. А сам генерал сидел, опустив подбородок на сжатые кулаки, и смотрел на эту фотографию. Вошедшему Денису кивнул и жестом предложил садиться.

— Я так понимаю… — начал Денис.

— Ага, она самая. Из спальни, что ль?

Несмотря на некоторую даже трагичность ситуации, Денис едва не расхохотался. Еле сдержал смех, так и рвущийся наружу. Это ж надо представить! Да что они все в спальне-то ее делали?! Ну орлы! Ну ходоки! Вот тебе и «прэвэт з Анапы»!

— Ты чего? — мрачно посмотрел на племянника генерал.

— Печально, но факт. Нету ее. А теперь слушай другую повесть…

И Денис, насколько мог, подробно изложил все то, что недавно рассказал ему Юрка Гордеев. Добавил, что тот теперь волнуется и ждет их совета, поскольку Вадим Андреевич Райский обещал прибыть в клинику с минуты на минуту. Словом, на горе — двор, на дворе — кол, на колу — мочало, начинай сначала…

Выслушав, Вячеслав Иванович задал вопрос, как будто не имеющий прямого отношения к делу:

— Ребята чем заняты?

— Отслеживаем Багра. Пока безрезультатно.

— Давно?

— Да вот уже… третий день.

— И не найдете, — уверенно сказал Грязнов-старший.

— Это почему? — опешил Денис.

— А потому что, когда не знаете, что делать, надо со старшими и опытными людьми советоваться. Если, как ты уверяешь, у Юрки появилось плохое предчувствие, а визит Щербака его отчасти подтвердил, надо не сидеть на точках, а шариками в голове вертеть. Ты видел результаты дактилоскопической экспертизы? — И добавил, увидев кивок племянника: — На рулевой баранке джипа, на той трубе, которой Саню огрели, даже на пластиковой карточке водительских прав Ирины, которую Саня подвозил эксперту, обнаружены одинаковые отпечатки. О чем это говорит? Выводы какие?

— Ну, дядька, ты со мной, как со студентом, честное слово!

— А кто ж тебе запрещает учиться? Вот и учись… пока мы живы. Вам бы, ребятки, не Багра вашего выслеживать, время дорогое зря терять, а установить пристальное наблюдение за другим человеком. Угадай с трех раз?

— Брусницыным? — не задумываясь, сказал Денис.

— Молодец, — без всякого выражения одобрил генерал. — Если этот полковник имеет свой личный интерес, то он, несомненно, причастен к исчезновению Елены. Это — раз. А там, где ее могут прятать — я не знаю, с какой целью, поскольку их может быть несколько, — там же должен находиться и ваш Багор. Ты, надеюсь, внимательно слушал доклад Филиппа? А что ему рассказал тот паренек? А рассказал он, что сам является как бы в некотором роде доверенным лицом у своего босса. По научно-технической части, разумеется. А вот Багров — тот наверняка уже по оперативной. Служили-то в Чечне вместе. И Багор там тоже подчинялся Брусу, так говорю? Так. А теперь слушай дальше. Багор засветился, и неоднократно, даже до такой степени, что Брус этот вынужден был его уволить, что называется, без выходного пособия. На словах, разумеется. Не возражаешь против такой постановки вопроса?

— Согласен, дядь Слав.

— А если он его уволил лишь формально, но оставил при себе, то где может его держать? У себя же. Для личных, как говорится, нужд. И чрезвычайных ситуаций. От таких отморозков их начальство, как правило, не отказывается, иной раз себе дороже. Имей в виду. И делай соответствующие выводы.

— Значит, предлагаешь установить наблюдение за Брусницыным? А что у него? Квартира на Полянке… коттедж где-то в районе Нахабино…

— Уточните, что значит — в районе?

— Пока не занимались, сделаем.

— Давно пора. И сам подумай, у себя в московской квартире он Ленку вряд ли станет держать. А вот в том же Нахабине? И под охраной вашего Багра? Почему бы и нет?

— Дядька, — улыбнулся Денис, — кажется, ты молодец.

— Кажется ему! — фыркнул генерал. Но было видно, что такая вот непритязательная лесть пришлась ему по душе. — Давай своим команду, а сам бегом кати к Юрке. Этот Райский у них — та еще птица, я его знаю. Юрка — куда ему, чистый лопух по сравнению со своим приятелем. Но ты ему этого не говори. И скажи от моего имени, что доверенности на ведение дела Гусева, подписанной подследственным, я ему до его выхода из клиники все равно не дам, так что могут не шибко стараться. Да и нет его у меня, — Грязнов хитро ухмыльнулся, — передали мы заявление Гусева по назначению, в Генеральную прокуратуру, вот пусть там и отслеживают, понял, Денис, о чем я? Они искать начнут. А мы и узнаем, кто ищет и кому это сильно надо. А без заявления Гусева, без его согласия все их проблемы — чистый пшик. Вот так прямо и скажи. А уж как Юрка станет Вадиму этому объяснять — его личное дело. Можешь добавить, что и Саня со мной полностью солидарен. И еще пара слов перед уходом, племяш…

Вячеслав Иванович наклонился к Денису — тому тоже пришлось потянуться к дядьке через стол — и сказал тихо:

— Ты ко мне Филиппа своего подошли. Домой, в Свиблово. Я хочу его попросить об одном личном одолжении, не возражаешь?

— Не возражаю, но о чем речь? Мне сейчас каждый сотрудник…

— Так по твоему же и делу. Но я не хотел бы озвучивать раньше времени одну идейку, которую мы вчера обговорили с Саней. Не надо, чтоб все знали… И если тебе не трудно, племяш, прямо сегодня, к вечерку, и подошли его. Потом сам мне спасибо скажешь…

Денис не стал настаивать — все равно от дядьки, если тот сам не захочет расколоться, ничего не добьешься, только время потеряешь — и помчался к Гордееву. Время до приезда туда Райского у них еще оставалось…

Вадим Андреевич весь так и светился от возбуждения, он и руки вскинул, чтобы радостно поприветствовать «болящего». Но, увидев в уголке палаты скромно сидящего на табуретке Дениса Грязнова, как-то слегка сник, будто немного сдуло праздничный воздушный шарик.

— А-а, и ты тут? — с кислым уже выражением на лице он кивнул приятелю Гордеева, которого, естественно, хорошо знал. Как знал и то, чем Денис занимается. — Ну что ты скажешь о нашем герое? — Он кивнул на Юрия, одновременно пожимая ему руку и вываливая из пухлого портфеля прямо на одеяло яблоки и апельсины — вперемешку. — Учти, уже все помытые. Лично.

— А что сказать? — Денис индифферентно пожал плечами. — Он-то уговаривает всех, что здоров, да только врачи никак не желают это подтвердить официально. Причем диагноз довольно сложный. Травматическая энцефалопатия с интеллектуально-мнестической недостаточностью и органическим психосиндромом. А со своей стороны и исходя из своего личного прошлого опыта, я могу добавить, что субдуральная гематома, диагноз которой также подтвержден компьютерным томографическим сканированием и обследованием методом магнитного резонанса, может вызвать необратимые последствия, вплоть до острого нарушения мозгового кровообращения, именуемого апоплексией, если пациент вознамерится нарушить установленный, после соответствующего врачебного консилиума, строгий постельный режим. Я тебе понятно объясняю? Потому что ему — говори не говори — как в пустоту, совсем не бережет себя человек…

Гордеев, негромко постанывая, чтобы удержаться от смеха, и растирая лицо ладонями, прятал глаза от Райского. А Вадим тупо смотрел на Дениса, пытаясь сделать для себя соответствующие выводы. Один из которых был ему крайне важен: отдаст Юрка в этой ситуации дело или нет? Или захочет лично продолжать, да только неизвестно когда, а время поджимает.

— Нет, я, конечно, все понимаю, — с серьезным видом закивал Райский, придвигая к себе стул и плотно усаживаясь на нем, словно демонстрируя тем самым, что он здесь надолго, основательно, для решения жизненно важных вопросов, и торопиться ему некуда, ибо рабочий день уже кончился. Чего, наверное, нельзя сказать о сотрудниках всякого рода детективных агентств, служба в которых продолжается, как известно, круглосуточно. Но, немного подумав, он решил сделать еще один шаг, чтобы избавиться от ненужного ему свидетеля.

— Слушайте, мужики, — он поставил свой портфель на пол, прислонив его к ножке стула, и приподнялся, — может, я вас оставлю, и вы закончите вашу беседу? А уж мы с тобой, Юра, поговорим позже? Служебные проблемы — кому они, кроме нас с тобой, интересны, да? Так я подожду в коридоре, надеюсь, не возражаете?

— А зачем? — удивился Гордеев. — Сиди, Вадик. От Дениса у меня, ты знаешь, секретов нет. А потом, то, с чем ты пришел, уже давно ни для кого, кроме, возможно, тебя, никакой тайны не представляет, я правильно говорю, Денис?

Тот жестом показал, что полностью разделяет его мнение. И с места не сдвинулся.

А Райский оказался в трудном положении. Он был уверен, что убедить Юрия будет стоить ему немалых трудов, но очень надеялся на свои профессиональные способности уговаривать людей, когда у тех остается хотя бы малейшее сомнение в собственной правоте, любая, самая малая зацепка. Он даже готов был предложить вариант — не самый, разумеется, лучший, — при котором номинально защиту продолжал бы вести Гордеев, а фактически же осуществлял ее он, Вадим Райский. Советуясь, естественно, с Юрием, докладывая по мере надобности, дозируя при этом информацию, чтобы не допустить ни в коем случае неожиданных для заказчика эксцессов. А что заказчик — человек очень серьезный и никаких там «или — или» он попросту не признает, это Вадим понял сразу. Равно как и то, что заказчик крайне раздражен той неожиданной активностью, которая вдруг возникла вокруг дела Гусева с появлением адвоката Гордеева. Нелепый случай, как говорится, совершенно неожиданно помог на какое-то время несколько пригасить эту активность. Притом что говорить так, имея в виду несчастье, случившееся с человеком, конечно, не гуманно.

Но тут другое вычленил острый ум Райского: а ведь несчастье-то, возможно, произошло вовсе и не случайно. Правда, подробностей происшествия он еще не знал, а дама, выступавшая от имени заказчика, ушла от подробностей. Но тогда и реплики на эту тему приобретали характер некоего предупреждения. Мол, если ты не хочешь повторения того, что произошло с твоим коллегой, будь крайне осмотрителен. Ну да, и послушен, в смысле, управляем. Впрочем, к последнему Вадиму было не привыкать…

Конечно, очень ему мешал сейчас своим молчаливым присутствием Денис Грязнов, но другого выхода не было, пришлось рискнуть. И Вадим кратко изложил имеющуюся у него фактуру.

Явившаяся в юридическую консультацию накануне утром молодая, ну, не очень, может, красивая, но несомненно симпатичная дама… И далее Райский практически слово в слово повторил то, что Юрию было уже от него же и известно.

— Как она представилась? — словно по забывчивости переспросил Гордеев, поглядывая на Дениса.

— Ну, разумеется, Еленой Александровной Казначеевой, которая однажды уже посещала тебя. Правда, — усмехнулся Вадим, — ни в паспорт, ни в водительские права ее я не заглядывал, сам понимаешь. До официального заключения договора о защите подследственного Гусева у нас дело не дошло, так как есть масса формальностей. Просто обговорили некоторые условия…

— …Гонорар, — подсказал Гордеев.

— В общих чертах, Юра. В очень общих. Тебе-то она сколько предложила?

Денис с Юрием быстро переглянулись.

— А при чем здесь права? — небрежно заметил Гордеев, не отвечая на главный вопрос Райского.

— Какие права? — не понял тот и напрягся.

— Ну, Вадик, ты что, стареешь? Ты же сказал, что в права ее не заглядывал, а зачем надо было?

— Ах! — засмеялся Райский. — Так ты ж про ее фамилию спрашивал! Вот я и…

— Понравилась тебе ее тачка?

— Скажешь тоже — тачка! — искренне восхитился Вадим. — Там не тачка, а самый что ни на есть крутой «бенц»! Круче не бывает.

— А ко мне тогда на «опеле» приезжала, — скучным голосом обронил Гордеев. — Верно замечено, красиво жить не запретишь…

— А может, у нее две машины, не знаю, — пожал плечами Вадим.

Он не врал конкретно про «мерседес-бенц» — это видел Гордеев. Но врал в другом, либо его просто обвели вокруг пальца. У Елены не было никакой машины вообще. Она на такси приезжала, и цыплячьего цвета авто терпеливо дожидалось ее у входа в юридическую консультацию, это видел в окно Юрий, когда она уезжала.

Юрий незаметно подмигнул Денису, и тот как бы непроизвольно кивнул.

— Так сколько она тебе положила? — вернулся к своему вопросу Райский — тема была для него болезненная.

— В договоре написала пять, а при окончательном расчете обещала еще столько же. «Зеленью».

— Смотри, — обрадовался Вадим, — пожадничала. Мне посулила пятнадцать. Если я тебя уговорю передать дело мне. По-моему, это нехило, да? Там, она сказала, в принципе и делать-то особо нечего, вопрос ясен, а с налоговыми органами тоже можно договориться, уладить к общему удовольствию. И если обвиняемый пойдет на сотрудничество со следствием, возможно, суд вообще ограничится условным наказанием, которое у нас никто всерьез сегодня и не воспринимает, верно?

— Похоже на то.

— Вот и я так думаю. Что скажешь, Юрочка?

— Я хочу, чтоб свое мнение высказал Денис, он тоже немного в курсе. И я рассказывал, и другие, причастные к делу.

— А-а, так вон почему он здесь сидит! — заулыбался Райский. — А я-то все пытаюсь понять, зачем занятому человеку наши склочные проблемы? Ну тогда очень интересно, очень!

— Так чего высказывать-то? — скучным до отвращения голосом начал Денис. — Мне представляется, Юра, что все, рассказанное здесь Вадимом, липа в чистом виде. И брехня, рассчитанная на то, что ты валяешься в койке с помутненным сознанием, и впарить тебе любую чушь ему удастся запросто. Я понятно излагаю? — Денис «рыбьим», снулым взглядом уставился на Райского. А тот вспыхнул, даже подскочил на стуле. Казалось, что возмущение сию минуту взорвет его.

— Я не понимаю! Это что? Издевательство, да?!

— Вадик, — лениво отреагировал Гордеев, — сиди и не рыпайся. Денис, а ты сделай мне одолжение, расшифруй, пожалуйста, ему, непонятливому, что мы с тобой о нем сейчас думаем. И о его туфте, с которой он так бодро прибежал сюда.

— Юра! — продолжал закипать Райский. — Ребята! Вы что, ничего не поняли? Какая туфта? Вы чего, в своем уме? — но запал его, усиленный явно наигранным возмущением, как-то стал снижаться. — Конечно, объясните, что именно вы имеете в виду, разве я против, но надо же знать меру…

— Ладно, слушай сюда, Вадим Андреевич, — жестко заговорил Денис. — Начну с того, что никакая Казначеева не могла вчера появиться у тебя в кабинете на Таганке. А если и была какая-то дама, то к Елене Александровне она имеет такое же отношение, как ты к папе римскому, усек? Почему — тебе это знать еще рано. Дальше. Смею предположить своим хилым умишком, что вообще не к тебе приходили, а ты сам приходил туда, куда тебя пригласили. И где тебе, Вадим Андреевич, весьма доходчивым русским, наполовину блатным, языком нарисовали такое предложение, от которого ты не смог отказаться — по двум причинам. Первая — ты сообразил, что дяди и тети тебя принимали серьезные, что они просто так, для собственного удовольствия, посвящать тебя в свои заботы не станут, а уж если это сделали, то больше с тебя не слезут. И тем самым с ходу лишили тебя альтернативы. Ну а вторая — проще. Это твоя обычная, врожденная жадность к деньгам. А теперь попробуй убедить нас, что это не так.

Вадим молчал, переводя взгляд с одного на другого, и обильный пот вдруг выступил на его покрасневшем до багрового цвета лбу.

— Я даже мог бы предположить адрес, по которому у тебя состоялась беседа. Не говоря о фамилии дамы, про которую ты не соврал. Ты действительно мог поверить ей на слово. А что баба — эффектная и совсем не старая, это я, Юрок, готов подтвердить слова Вадима Андреевича, я ее видел уже. Ну так как, будем дальше разговаривать?

— Колись, Вадик, — снисходительно заметил Гордеев. — Только в этом твое спасение. Что они тебе предложили?.. Впрочем, ты уже на этот счет высказался — яснее и не требуется. Ты уговариваешь подследственного, или обвиняемого, как вы там для себя решили, сотрудничать с ними, и за это он может надеяться на снисхождение. Ну а если у суда вдруг что-то не сложится и Гусеву впаяют на всю катушку, ничего страшного, тебе разрешат принести кассационную жалобу, не поможет — надзорную… Улита едет, когда-то будет. Так, глядишь, со временем смогут вообще снять с человека судимость. Судебная ошибка — мало их, что ли?

— Погодите, погодите, — заторопился Райский, хмурясь и мучительно растирая свой лоб обеими ладонями, — вы что-то не о том.

— Ну почему сразу уж и не о том? — деланно возмутился Денис. — Мы-то как раз о том, что последствия для адвоката, пошедшего на сговор с обвинением и понуждающего своего подзащитного дать против самого себя ложные показания, могут быть истолкованы в коллегии адвокатов исключительно однозначно. Со всеми вытекающими чрезвычайно неприятными выводами. Разве ж не так? Юра, я чего-нибудь путаю?

— Ох, Вадька, дурак же ты, ей-богу! Им-то наплевать, а вот ты вылетишь как пробка!

— Юра, я не понимаю, как ты… как вы?!

— Не перегибай палку, Вадик, сломается и тебе же первому влупит по лбу. А это очень больно. Давай поступим следующим образом. Будем считать твое сообщение версией, которая тебе была подсказана… кем, лучше бы, конечно, услышать это от тебя, потому что, если мы угадаем сами, тогда ты нам будешь просто не нужен. Даже помехой можешь оказаться. Такие дела. А твою версию мы можем с Денисом принять к сведению, чтобы затем выстроить свою линию защиты. И при этом подсказать тебе, как вести себя с заказчиками, чтобы не проколоться ненароком. Как, кстати, не продешевить при этом. Сорвать свой «микст». Больше того, я, пожалуй, готов взять тебя в компанию, но при условии, что ты не станешь вести двойную игру и поклянешься в этом вот здесь, перед нами. Да тебе будет и самому невыгодно. Заложить тебя — для нас проблемы не составит. А с другой стороны, и тебе не придется поступаться своей совестью, которая у тебя все-таки есть, я знаю. Гибкая, но есть. Ну решайся наконец, остаешься или уходишь? Но тогда и фрукты эти забирай.

Райский поднял с пола свой портфель, подержал в руках и вдруг со злостью отшвырнул его в сторону. А Гордеев облегченно рассмеялся и сказал:

— В жестокой и бескомпромиссной борьбе между честью и гонораром победа оказалась на стороне… чего? Чести, разумеется. Ничего, Вадик, с гонораром мы тебя тоже не обидим. Было б с кого получать… Денис, сделай одолжение. Покажи Вадиму портрет Леночки Казначеевой.

Грязнов протянул Райскому сложенный пополам факсовый отпечаток. Вадим развернул, тупо в него уставился и покачал головой — не то укоряя себя, не то восхищаясь обликом задумчивой женщины. После недолгой паузы произнес растерянно:

— М-да-а… Ну той до этой далековато… слов нет.

— Так на чем особенно настаивала Нина Георгиевна? Кроме того, что просила впредь именовать ее в твоих разговорах со мной Еленой Александровной?.. Вы с ней, вообще, где беседовали? У нее в кабинете, в Следственном комитете? Или в фонде у Брусницына? — язвительно спросил Грязнов.

И вот тут окончательно Райского сдуло. Похоже было на то, что все, чем старательно «накачали» его заказчики, вышло вон. И Вадим обрел наконец способность рассуждать здраво и прагматично, чем, надо сказать, и нравился Гордееву, с улыбкой прощавшему приятелю многочисленные его «заблуждения»…

3

Филипп Кузьмич Агеев просто обожал устраивать мелкие провокации. Хлебом не корми — дай душе порезвиться. Ну и кулакам — тоже, но без тяжких последствий. Не «в умат», как выражаются уголовники. То есть так, чтоб мама родная потом все-таки узнала пострадавшего. И, как в прошлом говаривал легендарный советский лидер, в этой связи (с непременным ударением на букву «я») задание Вячеслава Ивановича пришлось ему «в цвет».

А этот термин уже из другого лексикона. «Выйти в цвет» — такое выражение пришло к сыщикам еще из царской охранки, а туда перекочевало из охотничьей терминологии. Так охотник по каплям крови, оставленным на земле, выходил на подраненную дичь, «в цвет». Ну а в охранке появился, естественно, другой смысл — охота на человека.

Итак, задание было «в цвет», и Филя немедленно договорился с Володей Демидовым, что тот подыграет ему в нужный момент. Это ведь очень впечатляет, когда на помощь растерянной женщине вдруг, невесть откуда, является добрый спаситель в образе этакого скромного на вид человека, в критический момент проявившего недюжинные, прямо-таки поразительные способности! Да его ж после этого надо немедленно начать усиленно и страстно уважать! И чем крепче и чаще, тем, извините, лучше! А что «спасаемая дама» наверняка пожелает проявить чисто женскую — какую же еще! — благодарность, причем по самому высокому счету, об этом Филя узнал все от того же Вячеслава Ивановича, а тот, соответственно, из своих источников. Значит, требовалось только создать максимально правдивые, естественные условия для выполнения ответственного задания. Оставляя при этом отдельные аспекты морали и этики в стороне, ибо настойчивое добывание истины иной раз заставляет исполнителя относиться к вышеуказанным общечеловеческим понятиям с некоторой снисходительностью.

Чтобы в дальнейшем не ошибиться и не спутать нужный объект с посторонней женщиной, Агеев с Демидовым подъехали к Следственному комитету МВД и подождали, пока дама выйдет. Наконец, сидевший с ними в машине Вадим Райский показал на невысокую, крашеную блондинку, крупную в плечах и бедрах, но с узкой талией. Она немного косолапо шла от дверей к закрытой автостоянке на таких высоких фигурных каблуках, что ее явно коротковатые ноги с рельефными, как у бывшей спортсменки, икрами, в общем-то, представлялись даже по-своему стройными. А кривизна — ну что ж, может, она в юности конным спортом занималась.

Позже, когда они высадили Райского и остались вдвоем, чтобы приступить к операции, Демидыч скептически заметил:

— Филя, ты только не надорвись, говорю как профессионал профессионалу. Ну а что касается портрета лица, то…

— То что? — мрачно спросил Филипп. — Оно в данном случае не показатель. Ну, скажем, ничего особо выдающегося. А фигура — так даже вполне ничего.

— Ты ведь знаешь великую истину, что искусство требует жертв? — успокаивал Демидыч. — А в нашем деле жертвы не всегда оправдывают затраченные усилия. Но мы идем на них, как все остальные бойцы невидимого фронта!

— Чего это тебя на трибуну потянуло? Вроде повода нет, — уныло заметил Агеев.

— Я к тому, Филя, что женщины подобного типа, по моему глубокому убеждению, никогда не доверяют своему первому впечатлению. Поэтому и про любовь с первого взгляда можешь сразу забыть. Ты ж не рискнешь заявить ей, что она — красавица, а ты всю жизнь только и мечтал о такой, как она, любовнице? Не рискнешь, ибо она не поверит ни единому твоему слову. И, больше того, немедленно насторожится, и тогда тебе там больше делать нечего. На твоей мякине ее не проведешь. Да и, судя по информации, тертая баба. К чему я говорю? А к тому, Филя, что подъехать к ней ты сможешь только в том случае, если она будет в полнейшем шоке, а твой внешний вид недвусмысленно продемонстрирует ей твою истинную героическую сущность. И что из этого следует? Догадываешься, нет? Это значит, что мне придется поработать с тобой, Филя, без всякого снисхождения. На совесть. Иначе никакого доверия.

— Ну ты все-таки не очень… — помолчав, пробурчал Филипп. — Мне ж с людьми встречаться. Ну, грим там, пластырь — это еще ладно, боевые шрамы украшают, шрамы, Демидыч, а не следы мордобоя, усекаешь разницу?

— Ох, — вздохнул Владимир, — вечно с тобой сложности… Попробую…

Дальнейшие события развивались практически в соответствии с составленным заранее планом.

«Гелендваген» Нины Георгиевны Ершовой нырнул под квадратную арку во внутренний двор, лихо подкатил к дверям подъезда «сталинки» на Кутузовском проспекте, в котором она с недавних пор проживала. Там автомобиль развернулся и сдал на стоянку, возле низкой оградки, окружающей древонасаждения и кустарники. Нина Георгиевна, совершившая вечернюю пробежку по магазинам, типичную для одиноких женщин, устало выбралась из машины, забрала с соседнего сиденья несколько тяжелых пакетов со всякой всячиной и, активизировав сигнализацию, вразвалочку, словно утка, направилась к своему подъезду. Нести покупки было неудобно.

Филя наблюдал за ее действиями, сидя на подостланной газете, на ступеньках небольшого крыльца. При ее приближении он поднялся и учтиво поклонился.

— Я не ошибаюсь, вы — Нина Георгиевна? — спросил он, и в глазах его засверкали чертики, которые вполне могли сойти за откровенное восхищение женщиной.

— Да, — сразу нахмурилась она и стала совсем некрасивой. — А что вам надо? Вы — кто?

— Извините, не представился, — улыбаясь, произнес он, — я был уверен, что Вадим нашел возможность сказать вам обо мне. Зовут меня Валера. Валерий Разин к вашим услугам, если желаете. Давайте, я помогу вам донести. — И он протянул руки к ее пакетам.

— Ничего не понимаю, — сухо ответила она, отстраняясь. — Почему я должна что-то знать о вас? И при чем здесь какой-то Вадим? Он — кто?

— Я совсем сдвинулся, увидев вас, — рассмеялся Филя. — Вадим Райский, адвокат. А я его — ну как сказать? — «личка». Охраняю то есть.

— Разве он нуждается в охране? — Филя увидел, что она вспомнила, о ком речь. — А вы-то что здесь делаете? Решили и меня тоже поохранять? Нет необходимости. Благодарю вас. А Вадиму Андреевичу — да? — передайте, чтоб он не делал глупостей. Тогда и нужда в охране у него отпадет. Всего хорошего, молодой человек.

«Нахалка, — беззлобно подумал Филя, — это я-то молодой? А впрочем, ей это в будущем, возможно, и зачтется…»

— Вы меня, извините, Нина Георгиевна, не поняли. Или я так бестолково пытаюсь объяснить. Постойте еще минуточку, я постараюсь уложиться. Вадим просто боится сейчас выходить на вас.

— Да? Странно! И с чего бы это? — Она не верила ни одному его слову — и это было весьма заметно.

«Ах ты моя надменная!..» — подумал Агеев, а сам продолжал:

— После вчерашней встречи с вами, у Игоря Петровича, — Филя понизил голос почти до свистящего шепота, — у Вадима и в консультации, и дома раздалось несколько неприятных и тревожных для него телефонных звонков. Мы сейчас проверяем, но трудно определить, поскольку разговора, как такового, практически не было. Одни угрозы.

— Какие? — Ершова поставила наконец на землю свои пакеты, и в одном из них предательски звякнуло стекло. «Наверняка не „боржоми“, — подумал Филя, — это хорошо, может пригодиться».

— Ну ему сказали, типа того, что если влезешь в дело и отодвинешь Гордеева — вы знаете, о ком речь…

Она кивнула — уже с интересом, хотя по-прежнему с недоверием.

— Так вот, откажись, мол, пока не поздно. Причем сказано было в резкой и безапелляционной форме. Он даже подумал, что за ним проследили, когда он ехал на Старую Басманную, понимаете? — Филипп говорил уверенно, поскольку обладал полной информацией, почерпнутой из исповеди Райского, которую ему передал Денис. — Ну и, возможно, сделали определенные выводы. Естественно, пришлось думать и ему — угрозы были нешуточные. Нет, он просил передать вам, что от вашего с ним договора он не отказывается и работать будет. Гордеев, конечно, не простой орешек, но физическое его состояние сейчас таково, что он просто вынужден будет принять предложение Вадима о помощи. Тот же, как известно, вначале и сам предполагал привлечь себе в помощники Райского, так что ничего странного не произойдет. Вот, собственно, это он и просил меня вам передать. А теперь, — Филя открыто улыбнулся, — полагаю, я могу быть свободным? Или все-таки помочь донести до двери этот ваш груз?

— Подождите, — на лбу Ершовой появилась складка, указывающая на озабоченность. — Вы говорите — мы, мы, а кто это «мы»? Могу я узнать? Или это очередная адвокатская тайна? — с легким сарказмом спросила она.

— А никакого секрета нет, — бесхитростно ответил Филя. — Детективное агентство «Светоч». Оно достаточно известное.

Тут Филипп не врал, такое агентство действительно было в Москве, и командовал им один из бывших муровцев, который отлично знал Вячеслава Ивановича. Так что временно внести в список оперативников некоего Валерия Сергеевича Разина и выписать на него соответствующий документ для Грязнова-старшего никаких сложностей не представляло. Филя, видя все еще недоверие на лице Ершовой, профессиональным жестом достал из кармана потертую (не новую, значит) малиновую «ксиву», ловко раскрыл ее и поднес к глазам Нины Георгиевны. Опытный глаз следователя сразу определил подлинность документа. Что, собственно, и требовалось доказать.

Филя, глядя, как тает ее настороженность и выражение лица становится спокойным, снова продемонстрировал, что откровенно любуется ею. Скромно так показал, без наглости, присущей традиционным покорителям женских сердец. И отметил, что попал в цель. «Мадам задумались». Возможно, она размышляла: «Может, и в самом деле попросить помочь донести до дверей на пятом этаже?» Или ее соображения распространялись еще дальше? Тут оставалось только гадать. И Филя решил помочь, ускорить «трудное решение вопроса».

— Вы меня еще раз извините, Нина Георгиевна, давайте я вам все же помогу, негоже, — он выдал одну из самых обаятельных своих улыбок, — красивой женщине таскать на себе тяжести, даже если они и приятно звякают? Но только мне тогда надо будет приткнуть машинку куда-нибудь. — Он показал на свою «девятку», стоящую на проезжей части и явно мешающую проезду других машин. — Минутное дело. Впрочем, можете оставить здесь свои авоськи, давайте я их только перенесу на тротуар… — Он бесцеремонно сгреб все пакеты разом и бережно поставил их на ступеньку у подъезда. — Вы поднимайтесь, а я быстренько уберу машину и поднесу.

— Код знаете? — только и спросила она.

— А для этого надо просто внимательно посмотреть на кнопки с цифрами, выбрать наиболее часто употребляемые и найти нужную комбинацию. — Филя по-приятельски подмигнул ей и улыбнулся. — На спор готов управиться в течение минуты.

— Ишь ты! — с симпатией посмотрела на «Валеру Разина» следователь по особо важным делам. — Ну хорошо, я вас там подожду. — Она показала пальцем наверх. — А транспорт свой можете поставить вон там, — она кивнула на прогал между машинами у оградки и, видимо мысленно проклиная свои каблуки, безумно неудобные для хождения по магазинам, ковыляя, ушла в подъезд.

За беседой на дворе, слушая в улитке наушника ее многозначительное «содержание», наблюдал с площадки пятого этажа Володя Демидов.

«Ну-с, приступим», — сказал он себе, когда услышал, что лифт пошел вверх.

Кабина остановилась на пятом этаже. Отъехала в сторону створка двери грузового лифта, и на площадку шагнула женщина. Шагнула, не поднимая головы и глядя себе под ноги. Но выйти так и не успела. А все дальнейшее вмиг превратилось для Нины Георгиевны в сплошной, безумный кошмар.

От резкого толчка в грудь она влетела обратно в кабину. Новый удар сверху почти опрокинул ее, заставил съехать спиной на пол. Еще мгновение, и дверь закрылась, будто заклинилась, а на Нину грубо навалился огромный мужик, который, хрипло сопя и рыкая, похожими на гигантские клещи руками с поразительной легкостью разрывал на ней одежды, отбрасывая клочья в стороны. Прижатая и скорченная на полу, в разодранном белье и с ногами, закинутыми над головой, она не могла не то что закричать, позвать на помощь, она даже вздохнуть толком не могла — так страшно сдавил, сжал ее со всех сторон этот дикий гигантский зверь. А грубые его пальцы с жадным остервенением мяли и терзали ее голое уже тело — ноги, живот, раскрытую грудь…

Никогда не представляла, что станет жертвой безумного маньяка! В сдавленную грудь почти не поступал воздух, и она стала терять сознание, как-то слишком отстраненно понимая, что вот так приходит смерть.

Но Нина поторопилась. Избавление пришло неожиданно, в тот момент, когда у нее перед глазами уже поплыли багровые круги, становившиеся все ярче и готовые вспыхнуть последним пламенем. Она не поняла, что произошло. Сперва исчезла убийственная тяжесть. И она со всхлипом потянула в себя воздух. Потом в голове что-то страшно загрохотало. Позже Филя объяснил ей, что грохот был не в ее голове, а в лифте, который он умудрился-таки открыть и увидел жуткую сцену насилия.

Маньяк, или кто он там был, озверел до такой степени, что и сам, видно, потерял способность соображать, что происходит вокруг. И это обстоятельство дало неоспоримые преимущества Филе, то есть, надо понимать, Валере. Конечно, с подобным зверюгой ему бы нелегко справиться, но тот оказался хоть и сильным, но трусливым, как все маньяки-насильники. А его изобретательности хватило лишь на то, чтобы противопоставить ловкости охранника быстроту ног. Короче говоря, он удрал, поскольку даже отработанные удары и приемы неожиданного защитника Ершовой были для него как слону дробинки. Зато он оставил Филе впечатляющий такой фингал под левым глазом — отличная «ручная» работа — и обрушился вниз подобно танку, сорвавшемуся в пропасть.

Филя не стал его догонять. Все его внимание было приковано к женщине в растерзанной одежде, точнее, без всякой одежды, поскольку несколько жалких лохмотьев одеждой назвать язык не поворачивался. Он бережно поднял ее на руки. Он отыскал в дамской сумочке, валявшейся на полу лифта, ключи и открыл дверные замки. Агеев внес Нину в квартиру, освободил от лохмотьев и, наполнив ванну, уложил в горячую воду. А потом, принеся из кухни табуретку, уселся возле ванной в ожидании, когда пострадавшая придет в себя.

Вызывал ли он милицию? Да какая, к черту, милиция, если в элитном доме такое вот происходит среди бела дня?! Конечно, нет, потому что все его мысли до сих пор были сосредоточены исключительно на Нине Георгиевне.

И она, слушая его чуточку насмешливый комментарий к показавшейся неправдоподобным сном истории, приключившейся с ней, и видя себя абсолютно голой перед внимательными и пристальными, будто прожигающими кожу, глазами чужого, в сущности, мужчины, почему-то не испытывала никакого стыда, неудобства или неловкости. А иронизировал он не над ней, а над собой — ну надо же, и на шаг, оказывается, нельзя отпускать от себя красивую бабу! Вот так и сказал, именно бабу, а не женщину там или, не дай бог, еще следователя. А красивая баба — вдруг именно своей кожей и ощутила она — это так жарко, так приятно. Да и по глазам его видно, точнее, по зреющему над скулой синяку, что не прошло даром это происшествие и для него, для спасителя, который… Ох, да что там стесняться-то? Видно же, как он смотрит и ведь надеется, поди, что обязательно последует с ее стороны благодарность. А почему бы ей и не последовать? Вот прямо сейчас? Тем более что раз насилия, как такового, не произошло, не успел совершить свое гнусное дело маньяк, значит, и сожалеть не о чем, кроме как о потерянной одежде.

Она ничего своему спасителю не обещала, ни за что не благодарила, будто все подразумевалось само собой, но теперь с несказанным удовольствием принимала все услуги, которые он ей охотно оказывал, начиная с того момента, как снова на руках перенес ее прямо из ванной в спальню. Значит, и финал — таков уж получался расклад — был как бы предугадан. Либо предусмотрен, что, пожалуй, вернее. И лишь когда спустилась ночь, а за окнами стал понемногу стихать шум автомобилей, Нина Георгиевна, утомленная прошедшим днем, но главным образом, его слишком бурным окончанием, в полной мере, наконец, оценила, как ей все-таки сегодня повезло. А ведь могло бы…

Филипп же готов был из собственной шкуры выскочить, только бы у женщины и мысли не появилось, что здесь сработала тщательно продуманная схема получения необходимой информации, абсолютно безопасная, кстати, для ее здоровья, которым никто всерьез рисковать бы и не стал. Разве что попугали немного. Но она должна была убежденно верить, что ее спас счастливый случай — единственный из тысячи, если не из миллиона. Ну а всякие сопутствующие «страшилки» — это мелочи, недостойные пристального внимания ответственного работника Следственного комитета Министерства внутренних дел. Зато сколько теперь обнаружилось откровенных, натуральных эмоций! Сколько безудержной страсти, вот уж точно, помноженной на искреннюю благодарность! А счастливая женщина, мысленно облаченная Филей в строгий, красиво подчеркивающий ее спелые формы мундир с синими майорскими погонами, — это ведь не хухры-мухры, это, между прочим, большой подарок — в сексуальном, разумеется, плане! Даже некрасивая женщина в форме бывает чрезвычайно привлекательна, а что же говорить о такой вот наяде, ночь напролет, без сна и отдыха исступленно кувыркающейся в брызгах лунного света на взмокших простынях!..

Итак, подводя итоги первого этапа многоцелевой операции «Захват», как определили для себя собственные действия сотрудники агентства «Глория», Филипп Кузьмич Агеев мог отметить, что начало существенных накладок не обнаружило. А синяки, царапины и мелкие ссадины на сытом, ухоженном теле Нины Георгиевны Ершовой в расчет брать не приходилось. Случается, что бурные приступы страсти оставляют куда более откровенные следы на коже любовников — и ничего, в порядке вещей, на то она и страсть такая. Успокаивало еще и то, что давно испытанный и неоднократно проверенный в деле, но всегда впечатляющий прием оказался и на этот раз безупречным. Никаких «скользких» либо двусмысленных вопросов у объекта не возникало ни вечером, ни, естественно, ночью, ни, что уже немного странно, под утро. Странно, потому что обычно по утрам вчерашние события, особенно если они не поддаются четкому логическому объяснению, вызывают у объекта некоторое подозрение — ну, например, не водят ли его случайно за нос нехорошие дяди? Но у Нины — теперь уже на «ты» и, естественно, без всякой Георгиевны — ничего подобного не просматривалось, а Филя, то бишь Валера, был предельно внимателен ко всякого рода психологическим нюансам. Нет, она жила исключительно своими сиюминутными, сугубо плотскими ощущениями, и ничем иным. Ни о чем постороннем не думала. Даже обидно за нее стало — ведь, судя по всему, неглупая, темпераментная баба, найди себе подходящего спутника — и чем не жизнь? Чего ж ее потянуло к бандитам?.. Загубит собственную судьбу… если уже не загубила.

Ладно, решил Филипп, пока задержимся на эмоциях. Следующий шаг — конкретное дело. С утра или днем, но не откладывая в долгий ящик, потребуется телефонный звонок, а может, даже и встреча ее с адвокатом Райским. В идеале рандеву должно произойти в присутствии Агеева, где зайдет острый и по-своему принципиальный разговор о пресловутой взятке, организованной так сладко расслабленной в настоящий момент, но, вероятно, в иных условиях — бессердечной и жестокой хищницей. Это ж надо решиться, суметь организовать дело так, чтобы человека посадить, а затем медленно и со вкусом раздевать его — догола, лишая всего нажитого честным либо иным путем, в данном случае это не имеет существенного значения, имущества, обещая при этом искреннюю помощь и заранее зная, что все заверения — абсолютная ложь.

А с другой стороны, Юрка же повторил слова Казначеевой о том, что взятка в двести тысяч долларов для Гусева — не проблема. А что для него проблема? Тюремная камера? Может быть. Но тогда они, догадываясь об этом, никогда не выпустят свою жертву из-за решетки. Сгноят, а не выпустят. Да есть и десятки, если не сотни, других, более тонких способов заставить человека расстаться с собственной жизнью. Вот оно как. По-черному работают, ничего не страшатся… Неужели так сильны? Или власть до такой степени вскружила им головы? Интересно, что может на этот счет сказать Нина? Но вопрос не сейчас, попозже, а пока пусть пребывает в неведении и стонет себе от «райского наслаждения»…

Всему свое время, говорил Екклесиаст, время обнимать и время уклоняться от объятий… время любить и время ненавидеть…

4

Как говорит старая пословица, любовь — любовью, а борщ — борщом. Иными словами, занимаясь напряженными физическими упражнениями, именуемыми любовными схватками, Филипп ни на минуту не забывал о суровой прозе жизни, которая, собственно, и подвигла его на этот шаг. И он не собирался выстраивать для себя в этом направлении какие-либо перспективы, ему достаточно было стать у мадам Ершовой своим человеком. Пусть не доверенным, не единственным и незаменимым, этого не надо. Вполне достаточно было бы проследить устойчивые связи Нины Георгиевны с ее, грубо говоря, преступными подельниками. Даже проще — установить сам факт существования этих связей. Причем он думал, что решение этой задачи теперь особых трудностей не вызовет. Нет, никаких там допросов с пристрастием! Желательно, чтобы она сама захотела рассказать ему о своих делах. Но для этого она должна быть полностью и до конца уверенной в нем. Нужно заставить ее увидеть в мужчине не только любовника, но и помощника, с которым можно поделиться сокровенными мыслями.

Она уже успела сделать парочку непроизвольных якобы попыток разговорить его, вызвать на откровенность, но он ловко запечатывал ее рот поцелуем, после которого всякое желание болтать мигом пропадало. И тем не менее.

— Тебе нравится, Валера, твоя работа?

— Как всякая, — неохотно откликался он, лаская ее.

— А удовольствие есть? Материальное?

— Хватает… Если без понтов, то даже вполне. По нынешним временам пятьсот баксов плюс разовые — премиальные там, чаевые — достаточно. А копить я все равно не умею.

— А если б тебе, скажем, вдвое, втрое больше платили бы, отказался?

— А где ж такие дураки найдутся? — рассмеялся он.

— Почему обязательно дураки? Та же охрана. Может, еще кое-какие «функции». Ты ведь умный парень, нужны тебе побегушки всякие?

— Ну всяких «функций», как ты говоришь, только я не знаю, что имеешь в виду, и у меня тоже хватает. Бывает, с избытком. Но вот если б мне поручили только тебя охранять, тут бы я без всяких возражений… — И он с такой ловкостью закрутил ее вокруг себя и достал с такой силой, что женщина только ахнула и застонала-забилась в очередном приступе неудержимого желания.

«Что ж это я бабу-то порчу? — отстраненно подумал Филя. — Ведь не ровен час, поверит… И что мне с ней потом делать?»

Он решил, что она забыла о его работе, утолила интерес, и все. Оказалось, что нет. Через час-другой снова спросила:

— А если б я тебе нашла очень хорошую, денежную работу, согласился бы?

— Ты поставила себе задачу меня трудоустроить? Или хочешь, чтоб я всегда находился у тебя под боком? Чтоб мог в любой момент, а?

— Ой, пусти, сумасшедший!.. — шутливо оттолкнула Филю. — У меня уже нет никаких сил… А вот у моего знакомого, того самого Игоря Петровича, о котором ты слышал от своего адвоката, не только ЧОП имеется, но и большой, серьезный Благотворительный фонд. Там миллионы проворачиваются, если не больше, но это — строго между нами, Валера. Я тебе верю и хочу добра. Поэтому сразу тебя предупреждаю: без моего ведома, если у нас, в смысле — у тебя с Игорем, удачно сложатся отношения, ты не должен ничего самостоятельно предпринимать. Обещаешь?

— Так ведь обману ж! — беззаботно засмеялся Филипп.

— На свою голову, дурачок… — Она прижалась к нему. — Я уверена, что у Игоря после разговора со мной вопросы к тебе возникнуть не должны. Конечно, если и твой нынешний шеф не станет возражать и отпустит тебя… А с другой стороны, почему он должен возражать? — продолжала она развивать свою мысль. — Рыба ищет, где глубже… Да потом, я и в Сережке уверена.

— А это еще кто? Твой прежний любовник?

— Что ты несешь! — вскинулась она. — Это брат мой родной. Он — полковник милиции, зам начальника УВД Юго-Восточного округа.

— Ого! — со значением сказал Филя. — Высокая птица, да?

— Он там, по сути, главный, потому что его шеф — Ванька Куницкий — пустое место, и если б не Сережка, того давно бы сняли. Тупой, как валенок. Брус тоже Сережку слушает, тут без балды, можешь мне поверить… Ну и другие люди — само собой.

— Ты таким тоном говоришь, будто под другими подразумеваешь всякую шелупонь, типа министра, его замов?..

— А ты знаешь, я тебе скажу, смех смехом, а ведь ты и в самом деле недалек от истины. Вот пройдет сейчас один наш паренек бирюлевский депутатом в городскую думу, и что ему после этого все вместе взятые министры московского правительства? А мы его в будущем году продвинем и в Государственную думу, тогда уже и те министры, о которых ты сказал, окажутся у него в той же заднице. Не так, скажи?

— Ну, девка, у тебя и постановочка вопроса! — искренне восхитился Филя. — Да с тобой же просто опасно простому человеку дело иметь.

— Ну уж, — теперь она стала к нему льнуть и ласкаться, — тебе-то, кажется, нечего опасаться… А я, наверное, очень скоро перейду в Генеральную прокуратуру. Там за меня один важный мужичок хлопочет.

— Тоже любовник?! — уже сердито отстранился от нее Филя. — Да сколько ж их у тебя? Совесть-то есть?

— Слушай, ну ты у меня просто прелесть! Такой забавный! Все, больше не будет. Никого не будет! Мне теперь одного тебя на весь бабий век хватит… — И вдруг она медленно приподнялась над ним, зависла и странно холодным взглядом уставилась в глаза. — Чего глаза прячешь? Смотри на меня! Учти раз и навсегда, если обманешь, я тебя на дне достану. И в Чечне не спрячешься. Я измены не прощаю. Понял?

«Фигня все это, конечно, — подумал Филя, — но сказано очень уверенно и жестко. А что, ведь зазеваешься не вовремя, и — достанет. Не она, конечно, а братва какого-нибудь очередного бирюлевского паренька. Хотя такая дамочка и сама, видимо, способна запросто замочить кого угодно… Бррр!»

— А что за человек этот твой Брус?

— О-о, это настоящий мужик! — с чувством сказала она и спохватилась: как-то не очень ловко в данную минуту выглядело ее восхищение.

И чтобы замять неожиданно возникшую неловкость, она стала рассказывать Филе, как несколько лет назад отставной полковник внутренних войск Брусницын решил организовать Благотворительный фонд для поддержки сотрудников МВД, получивших ранения и контузии во время боевых действий в Чечне. Рассказала и о трудностях, что были у него, поскольку на первых порах приходилось едва ли не силком уламывать некоторых руководителей предприятий и крупных бизнесменов жертвовать на святое дело. Где, как говорится, уговором, а где и угрозой — далеко не все хотели участвовать в таком благородном деле, каждый больше о себе старался думать, о своем кармане.

Много чего любопытного наговорила Нина, пока Филипп понял наконец, что эти находчивые «ребятки» организовали для себя просто замечательную кормушку. Они нехило кормятся на так называемые «добровольные пожертвования», которые на самом деле являются результатом четко отработанного рэкета. И «крышует» этот рэкет сама же милиция. Вот так надо жить, господа! Во всяком случае, судя по убежденному, даже отчасти восторженному тону разговорившейся своей любовницы, Филя понял, что она полностью на стороне рэкетиров, не исключено, что и сама этим же занимается. Иначе как понять всю эту историю со взяткой в двести тысяч долларов? Вертелся вопрос на языке, но Филя сдержался — рано, можно спугнуть и завалить дело. Или же сразу придется тогда предпринимать какие-то решительные меры. И речь пойдет не об этой голой и бесстыдной бабе, что валяется сейчас рядом с ним в кровати, а о следователе-«важняке» Ершовой, какой она входит обычно в свой служебный кабинет. Утащить очумевшую от безудержного секса бабу из ее кровати и спрятать где-нибудь — это обычная уголовщина, а вот похитить ответственную сотрудницу Следственного комитета Министерства внутренних дел — уже государственное преступление. И здесь легко не отмотаешься…

Итак, у «счастливых любовников» заканчивалась первая и вполне возможно, что и последняя их ночь, а в это время в Подмосковье, в десятке верст к северу от Нахабина, в небольшом коттеджном поселке за деревней Коровино, затаились в засаде двое друзей и сослуживцев Филиппа Агеева — Всеволод Голованов и Николай Щербак. Их задание — в психологическом плане — было, конечно, попроще Филиного — наблюдать и действовать лишь в самом крайнем случае. Но по этой причине оно не было менее ответственным. Им нужно было обнаружить Владимира Харитоновича Багрова, Багра. Сперва обнаружить, а дальше… в зависимости от обстановки. Очень он нужен. И срочно.

Вооруженные биноклем ночного видения, они по очереди осматривали двор и все строения, все двери, выводившие из дома на бликовавшую под светом луны брусчатку и обширный газон за высокой оградой красного кирпича.

— Ну представь, выйдет вдруг он, и чего делать будем? Позовем поболтать? — сердитым шепотом сказал Щербак.

— Пусть сперва выйдет, — меланхолично ответил Сева, поводя биноклем из стороны в сторону.

Они сидели на развилке высокой сосны, метрах в пятидесяти от ограды, откуда было видно практически все, что им требовалось. То есть все было, а плана не было. И это раздражало привыкшего действовать последовательно и методично Щербака. Но ничего не поделаешь, Сева сегодня был старшим в команде. А он, вместо того чтобы хоть как-то рассеять сомнения Николая, намекнуть что-то про свои замыслы, молчал, морщился по поводу слишком настойчивых вопросов товарища либо отделывался общими фразами, типа, вот сейчас увидим, тогда и решим. А видеть было нечего.

Во дворе время от времени появлялись парни в черной форме охранников — всего их тут было трое, но ни один даже близко не походил на Багра. Вечером на японском джипе прикатил хозяин — сыщики узнали его сразу, они наблюдали со стороны леса, а уже позже, когда стемнело, перебрались на эту сосну, которую приглядели для себя еще днем. Так вот, хозяин выслушал короткий доклад одного из охранников и быстро прошел в рубленный из толстых бревен домик в глубине участка, скорее всего, там у него была баня. И вот как ушел, так больше оттуда и не выходил. Оставалось предположить, что он живет там. Или от бани имеется подземный ход в дом. Черт знает что. Хотя, надо сказать, уже сталкивались, и не раз, сотрудники «Глории» с подобными фокусами, которые особенно любят криминальные авторитеты. Известный в свое время вор в законе Чума имел у себя в доме в подмосковных Мамырях такой вот тайный ход. Где его, кстати, и обнаружили. Правда, уже покойника.[3] И с другими бывало, всех теперь уже и не упомнишь.

Так что ничего экстраординарного тут не просматривалось. Но следовало убедиться, знать твердо. А вот такой уверенности еще не было. И Сева чего-то выжидал, раздражая Николая своей нарочитой медлительностью.

Где-то во второй половине ночи, ближе к рассвету, когда за деревней, там, где было небольшое озеро, уже начал разливаться туман, дверь бани — они решили ее так и называть — скрипнула. На пороге, точнее, на открытой терраске при домике, на которой стояли струганый светлый стол и две широкие лавки — вероятно, для отдыха после посещения парной, — появился высокий, широкоплечий мужчина в одних брюках, которого они доселе не видели во дворе усадьбы. Огонек зажигалки на миг высветил его бронзовую и блестящую, будто мокрую, грудь.

Голованов сделал предостерегающий жест и навел бинокль на незнакомца. Секунду-другую наблюдал и передал прибор Щербаку:

— Смотри, — сказал шепотом, — уверен, это — он.

— Он, — несколько секунд спустя подтвердил Щербак и посмотрел на Севу. — Наши действия?

— Как только уйдет, слезаем.

— И?

— Это уже следующее действие…

Багров — сыщики твердо решили, что это он, — докурил сигарету, щелчком забросил ее через забор и ушел в помещение, хлопнув дверью.

— Вперед, — тихо скомандовал Сева и мягко заскользил вниз по темному альпинистскому тросу, закрепленному на дереве.

Щербак неслышно спустился следом. Поколдовав с тросом, Голованов сдернул его на землю и, быстро смотав на руке, сунул в свой рюкзачок за спиной.

Они сделали широкий круг, чтобы не топтать росную траву вдоль ограды, и подошли к участку со стороны леса — там было сухо.

Странное дело, хозяева подобных усадеб первым делом заводят обычно свирепых собак, которые денно и нощно охраняют территорию от проникновения чужаков. Здесь, у Брусницына, ничего такого не было, возможно, расчет строился на круглосуточной охране силами собственных сотрудников. Но тогда наверняка ограда и стены строений оборудованы тревожной сигнализацией. Ну камеру слежения за фасадом дома Сева уже обнаружил, только вряд ли она одна. А где остальные — было неизвестно. И действовать «на авось» очень не хотелось. Неожиданная подсказка Щербака пришлась как нельзя кстати. Голованов даже огорченно развел руками: ну как сам-то не додумался до такой простой вещи! Он с укором посмотрел в темное, загримированное, как когда-то, в дни боевой юности, лицо товарища, на котором блестели лишь белки глаз, и заметил с укором, хотя и с одобрением:

— Раньше, что ль, не мог сообразить?

— Так ведь дорого яичко… знаешь, когда? — И Николай сверкнул белыми зубами.

Сева тут же стал на колени, вынул телефонную трубку и натянул на голову свою куртку, а Щербак добавил сверху еще и свою, чтобы совсем исключить всякую слышимость со стороны.

Короткий тонкий писк вызова Филипп услышал сразу. Нельзя сказать, чтобы он был очень уж вовремя. Правда, в этот предутренний час Нина уже достигла потолка своих эмоциональных переживаний и все чаще задремывала, когда не было сил для болтовни.

Филя дернулся и дотянулся рукой до миниатюрного мобильника в карманах брюк, которые были им небрежно сброшены на пол возле кровати. Нажатием пальца остановил следующий сигнал вызова. Но его движение не осталось незамеченным Ниной.

Она повернулась к нему и открыла глаза.

— Что это за звук?

— Наверное, автосигнализация какая-нибудь. За окном, — беспечно сказал Филя и, отвернувшись, взялся за брюки.

— Ты чего это? — снова удивилась она и спросила с явным подозрением: — Удрать хочешь?

— Ну в ванную-то я могу сходить? — грубовато ответил он. — Мокрый же совсем, тебе самой, поди, неприятно.

— Ах ты уже меня стесняешься? — захихикала она и потянулась к нему рукой. — Ну давай иди, только поскорей, а то скоро утро, и надо будет собираться на службу… А-ах! — Она широко зевнула. — Так бы никуда и не ходила! Плюнула бы на все и всех! А ты так можешь?

— В отличие от тебя, могу. — Филя ловко вытащил из кармана свой мобильник и, прижав ладонь с ним к животу, поднялся. — Ты бы вздремнула, что ли?..

— Не твоя забота! — отмахнулась Нина, но даже такая грубоватая забота была ей крайне приятна.

— Ну смотри! — загадочно пообещал Филя. — Вот вернусь!

— Ах, испугал бабу! — И она хрипло захохотала, лениво переворачиваясь на живот и безвольно раскидывая руки в стороны.

Шлепая босыми ногами по паркету длинного коридора этой несуразной квартиры в самый конец, где находился санузел, Филя быстро посмотрел номер абонента. Оказывается, звонил Голованов. В четвертом часу утра сделать его это наверняка заставили обстоятельства чрезвычайные.

Не закрывая дверь в ванную, чтобы видеть весь коридор, Филипп пустил сильную воду из душа и, прикрывшись полупрозрачным пологом, вызвал Голованова.

— Филя? — очень тихо спросил Сева. — Ты как?

— Коротко.

— Понял. Твой парень из Лужников не в курсе, как устроена сигнализация на усадьбе Бруса в Коровине? Мы здесь. Надо срочно.

— Запоминай номер… — Филипп продиктовал цифры мобильника Федора Мыскина и добавил: — Скажи, для меня. Все.

И Филя, отставив в сторону руку со своим телефоном, стал под острые струи душа. И через полминуты вышел, быстро промокнулся висевшим тут же полотенцем и пошлепал обратно в спальню.

Нина не дождалась и уже спала, ровно и спокойно дыша. Она лежала так, как он и оставил ее, на животе, раскинув руки и отвернув голову в сторону окна. Филя подумал, что так оно и лучше, спрятал мобильник в потайной кармашек брюк и тихо пристроился сбоку, на самом краю широкой постели, чтобы и самому вздремнуть хотя бы полчасика. А уходить сейчас — такая мыслишка и в самом деле мелькнула — все-таки не следовало. Еще не обо всем договорились, мадам еще не перечислила всех своих любовников — надо же, какая бойкая оказалась-то! Нечетки были также и перспективы Валеры Разина, охранника ЧОП «Светоч», да и вообще осталось еще много неясностей. Поэтому и торопиться не стоило, зачем же обижать женщину, которая спокойно обходилась без мужа. Но не без мужика…

— Федор Николаевич Мыскин? — суровым голосом спросил Сева Голованов. — Срочно от Филиппа Кузьмича Агеева, он вам известен?

Сонный Мыскин проблеял нечто невразумительное.

— Федя, быстро придите в себя, дело экстренное, — продолжал напористым тоном Голованов. — Усадьбу Брусницына в Коровине знаете? Ну?

— Ну… — эхом ответил Федор.

— Сигнализацию вы ставили?

— Я ставил, — сонно продолжал Федор и громко зевнул.

— Все? Проснулись? Быстро давайте схему! Иначе дело может обернуться большой кровью! Я записываю.

— А кто… вы? — опомнился наконец Мыскин.

— Значит, так, слушай меня, Федя Мыскин. Филипп сейчас по ту сторону кирпичной ограды, а я — по эту. И если с ним что-нибудь случится, я сам из тебя, из твоего приятеля Митяя и из твоих папы с мамой лично, собственными руками, один общий рубленый бифштекс сделаю. Уже до конца сегодняшнего дня, понял? Диктуй быстро!..

А еще через несколько минут, убрав с головы обе куртки, Сева, подсвечивая фонариком, на листке блокнота, чтобы не забыть, чертил схему расстановки устройств слежения, которую собрал здесь «технический советник Мыскин». Схема-то, в общем, была вовсе не сложной, скорей даже простой. Но у нее было одно явное преимущество перед подобными ей — каждая камера здесь работала и питалась автономно, включаясь, когда в сектор ее обзора попадал движущийся предмет. И если «вырубить» одну из них, все остальные все равно продолжали работать. А общий блок мониторов, куда сходились показания всех камер, находился именно в строении, напоминающем баню. Только никакая это была не баня, а, по сути, как, впрочем, и догадывался Сева, подземный выход из дома. Там же постоянно находился охранник.

— Ну и как же мы проникнем в это змеиное гнездо? — выслушав Голованова, скептически произнес Щербак.

— А зачем нам туда проникать? Нам, Коля, надо, чтобы тот лоб вышел наружу. Чтобы подошел на расстояние хотя бы короткого броска. А дальше мы знаем, что надо делать. Или ты забыл на вольных харчах?

— Так ведь он тоже бывал в Чечне, небось кое-чему научили… Ты не думай, я только про лишний шум. Вот его бы избежать.

— Об этом я как раз и думал… Значит, еще одна любопытная деталь. Смотри сюда, — Сева подсветил свою схему фонариком, — эти две камеры на внутренней стороне ограды находятся друг напротив друга и, таким образом, как бы страхуют одна другую. Но их можно обе отключить, если действовать одновременно. Гляди, ты подходишь с этой стороны, а я — с этой. Затем одновременно выныриваем из-за ограды наверх, камеры что делают? Правильно, включаются, фиксируя движение. А мы также одновременно запечатываем их. Чем? Да хоть куском пластыря. Потом, уходя, заберем таким же образом. Как тебе мой план?

— А каким образом мы достанем того лба?

— Так он же сразу выйдет наружу, чтобы проверить, что случилось с камерами. Вот прямо у двери и возьмем. И — через ограду. Тебе что, впервой, Коля?

— А если не он выйдет, а другой, значит, спросим, где тот?

— Коля, — терпеливо продолжил Сева, — мы же все равно возьмем того, кто нам нужен. Лучше б, конечно, чтобы вышел Багор этот. Забот меньше. С ходу пакуем и — в путь.

— А как же та женщина?

— Если она здесь, нам об этом сам Багор и скажет. А если нет, незачем и светиться, ограничимся одним объектом. Ну давай соображай быстрее! Светает уже.

— А как с ходу обнаружим эти камеры? Они ж маленькие? Пока нащупаешь между кирпичей, так сам сто раз засветишься!

— Этот технарь указал место довольно точно. Поэтому во избежание, так сказать, предлагаю через стены перекинуть наши куртки и тут же щупать, где объектив. На него и лепить. Я почему именно эти две камеры выбрал бы? Они полностью отсекают левую часть двора — вместе с баней. А на ней своя уже камера установлена, которая забирает сектор с большим домом. Значит, боковые подходы к бане фиксируются только на первых двух, усек хитрость? Для камеры же, которая находится на крыше бани, практически вся терраса находится в «мертвой зоне». Так, по идее, получается.

— Короче говоря, от момента «че», так сказать, до появления Багра у нас с тобой на все про все не больше сорока секунд, максимум минуты?

— Но этого же достаточно, Коля! — с укором заметил Сева. — Даже много, если по большому счету. Сложность только в одном — переходить через ограду мы можем только в одном месте, вот здесь, — показал он на рисунок. — Должны успеть.

— Ну а должны, тогда вперед. Ты даешь команду, — решительно сказал Щербак. — Верзилу к машине тащим по очереди, ты — первый, — быстро добавил он.

— Но вообще-то, — вежливым тоном ответил Голованов и изысканно склонил набок голову, — я очень рассчитывал на тебя, Коля.

— Перебьешься, сумки тоже кому-то нести надо. Засекаем время…

5

Багров расслабился. Ночь подходила к концу, и уже скоро можно будет завалиться дрыхнуть на весь день. Пивка холодненького и — в отруб, до обеда. А там — снова в сон. Хорошая тут жизнь, сплошная лафа, ничего делать не надо, главное — не высовываться. Но все-таки дежурить двенадцать часов в тесном помещении, где подумали обо всем, кроме приличной вентиляции, довольно тяжело — в сон постоянно кидает, хоть спички в глаза вставляй. Спать нельзя, вот и приходится на замершие экраны таращиться — если чего снаружи мелькнет, они заработают. Но пока во дворе и над оградой тихо.

От нечего делать Багров стал думать о том, что Брус все же несправедлив к нему. Ну бывает — что-то не сложилось, мелочь, кажется, просто не та карта легла, так чего ж орать-то? Сказал — и ладно, всегда можно ошибку исправить. Ведь взяли ж, например, эту бабу его — без звука, пискнуть не успела, как оказалась в багажнике. Знает же босс, что Багор умеет работать, чью школу-то прошел? Главное — где!

Опять же и с бабой этой… Вот поставил босс четкую задачу — и никаких проколов. Правда, баба, конечно, не молода. Не стал бы он ею заниматься, интереса никакого. Других телок, к сожалению, босс заводить тут не разрешает. А эта находится у босса в доме, есть там небольшая комнатуха в подвале — без окон, без дверей, люк только сверху. Один из ребят обмолвился вчера, что босс поднялся оттуда наверх к себе разъяренный, а потом велел ему спуститься к ней и отодрать ее как следует. Остальные охранники, естественно, заинтересовались, как она, и достанется ли им тоже, он ответил, что вполне, и если б хозяин не заглянул да не позвал его, сам бы не ушел. А чего, это большой кайф — драть суку, сидящую на цепи… Потом довольные открывшейся перспективой мужики начали обсуждать всякие возможные варианты, но у Багра наступило время дежурства, и он ушел сюда, в каптерку, как они называли строение, напичканное всякой следящей электроникой, а те остались. Они не интересовали Багра, а вот зачем такая фигня понадобилась боссу, этого он понять не мог. А ведь кончится тем, что эту бабу станут искать, и ведь, не ровен час, найдут, а тогда к кому вопросы? К тем, кто ее трахал в подвале, или к тому, кто похитил? Босс-то ведь на себя удар не примет, он на них, на пехоту, так сказать, свалит.

Вот и сам Багор, после тех криков босса, решил было уже с ним совсем завязать, сказал, что с него хватит, что он бросает все к едрене фене и уезжает из Москвы. Ага, как же, жди, что босс отпустит! Ни хрена, сюда сослал, так сам и сказал: поедешь, мол, в ссылку, пока я не скажу — возвращайся. И сиди смирно, скучать не будешь… И устроил тут веселье — по полсуток париться — через день, в ночь.

За этими утомительными мыслями он упустил из внимания, как на двух экранах что-то вроде мелькнуло, замельтешило, задергалось туда-сюда и вновь замерло. Что это могло быть? Ничего не понятно. Остальные экраны молчали, то есть ни на что не реагировали. Но почему тогда эти два?

Багров задумался. Но мысли были тяжелые какие-то, неповоротливые. Никакой толковый ответ в голову не приходил. Охранник задумался и решил даже выйти наружу, хотя такой шаг не был предусмотрен по службе. Тут вообще и курить строго запрещалось, да кто станет следить? Вот он и выходил на минутку из этой проклятой «парилки» — правильно все ребята ее ругают! — глотнуть свежего воздуха и сигаретного дымка. А что делать-то? Босс, поди, дрыхнет без задних ног либо тоже с той бабой развлекается, как раз ему по возрасту, ха!.. Остальные точно спят, за них камеры работают. И он — Багор…

Нет, что же все-таки было? Почему сразу две сработали и тут же отключились?

Внимательно приглядевшись к экранам, Багров вдруг подумал, что все происшедшее похоже на то, как если бы камеры заработали, но экраны их не погасли, а затемнились. Опять же почему? Ведь они явно работали, а экраны ничего не показывали? Какая-то странная помеха?

И он решился. Не стал никому ничего докладывать, никого будить. Он просто надел свою куртку, потому что на улице сейчас уже довольно прохладно, а тело мокрое от пота, и подумал, что далеко от каптерки не отойдет, просто выглянет наружу. Даже свет здесь можно погасить — на всякий случай, чтоб его лучи не падали на террасу. Да и глазам надо заранее к темноте привыкнуть. Хотя какая уже темнота, скоро утро, и воздух свежий…

Чертова дверь на несмазанных петлях скрипнула. Надо будет сказать, чтоб обязательно смазали маслом… А может, они нарочно так сделали, чтоб выходящий наружу этим скрипом выдавал себя? Ну мудрецы, блин…

Багров высунул в дверной проем голову, прислушался, пригляделся — никого. Тихо. И тогда сделал шаг на террасу…

«Чего он там, заснул, что ли?», — напряженно думал распластавшийся по стене бани Голованов с занесенной для короткого, рубящего удара рукой.

Время шло, точнее, бежали секунды, а наружу никто не выходил. Откуда было знать Севе, какие думы в данный момент обуревали бритую до блеска, в общем-то, не такую уж и пустую башку отставного майора внутренних войск. Но ведь обуревали же, иначе бы он выскочил сразу. А может быть, они сами допустили какую-нибудь оплошность? Что-то не учли?

Легкий скрип дверных петель раздался в душе торжественной музыкой победы. Голованов набрал полную грудь воздуха, чтобы разом выдохнуть его в нужный момент. С другой стороны двери, знал Сева, точно в такой же позе застыл Щербак и в этот миг наверняка сделал то же самое — они уже давно, еще с далеких афганских событий, привыкли по движению воздуха понимать друг друга — все, и Филя, и Демидыч, да и остальные ребята, которых непонятно куда разбросала нынче судьба…

Из щели, которую увеличивала медленно открывающаяся и больше уже не скрипящая дверь, высунулась бритая голова, затем плечи, обтянутые камуфляжной курткой, наконец, согнувшись под низкой притолокой, на террасу шагнул человек.

Но выпрямиться он не успел, потому что два удара одновременно, пришедшиеся сверху и снизу шеи, вмиг отключили его. И те же руки не дали телу упасть на пол — бережно подхватили его и уложили вдоль стены, а затем ловко совершили несколько пассов, после чего рот, руки и ноги лежащего оказались спеленаты темной лентой скотча.

Еще несколько секунд, и тяжелое тело было поднято над оградой, Щербак вскочил на спину Голованову и скользнул за ограду, где принял на руки это тело и посадил его на землю, прислонив спиной к бетонному столбу.

Сева аккуратно, коротким толчком, исключавшим скрип, закрыл дверь и тоже махнул через кирпичную ограду наружу. Они разбежались — каждый в свою сторону и одновременно, по команде Севы, которую Николай услышал в своем наушнике, сдернули с ограды свои куртки, закрывавшие глазки следящих камер. Что там теперь появилось на экранах, сыщиков не интересовало. Они, между прочим, в самый последний момент упростили операцию — не стали ничего заклеивать, чтобы потом отдирать и оставлять следы, вот никакой пластырь и не понадобился…

Протащить на себе на расстояние метров пятисот стокилограммовое с чем-то тело было для Голованова не бог весть какой проблемой. Но уносили по лесу, по старому ельнику, где особо-то и следов не оставалось. Конечно, если разве с собакой… Ну приведет к дороге, огибающей озерцо, где стояла машина, на которой приезжали рыбаки, только их рядом не видно, ушли, поди, подальше, за тростники, к заводям с кувшинками. Опять же, и чьи следы прикажете искать? Словом, бояться погони не стоило. Да она, скорее всего, раньше утра и не получится.

Был, конечно, соблазн поискать подземный ход в дом, но времени не оставалось на всякие эксперименты. И вскоре неприметная, покрытая росой «девятка» — любимая машина бандюганов и бывалых оперативников — скрылась в тумане, потянувшемся в окрестные поля со стороны озера…

После Опалихи, где примерно год назад на местном автосервисе хорошо, помнится, «порезвились» сотрудники «Глории», выследив уголовников, занимавшихся на МКАД автомобильными подставами,[4] решили сделать короткий привал и съехали по грунтовке в сторону небольшого перелеска.

Дело в том, что дальше уже выезд на МКАД и полно гаишников, которые в такой ранний час особенно охотно отслеживают всякого рода нарушителей и просто водителей, которые торопятся в аэропорты на севере и юге столицы, полагая, что те, за неимением времени, сильно спорить не будут и охотно расстанутся с некоторой суммой денег.

Везти в такой ситуации связанное по рукам и ногам тело конечно же недопустимо. Кстати, пора и господина Багра привести в чувство, чтобы задать для начала пару наводящих вопросов. А в том, что на заднем сиденье покачивался сам Багров Владимир Харитонович, ни у Голованова, ни у Щербака сомнений не было. Во-первых, фотография подтвердила, а во-вторых, «ксива» охранника ЧОП «Юпитер» в верхнем кармане куртки. Как и «макаров» — в кармане-кобуре внутри куртки, слева. Ишь ты, при оружии. И хотя других документов у Багрова при себе не было, можно не сомневаться, что разрешение на ношение табельного оружия господин Брусницын ему обеспечил. Странно только, что, увольняя сотрудника, как он утверждал в присутствии Вячеслава Ивановича, хозяин не позаботился забрать у того ненужное теперь ему оружие. Или же никто никого никуда не увольнял. Впрочем, сейчас Багров придет в себя и сам расскажет.

— Коля, займись им, — сказал Голованов, останавливая машину на полянке посреди густых кустов орешника.

— Это мы могем, — с готовностью отозвался Щербак, вышел из машины и вытащил с заднего сиденья не подающего признаков жизни пассажира. — Слышь, Сева, — озабоченно спросил Николай, — а мы его, часом, не уделали?

— Не знаю, как ты, а я — точно нет. Я сверху, если помнишь, работал.

— Ну и что, что я снизу? Я меру знаю, — оправдался Щербак и похлопал лежащего по щекам. — Нет, дышит, лежал неудобно. — И он рывком сорвал со рта Багрова липкий скотч. Но не выбросил, а аккуратно положил рядом, липкой стороной кверху — вдруг еще понадобится? «Экономный такой, понимаешь», — усмехнулся Сева. Там, сгоряча, они намотали Багру практически весь скотч — на руки и на ноги. Конечно, можно отмотать оттуда немного, но зачем, если и этот еще вполне сгодится?..

— Вы кто? — был первый вопрос Багрова.

— Охотники по твою душу, Владимир Харитонович, — вежливо ответил Сева. — Вот поговорить предварительно решили.

— Предварительно… почему? — тяжело ворочая языком, спросил Багров.

— Прежде чем решить твою судьбу, Багор. Кончать или дать еще пожить.

— Понятно… — пробормотал тот и резко дернулся.

— Не стоит, Багор. Да мы потом и сами тебя развяжем, кто ж после себя оставляет связанный труп, верно? Или ты в Чечне поступал иначе? Молчишь, небось вспоминаешь? Валяй напоследок… Честно жить хочешь? Водку жрать, девок трахать, а? Или устал? Когда в последний раз бабу имел? Вчера?

— Какую бабу?

— Которую у себя прячете, там, в Коровине.

— Да не трогал я ее!

— А кто трогал?

— Колян.

— Вот видишь, — Голованов посмотрел на Щербака, — оказывается, у них твой тезка есть… А кто привез ее туда?

— Не знаю.

— И чего врешь?.. — с сожалением сказал Голованов. — Так ведь и уйдешь со смертным грехом на душе… Неужели не страшно?

— Чего теперь бояться, — нехотя ответил Багор. — Бойся не бойся, вы ж все равно не отпустите. За что только, не понимаю…

— Греха на тебе много, Владимир Харитонович. Вот смотри, скольким ты за последние дни беды принес. Женщину оскорбил. Мужа ее чуть не убил. Адвокату смертельный трюк устроил. С другой женщиной как последняя сука поступил. Я про все остальное и не говорю. За что ж тебя прощать? А отпустить, говоришь, так снова за старое примешься. Тебя ж твой Брус от себя не отпустит, значит, до смерти пахать на него будешь. Он же всех уверяет, что уволил тебя, а ты смылся с концами. Вот и получается, что тебя тут, считай, уже и в живых нет, потому что искать все равно никто не станет. Вздохнут твои знакомые и скажут: ну и слава богу, одним сукиным сыном меньше. Зачем женщину-то держите? Какая вам от нее польза?

— А я почем знаю? Босс велел…

— Где ты ее поймал?

— А чего там было ловить? Возле дома и взял… Ребята, а может?.. Вы ж, вижу, тоже в горячих точках были… вроде как свои? Может, договоримся?

— Ну какие ж мы с тобой свои? Сам подыхаешь… в смысле одной нагой уже там, так хоть нас не обижай. Мы с такими, как ты, никогда дел не имели. А вот мне еще интересно, за что ты адвоката мочил?

— Да не знаю я никакого адвоката!

— Привет! А кто на Комсомольском проспекте аварию устроил со смертельным исходом? Кто убил невинного человека, а адвоката чуть на тот свет не отправил — до сих пор в реанимации, а? Джип-то твой мы обнаружили в частном гараже, в Текстильщиках. И у кого ты его оставил, тоже узнали. Ты ж опытный человек, про отпечатки пальцев знаешь. А они и в салоне, и на той трубе, которой ты следователя приложил, и даже на правах его супруги, у которой ты «жучка» ставил. Только говорить об этом — начнется разбирательство, суд, а нам это без надобности. Нет человека — нет и проблемы, слышал такую старую формулировочку? — назидательно сказал Голованов. — Вот то-то.

— А может, мы его, — небрежно, как на пустое место, кивнул Щербак, — свидетелем против Бруса выставим? Жить захочет — запоет, чего мы ему скажем.

— Не уверен, — с сомнением ответил Голованов, — он только соберется вякнуть, как его тут же уберет либо братва того же Бруса, либо «быки» Гришки Мамона, даром что приятели… Кому нынче разговорчивый нужен? Не, пустое… Мы на Бруса другое повесим! Чтоб он на пожизненное потянул.

— Не наберете, — болезненно поморщился Багров.

— Это почему же?

— А вы много чего не знаете.

— Ты знаешь?

— Знаю, но за так не расколюсь.

— А мы и не станем мараться, раскалывать тебя. Обгадишь нам тут всю округу. Сейчас в задницу вгоним полсотни кубиков промазина, сам соловьем запоешь. — Сева взглянул на Щербака: — У тебя есть?

— В машине, — небрежно ответил Николай.

— Тащи.

— У меня шприцы это… не совсем стерильные, — возразил Щербак.

— А ему сейчас все равно. Ладно, пошли глянем…

Они подошли к машине, и Щербак, сдерживая смех, спросил:

— Что это за хреновина такая — промазин?

— Не знаю, только что выдумал. А ты достань из аптечки пару шприцев и наполни водой. Попугаем, должно подействовать. И — больше равнодушия, Коля, их ничто так не страшит, как чужое равнодушие к их драгоценной жизни. Давай, принесешь, а сам звони Андреичу, скажи, Елена в Коровине. Пусть решают, что предпринимать. Ну и обрисуй обстановку. А еще скажи, я думаю, что нам с тобой везти Багра дальше опасно. Может, они там, у нас, организуют что-нибудь вроде «скорой помощи»? Или милицейский «рафик»? Чтоб без риска. И вообще, Коля, я бы сейчас его не раскалывал, а вогнать ему можно и обычного снотворного, только приличную дозу, чтоб он отключился. И — спрятать подальше. А пока заниматься непосредственно Брусом, как такая постановка?

— Давай все-таки посоветуюсь. А твой вариант мне нравится. Их же можно будет попозже свести вместе — Федора того и Багра, чтоб посмотрели друг на друга и сделали выводы. Ну и подсказать, что делать, мы же не живодеры… Хотя рука чешется.

— У меня тоже, — засмеялся Голованов и, скосив глаза на Багрова, отметил, как тот вздрогнул. Вот когда наконец его достало — испугался! А то все надежды да хаханьки, обойдется, свои ребята из горячих точек…

Сева подошел к лежащему на спине Багрову и ткнул носком ботинка в бок:

— Переворачивайся на брюхо!

Но тот лишь подтянул колени к животу и смотрел с явным испугом — поверил.

— Чего ждешь? — Сева сплюнул на него. — Снова отрубить?

И этот здоровенный мужик, накачанный и наглый, презирающий всех и не ставящий ни во что чужие жизни, не говоря о каком-то там здоровье, вдруг задрожал всем телом, словно забился в конвульсиях, из горла стали вырываться какие-то хриплые, булькающие звуки, какие испускает захлебывающийся в воде купальщик, и слезы — слезы! — покатились из его выпученных глаз.

Поразительно, хотя, наверное, и закономерно.

Сева стоял и смотрел на это извивающееся у его ног отвратительное человеческое создание и никакой жалости или сожаления не испытывал. Вот когда отлились кошке, как говорит народ, мышкины слезки. Он оглянулся на Щербака. Тот положил на сиденье машины телефонную трубку и, улыбаясь, утвердительно кивнул Севе. Затем давно, еще с Афганистана, отработанным движением наполнил шприц из ампулы, которую достал из аптечки, поднял иглу над собой и пустил тоненькую струйку. Подошел вплотную и оглядел Багрова.

— Чего это с ним?

— Обгадился, наверное, от страха. — Сева снова цыкнул плевком в лежащего.

— Не, — брезгливо заявил Николай, — колоть его в задницу я не буду, противно. Давай лучше в плечо.

— Ну да, там хоть не воняет, — подтвердил Сева. — Валяй, а потом пусть полежит немного, очухается… и послушаем нашу птичку сладкоголосую, да?

— Еще как послушаем! — ответил Николай, завернул багровскую куртку тому на голову, ловко ткнул мокрой ваткой в место укола и одновременно вогнал иглу. Хоть и сволочь последняя, но зачем же рисковать асептикой, если можно обойтись без нее? Не люди, что ли?

Когда часа через полтора, переваливаясь на дорожных рытвинах, к ним подкатила далеко не новая уже санитарная «Волга»-универсал, а с правого сиденья выбрался сам Вячеслав Иванович, похищенный охранник крепко спал, уткнувшись носом в коврик, который Щербак достал из багажника своей машины и подсунул под голову. Руки спящего были все еще связаны за спиной, а ноги свободно раскинуты в стороны.

— Ну покажите этого бандита, — сказал Грязнов-старший.

Сева с Николаем перевернули спящего на спину. Вячеслав Иванович посмотрел-посмотрел, потом как-то зло сплюнул в сторону и осуждающе покачал головой:

— Ну надо же! И родит же природа таких уродов! Пакуйте его, хлопцы. Сколько вогнали-то?

— Еще поспит, — успокоил ухмыляющийся Щербак. — Куда везем?

— Есть местечко, — ответил Грязнов, — за нами поедете, покажу.

«Ясно, — решили сотрудники „Глории“, — у генерала своя конспиративная квартира».

— А что будет с Коровино, Вячеслав Иванович? — спросил Сева.

— Операция продолжается, — ответил Грязнов сосредоточенно. — Но есть несколько деталей, которые нуждаются в некотором уточнении, понятно говорю?

— Никак нет, — улыбнулся Сева.

— Ну и не надо пока, — также улыбнулся в ответ Грязнов. — Подожди до вечера, а там узнаешь.

— Темнит начальник. — Сева обернулся к Щербаку.

— Им иначе нельзя, — с полным пониманием ответственности момента ответил Николай.

— Вот черти! — ухмыльнулся Грязнов и крикнул: — Валентин, ну помоги же ребятам!

Из-за руля выбрался рослый мужик, гулко откашлялся в кулак и сказал:

— А я разве чего возражаю, Вячеслав Иванович? — но подмигнул при этом сыщикам.

Кого-то он им напоминал, но вот кого? Вспомнили оба одновременно.

— Валька, зараза! — засмеялся Голованов, а Щербак лишь развел руками:

— Корнеев, ты, что ль?

Это был оперативник из так называемого «убойного отдела» МУРа, вместе с которым когда-то работали и Сева, и Николай. А теперь смотри какой стал — вырос, раздался в плечах, с ходу и не узнаешь!

И вот теперь поняли они наконец, почему приехал Вячеслав Иванович. Это он «одолжил» у МУРа оперативную машину вместе с водителем — на случай возможных осложнений. А так — генерал на задании, в салоне — преступник, кыш с дороги! Куда Денису с его-то возможностями!..

Значит, операция «Захват» продолжается? Очень хорошо!..

Глава шестая

Паника

1

Адвокат Дмитрий Аркадьевич Штамо — соучредитель частной адвокатской конторы «Штамо и партнеры» — в последние дни чувствовал себя отвратительно. Этот лысеющий, невысокого роста блондин, отдаленно напоминающий известного артиста Филозова, был явно не в духе.

— Пролет! Чистый пролет! Облом! — без конца повторял он одно и то же, беспокойно меряя подпрыгивающими шагами свой кабинет — что туда, что обратно выходило не более пяти шагов.

А ведь какие были планы! И новое помещение уже присмотрел — не здесь, на улице Яблочкова, куда клиента и сладкой коврижкой не заманишь, а в районе Мясницкой, в Милютинском переулке. Правда, там, в тесных Лубянских проулках, адвокат сидит на адвокате, контора на конторе, но при умелой постановке дела да при заинтересованной поддержке авторитетных людей можно хорошо развернуться. И офис превратить в конфетку, чтоб пошел клиент солидный, а главное, денежный. Вот и Григорий Семенович Мамонов, который постоянно прислушивался к профессиональным советам адвоката Штамо, похвалил за идею и посулил помощь в организации новой конторы. Дело оставалось за малым — Дмитрий Аркадьевич очень рассчитывал на гонорар, который пообещал ему выплатить Егор Гусев. Штамо поначалу решил не жадничать, чтобы не вызвать у клиента ненужного подозрения. Поэтому аванс взял небольшой — десять тысяч долларов, зная, что полный расчет превысит эту сумму ровно в пять раз. В ожидании гонорара, а также в связи с намечающимся переездом Дмитрий Аркадьевич успел влезть в некоторые долги. И что же получается? Чертов Гусь, неожиданно для всех, пожелал себе нового адвоката! А он, Штамо, который, по твердой договоренности со следователем Ершовой, успешно «развел» своего клиента на целых двести тысяч баксов, теперь оказывается в стороне?! Без всяких перспектив получить обещанный по договору гонорар? И, можно сказать, вообще без перспектив?! Есть от чего сойти с ума!..

Самое отвратительное для Дмитрия Аркадьевича заключалось в том, что вся эта банда… Да, банда, он понял это! Поздно, конечно, но понял! Так вот, все эти бандиты — начиная с того же Григория Семеновича и кончая Ниной Георгиевной, — постоянно уверявшие его, что опасаться нечего, что дело уже решенное и репутация его не пострадает, теперь разом отвернулись от него. Либо дают такие советы, от которых просто скулы сводит… Конечно, он всегда был дальновидным человеком и прекрасно понимал, что, подписавшись играть по их правилам, ни на какое снисхождение в случае неудачи рассчитывать не может. Но ведь о какой-либо неудаче вообще не шло речи! Изначально! Как они говорят: по определению! Или по понятиям. Накануне вечером Штамо, не видя иного выхода, позвонил Мамонову и попросил аудиенции. Но знаменитый криминальный авторитет впервые отказал в личной встрече адвокату, перепоручив узнать, в чем дело, своему юристу. Тому самому, которого рекомендовал Дмитрий Аркадьевич. Не так давно Григорий Семенович сказал, что ищет помощника, молодого, но толкового. Штамо и присоветовал своего партнера Левку Штейна. Тут две мысли были. Во-первых, свой человек в окружении Мамонова. А во-вторых, прежнее название адвокатского бюро «Штамо, Штейн и компаньоны» звучало не слишком привлекательно — много шипящих, проще было оставить «Штамо и партнеры».

Но Дмитрию Аркадьевичу и в голову бы не пришло, что его Левка, к которому он всегда так хорошо относился, тоже окажется страшной сволочью.

Резким тоном, каким не говорят даже с надоедливыми просителями, и забыв поздороваться, Левка поинтересовался, чего опять надо адвокату? Потрясло это «опять». Нет, они совсем обнаглели, они, наверное, решили, что он — Штамо — уже пустое место. Но они ошиблись, и он им этого не простит.

И вот тут Дмитрий Аркадьевич, трезво оценивая свои силы и возможности, все-таки сорвался. Он заявил Левке, что не позволит себя оскорблять. Даже уголовники на киче не смеют разговаривать подобным образом с адвокатом.

Он, Штамо, не так прост, как им всем кажется. В частности, он знает немало любопытных фактов, которые представят несомненный интерес в судебном разбирательстве. Например, о партнерах господина Гусева, устроивших тому общими усилиями классический «развод». Левка, разумеется, понял, о чем речь, и тон свой сбавил. Он посоветовал уже нормальным человеческим языком не отвлекать пока Григория Семеновича от его новых проблем, потому что ничего путного сейчас просителю не светит… Дела у Мамонова действительно неважные, он даже перестал спать по ночам и все чаще прикладывается к бутылке. А это на него совсем не похоже.

— И вообще, хочу предупредить по-дружески, Дмитрий Аркадьевич, — совсем уже доверительным тоном сказал Левка, — я думаю, упоминать где бы то ни было о каких-либо эксклюзивных фактах, имеющихся в вашем досье, категорически не стоит. Вас не поймут. Но если, не дай бог, поймут — вы сами-то представляете, что я имею в виду? — то я вам искренне не завидую. Предупреждаю по-дружески, а уж вы делайте свои выводы. Я, наверное, не буду говорить об этом Григорию Семеновичу, зачем вам дополнительные неприятности, верно? Всего хорошего, Дмитрий Аркадьевич, позаботьтесь о своем здоровье.

Намек был явно недвусмысленный. Но адвоката Штамо уже, к сожалению, «несло». И самое поразительное, что никакого страха он не испытывал.

Не вышло с бандитами — обратимся к служителям закона, решил он и набрал телефонный номер Ершовой.

Нина Георгиевна изнывала на работе от непонятной тоски. Имея кучу дел, среди которых дело Гусева было далеко не самым важным, она не могла ни за что приняться. Ерзала на стуле, заваривала чай, ворошила какие-то бумаги, а мысли были далеко отсюда. Так же, как и в первые минуты после ухода ночного гостя, Нина Георгиевна вновь и вновь переживала ночные впечатления. Тело и душа словно преобразились, появилось ощущение легкости и в то же время томления. Женщина не знала, как назвать это состояние, хотелось придумывать романтичные сравнения, но на ум просилось простое определение, емкое и грубое. Вроде бы ничего не случилось такого, что заставило бы ее совершить какие-то неожиданные открытия в себе самой, первый, что ли, мужик-то у нее? Или там что-то особенное показал? Да ничего подобного! Мужик как мужик, немолодой уже, явно за сорок. Видно, что и бывалый, жизнью хорошо потертый. Но было и разительное отличие от других ее знакомых. Те, оставаясь у нее на ночь, стремились к одному — получить максимальное удовольствие. О ней думали в последнюю очередь, и то если оставалось время. Или возможности…

А то, что случилось сегодня ночью, теперь в ее воображении превратилось в единый, страстный миг жаркого, всепроникающего наслаждения. И от этого возникала каша в мозгах, и давило грудь острое желание послать все к черту, бросить дела и бумажки, сбежать обратно домой, скинуть одежду и рухнуть в постель. А потом молча лежать, закрыв глаза, в ожидании, когда в дверь наконец раздастся звонок. Она почему-то была уверена, что Валера сегодня обязательно придет, хотя они ни о чем не договаривались.

Там, в коридоре, когда они стояли в костюмах Адама и Евы, Нина надеялась, что он задержится, хоть ненадолго. Но он ушел, обещав позвонить. Когда? Неизвестно. И вот в такой волнующий, в такой изнурительно сладкий момент легкого забытья, чудного ностальгического кайфа, в кабинете следователя Нины Георгиевны Ершовой резко зазвонил телефон.

Размечтавшаяся женщина не сразу сообразила, что это — не страстно ожидаемый звонок в дверь и что она вовсе не в собственной постели, а в служебном кабинете перед столом, заваленным папками с уголовными делами… Телефон трезвонил не переставая. Нина Георгиевна подняла трубку, борясь с непривычным волнением:

— Следователь Ершова…

— Слава богу, вы на месте, уважаемая Нина Георгиевна!

— Кто это, простите? — нахмурилась она. Как они всегда не вовремя, эти очередные просители!

— Штамо, к вашим услугам, Дмитрий Аркадьевич, если помните.

— Ах адвокат? — И столько было в ее голосе неприязни, что у Штамо вспыхнуло подозрение о сговоре следователя с его недругами.

— Мне необходимо немедленно встретиться с вами, — сухо сказал он, — для обсуждения весьма важного вопроса.

— Может быть, господин адвокат, вы что-то путаете? — ледяным тоном произнесла Ершова. — Если мне не изменяет память, подследственный категорически отказался от ваших услуг защитника, написал соответствующее заявление. Так какие же тогда вопросы? Советую, если вам вообще нужны какие-то советы, обратиться с этим вопросом к тем, кто вас нанимал. Надо напомнить?

— Нет, благодарю. Я помню господина Брусницына, помню и других коллег Гусева, которые так заботливо упекли его за решетку, а затем наняли адвоката для его же защиты. У меня память хорошая, смею уверить. Но меня в данный момент волнует несколько иная проблема, та, в курсе которой только мы с вами, госпожа Ершова, и я полагаю, сейчас самое время ее обсудить. Вещь щекотливая и, как бы вам сказать…

— А вы не стесняйтесь, господин адвокат, как просится на язык, так и говорите, — с сарказмом перебила она. — Где же ваше хваленое красноречие?

— Я бы не советовал вам разговаривать со мной таким уничижительным тоном, — вкрадчиво заметил он. — Вы же знаете, о чем у нас пойдет речь, верно?

— И знать не хочу… Слушайте, — уже раздраженно сказала она, — не морочьте мне голову. Говорите, что надо, или кладите трубку. У меня нет сейчас времени для пустых бесед с вами.

— Я не открою посторонним вашу тайну, если скажу, что речь пойдет о двухстах тысячах долларов?

— О чем? — изумленно протянула Ершова. — Двести тысяч? Я не ослышалась? Откуда они у вас?

— Они не у меня, а у вас, уважаемая, — жестко заявил Штамо. — И переданы вам с моей помощью. То есть, проще говоря, лично мною. Надеюсь, вы не станете отрицать этого факта?

— Какого факта?! Вы что, намекаете на дачу мне взятки?! Вы в своем уме? Дмитрий… как вас там?

— Ах вот что! — усмехнулся Штамо. — Ну что ж, я должен был предвидеть такой поворот судьбы. И, уверяю вас, я его предвидел. Всего хорошего, до скорой встречи. Полагаю, что вы теперь сами будете кровно заинтересованы найти меня, чтобы договориться. Но уже на моих условиях, имейте это в виду!

— Нет, подождите! — решительно возразила Нина Георгиевна. — Вы выдвигаете в мой адрес какие-то абсолютно нелепые, гнусные обвинения, подозреваете меня бог знает в каких преступлениях и машете ручкой? Мол, ищите меня! Да кому вы нужны? Кому вообще нужны ваши идиотские обвинения? Вы где живете? Вы соображаете, что сейчас несете, какую злобную чушь? У вас что, совсем плохо со здоровьем? Так лечитесь, черт возьми! Пока вас насильно не взялись лечить…

— Вы угрожаете, — спокойно констатировал Штамо. — Очень хорошо. Я ожидал от вас такой реакции, госпожа следователь по особо важным делам. Я записал на диктофон вашу взволнованную и прекрасно вас характеризующую с точки зрения э-э… нравственности, точнее, ее полнейшего отсутствия речь. Превосходный образчик трусливой демагогии и наглой лжи. Моим слушателям, смею надеяться, чрезвычайно понравится. Желаю здравствовать!

В трубке послышались короткие гудки.

Нина Георгиевна обомлела. Не то чтобы испугалась, нет, но как она вообще могла совершенно забыть о своей должности, о собственном реноме, о профессиональной выдержке, чтобы позволить себе такие неоправданные эмоции, так глупо сорваться?! А все этот проклятый Валера, будь он неладен!

Смятение ее было столь велико, что из головы в момент выдуло все сладкие мысли и чувства, только что терзавшие воображение. Но что все-таки произошло? Откуда у адвоката этот его тон? Он что, шантажировать ее решил? Но ведь у него же нет, не может быть решительно никаких свидетелей. Двести тысяч… Болван, знал бы он, у кого сейчас эти деньги… Кстати, может, знал бы — так и не пер против танка. Но он полез. А что происходит в таких случаях, а? Танк ведь железный! Как, бывает, гаишники кричат зазевавшимся девкам? «Эй, не лезь под машину! Водитель не трахает, а давит!» Пора бы и этому Штамо научиться понимать столь примитивную истину.

…Поймал такой вот шибко самонадеянный тип Золотую рыбку. «Давай свое желание», — говорит та. «Хочу быть героем!» — отвечает. И оказывается в заснеженном окопе под Сталинградом. В руке граната, а на него наползают два немецких танка…

Вспомнился Нине Георгиевне давнишний анекдот, усмехнулась, и гнев сам собой растворился. Да вот и чайник уже почти весь выкипел, так ему и перегореть недолго. «Внимательнее надо быть», — совсем спокойно укорила она себя. И до конца дня напряженно занималась текущими делами.

Лишь запирая перед уходом сейф, куда спрятала папки со стола, она вспомнила, что ни новый адвокат Гусева — этот Вадим Райский, ни его охранник — Валерий Разин… Валера так и не позвонили сегодня. Странно. Правда, Валера и не обещал звонить сюда, на службу. Но настроение ее почему-то снова стало портиться, как это было после разговора с Штамо. Надо же, привязался, как банный лист к …! А ведь он теперь, возможно, и не отстанет, значит, что же, принимать меры?

Нина Георгиевна не зря считала себя умной женщиной. Она умела правильно оценивать обстановку и вовремя принимать нужные решения. Старалась также не оставлять без внимания и случающиеся изредка проколы, чтобы сделать из них верные выводы на будущее. Научилась за годы следственной работы держать, как говорится, руку на пульсе. Оттого, наверное, и неприятности, которых всегда хватало в правоохранительном ведомстве, ее прежде не задевали. Почти. Но на этот раз и Сережка, родной братец, и его приятель Игорь Брусницын, кажется, за чем-то все-таки не уследили, и вот — первый тревожный симптом.

Размышляя так, она спускалась к выходу, к своему джипу — подарку все того же Сережки, который — прости ему Бог! — имел возможности делать подобные подарки, и думала о вновь возникшей проблеме. Сказать брату? Но тогда возникнет сакраментальный вопрос: «Где деньги, Зин?» Брусницын — тот тогда вообще не слезет, пока всю ее не выпотрошит наизнанку. Манера у него такая сволочная — все только для себя, все ради собственного удовлетворения, а ты — неважно, хочешь не хочешь — заткни свою пасть и молчи. Неистребимая жажда насилия у них в крови — у этих, прошедших Чечню. Может, оттого и тронул душу Валера, что не ощутила она в нем знакомого уже ей зверства обезумевшего от похоти самца.

И тут явилась новая мысль. Нина Георгиевна даже остановилась на лестнице, чтобы не потерять ее. А что? В том варианте, который ей неожиданно пришел в голову, вполне могли совместиться и спасение, и удача. Как он ей ответил-то сегодня ночью? Насчет «функций»? Интересно, что он сам-то при этом имел в виду? Она так и не сумела выяснить, да, впрочем, в тот момент и не до выяснений было. Но он сказал, что у него их, этих «функций», с избытком — именно эту фразу она почему-то хорошо запомнила. А какие еще дополнительные «функции» могут быть у охранника? Ясно же! Избавиться от лишней заботы, от ненужного свидетеля, например, от излишне любопытного или слишком болтливого и тем самым очень опасного сотрудника. Новое время диктует и новые законы, о которых прежде наверняка никто и не слыхивал. А раз имеется острая необходимость, обязательно найдется и подходящий исполнитель.

И, самое главное, Валера тогда будет привязан так крепко, что крепче не придумаешь! А о таком любовнике, не говоря уже — защитнике, настоящем телохранителе, можно только мечтать. Ну вот они — другие бабы — пусть и мечтают, а у нее уже есть! Нет, очень плодотворная идея. А теперь надо немедленно мчаться домой и — ждать, терпеливо ждать звонка. Сегодня она просто обязана выдержать экзамен, который сама только что придумала…

2

Адвокат Штамо, бросив телефонную трубку и поразмыслив о состоявшемся разговоре, подумал, что немного погорячился и раскрыл свои карты раньше времени. Но одновременно пришел и к другому выводу. Судя по реакции Ершовой, вопрос той взятки ею вполне мог не обсуждаться. И это просто проверить.

Вряд ли она пошла бы на такой шаг самостоятельно, она наверняка с кем-то могла предварительно договориться. С кем? А с тем человеком, которого нередко упоминала в разговорах, не называя, однако, фамилии, но прозрачно намекая, что он имеет непосредственное отношение к Генеральной прокуратуре и, следовательно, может повлиять на положительное решение вопроса с Гусевым. Собственно, поэтому и размер взятки не вызвал, помнится, резкого протеста у Гусева — тот ведь знал, что в жизни почем, и понимал, что двести тысяч долларов — не та сумма, ради которой стоит рисковать жизнью. А что в принципе все сводится к тому, было уже ему, заботами Дмитрия Аркадьевича, популярно изложено. Нет, конечно, согласился-то подследственный далеко не сразу. Да и с какой стати ему давать взятку должностному лицу, которое расследует его дело, нагромождая при этом одну небылицу на другую? Гусев не чувствовал себя виноватым, на сотрудничество со следствием категорически не шел, всякую вину свою отрицал и в качестве свидетелей требовал привлечь своих бывших уже теперь партнеров. И, что самое любопытное, в первую очередь господина Брусницына, из-за договора с которым, по мнению Егора Савельевича, и разгорелся весь этот сыр-бор. Но последнее — уже детали, которые могут всплыть в процессе расследования, а могут вообще кануть в бездну. Той же Нине Георгиевне оказалось достаточно намека на это обстоятельство, как она словно бы сменила гнев на милость и тут же предложила подследственному — через его адвоката, разумеется, через Штамо, — новые условия сотрудничества. Она даже готова была изменить меру пресечения для Гусева, выпустив его на волю и ограничившись подпиской о невыезде — то есть осуществить на деле мечту каждого уголовника, который в принципе плевал на всякие подписки. Правда, уверяла Ершова, сама она уже не может решить эту проблему лично, зато знает, кто смог бы это сделать. Но действия подобного рода должны быть оплачены, увы! И назвала сумму, которая в конечном счете и была ею получена от Дмитрия Аркадьевича — из рук в руки.

И вот теперь все старания адвоката остались втуне! Гусев — черт с ним! Не хочет — его проблемы. Но гонорар! Адвокат-то из-за чего должен страдать?! Почему он вынужден отказываться от своих собственных планов?! Нет, это, во-первых, непорядочно, а во-вторых, действительно черт знает что!

Думая теперь о друзьях-соратниках Гусева и достаточно уже зная о конкретном интересе каждого из них, адвокат понимал их главную задачу: чтобы Егор Савельевич сел прочно и надолго. Дмитрий Аркадьевич, будучи все-таки неглупым и достаточно опытным адвокатом, видел, что каждый из них уже отхватил по жирному куску бизнеса Гусева, подобно акулам, безжалостно рвущим на части раненого кита. Но этим их интересы не ограничатся, им теперь требуется весь его бизнес, и они не успокоятся, пока не добьются поставленной цели. Иными словами, не отстанут от своей жертвы, пока обглоданный скелет «гиганта морей» не пойдет ко дну.

Но входит ли в эти их цели еще и взятка? Тут вопрос.

По идее, не должна следователь Ершова стоять на одной позиции с тем же господином Брусницыным или с директором АО «НПЗ — Стандарт» Гридневым. Не говоря уже про уголовника Мамонова. Однако «не должна» — совсем не значит, что «не может», вот в чем дело. А у Ершовой есть, конечно, свои покровители, иначе она бы не вела себя столь нагло и вызывающе. Ну брат родной, который, к слову, занимает далеко не самый важный пост в УВД Юго-Восточного округа. Ну, может, еще какой-нибудь высокопоставленный любовник из Следственного комитета или из той же Генеральной прокуратуры… Все же этого недостаточно, чтобы уверовать в собственную неуязвимость. Значит, есть у следовательши какой-то козырь в рукаве. И было бы неразумно не принимать это обстоятельство во внимание.

Но взятка, взятка! Вызывающе наглая, что называется, по-черному — она не могла предназначаться, образно выражаясь, всем без исключения «участникам банкета» поровну. Либо в процентном отношении, либо вообще лишь для узкого круга. Что для миллионера Гусева двести тысяч! Он, между прочим, сам и обмолвился как-то в этом духе, когда в конце концов принял решение дать взятку. Если б уж эти акулы и стали что-то делить, так, наверное, все состояние, а не ничтожно малую его часть. Значит, можно сделать вывод, что взятку следователь Ершова предназначала в первую очередь себе. Или частично тому, кто, возможно, ей тоже что-то пообещал.

Вот это и есть самый любопытный момент, ибо двести тысяч долларов — это не двести тысяч рублей. И то охотники найдутся. А если, к примеру, Брусницын узнает, что мимо его фонда этаким резвым карьером просквозили двести «зеленых кусков», он не почувствует особой радости. И пусть теперь мадам эта стервозная — был-таки момент в телефонном разговоре, когда она, кажется, всерьез забеспокоилась! — попытается все отрицать. Есть же мамаша господина Гусева, Варвара Николаевна, которая в три приема передавала Дмитрию Аркадьевичу деньги! Она всегда подтвердит. И кому, и сколько, и по чьей просьбе. Записка Егора Савельевича тому прекрасное доказательство. И расписки на ней Дмитрия Аркадьевича — в получении указанных сумм. А теперь и запись телефонного разговора. Для суда это, возможно, и не бог весть какие доказательства, но, скажем, для обманутого партнера других и не потребуется.

Значит, поиграем…

И первым делом позвоним в офис господина Брусницына. Он назначит встречу, не подозревая о ловушке, подстроенной адвокатом, а затем можно будет договориться — между собой, естественно.

Дмитрий Аркадьевич уже твердо решил не паниковать относительно собственных дел, поскольку еще не все карты сданы и партия, по существу, только начинается, снял с аппарата телефонную трубку, нашел в записной книжке номер Благотворительного фонда «Юпитер», набрал его и стал ждать отзыва.

Довольно милый женский голос поинтересовался, кто звонит, кому и по какому поводу. А затем секретарша сказала, что в настоящий момент Игорь Петрович в офисе отсутствует, но он не поехал, как это обычно делает, в Печатники, в свою охранную контору, а удалился по делам, о которых она, секретарша, ничего конкретного сообщить абоненту не может. Но она готова записать просьбу, телефонный номер и передать все это шефу, когда тот позвонит или появится здесь, на Старой Басманной.

Штамо подумал и решил не доверять своей тайны секретарше. Просто назвался и добавил, что, вероятно, он, адвокат, в данный момент нужнее Игорю Петровичу, нежели тот — ему. Секретарша восприняла его слова как шутку, возражать не стала и пообещала все сказанное обязательно передать своему шефу.

Даже не догадывался Дмитрий Аркадьевич, чего он невольно избежал. Ему бы и в голову не могли прийти последствия его беседы с Брусницыным. И теперь, оставаясь в святом неведении, он стал усиленно размышлять над тем, где бы достать недостающую сумму на покрытие расходов по переезду в новое помещение. Он решил не отказываться от удачи, чего бы она ему ни стоила… Черт возьми, как не вовремя захлестнула эта шлея проклятого Гуся! Ну что б ему подождать со своей дурацкой инициативой еще немного! Да и не сам он это придумал, понимал Дмитрий Аркадьевич, подсказали старухе, а та — сыну. Вот так, за всем нужен глаз! Зевнул — и с концами. И тебя уже ловко обвели вокруг пальца…

— Ты не знаешь, чего твоему адвокату от меня вдруг потребовалось? — Брусницын был откровенно недоволен, и это его раздражение отчетливо звучало в интонации не совсем трезвого голоса. — Какого лешего? Да еще в каком тоне! «Я ему, мол, нужней, чем он — мне!» А на хрен он мне сдался?

— Пошли подальше, если он тебе не нужен, — небрежно бросила Ершова, но голос ее предательски дрогнул, и хитрый Брус мгновенно усек это.

— Он мне не нужен, но все же интересно, зачем он звонил? Если Штамо недоволен решением Гуся отказаться от его услуг, пусть конкретно к клиенту и обращается. Или, может, ты успела ему намекнуть о моей роли в этой игре?

— Да побойся Бога, мне-то зачем? Что я, враг себе?

— Бог-то Бог, да сам не будь плох… Тебе, спрашиваешь, зачем? А вдруг у тебя свой интерес наклюнулся, о котором мне ничего не известно? Может, ты как-то по-своему решила повернуть дело? Откуда я знаю? Вот приеду сейчас, подержу тебя в руках, как я это умею, ты знаешь, и ты тогда сама мне все доходчиво объяснишь, а? Не хочешь? — И он захохотал, удовлетворенный своей «шуткой». — Он намекал на свои изощренные сексуальные забавы с Ниной, довольно отвратительные, между прочим. Но она их почему-то терпела.

Не желая продолжения неприятной темы, она решила подбросить такое соображение, которое никак не могло вызвать у Брусницына сочувствия:

— Не уверена, но полагаю, что его не устраивает новый расклад в защите, при котором он практически полностью лишается своего гонорара. Не знаю, о какой сумме они договорились, но думаю — немалой. Вот тебе и объяснение. И я бы, на твоем месте, гнала его в шею.

— Про мое место я знаю без тебя, — грубо оборвал Брус. — Не твои заботы! И прогнать его, если захочу, всегда успею. Но я здесь при чем? Не я Гусю адвокатов выбираю! А этому твоему болтуну ловчей, значит, работать надо было, чтоб не попасть впросак…

— Я здесь тоже ни при чем. Почему он мой? Вы сами его нашли? Сами! Я к этому отношения не имею! И не хочу иметь! Ты прекрасно знаешь, чем это пахнет для следователя!

— Так это ж тебе пахнет, а не мне! — захохотал Брусницын. — Нет, он что-то другое знает, то, что мне неизвестно. Ну ладно, не желаешь, значит, чтоб я тебя навестил? И не надо, у меня сейчас других, куда более интересных дел до едрени фени! А ты не обижайся, ты — баба ничего, тебя еще вполне можно! Найдешь себе какого-нибудь… Может, тебе прислать кого? Ты не стесняйся, говори. Завтра его приму, — добавил Брусницын без перехода. — Но ты не расслабляйся! Что-то, смотрю, снова наши дела наперекосяк пошли! Один у меня исчез. Я — про Вована… Техник мой, блин, тоже будто испарился! В чем дело?! — Он уже почти рычал. — Погоди, вот я со всех вас строго спрошу! Мух, понимаешь, ноздрей давите, вместо того чтобы самоотверженно пахать! Пахари, мать вашу!.. — рявкнул он под конец.

Отключился. И Нину Георгиевну словно пробил озноб. Послать бы их всех, да теперь уже невозможно… Мало того что Сережка, похоже, по уши увяз в делах этого Игоря, так еще и сам Брус охамел до последней степени. Он уже вообще не принимает никаких возражений, ссылаясь на свои прямые контакты на уровне заместителя министра внутренних дел. И ведь не врет, что самое печальное, так оно и есть на самом деле. И слово его, получается, теперь закон. Нет, когда без откровенного хамства и с соответствующим гонораром, то и вопросы не возникают. Но когда вот так — немедленно вынь да положь! — действительно возникает ощущение полнейшего беспредела.

«Завтра его приму!» — ишь ты, напугал! А он же ведь и примет… И, что весьма неприятно, выслушает… И как он после этого поступит, один Бог знает. Нет, нельзя, чтобы адвокат посетил кабинет Бруса, категорически нельзя. А выход в данной ситуации имеется только один.

— Господи, — прошептала она — совсем спятила! — сделай так, чтобы он позвонил!..

И, словно в ответ на молитву, раздался телефонный звонок.

Нина Георгиевна с десяток секунд раздумывала и — подняла трубку.

— Ну чего у тебя там? — раздался веселый голос. И такой знакомый! — Чего трубку не берешь? Слушай, я тебя, часом, не из ванной достал?

— Вот именно, — облегченно вздохнула Нина. — Почему так долго? Ты когда обещал?

— Я-а-а? Я вообще ничего не обещал! Или… погоди, неужели забыл? Это непростительно! Готов немедленно принести извинения. А ты-то готова?

— К чему? — Ей захотелось пококетничать, но не так сильно, чтобы отбить у него желание мчаться к ней немедленно. — Он все забывает, а я что же? Должна, как Золушка, сидеть у камелька в ожидании чуда? Хитер больно! Ты где?

— Возле твоего подъезда. Какие-то люди непонятные… Сейчас подойду, посмотреть еще хочу, не тобой ли интересуются?

— Господи, что ты плетешь? Какие люди? Я тут при чем?

— Вот и я хочу узнать — при чем? Ты ж мне все-таки не чужой человек. Отчасти даже близкий. Ну в том смысле, что иной раз ближе и не бывает.

— Валера, тебе не кажется, что ты наглеешь? — Она сказала эту фразу таким страстным тоном, будто демонстрировала, что готова отдаться сию минуту и не может понять, почему этого до сих пор не произошло. А сама перевесилась через подоконник спальни и стала внимательно оглядывать двор — где же он мог быть? Откуда звонит? И о каких непонятных людях идет речь? Но во дворе в этот сумеречный час было пусто, если, конечно, не считать детишек и старух в садике — напротив стоянки машин. Но назвать их «непонятными людьми» — чистый абсурд. Или он просто разыгрывает ее? Шутки у него такие? Очень неуместные, надо сказать, особенно сейчас.

А Филя действительно разыгрывал ее. Он прошлой ночью не терял времени даром, сунул ей под телефонный аппарат маленького «насекомого», и теперь, сидя в машине Щербака, припаркованной в противоположном конце двора, обсуждал с товарищем недавно прозвучавший диалог Брусницына и Ершовой.

— Ну с адвокатом понятно, это — Штамо. Он рвался к Брусу и чем-то его задел за живое. Брус попытался выяснить причину у Нины, а та, — вот уж теперь Филя это четко понимал, — всячески уходила от правды. От того, что ей наверняка известно. Может, взятка всплыла?

Щербак выслушал аргументы Фили и согласился с ним. Но добавил, что, похоже, при таком раскладе судьба адвоката Штамо висит на волоске. И этим обстоятельством просто грех не воспользоваться.

Вот и Брус этот тоже заинтересовал сыщиков. Щербак, еще во время «трансляции», негромко, будто не хотел быть услышанным собеседниками, заметил, что таким уничижительным, даже хамским тоном, как Брус, разговаривают с женщинами только бывшие любовники, которым эти бабы давно надоели, — Ершова оправдывалась, но как?! Все это свидетельствует о том, что Нина Георгиевна в чем-то крепко зависит от Бруса, а то и вообще сидит у него на крючке. Иначе она, при ее-то характере, не допустила бы подобных вольностей. Вот и соображай теперь, кто в этой странной компании бизнесменов, правоохранителей и бандитов является старшим…

Короче, договорились, что Николай едет в «Глорию» и решает с Денисом, стоит ли сейчас доводить эту информацию до обоих генералов или еще рано. В конце концов, это же в первую очередь их проблемы. А Филипп тем временем отправляется на Голгофу, где обещает вести себя достойно и не посрамить честь спецназа.

О том, как прошла операция по захвату Багрова, Филя уже знал и сейчас удивлялся, что в разговоре Бруса с Ниной эта тема была задета лишь мельком и никакой иной реакции, кроме возмущения, у босса не вызвала. Отсюда снова следуют два вывода: Ершова уже знакома с обоими — и с Вованом, и с техником. Значит, уже где-то пересекались. А второй вывод указывает на то, что сам Брус еще до конца не понял сути происшедшего. И пропажу Багрова, верного своего исполнителя, как и внезапное исчезновение Федора Мыскина, готов объяснить обычной недисциплинированностью и разгильдяйством, свойственными внутренним войскам, проходившим службу в Чечне. Ему ли не знать! Сам же и командовал. Другое непонятно, ведь Федя уверял Филиппа, будто взял себе краткий отпуск, и все с его руководством было согласовано. Значит, все-таки не согласовано? Или раздражение Бруса связано с тем, что он не понимает происходящего вокруг него? А тут еще адвокат с какими-то своими загадками! Полная непредсказуемость, другими словами! Вот чего он и не любит. Более того, терпеть не может. Оттого и злость. А где злость, там и ошибки — уж это всем известно…

…Нина была сама радость. И Филя (он же Валера) постарался ее не разочаровать — протянул какую-то заморскую веточку, усыпанную лиловыми колокольчиками, название которой он при всем желании не смог бы запомнить, хотя тетка, продававшая эти дорогие цветы возле метро, трижды повторила ему название.

— Ой, прелесть какая! — воскликнула Нина и положила веточку на столик в прихожей, вмиг забыв о ней.

«Значит, мысли ваши, мадам, сейчас заняты совершенно другим», — сказал себе Филя и стал снимать ботинки.

— Есть хочешь? — с улыбкой поинтересовалась она.

— И выпить — тоже.

— Ой, а я и не знаю, есть ли у меня чего… — словно бы смутилась она.

— Почему не сказала? — строго спросил он и поднял с пола ботинок. — Я же возле магазина стоял.

— А откуда же тогда взял посторонних людей? — «поймала» она его.

— У служебного входа в магазин стоял. А они гужевались под козырьком твоего подъезда. Вот я и ждал. Ну что, сходить?

Нет, нужда ее была сильнее. Она жестом остановила его.

— Не надо пока никуда ходить. И потом, я не уверена, что у нас с тобой сегодня все повторится в точности, как вчера, милый. Я не то чтобы устала, но есть одно чрезвычайно важное дело, которое я хотела бы прямо сейчас обсудить с тобой. Если ты, конечно, не возражаешь. Нет?

Она была уверена в его ответе. Или — почти уверена. Неужели так рассчитывала на силу своих чар? Фантастика!

Филя неопределенно пожал плечами, и это его движение можно было истолковать как угодно. Как сама пожелаешь. И добавил:

— Но мне бы хотелось сперва… извини, может, я не совсем к месту? Ты кого-то у себя сегодня еще ожидаешь? Я не вовремя? Тогда извини, я уйду, не стану вам мешать, еще раз извини. — И он стал демонстративно надевать снятый уже ботинок.

— С чего ты взял? — Она опешила. Его уход никак не входил в ее планы.

— Твоя холодность по отношению… к цветку. — Он многозначительно кивнул на принесенную веточку.

— Ах господи! — поняла наконец она собственную оплошность. — Ну, конечно, милый! Извини! Просто у меня сегодня так сложились обстоятельства… на работе, и я совершенно упустила из виду, что у других могут быть свои проблемы… и желания, например, да?

— Насчет желаний ты абсолютно права, дорогая, — солидно произнес Филя, откладывая в сторону ботинок. — Но если желания не обоюдные, тогда…

— Успокойся, обоюдные, еще какие обоюдные. Ты себе даже не представляешь! — заторопилась она, делая страстные глаза и тем самым как бы предлагая ему свою безумную любовь. — Раз тебе так не терпится, могу ли я возражать, мой мальчик! Мой герой!

«А вот это уж слишком… Интересно, из какой пошлой книженции? — подумал Филя. — Или читать ей недосуг, а вот телевизор перед сном смотреть успевает? Если ей дают это делать…»

— Но ты должен твердо пообещать мне, что оставишь силы для… разговора. На очень важную для меня тему. Так?

— Ну, если ты хочешь, чтобы я ради тебя, в смысле — твоего спокойствия, убил кого-нибудь, то отчего же? — искренне засмеялся Филя, чем вверг ее в полное замешательство.

— Почему… убил? — Она вздрогнула.

— Ты так серьезно говоришь об этом, — отшутился Филя. — Ну хватит болтать! Поскольку кормить меня ты не желаешь, давай займемся другим делом!.. — И он одной рукой обнял ее так, что у нее что-то хрустнуло. Но охала она уже в постели…

Разница между обнаженной и одетой женщиной заключается не в том, какая из них выглядит в данный момент аппетитнее, заманчивее, эффектнее и, скажем так, желаннее, а совершенно в другом. Одетая женщина может предстать коварной ведьмой, крупным начальником, она не прочь приказывать, а вот обнаженная на такую роль не тянет по определению. И она никогда не приказывает, а просит. С ней не страшно. Если же от нее и исходит какая-то опасность, то это, чаще всего, россказни досужих любителей почесать языки. Обнаженная женщина, прежде всего, слаба. Но в этом отчасти и ее сила. Если она не может словом убедить любовника совершить ради нее смертельный номер, то пытается, и, как правило, не без успеха, компенсировать недостатки словесного убеждения своим любовным мастерством. Но если при этом мужчина твердо отдает себе отчет в происходящем, его с истинного пути не сбить, не увести в сторону и не заставить совершить трагическую глупость.

Впрочем, это — так, пустяки, пустая болтовня. Ею и занимался Филипп, предвосхищая готовящуюся для него новую роль. Нина Георгиевна отрешенно слушала его и никак не могла взять в толк: он что, разыгрывает ее, наперед зная о том, что ей нужно? Или это просто случайное совпадение мыслей — такое бывает у близких людей. Они ведь уже достаточно близкие, куда ближе, черт возьми…

— Но! — продолжал Филя свою незамысловатую философию. — Любая женщина, в каком бы она ни представала виде перед своим любовником, всегда может рассчитывать на конкретную помощь с его стороны в том случае, если ей угрожает опасность. Нам что-то угрожает? — Он с улыбкой повернулся к ней и посмотрел в упор.

— А если да?

— Странная постановка вопроса: а если да! Это значит — ни да, ни нет. Выбери для себя подходящий вариант.

— Угрожает, — совершенно обескураженная разговором, решилась наконец Нина. — Видит Бог, я не хотела тебя впутывать в свои проблемы, но у меня сейчас просто нет иного выбора. Со мной рядом нет близкого человека, которому я могла бы полностью довериться. Рассказать о своих заботах. Да, черт возьми, — почти истерически выкрикнула она, — просто пожаловаться на судьбу! Неужели непонятно?! Вот и ты такой же… Чужой!

— Интересное дело, — хмыкнул Филя, — отдаться можно, а довериться нельзя… Ну и жизнь у тебя, подруга, не позавидуешь… Я слушаю, слушаю, ты не обращай внимания на мои реплики.

И она сразу успокоилась. Словно ждала сигнала от него, ну артистка!..

— Я начну издалека, — деловым тоном заговорила она. — Можно?

— Начинай откуда хочешь. Но лучше сразу по делу.

И Нина рассказала, что в расследовании преступной деятельности Гусева, о котором он, Валера, прекрасно знает, присутствует множество улик, откровенно говоря, притянутых за уши. И не такой уж он преступник, как его пытаются изобразить в печати те, кому конкуренты Егора Савельевича платят большие бабки. Идет постоянное давление руководства на следователя, то есть на нее, Нину Георгиевну, противостоять которому она не в силах, как ни пыталась. Закономерен вопрос: а пыталась ли? Ответ: да! Но пока безрезультатно. Более того, куратор из Генеральной прокуратуры, о котором она однажды обмолвилась Валере, предложил сделку. За двести тысяч баксов он обещал поспособствовать изменению меры пресечения для подследственного. Деньги были переданы, но теперь появился шантажист. Кто он? Адвокат Штамо, который принимал самое непосредственное участие в сделке. Он беседовал с Гусевым, он получал от его матери деньги и передавал их следователю. А она — наверх, согласно договоренности. Но позже обстоятельства несколько изменились. Неудовлетворенный тем, что освобождения из-под стражи до сих пор не произошло, Гусев решил, что его подло обманули. Он просто не понимает, что такие дела в одночасье не делаются, необходимо время. Тем не менее он решил сменить адвоката, отстранив от защиты Штамо, который немедленно счел себя кровно обиженным и теперь просто угрожает следователю. Шантажирует ее. Если бы у нее был какой-либо разумный выход, она бы с радостью и немедленно пошла на него. Но выхода нет, кроме…

— Кроме контрольного выстрела, — равнодушно подсказал Филипп. — А что, вполне логично. Но чтобы аккуратно убрать шантажиста, а не объяснять ему, не уговаривать, не обещать и прочее, нужен профессионал, не так ли, дорогая? — Он холодно посмотрел на нее.

— Это твои слова, — немедленно откликнулась она, испытующе глядя на него.

— Но мысли-то твои, — парировал он. — И я с большой долей вероятности могу предположить, что эту роль ты уготовила для меня, не так ли?

— Я только хотела попросить тебя помочь мне. Ты же видишь, я пыталась объяснить, что моей страшной вины здесь нет. Хотела помочь, пока не вышло, но обязательно выйдет. Позже. А если эта история получит гласность, меня немедленно выпрут с работы. В лучшем случае. В худшем — отдадут под суд. Но этого я уже не выдержу. Не переживу…

Она отвернулась и заплакала в подушку. Впрочем, может быть, и ловко изображала слезы, он же не видел сейчас ее лица. Интересное дело, подумал он, это же не первый уже случай, когда женщина, побывавшая в его объятиях, почему-то считает, что из него получится отличный киллер, и тут же готова нанять его. Якобы защитить ее честь, попранную справедливость… А на самом-то деле все гораздо проще. И во главе угла у них, прежде всего, деньги.

Но у данного дела может быть и другой аспект. Вот год назад был близкий случай. Одна бизнес-вумен таким же примерно образом приглашала его убить супруга. Там были замешаны очень крупные финансы. Филя отказался, а она тут же, не сходя с места, нашла другого исполнителя, который и выполнил задание. Правда, тот же мужик, в буквальном смысле, раздел ее догола — и в натуре, и в бизнесе, а рисковую дамочку после пришлось спасать всеми силами агентства «Глория».[5] Так что все не так просто. Или вот, нате вам, — аналогичный случай. Только убрать теперь надо не мужа или любовника, а постороннего шантажиста. Но почему же она в таком случае не желает обратиться к своим партнерам-любовникам? К тому же Брусу? Боится? Значит, есть причины. Опять же братец у нее в ментовке далеко не в нижних чинах, мог бы и поспособствовать. Тоже не хочет. Это уже подозрительно. И если, например, сейчас он, Филя, то есть Валера, категорически откажется, она несомненно найдет другого убийцу. И Штамо, кем бы он ни был — шантажистом или просто дураком, не понимающим, с кем он связался, — превратится в труп. Возможно, не позже завтрашнего дня.

Филипп Агеев не был бездушным живодером. Это Багру ничего не стоило вмазать человеку железной трубой или выкинуть водителя на встречную полосу, под смертельный удар, за что теперь и ответит. Но Багор — не единственный такой, вот в чем беда, а следователь Ершова из практики должна знать, где отыскать подходящего исполнителя. И он, Филя, просто удачная, с ее точки зрения, карта. Возможно даже, она действительно надеется, что он согласится, а потом постарается отблагодарить. Как — другое дело. Но она настроена решительно, и, значит, Штамо уже, в сущности, труп.

Но ведь можно убрать его и без помощи пули. Можно спрятать, а заодно и расколоть, чтоб ему же в дальнейшем и неповадно было заниматься шантажом.

Так что, соглашаться? Или поломаться еще какое-то время, но не перегибать палки? Чтоб правдивее выглядело. Не зря же он обмолвился о некоторых своих дополнительных «функциях» в «Светоче». Ведь поверила настолько, что сделала ему предложение, не сомневаясь в его согласии.

И последний вопрос: как она хочет оплатить работу? Деньгами или дальнейшим собственным расположением плюс обилием глубоких чувств? Тоже серьезный момент. Киллер, кем бы он ни был, не должен руководствоваться эмоциями, никто ему не поверит. Поэтому финансовую сторону дела еще придется обсудить. Может, и поторговаться. Иначе какой же он после этого киллер?

Интуитивно почувствовав, что мысли партнера, кажется, склоняются в ее сторону, Нина Георгиевна повернулась к нему, и Филипп увидел, что глаза у нее сухие.

«Совсем забыла наша стервочка хотя бы грамотно доиграть свою роль, — с неудовольствием подумал Филя. И ему стали понятными оскорбительные интонации Бруса в ее адрес. — Ну да… ладно, чего теперь рассуждать? Подписался, — значит, к делу!» Тем более что рассвет уже близок, и операцию, во избежание любых нелепых случайностей, надо было проконтролировать.

Нина охотно согласилась с ним и легко, даже, показалось Филе, слишком легко, отпустила его. И даже провожать в холл не вышла, сославшись на безумную усталость. Еще бы, ведь столько эмоций!..

3

Александру Борисовичу Турецкому план «убийства» адвоката Штамо, предложенный Щербаком с Агеевым, понравился сразу и без всяких оговорок.

Разговор шел ранним утром в помещении «Глории». Филипп только что явился «из гостей» и был полон нерастраченной энергии, как он с усмешкой объяснил коллегам. Ночь у него, оказывается, прошла в обсуждении условий предстоящей операции.

Нина Георгиевна, как он и предполагал, решила обойтись собственным благорасположением и ни о какой иной плате даже не задумывалась. Поэтому ей показалось странным, что ее горячий любовник неожиданно охладел к ней и заговорил на языке базарного торговца, и это ей было очень неприятно — такое разочарование! Но Филипп сумел-таки убедить ее, что его участие в любом важном, не говоря уже — опасном, деле должно быть оплачено. Любовь — любовью, а деньги — деньгами. Нет, из самых нежных чувств к ней он, так и быть, готов сделать скидку, но небольшую.

Зачем ему деньги? Несомненно, очень интересный вопрос.

Из чего, по ее мнению, он будет стрелять в адвоката? Из пальца? Пук, да? Значит, необходимо незасвеченное, заранее пристрелянное оружие, поскольку самому пристрелять его времени нет. И оружие это придется оставить возле трупа либо немедленно уничтожить, чтобы замести следы. Тут решать придется в зависимости от того, что в настоящий момент им более выгодно. Бросить пистолет на месте расстрела — одно, унести и выбросить в реку — другое. Иными словами, что мы желаем предъявить будущему следствию, какую версию? Случайное бандитское нападение либо предложить им искать причины в профессиональной деятельности адвоката? Нина ведь сама опытный следователь, знает все эти тонкости. Оказалось, что знает-то в основном про других, не про себя, тут она профан и полностью передает инициативу в руки Валеры.

Далее. Поскольку время действительно не терпит и задача исполнителя состоит не только в устранении нежелательного свидетеля либо шантажиста (как ни называй — все едино), но также в том, чтобы ни в коем случае не дать ему возможности встретиться с господином Брусницыным.

Очень коварный это был момент для Нины Георгиевны. Шантажист — он и в Африке шантажист, его нигде не любят. Но при чем же здесь тогда Брусницын? Какую негативную роль играет во всей этой истории Игорь Петрович? Филя ведь «не слышал» его телефонного разговора с Ниной Георгиевной. О нем вообще речи не заходило. Ну так что? Колись, подруга!

Отчасти раскололась. Дело в том, что Игорь Петрович, человек, надо сказать, весьма самонадеянный и бесцеремонный, в последнее время как бы присвоил себе право руководить другими. Он уже не спрашивает, не советует, а приказывает, то есть ведет себя неадекватно. Не исключено, что, зная об этих качествах его характера, Штамо решил воспользоваться его помощью, чтобы превратить шантаж следователя в удобную для себя кормушку.

— Но разве Игорь Петрович способен на подобный шаг в отношении тебя, дорогая?.. Слушай, а может, вовсе не в Штамо все дело, а в Брусницыне? — с искренним изумлением «догадался» вдруг Филя, чем вызвал поток почти истерических признаний в том, что Брусницын уже давно ее домогается, но она постоянно отказывает ему. А когда двое тайно ненавидят тебя, в то же время безумно желая физически, жизнь превращается в сплошную муку, в страшный сон…

О, какие чудовищные страсти, оказывается, процветают на Кутузовском проспекте! Это ж надо! Она одним махом уже и Штамо, этого пожилого, лысого, страдающего ожирением бонвивана, привлекла сюда. Ну фантазии!

Однако приходилось и это терпеть.

Вот так, шаг за шагом, — о каких уже собственных страстях рассуждать! — они обговаривали детали убийства человека. Был даже момент, когда эта уморительная сквалыга, удрученная тем, что хорошее оружие стоит довольно дорого — до тысячи баксов, собралась было сама достать подходящее. И гораздо дешевле. Естественно, Филипп категорически отверг такое предложение. Там, где оружие, женщинам вообще делать нечего. Даже таким рисковым, как старший следователь по особо важным делам. На ней должна лежать иная забота, да-да, вот эта самая, и нечего морочить голову профессионалу пустой болтовней. Короче, договор простой. Либо он принимает заказ и сам его готовит и выполняет, либо немедленно умывает руки. Что, кстати, было бы для него наилучшим выходом. Скрепя сердце Нина Георгиевна согласилась. Но из суммы в двадцать тысяч долларов она все же выторговала для себя половину. Сошлись на десяти. Пятьдесят процентов аванса — вперед. Остаток — после выполнения заказа. Таков закон.

И Нина, вот как была, даже не прикрывшись, этакой резвой козочкой соскочила с кровати и убежала в другую комнату, где у нее был кабинет, ну и сейф соответственно. Раздался лязг железа, и вскоре она вернулась с пачкой стодолларовых купюр. Филя взял, машинально взвесил на ладони и, не став пересчитывать, небрежно кинул деньги на пол, рядом с брюками и прочей одеждой, еще с вечера беспечно валявшейся на ковре. Вот так, полнейшее пренебрежение к иностранной валюте! Лишнее доказательство того, что не в деньгах дело, а исключительно в принципе! Это и должна была понять следователь Ершова…

Филя на минутку представил себе, какая торговля могла происходить у нее с адвокатом по поводу той, черной взятки, и едва не расхохотался — вот уж воистину картинка, достойная кисти великого художника! Но рассмеяться в такую пафосную для обоих минуту означало немедленно и навсегда провалить важное дело. И Филя сдержался, дав, однако, немного воли своим рукам…

Турецкий смеялся, слушая отчет, и посматривал на часы. Щербак поймал его взгляд и сказал:

— Если у вас есть сомнения в отношении адвоката, могу уверить, за ним еще с ночи установлено наблюдение. И каждый шаг — под контролем. Никуда от нас не денется.

— Я хотел бы поговорить с ним.

— Мы предоставим тебе, Сан Борисыч, такую приятную возможность, — добавил Филипп. — Нам же главное — не прозевать тот момент, когда он отправится к Брусницыну. Вот уж тот взовьется! Снова накладка, а? Интересно, на кого валить станет на этот раз.

— А на кого? — пожал плечами Щербак. — Тут двух мнений и быть не может. На Ершову, конечно. У него же других кандидатов нет. А у Ершовой, как у того волка, хвост к полынье примерз, значит, чего-то боится, вот с нее и спрос. Но тогда уж нам придется и ее охранять.

— Что будем делать с Казначеевой? — озабоченно спросил Денис. — Дядька все молчит. Этот Багров подтвердил, что сам привез ее туда, в Коровино. Правда, говорит, потом не видел. И я, не знаю почему, склонен верить ему.

— А потому, Андреич, — подсказал Щербак, — что для него уже наступил момент истины, когда он, извините, обо… ну обгадился от страха. И прежнего Багра больше нет, кончился. Ему смысла нет врать, поскольку он четко усек, в чем его спасение. Я видал таких… Держатся отлично, как в боксе, до первого нокаута, а потом сразу ломаются. Не все, конечно, но многие. И Багор не исключение. Пережимать с ним не надо, а так, я полагаю, можно и веревки вить. Если с умом. Это я к тому, что женщина наверняка там. Но выяснить точно мы сможем только после штурма вражеских укреплений. А права такого, вижу, нам никто не даст.

— Да, уж вы сейчас Славку не теребите, ребята, — посоветовал Турецкий, поднимаясь. — Мы разговаривали вчера. Понимаете? Для производства обыска в доме господина Брусницына нет никаких официальных оснований. Я пробовал подъехать к Косте, но он отвергает нашу самодеятельность категорически. Факты ему нужны, а не наши с вами догадки. А этот Брусницын — на очень высоком, оказывается, счету в министерстве. Там у него, я полагаю, большинство начальства тайно кормится. И он для них ничего не жалеет — ни дорогих машин, ни денег…

— Ага, — кивнул Филипп, — которые, с помощью обыкновенного рэкета, осуществляемого, кстати говоря, той же милицией, собирает с предпринимателей. Я, было дело, намекнул Нине Георгиевне насчет этих взносов… Это когда она предложила мне подумать о переходе к Брусу. Ну спросил, насколько все у них там реально и перспективно. Чтоб зря не рисковать тем местом, которое уже имею. Так она знаете что ответила? Более перспективного бизнеса, чем этот Благотворительный фонд, у нас в России вообще нет! Разве что нефть. Так-то, братцы…

— Ладно, ребятушки, — потянулся Турецкий, — служба призывает, а вы, как сработаете, сразу звоните. Где остановитесь?

— Дядька сообщит, — ответил Денис.

— Ну, значит, мы вместе с ним и подскочим! — Турецкий кивнул всем и вышел.

А буквально через пятнадцать минут в агентстве зазвонил телефон. Докладывал Сева Голованов, осуществлявший ночное дежурство и собиравшийся сдать вахту Демидычу.

— Андреич, — сказал он, — у адвоката наблюдается шевеление мыслей. Толстяк вышел к своему «опелю» и бродил вокруг, пока не зазвонил мобильник. После этого, быстро переговорив о чем-то — далеко, не слышно, — вот только что запрыгнул в машину и собирался уже дать по газам, но мы его опередили, перекрыли выезд из двора. Сейчас Демидыч сидит у него в машине и мирно беседует, как и было договорено. Популярно объясняет ему, какими превратностями богата наша действительность. Адвокат никуда не рыпается. Кажется, он уже смирился с неизбежным. Наши дальнейшие действия?

— Пусть Демидыч забирает руль, и везите его сюда, — сказал Денис. — Дядьке позвоню позже.

— Слушаюсь, шеф! — ответил Сева, и все находившиеся в комнате поняли, что тот улыбается.

Конечно, все у них было не совсем так, как доложил Голованов, но ясно одно — захват произошел настолько молниеносно, что говорить о каких-то ненужных свидетелях — совершенно излишне.

— Сан Борисыч наверняка еще недалеко отъехал? — предположил Филипп. — Сообщить бы?

— Он уже в свой кабинет входит, — хмыкнул Денис, знавший методы Турецкого в езде по центральным столичным улицам и переулкам. — Да здесь всего два шага… Надо сделать так, чтобы у адвоката не осталось никаких впечатлений о нашей конторе. Поэтому уберите все лишнее, закройте жалюзи и шторы, свет — минимальный. А Сева с Володей знают, как его доставить, чтобы ему некогда было глазеть по сторонам…

Адвоката в низко надвинутой на самые глаза большой грузинской кепке — удачная находка Демидыча — ввели под руки в помещение из узкого служебного двора, рядом с агентством. Непривычная полутьма в большой полуподвальной комнате, служившей в «Глории» холлом, не улучшила настроения Дмитрия Аркадьевича, готового, судя по его виду, к любым неожиданностям, даже весьма неприятным. И это несмотря на заверения Демидыча, что зла ему никто не желает. Больше Володя ничего конкретного объяснять не стал. Лишь всю дорогу бубнил на ухо: «Не рыпайся, брателло, и все у тебя будет о’кей! Куда собирался, туда и везем. Тебе ведь к Брусу надо? Ну вот». Несколько раз повторил одно и то же, пока Штамо, сидевший рядом со связанными за спиной руками и в низко надвинутой на самый нос кепке, не успокоился. Относительно, конечно. Потому что главный — и далеко не самый приятный — разговор ожидал его впереди.

Его посадили на стул перед небольшим столом, на котором не было ничего, кроме яркой лампы, направленной ему в лицо, и диктофона — сбоку. Лица присутствующих виделись, словно в туманной дымке.

— Что вы от меня хотите, не понимаю! — почти истерическим голосом начал он. — И вообще, кто вы такие? И по какому праву?..

— Не волнуйтесь, Дмитрий Аркадьевич, — скучным голосом ответил Денис, сидевший напротив него, по ту сторону лампы, в темноте. Как в классическом полицейском детективе. — Все вам доходчиво объяснят. Только не мельтешите, пожалуйста, от вас слишком много шума, и вы не в судебном заседании.

— А что здесь происходит? Я в гостях у бандитов? Зачем эта лампа?

— Чтоб вы привыкли к мысли, что вас от грани отделяет даже и не шаг уже, а почти неосязаемые миллиметры оставшейся дороги. Вас заказали, Дмитрий Аркадьевич. А вот почему, это мы и хотели бы вместе с вами выяснить.

— Постойте, кто заказал?! — снова взорвался Штамо. — Что вы мне лапшу вешаете?!

— Исполнитель, между прочим, сидит за вашей спиной, можете лично удостовериться.

Адвокат резко обернулся и увидел расплывающееся лицо Фили, тот уверенно кивнул.

— А почему я должен верить кому-то?

— Логично, — кивнул Денис. — Вам нужны доказательства? Будут. Обязательно будут, Дмитрий Аркадьевич. Но прежде чем я приведу их, я все-таки хотел бы услышать ваши соображения, от кого конкретно вы могли бы ожидать подобного шага? Подумайте, сейчас у вас есть время. А вот полчаса назад его уже практически не оставалось. Либо вы стали бы трупом по дороге к Брусницыну, либо сразу после выхода от него. Если вас выпустили бы вообще, в чем сомневаюсь. Впрочем, нельзя исключить, что даже оставили бы в живых на какое-то время — в качестве свидетеля. Но позже все равно убрали бы, ибо свидетели, подобные вам, никому не нужны, зато те, кто придумали всю эту историю, всегда между собой договорятся. Разве не так?

— Вы считаете, что причиной такой развязки могла стать моя, как выражаются господа чекисты, неавторизованная активность?

— Полагаю, вы абсолютно правы. И в чем же она, эта ваша активность, проявилась?

— Как всегда! — насмешливо воскликнул адвокат. — Неужели кому-то неясно?! В деньгах!

А он не был лишен ни чувства юмора, ни нормальной логики, ни обыкновенной храбрости, может быть, даже отчасти фатальной. Нормальный мужик, с закидонами, но у кого их нет?

— Значит, вы на кого-то наехали, не соразмерив предварительно силы, и теперь пожинаете плоды собственного легкомыслия? — подсказал Денис.

— Видимо, что-то в этом роде, — пожал плечами адвокат. — Слушайте, вы меня, конечно, извините, не я здесь хозяин и не в моих правилах лезть в чужой монастырь со своим, как мы говорили в юности, суставом, хе-хе, но нельзя ли сделать нормальный свет? Если вы не хотите, я ничего не запомню. Может, вы пожалеете немного мой возраст?

— Это хорошо, что вы успокоились, Дмитрий Аркадьевич, — ответил Денис и сделал знак включить верхний свет. А настольную лампу погасил.

— Да, теперь гораздо лучше, — сказал адвокат, бегло оглянувшись и ни на ком не задержав взгляда. — Так что вас все-таки интересует?

— Интересовать должно вас, — поправил его Денис. — Заказали-то не меня.

— Вы продолжаете настаивать на своей версии?

— В том-то и дело, что, кроме этой, единственной, никаких других версий у нас просто нет. Да нам они, честно говоря, и ни к чему. Вот пришел наш сотрудник и сообщил, что вас ему заказали. Почему именно ему, это уже другой разговор, он вам совершенно неинтересен. Мы обсудили ситуацию, имея в виду, что уже сталкивались в своей практике с аналогичными предложениями. Но в случае нашего отказа у заказчика немедленно находились другие исполнители. Вот и вся логика. Действительно, с какой стати мы будем вас убивать? Да и деньги, в общем, небольшие. Десять тысяч долларов — не сумма.

— А, так вы уже знаете заказчика? Тогда зачем спрашивать меня?

— То, что знаем мы, — это наше дело. А вот знаете ли вы? Может быть, вас интересует, почему мы разыграли этот спектакль? А чтоб заказчик был уверен, что дело сделано, и доказательства мы ему также представим. Но мы проверили ваше досье и пришли к выводу, что вы такой «заказанной» судьбы не заслуживаете. Придется некоторое время отсидеться в одиночестве, ничего не поделаешь.

— Вот вы говорите «мы», а кто вы такие? Новые Робин Гуды? Или эти… «белые стрелы»? Правда, я не склонен верить в такую странную благотворительность. Время у нас не то. И люди портятся быстро…

— И тем не менее. Кого подозреваете? Вспомните последние дни? С кем встречались, с кем беседовали, у кого не встретили взаимопонимания? Ну что я вам должен подсказывать, ей-богу!

— И это, молодой человек, вы называете подсказкой? Чудно! Я вам скажу так, все началось с этого треклятого дела Егора Гусева, в которое черт заставил меня впутаться. На старости лет. Подзаработать хотел, старый дурак, на новую контору. Вот и влип, как тот кур в ощип.

— А что за дело? Я не слышал.

— Довольно грязное, скажу вам по чести. Но меня оно, в общем, не касалось, за исключением одного неприятного пункта — взятки следователю. Большой взятки.

— За какие коврижки?

— За изменение меры пресечения. Но вы же сами понимаете, никаких договоров, никаких расписок! Все — из рук в руки! В результате мой подзащитный загорает по-прежнему в Бутырках, я — в полной заднице, а все они — в сплошном шоколаде! А теперь меня отстранили от защиты и велят не вякать. А кому, простите, вякать?! Кому? Если я только намекнул, как заявил наш бывший министр финансов, что надо делиться? Вы спрашиваете, кого мне следует подозревать? Так любого!.. Вам же известно, к кому я ехал? Скажем, его. Наверное, известно также, из-за кого? Да, из-за нее. Из-за этой наглой, сволочной бабы, которая на сегодняшний день уже никого и ничего не боится, а остановить ее может разве что… Нет, не знаю. Пусть, как пауки, сами себя пожирают в своей проклятой банке. Ну что, я ответил? — спросил уже устало, похоже, запал весь вышел. И к тому же он поверил, что ему здесь действительно ничего не грозит. Подействовали, может быть, доброжелательные, в общем-то, лица, а может, мирная атмосфера, в которой не чувствовалась угроза для жизни.

— Кофе? Чай? — спросил Денис, поднимая телефонную трубку.

— Если можно, одну ложечку кофе с молоком.

— Можно. — Денис кивнул своим: — Сделайте, пожалуйста. И все пока свободны. Наблюдение за объектами не снимается… Александр Борисович, — сказал в трубку, скосив глаза на адвоката, — клиент уже здесь… Именно то, в чем были уверены. Хорошо, ждем… Дмитрий Аркадьевич, минут через двадцать сюда подъедет один ответственный товарищ. Из Генеральной прокуратуры…

— Что-о?.. — вдруг испугался Штамо. — Вы сказали…

— А что вас так напугало? Он — помощник генерального прокурора. Возможно, вы его хорошо знаете. Он желает поговорить с вами о том, что мы уже обсудили. Могу вас успокоить: не для того, чтобы выдвигать вам какие-либо обвинения. Ему нужна точная информация, и он очень рассчитывает на ваше понимание. Позволю себе дать вам совет — будьте с ним предельно откровенны, это, прежде всего, в ваших жизненных интересах.

— Вы так говорите, словно пытаетесь угрожать?

— И не думаю. Просто отдам распоряжение доставить вас прямо в офис господина Брусницына, но не на Старую Басманную, а в Печатники, где у него располагается другой «Юпитер». И где охранники больше похожи на бандитов. И — все. И дожидайтесь решения своей судьбы. Заказала-то вас, между прочим, Нина Георгиевна. Еще и поторговалась, с двадцати тысяч уговорила нашего коллегу, которого приняла за профессионального киллера, скостить ровно половину. Видите теперь, во что вас ставят и как ценят подельники, господин адвокат? Ровно ваш аванс по делу Гусева — копейка в копейку! А еще я думаю — надо ли будет поднимать в такой ситуации вопрос о вашей лицензии на частную адвокатскую деятельность? Скорее всего, нет, поскольку надобность в ней отпадет вместе с самим адвокатом… Пейте свой кофе и думайте. Пока не поздно, господин адвокат. И можете быть абсолютно уверены, что лично вы не представляете для нас ни малейшего интереса. Нам нужна исключительно информация, которой вы можете располагать. Ну, а нет, и суда нет. Вы слишком рано расслабились и, вероятно, упустили из виду, что аванс-то за вас уже получен. Сами ж изволили заметить, все нынешние проблемы зацикливаются на деньгах. А кому конкретно теперь поручат убрать вас, меня, право, не интересует. Может, это сделает известный вам Мамон, который за любые деньги уберет мать родную, может, кто-то из подручных Бруса. Либо Ершова найдет себе какого-нибудь бывшего уголовника, который перережет вам глотку просто за штуку баксов. Пути Господни неисповедимы, — вздохнул Денис, — неизвестно, где он уготовил ваш финиш.

— Вы так стращаете, просто спасу нет! — Юмор все же не покидал адвоката. Это хорошо, скорее всего, долго проживет.

— А чего мне вас стращать? Вы же испугались, когда услышали про Генеральную прокуратуру? То-то. И мы знаем, по какой причине. Правильно, скажу вам, струхнули!.. Еще раз добрый день, Александр Борисович. — Денис вежливо встал, приветствуя вошедшего быстрым шагом Турецкого и тем самым уступая ему свое место. — Прошу, клиент к беседе, кажется, готов. Хотя у меня остаются сомнения в том, понимает ли он, что с ним происходит.

— А это я ему сейчас с ходу растолкую, — как о чем-то не стоящем внимания, даже не глядя на адвоката, ответил Турецкий и сел на стул Дениса. — Это он? — спросил, словно перед ним было пустое место.

— Он самый, — подтвердил Денис. — Тот, кто передавал взятку следователю. Его зовут…

— А мне без разницы, — жестко оборвал Турецкий. — Кому предназначались деньги в Генеральной прокуратуре? Отвечать быстро!

— Я… не в курсе… — слегка оробел адвокат от такого напора.

— Ответ не устраивает. Вспоминайте! Если не хотите, чтобы вас заставили это сделать в другом месте.

— Но я правду говорю.

— Ложь, вы имели неоднократные беседы со следователем, где все ваши проблемы обсуждались детально. Извольте подробно вспомнить каждую. Диктофон, пожалуйста! — Турецкий обернулся к Денису.

— Но я клянусь!..

— Повторяю, такой ответ не устраивает. Надеюсь, вам уже объяснили, к чему приведет ваше дальнейшее запирательство, господин бывший адвокат? Если не поняли, поясню. Руки пачкать о вас здесь никто не собирается. Но хорошую камеру в Бутырках я вам гарантирую. Как и следователю Ершовой.

— Вы ее уже арестовали?! — Штамо был явно потрясен.

— Не стану вас обманывать, но готов ответственно заявить, что это — дело двух, максимум трех дней, вопрос мной уже согласовывается в Министерстве внутренних дел. Продолжаю. Уголовное дело в отношении вас обоих будет возбуждено в соответствии со статьей сто шестьдесят третьей, пункт второй Уголовного кодекса как вымогательство, совершенное группой лиц по предварительному сговору, неоднократно и с применением насилия. За что законом предусмотрено наказание в виде лишения свободы на срок от трех до семи лет с конфискацией имущества или без таковой. Впрочем, все пункты этой статьи вам известны лучше меня. Но я, со своей стороны, обещаю вам обоим впаять по максимуму, а для успешного проведения дальнейшего расследования считаю необходимым избрать меру пресечения в виде взятия вас под стражу. Постановление об этом, подписанное судьей Хамовнического районного суда Инной Олеговной Холошевской, вам будет, естественно, предъявлено. Кстати, этот вопрос уже нами согласован.

Денис, услыхавший столь безапелляционное сообщение, даже голову в плечи втянул от восторга. Это ж надо так уверенно блефовать! А с судьей — просто гениально, это ж именно она и санкционировала в свое время арест Гусева!

— Но, клянусь… — сдавленным голосом почти прошептал адвокат.

— Об этом сообщите своим сокамерникам. А мне наплевать на все ваши клятвы. Я требую ответа!

— Я готов буквально повторить… сообщить все, что мне известно…

— Хорошо, я записываю ваши признательные показания на магнитофонную ленту, которая будет затем расшифрована и передана вам для ознакомления и подписи. Порядок известен, постарайтесь не нарушать его. Итак?..

— А-а… где меня, простите?..

— Что? Где содержать будут? До предъявления постановления о вашем задержании понятия не имею. А какое это имеет теперь значение? Дома у себя сидите, за вами приедут.

— Александр Борисович, извините, что вмешиваюсь, — вступил в разговор Денис, — но за последние часы некоторые обстоятельства относительно господина Штамо коренным образом изменились. Нашему сотруднику, который вам хорошо известен, поступил заказ на адвоката. Вместе с авансом. Короче, то, что мы и предполагали, когда внедряли своего агента.

— Ах вон в чем дело! — Турецкий неожиданно развеселился и укоризненно покачал головой. — То-то я смотрю… Ну у вас найдется на такой крайний случай какое-нибудь служебное помещение? Ведь подельники церемониться не будут.

— Найдем, конечно, — не очень охотно ответил Денис. — Может, лучше охрану в его доме? Все меньше проблем?

— А о семье его подумали? — Турецкий кивнул на адвоката, как на неодушевленный предмет.

— Да, тут есть логика.

— То-то.

Слушая жесткую, давящую речь Александра Борисовича, Денис внутренне усмехался — уж больно не похож был на себя «дядь Саня». Но, с другой стороны, если вдуматься, то с этими взяточниками, которых он совершенно правильно квалифицировал как вымогателей, наверное, другим языком разговаривать нельзя. Толку от назидательных бесед никакого — пустое сотрясение воздуха. Вот он, Денис, только что сам в течение почти часа пугал этого хитрована адвоката, а какая польза? Тот лишь подтвердил все, что и без него было известно. Но при этом не переставал улыбаться, юлить, шутить даже пробовал. Профессия, мол, у них, адвокатов, такая — в любом, даже самом поганом, черном, грязном деле найти для клиента оправдание, а для себя — выгоду.

Ну ничего, у Турецкого шибко не забалуешь…

Допрос, который адвокат все пытался выдать за собственную явку с повинной, а Турецкий решительно пресекал его потуги, объясняя свою непримиримую позицию тем, что об этом говорить еще рано, продолжался больше двух часов. Вконец измотанный Дмитрий Аркадьевич, не имея сил к сопротивлению, счел за лучшее расколоться. А там — стоит лишь только начать. Сначала он рассказывал сам, а затем Турецкий стал «гвоздить» его хитрыми вопросами, которые, хочешь не хочешь, требовали откровенных ответов. Сказав «а», ты вынужден говорить и «бэ». Стоило ли объяснять эту расхожую истину опытному юристу?..

Когда же все закончилось и снова встал вопрос, куда девать адвоката, Александр Борисович предложил самый простой вариант, чтобы никому больше не пришлось ломать голову. Дождаться вечера, отвезти Дмитрия Аркадьевича на Ленинградский вокзал и отправить в Питер, где его встретят бывшие коллеги Вячеслава Ивановича из уголовного розыска и поселят на несколько дней в своей ведомственной гостинице. Молчать и не высовываться — исключительно в интересах самого адвоката. А его внезапное исчезновение в Москве можно будет истолковать при нужде как выполнение заказа, но лишь в том единственном случае, если вопрос будет задан Ершовой.

— Вам что-нибудь нужно взять с собой из дома? — спросил Турецкий, внимательно наблюдавший за адвокатом, пока обсуждался вопрос о том, что с ним делать.

Штамо заметно нервничал, но он всю жизнь имел дела с уголовниками, поэтому и особых объяснений ему не требовалось. А вот заботу о нем, о его жизни, он успел, кажется, оценить. Как и заботу о его семье. Даже по глазам было видно, что он изменил свое отношение к окружавшим сотрудникам не совсем понятной ему организации. Да вот и сам помощник генерального прокурора беседует с ними, как с коллегами, значит, верить можно, здесь — не подстава.

— Но поговорить-то с женой я смогу? Хотя…

— Вот именно, — кивнул ему Турецкий. — Вы правильно сообразили и сами ответили на свой же вопрос. Если ей скажут, что вы уехали из боязни за свою жизнь, то об этом немедленно узнает тот, кто станет вас разыскивать. Оставьте этот вопрос на них, — Александр Борисович показал на Дениса. — Они найдут через два-три дня возможность сообщить вашей жене, что вы живы и здоровы и затворничество продлится недолго. Деньги есть?

— Банковская карточка…

— Значит, с голоду не помрете… — Турецкий хмыкнул. — Пройдете по программе защиты свидетелей.

— А выходит, все-таки свидетелем? — оживился Дмитрий Аркадьевич, но Турецкий сурово взглянул на него:

— Будете вы… хм, — Александр Борисович четко произнес бранное слово, — пойдете соучастником.

— Я понял, понял, — заторопился адвокат.

— Значит, на том и остановились. — Турецкий обернулся к Денису, с ухмылкой наблюдавшему за метаморфозами Штамо. — Расшифруйте сегодня же его исповедь… Черт с ним, пусть, так и быть, подписывает как явку с повинной. Куда его, старика? Ведь не выживет.

— Я тоже так считаю, Александр Борисович. — Денис незаметно подмигнул Турецкому.

А Дмитрий Аркадьевич Штамо, как глухой, переводил взгляд с одного на другого, будто читая по губам свою судьбу…

4

Давно привычный ко всякого рода переделкам, которые нередко заканчивались, как в той же Чечне, немалой кровью, и потому относящийся к чужим страданиям с изрядной долей цинизма, Игорь Петрович Брусницын на этот раз бушевал так, что сотрудники предпочитали не показываться ему на глаза. Было похоже, что паника у босса достигла своей кульминации.

Это ж просто абсурд чистой воды! Звонит, просит, в порядке исключения, отпустить с дежурства пораньше. Что ж, разве не люди кругом? Валяй. А он, стервец, тут же исчезает без всяких следов!

Другой — сидит себе в полной безопасности, на дежурстве, выходит на террасу покурить — ясно же, зачем нарушают его указания сотрудники охраны в Коровине! — и тоже с концами. И снова никаких следов.

Наконец, последний случай. Адвокат, который знает что-то чрезвычайно важное, сам добивается аудиенции, уверяет, что уже выезжает, и — только его и видели. И ни родные, ни соседи ничего не знают, все в полном недоумении. Что происходит?! Их что, «летающие тарелки» воруют? Все же любой абсурд должен иметь в конечном счете свое объяснение.

Может быть, неопытные ребята их следы искали? Так нет же, не в первый раз. Вот и получается, что кто-то прилетел, схватил и унес по воздуху, потому что идущий по земле всегда оставляет следы.

Игорь Петрович уже совсем было собрался позвонить Сережке Ершову, в его УВД, чтоб прислал своих криминалистов, но вовремя одумался. Не хватает еще перед мальчишками выставлять себя полным идиотом, у которого из-под носа нечистая сила умыкает сотрудников. Да не простых топтунов, цена которым — грош в базарный день, а Вована Багрова, Федьку Мыскина, теперь вот и адвоката, которого сам же Брусницын нанимал для Гуся и сам тщательно инструктировал, что и как делать. Очень неприятные потери… Нет, о предательстве тут, разумеется, и речи нет! Любой, кто решится на такой подлый шаг по отношению к своему боссу, подставит в первую очередь себя, это всем известно. Но как же все объяснить?

А с чего началось?

Задумался Игорь Петрович, вороша в памяти недавние события. Началось, кстати говоря, с идиотского демарша Мамона, в прямом смысле подставившего Багра, вот с чего. А потом и покатилось… Багра пришлось прятать, да только он уже успел и сам глупостей натворить, но ладно, это простительно, решил Брусницын. Хоть и орал он на Володьку, а ценил за преданность — еще с тех, чеченских времен.

Ну да, а ему по технической части помогал Федька, у которого голова шурупит только в одном направлении, и, кроме техники, он ничего в жизни не смыслит. Такого, пожалуй, при большой нужде расколоть будет нетрудно. Это плохо, это — прямой недосмотр, вот за кем нужен был особый глаз! Но и там, от соседей, ничего не удалось добиться, как сговорились, что ли?

И следом — эта совершенно непредвиденная история с адвокатом! Штамо — полный отлуп, а вместо него — какой-то Гордеев. Организованный, кстати, этой стареющей телкой, Ленкой Казначеевой. Вот же какая мерзавка оказалась! И — тоже личный недосмотр! Некого винить, кроме самого себя… Не прошло и недели, пропал адвокат. Похоже, круг сужается. Но дай Бог, чтобы это был все-таки круг, а не петля…

И еще он подумал, что очень вовремя закончил миром историю с супругой того прокурора из Генеральной, погасил ненужный скандал, сделал приятный презент генералу Фролову, а тот, как удалось установить, давний приятель и Турецкого, и Грязнова, так что презент очень ко времени пришелся. А чего им, худо ли? Есть постановление фонда о поощрении руководства Московского УГИБДД двумя престижными иномарками, и не он, Брусницын, подписывал, а правление, в котором весьма уважаемые люди — и свои, и посторонние — от общественности. Нет, за тот участок Игорь Петрович был теперь спокоен, тут прокола быть не могло.

Но ведь прокол случился! И не один, а три подряд! Было от чего прийти в бешенство…

Размышлял Брусницын над сложившейся ситуацией и видел, что в результате этих необъяснимых событий назревает самое на сегодняшний день, возможно, опасное. Недопустимо затягивается дело Гуся, будь он трижды проклят! И чем дольше будет длиться эта катавасия с адвокатами (правда, Нинка говорила, что она еще одного нашла, на которого готова сделать ставку), тем меньше остается шансов завладеть миллионами, до сих пор принадлежащими Гусю. Ощипать-то ощипали, и даже, можно сказать, успешно, но ведь ощипать — еще не зажарить. А дело так и стоит на якоре. Неужели хорошего пинка ждут с его стороны? И что за партнеры! Ну решительно никакого от них толку!

Вывод? А какой же тут может быть вывод? Самый элементарный — кончать надо с Гусем. В том плане, что его кончать. А перед финалом проработать схему добровольной передачи им акций на все оставшиеся предприятия, но, естественно, с тем непременным условием, что его партнеры по бизнесу подпишут обязательство о выплате всех его долгов по налогам. Ну а уж с этой-то инспекцией договориться будет намного проще. Вот так.

Значит, надо создать Гусю идеальные условия для принятия им его последнего ответственного решения. Устроить, другими словами, такой пресс, чтобы он почел за избавление глоток свежего воздуха. И провернуть такую операцию должен будет Гришка Мамонов, в Бутырках каждый второй — его знакомый либо подельник. А помощь ему в этом окажет Сережка Ершов. Не хрен тому без конца за спину сестренки прятаться! Хорошая спина у Нинки, нет слов, но таких — только свистни, сотни набегут! Так что особо гордиться тут нечем…

Вот вспомнил и подумал: что-то давненько не навещал девку. Не все же со шлюхами общаться или вожжаться с той сучкой, что сидит на цепи в подвале. Уже и интересу того, прежнего, нет. Пусть сидит, на волю выпускать тоже нельзя, зачем ненужные неприятности? Ребятки оттягиваются себе потихоньку, и славно, а если чего ненароком случится — так тоже беды большой нет, безымянных могилок-то на великой Руси никто не считал. Вот и эту не заметят…

Что-то на сантименты потянуло, не к добру, видать. Усмехнулся своим мыслям Игорь Петрович и решил окончательно, что самое главное сейчас — кардинально решить вопрос с Гусем. А для этого срочно нужен Мамон. Не сейчас, поздновато уже сегодня, а завтра — прямо с утра. И поставить жирную точку. А то, видишь ли, ударился в панику! Чего паниковать-то? Когда это в жизни все шло гладко? Даже в Чечне порой такое бывало, что казалось, все, полный тебе амбец, Брус! Однако проходило время, и житуха устаканивалась. Не впервой. И тут пронесет…

Игорь Петрович опустил крышку бара и взглянул на сверкающий строй разнообразных бутылок. Рядом, в небольшой холодильной камере, за стеклянной дверцей, выстроились тарелочки с легкими закусками — маслинами, икрой, красной и белой рыбкой…

Подумал Брусницын и достал початую бутылку шведского смородинового «абсолюта» — не подделка какая-нибудь польская, а самый «натурель», — плеснул в тонкий стакан — рюмок еще с Чечни терпеть не мог, — посмотрел и долил почти до края. Ну вот так будет нормально. Взял стакан и поднял к свету, потом одним махом выпил, потер нос рукавом пиджака, резко втянул воздух и посмотрел, чем бы закусить. Ничего не хотелось. Водка жаркой волной разливалась в груди, и никакого хмеля он пока не чувствовал, просто душа вроде как успокаивалась. Хмыкнул и назидательно сказал самому себе:

— Вот еще стакан, и точно потянет на приключения. Нинку, что ли, погонять? Или в клуб какой? Не, с Нинкой обязательно потом на разговоры потянет, на споры, а мне это надо? Лучше уж в клуб…

Он «махнул» второй стакан, теперь даже и не «занюхивая», и бросил пустую бутылку в корзину для ненужных бумаг. Надоело все, противно…

На служебной стоянке он сел в свой любимый, похожий на штатовский танк, «хаммер» и вырулил на улицу. Но когда оказался уже на Садовом кольце, вдруг, неожиданно для самого себя, помчался в сторону Кутузовского проспекта. Надоели проститутки, а вот с Нинкой можно будет оторваться. Давно не был, соскучился, оказывается…

Он ехал быстро. Большой черный «хаммер» с милицейским номером кому придет в голову тормозить? Идиоты такие еще не родились. Да и дороги тут — рукой подать, поэтому решил не звонить, а нагрянуть неожиданно. И уже спустя полчаса — для вечерней Москвы с ее постоянными пробками почти рекорд — он нажал дверную кнопку звонка на пятом этаже.

5

На кухне у Нины Георгиевны сидел Филипп Агеев. Он приехал, чтобы сообщить, что заказ ее выполнен. Просто сообщить, а окончательный расчет можно произвести в любое другое, удобное для нее время. Нет денег — ничего страшного, он и подождать может — при их-то отношениях.

Разговор, а точнее, отчет о проделанной работе не занял и трех минут, тем более что в подробные объяснения Филя вдаваться не стал, просто не хотел, так он и сказал. У каждого свой почерк, зачем же без дела светиться, верно? И она должна была согласиться, что он прав. Но все-таки ее мучили сомнения. Нет, пожалуй, даже и не сомнения, а какое-то не совсем понятное чувство, будто она участвует в странном спектакле и подспудно догадывается об этом, но чего-то боится и поэтому отказывается верить собственной интуиции. Смутные ощущения, неприятные.

Да вот и Валера как-то странно посматривает на нее. Хотя здесь-то как раз все ясно: он же недавно убил человека, а она в этом деле — главная причина, значит, вывести его из такого состояния может только более сильная эмоциональная вспышка. Какая — для Нины не загадка, но что-то ее останавливало. Может быть, его взгляд — несколько отчужденный и полностью лишенный пылкой страсти, которую она испытала с ним еще сегодня утром. Впрочем, закономерно, и не надо сейчас его напрягать. Устал мужик, это видно.

Но — доказательства! Где доказательства? Нина поставила свой вопрос в такой завуалированной форме, чтобы Валера, не дай бог, не обиделся выказанным недоверием. Да верит она ему, конечно же верит, вот и ему, к слову, совершенно незачем ее обманывать, но он же сам заметил давеча, что дело есть дело, и любовь здесь ни при чем.

Пожав равнодушно плечами, Филипп достал из кармана блестящий серебристый «роллекс» адвоката и его удостоверение.

Нина спокойно открыла ярко-красные «корочки», прочитала вслух:

— Штамо Дмитрий Аркадьевич… Генеральный директор частной юридической консультации «Штамо, Штейн и компаньоны»… И все?

— Больше у него в карманах ничего стоящего не было. Носовой платок, ключи, наверное, от дома. Часы вот еще… — Филя небрежно кивнул на «роллекс».

Нина отложила удостоверение и взяла в руки часы, осмотрела со всех сторон, спросила:

— Не знаешь, дорогие?

— Очень, — спокойно кивнул Филя. — Штук десять… баксов.

— Ты посмотри! — удивилась и даже поджала губы Нина. — Да-а, не бедный народец… Кажется, я видела у него эти часы, припоминаю.

Филя лишь неопределенно пожал плечами — мол, видела так видела…

— Тебе, наверное, не стоит этот «роллекс» дома держать. Не ровен час, знаешь? Улика все-таки…

— Вот и я так думаю, — сухо кивнула она и протянула ему часы: — Носи! Тебе очень подойдут.

— Не уверен, — засмеялся Филя, но, помешкав, часы взял и небрежно сунул в карман. — Ты хочешь сказать, что мы в расчете?

Он машинально покручивал лежащее на кухонном столе удостоверение адвоката, которое тот вручил ему перед отъездом в Петербург. Уже на вокзале Штамо сказал, что они могут делать с этой «ксивой» все что угодно, это старое удостоверение, потому что по новому он уже генеральный директор частного юридического бюро «Штамо и партнеры». Ну а часы были извлечены из сейфа Дениса Андреевича, где хранились мастерски выполненные копии разного рода изделий, необходимых в оперативной работе.

Нина посмотрела на его пальцы, потянулась, нечаянно при этом распахнув домашний халат, под которым уже, оказывается, ничего не было. То есть сделала откровенный намек, что, кажется, он хочет от женщины слишком многого и вполне мог бы удовлетвориться тем, что ему так «ненавязчиво» предлагают.

Но порядочный киллер, как им было заявлено утром, должен оставаться самим собой. Дело сделано, расчет произведен, вот разве что тогда?..

И в этот момент «взорвался» долгой трелью дверной замок.

Нина резко, испуганно вздрогнула и с тревогой в глазах уставилась на Филиппа.

— Что с тобой? — удивленно спросил он, не поднимаясь с места. — Ты сегодня кого-нибудь ждала? Ну так бы сразу и сказала, а то я сижу, жду неизвестно чего…

— Я никого не жду! — почему-то шепотом произнесла она и отрицательно затрясла головой.

— Ну так спроси — кто? Это ж явно не ко мне! — Филя открыто улыбнулся, чтобы как-то погасить ее испуг.

— А если это?.. Ой! — Она сжала ладонями щеки и округлила глаза. — Может, ты куда-нибудь спрячешься? Вот в кладовую, а? А после я тебя выпущу…

— Да чего ты испугалась? — почти возмутился Филя. — Мы что, противозаконным делом занимаемся? Или там трахаемся, что ли? Спроси, открой… Будут вопросы — я объясню, что пришел исключительно по делу. Могу я по делу навестить следователя? Да хоть бы и трудоустройством собственным занимаюсь, а ты мне обещала приискать подходящее место. Иди, иди, а то там, на площадке, человек уже надрывается! А если незнакомый, меня позови, я сам разберусь. Не бойся.

И он так спокойно и убедительно это сказал, что Нина отправилась к входной двери…

Брусницын уже пожалел, что примчался без предварительного звонка. Наверняка чертова баба укатила куда-нибудь либо еще не вернулась с очередных блядок. Он уже хотел уходить, когда услышал шаги за дверью.

— Кто там? — раздался сердитый Нинкин голос.

— А ты в глазок посмотри, твою мать! Кто, кто… Чего не открываешь? Кобеля нового завела? — со злостью рявкнул Брусницын.

— Будешь орать, дверь не открою. А то вообще милицию вызову. Скажу, что ко мне ломится пьяный. Они тебе сначала морду начистят, а уж потом решат, кобель ты или обыкновенная шавка.

— Ладно, извини, — поостыл он и подумал, что зря демонстрирует ей свою ярость. У него ж проблемы, а не у нее. Ей о них и знать-то не положено.

Нина Георгиевна открыла дверь и уставилась на Игоря Петровича.

— Напился, что ль?

— Самую малость, — отмахнулся он. — А ты чего так долго?

— Гость у меня. Не шуми, он по делу. Подожди, пока я его провожу.

— Он где?

— Да на кухне, — нетерпеливо сказала она. — А ты снимай ботинки и иди в гостиную. Сейчас мы закончим разговор, и я приду. Только не хами, ради бога, а то я тебя слишком хорошо знаю.

— Посмотреть-то на него можно? Чай, не принц какой!

— Смотри сколько хочешь. Кстати, он тебе может понравиться, толковый человек.

— А на хрен он мне? Я — не голубой, я с бабами сплю, вот вроде тебя.

— Нашел чем обрадовать! — усмехнулась она и крикнула в сторону кухни: — Валерий Сергеевич, извините, я сейчас иду. Это ко мне. Знакомый. Кстати, я думаю, он может оказать некоторую помощь и в вашем деле.

— А что хоть за дело? — недовольно поморщился Брусницын.

— Хорошую работу человек ищет.

— Работу? — воскликнул Игорь Петрович. — Это интересно. — И, не снимая обуви, по-хозяйски протопал на кухню.

Незнакомец оказался худощавым человеком средних лет с незапоминающейся внешностью. Нет, такой не годится Нинке в любовники, ей мужики другого типа нравятся — крупные, сильные, вот как он, Игорь. Уж вдует, так будьте любезны! А этот на сморчка смахивает. И еще заметил Брусницын, что гость был в ботинках, не разувался в прихожей. Наверное, и правда по делу.

— Брусницын. — Игорь Петрович протянул руку.

— Разин, — спокойно ответил гость и протянул свою.

Очень любил такие моменты Брус, вот сейчас он покажет сморчку, что такое настоящий мужчина. Брусницын с силой сжал ладонь нового знакомого. Но почувствовал сперва сопротивление, а через несколько секунд обнаружил, что рука его словно попала в железные клещи. И они медленно, методично, как всякая бездушная машина, начинают перемалывать его пальцы, превращая их в кашу.

— Ого! — только и смог выдавить из себя Брус и сразу почувствовал облегчение. — Молодец, Разин! — удивленно сказал он. — Далеко не всякий меня может… — и потряс ладонью в воздухе, начиная наконец ее ощущать. — Зовут-то как?

— Валерий Сергеевич, — скучным голосом ответил Филя.

— Водку пьешь?

— Могу, но не люблю.

— А что любишь, баб?

— А кто ж их не любит? Только гомик. — Филя открыто улыбнулся.

— Верно, — радостно кивнул Брус. — Ну давай еще раз познакомимся. Игорь Петрович. Ничего тебе моя фамилия не говорит? Брусницын, ну? Ничего, что я на «ты»?

— Ради бога, мы — люди не гордые. Обидят — другое дело, а так… почему нет?

— Значит, ничего?

Филя, мельком глянув на Нину, отрицательно покачал головой — решил пока ее не выдавать. Женщина оценила поступок, чуть заметно улыбнулась.

— Ты не воевал?

— Было дело. И в Кандагаре, и под Моздоком.

— Ну то-то ж я и чувствую! — Брус потряс ладонью и погрозил Филе пальцем. — Хватка наша. Так он чего, — Брус обернулся к Нине, все еще с некоторой тревогой наблюдавшей за сценой знакомства, — работу себе, говоришь, ищет? А чего бы ты хотел, Валерий… Сергеич, а?

— Нет, я не то чтоб ищу, у меня есть работа, бабки платят, это не проблема. Просто живого дела хочется, а не стоять часами у ворот. Или ходить «личкой». Скучно. Поэтому вот…

— А где, позволь спросить, ты охраняешь?

Филя достал свое удостоверение и протянул его Брусу. Тот раскрыл и стал читать. А Филя, снова взглянув на Нину, прикрыл широкой ладонью лежавшее на столе удостоверение Штамо и, чуть качнувшись на стуле, ловко спрятал его в свой карман. Снова скосил на нее глаза — Нина смотрела так, будто он только что избавил ее от смерти. Так вот в чем дело! У них, получается, каждый играет в свою игру! Не конкретную партию в общей игре, а именно свою! И поэтому Нина в настоящий момент избежала смертельной для себя опасности. Вот же пауки! Но тогда убийство адвоката — это лично ее инициатива? Ни фига себе! Вот это крючок! С такого не соскочишь. Наверно, из-за этого она так испугалась — сразу догадалась, кто мог рваться к ней в такой поздний час. Ну чего хотела, то и получила. Филя не чувствовал никакой ревности. Просто ему было все равно. Он и не собирался сегодня продолжать ночные бдения, надо же и отдыхать, а то никаких сил не хватит…

— Ты видела? — спросил Брус у Нины, показывая ей удостоверение на имя Разина.

— Да, все так. Я проверила.

— Ну что же? Неловко получается, а, Валерий Сергеич? Вы тут — о делах, а я ворвался, шуму наделал, нехорошо. Может, тяпнем по маленькой?

— Я за рулем.

— Но я — тоже! Нет, молчу, молодец. Так чего б ты хотел? Какое живое дело? Ты в каких частях служил?

— Спецназ.

— А-а-а! Ну так все ясно! Сколько тебе платят?

— От пятисот до тысячи. Иногда, редко, премиальные. Это — отдельно.

— Так. А на две пойдешь? Остальное — тоже сдельно.

— Пойду, почему нет?

— Отпустят?

— Я сам себе хозяин. А потом, у меня с Валентином Иванычем нормальные отношения, он отпустит.

— Это какой Валентин Иванович? — напрягся Брусницын.

— Кравченко, шеф мой, бывший муровец.

— А, слышал… Хороший, говоришь, мужик?

— Нормальный.

— Договорились. Жду тебя завтра, к девяти, на Старой Басманной, там есть фонд, напротив Елоховского храма, найдешь. А я директор этого фонда. А хочешь, зови президентом. Либо боссом. Мне все равно! — Брус хохотнул и похлопал Филю по плечу — Ну, не желаешь на дорожку?

— Спасибо, — ответил Филя, поднимаясь и забирая у Брусницына свое удостоверение, которым тот небрежно помахиваал. — Рисковать из-за рюмки нет смысла, а стакан сейчас просто не пройдет. До свиданья, Нина Георгиевна, если разрешите, я вам потом позвоню.

— Звони, звони, Валера, буду рада, — торопливо сказала Нина, желая, чтобы тягостная для нее сцена закончилась поскорей. — Идем, я провожу.

Но когда она выходила вслед за Филей в коридор, Игорь Петрович смачно, с размаху, хлопнул ее ладонью по ягодицам. Она вскинулась было, гневно обернулась, но Брус уже открывал дверцу холодильника в поисках водки.

Выйдя с Филиппом на лестничную площадку, Нина потянулась к нему губами, воровато оглянулась и чмокнула в щеку.

— Ты прости, такая ситуация…

— Я понимаю, — холодно ответил он.

— Когда вас ожидать? С Райским, я имею в виду? Ты учти, я завтра хочу обязательно тебя видеть… Тебя и адвоката. Он как вообще?

— Ты сама не знаешь? — удивился Филипп. — Чего тогда было нанимать?

— Да я, что ли? — нахмурилась Нина. — Это от безвыходной ситуации. Чтоб еще хуже не было. Нет, надо очень срочно решать…

— Что?

— Да все! Боюсь, что все дальнейшее становится просто бессмысленной тратой времени и нервов. Кончать надо… Радикально… — Что конкретно надо было ей «радикально кончать», она не сказала, и Филя мог думать по этому поводу что угодно. Но ему показалось, что на уме у нее в данную минуту было собственное расследование, которому действительно ни конца ни края, а потому неизвестно чем оно еще может закончиться. Вот и Брусницын появился здесь наверняка не только затем, чтобы переспать с нею. Паника у вас началась, господа…

— Так ты обещаешь прийти? Мне надо с тобой еще о многом поговорить.

— Как прикажете, Нина Георгиевна.

— Ну и злодей же ты! Ну и негодяй! Уж я ли для тебя не старалась? Неужели тебе мало? Или ты такой — либо все, либо ничего?

«А ведь это удобный мотив!» — внутренне усмехнулся Филя и сухо ответил:

— Представьте себе, Нина Георгиевна, такой. И как вы угадали? Интуиция или опыт?

— Не хами! — словно забыв, кого она играет в данный момент, резко оборвала она его, но, опомнившись, мгновенно сменила гнев на милость. — Ну не ревнуй, милый! — прошептала она, страстно подаваясь к нему, и халат послушно распахнулся, являя взору Филиппа «голую изнанку любви». — Ну пожалуйста! Ты же у меня лучше всех! Я опять безумно хочу тебя!.. — жарко выдохнула она ему в лицо, не веря тому, о чем говорит.

— Так выгони его, — не поднимая глаз и боясь выдать себя ухмылкой, предложил Филя.

— Ты что?! — в который уже раз испугалась она. — Не могу! Нельзя!

— Я так и понял, — тоном глубоко обиженного, даже оскорбленного в своих искренних чувствах человека ответил Филя, резко повернулся и пошел вниз.

— Нинка-а! — раздался из кухни пьяный крик, напоминающий рев сердитого зверя. — Ты где-е?

Филя бежал, едва удерживаясь от смеха. Ай да соратники! Цены же вам нет! То есть цена-то как раз есть, но… невысокая, очень невысокая… Примерно как мифическая зарплата охранника «Светоча» Валерия Сергеевича Разина. Только без разовых премиальных, которые, видать, от «избытка щедрости» заказчицы так и просквозили мимо кармана. Часиками она отделалась! Ну и жлобье!.. А может, так оно и лучше?..

Подъезжая к дому на Неглинной, в котором располагалась «Глория», Агеев издалека заметил, что сквозь окна в их цокольном этаже, сквозь опущенные жалюзи пробивается свет. Странно, час вроде бы уже поздний, каких-то торжеств не должно было быть, иначе бы Филипп знал об этом: как это, пьянка — и без него! Может, Макс, бородатый компьютерщик, практически живущий в офисе, в специально оборудованной комнате с компьютерами, решил устроить себе личный праздник? Так все равно было бы известно. В общем, странно это, очень странно, как пела симпатичная грузинка в музыкальном кино.

Батюшки, едва не воскликнул он, подъехав к подъезду ближе. На огороженной стоянке, принадлежащей также агентству, стояло несколько автомобилей. Так, ну машины своих друзей-сыщиков Филипп узнал сразу. Значит, и хозяева транспорта тоже здесь. Между оперативными «девятками» затесалась черная «Волга» с пятью семерками на номере — это Вячеслава Ивановича. На серебристом джипе «лексус» приехал Турецкий. И Денисов «форд-маверик» — тоже на месте. Значит, полный сбор? А почему тогда его, Филю, не проинформировали? Безобразие! Стоит уйти к бабе — и никакого порядка!

Он уже решил было высказать друзьям все, что о них думает, но, открывая своим ключом дверь в офис, вдруг понял, что они-то как раз и не виноваты. Они ведь знали, что он поехал к мадам Ершовой, чтобы сообщить ей о выполнении заказа. Ну и получить окончательный расчет. Эта поездка у него уже не первая, а чем они обычно кончаются, обсуждать не надо, ибо это давно стало предметом шуток. Может, ребята решили, что ситуация у него снова сложится, как в старом советском анекдоте? Там муж говорит жене: «Пойду на партсобрание, наверное, там и заночую». Нет, все равно нехорошо. Предупреждать надо…

Его появление встретили веселыми восклицаниями. Мол, его сегодня не ждали, и вот такая, понимаешь, неожиданная радость! Сквозь другие, вполне безобидные шутки пробилась ехидная реплика Щербака:

— Что, старина, неужто уже отлучили? Так и не справился?

И она вызвала взрыв хохота. А Филя решил ничего не выдумывать, ибо правда всегда выше и прекраснее любой самой изощренной выдумки. И он, придав своей физиономии искренне огорченный вид, скорбным голосом ответил:

— Там, ребята, у меня такой конкурент объявился, что я счел за лучшее немедленно смыться.

— Это кто ж такой посмел тебя обойти? — прогудел басом Демидыч и стал наливать водку в чистый стакан — для друга Фили.

— Не поверите, сам Брус. Он меня, кстати, на работу к себе приглашает. Вот подумать дал до завтра, до девяти утра. Пару тысяч для начала кладет. Андреич, — он повернулся к Денису, — как считаешь, соглашаться? У тебя ж вечно с зарплатой проблемы. А так я буду у него зарабатывать и вам, сюда, помаленьку подкидывать, а?

— Хорошая идея! — подхватил Голованов. — А ты про меня ему ничего не говорил? Филя, я тоже хочу!

— Не успел, — удрученно покачал головой Филя, — он уже поддатый приехал, ну я сразу понял — мадам оприходовать. Очень сильная личность. Физически. Но я сильней, чем и завоевал его расположение. Завтра утрясать отношения зовет. Как?

Денис сказал, улыбаясь и показывая на стакан в руке Демидыча:

— Принимай награду за очередной свой подвиг и присаживайся к столу. Но мы здесь по другой причине, просто тебя отвлекать не хотели. А ты оказался как раз вовремя.

— Появились новые соображения? — забирая стакан, спросил Филипп.

— Появились, — ответил Турецкий. Он один не хохотал, а просто улыбался, и то как-то нехотя, через силу, чтоб другим не портить настроения.

— У меня тоже кое-что новенькое, — многозначительно сказал Филя и выпил водку. — Я так понимаю, штрафная?

— Ага, и последняя, — успокоил его Грязнов-старший. — Так, Саня, продолжай, пожалуйста…

— А я вот теперь и не знаю, стоит ли мне развивать дальше свою идею? Может, у Филиппа есть именно то, чего мне недостает? Ты не хочешь, Филя?

— Сан Борисыч, да для вас! Я вот что скажу. Мадам не то чтобы проговорилась, она за собой четко следит, но из этих ее фигли-мигли, трали-вали я понял, что заказ на адвоката Штамо — это ее собственная инициатива. И она в какой-то момент даже испугалась, что Брус узнает об этом. Там же вещдоки на столе лежали, которые я так, аккуратненько, убрал обратно, в свой карман. Я даже немножко акцентировал этот момент, а у нее, по-моему, пот на лбу выступил. Ну а Брус — он был уже под этим делом, — Филя щелкнул себя по кадыку, — поэтому то ли не заметил, то ли не придал значения. О другом думал. Отсюда я могу сделать вывод, что взятка — личная инициатива самой Ершовой. И никто, может, за исключением какого-то типа из Генеральной прокуратуры, — он отвесил изысканный поклон Турецкому, — не в курсе. То есть, другими словами, она всем лжет! Я догадываюсь, где она и деньги хранит. И если бы Штамо не был полным болваном…

— А у тебя есть еще сомнения? — усмехнулся Турецкий.

— Боюсь, что нет.

— И зря. Ты, Филя упустил одну маленькую деталь, — Александр Борисович поднял палец, привлекая внимание к своим словам. — Вернее, ты и не мог о ней знать. Это запись в его показаниях. Вслух мы с ним об этом не говорили. Он просто позже добавил, когда читал расшифровку своих показаний. Так вот, твоя догадка абсолютно верна. Ты ведь как поставил вопрос? Если бы не был, да? А он и не был. И записал номера купюр. Не все, но из каждой партии, которую ей передавал, а передавал трижды, выбирал по десятку примерно. Так что ты — молодец. И знаешь, где хранит?

— В собственной квартире. Кстати, те пять тысяч, что она мне вручила в качестве аванса, надо немедленно проверить по записям Штамо.

— Надо, конечно, — кивнул Турецкий, — но сразу это сделать не удастся, он-то в Питере, а записи его здесь, в Москве, их еще отыскать нужно. Однако сам по себе факт — примечательный. Извини, я тебя перебил, что еще?

— А еще? Это, правда, уже не факт, но у меня сложилось ощущение, что дни Гуся сочтены.

— Это почему? — подал голос Вячеслав Иванович.

— Интуиция. — Филя развел руками. — Да и Нина… Георгиевна постоянно повторяла: «С этим делом пора радикально кончать!»

— А почему ты полагаешь, что речь именно о Гусеве?

— Но ведь радикальное окончание любого дела предусматривает совершенно определенные, конкретные действия. Нож, пуля, удавка. Ну пулю отставим, а вот нож или удавка — самое что ни на есть удобное средство для радикального решения вопроса. Разве не так?

— Смотри-ка, — хмыкнул Турецкий, — а ведь ты у нас большой философ!

— А то! Могем рубанить, фуганить и доски хорохорить, окромя часов и лестницы, потому что в лестнице долбежу много, а в часы топор не идеть! Во!

— Заговорил! — засмеялся Щербак. — А он прав, Сан Борисыч! Насчет радикального решения.

— Я тоже так думаю, мужики. — Турецкий поджал губы. — Возможно, они нащупали еще какой-нибудь способ завершения этого ограбления, и потому Гусев им попросту больше не нужен. У тебя все, Филя?

— Почти, осталось кое-что по ходу дела.

— Ладно, тогда я вернусь к своей мысли… Итак, я был у Кости. Меня интересовал лишь один вопрос: что с заявлением Гусева? Нет, ребятки, вы знаете мое давнее уважительное отношение к Меркулову. Тут недомолвок или подвохов быть не может. Так вот, с заявлением — ни-че-го. Зам генерального прокурора «думают». Я — с другого бока. А что, спрашиваю, у нас слышно с тем куратором, на которого ссылаются все, кому не лень? Кто осуществляет контроль в порядке надзора? Костя изобразил жестом, что он не в курсе, что уже странно. Ребята, это я вам не для того рассказываю, чтобы подорвать ваше уважение к Константину Дмитриевичу. Я хочу обрисовать объективную ситуацию, в которой мы оказались… Впрочем, не буду тянуть, Костю я все-таки расколол. Он нехотя сознался, что имел разговор с генеральным. Не походя, а как бы капитально. И тот сказал ему следующее: «Костя, в смысле — Константин Дмитриевич, давайте мы с вами не будем лезть в это дело. Возбуждено оно межрайонной прокуратурой, расследуется Следственным комитетом, МВД на ушах стоит, не надо им мешать разбираться, наконец, в своем собственном хозяйстве. Костя поинтересовался, кто от нас осуществляет контроль за расследованием в порядке надзора? „Ой, да поручили это дело Вакуле, — отмахнулся генеральный, — но вы и сами знаете его таланты…“

— Значит, все-таки есть! — огорченно крякнул Грязнов-старший.

— Есть, — кивнул Турецкий, — только самого Вакулы нет. Леонид Исаич обретаются вместе с супругой на курортах испанского города Барселона. Очередной отпуск. Вот так, чтоб не было лишних вопросов. Посему полагаю, что взятка, которую мы с вами обозначили как черную, вполне возможно, нашла своего героя.

— Ага, и Ершова мне намекнула, что есть у нее один важный мужичок в Генеральной прокуратуре, который позаботится о ее переводе к вам, Сан Борисыч. Этот ваш Акула…

— Не Акула только, Филя, а Вакула, ударение на первом слоге, он обижается, когда не так произносят..

— Да хрен с ним, пусть обижается! Он если и получил от Ершовой взятку, то самую малость. Ее такая жаба давит! — Филя воздел руки. — Вот даже мне, верному оруженосцу, в качестве окончательного расчета за произведенное убийство передала так называемый «роллекс». Она, оказывается, действительно видела эти часы у Штамо, представляете, какая жадина?

— А ты подай на нее в суд, — серьезно посоветовал Голованов.

— К сожалению, договор-то у нас был устный, а я, тупой, не догадался оформить у нотариуса!

— Филипп Кузьмич, вы наглеете, — так же серьезно продолжал Голованов, — на какие еще деньги вы можете претендовать, когда дама совершенно безвозмездно отстегнула вам немалую толику своей девичьей чести? Зажрались вы, извините, Филипп Кузьмич!

— Точно, Филя, тебе у нее больше ничего не светит! — захохотал Щербак. — Но к чему ты приплел свою жадину?

— А я по-прежнему считаю, что все деньги у нее. Или большая их часть.

— Предлагаешь выкрасть, когда Ершовой не будет дома? — усмехнулся Турецкий. — Кто тебе поверит? Кто даст санкцию на обыск?

— А показания Штамо? — не сдавался Филипп.

— Его отстранили от защиты, надули с гонораром, вот он и злобствует. Это не моя точка зрения, так думает Меркулов. К сожалению, ребята. А я думаю, что он просто не хочет нас втягивать в грязную историю. Мы же официально не имеем права вести расследование. Я не говорю про «Глорию» — вы-то как раз имеете. Вас наняли. А мы с Вячеславом — так, сбоку припека. В порядке дружеской помощи. В свободное от работы время, которого у нас в принципе и быть-то не должно. Вот Костя и беспокоится.

— Эх, найти бы компромат на этого Бруса, — многозначительно заметил Грязнов-старший, — тогда, хлопчики, мы смогли бы взять его за жопу. Явиться к нему на дачу, произвести обыск. Найти, наконец, Ленку, если она еще жива… Представьте, пойду я к министру, скажу: он, то есть Брус, похитил человека. А тот спросит: где доказательства? Да так, мол, один охранник рассказывает. И что мне ответит министр? Сказать или сами догадаетесь? Вот то-то!

— А если спровоцировать? — предложил Филипп.

— Найдите возможность, — устало ответил Вячеслав Иванович. — Что-то у нас сегодня никак не складывается хваленый мозговой штурм. Нет свежей идеи…

— Ее и не будет, пока они бедного Гуся не прикончат, — сердито сказал Филипп.

— А вот это — идея, — спокойно заметил Турецкий, и все немедленно уставились на него. — Его надо перевести из Бутырок в Матросскую Тишину. Как, Слава, сумеем?

— Это мог бы сделать Костя. Но… Ты же сам только что сказал о его отношении…

— Попробую уговорить еще раз… — Александр Борисович вздохнул. — А что у нас совершенно не телится Вадик Райский? Мы можем уломать его поработать на два фронта?

— Думаю, что способен на это лишь Юра Гордеев, — сказал Денис. — Вот если он сам объяснит Вадиму Андреевичу, чего от него ждет правосудие, разве тогда.

— А как Юра? Я не был у него несколько дней.

— Как, дядь Сань? Два ребра все-таки сломаны. А остальное в порядке. Перевели в отдельную палату, охраняем по-прежнему. Ходит, но с трудом. Так что на всю катушку задействовать мы его не сможем, только в качестве консультанта. И на том спасибо. Ну пусть он хоть с Вадимом этим потихоньку поработает.

— Завтра его ждет у себя мадам Ершова, — вставил Филипп. — И меня приглашала вместе с ним. Как его «личку». — И «скромно» потупил взгляд: — А может, не только для этого.

— Ох и весело тут у вас… — пробормотал Вячеслав Иванович, переждав волну нового смеха. — А время позднее. Давайте разъезжаться, хлопцы, устал я. Райского возьмите под самый жесткий контроль. Чтобы не воображал, будто он без нас что-то стоит.

Глава седьмая

Захват

1

Имея на руках ксерокопию заявления Гусева в Генеральную прокуратуру, Турецкий решил не дергать Меркулова раньше времени. Он уже продумал для себя один решающий ход и не хотел выглядеть в глазах Кости ни шантажистом, ни провокатором. А такой мотив Костя мог углядеть.

Ход этот, между прочим, был стар как мир — пресса! Вынужденное обращение российского гражданина, стараниями бывших партнеров упрятанного за решетку и ограбленного ими же, к широкой общественности. Бродят же вокруг здания Государственной думы оголтелые мальцы с флагами и транспарантами, требующие себе неизвестно чего? Им, значит, можно? А тут речь о прямом грабеже! О защите человеческого достоинства, больше — самой жизни!

Оно, конечно, понятно, как Костя отреагирует. Какие слова скажет и какие уничижительные термины употребит. Но зарубка в мозгу у него останется. Сам факт того, что в этой грязной истории принимает непосредственное участие ответственный сотрудник Генеральной прокуратуры, чести конторе не прибавит. Это генеральному, похоже, все до лампочки, а Меркулов, как один из старейших работников прокуратуры, все же радеет о репутации «родного предприятия». И не захочет скверной славы, которой и так уже хватает…

Но, конечно, даже к такому умному и тонкому человеку, как Меркулов, не придешь и не скажешь: «Костя, подследственного хотят убить», не имея убедительных фактов. И если у тебя не найдется что показать, просто пошлет «работать». Его коронная фраза: «Не мешай, иди работай!» — давно уже стала притчей во языцех. Значит, вопрос в том, где взять эти факты…

Вырванная из контекста фраза Ершовой о радикальном решении проблемы — еще не факт. К делу не пришьешь. Стоп! Зато заявление Гусева о том, что он опасается за свою жизнь… по тем-то причинам… пришить вполне можно. И даже нужно. Вот тогда и сработает угроза обращения к прессе. Человека, мол, убивают на ваших глазах, а вы, господа прокурорские, ни мычите ни телитесь!

Человека, о котором известно, что у него масса недоброжелателей, желающих его убить и уже готовых вот-вот осуществить свои черные замыслы, никто пальцем не тронет. И прежде всего из боязни немедленно занять его место на нарах.

Значит, надо иметь на руках и второе заявление Гусева в Генеральную прокуратуру. Мол, опасаясь за свою жизнь и в связи с тем-то и тем-то, прошу перевести меня в другое место заключения, где мне была бы обеспечена безопасность. Ну и обещаю ничего не скрывать от следствия и так далее.

Так, Вадик, где ты?

Турецкий нашел в «записной книжке» своего мобильника номер Филиппа Агеева. Филя откликнулся сразу.

— Ты где сейчас?

— Сан Борисыч? — узнал Филипп. — Отъезжаем от Таганки.

— Ты за рулем? Райский с тобой?

— Естественно.

— Притормози и послушай меня внимательно, а потом, пока будете ехать в Следственный комитет, популярно растолкуешь все своему пассажиру… Итак, что вы должны сделать сегодня в первую очередь…

Дав подробные указания, Александр Борисович отключил мобильник и набрал внутренний номер приемной генерального прокурора.

— Зиночка, это я тебя с утра волную, — шутливо начал он.

— Ах, Александр Борисович, — томно ответила секретарша генерального, — вы меня всегда волнуете. Правда!

— Разве я не вижу? — почти пропел Турецкий. — Но я теряюсь, когда вижу твои глаза… Послушай, Зиночка, у меня неотложных дел к Самому сейчас нет, но есть парочка его заданий. И по одному из них, по делу Гиневича, я сейчас отъеду, надо кое-что уточнить на месте. На контроле ж, сама понимаешь.

— Я все понимаю, Александр Борисович, — грустно ответила секретарша. — Вы постоянно куда-то спешите…

— Ага, как говорит один мой приятель, и все — мимо, да?

— Примерно. — Она уже улыбалась.

— Так ты будешь иметь в виду, если что. Номер мобилы тебе известен. Я — на связи. До встречи!

«Ну почему я обязан ухаживать за всеми секретаршами этой конторы?! — сердито подумал Турецкий. — Что у них за мания — непременно затащить меня…» Он не назвал слова «постель», которое и так подразумевалось. Жизнь такая, что поделаешь. Как-то Ирка заметила по поводу всех этих его «служебных сложностей», что он представляет собой почти идеальную модель современного мужа. Все есть, кроме… вот этих бесконечных разговоров, которые — пусть он даже и не пробует врать! — имеют под собой реальную основу. И он тогда сделал для себя вывод, что понятие хороший муж или плохой определяется лишь одним фактором — объемом информации. Ира хохотала, вспомнив расхожую фразу о том, что меньше знаешь — крепче спишь. «Лучше, — поправил ее Турецкий. — А в общем-то, и чаще…»

Никаким Гиневичем, бывшим заместителем одного сибирского губернатора, тоже, кстати, бывшего, заниматься Александр Борисович не собирался. Поскольку никак не мог врубиться, почему генеральный должен держать давно забытые губернские растраты на своем контроле. Вопрос-то был изначально ясен, словом, хрен с ним. Свободное время необходимо было Александру Борисовичу, хотя бы немного свободного времени, вот в чем дело.

Он раскрыл справочник и отыскал в нем адрес АО «НПЗ — Стандарт», затем уже по телефону узнал, где находится головной офис данного предприятия, а также номера его руководства. Позвонил в офис и выяснил, когда генеральный директор — господин Гриднев Олег Михайлович — будет у себя. Представился помощником министра финансов Савеловым, есть там такой. Мужской голос объяснил, что шеф должен прибыть с минуты на минуту, и спросил, что передать? Турецкий ответил, что сейчас сам подъедет для конфиденциальной беседы, пусть Олег Михайлович обязательно дождется его.

И уже через час — ехать все-таки пришлось на окраину Москвы — Александр Борисович, сопровождаемый заискивающе улыбающимся помощником генерального директора, входил в просторный кабинет.

Гриднев вышел навстречу с протянутой для пожатия рукой. Мешки под глазами, настороженный взгляд… Видать, не просто денежки достаются, подумал Турецкий.

Он дождался, пока помощник покинул кабинет, сел, достал из кармана свое удостоверение помощника генпрокурора и аккуратно поставил его перед Гридневым на столе. Тот сперва прочитал, нагнувшись к столу, потом осторожно взял «корочки» в руки, прочитал еще раз и взглянул на гостя с искренним недоумением.

Александр Борисович небрежно прижал палец к губам и спросил:

— Мы можем с вами, Олег Михайлович, поговорить спокойно? — два последних слова он выделил интонационно.

Тот машинально оглянулся, потом скосил глаза на дверь и поднялся, призывно махнув пальцами.

— Давайте, если желаете, пройдем сюда, здесь имеется небольшая комната для отдыха, где нам уж точно никто не помешает.

Турецкий спрятал свое удостоверение, поднялся и проследовал за Гридневым в противоположную от входа сторону, в небольшую комнату с одним окном, диваном, столом и баром. Небогатое, прямо скажем, жилье, подумал он. А может, запросы такие? Большего просто человеку не нужно? Зачем ему, скажем, бордель, обшитый красным деревом, и унитазы из малахита, когда от проблем башка уже не варит? Физиономисту Турецкому, хотя он и не считал себя таковым, понравился этот Гриднев, с его простым, не очень выразительным лицом, с усталыми глазами и несколько заторможенными движениями, выдающими человека много работающего и экономящего силы.

— Чай, кофе? — спросил хозяин, включая далеко не новый «филипс».

— А холодненькой минералки нет? — сказал Турецкий, садясь на край дивана и оставляя, таким образом, хозяину выбор — сесть на другой конец дивана, то есть рядом, либо придвинуть от окна к столу единственный стул.

— Есть, — словно обрадовался хозяин, что его избавили от лишних забот. Выключил чайник, который даже не начал шуметь, и достал из бара бутылку «боржоми». Подвинул гостю стакан, открывалку — мол, наливай сам, и сел на стул у окна, облокотившись о подоконник. Запыленный, между прочим, отметил Александр Борисович.

«Почему здесь такая атмосфера? — задался вопросом Турецкий. — Неухоженность, в конце концов, черт с ней, может, таков стиль жизни хозяина. Скромность — почти из этой же категории. Равнодушие? Или ожидание чего-то? А чего? Предприятие весьма успешное, налоги платит исправно, бензин нынче — одна из самых доходных статей. Недаром же все, без исключения, нефтяные компании возводят бензозаправочные станции на каждом пустыре! Да их уже в городе больше наверняка, чем нужды в них, а все строят и строят. Если бы не приносили сумасшедший доход, кто бы ими занимался?.. А „Стандарт“ — одно из мощных московских перерабатывающих предприятий. И вот такая, мягко говоря, не впечатляющая, грустноватая картина…

Турецкий медленно выпил стакан ледяного «боржоми», не торопясь задавать первый вопрос. Гриднев терпеливо ожидал, искоса поглядывая за окно, будто решительно ничем не интересовался в данную минуту. Либо нервы крепкие, либо все давно уже послал к черту.

— Вы не догадываетесь, Олег Михайлович, зачем я приехал к вам?

Тот, не обернувшись, пожал плечами, давая возможность гостю высказаться дальше.

— Вам имя Егора Савельевича ни о чем не говорит?

— Значит, это вы курируете его дело? — сухо спросил Гриднев. — Я так и понял.

— Допустим, я.

— Вызывайте меня в свой кабинет для официальной дачи показаний. Здесь я вам ни слова больше не скажу.

— Любопытно, — хмыкнул Турецкий. — А если я не имею вообще никакого отношения к кураторству? Если я просто пытаюсь разобраться в сути этой проблемы по настоятельной просьбе… ну, неважно кого, тогда как?

— Извините, но я вам не верю.

— Логично. А Егору Савельевичу поверили бы?

— Каким образом он сможет подтвердить, что вы… что я… А, — он махнул рукой, — ему бы поверил.

— Прекрасно. — Александр Борисович достал мобильник и вызвал Агеева. — Филипп, вы сейчас где?

— Я — в машине, адвокат — наверху. Мадам изволили сказать, что в ее кабинете никакая опасность Райскому не угрожает, а меня попросили заглянуть попозже, ближе к ночи, прямо на Кутузовский, поскольку номер квартиры я уже знаю.

— Хорошо, — улыбнулся Турецкий. — Ваши дальнейшие планы?

— Прямо от нее на Новослободскую улицу, в Бутырку. Надеемся сегодня иметь свидание с подзащитным.

— Значит, слушай меня внимательно. Пусть Вадим — тебя же снова никуда не пустят — передаст Егору Савельевичу следующее. Его заявление, о котором мы вчера, точней, сегодня ночью говорили, находится у меня, здесь, в кармане. — Турецкий для убедительности похлопал себя по левой стороне груди. — Растолкуй это Вадиму, чтобы он правильно смог объяснить ему почему. Далее, постарайтесь получить от него новое заявление, о котором мы тоже толковали уже, помнишь?

— О переводе?

— Так точно, — снова улыбнулся Турецкий. — Не забудьте сказать, почему делом занимается Вадим, а не Юра и что они с ним сделали. Наконец, последнее. Пусть он черкнет два слова обо мне своему знакомому Олегу Михайловичу Гридневу, у которого я сейчас нахожусь на НПЗ, понял? Товарищ опасается подвоха. И правильно, между прочим, опасается, осторожность никому не повредит. Закончите, жду звонка.

Турецкий отключился и посмотрел на Гриднева, который внимательно прислушивался к его телефонному разговору.

— Вы что-то сказали о заявлении Егора… Александр Борисович? — вспомнил тот имя-отчество гостя без подсказки.

Турецкий достал из кармана лист ксерокса, развернул и припечатал его ладонью на столе.

— Это — копия, естественно, оригинал в папке генерального прокурора. Можете посмотреть.

Гриднев стал читать. И вдруг кровь прихлынула к его лицу. Он нахмурился, попытался откашляться, но из горла вырвался лишь хрип. Александр Борисович с тревогой взглянул на него. Но тот вытащил из кармана носовой платок, не разворачивая его, промокнул лоб, вытер шею и положил на стол рядом.

— Ну что я могу сказать по этому поводу? — Гриднев опять уставился в окно. Турецкий заметил, что директор избегал глядеть ему в глаза. — Тут и обо мне… Да-а, запутался он, бедняга… А вы желаете, чтоб я объяснил или стал оправдываться?

— Мне оправдания не нужны. Мне бы — правду, Олег Михайлович.

— А вы еще про какое-то заявление… не следственная тайна?

— Если нам удастся найти общий язык, обещаю ничего не утаивать. Но если в двух словах… У нас появились некоторые, скажем так — агентурные, данные, что Гусеву угрожает физическая расправа, вы понимаете, о чем я. Так вот, его заявление необходимо для обеспечения его же безопасности. Его третий уже адвокат — второму подстроили автокатастрофу, и он находится в больнице — сейчас на приеме у следователя Ершовой, имя которой здесь, — Турецкий ткнул пальцем в лист бумаги, — тоже упомянуто. Он должен сегодня же встретиться с подзащитным и заодно получить подтверждение того, о чем вы только что просили.

— Простите, но ведь адвоката Егору наняли… ну, все мы, не я один. Точнее, не моя была идея, хотя я поддержал. Что с ним?

— Вы не в курсе? Странно… Он повел себя как последний мерзавец. Либо строго выполнял данное ему задание. Короче, узнав о его откровенном двурушничестве, Гусев официально отказался от его услуг — вы уже прочитали. — Турецкий снова показал пальцем на заявление. — Адвокат стал качать права перед своими заказчиками и… был вчера убит. Тело пока, правда, не обнаружено, но это дело времени. Заказчик установлен.

— Кто? — выпалил Гриднев.

— А вот это уже следственная тайна, Олег Михайлович, — усмехнулся Турецкий. — Но можете быть уверены, вас мы не подозреваем. Поэтому я здесь. Ну что, подождем слова Гусева?

— Я думаю, не стоит ничего ждать, — решительно сказал Гриднев. — Будете спрашивать или записывать?

— Вы не совсем точно сформулировали свой вопрос, Олег Михайлович, — добродушным тоном сказал Турецкий. — И спрашивать буду, и записывать — с вашего согласия — на этот диктофон. — Он вынул миниатюрный японский диктофон, который работал с момента появления Александра Борисовича в директорском кабинете. Но Турецкий сделал вид, что включает его, и сказал, приблизив губы к микрофону: — Показания по делу Гусева дает генеральный директор акционерного общества «НПЗ — Стандарт» Гриднев. Прошу, Олег Михайлович, сначала я предоставляю вам возможность самому рассказать обо всем, что вам известно относительно названного дела, а после мы перейдем к уточнениям деталей. Вы не возражаете?

Гриднев отрицательно покачал головой. Турецкий засмеялся:

— Олег Михайлович, эта чувствительная японская техника, к сожалению, еще не дошла до того, чтобы фиксировать жесты собеседников. Поэтому словами, пожалуйста.

Но директор даже не улыбнулся. Он был напряжен.

— Я согласен дать свои показания.

— Очень хорошо, прошу…

Вернувшись на Большую Дмитровку, Александр Борисович «отметился» у Зиночки и засел в своем кабинете в ожидании новых известий. По пути он заскочил к Денису на Неглинную и отдал ему кассету для расшифровки магнитофонной записи и распечатки текста — у Дениса в одной «хитрой конторе» были знакомые девушки-специалистки, занимавшиеся именно этими делами и умевшие держать свои острые язычки за зубами.

Позвонил Филя и сообщил, что разрешение на свидание получено, что Гусеву Вадим сумел все правильно и, главное, быстро объяснить, и тот согласился принять его в качестве своего нового адвоката, подписал новое соглашение. Ну посетовал по поводу драматических событий последних дней — тут и исчезновение Лены, и беда с Гордеевым, и вероятное убийство Штамо. Заметил только, что петля затягивается. Вадим тогда и показал, какое Гусев должен написать заявление, чтобы избежать трагического финала. Не забыл и о просьбе Турецкого. Гусев подумал и ответил, что Олег оказался по отношению к нему порядочной сволочью, но он все же продолжает верить ему и просит, хотя бы в порядке исключения, сказать следователю всю правду. Иначе он, Егор, проклянет его, правда, скорее всего, уже с того света, поскольку дело к тому и идет.

Турецкий, слушая Филю, улыбался, ибо надобность в поддержке Гусева для него уже отпала. Гриднев ничего не стал скрывать, на вопросы отвечал четко и обстоятельно. Но все равно, записка пригодится — на будущее. Это — хорошая рекомендация.

Потом позвонил Щербак и доложил, что в офис Брусницына в Печатниках прибыл известный в криминальных кругах авторитет Мамон Каширский — Григорий Семенович Мамонов. Замени три буквы — и получится полный тезка кровавого атамана Семенова. Хотя менять ничего и не надо — оба бандиты. Просто того расстреляли, как уголовника, еще в сорок пятом или сорок шестом, а нынешний спокойно гоняет на крутых иномарках с милицейскими номерами, рвется в Московскую думу. И имеет в приятелях бывшего полковника внутренних войск, основавшего на добытые им, Мамоном, деньги — с помощью рэкета добытые! — Благотворительный милицейский фонд. Турецкий приказал глаз теперь с Мамона не спускать.

Много интересного наговорил на пленку Олег Гриднев, которому, как понял Турецкий, все давно осточертело и который устал бояться чьих-то бесконечных угроз.

Картинка-то оказалась незамысловатой — как любая современная уголовная акция. Даже и выдумки особой ее исполнителям не потребовалось. Вот наглость — это да! И еще то, чему в последнее время дали осторожное такое название — коррупция. Наша коррупция, а не зарубежная, о которой только и известно. А у нас-то откуда она? Из-за рубежа притекла? Чего ж ей и не притечь, если почва для нее благодатная? И если вскопали, вспахали и удобрили ее на самом, что называется, президентском верху? Злопыхательство, да? Ну как же! А матерый уголовник и высокопоставленный мент в одной упряжке — это не коррупция? А взятка в двести тысяч долларов, которую передает один следователь другому, чином повыше, — тоже не коррупция?..

В общем, Косте с его настроением будет чрезвычайно полезно рассказать историю о том, как несколько партнеров решили списать перед Отечеством свои долги, ну, не платить налогов, а перекинуть эту ношу — со всеми вытекающими отсюда последствиями — на своего же товарища. Нет, не товарища, а подельника. А затем, чтобы выйти сухими из воды, заказали его. Кому? А кто у нас за хорошие бабки может беспрекословно и, главное, высокопрофессионально выполнить любой заказ? Да только правоохранительные органы! Не в общем, надо читать, а в частности, конечно. А дальше что? А дальше, как предложили еще большевики на первых порах своего существования, — отнять и поделить. Что, фактически, уже и делается. Точнее, дележка подходит к концу, и появляются некоторые недовольные тем, что части оказались неравными.

При всем желании помочь спасению старого товарища, которого сам же и предал, Олег Гриднев, готовый даже к публичному покаянию (что ж, и такое случается!), никуда не мог деться от объективной оценки своей деятельности. Слаб, что ли, человек? Да не в этом дело! Он же видел, как все они, коллеги по бензиновому бизнесу, стали «окучивать» своего же партнера, владевшего контрольным пакетом акций предприятия, построившего три десятка доходных автозаправочных станций с качественным обслуживанием и развитой инфраструктурой. Как буквально заставили его, в качестве платы за «крышу», расстаться с крупным универмагом на юго-востоке столицы, который перешел в руки… Нет, а вот этого уже не придумать! Костя ведь скажет: этого не может быть, потому что не может быть никогда! Тоже заезженная формула. Ничего страшного, у него появится возможность спросить у самой новой хозяйки этого супермаркета, когда та вернется с барселонского курорта. «Надо тщательно проверить! — прикажет он. — Мы не имеем морального права рисковать собственной репутацией!» И будет прав. Но — с одной стороны. Поскольку куратор дела Гусева — Ленечка Вакула — может абсолютно ничего не знать о финансовых делах своей молодой супруги. Такова жизнь…

Ох, забавная история!

Александр Борисович вспомнил о своем обещании относительно адвоката Штамо и позвонил своему старому другу, бывшему шефу питерского угро, а ныне начальнику ГУВД Северной столицы. Его просил о помощи Славка Грязнов. А теперь надо было срочно получить от адвоката все данные относительно тех «партий взяток». И заодно поинтересоваться, как он себя чувствует «в изгнании».

За этим занятием его и застал курьер от Дениса Грязнова, доставивший плотно запечатанный пакет с расшифровками.

Александр Борисович расписался в книжке у курьера, закончил разговор с Питером и вскрыл пакет.

Ничего не скажешь, аккуратная работа. Турецкий с удовольствием прочитал компьютерный текст, оригинал которого у девушек уже уничтожен, и удовлетворенно потер ладони. Еще бы заявление Гусева побыстрей — и можно к Косте. Даже нужно!

Он позвонил.

— Филя, черт возьми, вы где? Почему так долго?

— Мы поднимаемся, Сан Борисыч, — спокойно ответил Филипп. — У вас что, горит?

— Ну и вопросы же у тебя! — восхитился Турецкий, вставая и собирая со стола нужные бумаги.

— Ну и запросы же у вас! — парировал Филя, смеясь.

2

Меркулов окинул взглядом лежащую на столе кипу бумаг, которые принес ему в папке Турецкий, поднял голову, сумрачно посмотрел на Александра и сказал обреченно:

— Иди уж, я ознакомлюсь, позову… — И добавил привычно: — Не мешай работать.

Турецкий вышел в приемную и попал под прямой обстрел глаз Клавдии Сергеевны. По причине летней жары меркуловская секретарша позволила себе рисковую в ее возрасте роскошь — одеться легко. Не так, чтобы вызывать, скажем, у мужчин легкомысленные ухмылки, сдобренные изрядной долей мимолетной похоти, этого не было, а вот что было? Могли быть, например, ностальгические вздохи типа «где мои семнадцать лет?.. Где мой черный пистолет?..» и так далее. А так-то вроде все чинно. Вроде. Но полупрозрачная кружевная кофточка — явно нарочито тесна, юбка покороче, чем могла бы быть, и разрез на ней несколько… э-э, фривольный, и словно отлитая в бронзе, крупная нога лежит на другой ноге так, что… одним словом, вы куда это собрались, девушка, на ночь глядя? Вам случайно одной не скучно?

По-своему мудрая, опытная и щедрая душой и телом, но, увы, несколько безалаберная по жизни Клавдия вмиг расшифровала взгляд «Сашеньки». И расцвела бы еще больше, если бы это было возможно. Конечно, ее интересовали перспективы «пообщаться» с Александром. Тот повел себя мастерски: наклонился к ее ушку, увитому кудряшками душистых волос, вдохнул их аромат и прошептал:

— Человека спасаем.

— Как? — Она отстранилась.

— Не как, а от чего. От смерти, подруга. Я пошел, а ты держи руку на пульсе. К Косте — никого, включая генерального. Он должен мне дать ответ: либо — либо, понимаешь? Убьют — кто станет отвечать?

— Неужели все так? — печально вымолвила она, и это был не вопрос, а скорее констатация общеизвестного факта.

— Гораздо хуже… — тяжко вздохнул Александр и быстро вышел. Хорошая женщина Клавдия, и тоже по-своему…

— Ну рассказывайте все, что знаете, и подробно, пока Костя не призвал на голгофу.

Со слов Вадима Райского, который, как показалось Александру Борисовичу, уже и сам не рад был, что ввязался в этот процесс, стало ясно, какую роль ему приготовила следователь по особо важным делам Нина Георгиевна Ершова. Первое — быть достойным ее доверия, иначе говоря, стать послушным орудием в ее несравненных ручках. Ручки у нее были ничего, и она их, как бы невзначай сняв пиджак, активно демонстрировала. Ну и грудь, соответственно, которая то доверительно ложилась на стол, то возмущенно вздымалась, когда речь шла о закоренелом преступнике Гусеве, то… Короче, бюст ее отражал всю гамму чувств этой энергичной дамы. Далее она хотела абсолютной уверенности в том, что он не станет играть в чьи-то чужие игры. И, уловив в какой-то момент его пытливо-восторженный взгляд, устремленный на ее чувственную грудь, она снизошла до предположения, что в дальнейшем, если они найдут общий язык — понятно, в каком смысле, — вполне возможно, возникнут и иные интересы, ведь адвокат такой симпатичный. Не позволит ли он в другой обстановке называть его попросту… Вадиком? О, он обязательно позволит! Таков был его ответ, вполне искренний. Ему действительно всегда нравились такие женщины — энергичные, волевые, самостоятельные, которые все заботы, связанные с обоюдным желанием, обычно с успехом берут на себя. И она поняла это. А дальше разговор пошел вообще доверительный, какой не должны вести следователь с адвокатом. Если только они не родственники и не работают по разным делам.

Словом, все она ему объяснила, все показала и нарисовала ближайшие перспективы, в которых судьба подследственного была практически решена. Согласие адвоката работать в системе и не уклоняться в сторону гарантировало ему очень приличный гонорар. Не говоря уже обо всем прочем — дальнейших возможностях, связях на самом высоком уровне и прочее, и прочее. Грех было отказаться. Страшновато, правда, но они сами, вместе с Юрой Гордеевым, так и определили свою первостепенную задачу. Главное — она поверила Райскому. Почему — другой вопрос. Может, очень хотела. Может, была уверена, что от перспектив, нарисованных ею, отказываются лишь полные идиоты. А может, знала, что его отказ или обман в дальнейшем чреват для него самыми печальными последствиями. Поверила — и этого достаточно. Теперь главное — не разочаровать ее.

Это был вывод Вадима Райского.

Турецкий посмотрел на Филиппа и сказал:

— Ничего не поделаешь, Филя, придется тебе освободить площадь.

— Так а я уже все, Сан Борисыч, — радостно воскликнул Филипп. — Мавр свое сделал, как утверждает Вячеслав Иванович, а теперь может хоть удавиться, поскольку никому он больше не нужен.

Райский, читавший классику еще в институте, многозначительно ухмыльнулся, но комментировать не стал. В общем-то, правильно. Сделал дело — отойди в сторону, уступи товарищу.

А вот Гусев — тот не сразу понял, что за фигня происходит с его адвокатами. И пришлось ему какое-то время втолковывать, да стараться при этом, чтобы он поверил. Основными аргументами здесь оказались как раз «убийственные» факты, которые привел Вадим. На Егора Савельевича было просто жалко смотреть. Наверное, он все же хороший мужик, потому что плохой так бы не переживал. И единственным светлым моментом в его каторжной жизни, особенно за последние месяцы, оказалось известие о том, какие силы включились наконец в борьбу за его освобождение. Ей-богу, чуть не заплакал. Все остальное, связанное с решающими событиями, назревающими в следственном процессе, растолковывать ему уже не было нужды. Одно озадачило. Заявление по поводу перевода в другой изолятор. Он сначала не понял зачем, потом не поверил, что ему может кто-то конкретный угрожать. За долгие месяцы, проведенные в камере, он успел познакомиться с «сидельцами», пребывающими, как и он, в бесконечном ожидании суда. Доходило до того, что самое строгое наказание казалось лучше, чем эта изнуряющая неизвестность!

Так зачем же в другую тюрьму? Здесь хоть знакомые… если не сказать — свои.

Ему все растолковали, объяснили, тот написал, по-прежнему сомневаясь. Не осознал еще. Ну дай ему Бог…

Раздался телефонный звонок. Все замолчали. Костя угрюмо произнес:

— Заходи…

— Все, ребята, я за решением, — сказал Турецкий, поднимаясь. — Если есть дела, отправляйтесь. Держите связь. Если делать нечего, можете подождать, я думаю, у нас с Костей недолго.

— Мы подождем, — дружно сказали Райский с Агеевым.

Костя сидел так, будто и не приступал к чтению. Но когда он резким движением подвинул папку с документами к Александру, усевшемуся в кресло напротив, и Саня приподнял обложку, стало ясно, что все бумаги прочитаны и сложены так, чтобы соблюдалась определенная последовательность. Костя всегда отличался пунктуальностью и страстью к порядку.

— Что скажешь? — чтобы не тянуть резину, спросил Турецкий.

— Удивляет ваша оперативность. Что-то в последнее время я не замечал ее у вас при расследовании других дел. Нет, это неплохо, но всему должны быть причины, верно?

— Явная же туфта, Костя… И потом, когда обижают хорошего человека…

— А он хороший? — как-то очень равнодушно спросил Меркулов, будто был заранее уверен в отрицательном ответе. Но Александр оказался хитрее.

— Пусть грамотно доказывают, что он плохой. И — никаких вопросов. Но организаторы — люди куда хуже его, а это несправедливо, Костя.

— Поговорим о справедливости? — тем же ровным тоном предложил Меркулов.

— Лучше когда-нибудь в другой раз.

— А что, хорошая тема. Немодная, правда. Ну в другой так в другой… — Меркулов вздохнул и остро взглянул на Александра. — Чего смотришь? Ты в папку смотри, а не на меня. На меня, Саня, будут и сегодня, и завтра другие глаза смотреть. И по-другому. Ну что делать, пусть.

Турецкий вдруг сообразил и лихорадочно перевернул папку, заглянул в бумаги с обратной стороны.

Ну, конечно, можно было догадаться. Подписанное заместителем генерального прокурора Российской Федерации, государственным советником юстиции первого класса Константином Дмитриевичем Меркуловым, там лежало постановление о срочном переводе подследственного Гусева Е. С. (уголовное дело №… находящееся в производстве с…) из следственного изолятора 48/2 в следственный изолятор 48/1 в связи с… Впрочем, причина, придуманная Меркуловым, уже не интересовала Турецкого.

Он вскочил, сунул папку под мышку.

— Костя, — сказал с чувством, — не верил и был категорически не прав! С меня!..

— Будет трепаться, — отмахнулся Меркулов. — Копии этих показаний и заявления Гусева ко мне на стол. Сегодня же! — И он хлопнул по столу ладонью.

— Для вопросов? — не удержался Александр.

— О господи, Саня, хоть ты не умничай… Позвони Вячеславу, пусть он перезвонит этому своему знакомцу… ну ты знаешь, как его? Орешкин? Нет, этот уже давно не работает… Что с памятью?.. Готовцеву, вот, и скажет, что я лично отдал такое распоряжение. Бегом, ребятки, пока не опоздали…

Не понял Александр Борисович потаенный смысл сказанной его другом и шефом фразы насчет опоздания, но и размышлять на эту тему было некогда. Он примчался к себе и, пока Филипп с Вадимом читали постановление, созвонился со Славкой. Объяснив в двух словах, что надо делать, и особо подчеркнув Костину просьбу позвонить Готовцеву, Александр сказал, что сейчас сам подвезет постановление.

— У тебя, что ли, дел других нет? С курьером пришли. — Грязнов не понимал причины такой спешки. Турецкий и сам не понимал, почему вдруг возразил, что курьера надо еще дождаться, а под рукой — Филя.

— Отлично, — обрадовался Вячеслав, — с ним и пришли, вот мы вдвоем и подскочим в Бутырку. Мишке, значит, позвонить? А что, пусть его готовят, пока мы катим.

До конца рабочего дня Александр Борисович читал материалы по делу Гиневича, доставленные к нему из Приморья, и, наконец, разобрался в причине, по которой генеральный взял его под свой личный контроль. Он бы и не брал, да уговорил, оказывается, молодой министр финансов, с которым генеральный прокурор избегал не только конфликтов или ссор — об этом и речи не шло! — но просто временных недопониманий, выражаясь уходящим советским «канцеляритом».

За чтением рутинных протоколов прошло время, стало темно. И Александр Борисович, решив, что денек удался, то есть прошел достаточно плодотворно, стал собирать документы, чтобы убрать их в сейф. За этим занятием его и застал телефонный звонок Грязнова.

— Ну все, Саня, благое дело сделано. Он — в Матроске. А Мишка, — он имел в виду начальника СИЗО-2, то есть Бутырки, — так ни хрена и не понял. В общем, как и я, грешный. Говорю, так начальство решило, старик. Может, этому бывшему олигарху приличные условия создать хотят, чтоб он быстрее кололся. А Мишка возражает, говорит, что он его в недавно отремонтированной камере содержит, а там условия почти идеальные, всего двадцать пять человек на пятнадцать посадочных мест, холодильник, телевизор, «параша» новая, чего им еще надо? А что сидят они там по два-три года, так это мелочи, не стоящие внимания. В общем, не понял, но пошел навстречу. И даже «автозак» сам поторопил. Я ему коньячку отстегнул, из старых запасов, своим, думаю, не жалко, а?

— Посадочную площадку загодя готовишь? — пошутил Турецкий.

— Типун тебе! — заорал в трубку Грязнов — Сплюнь и перекрестись! — и нормальным уже голосом добавил: — Я позвонил Косте, ни для какой цели, просто справиться, как самочувствие, то, другое, а он пробурчал нечто такое, неразборчивое, а потом вдруг выдал. Сволочи вы все, говорит, совсем меня не жалеете… И — все. И — пока. Сань, чего у вас там произошло? С чего это он так? Давно я от Кости подобного не слышал… А может?.. Да нет, вряд ли…

— Ты о чем? — осторожно спросил Турецкий и подумал, что он, кажется, уже догадался. Вот где смысл последней, той, фразы Меркулова — пока не опоздали! Он наперед уже знал, что они могут опоздать. Что есть силы, которым все эти переезды Гуся — вострый нож в задницу! Что генеральный прокурор вряд ли одобрит такую его инициативу, ведь сказал уже, чтоб не лез в чужие разборки, пусть МВД само разбирается в собственном хозяйстве. Так ведь надо понимать. А Костя не только полез, но и, возможно, «сгубил» чью-то инициативу. Вот и реакция. Наверняка кто-то уже донес «заинтересованным лицам», те в Генпрокуратуру — что, мол, за самодеятельность? Мы так не договаривались! — ну а генеральный выдал Косте по высшему разряду. Забыл, наверное, что на Костиной памяти уже пятеро таких вот «генеральных» сменилось, оставив после себя только пыль в кабинете. Ну и нарвался, Косте ведь тоже палец в рот не клади.

— Ты б заглянул к нему, а? Просто, без дела.

— Не-а, — по-мальчишески упрямо ответил Турецкий, — он сам прекрасно знает, что надо делать. И как с кем разговаривать. А насчет сволочей… Славка, а кто мы есть на самом-то деле? Помнишь, из какого-то анекдота? Он говорит: «Какая сволочь! Ка-акая сволочь! Просто чудо, какая сволочь! Хочу такую!»

— Да это ты с песней спутал, там слова — «Ах, какая женщина! Хочу такую».

— Значит, это из другого анекдота…

— Ладно, не заскочишь?

— К дому тянет, Славик.

— А, ну да, правильно, Филипп мне рассказал про эту его бабу, ну следовательшу, и про вашу реакцию. Ты как насчет нее, а, Саня?

— Мысль есть.

— О-го-го! — загрохотал-захохотал Грязнов. — Ну так и знал!

— Я не про то, о чем вы постоянно думаете, ваше превосходительство, — изысканно-вежливым голосом сказал Турецкий. — У меня тут один план созрел. Но удача будет только в том случае, если Ершова клюнет. Вообще-то она рисковая баба, так что должна.

— Саня, ты с ней на рыбалку собрался? Могу присоветовать одно уютное местечко. Клев, какой тебе и не снился! А изба, Саня, что эти новорусские хоромы! Сеновал, запах! Даже жалко отдавать…

— Нет, ты не понял, но неважно, я завтра со Щербаком посоветуюсь, он мастер на такие штучки.

— Опять провокации? — грустно спросил Грязнов. — Брось, заскочи по дорожке.

— И не уговаривай. Семья — это святое. Я сегодня почему-то вспомнил собственную сентенцию, знаешь, что это такое?

— Неважно, излагай.

— Определение — хороший я или плохой муж — у Ирки зависит только от одного фактора: от объема имеющейся у нее информации. Так зачем же мне увеличивать долю негатива? Логично?

— А ты у-умный, Саня!

— Поэтому и поехал. Пока.

3

Произошло невероятное — так доложили Брусницыну.

Доложили, откровенно боясь его новой вспышки. В последнее время они участились, наверное, под влиянием так же участившихся возлияний. А в таком состоянии он мог и ударить вестника. Ну прямо тебе Иван Васильевич, который Грозный, только что на кол не отсылает или на плаху. А крику — не меньше.

Но Брус, на удивление, отреагировал спокойно. Вернее будет сказать, вообще никак не отреагировал. Только поднял крупную свою, лысую голову. Внимательно посмотрел на помощника, сообщившего ему, что в Бутырках никакого Гусева не оказалось, и где теперь он обретается, никто понятия не имеет.

— Совсем не знают, что ль? — спросил Игорь Петрович. — А Мамон чего?

— До него невозможно дозвониться, все его мобилы молчат, как утопленные.

— Ну пусть молчит, раз ему так нравится. Не мешай, иди, я потом позову… Да, — остановил помощника уже в дверях, — про Вована что-нибудь слышно? Прояснилось?

— Никак нет, — ответил помощник, зная, что бывший полковник любит, когда ему отвечают по-армейски кратко: «есть», «слушаюсь», никак нет» и так далее.

— Ладно, свободен.

Но когда дверь закрылась, он обхватил голову руками, сжал ладонями и даже застонал от злости — все летело под откос.

Вчера был у Максимова, заместителя министра, так Вилен Захарович, вместо того чтобы, как в добрые старые времена, пригласить за круглый столик, налить рюмочку, поболтать о погоде и прочих важных вещах, встретил не привычной приветливой улыбкой, а озабоченным рукопожатием и сразу отвел в сторону. Там, у него в кабинете, еще народ был. Сказал напряженным голосом:

— Слушай, Игорь, а что там за болтовня всякая идет, будто ты у себя на ворованные машины милицейские номера ставишь? Или криминальным авторитетам продаешь?

— Побойся Бога, Вилен Захарович! — возмутился Брус, да так естественно, что замминистра просто не мог не поверить.

— Да? Ну ладно, а что разговоры, это очень плохо, Игорь. Нет, конечно, твоя благотворительная деятельность, причем весьма успешная, полезная, разумеется, кое у кого вызывает откровенную зависть. Но ведь как нас еще классики марксизма-ленинизма учили? Ты ж помнишь! Жить в обществе и быть свободным от общества никак не получится, вот в чем штука. А если они развернут кампанию, да, не дай бог, с фактами в руках, ты ж представляешь, во что оно выльется? Давай беги, думай, Игорь. Смотри, пока не поздно. Узнай, послушай, подумай, каким образом запечатать рты. Это тебе мой дружеский совет. Но только, пожалуйста, без уголовщины!

— Вилен Захарович, обижаешь! — якобы растерянно развел руками Брусницын, а сам остро оглядывал присутствующих в кабинете генералов и гражданских, собравшихся, видимо, на какое-то короткое совещание. Народ прислушивался, но говорили они очень тихо — Максимов не хотел афишировать свои указания.

— Я не обижаю, Игорь, я предупреждаю, — сказал Максимов, снова пожимая ему руку. Дружески хлопнул по плечу и уже громко — явно для всех — добавил: — Ну давай, рад был видеть, заходи почаще! — И тут же, обернувшись ко всем присутствующим, как массовик-затейник в парке культуры, хлопнул в ладоши: — Так, начинаем! Прошу рассаживаться, товарищи, времени нам отпущено, к сожалению, немного, значит, и не будем разбегаться мыслями по деревьям, верно?

Народ подобострастно захихикал. А Брусницын, выйдя в приемную, остановился в раздумье — о чем его, в сущности, предупреждал Максимов? Слухи проверить? Узнать их источник? Заткнуть рот болтуну, как он это умеет? Но ведь это не на скоростях разговор. А он даже не выслушал возражений… Хотя, если по правде, чего возражать-то? Все так, но откуда информация?

И вдруг сообразил: так это ж наверняка генерал Фролов, из ГИБДД, которому он, Брус, лично «отстегнул» пару иномарок! Вот же гад!.. А может, не он, ему-то какая польза? А кто тогда?..

Этой загадкой Брус мучился уже второй день. А теперь еще прокол и с Гусем! Да что они все, с ума посходили, что ли?

И понял наконец, что дело, так славно начатое, а затем пущенное отчасти на самотек, поскольку никаких трудностей либо неожиданностей не представляло, стараниями помощничков полностью завалилось. А если еще не полностью, то требует немедленного вмешательства. Причем активного и беспощадного. Умеешь награждать, повторял он себе время от времени, умей и казнить, тогда сохранится устойчивое равновесие. А одно без другого — пустая трата времени, сил и, конечно, денег. Что просто преступно. Такое вот видение своей исторической роли, без всякого преувеличения. Так Брусницын думал всегда. И старался следовать своему принципу. А вот, видишь, сдал маленько — и сразу результат.

Он посидел, растирая жесткими пальцами виски, потом достал мобильник и нашел «эксклюзивный» номер Мамона, о котором знали только они двое.

— Ты, что ль, Гриша? Чего молчишь?

— А чего говорить, я слушаю, ты же знаешь, Брус, кому звонишь? Какие проблемы?

— Это у тебя, а не у меня проблемы. Давай-ка вылазь из подполья, жду через час.

— Не получится, Брус. Дела у меня.

— Дела, Гриша, у меня, а у тебя одни делишки, не забывайся! Чтоб через час, твою мать, был в Печатниках! — заорал он и отключил телефон. — Ишь, падла! Обнаглел, мерзавец! Да я тебе… — И полились жуткие угрозы, густо пересыпанные матом и обещаниями немедленно оторвать, отрезать, забить, укоротить… В общем, устроить казнь похлеще средневековых пыток. Выдохся. Подумал, как жаль, что сейчас рядом нет Вована, нет Багра, который бы для начала продемонстрировал этому сучаре Мамону, кто он есть на самом деле и где его конкретное место. Не устоял бы перед ним Мамон. А сам Брус слабоват по этой части. Нет, он еще может, и немало, но… не тот получится расклад. Результат будет другой, вот в чем дело. А нужны не просто страшилки. Да и Мамон — не новичок, тоже дело свое знает. Вот и крутись тут…

Мамонов не любил, когда с ним разговаривают на повышенных тонах, а уж тем более — с криками и угрозами. Он знал, что в руках у Бруса — сила, но не такая, чтобы угрожать вору в законе, а Григорий Семенович уверенно считал себя таковым, несмотря на «купленную» корону. Ну и что, нынче многие так делают, те же «лаврушники». Но, будучи коронованным, он теперь осуществляет свою власть над целой группировкой, держащей в своих руках, по существу, весь юго-восток столицы: рынки, бензоколонки, магазины — не все, но немалую их часть, — да и много чего другого.

С этим бензином, помнится, была целая история. Когда Брус — они тогда только познакомились, вернее, им устроили «стрелку» умные мужики из ментовки — решил наложить лапу на бензиновое хозяйство, Мамон заключил с ним деловое соглашение. Брус должен был заниматься акциями, хренакциями, договорами с владельцами и всем остальным, что имеет отношение к чисто финансовой стороне, а Мамон поставлял своих бойцов. Всякий недовольный немедленно и конкретно ощущал на собственной шкуре, чем грозит ему дальнейшее упрямство. Брус назначал «стрелки», вел нудные базары, «разводил» клиентов, а Мамон устраивал показательные фейерверки. Так с десяток заправок сгорели дотла, но аккуратно, не причинив заметного вреда окружающей среде, как теперь пишут в газетах. Менты, с которыми был связан Брус, также помогали клиентам понять, что против лома нет приема, и те больше не базарили, не спорили, а соглашались на щадящие условия. Ну потом-то их все равно убирали, чтоб не болтались под ногами — те, которые не полностью осознавали. А так-то чего, если по-хорошему — передавай документы на собственность, получай отступные и — гуляй себе.

Оговорили тогда и доходы. Мамон захотел поровну, пятьдесят на пятьдесят. Брус отдавал тридцать. А менты объяснили Грише, что на первых порах ему вполне достаточно десяти процентов, потому что это уже и так миллионы, и он не один такой умный, а дальше видно будет. Пришлось согласиться.

И все шло нормально. Брус, убрав руками Мамона мелких предпринимателей, принялся за своих партнеров, за тех, которые казались ему не шибко надежными либо упрямыми. Добровольные взносы в Благотворительный фонд превратились в обязательные, и обеспечивал их регулярное поступление Мамон со своей братвой. И еще, чтоб его не дергали и зря не тормозили гаишники, Брус выдал ему не лабуду какую-нибудь, не фуфло, а подлинные милицейские номера, что заметно прибавило Григорию веса и уважения среди своих.

Но со временем у Мамона появились новые запросы, он поделился своими соображениями с Брусом, и тот неожиданно его поддержал. Так и сказал: «Вот тебе мое слово, Гриша, будешь ты у меня сидеть в Московской думе, и тогда уж мы с тобой вместе…» И такое нарисовал, что Григорий сразу и не врубился, а когда врубился, то не поверил. Брус же уверил его, что все именно так и будет, как он сказал.

И тут появились у «законника» совсем новые, непривычные ему проблемы, и важнейшая из них — полностью откреститься на публике от своего преступного прошлого, иначе никакой Думы не видать, а ведь уже серьезные бабки в это дело вбиты. Вот и приходится теперь язычок свой сдерживать, одеваться по моде, от разных вредных привычек отказываться. Тот же Брус может себе позволить выматериться на людях, нажраться как свинья, набрать в свой «хаммер» шлюх и устроить гонки. Ему не страшно, у него дружки на самом верху, у него фонд с немереными бабками, которые Мамон же фактически ему и обеспечивает, принуждая упрямых не столько уговорами, сколько демонстрацией силы. Ну вот как было и с Гусем.

Сколько с ним Брус ни базарил, Гусь не уступал. А НПЗ был богатым куском, давно на него Брус зубы точил, да только безрезультатно. Ну скупил он, опять же с помощью Мамона, акции по мелочам, но главные проценты все равно оставались в руках Гуся и директора. С директором договорились быстро, тот с ходу лапки поднял, узнав, чей интерес представляет Григорий Семенович Мамонов, а вот Гусь уперся.

До сих пор улыбается Мамон, когда вспоминает, как красиво пылали гусевские колонки-«стандарты». Не верил Гусь, что методы уговоров могут быть такие простые и доходчивые. Долго не верил, но в конце концов согласился, не выдержал конкуренции. А Брус, став фактическим хозяином НПЗ, не успокоился, а продолжал давить Гуся. Он тогда сказал Мамону: «Запомни, Гриша: враг должен быть раздавлен полностью, без остатка, только тогда он не опасен. Никаких щадящих договоров, никаких прощений, сгоришь на собственной слабости, на жалости».

Позже Мамон помог Брусу с «приобретением» акций супермаркета «Восток», тоже принадлежащего Гусю, но тот уже к этому времени загорал в Бутырке, а магазин отошел к одному чиновнику из Генеральной прокуратуры, который и должен был закрыть вопрос с Гусем окончательно. Даже и не к прокурору этому, а к его бабе, но Мамону без разницы. Брус сам знает, что делает.

Неприятности начались с недавнего наезда. Ну попала шлея Григорию Семеновичу, случается же! Сразу бы сказали, сами бы и разобрались! И незачем было базары устраивать. Ведь как народ говорит? Пришла беда — отворяй ворота… И покатилось! Одно за другим, и каждый день неприятная новость. Что Брус совсем оборзел, это понятно, но на своих-то кидаться зачем? Менты — ментами, а можно и самому на перо нарваться, не пристало вору в законе в «шестерках» у дружка ментовского бегать! Это оскорбление, смертельная обида…

А ведь причины не было. Ну дал Брус команду убрать Гуся, зная, что у Мамона везде есть свои люди, и в Бутырке — тоже. Тот сказал: «Сделаем», приказал своим найти Щербатого и передать ему «маляву с наколкой» на этого Гуся. Он и не думал, что его задание может быть не выполнено. Щербатый тоже прислал в ответ «маляву», в которой сообщил, что договорился с вертухаем о своем переводе в камеру, где сидит Гусь, назвал и сумму за эту сделку — пятьсот баксов. Деньги передали, и Щербатый к ночи должен был перебраться с нехитрым своим скарбом на новое «место жительства». А вчера вечером узнал, что никакого Гуся в камере уже нет. И где он, вообще никому не известно. Пришел какой-то другой вертухай, приказал Гусю с вещами на выход и увел, а тот, сказали, даже толком с корешами и попрощаться не успел. Вот и все! И в результате всего и дела-то, что занял Щербатый место Гуся на шконке. О чем Брус-то думал? А теперь решил, вишь ты, на других свою неудачу и злобу сорвать? Ага, а ху-ху не хо-хо? Обломится!

Храбрился Мамон, но Бруса все-таки побаивался. Даже, возможно, не столько его самого, сколько его дружков из ментовки. Те ж давно про него, Григория, все знают и никогда Бруса, от которого кормятся, не сдадут, зато Гришу уберут запросто, у них тоже свои волчьи законы.

Вот, собственно, последнее соображение и стало тем аргументом, который убедил Мамона, что базарить с Брусом можно сколько угодно, но ехать надо. И он отправился в Печатники, в частное охранное предприятие «Юпитер», откуда начали бесследно пропадать сотрудники Бруса.

Разговор, правильнее все-таки было бы сказать базар, у Брусницына и Мамонова длился недолго.

Выпустив из себя всю ярость, Игорь Петрович успокоился немного и стал названивать по нужным телефонам, чтобы выяснить причину такого ужасного прокола. Ведь это значит, что он сам уже находится «под колпаком» — но у кого? Эти исчезновения, одно за другим, очень неприятное, хотя и обернутое в красивую конфетную бумажку, предупреждение заместителя министра; сам, за что ни возьмется, все просто из рук валится! Теперь еще Гусь этот…

Он дозвонился до Сереги Ершова, который в это время был на каком-то объекте — Брусницын слышал в телефонной трубке настойчивые автомобильные гудки, наверняка чепе какое-нибудь дорожное, — и тот довольно резко посетовал Брусу, что вчера весь вечер не мог к нему дозвониться. Ну а теперь сам виноват, пусть сидит и ждет, когда он, полковник милиции, освободится. И это уже вообще ни в какие ворота!

Но не успел Брус довести себя до высшей точки кипения, как позвонил Ершов и нормальным голосом, даже вроде с ухмылкой, поинтересовался, где он вчера ошивался, небось снова у шлюх?

Игорь Петрович согласился с этим предположением, потому что ему было стыдно сознаться, что именно вчера вечером нигде он не был. Просто приехал домой и нажрался до такой степени, что облевал собственный ковер в гостиной, а потом уполз в ванную, да так и проспал там до утра. Проснулся с квадратной головой. Вот оттого и настроение с утра такое.

Но он не забыл вызывающего тона Сереги и попытался сделать ему втык, что так, мол, негоже разговаривать со старшими. Однако тот не обратил внимания, объяснив, что был на тяжелой автомобильной аварии на МКАД, а там набежало столько начальства, что пришлось поневоле делать строгий вид и не отвлекаться на посторонние звонки.

— Так ты ничего не слышал про Гуся? — нетерпеливо перебил его никому не нужные оправдания Брусницын.

— Поэтому и звонил. Мне с Новослободской сообщили, что пришло неожиданное решение о переводе. За подписью зама генерального прокурора. И с этой бумажкой генерал из Управления по особо опасным прибыл — прямо к Готовцеву, поэтому мой источник ни хрена не знает, о чем у них там базар шел. А через полчаса Гуся вывели, сунули в «автозак» — надо же, как нарочно, под рукой оказался! — и увезли знаешь куда?

— Ну! Не томи!

— В Матросскую Тишину.

— Кто у тебя там? — нетерпеливо спросил Игорь Петрович.

— На уровне — никого, по мелочам. Надо искать, а это в один день не делается. Что ж, все равно поищем, но учти, это денег стоит…

— Мне наплевать! — заорал Брус и… осекся. Что толку-то?

— Ты пойми, Игорь, — как какому-нибудь упрямому козлу стал нудным тоном объяснять Сергей. — Раз они его перевели в Матроску, используя при этом неизвестные нам возможности, значит, они знали, зачем это делают. И теперь уже Гуся тебе на тарелочке не подадут. Мне другое не нравится. Вот Ленька лично мне обещал, что его шеф не хочет, чтобы в наше дело вмешались посторонние силы. И так было, ты же знаешь, почти два года никто не встревал. А стоило Леньке отъехать в загранку, как появились проблемы. Мне Нинка уже говорила про твои дела, хреново, Игорек, чего-то ты в последнее время мышей не ловишь…

И снова, буквально из последних сил, удержал себя Брусницын, чтобы не взорваться и не обрушить на этого засранца, который смеет в таком тоне говорить с ним, с Брусницыным, весь свой неуемный гнев. К счастью, удержался. Понял, что к счастью, минуту спустя, когда представил последствия, к которым могли бы привести его ссоры со своими помощниками. Так он называл подельников, а кто ж они еще?..

— Ты успокоился? Теперь давай поговорим о «них». Ты знаешь, кто встал у тебя на пути?

— Тот, кто встал, — грубо ответил Брус, — тот уже не поднимется. Это не разговор. Я не знаю, кто конкретно начал мне гадить, но я обязательно найду и лично заставлю его съесть собственное дерьмо. Запомни! Со мной такие номера не проходят!

— Это все слова, Игорь, пустые эмоции, и толку от них никакого. Подумай, кто мог желать этого перевода Гуся?

— Погоди, а что за генерал приезжал за Гусем?

— Я же сказал, ты что, не слушал? Или оглох?

— Слушай сюда, Серега, ты со мной так не разговаривай. Ты не забывайся… Повтори фамилию.

— Генерал-майор милиции Грязнов, начальник Управления по раскрытию особо опасных преступлений Министерства внутренних дел Российской Федерации! Так устроит, твою мать, господин отставной полковник?!

— Ладно… ты того, кончай хреновиной заниматься. Мы с тобой, Серега, в одной лодке, как говорится, только я еще и плавать умею, а как ты — не знаю. Не гоношись. Теперь слушай про этого Грязнова. Я его видел у нашего главного гаишника в кабинете. Когда с Турецким базар вели. Ну тот вроде понял, не кичился погонами, да они с Федькой-то как бы кореша. Руки пожали, то-се… А этот генерал все волком на меня поглядывал. Так и не сошлись. И вот что я теперь думаю… Началось-то все с этого турка, мать его, а потом, когда уделали адвоката, они оба — Турецкий и Грязнов — там вертелись, понимаешь? Вот откуда все и понеслось… Вычислил все-таки.

— А что пользы, Игорь? Ну хорошо, предположим, мы теперь уверены, что это их рук дело. За что они лично тебе-то мстят? Я как понимаю? Если бы у них были серьезные к тебе обвинения, дело Гуся давно бы уже забрали в Генеральную прокуратуру. А так его ни шатко ни валко все еще ведет Нинка. И вроде не собирается никому передавать. Адвоката нового нашла, он ей понравился, сама сказала.

— Ну Нинке понравиться — ума не надо, у кого есть…

— Не хами, Игорь, сам к ней бегаешь, нехорошо так про женщину.

— Да ладно тебе, я не со зла, к слову пришлось.

— Ну вот, я и говорю, дело не забирают, значит, и не нужно оно им. Может, там кто-то еще заинтересован, про кого мы с тобой не знаем? Подумай, а у меня больше нет времени, созвонимся. Я тоже поищу кого-нибудь в Матроске, хотя быстро не обещаю.

— Не обещает он! — сказал себе Брусницын, бросив трубку. — А хоть бы и обещал… Денег ему стоит! Раздолбаи.

И тут он вспомнил о том охраннике, который хотел перейти к нему на службу. А где же он? По какой ассоциации вспомнился? Ну да, речь же о Нинке шла, а тот у нее тогда ошивался. И Брусницын снова взял трубку:

— Нина?

— Минуту… Кто звонит? — строгим голосом спросила Ершова. — Вам кого нужно, куда звоните?

— Брось ты, я это, не делай строгий вид. У тебя, что ли, посторонние в кабинете? Так я перезвоню.

— Не надо перезванивать, можешь не застать. Какие дела, только быстро!

— Да что за спешка? Я тебе звоню. Значит, отложи все постороннее и слушай… Чего я хотел спросить? — Нет, подумал Брусницын, башка все-таки квадратная, с такой дела решать — только портить. — Вспомнил! Где тот твой хахаль?

— Ничего не понимаю! — сердито воскликнула она. — Ты о ком? Говори яснее, у меня нет времени!

— Ну тот, которого я у тебя на кухне застал. Ты же не будешь мне врать, что не дала ему?

— Какая ты все-таки свинья, Игорь! Так с женщиной разговаривать…

— Ну ладно, ладно, ладно… извини. Я ж не против твоих мужиков! Ты себе хозяйка, дала — твои проблемы. Куда он пропал? Два дня назад еще должен был прийти.

— Он сейчас днем и ночью адвоката охраняет. Тот уже получил угрозы с требованием бросить заниматься делом Гусева, если не хочет кончить, как его приятель, Гордеев, что валяется в больнице.

— Ах вон в чем дело! Это меняет… Ну ладно, как закончит, пусть приходит, я его оформлю, у меня есть вакансии. А ты куда торопишься? Нервничаешь чего?

— Пришло сегодня с утра указание из Генеральной прокуратуры явиться, имея при себе все материалы по уголовному делу Гусева. Ты чего-нибудь понимаешь? Вот, срочно готовлю, подшиваю недостающее…

— Ка-ак? — растерянно протянул Брусницын. — А к кому конкретно?

— Я его не знаю, мне сказано — в приемную к генеральному прокурору. Какой-то Турецкий.

— Кто-о-о?!

— Он был «важняком», как я. И звезда на погоне тоже одна, только большая, и погон без просветов. А теперь вроде в помощниках у генерального, я особо-то еще не интересовалась. Спросила тут одну, она говорит, что мужик правильный, только бабник страшный, ни одной стоящей юбки не пропускает. Понял, Игоряша, с кем общаемся?

— Дура ты набитая, Нинка, — удрученно ответил Брусницын. — А я тебе вот что скажу, запомни. Этот Турецкий, скорее всего, тот самый тип, из-за которого весь сыр-бор с твоим Гусем загорелся. И человек он страшный, хоть, может, и бабник. Разве что на тебя клюнет? Ты особо-то не сопротивляйся, не надо. Нам бы этого Турецкого пригреть. А в общем, сама смотри, по обстановке, ты — баба ушлая, учить не надо. Только потом обязательно позвони, что у вас и как.

В кабинет заглянул помощник:

— К вам Мамонов, Игорь Петрович. Примете?

— Зови, — Брусницын махнул рукой и сказал в трубку: — Звони, я буду ждать. Да! Слушай, совсем забыл! Ты про Гуся знаешь?

— Знаю, — устало ответила она. — Вот и надеюсь выяснить, кому и зачем это понадобилось. Ох неспокойно у меня на сердце, Игорь…

— Ладно, вернешься, я тебе его успокою. Привет…

В кабинет вошел Мамонов, посмотрел вопросительно.

— Садись, Гриша, выпить хочешь?

— Нет, — мрачно ответил тот.

— Ну как желаешь, а я приму… У тебя в Матросской Тишине кто-нибудь имеется?

— А зачем?

— Гриша, — совсем мирным тоном сказал Брусницын, — чего ты спрашиваешь? Если говорю, значит, мне нужно. Ты вот потерял Гуся, а я уже нашел. Так есть?

— С ходу не скажу, а подумаю…

— Вот-вот, подумай, Гриша, подумай. И постарайся, чтоб в дальнейшем таких проколов у тебя не было.

— Так я при чем? — вскинулся Мамонов.

— Быстрей надо поворачиваться, Гриша, не тянуть, когда у тебя конкретное задание, понял? Так налить?

— Валяй, — хмуро согласился Мамонов, понимая, что Брус просто ищет примирения, как бы извиняясь за свою несдержанность.

4

Нина Георгиевна Ершова прекрасно знала о своих недостатках, которые, при острой необходимости, можно ловко скрыть, и, естественно, о достоинствах, которых скрывать не надо. Наоборот — только подчеркивать. Она знала и о выгодных для себя позах — когда, например, в какой момент знакомства, следует выставить напоказ ноги, как поболтать элегантной, без задника, туфелькой, а потом небрежно перекинуть одну ногу на другую, как это делала красотка Шарон Стоун в «Основном инстинкте». Сто раз смотрела эту кассету, пока не пришла к выводу, что у нее этот несложный трюк выходит лучше, чем у американской кинозвезды. В общем, все эти и масса других секретов обольщения мужчины были ей известны, но, как показывала практика, до сих пор не находили себе применения. Чаще всего случалось, что мужики с ходу липли, как мухи на мед, и ей оставалось не привлекать их к себе на грудь, а отпихивать. Что-то в ее внешности — не в лице, нет, лицо было нормальном, даже неброским, но в фигуре, в походке, в движениях, что-то порочное, притягательное — заставляло мужчин терять голову. Ершова не комплексовала по этому поводу. Надо уметь пользоваться тем, что имеешь.

Придя в очередной раз к такому выводу, Нина Георгиевна еще раз оглядела себя в зеркале, поправила прическу, взяла сумку с толстым делом и отправилась к заместителю начальника Следственного комитета — доложить. Он и передал ей указание Генеральной прокуратуры.

— Подготовилась? — хмуро спросил тот, поверх очков оглядывая Ершову. — Ну езжай… Возьми там любую оперативную машину, которая стоит без дела, а приедешь, сразу отпусти.

— А обратно? — Нина качнула тяжелой сумкой.

— А ты — не курьер. — Он тяжело посмотрел на нее. — Если б нужен был курьер, я бы его и послал. Давай.

Не понравилось ей такое напутствие. Да и звонок Игоря очень не понравился. Как будто храбрится, накачивает себя, а сердчишко-то вздрагивает, как у того зайца… Ха, «пригреть» ему Турецкого! Да что он, за шлюху подзаборную ее держит? Тебе нужно, ты и «грей»!.. Но пока ехала, обдумала все, что ей стало известно об этом Турецком. И в конце концов решила, что, в случае неожиданной опасности для себя она воспользуется одним из приемов, который действует на мужиков безотказно. Правда, говорят, не на всех, только на некоторых. Сама она не пробовала, но, представляя, как все может выглядеть со стороны, хитро усмехалась.

А в принципе этот бывший, точнее, еще недавний «важняк» ей был не страшен. Коллегам всегда можно найти общий язык, к тому же она сегодня выглядит на все сто. Вот что значит вовремя, словно специально, сделать перерыв и отоспаться вволю. Секретарша генерального прокурора излишне придирчиво окинула ее ревнивым взором, от остроносой туфельки до замысловатой прически, которую Нина старательно соорудила себе уже на работе, узнав о поручении руководства.

«Ну что, довольна осмотром? — так и тянуло схулиганить Нину. — Подхожу вашему Турецкому или не очень?» Но промолчала, скромно потупив глаза.

Секретарша назвала номер кабинета и показала рукой, в какую сторону идти по коридору.

Нина нашла нужный кабинет, постучала в дверь. Не услышав никакого ответа, подняла руку, чтобы постучать еще раз, но сзади ее окликнули. Она обернулась и увидела высокого светловолосого мужчину в прокурорском кителе с генеральскими погонами. Он приближался к ней с противоположного конца коридора, от окна, где стояла железная стремянка.

— Вы, полагаю, Нина Георгиевна Ершова? Очень хорошо.

И все! Ни здравствуйте, ни руку не протянул — ничего. Просто открыл ключом дверь, пропустил ее вперед, показал, куда сесть, и закрыл за собой дверь. Нине показалось, что он запер ее, но — зачем? Наверное, показалось, глупо на это рассчитывать.

— Прошу, — он протянул к ней руку через стол. Но Нина поднялась со стула, одернув короткую юбку, машинально этак провела ладонями по бедрам. Потом, низко склонившись, подняла с пола свою сумку и, обойдя его стол, коленом уперлась в боковой ящик, утвердила на колене сумку и стала неловко доставать толстую папку с материалами. А ведь она выбрала и подшила только самые необходимые.

Папка «доставаться» не хотела. Нина беспомощно взглянула на сидящего рядом хозяина кабинета, с индифферентным выражением наблюдавшего за ее безуспешными действиями. И Нина начала злиться.

«Что ж ты, бревно, полено чертово! Видишь ведь, как баба мучается, помоги!»

Никакого движения. Тогда Нина, прекратив возню, просто вывалила папку из сумки на стол.

— Садитесь, — спокойно сказал Турецкий.

Ух как она его отматерила! Мысленно… А он, не обращая на нее внимания, достал из ящика стола элегантные тоненькие очки, небрежно надел, открыл папку и углубился в чтение. Или просто делал вид, что внимательно читает, а сам мельком проглядывал страницы, не особенно углубляясь в содержание. Нина сама не без труда разбирала почерк некоторых свидетелей. Ему же словно все было по фигу.

Листов в деле было подшито много, а он перебрасывал их, словно играючи. Нину это все больше и больше начинало раздражать.

— Я не помешаю вам, если отодвинусь к окну? — вкрадчиво спросила она.

— Не помешаете, — ответил он, не поднимая головы.

Тогда она отодвинула свой стул к окну, поставила его так, чтобы он мог видеть ее всю, и села, приняв излюбленную позу американской актрисы. Нет, все-таки свою собственную. Ведь главная игра еще не началась. Подождала… положила ногу на ногу… непринужденно, чуть задержав приподнятую ногу, поменяла их местами… покачала туфелькой… погладила обеими руками бедра… сложила ладони на колене…

— Простите, Александр Борисович, да? У вас тут курят?

— Вообще, нет, но вам можно. Только откройте, пожалуйста, форточку.

— Благодарю вас… Там все понятно?

— Да.

«Да что за гад такой! Лишнего слова не добьешься!»

Нина подошла к сумке, стоящей на полу, возле ножки стола, и достала из нее начатую пачку папирос «Беломор». Она специально ее держала для ответственных случаев, хотя терпеть не могла папирос, предпочитая тоненькие «Вог». Но именно «Беломор» среди своих, причастных, так сказать, к клану юристов, работающих «на земле», обычно создавал атмосферу крестьянской такой простоты.

— Не желаете? — она показала кончик папиросы, выбитый ею толчком указательного пальца из пачки.

— Благодарю, я курю «Честерфилд».

«Даже не взглянул, не выказал удивления! Ну мерзавец!»

Тогда Нина чиркнула зажигалкой, затянулась дымом и, подойдя к подоконнику, положила папиросу на край. А сама стала тянуться к форточке, чтобы открыть ее. Но сколько ни дергала за неудобную железку, та не открывалась. И правильно делала, потому что Нина, все больше изображая рвение, вытянулась уже так, что ее юбка с замечательным разрезом по правому борту задралась до самой уже невозможности. Еще чуть-чуть, и из-под нее появятся кружевные резинки туго натянутых чулок и не менее пикантное кружево свободных трусиков. Ну а чувственный изгиб крутого, обнаженного в разрезе форменной юбки бедра — это уж в порядке вещей!

Он видел, конечно, Нина почувствовала его взгляд. Резко обернулась, сделав при этом обиженное лицо, и успела поймать момент, когда он воровато опустил глаза. И при этом как-то неестественно выдохнул, показалось, что даже с легким хрипом. Откашлялся. И кашлял, надо отметить, с большим чувством, словно извинялся за свою неосторожность.

— Форточка… — жалобно сказала она.

— Что вы говорите? — Он приподнял очки на лоб и уставился на нее, словно не понимая, кто она и зачем здесь находится.

«Ну до чего ж хорош, мерзавец! Вот кому отдалась бы без рассуждений, в любую минуту, сразу, как в омут головой…»

— Не хочет открываться, — почти с детской обидой произнесла она, суетливо оправляя юбку. Юбка почему-то не оправлялась.

— А-а, я забыл сказать, — Турецкий изобразил искусственную улыбку, которую тут же убрал с лица, — она и не откроется, дерните окно, оно не заперто.

И все. И никакой больше реакции.

Шло время, а он листал и листал дело, не поднимая на нее взгляда и не делая для себя перерыва. «Железный он, что ли?»

Звонили телефоны, он поднимал трубку, слушал, клал на место. Иногда отвечал «да», «нет», «попозже, пожалуйста», а пару раз даже резко: «Занят!»

Нина выкурила уже полпачки, и во рту у нее было гадко. «Хоть бы чашку чая предложил, гад!» — снова стала она накачивать себя.

— Хотите пить? — спросил, словно ждал именно этого момента. — Вон в графине вода, свежая, я сам утром наливал.

«Вот за что я вас всех ненавижу!..»

И когда уже ей показалось, что от ожидания и нервного напряжения она готова упасть в обморок, он перевернул последний лист и захлопнул папку. Сразу же пиликнул лежащий на столе мобильник. Он взял, включил и не поднес его к уху, а положил ухо на него — в задумчивой такой позе.

— Да… Здесь… — Он взглянул на Нину, и она могла бы поклясться, что он, будто заговорщик, подмигнул ей. — Думаю, скоро… Пока. — Турецкий отложил трубку и теперь уже точно заботливым взглядом уставился на нее: — Вы себя хорошо чувствуете?

Его неожиданно мягкий вопрос смутил ее. Подумав, ответила честно:

— Устала.

— Сочувствую. Нам всем нелегко. Но — к делу. С этим, — он взял в руки папку, приподнял и отбросил ее в сторону, как нечто ненужное, — мне все ясно, Нина Георгиевна. Все здесь туфта. А что не туфта, то ложь и оговоры. И — ничего по делу. Ни о Брусе, ни о Мамоне, ни о ком, кто по-настоящему причастен к делу. Заказ — он и есть заказ, и каждый живет как может. Оставим это пока… А поговорим мы с вами о другом, о вас, Нина Георгиевна…

Господи, где та улыбка, с которой он буквально минуту назад смотрел на нее? Где тот мужчина, которому она готова была отдаться, лишь только мигни?! Или она зевнула, пропустила тот момент, когда он?..

— Я вас не понимаю, — с расстановкой, чувствуя холодок в желудке, произнесли Нина. — Объяснитесь…

— Естественно, — понимающе кивнул он, — затем и пригласил. Но прежде чем начать этот трудный, честно скажу, разговор, я хотел бы спросить, нет ли у вас желания сказать мне правду? Не исповедаться, нет, исповедь — дело святое, после нее положено отпускать грехи, а я этого сделать не смогу. Но когда настанет необходимость, могу найти пару искренних слов в защиту, это я обещаю.

Он улыбнулся, но ей эта улыбка показалась издевательской. Даже дыхание перехватило. Что он имеет в виду?! Что они знают?! Вот теперь это безымянное «они», о чем она недавно говорила с Сережкой, окончательно оформилось.

— Я вас не понимаю, в чем должна признаться и почему каяться? Если я совершила преступление…

— Совершили, — с той же улыбкой кивнул он и, сняв очки, положил на стол.

— Если я виновата…

— Виноваты, — с той же интонацией продолжил он. — Вот я и предлагаю вам… Нина Георгиевна.

— Нет, — она резко замотала головой, рассыпая по плечам волосы и круша тем самым свою прическу, над которой так старалась. — Пока мне не докажут, я ни в чем признаваться не буду! Да мне и не в чем признаваться! — быстро поправилась она. — Что я сделала не так? Я два года!.. — Она вскочила, подбежала к столу и кулачком застучала по папке дела. — Два года как проклятая!..

— А вот здесь верю, — спокойно заметил он, — что именно как проклятая… Да вы придвигайте стул, садитесь или присаживайтесь, как вам угодно. Разговор наш только начинается.

— О чем вы? — резко, с вызовом, спросила она.

— Я-то?

— Да, вы-то!

— Хм… — Турецкий так и расплылся в улыбке. — Вы прекрасны, Нина Георгиевна! Вы превосходно выглядите, такая вся… ух! Сильная, чувственная! Просто замечательная женщина! Скажите, зачем вам это все было надо?.. Молчите? Ну поехали, — закончил он деловым тоном и снова нацепил очки. — Итак, прошу вас ознакомиться с некоторыми документами, имеющими прямое отношение к делу, которое вы расследуете, но среди ваших материалов они пока отсутствуют. Временно. Вот, прошу ознакомиться.

Он протянул ей через стол заявление Гусева в Генеральную прокуратуру.

Она стала читать, и руки ее непроизвольно задрожали.

— Я не знала об этом, — убитым голосом сказала Нина.

— Вот — другое, — не отвечая и не комментируя ее слова, Турецкий протянул второе заявление Гусева в Генеральную прокуратуру, в котором тот в соответствии со статьями 61 и 67 УПК требует отвода следователя Ершовой.

— Но я ничего не знала об этом, — совсем растерялась Нина. — Откуда оно? Это не фальсификация?

— Нет, его передал адвокат подследственного Вадим Андреевич Райский. Ну хорошо, вы не в курсе, это отчасти объясняет ваше упрямство, Нина Георгиевна. — Турецкий усмехнулся. — А теперь давайте перейдем к более конкретным фактам. Хотя уж, кажется, конкретней некуда… Вы, я заметил, не обратили внимания на утверждение Гусева о передаче вам взятки, верно?

— Это чушь.

— Понятно. Тогда прочитайте, пожалуйста, показания адвоката Штамо, который утверждает, что лично передал вам двести тысяч долларов в три приема — числа тоже указаны, как и номера отдельных купюр — которые, по вашим словам, предназначались для передачи этих денег сотруднику Генеральной прокуратуры, но об этом позже, как об условиях для смягчения меры пресечения Гусеву. Извольте.

— Я не понимаю! — вскинулась Нина. — При чем здесь Штамо? И как он мог давать какие-то показания, если его нет?

— А где он, не знаете? — наивно спросил Турецкий, чуть нагнув голову.

— Откуда я могу знать?.. Он… исчез. Наверное, испугался чего-нибудь.

— Какая жалость… Что ж нам делать с его показаниями? Разве что подождать, когда он позвонит, и уточнить?

— А вы знаете, где он? — спросила она и почувствовала вдруг безумную сухость в горле.

— А это ни для кого не секрет. Он поехал в Санкт-Петербург, к своим друзьям, отдохнуть, набраться, так сказать, сил… Что с вами? Дать воды?

— Дайте, — прохрипела она. И пришла в себя, лишь выпив целый стакан.

— Так вы читайте, я вас не тороплю, времени теперь, Нина Георгиевна, у нас с вами будет достаточно. Наговоримся. — И он снова подмигнул.

А у нее словно что-то вспыхнуло в мозгу! Вот, значит, как? Хорошо, она посмотрит, что накатал этот проходимец Штамо… Господи, сколько же ошибок!

Самое худое, поняла она, это указанные номера купюр. И зачем она держала деньги дома?! То есть зачем — как раз понятно, но и тут надо было быть умней и предусмотрительней. Пусть еще найдут! И вдруг с ужасом подумала о Валере! Вот где главный прокол!..

Нина отодвинула показания Штамо и откинула голову, демонстрируя крайнюю усталость.

— Рано, Нина Георгиевна, — строго сказал Турецкий. — Теперь прошу вас ознакомиться с показаниями господина Гриднева. Вам будет чрезвычайно любопытно. Затем я дам вам прочитать явку с повинной некоего Владимира Харитоновича Багрова, по кличке Багор. Уверяю вас, не менее любопытный материалец. Особенно про вашего хорошего знакомого господина Брусницына Игоря Петровича и некоторые его делишки. Вы не соскучитесь. Знаете почему?

— Почему? — равнодушно переспросила она.

— Потому что во всех показаниях обязательно фигурируете вы, Нина Георгиевна. Вы, ваш братец Сергей Георгиевич, дважды судимый вор в законе Григорий Семенович Мамонов, которого я уже нынче поминал. Ну и, наконец, Леонид Исаевич Вакула, к сожалению, мой коллега. Но, полагаю, это будет длиться уже недолго — я про коллегу. Не желаете дать пояснения?

— Я? — Нина внимательно посмотрела ему в глаза и как бы ожила, выпрямилась, одернула на коленях непослушную юбку. — Я… пожалуй… Но сначала о другом. Послушайте, Александр… знаете. Давайте по-простому. Без отчеств, мы с вами еще не слишком старые, к тому же, как вы говорили, коллеги. Александр, Саша, а я — просто Нина… Не будете возражать?

— Не буду. — Он приятно улыбнулся, сцепил пальцы в замок и положил на них подбородок.

— Так вот, Саша. Знаете пословицу: человек предполагает, а Бог располагает? Вот и я тоже предполагала. И промазала. Так бывает в жизни. Но я одна знаю, где в этой истории, — она кивнула на пухлое дело, — лежит правда. Предлагаю совершенно безупречный вариант. Мы вдвоем с тобой…

«Смотри-ка, мы, оказывается, уже на „ты“!» — изумился Турецкий и понял: вот оно, началось! Теперь ухо востро!

— Ты и я, мы с тобой вдвоем, да? — повторил он, чтобы скрыть предательскую ухмылку.

— Вот именно, — понизив голос, произнесла она. Поднялась, обошла стол и присела на его край, рядом с Турецким, полностью обнажив при этом ногу. — Ты, Саша, и я. Вдвоем. Найдем вариант, при котором эти бумажки потеряют свой опасный смысл, абсолютно не нужный ни тебе, ни мне, и превратятся в нормальные показания, которые и займут свое место вот здесь. — Она хлопнула ладонью по папке с материалами. — А за это…

— Вот-вот, это меня очень интересует, — с загоревшимися глазами заторопил ее Турецкий, — что за это?

— За это, — подчеркнула она, — ты будешь иметь все, что хочешь, начиная с меня. Причем всегда, в любом месте, в любой момент, и можешь поверить, своих слов я на ветер не бросаю и никогда от них не отказываюсь. Поверь, Саша, тебе стоит подумать. А я готова ждать столько, сколько ты мне прикажешь… Жарко здесь у тебя. И душно, несмотря на открытое окно… Странное лето, не правда ли?

— Очень странное, — напряженным голосом подтвердил он. — Но вот этого я бы, на твоем месте, делать не стал.

— А ты потом займешь мое место — снизу! — И Ершова рывком освободилась от форменного кителя, небрежно швырнув его на пол.

— Зря, не нужно этого, — спокойно произнес Турецкий.

— Я ничего не делаю зря, Саша, и ты сейчас в этом убедишься! — Обеими руками, крест-накрест, она наклонилась, взялась за подол своей юбки и, подняв голову, жарко взглянула на него. — Ну, твое последнее слово! Ну же!

— Нина Георгиевна, не занимайтесь глупостями, вы уже не девочка, кончайте комедию и продолжим работу. Я готов оценить ваш темперамент, но у меня нет ни малейшей охоты заниматься в собственном кабинете любовью с вами.

— Ах так? Ну так на же!

Она с треском разорвала на себе юбку, потом с выпученными глазами фурии сделала то же самое с кофточкой, сорвала и отшвырнула в сторону бюстгальтер, затем кинулась к нему и рванула на нем рубашку вместе с галстуком. У него полетели пуговицы. Но и сама она от резкого толчка Турецкого отлетела назад, ударившись обнаженной спиной в дверь. В истерике схватилась за ручку и стала ее дергать, истошно крича при этом:

— Помогите! На помощь! Спасите! Меня… помогите! Отойди, мерзавец! Отпусти, гад! Урод! Сволочь! — и колотила при этом в дверь обеими руками, рыдая и размазывая по своему расцарапанному до крови лицу слезы и сопли.

С той стороны в дверь постучали.

— Александр Борисович?

— Одну минуту, сейчас открою. — Он поднялся, подтянул галстук, достал из кармана ключи и открыл дверь. — Заходите, Константин Дмитриевич.

— А это что такое? — с удивлением спросил Меркулов, глядя на валяющуюся на полу почти обнаженную женщину, громко рыдающую и бьющуюся в конвульсиях.

— А это… — ухмыльнулся Турецкий. — Полагаю, трагический финал тщательно разыгранного фарса, Костя. Сейчас увидишь начало. — Он выглянул в коридор и крикнул: — Ребятки, помогите. Пожалуйста.

Сквозь слегка раздвинутые пальцы, прижатые к лицу, она взглянула на вошедших, и вот тут ей стало действительно плохо, до потери сознания.

Вошли двое. Одного она не знала, он нес стремянку, которую она видела в коридоре, а второй… вторым был Валера!

— Доставать? — спросил тот, который со стремянкой.

— Да, — кивнул Турецкий, — спектакль окончен. Нина Георгиевна, вы бы оделись, а? Простудиться недолго.

— Туфта… фуфло поганое… — сказала она и стала медленно подниматься.

Валера поднял с пола ее бюстгальтер, разорванную пополам юбку, китель, встряхнул все это и протянул ей.

— Оденьтесь, Нина Георгиевна, — сказал он сочувственно. И от этого совершенно ненужного теперь ей сочувствия она громко разрыдалась, уже искренно.

Потом она попробовала как-то закрепить на себе юбку. Меркулов пошарил в кармане, нашел английскую булавку и протянул ей:

— Возьмите.

— Валера, — простонала она, еще на что-то надеясь, — ты видишь, что он наделал со мной? Разве я это заслуживала?..

— Извините, Нина Георгиевна, — мягко сказал Филя, накидывая ей на плечи китель. — Не Валера я, меня зовут Филипп Кузьмич, и работаю я в этом здании, в системе безопасности. А вот сейчас вы окончательно успокоитесь, мы все присядем и посмотрим любопытное кино, которое заснял мой коллега вот этой камерой. Видите, там, на стене, портрет бывшего генерального прокурора? Так вот, у него в левом глазу — объектив камеры, которая все здесь засняла. Очень советую посмотреть. Иногда, если взглянуть со стороны, ну абстрагироваться, как выражаются умные люди, выглядит просто замечательно! Коль, ты закончил? Давай вставляй побыстрей в видак! Интересно же!

Она резко обернулась к Меркулову:

— Я вижу, вы здесь старший по званию, но не знаю вашего имени-отчества…

— Константин Дмитриевич Меркулов, — сухо представился Костя.

— Могу я обратиться к вам с просьбой?

— Можете.

— Я прошу вас избавить меня от очередного издевательства.

— Не возражаю. И прошу ознакомиться. — Он протянул ей сложенный пополам лист бумаги.

— Что это? — нахмурилась она.

— Подписанное мной постановление о вашем временном задержании. В дальнейшем — посмотрим.

— То есть как?!

— И попрошу без истерик. Вы знали, на что шли.

— Но я должна хотя бы сообщить… руководству!

— Руководству сообщат. А может быть, уже сообщили. У вас дома сегодня, в вашем присутствии, будет произведен обыск. Вы имеете возможность добровольно выдать деньги, которые путем вымогательства получили от своего подследственного.

— У меня ничего нет и быть не может, вымогательством я не занималась, сперва докажите.

— Хорошо, докажем — на очных ставках и с помощью криминалистической экспертизы. Дома вам разрешат одеться нормально, воспользуйтесь этой возможностью, следующая может появиться у вас нескоро. — Меркулов повернулся к Щербаку с Агеевым: — Проводите задержанную гражданку Ершову к выходу. За ней сейчас подъедут.

Когда они остались вдвоем с Турецким, Костя вынул из кармана белый платок и протянул его Александру.

— Ну и пошумели вы тут! Вытри правую щеку, она успела задеть. Продезинфицировать надо бы, йодом там… Руки-то, поди, не мыла?

— Почем я знаю? — Он вытер лицо, посмотрел на платок. — А, пустяки. А насчет дезинфекции я не против, у тебя есть?

— Свое надо иметь, — проворчал Меркулов, — ладно, пойдем, дам…

— Костя, а ты с генеральным поговорил? Ну по поводу Вакулы?

— Поговорил, его перекосило от одного упоминания… Сказал, что займется этим вопросом лично. Я думаю, сейчас не надо ему мешать. А вот дружку своему Вячеславу позвони. Пусть приготовится… Ну артисты… Драть вас надо…

— Так вот и дерут! — улыбаясь, Турецкий ткнул пальцем себе в щеку.

5

Нинка не позвонила. И вообще ее не было ни на работе, ни дома. Это показалось Игорю Петровичу очень плохим знаком.

Он не знал, по какой причине ее вместе с делом Гусева затребовал к себе этот Турецкий, но мог предположить худшее. Впрочем, что может быть хуже неизвестности?..

Вообще-то, интуитивно предвидя назревающие неприятности, в разговоре с Мамоном Игорь Петрович высказал такую мысль, что было бы неплохо маленько окоротить слишком резвого следака из Генеральной. Все он, понимаешь, под ногами путается, все лезет, куда не положено. Мамону обычно объяснять ничего не требовалось, так было прежде, и поэтому Игорь Петрович удивился и насторожился, когда Гриша, сделав лицо полного идиота, спросил:

— Это в каком смысле, Брус?

— Ты о чем? — не понял Брусницын такой фамильярности. Не привык он, чтобы уголовник его так называл. Свои — другое дело, это еще с Чечни пошло.

— Ну… про следака. Замочить, что ль?

Надо же, какой глупый, непонятливый вдруг оказался!

— А я сказал — мочить?

— Я так понял. Не, можно. Но я к тому, что дорого это тебе обойдется, Брус. Да ты не моргай, ты знаешь, за сколько мои братаны возьмутся? Не меньше ста «кусков». «Зеленью».

— Ты не спятил, Гриша? И кончай со своим Брусом, меня Игорем зовут!

— Как скажешь, мне один хрен… Ты ж меня Мамоном кличешь? Я разве обижаюсь?

— Так то — ты! А я с министрами за ручку каждый день здороваюсь!

— Оно и видно. Сидишь и вздрагиваешь, кончай травить, говори, чего позвал? Про Гуся? Так я уже все сказал. А следака мочить за деревянные бабки я не возьмусь. Ищи себе другого. У тебя, кстати, своих мокрушников хватает…

— Ох, не нравится мне, Гриша, как ты заговорил… Ладно, вали отсюда, Бог тебе судья, вот пусть он тебя в Думу и толкает, раз ты сам по себе шибко умный.

— Обиделся, видишь? Ну ладно, на половине сойдемся. Когда его надо уделать?

— Вчера!

— Так вчера и надо было базарить. Я скажу, чтоб поездили за ним и посмотрели. Потом скажу. Но бабки все равно вперед. Ты меня знаешь, а я — тебя. И перед братвой за тебя мазу держать не стану. Гуляй тут, но без меня…

Подождал Брусницын, пока спадет ярость, и стал звонить Сергею Ершову. Тот ничего о своей сестре не знал, но пообещал быстро выяснить. И уже через полчаса перезвонил:

— Беда, Брус, Нинка в каталажке.

— Как?!

— Я тебе с Кутузовского звоню. Но не из квартиры ее, а из своей машины. Квартира опечатана, соседей позвали в понятые. Там у этой дуры из сейфа какие-то немереные бабки выгружали и что-то со своими записями сличали. Короче, я так понял, что крепко она подсела. Сейчас буду выяснять у ее начальства, что произошло… Ай-я-яй, говорил же ей! Ну чего бы послушать! Баба — она и есть баба, и мозги куриные… Ох, будь оно проклято!

Это была не просто плохая, а очень опасная весть. И Брусницын заметался по кабинету, как голодный тигр: попадись сейчас кто — разорвал бы на части!

Нинка — баба и молчать долго не сможет, а как бабу расколоть, ему объяснять не надо. Значит, что? Надо немедленно возводить укрепления, чтобы в образовавшиеся бреши не просочился враг. Как укреплять? А поднимать народ, которым эти бреши можно с успехом заткнуть, вот как!

Он посмотрел на часы — еще, слава богу, не поздно, люди на работе, и не пятница, чтоб разбегались пораньше.

Прямой телефон Максимова не отвечал. Перезвонил в приемную, секретарша сказала, что Вилен Захарович у министра, скоро подойдет, но долго не задержится, у него какие-то планы на вечер.

Брусницын прямо подскочил на месте. Стал лихорадочно собираться. Подумал минутку и достал из сейфа пяток пачек долларов — пять «кусков», на всякий пожарный, как говорится, случай. Сунул в карман, в другой — мобильник, чтобы звонить с дороги, крикнул водителю — сам в таком состоянии за руль садиться не захотел — и помчался в сторону Садового кольца.

С дороги наугад набрал номер Максимова, и — о, радость! — тот оказался на месте.

— Вилен Захарыч, дорогой, дождись меня, не убегай! Я тебя потом, куда скажешь, на руках доставлю!

— Да что с тобой, Игорек? — искренне изумился заместитель министра. — Ты, часом, не заболел? Голос какой-то… слова непонятные…

— Я буду у тебя через тридцать минут максимум! Вопрос жизни и смерти! Поверь, я к тебе никогда с такими просьбами не обращался, а сейчас вынужден.

— Погоди, ты где? Можешь объяснить внятно?

— Вот сейчас приеду и расскажу.

— Ну давай, — как-то не очень охотно отозвался заместитель министра. — Боюсь, ты мне одно дело сорвешь, личного, так сказать, порядка.

— Да что у тебя-то за заботы?

— Ну, Игорек, у каждого свои. Как там поэт один писал? Под каждой крышей свои мыши, вот так. У кого большие, у кого маленькие. Ты, к примеру, миллионами ворочаешь, а я, грешный, дай Бог, червонцами, — несколько натянуто засмеялся Максимов. — Так что ты меня с собой не равняй…

И умный Брусницын догадался, понял слишком прозрачный намек.

— Денежные, что ль, дела-то?

— Ну сам понимаешь…

— Кредиторы замучили?

— Ну не то чтоб, но, как говорится, все мы люди, все — человеки.

— Сколько надо-то?

— Туда-сюда, на круг штук двадцать пять — тридцать, но ты не бери в голову, я как раз по этому поводу и еду.

— Ладно, никуда не надо тебе ехать. — Брусницын почему-то сразу успокоился. — Я тебе подкину штук пять для начала — переживешь? Перебьешься? Учти, у меня с собой.

— Игорек, ну ты прямо в неловкое положение меня ставишь…

— Значит, перебьешься. Жди! — сказал уже строго. И, выключив телефон, добавил: — Вот так с вами, блядями, надо!..

Он мог не стесняться заместителя министра. Да и тот чувствовал себя вполне комфортно. Присели к столику с бутылочкой, приняли одну-другую фирменного коньячку и перешли к делу.

Брусницын достал из кармана деньги и небрежно кинул на стол, рядом с рюмкой замминистра.

— Тут пять, можешь не считать.

— Ладно, — спокойно сказал тот, так же небрежно кладя пачки в карман. — На какой срок?

— Кончай придуряться, Вилен Захарыч, ты ж меня знаешь, я для друзей — последнюю рубашку сниму.

— Да знаю, знаю я тебя, Игоряша… Мало уже таких мужиков осталось — настоящих! — Максимов с чувством потряс кулаком в воздухе. — А у тебя что за дело?

— Обложили, Вилен Захарович, — с глубокой горечью произнес Брусницын.

— Ну будет, Игоряша. Ты ж — мужик! Чечня за плечами! Тебе ли отчаиваться? Говори, все, что могу, сделаю.

И Брусницын коротко пересказал события последних дней, кончая сегодняшним арестом Ершовой и обыском в ее доме. Но рассказывал, естественно, всячески выгораживая себя. Он вроде ни при чем, подставляют его кругом, а он сам готов днем и ночью заниматься одной только благотворительностью. Известно ведь, половина руководящего состава министерства на его машинах ездит. А какие планы впереди!

Хмуро слушал его замминистра. Губы поджимал, глаза в сторону отводил, кашлял без нужды. И когда скорбный рассказ закончился, налил еще по рюмке и сказал:

— Разберемся, Игорь. Мы не дадим тебя в обиду. Если что, ты мой телефон знаешь, звони немедленно, я отменю любую команду, ты понял?

— Понял…

— Ну и хорошо. Езжай домой спокойно. А насчет твоей Ершовой, — он поднялся, подошел к письменному столу и черкнул в блокноте, — завтра же разберусь. Это не родственник ее в ЮВАО служит?

— Брат родной.

— Как он, не знаешь?

— Очень толковый мужик. Да по существу, он там все на себе тянет, а этот Куницкий — так, пустое место.

— Это хорошо, что ты мне сказал, Игорек… хорошо. Есть у меня мыслишка… обсудим в другой раз. Ну, решили наши дела?

— Да вроде, — улыбнулся наконец Брусницын.

— Вот и прекрасно, давай я тебя провожу, да и самому пора…

Они вышли в приемную. В ней оказались люди. Максимов удивился, кто это в поздний час?

Не отвечая, из кресла поднялся полный, крупный генерал-майор милиции и подошел к нему:

— Здравия желаю, Вилен Захарович. Грязнов Вячеслав Иванович.

— У вас дело?

— Не к вам, товарищ заместитель министра, к нему, разрешите?

— Обращайтесь, — улыбнулся Максимов.

— Игорь Петрович Брусницын? — спросил Грязнов, с ухмылкой глядя на спутника замминистра.

— Да, я, и что? Что вам от меня надо, генерал?

— Вот постановление, господин Брусницын, о вашем задержании.

— Что?! — воскликнул Брусницын, тупо глядя в протянутый ему лист бумаги.

— Не понимаю! — нахмурился и Максимов. — Какое еще постановление?! Кто подписал?

— Заместитель генерального прокурора по следствию Меркулов Константин Дмитриевич, вот его подпись.

— А вы тут при чем?

— А мне поручено как начальнику Управления по особо опасным.

— Дайте мне постановление! — Максимов буквально вырвал его из рук Грязнова и схватил телефонную трубку. — Алло! Сам у себя еще? Я иду! Ждите меня здесь! — приказал он и пулей вылетел из приемной.

— Садитесь, господин Брусницын, — сказал Грязнов и, обернувшись к своим спутникам в штатском, добавил: — Подождем, глядишь — и образуется…

…Максимов почти ворвался в кабинет министра. Тот писал что-то. На шум поднял голову:

— Тебе чего, Вилен?

— Да вот, — тяжко дыша, тот положил на стол постановление. — Не понимаю, за что? Наш ведь человек! До мозга, понимаешь, костей! По-моему, это уже беспредел какой-то!

— А, это? — Министр посмотрел, даже не взяв бумагу в руки. — Ну и что? Видел я. А ты, Вилен, чего так разволновался-то? — Он усмехнулся. — Или рыльце в пушку? Оставь его в покое. Пусть люди своими делами занимаются. Есть вопросы? Нет? Привет.

Вилен Захарович вернулся к себе, молча протянул постановление Грязнову и жестко сказал:

— Министр обещал мне, что так этого дела не оставит. Сейчас поздно что-то предпринимать, но уже завтра… Впрочем, делайте свое дело. Держись, Игорь Петрович! — отсалютовал он Брусницыну сжатым кулаком и быстро ушел в свой кабинет.

Когда захлопнулась дверь, Грязнов обернулся к спутникам:

— Наручники, пожалуйста, бывшему господину полковнику.

— Не бойтесь, я не убегу, — прохрипел Брусницын, протягивая руки. — Куда меня?

— Не сомневаюсь, — ответил Грязнов на первую реплику, — порядок такой. А куда, спрашиваете? К вам на дачу, в Коровино. Забирайте его, хлопцы…

Эпилог

— Как там с вашей дамой-то? — спросил Костя.

— Да плохо, — ответил Грязнов, разливая коньяк.

— Я ведь ее вроде знал? Нет?

— Вряд ли, Костя, — нюхая рюмку, сказал Турецкий. — Ты тогда на красивых девиц вообще не смотрел, это была наша со Славкой прерогатива.

— Смотри, Костя, как он четко это произнес, — показал на Турецкого Грязнов, — значит, еще трезвее стеклышка… Как говоришь? А я б их всех за яйца перевешал, сволочей. Это ж как они над ней издевались! В клинике, жива, слава богу, и на том спасибо…

— Ну ладно, вот что я вам скажу теперь. То, чем вы занимались, дорогие мои…

— Костя, не накаляйся, — сказал Александр Борисович.

— Повторяю, то, чем вы у меня под носом занимались, это просто черт знает что! Техас какой-то! Рейнджеры, понимаешь, отыскались! Господи, слава богу, что так закончилось… Но больше, зарубите себе на носу…

— На чьем, Константин Дмитриевич? — нагло ухмыльнулся Грязнов. — А между прочим, мой министр совсем иначе отреагировал. Знаешь, что сказал, когда увидел твой автограф на той бумажке? Он сказал: «Молодец, Константин Дмитриевич! Вот у кого надо учиться работать! — И добавил: — Забирайте этого мерзавца…» А потом посмотрел на меня, хмыкнул и вот так — махнул рукой. «Ой, вони, — говорит, — будет! Но ничего, мы окна пооткрываем». А тебе бы все Техас, рейнджеры…

— Льстецы вы и негодяи, — подвел черту Костя. — Допивайте и валите по домам. Не мешайте работать!

Второй разговор состоялся днем позже.

— Серега, ты? Мамон это. Слушай, мне сказали…

— Я понял, о чем ты. Все действительно так. Я сам сижу как на иголках. Вот вечером на Житную вызывают. Если б на Петровку, понятно, а туда зачем?

— Я в твоих делах не секу. Но Брус мне того следака заказал, так я вот думаю: бабки-то кто будет отстегивать теперь, если Брус на киче?

— Кого он тебе заказал?

— Ну турка этого вашего. Что в Генеральной прокуратуре.

— Слышь, Гриша, я тебя подводил когда-нибудь? Подставлял?

— Нет вроде.

— Так вот тебе мой совет: немедленно, прямо сейчас, ложись на дно и не рыпайся. И про все заказы забудь. Гриша, ты не понимаешь, за что взяли Бруса? Почему моя сестренка в спецтюряге кантуется? Ты лучше вообще исчезни, бабки у тебя есть, вали в какую-нибудь Испанию, Турцию. Тебе ж один хрен, где водку жрать?

— А как же Дума? — обиженным голосом спросил Мамон.

— Да, это серьезный вопрос, — едва сдерживая рвущийся из горла смех, сказал Сергей. — Тут мы все будем думать, Гриша. А ты отдыхай…

Примечания

1

1 См.:НезнанскийФ. Лечь на амбразуру. М.: Олимп, 2002.

2

2 См.:НезнанскийФ. Лечь на амбразуру. М.: Олимп, 2002.

3

3 См.: Незнанский Ф. Заговор генералов. М.: Олимп, 1998.

4

4 См:. Незнанский Ф. Большое кольцо. М.: Олимп, 2003.

5

5 См.: Незнанский Ф. Меморандум киллеров. М.: Олимп, 2004.

Content

Фридрих Евсеевич Незнанский
Взятка по-черному

Глава первая Наезд

Глава вторая Завязка

Глава третья Раскрутка

Глава четвертая «Пруха»

Глава пятая Провокация

Глава шестая Паника

Глава седьмая Захват

Эпилог

Примечания