Фридрих Евсеевич Незнанский

Одержимость

Часть первая

1

— Крутишься, крутишься, как белка в колесе! — Дежурный следователь, кряхтя, в несколько толчков выдавил себя на улицу, напоследок хлопнув что есть сил дверцей.

Водитель «Газели», совсем молодой-зеленый, болезненно поморщился, как будто ему отвесили оплеуху, и выругался себе под нос.

Следователь разглядел движение губ, но извиняться, разумеется, не стал, железо все стерпит, а водила в следственной бригаде вообще человек десятый. Подумаешь, обиделся!..

— С какого этажа выпал? — спросил он у подошедшего опера.

— Сейчас установим, — ответил капитан.

Следователь мельком взглянул на вертикальный ряд окон над телом. Открыто было только одно — на шестом этаже. Над служебными входами тянулись ядовито-синие широкие клеенчатые навесы. Под открытым окном навес был разодран, куски клеенки шумно трепыхались на ветру.

— Оттуда. Больше неоткуда.

Капитан отвернулся и полез за носовым платком. Был он ладным и бравым в отличие от тучного, сутулого, насквозь штатского следователя, но вид имел болезненный. Из-под воротника шинели выбивался пестрый сине-зеленый шарф.

— Оттуда, — подтвердил он.

— С чего это вы при погонах? — без особого интереса спросил следователь. — Начальство, что ли, ожидается?..

— Да вчера на задержании куртку порвал… Не поверите, одна у меня куртка. Пришлось шинель надеть…

— Почему не поверю, у меня у самого одна зимняя. На нашу зарплату не больно-то разгуляешься…

К телу никто подходить не торопился.

— Так и будем стоять? — присоединилась к обсуждению судмедэксперт — кругленькая, с татарскими скулами и раскосыми сонными глазами. — Тогда я лучше пойду посплю.

— Следы, — произнес следователь многозначительно.

Она кивнула. То ли понимающе, то ли с издевкой.

— А-а!.. Следы?..

Молча потоптались на месте еще секунд двадцать.

— А я думала — кровища.

— Кровища подмерзла уже, — прогундосил опер.

Постояли еще немного.

— Ну что, мы будем осматривать или нет? — судмедэксперт тронула следователя за рукав. — Покойничков никогда не видели? У вас на лысине гусиная кожа, отморозите. Шапку наденьте!

— Я гриппом последний раз в школе болел, — отмахнулся следователь.

— Так схлопочете менингит.

— Вы бы лучше халат задом наперед надели. Какой от него прок, если он в пол-обхвата?

— На вас бы и так по швам разошелся!

Налетел очередной порыв ветра, окутав всех бензиновым выхлопом.

— Мерзнешь, что ли?! — прикрикнул капитан на шофера. — Двигатель заглуши!

С крыши сорвало несколько мелких сосулек — крупные пообвалились давно, оставив после себя груду уже оплывших осколков, — одна с треском раскололась у самой головы покойника, брызнув во все стороны красным.

— Ну, я наверх? — спросил капитан, поеживаясь.

— Следы свежие, — заметил следователь, — и четкие. Трехтонка, Газ-66. Проехала уже после того, как снег прекратился.

Опер только пожал плечами.

— А он после нее, видите, бахнулся внутрь колеи.

— Точно! — оживился капитан. — а сыпать перестало где-то за полчаса до вызова! Или меньше. Почти сразу, как заступили… Так я наверх?

Судмедэксперт, отчаявшись дождаться руководящих указаний, подошла к телу и присела на корточки у изголовья.

— Множественные переломы нижних конечностей, перелом основания черепа. Предварительно, смерть наступила в результате падения. Летел ногами вниз, затем опрокинулся назад и ударился затылком. — Она приподняла голову за волосы, демонстрируя следователю, как она свободно болтается относительно неподвижной шеи.

— Кофе хотите? — спросил следователь, отворачиваясь.

— У вас в «дипломате» термос?

— Полуторалитровый.

— А у меня яблоко.

— Одно?

— Полукилограммовое.

Они вернулись в «Газель». Пол в салоне был грязным. Следователь неприязненно посмотрел на водителя, дремавшего над кроссвордом.

— Не высыпаешься?

— Завидуете?

Судмедэксперт достала из сумочки обещанное яблоко. Оно и вправду было замечательным: наливным, краснобоким, размером с хороший грейпфрут.

— Нож есть? — спросил у шофера следователь.

— Нет.

— Тогда не участвуешь.

Он расчленил гигантский плод чайной ложкой, погружая ручку в мякоть на всю длину. Потом сделал изрядный глоток кофе, откинулся на спинку сиденья и, примеряясь, с какой стороны почать свою половину яблока, спросил благодушно, не обращаясь ни к кому конкретно:

— Кому это спозаранку полетать захотелось?

— Выкидыш, — проявил эрудицию водитель.

— Вы давно судмедэкспертом? — следователь все не решался откусить.

— Бестактный вопрос!

— Почему?

— Потому что о возрасте.

— Да нет, я не в том смысле.

— А в каком?

— Раньше никогда не встречались на дежурствах.

— Ну и что?

— Будет солнечный день, — снова попытался вступить в разговор водитель.

— С чего ты взял? Ты что, гидрометцентр?

— Народная примета. Восточный ветер, и небо на востоке малиновое.

— Малиновое! — фыркнул следователь. — Тебе почем знать, что оно не алое или не розовое? Вышел бы, лобовое стекло протер, а потом бы рассуждал. Малиновое! Восход на дворе. Каким оно, по-твоему, должно быть?!

Возле тела тем временем собралась стайка синиц.

— Черт бы их побрал, — тихо ругнулся следователь.

— Натопчут? — усмехнулся водитель.

— Нагадят.

— Посигналить?

— К теще в деревню приедешь — там и сигналь! Семь утра, соображаешь, что говоришь? Сейчас полгостиницы из окон повысовывается.

— А из окон все падают и падают старушки… — продекламировал шофер.

— Знаешь что, умник?! — Следователь неожиданно разозлился не на шутку: лоб побледнел, заиграли желваки. — Иди-ка и прогони их! Живо!

— Я че, пугало?! — водитель отпрянул испуганно.

— Чучело ты! Бегом, я сказал! И на вот, яблоко держи.

Судмедэксперт, пессимистически сощурившись, посмотрела на небо.

— Не будет погоды.

— Не будет, — согласился следователь.

— Так давайте заканчивать, а то околеем здесь! Или дождь пойдет.

Покойник был в спортивных штанах и тонкой водолазке. Следователь за пару секунд обшарил немногочисленные карманы — пусто. Понюхал, брезгливо склонившись к лицу.

— Не пьяный.

Появился капитан — оперуполномоченный. Следователь глянул вопросительно.

— Не наш человек.

— Иностранец?

— Нет. — капитан покрутил пальцем у виска.

— Поня-ятно. — Следователь повернулся к судмедэксперту: — Заканчивайте тут, пройдусь и я наверх.

— Не спешите особо. — Капитан посмотрел на распахнутое окно шестого этажа и плавно опустил взгляд до земли, задержавшись на разорванном навесе, как бы отслеживая путь погибшего.

— А чего там?

— Там холодрыга почище, чем на улице. Окно настежь, сквозняк.

— Следов борьбы нет?

— Нет.

— А свидетели?

— Пока не нашли.

— В соседних номерах шум слышали?

— Нет, все было тихо.

— Ладно, сейчас покурим и поднимемся. — Следователь достал пачку «Лакки страйк». Предложил капитану.

— Спасибо, не надо. Бросаю.

— Фамилию установили?

— Болотников. Якобы известный шахматист.

— А-а, — подхватил следователь, — да-да-да! Какой-то матч против компьютера.

— Они вдвоем играют! — вставил водитель, околачивавшийся сзади, в нескольких шагах, но старательно избегавший смотреть на труп.

Следователь кивнул:

— Вдвоем. Точно. А как второго зовут?

— Не помню. Вылетело из головы.

— Как-то на «М». — Следователь мучительно наморщил лоб. — Малинин? Молодцов?.. Фонд еще есть имени его… Или шахматная школа для детей…

— Мельник! — вспомнил капитан.

— Раньше всех знали. — Следователь сбил носком ледяной нарост на бордюре. — Как таблицу умножения. Как членов политбюро. Ботвинник, Смыслов, Петросян, Таль, Спасский… А потом — как отрезало. Ничего не стало, и их не стало. Подевались куда-то.

— А Полугаевский? — добавил капитан. — Корчной…

— Ага, и этот туда же. Значит, самоубийство?

— Похоже.

— Так говорите, холодно в номере?

— Порядком. А вообще, у меня температура, — пожаловался капитан. — Могу быть не объективен.

— Ладно. — Следователь вытащил из кармана вязаную шапку. — Одену, пожалуй.

2

Керубино мечтательно смотрел в потолок. Собственно, он все делал мечтательно — мечтательно и созерцательно, такой уж он был человек. Мечтательно работал, мечтательно смотрел кино, ездил на машине, мечтательно спал, мечтательно ел, мечтательно… мечтательно жил. Мечтательность была сутью его натуры, и, возможно, именно поэтому он стал тем, кем стал. Вот сейчас часто говорят, ссылаясь на ученых, что, возможно, нетрадиционная сексуальная ориентация обусловлена в человеке изначально, еще при зачатии. Как-то у него, дескать, по-особенному хромосомы устроены. Но Керубино в это не верил, он искренне считал, что каждый человек делает себя сам, ну и еще немного в этом участвуют окружающие. В общем-то это не очень трудно, когда ты молод, хорош собой и у тебя есть родинка на левой щеке. А если и нет, то можно организовать.

Керубино, конечно, на самом деле звали по-другому, звали его Матвеем Рубиновым, но уже давно никто не называл его иначе, как Керубино. Так звали в «Женитьбе Фигаро» пажа графа Альмавивы — хорошенького и кудрявого юношу, немного похожего на девушку. И кто-то из очень близких друзей однажды заметил у Матвея определенное сходство с этим персонажем, и прозвище постепенно превратилось в имя.

В прежние времена, когда он еще не был Керубино, а был совсем юн и глуп, он зачем-то поступил в пожарное училище. Наверно, хотел тоненький переросток-тинейджер самоутвердиться — получить, так сказать, «настоящую мужскую специальность». И, надо заметить, выбор он сделал правильный, точнее, судьбоносный. Потому что как раз там-то, среди грубых мужланов, Керубино окончательно прозрел, понял, что у него совсем другая судьба — и в личной жизни, и в профессиональной. Керубино ушел со второго курса и стал парикмахером. Он не заканчивал никаких специальных курсов или школ, просто жизнь счастливо распорядилась таким образом, что однажды он познакомился с известным московским маэстро ножниц и фена, который и наставил его на путь истинный. И в профессиональной жизни, и в личной. Он лично давал ему уроки, и уже через год у Керубино была своя, частная клиентура, основу которой составляли молодые танцовщики из Большого театра. Ну а потом и много других было.

К чести старых приятелей, от Керубино они не отвернулись, несмотря на то что жизнь его переменилась кардинальным образом (хотя часто бывает именно так), и в доказательство позвали его как-то к себе в общежитие — встречать старый новый год. Гулять пожарники намеревались весело, долго и продуктивно, в общем, как всегда, с огоньком. Возможно, так оно и вышло, только Керубино об этом не узнал, потому что на вечеринку не попал. Было одиннадцать вечера. Доехал Керубино по проспекту Мира до улицы Бориса Галушкина, где располагалось общежитие, и отпустил такси, потому что захотел пройти сотню метров пешочком — просто проветриться и подышать ночным морозным воздухом. Погода в тот вечер была чудо как хороша. Запахнув полы шубы, Керубино неторопливо шел и наслаждался жизнью. А шуба, стоит заметить, у него была особенная. Во-первых, она была соболиная, во-вторых, выглядела особенно роскошно, потому что была… женская. Нравились Керубино женские шубы.

Когда он добрался до дверей общежития, то услышал сзади:

— Добрый вечер…

Обернулся и увидел милицейский патруль.

— Откуда шуба? — недружелюбно поинтересовались стражи порядка.

Керубино стал объяснять, что шуба эта — его, но, видно, что-то милиционеров смутило.

— Пройдемте с нами, разберемся, — сказали ему, запихнули в милицейскую машину и отвезли в ближайшее отделение — на улицу Павла Корчагина.

В отделении у него спросили:

— Фамилия?

— Рубинов, — честно сказал Керубино.

— Чья на вас шуба?

— Моя собственная, конечно.

— А не сочиняете? Почему же она женская?

— Женские обычно теплей. И потом — это подарок, — сказал Керубино святую правду, потому это был презент от близкого друга, довольно известного человека.

В общем, ему пришлось назвать этого близкого друга и известного человека. Тому позвонили, и тот подтвердил. Милиционеры переглянулись и отпустили Керубино. Он вышел из отделения, поймал машину и за пять минут доехал до общежития. Едва он вышел из машины и сделал несколько шагов, как сзади раздался голос:

— Уважаемый! — Это был уже другой патруль. — Откуда такая шуба? Да еще, блин, женская?!

Керубино громко вздохнул и начал все объяснять сначала, в том числе и то, что его сегодня уже задерживали, и попросил позвонить в отделение на Корчагина — проверить. Не помогло. Его усадили в машину и отвезли. В этот раз в отделении все были заняты и для начала Керубино усадили в «обезьянник» с бомжами. Надо думать, в своей соболиной шубе он смотрелся там особенно пикантно. И, как ни удивительно, Керубино там заснул. И снилось ему, что его прямо из камеры похитили зелененькие человечки, не так чтобы маленькие, но и не большие. Они притащили его к себе в летающую тарелку (кажется, это было где-то в районе Ботанического сада, то есть совсем недалеко), там раздели и долго и придирчиво изучали анатомию Керубино. Керубино было чем гордиться, и он не возражал.

Спустя три с половиной часа про него наконец вспомнили, разбудили, вытащили из «обезьянника», и тогда состоялся следующий диалог:

— Фамилия?

— Рубинов.

— Подожди-ка… Так ты уже у нас сегодня был!

— Да был, и вот почему-то снова задержали…

— Ладно, уже разобрались, свободен!

В третьем часу ночи Керубино снова добрался до общежития пожарников. Свежий морозный воздух почему-то больше настроение не поднимал. Он шел и думал о том, правда ли то, что с ним было в летающей тарелке, или только приснилось?.. И вот заветная дверь общежития была уже совсем рядом, когда сзади послышалось:

— Добрый вечер! Откуда женская шуба?! Почему так поздно?! Пройдемте в отделение.

Керубино не сопротивлялся, он еле сдерживал нервный смех. Его усадили в машину и отвезли в отделение. Подъехав, открыли двери:

— Выходи!

— Не выйду, — заупрямился Керубино.

— Это еще почему?!

— А вы зайдите и скажите, что вы Керубино привезли!

— Кого?!

— То есть я хотел сказать — Рубинова.

— Хм. А тебя что, тут знают, что ли?

— Ну, вы зайдите, скажите…

Патрульный зашел и долго не мог понять, почему все отделение схватилось за животы, когда он сообщил, кого привез. И Керубино в общежитие больше не поехал, а вернулся домой, его туда доставили на милицейской машине. И в эту же ночь, под утро, ему в первый раз явились зелененькие человечки.

…Керубино мечтательно смотрел в потолок. Собственно, мечтательность у него сегодня была грустной тональности. Он хотел простой человеческой жизни, куда нет хода зелененьким человечкам. Керубино протянул руку и поднял с ковра журнал, который ему вчера в баре дал один приятель, очень милый юноша, он сообщил, что там есть интересная заметуля о… о… о чем бишь, она?

«Английские ученые из Брайдсхедского научного центра сделали сообщение о революционном открытии. Им как будто удалось расшифровать структуру так называемой Y-хромосомы человека, имеющей самое сложное строение. Ученые обнаружили в Y-хромосоме 78 генов. Сообщается, что лишь некоторые гены отвечают за генерацию мужской спермы и только один отвечает за формирование мужского пола будущего ребенка. А другой участвует в функционировании мозга и встречается не всегда. Среди генов женской X-хромосомы он вообще отсутствует. Предполагается, что именно наличие этого гена определяет сексуальную ориентацию будущего мужчины. Работа английских ученых осуществлялась в рамках международного проекта по расшифровке человеческого генома, результаты которого должны помочь в раскрытии эволюции человека и происхождении некоторых видов бесплодия. Брайдсхедский научный центр не так давно уже попал на первые полосы крупнейших СМИ, когда сотрудники его кибернетической лаборатории заявили о создании сверхсовершенного шахматного компьютера „Джонатан Свифт“. Напомним, что в состоявшемся в декабре соревновании между машиной и болгарским гроссмейстером…»

Мечтательность Керубино приобрела грустный оттенок, он бросил журнал обратно на пол, шахматы его не волновали.

После того случая, когда зеленые человечки похитили Керубино прямо из отделения милиции, спустя неделю все повторилось — его снова похитили. Ночью из собственной квартиры, также во сне, только на этот раз инопланетяне были не маленькие и зелененькие, а большие и синенькие. Потом еще раз и еще. И снова и снова. Практически каждую ночь.

Керубино стал плохо выглядеть, под глазами появились круги, а щеки запали, на это многие друзья обратили внимание. Но он никому ничего не рассказывал, потому что первое время с ним обходились хорошо, грех было жаловаться. Даже приятно обходились. Но потом все изменилось. Размер и цвет человечков снова изменился, и они теперь не делали Керубино приятных вещей, а только пугали его и мучили.

И наконец, он не выдержал и решил подать в суд на Российское космическое агентство, которое, по его разумению, должно было нести ответственность за деятельность инопланетян на земле. Ну, примерно как в фильме «Люди в черном». А в адвокаты Керубино пригласил опытного юриста Юрия Петровича Гордеева, потому что его порекомендовал очень близкий друг, известный и влиятельный человек, тот самый, что шубу соболиную подарил. Гордеев за дело взялся, но почему-то показалось Керубино, что как-то несерьезно он к нему относится. Словно… словно не верит! Но как же можно не верить, если с ним, с Керубино, это самое вот регулярно происходит?!

Юрий Петрович попросил Керубино после каждого похищения подробно наговаривать на диктофон все, что с ним произошло, а кассеты ему отдавать. Он их будет приобщать к делу.

3

Юрий Петрович Гордеев тоже смотрел в потолок, но совсем не мечтательно. Он сидел в своем кабинете в юрконсультации № 10, что на Таганке, прихлебывал остывший чай и размышлял уныло и устало. Вот и оказывай людям услуги, думал он. Даже хорошим и полезным людям…

Один могущественный деятель шоу-бизнеса, с которым Юрий Петрович был довольно коротко знаком, попросил его помочь приятелю, молодому талантливому парикмахеру — у того, дескать, какие-то неприятности в личной жизни, такого рода, что нужен хороший адвокат. Причем, видно, неприятности зашли так далеко, что это скверно отражается на всех. Молодой талантливый парикмахер стал плохо стричь, а недавно порезал ему, могущественному деятелю шоу-бизнеса, краешек уха.

Ну, и потом оказалось то, что оказалось. Юрий Петрович познакомился с Керубино, то есть — тьфу ты (Гордеев поморщился и отставил чашку) — с Матвеем Рубиновым. Парикмахер был действительно вполне приятным молодым человеком. Только чокнутым.

Матвей Рубинов на полном серьезе намеревался отсудить у российского космического агентства кругленькую сумму с пятью нулями, а главное, он почему-то слепо уверовал, что, как только космическое агентство вступит с ним в переговоры, человечки (то ли зелененькие, то ли синенькие, Гордеев этого до конца так и не понял) сразу от него отстанут.

Впрочем, определенная логика у этой паранойи была. Если допустить (ха!), что человечков действительно засылают из космического агентства, то оно, агентство, чтобы не платить не пойми кому сумасшедшие бабки, тут же сделает вид, что понятия ни о чем не имеет, и человечков своих отзовет. Либо не отзовет, а заинтересуется данным феноменом (если, конечно, они еще до сих пор не в курсе) и возьмет Керубино под свою опеку, а распоясавшихся зеленых поможет вернуть в рамки приличия. Либо Керубино, то есть Рубинов, сделает тем временем видеосъемку, доказательства будут налицо, и тогда…

Господи, ну что за бред!

Гордеев выплеснул остывший чай в цветочный горшок и сварил себе кофе. Легче не стало. На столе лежал чистый бланк искового заявления, но рука не поднималась вписать в него хоть слово.

Он прекрасно понимал, что, едва составит официальную бумагу, его репутация здорово пошатнется. Стоит дать делу ход, и в него начнут тыкать пальцами коллеги, за него возьмется пресса, за спиной у него будут хихикать и украдкой крутить пальцем у виска. И хорошо еще, если на этом неприятности закончатся. Нет, он не трусил в прямом широком смысле этого слова. Он был готов защищать интересы клиента, сколь бы странными они ни казались. Но только в том случае, если сам верил в то, что защищает. А в данном случае в человечков он не верил. Не верил, несмотря на то что рассказы Керубино были живыми и конкретными.

Однако же и бросить клиента он тоже не мог.

Оставалось тянуть время и надеяться, что все разрешится само собой.

Опять же, могущественный деятель шоу-бизнеса заверил, что Керубино абсолютно здоров. И физически, и психически. Ну, последнее-то он наверняка знать не мог… А пока что приходилось хотя бы формально отрабатывать защиту клиента — Гордеев собирал сведения о космическом агентстве, а также приставил к Рубинову оперативника из «Глории» — Колю Щербака. Щербак, поездив за парикмахером несколько дней, пришел к тому же выводу, что и адвокат: парень не в себе, слежки ни за ним, ни за его квартирой никто не ведет, посторонних рядом с ним не замечено. И Гордеев, удовлетворенный собранным материалом, сказал Щербаку, что опеку можно прекратить.

Опеку прекратить и тянуть время… Но сколько можно его тянуть? В общем, Гордеев понимал, что «попал», и достойного выхода из положения не просматривалось.

Когда он на днях обмолвился о своем клиенте Александру Борисовичу Турецкому, тот долго и безудержно гоготал. До икоты, до слез. Конечно, самому Турецкому небось никогда не приходилось попадать в подобные «задницы». Чем хороша Генпрокуратура — туда с такими бреднями не сунешься, не то что к адвокату. Адвокат — он как священник: свалил свои проблемы на его плечи, и можешь расслабиться. Только у священника есть безотказный метод: помолился, передал «докладную» в высшую инстанцию и — забыл. А адвокат? Вот пошел посоветоваться со старшим и мудрым товарищем, и что из этого вышло? Добрый Александр Борисович посоветовал: пошли этого шизика подальше или найди ему хорошего психиатра.

А может быть, действительно найти психиатра или хотя бы психолога, провести сеанс гипноза Рубинову? По крайней мере, точно выяснится, галлюцинации у него или на самом деле существует некое зеленое человечество, которое отлавливает земных индивидуумов нетрадиционной сексуальной ориентации и подвергает их бесчеловечным экспериментам.

4

Турецкий сидел в своем кабинете и тупо слушал радио. Обычно в рабочее время он этого не делал, современные укв-радиостанции с их бесконечной рекламой между музыкальными номерами и сводками новостей, как правило, действовали на него угнетающе и не позволяли ни расслабиться, ни сконцентрироваться. Впрочем, последнее время на Александра Борисовича все так действовало. Радио между тем сообщало:

«В Оттаве прошел чемпионат мира по игре SSP, эта аббревиатура расшифровывается просто: stone, scissors, paper, то есть, как вы понимаете, речь идет об игре, известной у нас под тем же названием — „Камень, ножницы, бумага“. На кону, помимо титула, было 18 000 долларов, за которые боролись около тысячи асов этой детской игры из многих стран мира. Этот турнир уже имеет трехлетнюю историю и неизменно привлекает публику. Организаторы турнира засвидетельствовали очевидный прогресс в развитии этого „вида спорта“, зародившегося много тысяч лет назад для решения различных споров и проверки реакции оппонента, а ныне популярного в основном среди маленьких детей. Невозможно точно сказать, когда зародилась эта игра. Ее следы есть во многих древних культурах мира, несмотря на то что ножницы были изобретены в Италии всего 500 лет назад. Есть мнение, что до этого бросок „ножницы“ назывался „лезвия“ и эта игра гораздо старше. Сами участники соревнований утверждают, что для победы нужна тонкая стратегия. В частности, нужно „заговаривать зубы“ сопернику и периодически сбивать его с толку. Капитан английской сборной Джон Патерсон сказал, что эта игра не менее драматична и увлекательна, чем, например, регби: у нее есть две стороны, во-первых, необходима быстрота реакции, во-вторых, нужно быть очень хорошим психологом, чтобы читать на лице противника его будущие ходы. А победителем нынешнего турнира стал никому доселе не известный Йон Смит из Чикаго. За свою победу он получил 12 000 долларов, которые тут же пожертвовал…»

— На фига попу гармонь? — вслух спросил Турецкий сам себя. — На фига, спрашивается, мне это надо? — И выключил приемник.

Александр Борисович был не в духе. Причиной тому являлось странное поведение его жены. Образцовая мать семейства и прекрасный учитель музыки вела себя совершенно не свойственным ей образом уже несколько недель. Во-первых, после работы она не торопилась домой, как обычно, а застревала то в своей музыкальной школе, где у нее в последнее время, как по заказу, образовались какие-то педсоветы и встречи с родителями, а то и вовсе пропадала в гостях у своих многочисленных подруг. Во-вторых, мобильный телефон, который в буквальном смысле всучил ей Александр Борисович, Ирина Генриховна в таких случаях отключала, и это раздражало его больше всего. Турецкий вообще не представлял себе, как взрослый человек, накрепко интегрированный в этот сумасшедший город, может обходиться без сиюминутной связи со всеми на свете. Но Ирина Генриховна, кажется, чувствовала себя вполне комфортно. И кто — его жена, которая сама всю жизнь и каждую минуту беспокоилась за своих близких! Теперь вдруг она стала какой-то плавной и даже, как сказал бы крупный специалист по йоге Денис Грязнов, медитативной.

И что это объясняет?

Ни хрена это не объясняет.

А главное, главное-то, что она совершенно перестала звонить Турецкому на работу, когда он в свою очередь задерживался или заезжал к Славе Грязнову пропустить по сто граммов, чтобы снять дневное напряжение. Как же, снимешь его теперь! Все государственные дела постепенно отошли на второй план, и мыслями Турецкий был теперь где-то на сольфеджио. Дошло до того, что задерживаться на Большой Дмитровке он и вовсе перестал и каждый вечер с тревогой на душе спешил домой. Однако дома внешне все было как обычно: его ждал отличный горячий ужин, стремительно взрослеющая дочь рассказывала что-то забавное про школу, но жена… жена словно отсутствовала, хотя и была уже дома. Она как-то загадочно улыбалась, молчала, мечтательно смотрела в потолок и еще… еще словно что-то обдумывала. Это было так на нее не похоже!

Помощник Генерального прокурора, следователь с многолетним стажем, он не мог разгадать причину такой перемены. Кажется, впервые в жизни Турецкий начинал понимать, что чувствуют женщины, когда их мужчины ведут себя: а) легкомысленно и б) таинственно, то есть совершенно неизвестно, где именно они себя ведут легкомысленно!

Итак, что же это могло быть?

Измена исключалась. Тот единственный раз, когда его жена всерьез пережила романтическое увлечение, чуть было не закончившееся катастрофой для всех, Турецкий запомнил на всю жизнь. Да и она тоже .[1] Нет, здесь было что-то другое. Но что? Не следить же за женой, в самом деле! нет, до этого он опуститься не мог. Главное, он просто обязан быть уверен, что с ней все в порядке и ничего ей не угрожает. А относительно этого полной уверенности как раз и не было! Ирина вела себя так, будто ее зомбировали. Или забрали инопланетяне для опытов, а вместо нее оставили какого-то клона — надувного, резинового…

Кроме всего прочего, дома вместо привычных ноктюрнов Шопена зазвучала какая-то странная гитарная музыка, не то джаз, не то что-то еще более непонятное. Ирина Генриховна снисходительно объяснила Александру Борисовичу, что это Аль Ди Меола и Пако Де Лючия. Такие вот музыканты. Такая вот музыка. Ей нравится. А ему разве нет? Вчера Турецкий пожал плечами и пошел в комнату к дочери. Может быть, она поможет разобраться в том, что происходит с их мамой? В конце концов, устами младенца истина глаголет иногда и в семье ответственного работника Генпрокуратуры. Семиклассница Ниночка решала какую-то задачку по геометрии и при этом бессовестно эксплуатировала компьютер. Проще говоря, она откуда-то сдувала решение. В другой раз Турецкий отругал бы ее за это нещадно, но сейчас даже не обратил внимания. Он хотел задать дочери невинный вопрос, ответ на который мог бы хоть немного прояснить ситуацию: например, куда они с мамой заезжали в воскресенье после того, как задержались в Большом театре на какой-то балетной премьере? Оказалось, никуда не заезжали, а поздно вернулись, потому что спектакль имел необычайный успех и танцовщиков много раз вызывали на бис.

Ночью Турецкому снилось, что он попал в какой-то старый фантастический фильм — «Амазонки на луне», или что-то в таком духе. Инопланетяне там были не маленькие и зелененькие, а большие и синенькие.

А сегодня утром на кухне дочка включила радио… и, видимо, это была та же радиостанция, которую он слушал только что, потому что похожий голос развивал ту же тему:

«Любопытные новости из Канады, в столице которой проходил чемпионат мира по игре „Камень, ножницы, бумага“. Оказывается, победитель соревнований, участвовавший под именем Йон Смит, не кто иной, как знаменитый шведский шахматист Свен-Ерран Йохансен, вице-чемпион мира по быстрым шахматам и, по общему признанному мнению, самый „быстрый“ гроссмейстер за последнее десятилетие. Тем удивительнее было, что в финале последнего первенства мира, проводившегося по нокаут-системе, он уступил нашему соотечественнику Богдану Болотникову. Господин Йохансен объяснил, что устал от шахмат и что игра „Камень, ножницы, бумага“ — это отличная разрядка для его воспаленных мозгов…»

Такой вот заколдованный круг…

Мысли от странностей супруги свернули на странности мироздания вообще, на то, что человек вовсе не хозяин своей судьбы и не хозяин положения в каждый момент времени, а порой случаются такие невообразимые совпадения, что никакими рациональными материями их не объяснишь. Вот, например, не так давно…

Тут запищал мобильный и Александр Борисович почему-то решил, что это Ирина Генриховна, которая все сейчас о себе объяснит. Но звонила секретарша Генерального прокурора. И тон у нее был извиняющийся и немного напуганный:

— Александр Борисович, я бы не стала вас беспокоить, но думаю, что вы захотите об этом узнать заранее. Дело в том… с раннего утра названивает какой-то спортивный чиновник, вас ищет…

— Не знаю никаких спортивных чиновников, — буркнул Турецкий. — И я давно на работе, вы можете позвонить мне по служебному.

— Не кладите трубку! Этого человека зовут Георгий Аркадьевич Воскобойников, он из шахматной федерации, он там какой-то начальник. вы понимаете, он устроил такой скандал, когда я не дала ему ваш мобильный телефон, сказал, что приедет немедленно сюда и будет разговаривать если не с вами, то с самим Генеральным прокурором, что у него дело государственной важности, в общем, молол обычный вздор, но меня, честно сказать, напугал и я решила поскорее вам сообщить, а то, кто знает, вдруг правда ворвется в приемную, и еще неизвестно, кто он такой…

— Он тот, кем назвался, — вздохнул Турецкий. — Заместитель председателя шахматной федерации. Ладно, вы все-таки дайте ему мой телефон…

Буквально через десять минут Воскобойников позвонил сам, голос у него был в самом деле взвинченный.

— Александр Борисович, дорогой, как я счастлив, что наконец вас нашел! Мы должны срочно увидеться, у меня дело — просто специально для вас, как по заказу! Это будет самое уникальное ваше расследование!

— Георгий Аркадьевич, — сказал Турецкий, стараясь подавить отчего-то вдруг нарастающее раздражение, — я больше не работаю следователем.

— Да? — Воскобойников немного растерялся. — Но как же тогда… можем мы хотя бы увидеться? Вы слышали, что произошло? Шахматная федерация просто в трансе!..

— Я не люблю шахматы, вы совсем забыли, — любезно напомнил Турецкий.

С Воскобойниковым Александр Борисович познакомился года полтора назад на Кипре и еще тогда заявил о своей нелюбви к шахматам. Благо Воскобойников был интересен не только как шахматист и тем более не как чиновник от шахмат — он был отличным собеседником, умел виртуозно пить не пьянея, отлично играл на бильярде и по-настоящему скрасил Александру Борисовичу невыносимо долгие десять дней семейного отдыха, когда под неусыпным надзором Ирины Генриховны не было никакого толку ни от моря, ни от солнца, ни от умопомрачительно длинноногих девиц, толпами шлявшихся по пляжам и барам.

— Но если хотите увидеться и если в этом действительно есть нужда, подъезжайте ко мне работу.

Так и условились, Воскобойников должен был приехать в Генпрокуратуру часа через полтора.

Прошло меньше часа, и Воскобойников позвонил снова. Он сказал, что никак не может выехать из федерации, у них там идут бесконечные совещания по поводу последних печальных событий, о которых Турецкий конечно же слышал. Турецкий ни о чем таком не слышал, ему, собственно, было все равно, и он предложил Воскобойникову приехать, когда ему будет удобно. После этого Александр Борисович принялся за обычные текущие дела. Сходил на прием к Генеральному, получил от него очередное абсурдное поручение. Потом заглянул к заместителю Генерального по следствию — Константину Дмитриевичу Меркулову, с которым немного посплетничал и обсудил Генерального и его гениальные поручения. Потом он с головой зарылся в свои бумаги.

Около четырех часов дня опять позвонил Воскобойников и, трижды извинившись, сказал, что передумал, что не хочет тревожить Александра Борисовича, отнимать его драгоценное рабочее время, ну и так далее в том же духе. Турецкий пожал плечами и положил трубку. Одной головной болью меньше, ну их к лешему, этих спортивных чиновников.

5

— Ну че? Узнал че-нибудь?

— Ноль. Все молчат. Ментов полная гостиница, в администрацию не пролезть. Этажи как повымерли. Может, он живой вообще?

— Щас скажут. — Оператор криво усмехнулся и чуть не уронил лежавшую на правом плече камеру. Еле успел подхватить. — Вот ведь фак!

Репортер ТВ13, с желтыми волосами и сломанным носом, прислонился к стене и оперся о нее затылком:

— Плевать. Шахматы вообще не мой профиль. Стоим, ждем. До вечернего выпуска все равно успеем смонтировать, а в дневной мы и так опоздали.

— Не только мы. — оператор кивнул на толпившихся в конференц-зале еще человек сорок таких же, как они, с микрофонами и камерами.

Представители всевозможных СМИ суетились и жужжали, как мошкара над болотом, только что не жалили всех, кто попадался на глаза. На сцене уже установили свет, отодвинули подальше зачехленный белым покрывалом компьютер и подключали микрофоны на столе президиума, все места за которым пока оставались вакантными. В зале же свободных мест, наоборот, не осталось ни одного, большинство присутствующих стояли, точнее, — беспрерывно сновали туда-сюда, создавая невообразимую толчею. Какой-то шутник включил «Лебединое озеро».

— В три обещали!

— В три, — хмыкнул репортер. — В полчетвертого, значит, начнут. Прикол, да? Не успели нахвастаться толком, а уже облажались.

— Это же не они облажались. Вроде прерывают из-за Болотникова.

Репортер презрительно цыкнул зубом:

— Из-за Болотникова?! Да липа это все чистой воды. Презентация она и есть презентация! Все по сценарию. Надо буржуинам втюхать нашу гениальную разработку, они и втюхивают. Слышал анекдот? Создан российский шахматный суперкомпьютер…

— «Иван-дурак»? Ха! Знаю. Думаешь, все договорено было?

— Уверен. Ты партии эти видел?

— Я вообще-то не сильно рублю фишку…

— Я тоже не Капабланка. Который Хосе Рауль… Но они же показывали обзоры по НТВ-Спорт, кто шарит, тот сразу просек — дутыш. Баба резиновая надувная. С виду вроде и ничего себе, а в натуре — пшик. У меня сосед по площадке — не то чтоб гроссмейстер, но открытый чемпионат Москвы лет десять назад выиграл. Среди ветеранов. Говорит: хоть бы постыдились.

— Че, лохов против компа выставили? — уточнил оператор.

— Не лохов, гроссы — нормальные, настоящие. А все партии — из серии «детский мат». Нет, естессно, если они бабок от американцев хотят под развитие этого компа, те, может, и клюнут. В Штатах, говорят, со времен Фишера в шахматы вообще играть перестали, там все больше гольф, бейсбол.

— Ну так и устраивали бы все в Штатах, — резонно заметил оператор. — Зачем наших дурить?

— А может, они и от наших тоже бабок хотят. — Репортер нехотя оторвался от стены. — Бабулеточки, они же не пахнут. Все, включай давай, идут вроде. Смотри, а вон Мельник.

— Где?! — оператор развернулся вместе с камерой, задев стоящего рядом другого оператора. — Извини, старик. Ну?! Где?!

— Да вон, у входа! — Тыкал пальцем репортер ТВ13. — Ну и рожа у него. Снимаешь?

— Не вижу.

— Вон!

— Где?

— Все. Свалил.

— Дамы и господа, попрошу тишины! — донеслось со сцены.

Музыка смолкла.

— Вот же ж фак два раза! — сплюнул под ноги оператор.

За столом президиума расположились четверо, судя по бумажным, наскоро изготовленным табличкам: представитель Development Comp.Inc. Исламбеков, тренер Болотникова Гуревич, представитель районной прокуратуры Щукин и зампредседателя Шахматной федерации РФ Воскобойников.

Первым слово взял Гуревич. Он обвел аудиторию несколько расфокусированным взглядом и выпалил без обиняков:

— Дамы и господа, с прискорбием извещаю вас о том, что чемпион мира по быстрым шахматам, гроссмейстер Богдан Болотников трагически погиб сегодня утром.

Прежде чем сесть, он еще с полминуты стоял молча, глядя на представителя Development Comp.Inc., а тот, казалось, готов был провалиться сквозь землю и, постой Гуревич еще несколько секунд, наверняка залез бы под стол. В зале поднялся шум, посыпались вопросы:

— Как погиб?!

— Почему погиб?..

— Тише, дамы и господа, тише! — призвал к порядку представитель шахматной федерации.

— Значит, неживой, — буркнул репортер ТВ13.

— Че? — не расслышал оператор.

— Неживой, говорю. Ты говорил, может, он живой. Жмурик — это круто для рекламы. Американцы жмуриков любят. Особенно наших.

Поднявшийся вслед за Гуревичем представитель прокуратуры дождался, пока шум пойдет на убыль, поднял руку, как будто приносил присягу:

— Ведется следствие. Могу вам сказать, что, по предварительным данным, смерть гражданина Болотникова наступила в результате самоубийства. Опять-таки по предварительным данным, он выбросился из окна своего номера. Смерть наступила вследствие перелома основания черепа. Это случилось сегодня между половиной седьмого и семью утра.

— Свидетели есть?

— Он оставил предсмертную записку?

Следователь снова поднял руку.

— Я пока не могу раскрывать эту информацию.

— А что за история с машиной? — раздался пронзительный женский голос из самых дальних рядов.

Следователь недовольно поморщился, но ответил:

— Действительно, имела место трагическая случайность: буквально за полминуты до инцидента с места падения отъехал тентованный «ГАЗ-66», загруженный постельным бельем. Произойди это минутой позже, Болотников безусловно остался бы жив.

— И где она только раскопала про машину?! — подосадовал репортер ТВ13.

— Кто? — спросил оператор.

— Да Светка с РТР. Конечно, бабам оно всегда проще, задницей вильнула — и тебе и факты, и комментарии.

А следователя продолжали бомбить вопросами:

— Кто и когда обнаружил тело?

— Другие версии, кроме самоубийства, рассматриваются?

— Заказное убийство вы исключаете полностью?

— Следствие пока не исключает никакие возможности, но опять же пока что фактами, опровергающими версию самоубийства, мы не располагаем.

— Какова дальнейшая судьба матча?

— Насколько вероятно, что причиной суицида послужило нервное переутомление в результате неравной борьбы против компьютера?

Представитель шахматной федерации поднялся, но высказаться ему не дали, опять начался совершенно невообразимый гвалт, продолжавшийся без малого десять минут.

В итоге слово перешло к представителю Development Comp.Inc.

— Есть такое хорошее классическое выражение: игра состоится при любой погоде, — напомнил он, обведя зал орлиным взглядом, и тут же добавил: — Однако до выяснения всех обстоятельств и с согласия господина Мельника матч считается временно приостановленным. Компания Development Comp.Inc. совместно со спонсорами турнира рассматривает вопрос о выплате семье Болотникова премиальных, предназначавшихся ему в случае победы.

— А что думает по этому поводу сам Мельник? — спросили одновременно несколько человек.

— К сожалению, он не смог принять участия в пресс-конференции и попросил меня от его имени выразить сочувствие…

— Неправда! — заорал репортер ТВ13 — наконец-то и у него появилась возможность отличиться. — Я видел господина Мельника в зале! Пусть он поднимется в президиум и выскажет все, что считает нужным… Господин Мельник!

Все завертели головами. Представитель Development Comp.Inc. растерянно забегал глазами по рядам. Мельник таки обнаружился. У самого выхода. Перед ним расступились, давая пройти. Сперва казалось, что гроссмейстер застыл на месте, затем, слегка раскачавшись, он сделал первый шаг и, наконец, медленно прошагал к сцене, на ходу одной рукой ероша волосы, другой — поправляя галстук. Представитель Development Comp.Inc. заметно покраснел, но даже если ему и не хотелось допускать к Мельнику журналистов, теперь уже сделать было ничего нельзя.

Мельник наклонился к микрофону, откашлялся и, глядя в стол, пробубнил:

— Мои искренние соболезнования семье Богдана Болотникова и его команде. Я соглашусь с любым решением устроителей турнира по поводу его дальнейшей судьбы. Но… мне кажется, что лучшим способом почтить память Богдана было бы продолжение матча. Спасибо.

В наступившей на несколько секунд тишине, вызванной всеобщей растерянностью, кто-то из особо рьяных журналистов задал вопрос, выкрикивая каждое слово:

— А вы сами что думаете о связи между гибелью Болотникова и его не совсем удачной игрой с компьютером?

— Да ничего я об этом не думаю! — тоже выкрикнул в ответ Мельник но, смутившись, добавил более спокойным тоном: — То есть я не думаю, что мне стоит об этом думать… такая связь возможна… Или нет — невозможна… Пусть об этом размышляют те, кто… те, кому… — Он махнул рукой и быстро спустился со сцены.

— Как мы их всех уделали, а?! — потирал руки от удовольствия репортер ТВ13. — Давай спустимся, на улице еще снимешь меня с комментарием.

— А че они все заладили, что раз Болотников ласты склеил, то это связано с чудо-компом? — недоумевал оператор.

— Кажется, Болотников что-то такое ляпнул: типа комп сводит его с ума или что-то типа того.

6

Чемпион мира по быстрым шахматам Богдан Болотников покончил с собой от стыда за свою родину.

Презентация нового русского шахматного компьютера скоропостижно закончилась. Хотя другие источники позволяют себе более сильную формулировку «с треском провалилась».

Напомним, что 7 января сего года в московском отеле «Хилтон» с большой помпой был представлен публике новый шахматный компьютер «Владимир I». С аппаратной точки зрения, русский компьютер мало чем отличается от своих западных аналогов, но программное обеспечение (алгоритм и дебютная база) было анонсировано как исключительно продвинутое, даже революционное. «Владимир I», по словам его разработчиков, как никто из его предшественников, приблизился к естественному человеческому интеллекту — интеллекту «чувственному». «Владимир I» в ходе презентации собирался продемонстрировать изумленному человечеству не только умение прорабатывать рекордное количество комбинаций в рекордно короткие сроки, но и способность играть адекватно силе и темпераменту партнера-человека.

Шесть сыгранных «Владимиром I» партий — безусловно, слишком мало для справедливой оценки его потенциала. Соперники компьютера Богдан Болотников и Константин Мельник также были выбраны крайне неудачно. С «Владимиром I» не должны были первыми играть русские шахматисты. И регламент был слишком сложен. Но, так или иначе, человечество не изумилось, а мировая шахматная общественность пребывает в недоумении: «Владимир I» продемонстрировал даже меньше, чем от него ждали самые закоренелые скептики. И в довершение — самоубийство Богдана Болотникова.

Русские выглядят бледно. И, как знать, может быть, вздыхают с облегчением, что презентация прервалась таким образом. Теперь до новой проверки «Владимира I» в деле появилась временная передышка. Вряд ли турнир, прервавшийся так трагично, будет продолжен.

Рон Адамс. «Chesstime»

7

Утром, не успел Турецкий выйти из дома, снова позвонил Воскобойников:

— Александр Борисович, я передумал.

— Передумали что?

— Передумал к вам не приезжать. То есть, если позволите, я все-таки хотел бы вас навестить, так сказать…

Турецкий вздохнул:

— Давайте после пяти вечера, ладно? Сегодня работы много.

— Как скажете!

Что там у них в шахматах могло случиться?.. Иностранные шпионы украли новый русский суперкомпьютер? Вроде ничего такого в новостях не было, впрочем, радио Александр Борисович со вчерашнего утра не включал, телевизор тоже не смотрел. Вчера вечером дома все было как обычно: Ирина витала где-то в облаках, а потом, закрывшись в ванной, долго с кем-то о чем-то разговаривала, и он, разозлившись, ушел спать раньше дочери, а утром ушел, даже не позавтракав.

Проезжая мимо станции метро «Кропоткинская», Турецкий увидел вдруг знакомые очертания — из проулка в поток машин выруливал «форд-маверик» темно-зеленого цвета, такая же точно машина была у Дениса Грязнова. Номер, правда, Турецкий рассмотреть не мог, его заслоняли другие машины, ну и, разумеется, за тонированными стеклами ни пассажиров, ни водителя видно не было, но Александр Борисович не сомневался, что это Денис собственной персоной — он часто ездит таким маршрутом и именно в это время. И тут в голову пришла спасительная мысль. Ну, конечно, кто же еще как не директор ЧОП «Глория», сможет помочь ему в странной и неопределенной ситуации с женой! И, не откладывая дела в долгий ящик, Турецкий позвонил Денису.

— Здорово, сыщик, как живешь?

— Приветствую, Сан Борисыч, все в порядке, твоими молитвами. У тебя тоже надеюсь ничего себе?

— Как тебе сказать… По всякому, в общем. Вот увидел тебя и решил, что неплохо бы остановиться и посидеть где-нибудь. Знаешь, как раньше говорили партаппаратчики, у меня к тебе накопились вопросы. Как ты смотришь на то, чтобы встретиться?

— Сан Борисыч, я бы с удовольствием, может, даже пива бы отхлебнул с тобой ради такого случая… — Денис не пил вообще, так что это была сильная фраза. — но придется подождать, пока я не приеду.

— Куда? — удивился Турецкий.

— Как куда? — удивился и Денис. — В Москву, разумеется.

— А ты сейчас где?! Разве не на Гоголевском бульваре? Я же еду почти за тобой!

— Александр Борисович, побойся бога, я сейчас подъезжаю к Питеру. У меня тут дела.

— О! — расстроился Турецкий. — Грустно слышать.

— У тебя что-нибудь случилось?

В двух словах Турецкий рассказал о своих затруднениях. Договорились, что он обратится с этой деликатной проблемой к Севе Голованову, который в отсутствие Дениса традиционно руководил детективным агентством.

Работы в этот день было не больше, чем обычно. Турецкий обстоятельно переговорил с Севой Головановым относительно своего деликатного поручения, и Сева обещал заняться им лично и немедленно, он был сейчас свободен. Голованов — это была гарантия качества работы, и Турецкий на некоторое время перевел дух.

В обеденный перерыв Сева перезвонил сам и спросил, можно ли поставить «прослушки» в музыкальной школе. Если да, то он туда зашлет кого надо и…

— Сева, ты в своем уме? — деланно разозлился Турецкий. — Я тебя попросил о дружеской услуге, а не о том, чтобы ты законы нарушал! — В переводе на нормальный язык это означало: делай что хочешь, но результат получи.

— Понял, — весело сказал Сева и отключился.

А в три часа пополудни вдруг выяснилось, что Генеральный должен ехать на межведомственное совещание в Совете безопасности, и, разумеется, ехать туда без своего помощника он не собирался. Турецкий, однако, категорически заявил, что плохо себя чувствует и никуда не поедет. Генеральный был, как минимум, расстроен, а то и рассержен, без своего помощника он обычно ни на какие заседания не ездил. Но Турецкий настоял на своем, резонно предположив, что министры, их замы и помощники вполне продуктивно могут толочь воду в ступе и без его участия. На самом деле Турецкий чувствовал себя совершенно нормально, но он обещал Воскобойникову, что примет его, и намерен был сдержать слово.

Ровно в пять часов вечера заместитель председателя шахматной федерации приехал на Большую Дмитровку.

— На что жалуетесь, больной? — весело спросил Турецкий.

— Ох, как вы это верно подметили, — пожаловался Воскобойников. — Больной — очень подходящее слово. Вам, как особе, особо приближенной… наверное, известно: дело закрывают. Все. Самоубийство.

— Простите, я не совсем…

— Да, конечно, я понимаю, у вас наверняка своих забот предостаточно, и я, конечно, не за тем к вам пришел, чтобы первым узнать о результатах следствия. Я просто все еще не могу прийти в себя, и в федерации такая нервическая атмосфера, и пресса как с цепи сорвалась…

Из сумбурных и не всегда внятных обрывков Турецкий наконец выяснил то, что, по мнению Воскобойникова, было известно любому и каждому. Вчера утром, выбросившись с шестого этажа гостиницы «Хилтон», погиб наш гроссмейстер Богдан Болотников — чемпион мира по какой-то там версии, молодой, гениальный и все такое. Болотников вместе с еще одним молодым и гениальным по фамилии Мельник играл против русского шахматного компьютера, проиграл две или даже три партии, впал в депрессию и, видимо, потому покончил с собой.

Александр Борисович сварил гостю кофе, плеснул в него, не скупясь, коньяку, и Воскобойников в конце концов успокоился и продолжил уже четко и без лишних эмоций:

— Все идет к тому, что дело будет закрыто. Не сегодня, так завтра. Насколько мне известно, никаких сведений, противоречащих версии самоубийства, у следствия нет. Но руководство Шахматной федерации интересуют причины произошедшего. Никаких разумных объяснений. И что самое неприятное, перед смертью Болотников упоминал, что «Владимир I» по ходу игры оказывает на него психологическое давление. Сегодня в федерации дошли уже до того, что совершенно серьезно обсуждали: а не довел ли Болотникова до самоубийства компьютер? Естественно, требовать продолжения следствия на этом основании невозможно. Шахматная федерация РФ не может позволить себе выглядеть смешно. А ведь проблема еще в том, что на карту поставлены престиж страны и большие деньги. Разработку компьютера финансировали несколько крупных российских компаний, рассчитывающих на дивиденды. Предполагалось, что «Владимир I» утрет нос немецким и американским «Фрицам» и «Deep blue». Кроме того, неясно, что делать с немалыми «призовыми». Конечно, у нас есть рычаги давления на Мосгорпрокуратуру, ведущую дело, но быстрое завершение следствия — возможно, лучший вариант. И уже потом без шума, не привлекая внимания прессы и общественности, хотелось бы все-таки разобраться…

Турецкий слушал внимательно, легонько постукивая карандашом по столу. Наконец он кашлянул, и Воскобойников тут же остановился.

— Георгий Аркадьевич, я был бы рад вам помочь, но боюсь, вы все-таки обратились не совсем по адресу. И я понимаю, и вы понимаете, что реальных оснований, фактов, с которыми можно идти к следователю, нет. Но я могу дать вам хороший совет.

— За этим я к вам и пришел.

— У меня на примете есть хорошее частное охранное предприятие, качество их работы проверено и…

— При чем тут охранное предприятие? — удивился Воскобойников. — Нам телохранители не нужны, у нас проблемы иного рода, Александр Борисович. Это что, просто неудачная шутка, или вы полагаете, нам, федерации, нужно опасаться за свою безопасность?!

— Я понятия не имею. Только вы меня не так поняли. Частными охранными предприятиями сейчас называются детективные, или, если угодно, сыскные агентства, понимаете?

Воскобойников закусил губу и посмотрел в потолок, причем смотрел он туда так долго, что даже Турецкий невольно поднял взгляд. Ничего особенного, потолок как потолок, сто раз он на него смотрел.

— Видите ли, Александр Борисович, — сказал Воскобойников голосом, каким ассистент хирурга сообщает родственникам, что операция прошла не так, как планировалось, — видите ли, это то, чего я хотел бы как раз меньше всего.

— Вы меня совсем запутали. Вы же только что сказали, что вам нужно негласное расследование всех деликатных обстоятельств, ну и так далее…

— Сказал и не отказываюсь. Но все дело в том, что усилий частного сыщика, пусть первоклассного, пусть даже не одного, а нескольких, тут явно недостаточно. Мне необходимо понять не только подоплеку недавних трагических событий, но и то — что, заметьте, не менее важно! — как юридически грамотно выстроить оборону наших интересов. Это ведь только кажется: покончил человек с жизнью — его личное дело. Человек-то непростой, и с жизнью он покончил практически на рабочем месте, а значит…

— Тогда дело дрянь, — великодушно согласился Турецкий. — Детектив вам действительно не поможет.

— Что же нам делать? — несколько приторможенно спросил Воскобойников.

— Ничего не делать. Найти человека, который все сделает за вас.

— То есть?

— Вам нужен адвокат, — сообщил Турецкий, недолго думая.

— Адвокат? Почему адвокат?

— Именно адвокат. Адвокат с опытом расследовательской деятельности.

— А такие существуют? — засомневался Воскобойников.

Турецкий засмеялся, но тут же сам себя оборвал, увидев выражение лица собеседника и сообразив, что тому не до смеха.

— Я, конечно, читал в юности детективы… Но мы живем в реальном мире, и мне кажется, любую работу должны делать профессионалы, и я даже не знаю…

— Уверяю вас, такие люди существуют, и для вас это будет самый практичный вариант.

— Ну, что же, Александр Борисович, я всецело полагаюсь на ваше мнение, иначе бы меня тут вообще не было. Тогда поставим вопрос конкретно. У вас есть такой адвокат?

— У меня все есть. Гордеев Юрий Петрович — вот человек, который вам нужен.

— И кто он такой, этот ваш Гордеев?

— Вы никогда о нем не слышали?

Воскобойников на секунду задумался.

— Кажется, нет. Наверняка нет. На память я, знаете ли, не жалуюсь, я хоть и не гроссмейстер, но…

— Вот видите, — торжествующе сказал Турецкий. — Это лучшая рекомендация. Адвокат, который не слишком знаменит, работавший следователем в Генпрокуратуре, да он в любую щель влезет, а потом выдаст вам юридическое заключение по всей форме, откуда она взялась и кто там живет. Гордеев — чрезвычайно ловкий человек. В принципе он специалист по уголовному праву, но он относится к тому редкому типу людей, которые, пребывая отнюдь не в юношеском возрасте, продолжают сохранять способность к обучаемости и, главное, большое желание и потребность в этом. Он берется за разные дела, когда они выглядят нетривиальным образом. Насколько я понимаю, ваше как раз из таких. Только сразу предупреждаю, его услуги — не из дешевых. Но то, что Юрий Петрович делает для своих клиентов, трудно измерить деньгами.

— Хм… Длинная и очень лестная характеристика.

— Если вам удастся его уговорить, считайте, что наполовину вы уже в выигрыше.

— Наполовину в выигрыше — это при своих.

— А не того ли вы и добиваетесь? Вам нужно восстановить равновесие, вам нужно понять, что и как случилось, и нужно подстраховаться правильными тезисами для возможной юридической склоки. Гордеев вам поможет, если опять-таки вы договоритесь. Он работает в 10-й юрконсультации, на Таганке. Вот, у меня есть его карточка, возьмите.

— Вы прямо пиар-агент, — заметил Воскобойников, рассматривая визитку Гордеева. — Не боитесь, что этот человек не оправдает моих ожиданий?

— Не-а, — легкомысленно отозвался Турецкий, погружаясь в свои бумаги. Для него Воскобойников уже ушел.

Когда Воскобойников и в самом деле ушел, то есть когда дверь за ним закрылась, Турецкий вздохнул с некоторым облегчением. Он любил нахваливать своих друзей и не кривил душой, когда говорил про Гордеева. деликатность момента тут была в другом: Александр Борисович с трудом удержался от того, чтобы привести Воскобойникову в пример самого себя, ведь не так давно он сам, в ту пору еще старший следователь Управления по расследованию особо важных дел Генпрокуратуры, оказался клиентом Гордеева — когда сидел в СИЗО «Лефортово» по обвинению… в убийстве молодой женщины, которую никогда не видел и которую обнаружили мертвой в его машине .[2]

8

Александр Борисович Турецкий не только предупредил Юрия о визите Воскобойникова, но даже вкратце рассказал, в чем суть дела. Поэтому к разговору Гордеев был готов, хотя еще не решил для себя, стоит ли браться за это дело. После Рубинова за каждым новым клиентом мерещился какой-то подвох.

Правда, если следовать вчерашней своей логике, можно было браться спокойно. Раз Воскобойников ходил с этим в Генпрокуратуру, значит, никакой мистики, никаких зеленых «человечков» не ожидается.

Адвокат выслушал вводную, чисто механически делая пометки в блокноте и где-то на уровне подсознания уже прикидывая, с какой бы стороны получше взяться за самоубийство и самоубийцу. А когда Воскобойников закончил, задал конкретный вопрос:

— Чьи конкретно интересы мне предстоит защищать?

Воскобойников хорошо понял, что имеет в виду Гордеев, и ответил честно:

— Зависит от того, как все повернется.

Юрий Петрович честность оценил: по крайней мере, с самого начала его не водят за нос.

— На бумаге вашим клиентом будет шахматная федерация или, если вам так удобнее, я лично, как представитель шахматной федерации, — добавил Воскобойников. — А когда выяснится причина самоубийства… или, не дай бог, окажется, что Болотникова некто подтолкнул к самоубийству, или появятся другие факты, о которых мы сегодня ничего не знаем и даже не можем предполагать, тогда…

Ну, в общем, понятно. Федерация станет сколачивать коалиции с командой и родственниками Болотникова, или возьмется дружить с разработчиками компьютера против родственников и команды, или скооперируется со спонсорами, или будет держать нейтралитет и смотреть, как другие дерутся. В общечеловеческом смысле это, наверное, некрасиво и неэтично, но, по сути, таковы сегодняшние волчьи законы бизнеса: имей зубы, или тебя съедят.

— Итак, что вы скажете, беретесь? — спросил Воскобойников.

Но Юрий Петрович все еще ничего не решил. С одной стороны, было действительно любопытно покопаться в новой области, интересно почему, в самом деле, потянуло летать благополучного, перспективного, талантливого и молодого гроссмейстера, но с другой…

Пауза затягивалась. Воскобойников хотел было что-то сказать, но тут у него зазвонил мобильный, и он, извинившись, поднялся:

— Вынужден бежать. Я оставляю вам все материалы. Надеюсь, вы все-таки возьметесь. Перезвоните мне, а лучше приходите прямо сегодня на Гоголевский бульвар, 14, скажем, в четыре? Да, в 16.00.

Гордеев попрощался, ничего конкретного так и не пообещав.

Воскобойников оставил две видеокассеты и папку с бумагами. Юрий Петрович сварил кофе и включил видеомагнитофон. На корешке кассет печатными буквами значилось «Пресс-конференция 10.01» и «Пресс-конференция 14.01». Начал смотреть в хронологическом порядке.

Первая пресс-конференция была, судя по всему, итоговой после первой недели турнира. Проходила она в большом конференц-зале гостиницы «Хилтон» при изрядном скоплении народа. Наверное, собралось много шахматных знаменитостей, но Гордеев узнал только Осетрова: его-то трудно было не узнать, все-таки трехкратный чемпион мира, и пару спортивных телекомментаторов. На сцене стоял стол президиума, за ним — огромный экран, светящийся логотипами спонсоров, а скромненько в уголке, видимо, тот самый шахматный компьютер — ящик размером с мини-холодильник с большим монитором, на котором то проступала, то исчезала в хаосе вспыхивающих и гаснущих звездочек шахматная доска.

Воскобойников сидел не в президиуме, а в первом ряду… Юрий Петрович нажал на «паузу» и закурил, размышляя, кто такой, по сути, этот Воскобойников. Президентом РШФ вроде бы не так давно избрали какого-то крутого депутата Госдумы, почетный президент у них — другой, не менее крутой, депутат. Есть там всякие премьеры и вице-премьеры — тоже депутаты помельче, короче, развели начальства целый полк, и в шахматном смысле никто из них наверняка ничего собой не представляет. А Воскобойников у них что-то вроде Совбеза или министра внутренних дел, так надо полагать? Интересно, он хоть знает, как фигуры передвигать? Или ему это ни к чему?

Пауза, установленная на пять минут, закончилась, и запись сама двинулась дальше. Камера скользнула по сцене и снова развернулась к залу. Народ в зале не слишком внимательно слушал выступления, все больше переговаривался между собой.

И вообще, официальная часть оказалась короткой.

Выступил Осетров, принимавший участие в создании «Владимира I», представители технического спонсора — гостиницы «Хилтон», и генерального — издательского дома «Экспресс-book» (всем присутствующим вручили книгу «Необыкновенные шахматы» из серии «Энциклопедия вундеркинда»), представитель российской компании Development Comp.Inc. — разработчика чудо-машины, и, наконец, дали слово гроссмейстерам Богдану Болотникову и Константину Мельнику.

Как понял Гордеев, Болотников и Мельник играли с компьютером по очереди до шести побед. Если компьютер обыграет обоих, победителем будет назван тот из них, кто продержится дольше. Регламент несколько странный. Впрочем, в шахматах каждый городит кто во что горазд.

Участники уже сыграли по три партии. Болотников две проиграл, одну свел вничью, Мельник проиграл только одну, записав в свой актив две ничьих.

Все выступавшие говорили минуты по три, не больше, как будто спешили поскорее покончить с официозом и перейти к банкету. Наверняка же у них там был запланирован банкет. Гроссмейстеры, оба на вид лет тридцати, Болотников — унылый блондин с вытянутым, скучающим лицом, и Мельник — очень коротко стриженный очкарик-брюнет, похоже, недолюбливали друг друга. Наверное, поэтому ограничились одним и тем же обещанием — переломить ход матча и доказать свое превосходство над соперником и над грубым железным разумом.

На том все кончилось.

Гордеев отмотал назад и еще раз прослушал спич Болотникова. Тот выглядел злым, недовольным, но ни в коем случае не подавленным, не похожим на человека, который готов проститься с жизнью. Один раз он покосился на Мельника, и в этом взгляде можно было прочесть превосходство, может быть, даже презрение. Хотя презрение — это, пожалуй, домыслы. Чуть сжались губы, чуть дрогнул уголок рта — и, собственно, все.

Ладно. Гордеев зарядил вторую кассету и налил себе еще кофе. Вторая пресс-конференция была посвящена уже гибели Болотникова, и ничего нового, помимо того, что рассказал Воскобойников, Юрий Петрович из этой записи не узнал.

В папке лежали глянцевые буклеты, из которых явствовало, что «Владимир I» — самый современный, передовой, продвинутый и т. д. и т. п. шахматный компьютер; официальные положения РШФ о проведении турнира с подробным регламентом, перечислением членов оргкомитета, судей, спонсоров, партнеров, сопутствующих мероприятий и пр. Названия фирм-спонсоров впечатляли. Издательский дом «Экспресс-book», засветившийся на пресс-конференции, был отнюдь не самой крупной конторой. В списке присутствовали и газовые концерны, и гиганты цветной металлургии. Конечно, кто из спонсоров сколько дал денег, не сообщалось. Но если хоть кто-нибудь имеет права на неустойку в связи со срывом турнира, кому-то (видимо, РШФ) придется туговато…

В кабинет вихрем влетел дражайший начальник Генри Розанов:

— Юрий Петрович! Есть дело, прямо созданное для тебя. Замминистра! Обвинение во взяточничестве! Дело наверняка сфабриковано! Такие перипетии, все так запутано! Клиент сидит у меня. Берешься?

— Нет, я занят по самое «не могу». — Гордеев похлопал по толстой папке: — Полгода грызть.

— Да, — озадаченно хмыкнул Розанов. — Кто клиент?

— Шахматная федерация РФ, — солидно кивнул Юрий Петрович.

— «Владимир I», самоубийство и все такое?

— Угу.

— И что, интересное дело?

— Так все запутано, такие перипетии…

— Ладно. — Шеф выскочил из кабинета Гордеева, тут же хлопнула соседняя дверь и: — Сергей Сергеевич! Есть дело, прямо созданное для тебя. Замминистра!..

Нет уж, чем замминистры-взяточники, лучше шахматисты-самоубийцы, решил Юрий Петрович.

9

В 16.00 Гордеев был на Гоголевском, 14, обнаружив, что по этому адресу, оказывается, расположены и Ассоциация шахматных федераций, и Российская шахматная федерация, и детская спортивная школа имени М. Ботвинника, и Центральный дом шахматиста, и еще, и еще — с десяток шахматных и околошахматных организаций. Воскобойников поймал его прямо на крыльце и, не скрывая радости от того, что Юрий Петрович все-таки решился принять его предложение, поволок куда-то в обход, и по темной, без ковровой дорожки, лестнице они поднялись в длинный сумрачный коридор.

— Там моя резиденция. — Воскобойников махнул рукой в сторону полированной двустворчатой двери с табличкой. — И там нам особо делать нечего. Я хочу познакомить вас со своими коллегами.

— Коллегами? — переспросил Гордеев, заранее представляя себе матерых крючкотворов, которые сейчас начнут поучать его, о чем нельзя говорить, чего нельзя делать, кому нельзя верить, кого нельзя посвящать…

— Без помощников вам не обойтись. И я настаиваю, чтобы вам помогали люди, которым я на сто процентов доверяю.

— А может быть, все-таки… — Короче, нехорошие предчувствия Воскобойников развеял, вызвав в душе Юрия Петровича еще худшие: что может быть ужаснее дилетантов, играющих в детективов. — Я вполне смогу обойтись собственными силами.

— Поверьте мне, — Воскобойников даже слушать не желал, — в таком деле без людей, знающих спорт досконально и изнутри, вам не обойтись.

И, отметая дальнейшие возражения, он толкнул чуть менее помпезную дверь без таблички. За ней располагалась небольшая комната, невероятно светлая после темного коридора. Во всех четырех углах стояли соответственно четыре стандартных офисных компьютерных стола, при каждом — стандартный же офисный стеллаж для бумаг, а по центру помещения — один сиротливый стул и большой круглый стол, очевидно для заседаний-совещаний. Правда, в настоящий момент на нем в живописном беспорядке громоздились кофеварка, электрочайник, разнокалиберные кружки, прочие атрибуты кофе — и чаепития, пятилитровая бутыль воды «Шишкин лес» и картонная коробка, доверху набитая ананасами. Совещания здесь, видимо, редкость, подумал Гордеев.

Два дальних от двери стола были заняты. За левым, под лозунгом «Ни дня без рекордов!», восседала довольно миленькая миниатюрная блондинка. Она самозабвенно колотила по кнопкам «мышки» и подняла глаза только, когда компьютер жалобным всхлипом возвестил, что игра окончена и проиграна. Судя по звуку, сражалась блондинка в «Сапера». Величавый усатый старик за правым столом отложил в сторону книгу и воззрился на Гордеева из-под седых кустистых бровей.

— Доброе утро, друзья, — поприветствовал их Воскобойников. — Позвольте представить, адвокат, блестящий мастер своего дела — Юрий Петрович Гордеев.

Блондинка со стариком многозначительно переглянулись и дружно сказали:

— Чрезвычайно приятно.

Воскобойников присел на захламленный круглый стол, взял ананас из коробки и, жестом предложив Гордееву не топтаться в дверях, представил блондинку:

— Евгения Леонидовна Брусникина — врач, специалист по спортивной метрологии. В прошлом комсомолка-активистка-спортсменка и по сей день ослепительно красивая девушка и, что не менее ценно, обладательница талантливого ума.

Евгения Леонидовна, привстав с кресла, сделала глубокий книксен. И, глядя на нее, Гордеев вспомнил, как когда-то, в студенческие годы, попробовал подработать Дедом Морозом. Пришел в детский сад, в младшую группу, все вроде было хорошо, все по сценарию, а потом подошла ма-аленькая такая девочка с совершенно ангельским личиком, беленькими светящимися волосиками, пальчиком поманила: наклонись, мол, Дедушка Мороз. Дедушка возьми и наклонись по наивности, а она как заверещит: «У вас усы отклеились!» Он бросился их щупать, прилаживать обратно, а их нет. И не было — шапку дали с бородой на ниточке, но без усов. А девочка хмыкнула так по-взрослому и пошла заниматься своими делами в уголок.

Н-да, будут проблемы с Евгенией Леонидовной. Как пить дать, будут проблемы.

— Савелий Ильич Заставнюк — гигант спортивной статистики, обладатель феноменальной памяти, знает все и обо всем. Пардон. — Воскобойников отвлекся на звонок мобильного, а старик ограничился легким полупоклоном. — Да, буду. Хорошо. Через пятнадцать минут. — Он спрятал телефон обратно в карман и с сожалением развел руками: — Должен бежать. Поэтому стремительно о деле. Все в основном в курсе, но я все-таки повторюсь: презентация нового российского шахматного компьютера сорвана из-за гибели Богдана Болотникова. Юрий Петрович любезно согласился помочь нам разобраться в причинах, побудивших Болотникова к самоубийству, и в возникших вследствие этого юридических коллизиях. А мы в свою очередь будем всячески помогать Юрию Петровичу.

Брусникина и Заставнюк синхронно кивнули. Очевидно, взаимопонимание между помощниками полное.

— Богдан Болотников, — продолжил Воскобойников, — 27 лет, международный гроссмейстер, № 3 в рейтинге ФИДЕ. Хронология событий такова: Болотников играл 5 января белыми — ничья, 7-го черными — проигрыш, 9-го белыми — проигрыш, дальше был запланированный перерыв, 14-го он должен был играть черными, но за восемь часов до начала партии выбросился из окна номера, в котором провел ночь.

Брусникина, как школьница, подняла руку:

— Можно сразу вопрос? Что значит провел ночь? Это эвфемизм такой?

— Организаторы матча арендовали на время проведения турнира весь шестой этаж гостиницы «Хилтон», три номера были выделены команде Болотникова. И Болотников и его тренер Андрей Гуревич — москвичи, то есть у них не было необходимости жить в гостинице постоянно. Но они посчитали удобным для себя готовиться, заниматься разбором партий, отдыхать перед игрой или после нее именно там, поскольку матч проходил в тамошнем конференц-зале. Ночь с 13-го на 14-е Болотников провел в 645-м номере, один. А утром 14 января, приблизительно в 6.45 утра, открыл окно, выходившее во внутренний двор гостиницы, и выбросился из него. Причина смерти — перелом основания черепа, вызванный падением. Предсмертной записки Болотников не оставил, так что о причинах, побудивших его покончить с собой, можно только догадываться. Сейчас оргкомитет ведет экстренные переговоры со вторым участником матча — Мельником. Я думаю, что Мельник согласится доиграть свои партии согласно регламенту.

— Следствие еще идет? — поинтересовался Заставнюк.

— Следствие по факту гибели Болотникова завершено, и дело закрыто. Официальный вердикт — самоубийство. И, насколько мне известно, ни единым фактом, опровергающим сей вывод, следствие не располагает. В шахматной федерации, и не только в шахматной федерации, это самоубийство вызвало, мягко говоря, недоумение. Никто не собирается подвергать сомнению результаты следствия, но важно понять причину случившегося. Было ли это связано с турниром, вообще с шахматами?.. Болотников был молод, с виду вполне благополучен, имел блестящие перспективы.

— А выводы следствия сомнению вообще не подвергаются? — справилась Брусникина.

— Пока ни у меня лично, ни у кого-либо из моих коллег в руководстве федерации нет для этого оснований.

— А свидетели есть? — не унималась Брусникина. — Нам позволят с ними поговорить?

— Свидетелей нет. Поэтому поговорить можно только с людьми, близко знавшими Болотникова. На пустом месте люди не прибегают к суициду, причины таких шагов обычно вызревают годами. А именно причины, повторюсь, нас интересуют в первую очередь. Для матча с компьютером Болотников не собирал большую команду, с ним работал только гроссмейстер Андрей Гуревич, которого я уже упоминал, он, не исключаю, может рассказать что-то о поводах к самоубийству…

— Почему только о поводах? — спросил Заставнюк.

— Гуревич до этого никогда с Болотниковым не сотрудничал. Но он опытный тренер с большим стажем, написанные им разборы партий занимают достойное место в лучших шахматных руководствах и справочниках. Именно поэтому Болотников его и пригласил. С Гуревичем я довольно близко знаком и встречу вам организую. О внеспортивной жизни Болотникова, очевидно, стоило бы поговорить с его вдовой, Валерией Гончаровой.

— Это та, которая модель Валерия Гончарова? — удивилась Брусникина. — Которая лицо Oriflame, которая в «Последнем герое», во всяких ток-шоу?

— Да, она работает в каком-то модельном агентстве и действительно снимается в рекламных и прочих роликах…

Как неприятно тесен мир, подумал с досадой Юрий Петрович. Фотографию этой Гончаровой он видел в салоне у Керубино. Наверняка они знакомы. возможно, Рубинов стрижет ее… возможно, он стриг Болотникова… возможно, к Болотникову тоже явились зеленые человечки, после чего он сошел с ума и покончил с собой. Гордеев потряс головой, отгоняя бредовые мысли, выстроившие логическую цепочку.

— С ее помощью вы, скорее всего, выйдете на другие его, внешахматные контакты, — продолжал тем временем Воскобойников. Он раскрыл папку, с которой пришел. — По просьбе шахматной федерации прокуратура составила краткое резюме по этому делу. Можете ознакомиться, но, собственно, я уже все вам пересказал и, кажется, ничего не упустил.

— А про этого «Владимира I» можно поподробнее? — попросила блондинка.

— Могу повторить только то немногое, что сочли возможным сообщить разработчики. «Владимир I» — это вычислительная станция компании Dell, якобы типовая, программное обеспечение российское: дебютная база и алгоритм, названный «Владимир», — версия 1. Как главное ноу-хау была провозглашена способность «Владимира I» подстраиваться под игру противника, то есть компьютер как бы перестает быть бездушной машиной, а начинает приобретать некий темперамент, всякий раз наиболее неудобный для соперника. Фактически этот проект — детище небезызвестного экс-чемпиона мира Анатолия Осетрова, его замыслы воплощала в жизнь компания Development Comp.Inc. Несмотря на название, фирма русская, с международным авторитетом, ее специалисты в прошлом работали на ВПК. Разработка «Владимира I» растянулась на три года. Демонстрировать его собирались еще в прошлом году, но, как всегда у нас бывает, кончились деньги. Когда нашлись новые спонсоры и инвесторы, выяснилось, что компьютер, на который ориентировались разработчики, морально устарел, пришлось модифицировать программу под новые реалии, потом опять чуть было не кончились деньги. Прошел слух, что демонстрация «Владимира I» снова будет отложена, но презентация, как видите, все-таки состоялась, если можно так сказать.

— Позвольте добавить, — вклинился Заставнюк. — Я видел в прессе сравнительные тесты «Владимира I» и созданного тоже в этом году очередного немецкого шахматного монстра — «Фриц» называется.

— «Фриц»?! — прыснула в кулак Брусникина.

— Представьте, Евгения Леонидовна, милый русскому уху «Фриц». Так вот, вычислительная мощность у обоих компьютеров примерно одинакова, дебютную базу не показали ни наши, ни немцы, но каждый привел свои тесты и похвалил сам себя. В Интернете даже устроили голосование: «заставить „Владимира I“ сыграть против „Фрица“». Но опять же ни наши, ни немцы энтузиазма не проявили. А также я читал, что наша презентация была под угрозой еще и из-за того, что уже на заключительном этапе тестирования в проекте полностью сменилась команда программистов.

Гордееву вдруг пришло в голову, что перед ним разыгрывается какой-то хорошо отрепетированный спектакль: неужели Воскобойников до сих пор не посвятил своих подчиненных в дело, которым им придется заниматься? Они своими меткими вопросами должны продемонстрировать уровень квалификации перед ним, Гордеевым? Или зачем вообще нужен весь этот инструктаж?

— Это все? — спросил Воскобойников. — Да? Тогда, как говорил незабвенный Никита Сергеевич, наши цели ясны, задачи определены, за работу, товарищи.

— Есть вопрос, — остановила его, уже спрыгнувшего со стола, блондинка Евгения Леонидовна. — Как выглядит финансовая сторона этого турнира?

— Да, пардон, — Воскобойников хлопнул себя по лбу, — действительно это может быть важно. По регламенту Мельник и Болотников обязались сыграть, как я уже говорил, минимум по шесть партий, это гарантировало им по двадцать тысяч долларов каждому, независимо от результатов. Оставшаяся часть призового фонда — еще двести тысяч — достается победителю. Победителем считается либо тот, кто первым одержит шесть побед над компьютером, либо тот, чей соперник проиграет компьютеру шесть партий или по любым причинам прервет участие в турнире.

— Сравнительно небольшие деньги, — заметил Заставнюк, — но все равно неплохие. И что теперь, все автоматически достанется Мельнику?

— Пока ничего не могу сказать, оргкомитет еще не принял решения. Но есть мнение: двадцать тысяч выплатить наследникам Болотникова, а остальное будет зависеть от того, продолжится ли матч.

Больше вопросов не было. Воскобойников испарился, бросив на прощание Юрию Петровичу:

— Знакомьтесь, устраивайтесь, увидимся…

10

Заставнюк, кряхтя, выбрался из своего кресла:

— Что предпочитаете выпить за знакомство? Кофе, чай, минералка?

— Кофе, если можно, — ответил Гордеев.

— А что вы стоите, как неродной. Располагайтесь. Вон тот пустой стол занимайте. — Старик указал на рабочее место напротив стола Брусникиной, украшенное большим глянцевым календарем с портретом Мартины Хингес в развевающейся, как у Мэрилин Монро, юбочке. — Нам ведь работать вместе, так пусть вам будет у нас максимально удобно. А вам, — обернулся к Брусникиной, — Женечка? Как обычно или как всегда?

— Как обычно, зеленый.

Перспектива работать не в родной конторе, а здесь, Гордеева нисколько не впечатляла. Но и уходить просто так, прямо сейчас, тоже было бы неправильно. Навязанных помощников нужно было как-то озадачить. Хотя бы формально. А может быть, и реальную помощь от них получить.

Пока Заставнюк колдовал над чайниками и чашками, Гордеев присел за «свой» стол. В верхнем ящике — тонкий блокнотик с номерами телефонов Воскобойникова — домашний и мобильный, Брусникиной, Заставнюка, позывными пейджеров. Очевидно, для него заранее подготовили. В остальных ящиках пусто, если не считать свежего номера «Плейбоя», очевидно, сувенир; в компьютере тоже ничего, только системные файлы, на стеллаже для бумаг — подшивка «Спорт-экспресса» за прошлый год.

Брусникина вместе со своим креслом на колесиках подкатилась к центральному столу, помогла Заставнюку кое-как освободить одну его половину и возвестила:

— Кушать подано.

Гордеев тоже с креслом (сиротливый стул занял Заставнюк) перебрался поближе к новым помощникам… ассистентам, подчиненным, коллегам — пока не решил, как их называть.

— Ну, рассказывайте, — предложила Брусникина.

— О чем?

— У вас уже есть гениальный план?

— Женечка, — с деланной укоризной заметил старик, — дайте человеку выпить свой кофе.

Евгения Леонидовна до сих пор откровенно и чуть насмешливо разглядывавшая Гордеева, фыркнула:

— А я разве не даю? Просто мне интересно, как работают блестящие адвокаты. Перри Мейсон — понятно. А у нас-то, на русской почве?..

— У нас, на русской почве, — фыркнул в ответ Гордеев, — все происходит с таким же блеском, как и у них, на американской.

— Понятно. Но план у вас все-таки есть?

— А как же! Для затравки вбросить информацию, что Болотникова убили, и посмотреть, кто бросится ее опровергать.

— Это притом, что федерация настаивает на строжайшей конфиденциальности? — обрадовалась Брусникина.

— Федерации нужен конкретный результат.

— Классный план. Главное — смелый. Даже не просто смелый — геройский!

— В жизни всегда есть место подвигу…

— И время. С 10.00 до 10.30? Или с 17.45 до 18.00? на какое вы, барон, обычно планируете подвиги?

— По будням — после первого завтрака.

— А по выходным?..

— Эй, молодежь, молодежь! — замахал руками Заставнюк, прерывая пикировку. — Чем трепаться, налегайте-ка лучше на ананасы, куда мне их столько?

— А зачем вы их столько купили? — огрызнулся и на старика Гордеев.

— Это подарок, — не обиделся Заставнюк. — Ребята из «Локомотива» вернулись со сборов на Кипре, приперли с утра целый ящик. Жуйте, говорят, Савелий Ильич, полезно для сердца и повышает потенцию. — Он нарезал на толстые ломти два фрукта и протянул по куску «молодежи». — Может, выпили бы свой чай на брудершафт, перешли бы на «ты»?..

Брусникина демонстративно надула губы. Ну и слава богу, подумал Гордеев и уткнулся носом в папку с резюме. Смысл текста доходил слабо, хотелось еще что-нибудь эдакое высказать дамочке, оставить за собой последнее слово раз и навсегда.

— Савелий Ильич, а по статистике гроссмейстеры часто выпадают из окон? — поинтересовалась тем временем Брусникина совершенно невинным тоном.

— Крайне редко. Если честно… — старик задумчиво поскреб затылок. — Так, навскидку, могу вспомнить только одно имя. Лембит Олль — эстонский шахматист, гроссмейстер, достаточно известный, едва ли не самый знаменитый из эстонцев. Ну, после Пауля Кереса, разумеется, тот еще с Ботвинником бился. Впрочем, неважно… этот Олль погиб года четыре назад. Тоже выбросился из окна, правда, своей квартиры. Было ему тридцать три, но он до того несколько лет лечился именно по психиатрической части, сидел на антидепрессантах.

— Ну, тут все понятно — клиника…

— Да, а среди действующих спортсменов, особенно профессионалов, вообще очень мало самоубийц. Они же работают как проклятые, им просто некогда бесконечно переживать несчастную любовь и прочие сантименты. Меня, знаете, какой вопрос занимает? Если бы Болотников остался жив, он повторил бы попытку?

— В каком смысле остался бы жив? — не сразу понял Гордеев. — Его что, могли спасти? До больницы не довезли? Я что-то пропустил?

— Нет, не в том дело, я видел пресс-конференцию по поводу гибели Болотникова. Там следователь признался, что за несколько минут, а может, и секунд до того, как Болотников прыгнул, прямо под его окном стоял Газ-66…

— Да, знаю, — кивнул Юрий Петрович, сообразив, что тоже видел на кассете, оставленной Воскобойниковым, Газ-66 с тентом, груженный постельным бельем. — Попади Болотников в кузов, максимум переломал бы руки-ноги.

— Так вот повторил бы он попытку?

— Ну, этого мы уже точно никогда не узнаем, — развела руками Брусникина.

— В общем, так… — Гордеев решительно поднялся. — Савелий Ильич, я попрошу вас внимательно посмотреть все, что касается турниров с участием компьютеров. Особенно меня интересуют отзывы самих шахматистов, участвовавших в таких играх. И хорошо бы это все систематизировать.

Блондинка Евгения Леонидовна ехидно улыбнулась:

— А для меня задание будет?

— Обязательно. Затребуйте у Воскобойникова видеозаписи всех игр Болотникова с «Владимиром I» и попробуйте проанализировать его поведение. Наиболее интересные куски я хотел бы потом показать хорошему психологу.

— Разрешите выполнять?

— Валяйте. — Пока она еще чего-нибудь не выдала, Юрий Петрович с курткой под мышкой вывалился в коридор. Хотелось тяпнуть коньячку. Или разбить что-нибудь вдребезги.

Какого черта, вообще?! Шахматная же федерация! Ну ладно, начальники — они чиновники. Это нормально. Но эти двое? Заставнюк — очевидно, в прошлом футболист, Брусникина — тоже явно не шахматистка, шахматистки ни в двадцать, ни в тридцать на пенсию не выходят. Чем они тогда вообще занимаются при шахматной федерации? Ну Заставнюк, ладно. Если он такой уникальный статистик, энтузиаст и подвижник, его можно было пригреть, просто дать старику возможность спокойно заниматься любимым, и в принципе полезным, делом за какие-нибудь символические деньги. А дамочка? Никаких личных (в смысле сексуальных) отношений у нее с Воскобойниковым, скорее всего, нет. Если бы что-то такое было, он заметил бы — глаз наметан, даже если все тщательно скрывать, все равно прорвалось бы. Тогда что? Что тогда? Опять чистой воды благотворительность? Кончилась спортивная карьера у несчастной, с тренерством не сложилось, на ином поприще тоже не заладилось, и добрый дядя Воскобойников предложил ей синекурную должность?

А зачем в таком случае нужно было навязывать их помощь? Чтобы как-то оправдать их существование? Чтобы, если вдруг кто-то поинтересуется: «а за что, собственно, получают зарплату данные штатные единицы?», было что ответить? Или они приставлены в качестве соглядатаев? Присматривать за посторонними, чтобы не лезли, куда не надо?

11

Лошадью ходи!

Ничто человеческое не чуждо нашим международным гроссмейстерам. Какой же русский не любит быстрой езды и… халявы? А быстрая езда к халяве — это вообще наш национальный вид спорта. Может, пора соревнования устраивать? Всероссийские?

Однако разговор был о международных гроссмейстерах. А именно о Константине Мельнике. Константин Мельник дал предварительное согласие продолжить матч с шахматным суперкомпьютером «Владимиром I». Особенно трогательно звучит «предварительное». Прямо слезы на глаза наворачиваются. Мечется человек, сомневается. Может, не стоит все-таки?.. Но искушение слишком велико. Халява-то — вот она! Протяни только руку, и призовые, считай, уже в кармане. Благодаря невнятно-запутанному регламенту и практически независимо от результатов игры.

Нет, если уж совсем честно, то не корысти ради дал Мельник предварительное согласие. А токмо для возрождения почившей ICS его имени. Для тех, кто запамятовал, напомним: год примерно назад Мельник выиграл турнир в Дубае с призовым фондом в полмиллиона долларов. И вместе с шейхами, устроителями турнира, организовал в Интернете международную детскую шахматную школу ICS — International Chess School имени Мельника К.А. Предполагалось дистанционное онлайновое обучение, селекция вундеркиндов, стипендии одаренным и нуждающимся, короче, красиво было задумано. Но оказалось, что бизнес — дело нелегкое, ничего путного не получилось, а средства, как водится, быстро рассосались.

И вот ради возрождения этого миража Мельник готов наплевать на приличия и добывать легкие деньги.

Однако же народная мудрость — она на то и народная мудрость: халявы на халяву не бывает. Как бы не пришлось вам потом, господин Мельник, краснеть.

Иван Лужин.

Интернет-газета «65-я клеть»

12

Насколько вообще можно рассчитывать, что мотивы суицида будут раскрыты?.. Даже если имеется предсмертная записка или перед тем, как наложить на себя руки, самоубийца с кем-то говорил о своих планах. Ведь крайне редко человек с петлей на шее или пистолетом у виска говорит или пишет: в моей смерти прошу винить такого-то и такого-то, потому-то и потому-то. А даже если и говорит, можно ли верить ему буквально? Опыт учит, что нельзя.

Но, как правило, получается хотя бы в общих чертах ограничить круг потенциально виновных. Или, вернее, назвать тех, кто точно не виновен.

В этом, для начала, очевидно, и состояла задача Гордеева. Убедительно доказать, что РШФ нельзя винить в самоубийстве Болотникова. «Владимира I», оргкомитет турнира и Мельника — тоже нельзя. и вообще, шахматы к этому событию не имеют никакого отношения. И уже потом, имея на руках такие доказательства, можно, во-первых, с чистой совестью возобновлять турнир — найти Болотникову замену и возобновлять. А во-вторых, строить защиту от любых нападок, будь то родственники покойного, или спонсоры, или пресса, или возмущенная мировая общественность.

И для добывания убедительных доказательств нешахматных причин самоубийства лучше всего подходит человек, не имеющий никакого отношения к шахматам, — тут замысел Воскобойникова был понятен. Но свежему и чистому человеку все равно придется с головой влезть в эти самые шахматы.

Впрочем, как раз это менее всего заботило Юрия Петровича. Он относил такие вещи, скорее, к маленьким радостям адвокатской работы. Когда ты что-то ищешь в незнакомой прежде профессиональной среде, то невольно так в нее погружаешься, что успеваешь прожить там небольшую параллельную жизнь. В частности, и за это, среди прочего, любил Гордеев свою работу. А конкретно это погружение не оставляло в голове места для Керубино. Он пока не давал о себе знать, и Юрий Петрович старался о нем вообще не думать, но все равно ведь думалось. Само собой и несмотря ни на что.

— Болотников, Болотников, Болотников… — как заклинание произнес Гордеев и зарядил поиск в yandex.

О Болотникове было столько материалов, что за месяц не перечитать. Но адвокат сосредоточился только на его интервью за последние полгода. Интервью делились на две группы: благодушно-жизнерадостные, когда Болотников что-нибудь приличное выигрывал, и едко-злые — когда проигрывал. Гордеев проштудировал вторую группу. В адрес РШФ и прочих надшахматных организаций Болотников ни разу ничего плохого не сказал. Значит, предварительно их из подозреваемых в доведении до самоубийства можно исключить. Зато некоторым коллегам-шахматистам от него крепко досталось — на эпитеты покойник не скупился.

Из таких коллег Гордеев выделил наших Мельника и Леонида Дименштейна, шведа Йохансена, индийца Сатьянджита Бэя, украинца Анатолия Климука и болгарина Тодора Бойкова. Мельника адвокат решил оставить на закуску, с ним можно и вживую побеседовать, а об остальных поискал шахматную прессу в Интернете. Его интересовало в первую очередь, чем в текущий момент они заняты и где они сейчас находятся. Это было особенно существенно: присутствовал ли кто-нибудь на последних играх Болотникова.

Первое, что отыскал Гордеев, была статья из «Молодежной газеты» о том, что Леонид Дименштейн собирается играть в шахматы с тюремщиками. Дименштейн был 6-м номером в мировом рейтинге, но, кажется, соревнования высочайшего уровня его сейчас не слишком волновали. Дело в том, что в столице скоро должен был пройти финал Всероссийского турнира управления исполнения наказаний по шахматам с его участием! Всего в турнире участвовало несколько сотен сотрудников этой системы и заключенных. Первые этапы прошли в самих колониях, тюрьмах и СИЗО. Каждая область должна была представить к финалу в столицу одного лучшего игрока. Однако в Москву осужденные заведомо не могли попасть, поскольку их этапирование потребует слишком больших затрат. А за них будут играть полтора десятка надзирателей в звании от сержанта до полковника. Среди них есть как мастера спорта по шахматам, так и простые любители. Вначале тюремщики будут два дня соревноваться между собой, а потом уже — с Дименштейном, причем он будет играть со всеми одновременно. Победителю турнира знаменитый шахматист вручит хрустальную сову и много других ценных призов. Занявшим второе и третье места достанутся пылесос, магнитофон и книги. Шахматы довольно популярны в российских местах заключения, поэтому было решено проводить турнир не реже одного раза в два года. Организаторы обещали найти средства и обязательно этапировать в столицу заключенных, которые станут победителями в своих регионах в следующий раз. Дименштейн был давно увлечен этим проектом и ни на что другое не отвлекался.

Известный гроссмейстер, вице-чемпион мира по быстрым шахматам, швед Йохансен уже полгода как находится в Канаде, где он буквально на днях развлечения ради принял участие в первом чемпионате мира по игре «Камень, ножницы, бумага» и выиграл его, назвавшись чужим именем. Швед уже не первый месяц заявляет о том, что устал от шахмат и подумывает, не завершить ли ему вообще свою карьеру.

Ну, это вряд ли, подумал Гордеев. Все-таки у гроссмейстеров такого уровня (а Гордеев проверил: Йохансен, несмотря на то что не играл целых полгода, занимал в международном рейтинге девятое место) очень большие гонорары.

Один из лидеров мировых шахмат, индиец Сатьянджит Бэй (4-й в мировом рейтинге), выиграв первый крупный турнир в этом году — в Вейк-ан-Зее, тоже взял паузу и даже отказался от участия в соревнованиях в Линаресе, что «заведомо лишает турнир того накала страстей, который у него был бы в присутствии всех сильнейших шахматистов». Конец цитаты. Бэй, имеющий в шахматном мире прозвище Беспощадный Индус, сейчас мирно отдыхает в своем доме в Испании. По неподтвержденным данным, компанию ему там составляют две известные французские актрисы и украинский гроссмейстер Анатолий Климук (5-й в мировом рейтинге), с которым у Бэя давние дружеские отношения. «Климук — инфант терибль на шахматном небосклоне, человек, который своим непредсказуемым поведением не раз и не два срывал крупнейшие международные соревнования. Дважды планировался его матч за шахматную корону с действующим тогда чемпионом мира Бойковым, один раз Климука не устроила сумма гонорара, который он получил бы в случае проигрыша, в другой раз соглашение было заключено, однако на матч, который должен был состояться в кенийском городе Хома-Бей — на побережье озера Виктория, он так и не прилетел». Позже выяснилось, что в это самое время Климук принимал участие в шахматном фестивале AIR FRANCE OPEN в Марселе в числе других 650 участников из более чем 50 стран, среди которых было много игроков, даже не дотягивавших до уровня российского мастера спорта. Вразумительного ответа относительно того, зачем он так поступил, от украинца так и не последовало. Вскоре после этой истории в шахматном мире начал циркулировать популярный анекдот: Посреди ночи пьяный Климук приезжает к любовнице, на ногах еле стоит. Любовница ему: «Ты где был?» Климук: «В шахматы играл». — «А почему от тебя коньяком разит?» — «А что, шахматами должно?»

…Впрочем, совершенно не факт, что Климук сейчас в Испании. Еще месяц назад он заявлял, что непременно приедет посмотреть на матч «этих трех тугодумов» — имелись в виду, конечно, Болотников, Мельник и «Владимир I» (чем поверг организаторов в легкое смятение), однако в зале гостиницы «Хилтон» ни разу замечен не был.

Еще один выдающийся шахматист, автор многочисленных шахматных учебников, предпоследний чемпион мира, болгарин Тодор Бойков (3-й в рейтинге) сейчас находится в Москве (куда он переехал на постоянное место жительства еще три года назад) и как будто пишет книгу о ста лучших гроссмейстерах двадцатого века. Что, впрочем, не мешает ему регулярно принимать участие во всех крупнейших турнирах. В последнее время Бойков демонстрировал странную динамику: на одних турнирах он шел по пути наименьшего сопротивления, стремясь завершить все партии как можно быстрее вничью, на других показывал очень интересную игру. Впрочем, уровень его мастерства, видно, все-таки падает, потому что за последний год он опустился в рейтинге уже на четыре позиции и сейчас занимает седьмое место. Бойков, однако, на публике давно не появлялся, а интервью, которые он дает спортивным журналистам, вполне могут быть сделаны по телефону или по электронной почте. Так в Москве ли он на самом деле?

В общем, единственный достоверный вывод, который можно было сделать из перелопаченной информации: лучшие шахматисты мира — люди по-настоящему экстравагантные.

Дименштейна и шведа из списка подозреваемых можно было, пожалуй, исключить, но остальных придется раскапывать дальше. А особенно заинтересовали Гордеева Климук и Бойков. Они были полной противоположностью друг другу, словно объектив и негатив. Бойкову было 42 года, и он являл собой саму дисциплину и пунктуальность, его карьера развивалась поступательно, и чемпионом мира он стал в 38 лет. В шахматном мире его звали мистер Йес, потому что долгое время не бывало случая, чтобы кто-нибудь в чем-нибудь от него получил отказ. Бойков участвовал в благотворительных акциях, одним из первых стал активно играть против мощных компьютеров, открывал шахматные академии, даже снимался в кино, никогда не проявляя особой финансовой заинтересованности. С Болотниковым на официальных турнирах встречался восемь раз, счет 4,5:3,5 в пользу Бойкова.

Климуку же было 24, и он был разгильдяй, каких поискать. В 13 лет он получил звание шахматного мастера и титул чемпиона СНГ среди юниоров, а год спустя бросил школу, заявив, что она «совсем не помогает ему заниматься шахматами»! Климук обожал диктовать устроителям состязаний свои условия. Например, матчи с его участием не могли начинаться раньше четырех часов дня, так как он привык вставать не раньше одиннадцати. Жить в гостиницах он не любил, но уж если приходилось останавливаться в гостинице, то это обязательно должен был быть лучший номер. Ему ничего не стоило пообещать что-нибудь (интервью, игру, выступление на празднике) и потом под самым надуманным предлогом, или вовсе без предлога, отказаться от своего обещания. Во время турниров он никогда не входил в зал, он всегда врывался в него, как буря, и также его покидал, никогда не обращая внимания ни на журналистов, ни на ожидающих автографов поклонников. И еще, он страшно, просто панически, боялся проигрышей и ненавидел ничьи. Из боязни проиграть он выступал на чемпионатах и турнирах крайне нерегулярно, предпочитая им матчи, играя один на один, и действительно, на длинном отрезке времени он был исключительно силен. С Болотниковым на официальных турнирах встречался пять раз, счет ничейный 2,5: 2,5.

Гордеев задумался. Конечно, опыта ему не занимать. Но все-таки для различных деликатных операций неплохо бы иметь под рукой сноровистых оперативников, а еще лучше… Как уточнить, чем, например, на самом деле заняты украинец Климук и болгарин Бойков? Действительно ли они там, где пишут газеты? Или, может быть, как раз Климук в Москве, а Бойков — в Испании или в других теплых краях? В самом деле, если ты пишешь книгу, то зачем непременно сидеть в холодном мегаполисе. Да к тому же ты — обеспеченный человек и не обязан каждый день ходить на службу. Или, если Климук действительно так непредсказуем, как об этом все говорят, и если бы он, например, захотел для каких-то своих сугубо личных целей инкогнито приехать в Москву, он мог бы намеренно об этом сообщить журналистам, чтобы те сделали как раз обратный вывод: мол, ага, раз так, то украинца в Москве нет и быть не может!

Гордеев думал, что шахматный мир обладает некой отличной от всей остальной вселенной логикой, которую не связанным с этим видом спорта понять непросто. Так, может быть, не надо и пытаться? А что, если привлечь самого Дениса Андреевича Грязнова — непревзойденную ищейку, человека без страха, упрека и рефлексий. Пусть Воскобойников против, ему вовсе необязательно об этом знать. Пусть себе думает, что расследование ведется исключительно руками и мозгами Заставнюка и Брусникиной.

Адвокат позвонил Денису и с разочарованием узнал, что его друг сейчас в Санкт-Петербурге, и когда вернется в Москву, никто понятия не имеет. Какая досада!

— А чем сейчас занимается многоуважаемый Юрий Петрович? — с иронией спросили Гордеева в «Глории».

— Собираюсь на межпланетный шахматный конгресс, — вздохнул он, и на этом разговор был закончился.

Мозги закипали. В голове роились всякие бессмысленные слова, вроде «Я тут проездом, устал после Карлсбадского турнира». Пожалуй, стоило проветриться и навестить помощничков.

13

— Если вы будете столько играть, испортите себе глаза.

— Зато нервы успокою.

— Нервы, Женечка, надо успокаивать медитативными играми. Маджонг, например. Хотите, установлю вам маджонг? Очень успокоительная китайская игра.

— Не хочу.

— Тогда все равно бросайте вашего «бомбиста», давайте лучше чаю попьем. — Савелий Ильич, кряхтя и демонстративно придерживая поясницу, поплелся кипятить воду. — И ананасов еще полно в холодильнике, а еще я сыра купил, хотите ананас с сыром? Замечательно успокоительный симбиоз.

— Не хочу. — Женя отобрала у Заставнюка чайник. — Актер из вас, Савелий Ильич, никакущий. Когда вас в самом деле радикулит прихватит, вы в зеркало загляните, запомните выражение лица, может, тогда и симуляция получится более убедительной.

— Злая вы, Женечка. — Заставнюк поджал губы.

— Не злая! То есть, конечно, злая, но не очень. Простите, ради бога, видите — извиняюсь? Скажите лучше, зачем?! Зачем Воскобойникову понадобилось это наше сотрудничество с «блестящим адвокатом»? Зачем ему вообще понадобился «блестящий адвокат»? Если шефу хотелось негромкого внутреннего расследования, мы бы и сами справились. Разве нет?

— Нужен адвокат или не нужен, шефу, согласитесь, виднее…

— Тогда зачем мы при адвокате?

— А это вообще вопрос риторический. Ответ на него вы сами прекрасно знаете. Адвокат, даже самый «блестящий», в одиночку никакое дело не потянет. А сор выносить из избы категорически нельзя. И, кроме того, вам ведь такая работа нравится? Это же намного интереснее, чем бумажки с места на место перекладывать, рисовать графики с диаграммами…

— Ну, не знаю… Может, лучше уж бумажками шуршать, чем быть на побегушках у этого мачо.

— Мачо? Почему мачо? — удивился Савелий Ильич.

— Потому что мачо! У него на лбу написано, что всей его жизнью и деятельностью управляет отнюдь не голова, а совсем другой орган.

— Женечка, — замахал руками Заставнюк, — успокойтесь, я умоляю! Я не понимаю, что на вас такое нашло. Может, не в Гордееве дело?..

— А в чем же тогда?

— Не знаю. И даже предполагать не стану. Ваше личное — это ваше личное. Просто последние дни вы ходите как в воду опущенная.

— Неправда.

— Хорошо, неправда. Вы веселы и энергичны как никогда.

— И это неправда, — вздохнула Женя.

— Ну, не расстраивайтесь вы так. Хотите, расскажите мне, излейте душу. В конце концов, я уже настолько стар, что на мою принадлежность к мужскому роду можно не обращать внимания.

Она ничего не ответила.

— Это из-за Володи, который заходил за вами раньше каждый вечер, а теперь перестал? Вы поссорились? Расстались? Или Гордеев вам все-таки понравился?..

— Что вы, я вся трепещу от восторга!

Заставнюк разлил чай и, забыв о пояснице, сходил к холодильнику за ананасом и сыром, изготовил несколько сочных слоек — сыр-ананас-сыр.

— Не знаю, Женечка, Гордеев, по-моему, вполне нормальный товарищ, вовсе даже не мачо. Заносчивый? нет. хвастливый? нет. Конечно, понадобится некоторое время, нужно притереться, получше познакомиться. Раз начальство хочет, чтобы мы работали вместе, значит, будем работать вместе…

— Была большая и чистая любовь, которая мелко и грязно закончилась.

— Что, простите?

— Сводка с личного фронта.

— Да-да, я понял, — сконфуженно закашлялся Савелий Ильич. — Бутерброд берите.

Женя, чтобы не обижать старика, откусила кусочек. Заставнюк, пряча смущение, тщательно размешивал в чашке сахар.

— Давайте не будем больше об этом, хорошо? — предложила Женя. — Поможете мне отсмотреть этот бесконечный триллер? — она кивнула в сторону доставленного с утра ящика видеокассет с записями игры Болотникова против «Владимира I». — А я потом помогу вам копаться в Интернете.

Савелий Ильич откликнулся преувеличенно бодро:

— Конечно! Конечно, помогу. И еще я думаю, мы можем многое сделать из того, о чем Юрий Петрович даже не задумывается, как человек далекий от спорта. Можем просмотреть открытую информацию о предматчевых тренировках Болотникова, выяснить, как он питался накануне каждой партии, сколько спал, сколько тренировался, как держался. Еще обязательно нужно проанализировать отзывы о его игре в прессе, особенно негативные, полюбопытствовать, что у нас на тотализаторах: какие принимались ставки, были ли крупные выигрыши в связи с нарушением регламента… Но, Женя, давайте, прежде чем за все это браться, сыграем в морской бой?

— Зачем?

— Для успокоения нервов. Если вы выиграете, значит, Юрий Петрович — кристальной души человек и все такое, и у нас вместе все получится, а?

— Понятно, — усмехнулась Женя. — Значит, морской бой — игра не азартная, а медитативная. По сети или по старинке?

— По старинке.

Расселись по разным углам комнаты, Женя вернулась за свой стол, тщательно вычертила два поля, расставила кораблики, Заставнюк зачем-то откочевал за пустой стол Гордеева и загородился его монитором. Женя про себя посмеивалась над его наивными стариковскими уловками, наверняка ведь будет играть в поддавки, но кто, собственно, ей мешает играть так же?

— Готовы? — справился Савелий Ильич. — Ходите.

— А-1, — стрельнула Женя.

— Мимо. К-10.

— Ранили.

— И-9.

— Так нечестно, по диагонали корабли не стоят. Поддаетесь?

— Пардон, ошибся. К-9.

— Мимо! В-2.

— Подбили!

— Однопалубный?

— Да. Палите дальше.

— Г-4.

— Опять попали! И опять однотрубник! Просто Цусима какая-то!

Женя решила по диагонали больше не ходить:

— Б-4.

— И снова попали! — с прекрасно сыгранным отчаянием возопил Заставнюк. — Ранили. Женечка, у вас на вооружении спутник-шпион?

— Нет. А-4.

— Фух! Мимо. И-10.

— Еще раз ранили. Врагу не сдается наш гордый «Варяг»… — промурлыкала Женя.

— А «Варяг» был четырехтрубный, — протянул Савелий Ильич, — но он-то как раз и ни при чем: если у нас Цусима, «Варягу» здесь не место, здесь должен быть крейсер «Аврора». И вообще, у меня тут вторая российская Тихоокеанская эскадра погибает, а я, несчастный вице-адмирал Рожественский, в панике палю куда попало — З-10.

— Добили, вице-адмирал!

— Е-10.

— Мимо! Что тебе снится, крейсер «Аврора»… Б-5! Нет, лучше: «я убью тебя, лодочник! я убью тебя, лодочник…»

— Добили, адмирал!

— Я, значит, адмирал? К-1.

— Вы — адмирал республики Того. Мимо!

Женя услыхала в коридоре знакомые шаги, но предупредить Савелия Ильича не успела: через полсекунды в комнату влетел Воскобойников:

— Чем интересным заняты?

— Да вот в морской бой играем, — невинно заметил Заставнюк. — У Женечки душевное смятение…

Воскобойников недоверчиво заглянул ему за плечо:

— Н-да.

— Савелий Ильич загадал: если я выиграю, наш временный босс Юрий Петрович окажется кристальной души человеком и все такое, — пояснила Женя.

— Вы выиграете, — сказал Воскобойников. — Савелий Ильич совершенно бессовестно вам поддается.

— Собрал все корабли в кучку, да?

— Хуже, — засмеялся Воскобойников. — Он их вообще не нарисовал — рисует прямо по вашим выстрелам.

— Не стыдно, Савелий Ильич? — беззлобно возмутилась Женя. — Пожилой человек, вице-адмирал…

Заставнюку было совершенно не стыдно, он довольно ухмылялся в усы:

— Зато смотрите, куда девалась ваша утренняя мрачность?

— Трансформировалась в предобеденную угрюмость.

— Неправда.

— Правда!

— Нет!

— Да!

— Не спорьте, Женечка, я вас прошу.

— Давайте я вам кое-что поясню, — предложил Воскобойников. — Поскольку весь сыр-бор из-за Гордеева и, насколько я понимаю, он вам свое жизненное кредо не изложил, я попробую сделать это вместо него, чтобы вас, Женя, успокоить.

— Сделайте одолжение, — выдохнул Заставнюк.

— Один мой знакомый, заместитель Генерального прокурора, дал Гордееву замечательную, на мой взгляд, характеристику: профессионал, способный влезть в любую щель, а потом выдать вам юридическое заключение по всей форме, откуда она взялась и кто там живет.

— Проныра, — прокомментировала Женя.

— Не проныра, а виртуоз, — не согласился Воскобойников. — Юрий Петрович, возможно, не слишком знаменит, но у него есть опыт работы следователем в Генпрокуратуре и на его счету — это уже я сам выяснил — десятка три запутанных дел, в каждом из которых он проявил себя с самой лучшей стороны. В принципе он специалист по уголовному праву, но относится к тому редкому типу людей, которые, пребывая отнюдь не в юношеском возрасте, продолжают сохранять способность к обучаемости и главное — большое желание и потребность в этом.

— Ну, я же говорил вам, Женя! — воскликнул Заставнюк.

— Хорошо, хорошо, не спорю. Понимаю, что спорить с вами бесполезно.

— Кстати… — Воскобойников хмыкнул. — Я встречался с начальником Юрия Петровича Генри Розановым. Этот адвокат знаменит и потому в нашем конфиденциальном деле бесполезен. Но речь, само собой разумеется, зашла о шахматах, и господин Розанов рассказал мне забавную историю о Гордееве — как Юрий Петрович участвовал в шахматном турнире среди адвокатов, обязали его участвовать. Так вот, в первом отборочном круге Гордеев проиграл подряд 21 партию. Двадцать одну! Из двадцати двух, которые ему нужно было сыграть. Вам это о чем-нибудь говорит?

— В шахматы он играть не умеет, — ответила Женя.

— Я не об этом. Тех, кто не умел играть, там было предостаточно, но только он один не отказался играть после второго-третьего поражения. Из этого можно сделать, как минимум, два вывода: во-первых, Гордеев — человек обязательный, во-вторых — без болезненного самолюбия и честолюбия. Это значит, что он легко сработается с незнакомым коллективом, нашим коллективом. Человек без необоснованных претензий на лидерство…

— А может, он просто мазохист?

— Мазохисты, Женечка, люди угрюмые и лишенные чувства юмора, а Гордеев — нормальный человек, наш человек. Кроме того, двадцать вторую партию он свел вничью!

— Значит, зануда!

— Знал бы я вас меньше, я бы сказал, что это вы зануда, Женя, — отмахнулся Воскобойников. — Нам же нужен скрупулезный профессионал, а не балагур и не массовик-затейник!

— Нет, по-моему, портретец вполне симпатично выглядит, — протянул Савелий Ильич. — Совсем даже не мачо, правда, Георгий Аркадьевич?

— Конечно, нет.

— Ладно, не мачо! Гаучо без пончо! — сдалась Женя. — Я уже обожаю его всем сердцем и жизни своей без него не мыслю, все довольны?

Воскобойников шагнул к двери и, уже взявшись за ручку, вспомнил:

— Собственно, я к вам шел, чтобы сказать, что Гуревич согласен, например, сегодня поговорить с Гордеевым. Только пусть перезвонит и уточнит время. Или вы перезвоните, Женя.

— Ну что, будем смотреть кино? — спросил Заставнюк, когда шеф испарился.

— Надо запастись кофе, — кивнула Женя, — иначе уснем.

Зрелище действительно оказалось сонное. Для полноты картины Воскобойников достал не смонтированный материал, а записи со всех четырех видеокамер, работавших в зале «Хилтона» во время каждой игры. То есть в среднем три часа каждая партия, да на четыре камеры, да на три партии, которые успел провести Болотников, — выходило, что смотреть придется 36 часов.

Но Женя решительно взялась за пульт и безжалостно промотала все куски, где Болотникова не было, где он был со спины или сильно издалека. В режиме такого ускоренного просмотра они справились с делом за пару часов. И вот что получилось в результате. По ходу первой партии Болотников был спокоен, почти не вставал, думал довольно быстро, а под конец даже снисходительно заулыбался и легко согласился на ничью. Во второй игре спокойствие его начало таять прямо на глазах, он немного дергался, вскакивал, ходы обдумывал только стоя, проиграл на 40-м ходу и спешно покинул зал. Третья партия: Болотников внешне невозмутим, лицо словно вытесано из камня, но он все время держится пальцами за виски и не отрывает взгляд от доски. Проигрыш на 29-м ходу ничего в его поведении как будто не меняет. Он спокойно встает, медленно уходит, по-прежнему прижимая пальцы к вискам. полное впечатление, что он не вполне соображает, где он и что с ним, — глаза широко распахнуты и совершенно пусты.

— По-моему, он был в каком-то трансе, — сказал Савелий Ильич.

— Похоже, — согласилась Женя. — Но пусть Гордеев и в самом деле покажет эту запись хорошему психиатру, а тот уже точно скажет: транс это или симуляция. или же у него просто голова болела.

14

За сутки с его предыдущего визита мало что изменилось. Брусникина и Заставнюк все так же сидели за своими столами. Заставнюк — с неизменной книгой, Брусникина — уставившись в экран компьютера. Только на этот раз в процессе игры она еще успевала нажимать левой рукой на кнопку Redial стоящего рядом телефона. А телефон, пропищав семь цифр-нот, срывался на короткие гудки. Брусникина не глядя давала отбой, и все повторялось сначала.

— А, Юрий Петрович! — первым оторвался от своего важного занятия Заставнюк. — А я, представляете, проштудировал вот, с позволения сказать, энциклопедию. — Он похлопал ладонью по книге в яркой глянцевой обложке. — Подарок генерального спонсора нашего злосчастного турнира. «Необыкновенные шахматы» из серии «Энциклопедия вундеркинда», не читали?

Гордеев отрицательно мотнул головой, раздумывая: снять куртку и присесть за предоставленный стол или прямо с порога, не раздеваясь, поинтересоваться успехами, которых, судя по всему, немного, и шагать себе восвояси?

— И не стоит, — кивнул старик. — Не впечатляет книженция, скороспелая слишком. Вот разве что несколько баек из жизни знаменитых шахматистов подобраны со вкусом. Одна совершенно замечательная. — он засмеялся еще до того, как начал рассказывать. — На шахматном турнире в Гааге 84-летний гроссмейстер Мизес выиграл партию у 86-летнего голландского шахматиста Ван-Форреста. У Мизеса спросили: «В чем заключается секрет вашего успеха»? «Молодость победила!» — ответил тот. Молодость, представляете?! — он заливисто расхохотался.

Брусникина улыбнулась уголком рта, не отрывая взгляд от экрана, а руку от телефона.

— Я заходил к Воскобойникову… — сказал Гордеев.

— Если вы по поводу Гуревича, — откликнулся отсмеявшийся Заставнюк, — то Женя вот битый час пытается ему дозвониться.

— Шеф заходил, — подтвердила Брусникина. — Гуревич не против поговорить, только нужно согласовать время. А по домашнему упорно занято, мобильный же вообще, видимо, отключен.

— Что, так целый час и звоните не переставая? — справился адвокат.

— С перерывом на чай и отправление естественных надобностей, — съязвила Брусникина и добавила уже без ехидства: — Пока я отчет по вчерашнему дню писала, хоть автоответчик работал, а теперь даже до него не достучаться.

Юрий Петрович не смог удержаться от ответной желчной реплики:

— Вы пишете отчеты? — Что-то раздражало его в этой ситуации. То есть понятно что — идиотизм его раздражал. Ну что проку от таких помощников? ладно еще старик Заставнюк — кладезь достоверных фактов и завиральных теорий, такой консультант действительно нужен. Но довесок-то к нему зачем?

— Отчеты у нас — обязательная практика, — ответил за Брусникину старик. — Шеф требует максимально подробных докладов о каждом дне, о каждом действии. Выводы можно опускать, он любит их делать сам…

— О каждом действии? — не поверил своим ушам Гордеев. То есть получается, что все их вчерашние разговоры, препирательства отражены на бумаге, сданы и подшиты?! Бред! Горячечный бред. Такого и во сне не приснится. — Но зачем?

— Во-первых, чтобы учиться на собственных ошибках, а во-вторых, такова практика.

— Понятно, — протянул Гордеев, хотя на самом деле ничего ему понятно не было. Кроме того, что нужно поменьше болтать всуе. — И Воскобойников действительно потом это все читает?

— А вы не смотрите, что раз в день забегает минут на пять — и все. Количество комиссий, комитетов, советов и федераций, в которых шеф перманентно заседает, не поддается исчислению, — ответила теперь Брусникина. — Плюс он еще читает лекции в институте физкультуры и руководит программой на спортивном канале. Он все успевает. Не волнуйтесь, мы под чутким руководством.

— Да я, собственно, и не волнуюсь…

Тут вдруг случилось чудо: вместо коротких гудков телефон выдал два длинных, и следом низкий хрипловатый голос произнес:

— Слушаю.

— Андрей Валентинович? — Брусникина обстоятельно представилась, не забыв помянуть Воскобойникова, свой вчерашний разговор с автоответчиком, обещание о встрече, выданное Гуревичем…

— Простите… — прервал он недовольно. — Чем именно я могу помочь?

— Когда мы могли бы встретиться?

Гордеев и Заставнюк подтянулись поближе к телефону, Гуревич говорил как-то невнятно, а громкая связь была не такой уж и громкой.

— Это обязательно?

Казалось, тренер расстроен и недоволен.

— Нам необходимо задать вам несколько вопросов о Богдане Болотникове. Это не телефонный разговор, так ведь, Андрей Валентинович?

— Телефонный разговор, не телефонный — предрассудки все это! И сразу предупреждаю: ничего, что могло бы вас заинтересовать, я не знаю. Раньше я с Богданом не работал, он пригласил меня только на матч с «Владимиром». Я поначалу не соглашался, и отказался бы — Осетров уговорил.

— А почему вы не хотели войти в команду Болотникова?

— Что значит, «войти»? Я и был вся его команда.

— Простите, я неточно выразилась. Почему все-таки? Это нарушало ваши планы?

— Нет. Не особенно.

— Может, у вас был личный мотив?

— Да нет же! — Гуревич окончательно вышел из себя. — С чего вы взяли?! Богдан был человек с характером, а кто из шахматистов без характера? Талантам нужно прощать некоторую долю вздорности и неблагодарности.

— Но почему он выбрал именно вас?

— А к кому он еще мог обратиться?! Думаете, нашлось бы много охотников иметь с ним дело?

— Не знаю.

— Спрашивайте уже, наконец, главное: говорил ли он мне, что компьютер каким-то образом проникает в его сознание? Лично мне не говорил. Может, кому-то другому и обмолвился мимоходом. Но мало ли чего не скажешь сгоряча, когда две партии подряд проиграешь! Я тут прокручиваю в голове который уже раз, как Богдан держался, было ли заметно, что он готов и собирается покончить с собой. Нет, я никаких симптомов не разглядел. Настроение было вполне боевое и жизнерадостное. Да, несколько раз во время анализа он отключался, думал о чем-то своем, мрачнел, но это же понятно: серьезный соперник, ответственность, постоянное напряжение…

— Андрей Валентинович, и все-таки есть необходимость более подробного разговора…

— Воскобойников уполномочил вас? Ладно, приходите, только не задерживайтесь, — с большой неохотой согласился Гуревич. — но предупреждаю еще раз: я вам уже все рассказал.

— Я еду к нему, — подскочила Брусникина. — Вы со мной? Или удовлетворитесь рапортом?

«Это вы со мной, — хотел сказать Гордеев, — а лучше я без вас». Но Евгения Леонидовна как бы поставила его перед фактом. И вступать в препирательства, разъяснять иерархию отношений именно сейчас почему-то не хотелось. Он застегнул куртку, которую так и не собрался снять, и с галантной ухмылочкой распахнул перед дамой дверь.

Не сговариваясь, сели каждый в свою машину и друг за дружкой покатили к дому Гуревича на Нахимовском проспекте. Брусникина ехала первой. Так получилось само собой: ее зеленая «мазда» была припаркована удобней, и она смогла раньше выбраться со стоянки. Гордеев мог бы спокойно ее обогнать и тем самым восстановить субординацию, но сознательно не стал этого делать. удобнее наблюдать за машиной, идущей впереди, нежели пялиться в зеркало заднего вида. А глядя на то, как человек ведет машину, можно сделать бездну любопытных выводов.

Брусникина ехала уверенно и нагловато: умело маневрировала из ряда в ряд, но повороты не включала вовсе, великодушно пропускала пешеходов на «зебрах» и при этом у светофоров с визгом срывалась на желтый. Рисуется, что ли? Форсит перед интересным мужчиной в полном расцвете сил? Или демонстрирует таким образом свою независимость и неприступность? Интересно, семья у нее имеется? Муж, детишки сопливые? Как-то не вяжется она с детишками, стиркой-глажкой-готовкой…

Размышления проносились в так и не проветрившейся с утра голове лениво, не торопясь. На самом деле как человек Брусникина его интересовала мало, как женщина — и того меньше. Может, в подходящей обстановке он был бы иного мнения. Скажем, на какой-нибудь вечеринке, где никто никого ни к чему не обязывает, наверное, обратил бы внимание, возможно, и приударил бы слегка — личико миленькое, фигурка тоже ничего. Но это в подходящей обстановке.

Тем временем «мазда» приткнулась у тротуара рядом с выкрашенным в темно-серый цвет пятиэтажным домом. Брусникина выбралась из машины, прижимая к уху мобильный телефон. Конечно!.. Двери всех подъездов были с кодовыми замками и без домофонов, а код Гуревич по телефону не назвал.

15

Перед подъездом с кодовым замком толпилось несколько зевак, все глазели куда-то вверх. Женя не стала им уподобляться и даже подходить не стала, просто набрала номер Гуревича по мобильному. Занято. Набрала еще раз — опять короткие гудки. «Это уже свинство», — выругалась она вполголоса. Пришлось протискиваться ко входу и под беспардонно пристальными взглядами собравшихся рассматривать захватанные кнопки в надежде вычислить код.

— А вы к кому это? — полюбопытствовала бабка вполне определенной породы, которая водится в любом уважающем себя доме.

— Вы здесь живете? — вопросом на вопрос ответила Женя.

— Здесь. А вы к кому?

— Да что случилось? Дверь заело?!

— Нет. Вон… — Та подняла глаза.

На четвертом этаже окно было распахнуто, пожилой мужчина лежал, навалившись животом на подоконник, нижняя его половина была еще в квартире, а верхняя уже снаружи. Руки и голова безвольно свешивались, лицо в багровых пятнах, жив — нет, не разобрать.

— Гуревич? Андрей Валентинович?!

— Так вы к нему? — бабка еще раз оглядела ее подозрительно.

— «Скорую» вызвали?!

— А толку? Он один живет, а евойную дверь танком не прошибешь.

— Надо бы пожарников, — порекомендовал кто-то в толпе.

— Открывайте подъезд! — приказала Женя.

Она взбежала по лестнице, вскарабкалась, оттолкнувшись от батареи, на высокий подоконник между четвертым и пятым этажом. Окно было забито намертво, но форточка — слава богу! — поддалась. Женя выбралась на карниз, покрытый ледяной коркой. До балкона два метра, не меньше, она поняла: если простоит хоть один миг — струсит, и, выставив руки вперед, прыгнула, как не прыгала уже лет пятнадцать. Ударилась коленями о перила балкона, но боли не почувствовала.

Стекло балконной двери пришлось разбить. Забежав на кухню, она вдруг замерла и несколько секунд боролась собой — не могла подойти к телу.

С нехорошим предчувствием стащила Гуревича с подоконника, обхватила запястье. Жив! Пульс есть, но — слабый, прерывистый.

— Тоже полетать захотелось?!

Гуревич ничего не ответил. Толпа внизу удвоилась. Где-то там наверняка топчется и знаменитый адвокат Гордеев. Визжа сиреной, ткнулась к самому подъезду «скорая». Вызвали-таки сердобольные соседи. Или сам Гуревич? Телефон валялся на полу, около дивана, трубка снята. Понятно, почему было занято. В комнате бедлам: смятая постель, пол рядом с письменным столом засыпан листами какой-то рукописи, под окном два разбитых цветочных горшка и затоптанная герань.

Женя немного пришла в себя. Наверное, Гуревич почувствовал себя плохо, стал задыхаться, успел или не успел вызвать «скорую», потом распахнул окно и потерял сознание.

В дверь уже колотили. Впустив врачей, Женя увидела на площадке Гордеева. Он мило беседовал с той самой бабкой: судя по жестам, обсуждали «евойную дверь». Вошел адвокат только после того, как Гуревича вынесли на носилках из квартиры. Спросил:

— Что сказал врач?

— Инфаркт, — ответила Женя. Она все еще пребывала в легкой прострации. Перед глазами вертелись попеременно балкон с далекими — не допрыгнешь — заснеженными сине-черными перилами и почти такого же цвета пятна под глазами и на шее Гуревича.

16

Когда она прыгнула, Гордеев просто обалдел. Он ждал чего угодно, только не этого. Что сделал бы на ее месте нормальный человек? Что сделал бы он сам? Наверное, звонил бы в «скорую», вызывал бригаду МЧС, пытался вломиться через дверь, тряс соседей, выяснял телефоны родственников, потом путался бы под ногами у эмчеэсников. Но рисковать жизнью вот так? Понятно, когда видишь ребенка перед колесами машины или тонущего, бросаешься на помощь, не задумываясь, потому что думать некогда. Все происходит на уровне рефлексов. А она взбегала по лестнице, взбиралась на подоконник, выламывала форточку, вылезала на обледенелый карниз и очень хорошо видела, что до балкона метра два с половиной, а до земли все двенадцать, а то и пятнадцать. И на все про все у нее ушло не больше минуты, а за минуту можно столько всего передумать и столько раз отказаться от поступка, который запросто может стоить жизни тебе, и неизвестно — спасет ли чужую жизнь. И тут она не рисовалась перед ним, в этом он совершенно не сомневался. Пусть она даже в прошлом гимнастка (а скорее всего, так и есть, судя по росту и телосложению), все равно это было невероятно. Есть еще женщины в русских селеньях…

Что-то теплое вдруг зашевелилось в его душе. Гораздо более теплое, чем нормальное здоровое уважение к профессионалу. Это было не то чтобы странно, но тоже необъяснимо. Гордеев прислушался к диковинному чувству, повертел его там внутри так и эдак. Аналитическому разбору чувство не поддавалось, и хорошо, что нужно было отвлечься. Он почти достиг железной, все еще запертой двери Гуревича, когда услышал дребезжащее «сынок, погоди, сынок!..» За ним, задыхаясь, торопилась пенсионерка, с которой Брусникина разговаривала у подъезда:

— Ты это… тоже к нему или как?.. Не из милиции, часом?

— Почему из милиции? — не понял Юрий Петрович.

— Ну, я это… подумала, может, из милиции…

— Почему подумали, я, по-вашему, лицом похож на милицию?

— Ну ладно, сынок, — старательно отводя глаза, отмахнулась бабка. — Ты беги, вон и «скорая» уже подъехала.

Действительно, у подъезда взвизгнула тормозами машина, послышался топот спешащих врачей, но Гордеев теперь не собирался так легко отпускать пенсионерку. Гуревич не алкоголик и не дебошир, чтобы к нему регулярно наведывалась милиция. Из-за гибели Болотникова тоже вряд ли его навещали на дому, а даже если и заглянул к нему следователь, то не оповещал же он об этом соседей. А старушке тем не менее именно это пришло в голову…

— Вы уж рассказывайте, бабушка, раз начали. — Он прижал бабку к стеночке, пропуская медиков с носилками.

— Так, значит, из милиции все-таки? — дохнула ему в лицо и даже подмигнула незаметно старушка.

— Нет, я — адвокат.

— Адвокат? Евойный? Андрея Валентиныча?

Юрий Петрович неопределенно мотнул головой. Этот жест можно было расценивать и как отрицание, и как согласие.

— Приходили тут трое вчера, если ты не знаешь, если он сам тебе не рассказывал… Так вот приходили. Молодые. Здоровые такие, наглые. Шумели чего-то, ругались. Я-то аккурат за стенкой от Валентиныча живу. Слов не разобрала, а что ругались — точно. Потом дверью грюкнули, накурили тут, наплевали. Я это… вышла незадолго до того, мусор, значит, вынести. Встречаю их на площадке, как не стыдно, говорю, плюетесь, чужой труд не уважаете. А один говорит: «ша, бабка, мы из милиции, ты иди, не мешай нам важным делом заниматься», а двое тоже кивнули — значит, не мешай, правда. Ушла я к себе, послушала, и они скоро ушли, в машину сели и уехали. А я себе думаю: ну какие они милиция? Хотела у Андрей Валентиныча потом спросить, да как-то не встретился он мне, так чтобы ну это…

— Ясно. А как выглядели трое, помните?

— Молодые, говорила я уже, одеты по-богатому, один вроде как начальник: морда такая широкая, щеки толстые, глазки наглые, еще двое — вроде как при нем.

— Узнать сможете, если еще раз увидите?

— А то как же!

Гордеев вручил бабке свою визитку. На всякий случай. Имеют эти трое якобы милиционеров отношение к шахматам и гибели Болотникова или не имеют — рассказать об этом могут только они сами. или Гуревич, который сейчас вообще ни о чем рассказывать не в состоянии.

Не без труда спровадив бдительную пенсионерку, Гордеев вошел в квартиру, Гуревича уже вынесли на носилках, и «скорая», завывая сиреной, умчалась. Он быстро осмотрел все помещения и ни к какому определенному выводу не пришел:

— Ну не знаю! Может, просто инфаркт, а может… Кто вызвал «скорую»?

— Соседи, — ответила Брусникина.

Юрий Петрович еще минут десять ковырялся с дверными замками.

— Вспомните, Евгения Леонидовна, когда вы открывали «скорой» какие замки были заперты?

— Не помню.

— Напрягитесь, постарайтесь, пожалуйста! Так было, — щелкнул он ригелем, — или так?

— Не помню. Не помню!!!

Гордеев посмотрел на нее с испугом:

— Все-все, успокойтесь. Вам надо валерьянки или принять грамм пятьдесят, сейчас поищу.

— Нет!

Но он нашел коньяк и влил в нее силой. Потом отыскал ключи и еще какое-то время возился с замками.

— Нужно будет Гуревича проведать через пару дней, заодно и ключи отдадим…

У обоих одновременно звякнули мобильники. Обоим пришла одна и та же SMS-ка:

«Мельник согласился продолжить матч. Завтра первая партия. Оставил вам приглашения.

Воскобойников»

— Дожали? — усмехнулась Брусникина.

Гордеев еще раз взглянул на дверь:

— И все-таки она могла быть не заперта.

17

Интервью со Свеном-Ераном Йохансеном, которое он дал корреспонденту Стокгольмского радио:

— Господин Йохансен, почему сегодня сложилась такая противоречивая ситуация в шахматах? почему болельщики не ходят на турниры? почему большой интерес есть только к матчам с компьютером?

— Я бы сказал, что русские во всем виноваты.

— Русские?

— Конечно.

— Но, позвольте, ведь именно русские шахматисты внесли колоссальный вклад в развитие шахмат во второй половине двадцатого века?!

— Ну и что с того? Русские регулярно играют матчи против компьютера, помогая компьютеру расти не по дням, а по часам. Компьютер и так очень быстро развивается, а русские еще ему и помогают. Ради чего? Ради того, чтобы заработать миллион. Они не такие бедные — лучшие русские гроссмейстеры, зачем им этот лишний миллион? Они же не бизнесмены, они же, я повторяю, шахматисты. Кстати, знаете анекдот? «Создан российский шахматный суперкомпьютер „Иван-дурак“. Несмотря на то что он немного уступает зарубежным аналогам, у него есть одно замечательное качество: ему постоянно везет».

— Смешно.

— Вот именно. Русские начали играть с компьютерами и теперь не могут остановиться. Они фактически подставляют ножку сами себе. Компьютер первым делом бьет по гроссмейстерам. Раньше они считались самыми сильными, теперь компьютер сильнее. пройдет несколько лет, и любой любитель придет в магазин, купит себе компьютер, и дома будет с ним спокойно играть. И больше не станет слушать всякие глупости от Болотникова, Мельника или от меня! Тем более следить за нами. конечно, в каком-то смысле компьютер и полезен, потому что быстро, очень быстро идет обучение шахматам. А с другой стороны, и популярность шахмат исчезает.

— Вы так считаете?

— Да.

— Каково будущее шахмат?

— Не знаю. Я пессимист.

— Я надеюсь, вы шутите. Вы не думаете, что вместо поединков с компьютерами интереснее были бы поединки гроссмейстеров с женщинами? Хотя бы по визуальным причинам?

— В Голландии один меценат проводил такое соревнование. Сильнейшие женщины играли против мужчин. Я играл там, но это совсем другое. Играя с женщинами, трудно научиться шахматам.

— Современные шахматы — это еще искусство или уже нет? Может быть, лучше сказать, что это спорт или борьба?

— Нам нравится, и вам, журналистам, тоже, когда шахматы — искусство. Эта сторона уходит, а остается память, остается наука. Слово «борьба» имеет отношение к спорту. Но какой может быть спорт в игре против компьютеров? Значит, остается только, не знаю, что-то такое научное… или наукообразное…

— Не отпугивает ли это болельщиков?

— Еще как! Прежде на соревнованиях были сотни, тысячи зрителей. А теперь? Теперь даже организаторы не думают, что нужны зрители, и турниры с лучшими гроссмейстерами проходят без них — сидят жены участников, и никого больше! Так же по старой памяти пишут журналисты. Вы еще пишете… Придет поколение, новое, моложе вас, и они не будут ничего писать! Это не нужно, потому что никто шахматами не интересуется! Да, кстати! Вы знаете, чем отличаются русские блондинки от всех остальных?

— Чем же?

— Русские умеют играть в шахматы!

18

Женя проснулась за минуту до звонка будильника и решила, что никуда сегодня не пойдет. Последний предутренний невнятный черно-белый сон был верным признаком надвигающейся хандры. Предвестником пробуждения с кислым тягостным чувством в груди, с тоскливым желанием ничего не делать, с острой жалостью к себе, с очередной мыслью, что жизнь не бесконечна и половина ее уже прошла. Она выключила будильник, перевернулась на спину, поднялась повыше, опершись спиной о подушки. Заснуть, конечно, уже не получится, глаза открываются сами собой, и, чтобы их зажмурить, надо прилагать заметные усилия. Усилий прилагать не хочется. Вообще ничего не хочется.

Случалась хандра нечасто, но если уж наваливалась, то ни горячая ванна, ни самый забойный комплекс на тренажерах, ни ударная доза кофе от нее не спасали. Кофе — это скорее по привычке. На журнальном столике у дивана — электрочайник, бутылка минералки без газа, почти пустая банка растворимого Chibo — надо не забыть купить новую. Чайник противно булькает и отстреливает кнопку только когда уже невозможно больше это слушать и потом булькает еще некоторое время. Но это уже не так отвратительно, потому что все реже и реже. Надо прекращать этот дурацкий ритуал, ничего трудного нет в том, чтобы встать, дойти до кухни и сварить нормальный кофе в турке на плите. Его можно пить с молоком, не опасаясь, что за ночь у дивана молоко скиснет. Можно даже со сливками, которые не превратятся в сметану. Или такой же черный, но с естественным горячим запахом.

Сквозь щель в шторах пробивается плоский кусок света и, ломаясь о резаный край хрустальной пепельницы на столе, ложится короткой радугой на кожаную диванную спинку. Как полосатая гусеница, истощенная в красном конце и жирная в фиолетовом, медленно, заторможенно лезет к окну. И если смотреть на нее долго и пристально, можно заметить на коже дивана разноцветный слизистый след. Надо бы убрать пепельницу. В этом доме еще долго никто не будет курить.

Кофе, который в прошлый глоток обжигал губы, теперь уже слишком холодный. Наверное, в квартире нежарко, но если не вылезать из-под одеяла, обогреватель можно не включать. Не вылезать из-под одеяла нужно часа два-три, отлежаться, отскулить свое, пожалеть себя как следует, хоть и причин особых для жалости нет — неважно, только задернуть поплотнее шторы, отключить телефон, который, мерзавец, конечно же уже звонит… И ждать. Ждать, пока меланхолия сама собой рассеется, рассосется.

Автоответчик оттарахтел положенное и пискнул, включившись на запись:

— Женечка, вы еще дома? — Голос Заставнюка. — Я нашел вам хорошего автослесаря. Мастер — золотые руки. Он мог бы подъехать прямо сейчас или когда вам удобно…

Не надо бы отвечать, только рука уже сама тянется к трубке.

— Пусть подъезжает сейчас.

— Женечка, у вас все в порядке?

— Да.

— А голос какой-то больной. Вы не простудились, все нормально? Вы будете сегодня?

— Буду, но позже.

Оказывается, уже половина десятого. Ничего, подождут. Каждый имеет право немножечко похандрить. Только надо наконец закрыть шторы и выключить телефон. И убрать пепельницу. Куда? Подальше, чтобы не попадалась на глаза. Для этого, правда, придется встать. И ладно. Гнусный телефон. С него нужно было начинать.

— Евгения Леонидовна, доброе утро, Воскобойников. Я тут притащил целую гору материалов по Болотникову, Савелию Ильичу одному не справиться. Пожалейте старика.

— Хорошо.

— И, Женечка, рекомендую, — засмеялся он, — лучшее средство от меланхолии с мизантропией: мороз и солнце.

А худшее? Конечно же, по закону подлости, именно в это утро все, буквально все никак не могут без нее обойтись. Обратно под одеяло уже не хотелось. Мерзавец Воскобойников, как ему это удается? Без всякого мороза и солнца, от одного только его голоса хандра испарилась, сдала позиции часа на два раньше срока, исчезла вместе с радужной гусеницей. Дело, конечно, не в голосе, в чем-то другом. В присутствии шефа вдруг начинают спешить часы, быстрее крутиться вентиляторы, у окружающих учащается пульс. Вальяжно сидеть рядом с ним невозможно, так и подмывает куда-то бежать, что-то делать. Его, мерзавца, надо прописывать хроническим ипохондрикам гомеопатическими дозами.

Женя отдернула шторы, открыла форточку, вдохнув полной грудью морозный, несвежий от выхлопов воздух. Конечно, вчера она была не права. Конечно же Гордеев не виноват, что другой человек оказался скотиной. И тем более не виноват, что чем-то неуловимо на него похож. Глупо было нагружать Заставнюка своими интимными проблемами, выворачивать себя наизнанку и еще ждать от всего этого каких-то результатов. Лояльнее надо быть. Пока Гордеев ни в чем не виноват, нечего к нему и придираться.

Она убрала постель, аккуратно сложив простыни и подушки, возвратила диван в изначальное собранное его состояние, перетащила обратно на кухню кофейные принадлежности, получая даже некое удовольствие от бессмысленной этой своей аккуратности, и долго плескалась в душе, рискуя предстать перед автослесарем в непотребном виде, а автослесарь — это святое, и отпугивать его никак не желательно. Жужжа феном, запихала в себя банановый йогурт и пережаренную яичницу, подумала, что хорошо бы забежать в парикмахерскую — для окончательного изничтожения последствий хандры. Но дверной звонок все равно зачирикал, когда она была еще полуодета, и, приоткрыв дверь на узкую щелочку, Женя сунула переминавшемуся с ноги на ногу дяденьке ключи от машины и объяснила, как найти гараж.

За десять минут, пока она закончила одеваться, мастер — золотые руки успел выкатить ее «мазду» из «ракушки», сделать круг по двору и теперь стоял у подъезда, недоуменно почесывая затылок прямо сквозь вязаную шапочку:

— Двигатель работает, ходовка тоже вроде в норме. Вам просто профилактику?

— Нет, не просто профилактику! — Женя с трудом сдержалась, чтобы не выругаться вслух. Сколько СТО она уже объездила, и везде ей говорили то же самое. Еще, правда, предлагали, несмотря на то что все вроде работает, капитальный ремонт двигателя, заменить резину, проварить кузов, поменять лонжероны… — Все работает, только ездить нельзя! Стоит включить дворники, мгновенно включается сам собой указатель правого поворота, потом двигатель глохнет и заводится только с толкача, а стоит включить поворот, останавливаются дворники и снова глохнет двигатель. Просто паранойя какая-то!

— Так не включайте дворники.

— И повороты?

— Угу.

— Как, интересно, можно ездить по Москве зимой без дворников и круглый год без поворотов?! Вы будете чинить или нет?

— Надо смотреть всю электрику…

— Надо, — согласилась Женя. — Ключи оставлять или вы в электрике как раз не специалист?

— Я ее к себе в гараж перегоню, — наконец решился мастер. — Завтра-послезавтра позвоню.

19

— Добрый день! — коротко поздоровался Гордеев с Заставнюком, не желая отрывать его от работы.

На часах — одиннадцать, трудовой день в разгаре, но Брусникиной не видно и куртка ее на вешалке не висит. А Савелий Ильич сосредоточенно перелистывал распухшие скоросшиватели и колотил по клавишам. Похоже, корпел над бумагами он уже давно и, увидав Гордеева, с радостью оставил свое занятие.

— Ну, как успехи?

— Вот к вам пришел навеки поселиться… — Гордеев свалил на выделенный стол картонную коробку со всякими полезными мелочами из разоренного офиса.

Дело в том, что в юрконсультации на Таганке начался ремонт.

Более неподходящего для этого времени трудно было себе вообразить. Почему не летом, когда все в отпусках и клиентов минимум? Но любимый шеф Генри Афанасьевич Розанов объяснил подчиненным, что оплату один из серьезных клиентов осуществил стройматериалами и рабсилой, а значит, надо ремонтироваться. И поскольку время горячее, ремонтироваться будут по частям. Конечно же, Гордееву повезло попасть в первую половину, кабинет нужно было освободить в 24 часа.

Никакие возмущения и протесты не помогли. Розанов, не смущаясь, заявил, что Юрию Петровичу есть где поработать. Дескать, Воскобойников найдет ему местечко с компьютером и кофеваркой. Более того, уже нашел.

Юрий Петрович был в бешенстве. Он пытался устроить сидячую забастовку, изо всех сил пробовал сосредоточиться под стук отбойных молотков. Но, в конце концов, вынужден был сдаться.

В принципе можно было бы работать и дома. Но только в смысле мыслить, принимать посетителей дома нельзя. А значит, хочешь не хочешь, приходилось-таки временно обживаться по соседству с Заставнюком и Брусникиной.

Часть бумаг из кабинета он по дороге завез домой, но орудия труда: бумагу, писчие принадлежности, коробки дискет, несколько справочников нужно было иметь и на рабочем месте.

— Навеки?

— Не навеки вообще-то, — поморщился Гордеев, — но недельку с вами поживу. Или до окончания дела, если оно раньше завершится.

Заставнюк скептически улыбнулся.

— Думаете, так быстро управимся?

— Не знаю. Но очень надеюсь. Савелий Ильич, вы меня не просветите насчет таких замечательных шахматистов, как Климук и Бойков?

— Думаете, кто-то из них мог довести Болотникова до самоубийства?

Юрий Петрович неопределенно пожал плечами.

— Да, насколько я помню, какие-то конфликты там были. Заочные в основном, вживую Болотников ни с кем не скандалил. А что именно вас интересует?

— Все. В рамках нашего дела, естественно.

— Ладно, в прошлом году Климука арестовали в Испании, в Линаресе, слышали?..

— Нет.

в Линаресе Гордеев бывал. Маленький городок в Андалусии, где живут всего полсотни тысяч необыкновенно приветливых испанцев. Каждый год на стыке зимы и весны Линарес становится шахматной столицей мира. И если Москва, например, гордится своим «самым открытым» и самым грандиозным турниром «Аэрофлота», то Линарес славится «самым закрытым» и самым элитным супертурниром. Видимо, Климуку это было не особенно в радость.

— Его арестовали, — продолжал Савелий Ильич, — за управление автомобилем в нетрезвом виде в окрестностях… Валенсии, и это притом, что расстояние между двумя городами составляет около четырехсот километров. Дело было ночью, а утром следующего дня он должен был играть партию против Мельника. Климук разогнал «феррари», принадлежавший его другу, индийцу Бэю, до двухсот километров в час, когда его стала преследовать полиция. Эту погоню потом показывали все крупнейшие телеканалы мира. Когда его наконец остановили, самостоятельно выйти из машины Климук не смог, равно как и не смог объяснить, кто он вообще такой и почему у него при себе оказался только женский паспорт на имя некоей Натальи Кашенцевой, уроженки города Краматорска. Два дня Климука продержали в местной тюрьме и, по его словам, всячески унижали. В конце концов шахматной гордости Украины предъявили обвинение в порче тюремного имущества (в карцере, чтобы хоть как-то согреться, он забрался в тюремный матрас), в неподчинении офицерам полиции и приговорили к тысяче долларов штрафа. Чуть позже Климук написал об этом инциденте тоненькую книжку с поэтичным названием «Я был замучен в тюрьме Валенсии», каковая брошюра была продана крупному английскому издательству за сто девяносто тысяч долларов. Кроме этого ареста, никакого настоящего криминала за Климуком не значится. Молодой шалопут, к шахматам у него талант, а в остальном вряд ли его стоит воспринимать всерьез. По-моему, Болотникова Климук мог раздражать, нервировать, даже бесить своей безалаберностью, но чтобы из-за Климука Болотников покончил с собой? Не верю.

— А Бойков?

— Бойков — абсолютный фанатик шахмат. Про него говорили, что, если во время игры запустить прогуливаться рядом с ним обнаженную женщину, Бойков даже не поднимет головы. Говорили еще, что, когда Бойков сражался за шахматную корону, он якобы попал в лапы какой-то религиозной секты. Как выяснилось позднее, слух был оправдан: еще в начале 90-х он присоединился к организации, называвшейся «Апокалипсис был вчера», объяснявшей, что конец света уже наступил, просто мы его проспали. Стоит ли после этого удивляться тому, как небрежно отнесся Бойков к своему чемпионству и как легко уступил его более молодому конкуренту? После проигрыша Бойков переселился в австрийский город Тироль, где располагалась штаб-квартира секты, и полностью отказался от участия в каких-либо турнирах, сосредоточившись на научных исследованиях. А между тем предложения поступали. Иранский шах предлагал Бойкову за игру в своей стране два миллиона долларов, ливийский президент — три миллиона, испанский миллионер — четыре, и на все эти предложения тот ответил «нет». Кроме того, он сделал ряд не свойственных ему прежде агрессивных заявлений, суть которых сводилась к тому, что ведущие шахматисты (преимущественно российские) играют «заказные игры», когда счет будущей встречи известен еще до ее начала. «Они вконец разрушили шахматы своей безнравственной, заранее спланированной игрой, — заявил Бойков. — Эти парни — настоящие шакалы, и если бы люди знали о них правду, они бы презирали их. И они узнают правду, когда я напишу об этом книгу». Впрочем, никакой книги не последовало, зато летом 2002 года Бойков выступил на презентации новой, изобретенной им шахматной игры, названной автором «бойковрендом» (составлено из двух слов: «Бойков» и «рендом» — случайный) — «случайные шахматы Бойкова». От обычных они отличаются тем, что в начале игры вместо строгого порядка фигуры на крайних горизонталях располагаются случайным, но зеркальным по отношению к противнику образом. Таким способом Бойков увеличивал комбинаторику «зашедших в тупик уже сыгранных игр» шахмат более чем в девятьсот раз и сводил вероятность «заказной» игры к минимуму. Время шло, и конец света, «который был вчера», по-видимому, ничего не изменил в личной жизни Бойкова. Тогда болгарин покинул секту, заявив, что ею управляют нечестные люди, которые только и думают, как отнять у шахматиста его честно заработанные деньги. И вернулся к активной шахматной деятельности. стал снова участвовать в турнирах, в которых играли по традиционным правилам, и писать шахматные учебники…

— Ясно, — вежливо прервал нескончаемый монолог Гордеев. У старика и в самом деле не голова, а Дом Советов. — А Болотников как к Бойкову относился, не знаете?

— Без должного почтения. Авторитет он не признавал. А у вас, Юрий Петрович, успехов, выходит, пока никаких, раз вы за Климука с Бойковым хватаетесь?..

— Вы так говорите, будто я принародно брал какие-то повышенные обязательства. «Пятилетку — за три дня!»

— Ну, Болотников хоть не клинический шизофреник?

— Нет. Таких данных я не обнаружил. — Вчера Гордеев просмотрел медицинские освидетельствования Болотникова за последние несколько лет. По крайней мере, на бумаге гроссмейстер был психически здоров.

О том, что вчера, расставшись с Брусникиной, он вызвонил Щербака и попросил его еще раз обследовать квартиру Гуревича, а заодно выяснить, что за «милиция» туда приходила, Юрий Петрович рассказывать Заставнюку не стал. Не сказал он также и о том, что Щербак взялся проверить Болотникова и его семью по муровским каналам: не водилось ли за ними каких-нибудь грехов криминального характера. Он только поинтересовался иронично:

— А что, по-вашему, нужно было-таки растрезвонить об убийстве Болотникова для ускорения процесса?!

— Вам виднее.

Гордеев неожиданно для самого себя разозлился.

— Что значит, «мне виднее», объяснитесь, пожалуйста!

— Ладно, не заводитесь, — ответил Заставнюк, возвращаясь к своим бумагам.

— Спасибо за совет! Вот вы, Савелий Ильич, подойдя к двери своей квартиры и не обнаружив ключа в кармане, где он обычно лежит, что делаете? Проверяете, нет ли его в другом или сразу зовете слесаря?

— Я ключи всегда ношу в одном месте — в левом внутреннем кармане.

— Хотите, объясню почему?

— Что тут объяснять? Привычка еще с детства.

— Это не ответ, а перефразированный вопрос. Привычка — откуда она взялась?

— Сама собой образовалась, как все привычки. Дались вам эти ключи, Юрий Петрович. Все, давайте считать тему исчерпанной.

— Вас до смерти пугает момент, — сказал Гордеев нарочито размеренно, все еще продолжая злиться, — когда, не нащупав ключ с первого раза, вы с трепетом погружаете руку в другой карман — вдруг его и там нет!

20

Долгожданный звонок от Голованова последовал в обеденный перерыв. Тон у Севы был немного смущенный, Турецкий это сразу почувствовал.

— Александр Борисович, это действительно деликатная ситуация, — неуверенно начал Голованов.

— Все так плохо? — испугался Турецкий.

— Вот уж не знаю, это вам решать. Дело в том, что…

— Лучше не по телефону.

Договорились встретиться в ресторане «Пушкинъ» на Тверском бульваре. Это своеобразное место Турецкому показал один малознакомый фээсбешник, когда они несколько лет назад вместе работали над делом о пропавшем нобелевском лауреате ,[3] а позже его полюбили оба Грязновых — и старший, и младший, да и остальные оперативники «Глории». На первом этаже в «Пушкине» было кафе, на втором и на антресолях — ресторан.

Турецкий поднялся на второй этаж на лифте с кружевным литьем, а оттуда перешел в антресоль, где и ждал его Голованов. Турецкий ограничился чашкой кофе, а вот Сева решил пообедать основательно и для начала, заглянув в меню, стилизованное под дореволюционную газету с заголовком «Гастрономический вестник», заказал солянку и холодец.

— Ты только не тяни, — попросил Турецкий, — говори сразу, что узнал. У нее кто-то есть, да?

Сева отрицательно покачал головой, глядя куда-то за спину Турецкому. Александр Борисович машинально оглянулся. Позади него на стене висела «Сравнительная таблица скорости некоторых движений» — парохода, велосипеда, скаковой лошади, пушечного ядра и звука. Когда-то Турецкий тоже ее внимательно изучал.

— Ну, так что же? Чем она занята?

— М-мм…

— Сева!

— Ладно. Ирина Генриховна… играет в карты.

— Что она делает?!

— Вы только не нервничайте. — Впрочем, Голованов сам нервничал за двоих. Он понятия не имел, как отнесется Турецкий к предоставленной информации, а между тем его Сева уважал чрезвычайно и к его жене тоже относился с большой симпатией.

Выяснилось следующее. Ирина Генриховна Турецкая, образцовая жена, мать и педагог, увлеклась игрой в бридж. Теперь в свободное время она закрывается с подругами в учительской и играет там в карты. То же самое она делает после работы, когда все той же компанией они отправляются к одной из учительниц (завучу, между прочим!!) и усаживаются за карточный стол. Завуч — старая холостячка, и у нее дома игре ничто не мешает.

Голованов показал Турецкому снимки, сделанные через окно фотоаппаратом с мощным телеобъективом, а также в случае необходимости готов был предоставить кассету с записью разговоров в учительской.

Турецкий слушал это все, открыв рот. Когда же почувствовал, что выглядит нелепо, он закрыл рот и тут же засмеялся. Даже захохотал. Боже, какой он все-таки дурак! А играть в бридж Ирину, между прочим, научил не кто иной, как Воскобойников, прошедшим летом на курорте на Кипре.

Теперь, когда камень с души упал, Турецкий начал чувствовать к этому совершенно постороннему человеку некоторую симпатию, словно тот оказал ему какую-то значительную услугу. Что ж, в определенном смысле, так оно и было.

Отсмеявшись, он спросил у Севы:

— Не знаешь, что там у Гордеева, он вас еще не запряг?

— С шахматистами-самоубийцами?

— Ну.

— Вы же вроде терпеть не можете шахмат? — удивился Голованов.

— Да, не люблю…

Шахматы Александр Борисович действительно давно и стойко не любил, не играл в них и не интересовался тем, что в этом своеобразном виде спорта происходит, несмотря на то что был яростным болельщиком многих других. И нелюбовь его зародилась лет пятнадцать тому назад. В юности он поигрывал, как и многие в советские времена, и, видимо, довольно неплохо, потому что на любительском уровне — где-нибудь на пляже, среди приятелей или случайных знакомых — выиграть у него мало кому удавалось. Постепенно Турецкий уверовал в свой талант, тем паче, что побежденные говорили, что играет он на уровне второго разряда. Льстили они или нет, теперь неизвестно, тем более что слишком уже давно Турецкий не брал в руки пешек. Но пятнадцать лет назад, еще во времена работы в Мосгорпрокуратуре, случилось ему ехать в командировку в Иркутск. Дорога занимала больше трех суток, в купе были только мужчины, двое из них, помимо Турецкого, оказались довольно компанейскими, а вот третий — бирюк бирюком. Он лежал на своей полке и ни в какие разговоры не встревал, плохо оказалось и то, что полка его была нижняя, что мешало остальным нормально общаться. К концу вторых суток пути все нехитрые и возможные дорожные развлечения оказались перепробованы. И тут откуда-то возникли шахматы. И всю ночь напролет трое здоровых мужиков по очереди сражались друг с другом. Усталости никакой не было, азарт, напротив, все нарастал — сейчас Турецкому даже вспоминать об этом было странно. Турецкий обыгрывал обоих раз за разом, а попутчики друг друга — с переменным успехом. Уже глубоко за полночь пришла спасительная мысль сыграть на пиво — Турецкий против двоих. Коллективный разум оказался более эффективным, и игра выровнялась. К утру счет был равным, и к утру же их четвертый попутчик окончательно дозрел до того, чтобы вступить в контакт. Надо сказать, что они и прежде пытались привлечь его, но он категорически отказывался и пытался спать. Турецкий уговаривал его залезть на любую верхнюю полку — все равно ведь пустуют, но некоммуникабельный попутчик был упрям как осел. Однако под утро все-таки сломался, видимо, так и не заснув. Часов в пять он согласился сгонять с Турецким партийку. Решено было играть не просто так, не на интерес (не на пиво то есть), а поставить более серьезный, «взрослый» приз. Скажем, ящик коньяка. Армянского. В конце 80-х армянский коньяк — это была не шутка, впрочем, попутчики знали, на что спорили: в вагоне-ресторане им накануне наливали «Ахтамар». И Турецкий согласился. Было решено играть серию из пяти игр — до трех побед. Неприятный попутчик с красными от бессонницы глазами сел напротив Турецкого. Первый мат следователь Мосгорпрокуратуры получил на пятнадцатом ходу. Второй — на тринадцатом. В третьей партии Турецкий сдался после десяти ходов, он уже понял, что нарвался. Пословица «не буди лихо» здесь оказалась уместна в буквальном смысле: надо было, наверно, все-таки дать человеку поспать. Турецкий вывернул карманы, и все равно денег не хватало. Слава богу, что в вагоне-ресторане оказалось только тринадцать бутылок коньяка. Турецкий был расстроен, но утешал себя мыслью, что по крайней мере теперь таинственный незнакомец, так здорово играющий в шахматы (он так и не представился, между прочим), наконец потеплеет, угостит своих попутчиков халявным коньячком и все станет на свои места. А деньги, ну что ж поделаешь, черт с ними, в конце концов! Однако ничуть не бывало, незнакомец совершенно спокойно, даже как нечто само собой разумеющееся, принял неполный ящик «Ахтамара», засунул его под свою полку и снова завалился спать. Так они и проехали до конечной станции — в гробовом молчании. Первое, что в Иркутске сделал холостой тогда еще Турецкий, — это дал отчаянную телеграмму своему приятелю, муровскому оперу Славке Грязнову: «Вышли хоть что-нибудь на обратный проезд!» Уже в Москве Грязнов вместе с Меркуловым долго и обидно смеялись над незадачливым шахматистом. И с тех пор все, как отрезало, Турецкий фигуры не передвигал.

Позднее он случайно узнал — увидел по телевизору знакомое лицо, — что его противником в фирменном поезде «Байкал» был какой-то международный гроссмейстер, и он тогда был в самом расцвете, хотя большой спортивной карьеры не сделал, только однажды выиграл чемпионат Советского Союза, но это так и осталось локальным успехом. В тот раз гроссмейстер ехал в Иркутск на какие-то межзональные соревнования, в которых, кстати, не преуспел. А Турецкий к шахматам окончательно охладел. Было почему-то неприятно их даже просто видеть, не то что играть.

— Не люблю. Но просто я как бы за Гордеева поручился…

— Что вы, ей-богу, Александр Борисович? Гордеев на высоте, мы сейчас прощупываем для него некоего Гуревича, шахматного тренера, инфаркт его проверяем.

— Гуревича?

Странно, фамилия того гросса, что обыграл его пятнадцать лет назад, тоже была на «ич», Гаевич? Амарцевич? Может, даже Гуревич…

Турецкий поднялся.

— Ладно, не буду мешать тебе обедать. Хоть и говорят, что оперативник, как и художник, должен быть голодным, но я в это не верю… И знаешь что, Сева?

— Что?

— Я у тебя в долгу, если что-то понадобится…

— Забудьте об этом, Александр Борисович, лучше удовлетворите мое любопытство и позвольте задать нескромный вопрос, ладно? Что вы предпримете теперь, когда все знаете?

— А ничего. Ровным счетом ничего.

— Даже не покажете супруге, что вы знаете, что происходит?

— Конечно, нет.

Выйдя на Тверской бульвар, Турецкий снова засмеялся. Ну надо же какая ирония судьбы! Бридж…

21

На работу, конечно, пришлось ехать на такси. Даже без визита в парикмахерскую Женя добралась только в начале первого. Но Савелий Ильич ни словом не выразил своего неудовольствия, наоборот, тут же бросился поить ее чаем.

— Я уже просмотрел все, что прислал Воскобойников, — кивнул он на две толстенные папки на своем столе. — К сожалению, из биографических данных, списка поединков и прочей статистики очень сложно сделать выводы о предрасположенности Болотникова к суициду. В принципе он был еще очень молодой, перспективный и, главное, очень честолюбивый. Собирался в этом году драться за звание чемпиона мира в классических шахматах по версии ФИДЕ. Ума не приложу, зачем бы ему сознательно все пускать под откос.

— Эти пять кило макулатуры — всего лишь биография и список поединков? — удивилась Женя.

— А то вы не знаете, что такое шеф. А вчерашний ящик с видео? — усмехнулся в ответ Савелий Ильич. — Он прислал все, что нашлось в анналах федерации. От результатов всех медосмотров — а их даже у шахматистов, сами понимаете, сколько бывает — до графиков, отражающих динамику ставок на Болотникова в двух десятках букмекерских контор по всему миру.

— И какие же ставки были на его поединок с компьютером?

— Низкие. Шансы Болотникова и компьютера оценивались примерно как равные.

— А что в Интернете?

— в Интернете? Юрий Петрович попросил подборку об играх с компьютером — там ничего по-настоящему интересного. Компьютеры становятся все мощнее, люди — все хитрее. В принципе пока люди еще держатся, но, видимо, скоро компьютеры победят людей окончательно и бесповоротно. Отзывы об игре с компьютером самые разные, но большинство сходится в том, что с машиной играть легче, чем с живым соперником. И каких-либо упоминаний о психологическом воздействии компьютера на шахматистов во время партий я не обнаружил.

— А Болотников раньше с компьютерами играл? — спросила Женя.

— Официальных партий не было. Но в принципе играл, наверное. Я думаю, он мог себе позволить даже дома завести весьма приличную машину для тренировок…

— Давайте я еще в Интернете поковыряюсь, — предложила Женя. — может, мне больше повезет? Что там, кстати, наш Юрий Петрович?

— Был сегодня, перетащил свои вещи, будем сосуществовать.

— А по делу? С Гончаровой не разговаривал еще?

— По-моему, Юрий Петрович решил вначале обрубить все шахматные «хвосты» Болотникова, а потом уже приниматься за его частную жизнь.

— Боюсь, с шахматными «хвостами» он завязнет по уши на долгие месяцы.

— Знаете, Женя, я тоже этого боюсь.

Она бродила по Интернету часа три кряду. О Болотникове писали много, иностранцы осторожно хвалили, наши тоже хвалили, но взахлеб. Имелся и его личный сайт с фотографиями, анкетой, даже антропометрическими данными. Кроме того, на сайте был форум — не слишком посещаемый, но несколько занятных реплик там обнаружилось:

«Vita. Никакое это не самоубийство, а самое настоящее заказное убийство»;

«Spider. Эта сучка ему изменяла, и в самый момент, когда ему покой был нужен, она с кем-то трахалась. Вот у него и поехало в башке все»;

«Natulechka. Он был пьяный в жопу и просто вывалился, а от журналистов это скрывают, чтобы не позориться, что у нас такие чемпионы»;

«SanSanЫЧ. А он вообще кто, народ? С чего все за ним так упадают? Типа крутой перец?»;

«Zaya. Ему вначале череп проломили стулом, а потом из окна выкинули. А менты, уроды, и не знают ничего»;

«Nik. Не стулом, а гирей. И не череп, а шею сломали и ноги. А ваще он был казел и так ему, казлу, и надо».

Судя по манере выражаться, версии в основном исходили от тинейджеров — любителей початиться. Скорее всего, забрели они на сайт Болотникова случайно или из любопытства. И, разумеется, слепо верить высказанным ими обвинениям не стоило. Но, с другой стороны, глас народа все-таки. И народ даже мысли не допускает, что виной суициду шахматы.

Не там ищет блестящий адвокат Гордеев, не там.

— Кстати, Женечка, вы пойдете смотреть на Мельника? Партия через час уже начинается.

— Не-а, пусть Юрий Петрович идет. Я лучше делом займусь: позвоню, например, Гончаровой или поищу независимого психиатра, чтобы кассеты посмотрел.

22

Матч «Человек — Машина», в котором против английского компьютера «Джонатан Свифт» играл предпоследний чемпион мира болгарин Тодор Бойков, закончился ничьей. По окончании матча Бойков дал небольшой комментарий в Манчестере, где проходило соревнование.

— Подводя итог матчу, хочется сказать, что, по сути, интересной была только 1-я партия. Партия, характерная для противостояния человека и компьютера. И, по шахматным меркам, то была партия приличного уровня. Во второй все решилось моим грубым зевком, третья не оправдала надежд на борьбу — поначалу она складывалась многообещающе, был разыгран интересный дебютный вариант, и вдруг машина свернула игру и — быстрая ничья. Зато в четвертой ход борьбы удалось изменить…

— Каковы шансы Болотникова и Мельника на победу в игре с компьютером «Владимир I»?

— Ничтожно малы. В игре Болотникова не чувствуется былой мощи. И это неудивительно. В минувшем году Болотников и Мельник сыграли на двоих более 80 партий с классическим контролем (каждый вдвое больше, чем я, например, или Сатьянджит Бэй), и я уверен, что у них элементарно не хватает энергии. Кроме того, известно, что сопротивляемость игрока, попавшего в полосу неудач, заметно падает.

— Неужели вы совершенно не верите в возможность даже ничейного исхода? Почему? Вам ведь неизвестны способности «Владимира».

— Попытаюсь пояснить на примере. Например, вы начинаете играть в турнире после трудной дороги или вы немного устали. Поэтому до партии вы можете предложить ничью, но немудрено, если получите вежливый отказ. Как действовать в таких случаях? Возможны две стратегии. Первая: вы разыгрываете какой-нибудь ничейный вариант и смотрите, как соперник будет пытаться разрушить ваши бастионы. Скорее всего, он начнет ошибаться, ну, и тогда… Вторая: вы играете очень агрессивно и стараетесь заматовать оппонента. Он может почувствовать некоторую печаль по поводу своего решения. Вы пытаетесь вызвать быстрый кризис, чтобы не играть 4 или 6 часов. Вопрос: какой из двух вариантов возможен при игре с компьютером? Ответ: никакой.

— Значит ли это, что вы думаете, будто русский шахматный компьютер не слабее того, против которого играли вы сами, или даже сильнее?

— М-мм… Как говорят в России, не стоит бежать впереди паровоза. Поживем, увидим.

— Простите, вы много времени проводите в России, неужели там все еще ездят паровозы?!

— Да, и на них катаются медведи. С гармошками.

14.01.2004.

Роман Исаев специально для журнала «Белый слон»

23

Хороший знакомый, деятель шоу бизнеса, которому Гордеев был обязан «удовольствием» знакомства с Керубино, оказал встречную услугу: нашел авторитетного психолога. Не шарлатана, коих сейчас развелось без меры, а настоящего, из старых спецов, защищавшего докторскую еще при социализме, университетского профессора с узкой частной практикой. Узкой не потому, что клиент не шел, наоборот, валом валил, но у Щапова (так звали профессора) жадность до гонораров, очевидно, была не на первом месте, и консультировал он только особо интересных пациентов. Но что особенно порадовало Юрия Петровича, Щапов некогда работал со спортсменами, то есть с ним можно было поговорить и о Болотникове.

Аудиокассеты с записями похищений Керубино и видео с Болотниковым Гордеев отправил профессору заранее, чтобы тот посмотрел и послушал, когда ему будет удобно, и чтобы не тратить времени в ходе беседы. Ибо на разговор Щапов выделил адвокату 30 минут и ни секундой больше.

Принимал профессор Юрия Петровича в узком, вытянутом кабинете: книжные шкафы, письменный стол, диван, два кресла, мягкий ковер — ничего лишнего и полная звукоизоляция, ни с улицы, ни из приемной не доносилось ни звука. Кассеты Рубинова он вернул сразу же:

— Это, извините, не ко мне. Это к психиатру, хотите, могу вам кого-нибудь порекомендовать. Тревожно, но не смертельно и успешно лечится.

— То есть галлюцинации? — не зная, радоваться такому заключению или огорчаться, спросил Гордеев.

— Вне всякого сомнения. А вот Болотников — случай очень интересный. Говорите, он погиб?

— Да, выбросился из окна.

— Жаль. Очень жаль, я хотел бы с ним побеседовать.

— Почему? Интересный случай?

— Да. Я не рискну поставить диагноз…

— Но что-то вы все-таки можете сказать. Я, например, посмотрев записи, сказал бы, что Болотников раздражен, даже обозлен, у него гигантская мотивация, оставшаяся нереализованной…

— Мотивация? — гневно оборвал Щапов. — У него полное отсутствие мотивации, и это меня заинтересовало более всего. У обычного спортсмена — не физически, а психологически обычного — мотивационные механизмы работают на уровне сознания. Чтобы приступить к обычной рутинной тренировке, их нужно включить. чтобы преодолеть волнение перед игрой, их тоже нужно включить! перебороть страх перед авторитетом соперника — опять включить! и так до бесконечности!..

— Подождите, — попросил Гордеев, — Вы разглядели у Болотникова следы некоей психологической травмы или, может быть, сам момент?

Щапов недовольно передернул плечами:

— Я не знаю, был ли Болотников обычным спортсменом… Если он обычный спортсмен и его многочисленные победы обусловлены исключительно трудолюбием и благоприятными обстоятельствами…

— Давайте предположим, что необычный, что это нам дает?

— О! Чемпион отличается от простого талантливого трудяги кардинально. Мотивация чемпиона абсолютна — победа. Это, как правило, не чья-то заслуга и не результат чьих-то сознательных усилий. Она формируется еще в детстве, до прихода в спорт, и ее хватает на всю оставшуюся жизнь. Ее невозможно стимулировать, она все время предельна! Чемпион, как электровоз, все время несется вперед, и провода, от которых он питается током, — бесконечной длины, и на его пути не бывает перебоев с электричеством. В нормальных условиях это прекрасно, это дает решающее преимущество — позволяет победить самого себя: усталость, хандру, мелкие травмы, бытовые неурядицы, — и в итоге одержать верх над соперником. Но бывают ситуации, когда абсолютная мотивированность — проблема. Чемпиона нельзя подстегнуть! Ни он сам, ни кто-либо другой не сможет.

Гордеев протестующе замахал руками:

— Хорошо, понимаю, вы хотите сказать, что нечто лишило Болотникова абсолютной мотивированности?

— Вы меня не слушаете! Точнее, не желаете слушать. Что я вижу, глядя на этого молодого человека? Он определенно в состоянии психологического дискомфорта. Скованность, навязчивые движения, несоразмерные усилия при попытке сосредоточиться. К концу первой партии он уже, выражаясь простыми словами, не в своей тарелке. Во второй партии он тестирует ситуацию, еще не отдавая себе отчета в том, что он заранее побежден, потому что не готов. Не готов психологически. Он пытается себя подстегивать, а выходит только хуже. К третьей партии он придумывает себе некий ритуал — поведенческую схему и истово ее придерживается. Как мы видим из записи, прогресса нет, он снова проигрывает.

— Ясно, Болотников потерял уверенность в собственных силах и, чтобы себя подстегнуть, изобрел ритуал: держаться за голову, поменьше двигаться, не отрывать глаза от доски?..

— Любой спортсмен — человек суеверный. Ритуалы нужны ему, чтобы обеспечить необходимый психологический настрой, скажем, предстартовый. Чем крупнее спортсмен, тем сложнее его ритуалы и тем важнее их роль, понимаете?

Гордеев с серьезным видом кивнул.

— Они помогают отстраниться от помех, — продолжал Щапов, — случайных и злонамеренных, избавляют от необходимости принимать импровизированные решения в экстренной ситуации. А великий спортсмен рано ли поздно осознает, что все эти приметы, заклинания и прочие оккультные штучки, к которым он прибегал от случая к случаю, недостаточны! Он на собственной шкуре испытал, сколь велика роль необъяснимых, потусторонних сил, как они могут в решающее мгновенье поддержать или, наоборот, помешать и, однажды поверив в них навсегда, становится другим. Причем сразу. Его вера, или, если хотите, суеверие, как и мотивированность, абсолютны. Я попробую вам кое-что объяснить. Дайте мне буквально десять минут и обещайте не прерывать.

Юрий Петрович невольно взглянул на часы — до конца отпущенного ему времени оставалось пятнадцать минут, а ничего конкретного он пока не услышал.

Щапов откинулся на стуле и без паузы перешел на лекторский тон:

— Много лет я занимался исследованием ритуального поведения спортсменов. Если отбросить академический пафос, я изучал, насколько они близки к Богу, вернее, насколько они впустили его в себя. И я твердо установил истину: великие спортсмены без Бога — никуда! Когда поведение контролируется сознанием, Он не проявляет себя. Но при запредельных нагрузках, когда сознание заведомо не справляется, Бог берет управление в свои руки.

Немногие готовы, а главное, способны стать Его руками и ногами. Для этого, разумеется, недостаточно просто выключить сознание. Просто выключив сознание, вы впадете в состояние прострации. Вам доводилось работать по двое-трое суток без сна?

— Бывало, конечно, — кивнул Гордеев.

— И наступал момент, когда вы отключались стоя, так? А проснувшись, ничего не помнили, окружающие над вами посмеивались, рассказывали, как вы продолжали что-то делать во сне, а вы им не верили, было такое?

— Ну, возможно…

— Вот видите! Существуют иные способы рациональной деятельности помимо сознательных. Мои исследования не общепризнанны, но тому есть объяснение. Большинство людей склонны верить в свою исключительность, но не в чужую. Они согласны признать за выдающимися спортсменами сильную волю, организованность и природную физическую одаренность — качества, которых сами лишены, по крайней мере, в совокупности. Все любят повторять: «бегун от Бога», «вратарь от Бога», а вы не задумывались, какой смысл обыватель вкладывает в эти слова?

Гордеев мысленно почесал голову.

— Пожалуй, зависть, тщательно скрываемую, и пренебрежение. Бог выбрал их быть кумирами толпы и служить ее увеселению.

— Блестяще! Что называется, в яблочко! Кто согласится поверить в Бога, который не один на всех?! Который нас с вами даже не замечает, а если и замечает, то мы бесконечно глухи к нему. Вера — самообман, а уничижающее знание человеку свойственно отвергать! Вот почему я практически одинок в своих исследованиях. Но, повторюсь, великий спортсмен рано или поздно вверяет себя Богу. И некоторые, немногие, достигают высшей ступени. Я сейчас говорю не о спасения души. Вера в Бога делает чемпиона психологически неизмеримо более сильным. И это главное его оружие.

— Это очень интересно, — не смог удержаться Юрий Петрович. — И как зовут вашего бога?

Психолог нахмурился:

— Вы серьезно полагаете, что, задав пару «умных» вопросов, будете способны проникнуть в суть вещей? Я не виню конкретно вас, это сегодня общее место. Никто не дает себе труд быть корректным. Крушить и ниспровергать — голословно — пожалуйста! Но добавить хотя бы «с моей точки зрения», а на самом деле — «с моей дилетантской точки зрения» — ни за что!.. Это Остап Бендер говорил, мол, Бога нет и это — медицинский факт. Но Остап Бендер не был силен в медицине. А вот Сергей Бубка, не будем сейчас уточнять, о ком именно и при каких обстоятельствах, сказал: «Ему легче, он весь в Боге. А мне что-то мешает, пока мешает». А Осетров? «Без внутренних сил к сопротивлению… — он имел в виду сопротивление чужому негативному влиянию, — в больших шахматах путь один — в дурдом». Сергей Долматов, международный гроссмейстер, перед ответственнейшим матчем: «Сегодня будет что-то страшное, и я решил судьбу партии вверить в руки Бога, а против Бога нет приема». И так далее. Со многими я беседовал лично, уже более предметно, и всегда находил подтверждение: Бог есть. И это факт! Для меня Бог столь же реален, как этот стол, эти книги и этот диван.

Гордеев ничего ему на это не сказал, десять минут стремительно истекали. Конечно, Щапов психолог, конечно, у него профессиональная привычка: ни слова в простоте, не говорить с человеком, а уговаривать — воздействовать на сознание! Но и психологу надо бы совесть иметь, не пациента же агитирует. Особенно бог его хорош. То он Бог с большой буквы, то что-то вроде нового, одному Щапову известного допинга.

А Щапов расценил его молчание как долгожданную капитуляцию:

— Видите, возможно, если бы у меня была возможность поговорить с Болотниковым, он бы и остался жив. По крайней мере, он был бы понят.

— Давайте подытожим, — попросил Юрий Петрович. — Простыми словами. Вы считаете (на основе предоставленных видеозаписей), что Болотников утратил некую психологическую опору, так?

— Да.

— Что никакими известными ему до того способами он не смог восстановить психологический настрой, отчаялся, окончательно разуверился в себе или боге, или боге в себе?..

— Да.

— То есть, говоря еще проще, вы думаете, к концу третьей партии он был готов покончить с собой?

— Да. За исключением того, что мои выводы базируются исключительно на увиденном. Если бы я поговорил с ним самим, возможно, выводы были бы диаметрально противоположны.

«Накачанный» всей этой психологической галиматьей, Гордеев поехал домой и стал смотреть по НТВ-Спорт репортаж об игре Мельника. Можно было, конечно, пойти посмотреть вживую, приглашение было, но часа три высидеть, глядя, как один человек на сцене тоже просто сидит, ну, иногда ходит… Нет, после беседы со Щаповым у Юрия Петровича не было на это сил.

В сжатом варианте все выглядело куда как динамичнее. Мельник проиграл и расстроился, компьютер выиграл и никаких эмоций не проявил. Юрий Петрович, как ни странно, и у Мельника увидел полный набор навязчивых движений — и скованность, и несоразмерные усилия при попытке сосредоточиться. Психологи, даже лучшие, всем подряд ставят один и тот же диагноз, что ли? Интересно, что сказал бы Щапов, глядя на Мельника? Что ему тоже нужна консультация и он морально готов покончить с собой?..

24

— Чертова погода…

— А? — Рыжий прекратил монотонно поднимать и опускать лом. — Извините, Глеб Николаевич, не расслышал.

— Чего не расслышал?! Тебе б все отлынивать.

Глеб Николаевич тоже остановился перевести дух, поглубже нахлобучил старую армейскую ушанку, некогда серебристо-голубую, а ныне пепельно-серую, с еле заметной вмятиной от кокарды, достал из кармана пачку «Ватры», но, передумав, спрятал.

Рыжий, дурачась, стал наскакивать на сугроб, держа лом наперевес, как копье. Опасно махнув пару раз перед носом напарника, он сплеча вогнал свое орудие в плотный, лежалый снег на две трети.

— Змий повержен! — торжественно объявил Рыжий. — За проявленную доблесть победителю вручается орден Георгия Победоносца и денежный приз в размере десяти копеек. — Он подбросил монету, но, поскользнувшись, упустил, и она нырнула в сугроб следом за ломом.

— Обалдуй, — сказал Глеб Николаевич устало.

Рыжий раздосадованно сплюнул:

— Тьфу! Как раз на пачку сигарет захватил! Теперь десяти копеек как раз и не хватит.

— Еще чего! На уже. — Глеб Николаевич с сожалением протянул ему свою «Ватру»: — обещался не давать тебе больше… О-хо-хо! Ну, ничего. Заберут тебя весной в армию, там тебе дадут прикурить! Жаль, ты ко мне не попадешь!

— Не заберут, я откошу.

— Посмотрим.

— Посмотрим!

Рыжий попробовал выпускать дым колечками, но ветер рвал и сминал их, едва они отрывались от губ.

— Вроде уже таять начало, так таяло бы, что ли, — проворчал Глеб Николаевич, снова принимаясь за работу. — А то опять вздумалось ему приморозить.

— Нет справедливости на свете, — констатировал неожиданно погрустневший Рыжий. — Эскалибур! Ко мне! — Он дернул лом сперва одной, потом двумя руками, но ожидаемого эффекта не последовало, тот поддавался понемногу и вышел только раза с пятого. — Вот Лехе Колпакову долбить не приходится, когда его очередь на первом этаже — всегда оттепель.

— Нашел кому завидовать!

— А я не завидую. Хотя бог убогих любит.

— Скажи еще, что их в армию не берут.

— Далась вам эта армия! Тоже мне цитадель порядка и величия духа! В Афгане обделались, в Чечне в первый заход обделались, во второй, считай, тоже обделались…

— Такие ж сопливые, как ты, и обделались!

— Давайте не будем перекладывать с больной головы, да? Про Афган вообще молчу, меня тогда еще и в проекте не существовало, а когда Паша Мерседес брал Грозный на Новый год, я как примерный третьеклассник хороводил на утреннике в Кремле.

Рыжий в несколько энергичных ударов сокрушил ледяной панцирь над водосливной решеткой и принялся столь же энергично разминать шею.

— Ну что ж ты за человек такой, а? — рассердился Глеб Николаевич. — Тоже придумал себе — остеохондроз. Ты хоть представление имеешь, что это за дрянь?

Рыжий прекратил ворочать шеей и уставился на курсантов школы милиции, стоявших в оцеплении неподалеку.

— А вы видели, Глеб Николаич?

— Кого?

— Ну этого… Акробата. Аэронавта.

— Да ну тебя!

— Покойников боитесь?

— Ты работать собираешься? Или думаешь, пенсионер Вооруженных Сил будет за тебя ломом махать?!

— Так сидели бы на пенсии!

Глеб Николаевич отвернулся и замер.

— Простите! — тут же добавил Рыжий. — сорвалось.

Он посмотрел вверх. Небо было невероятно низким, темным, почти черным, со светлой каймой на далеком, недостижимом горизонте, отчего казалось вогнутым, провисшим.

— Скоро упадет, — сказал Рыжий. — И раздавит. У меня сейчас случится приступ клаустрофобии прямо на открытом воздухе.

Против ожидания Глеб Николаевич ничего не сказал про армию. Он поднял на него глаза, но сразу поспешно опустил.

— Мы с вами как шахтеры, Глеб Николаевич. Только после смены не поднимемся на поверхность… Ответите честно?

— Чего тебе еще?

— Побожитесь.

— Отстань!

— Нет, побожитесь! Вы же считаете себя наставником молодежи? В частности меня — яркого представителя племени молодого-незнакомого, остро нуждающегося в духовном наставничестве.

— Знаешь, в чем ты нуждаешься?

— Знаю. В армейской дисциплине. Но подозреваю, ее давно не существует. Поэтому не увиливайте.

— Ладно, говори уже! Все равно стоишь, ни черта не делаешь, баклуши бьешь.

— Вы не побожились, — напомнил Рыжий.

— Я — атеист.

— Крещеный?

— А как же.

— Ну вот!

— Что вот? Я же не говорил, что родители были безбожники.

— Ответьте мне как мужик со стажем. Понимаете?

Глеб Николаевич ухмыльнулся.

— Вот вчера посмотрел на небо и не смог. Такая тоска… Там где-то звезды живут миллиарды лет, а мне, дай бог, еще полтинник протянуть. Да что полтинник, хотя бы еще раз их увидеть! А что я успею за это время? Ни черта не успею же как пить дать. Кто обо мне вспомнит век спустя? Кто-то ведь и сто лет назад здесь лед долбил. Тоже ему казалось: работенка не архиважная, но достойная. И копеечка какая-никакая, у других и того нет. А ничего ведь от человечка не осталось, ноль. Имя его неизвестно, подвиг его смертен. Даже если он был, что сомнительно. У потомков голова — не компьютер, всех не упомнишь. От древнеегипетских работяг хоть пирамиды остались, а от сколотого льда что останется? Ну женюсь, рожу таких же оболтусов, которым страшно будет смотреть на звезды… Да! Так вот, подумал я вчера об этом, и… машинка сломалась. Неудобняк жуткий. Может, сточил?

— Значит, хочешь, чтоб я тебе как мужик со стажем ответил?! — переспросил Глеб Николаевич, прищурившись.

— Вы побожились! — напомнил Рыжий, почувствовав подвох.

— Врешь, ничего я тебе не обещал.

— Вот так всегда! Советы, Глеб Николаич, хороши вовремя, когда их спрашивают. А не когда у вас язык чешется.

— А ты не пыхти, как дырявый самовар, я отвечу. — Глеб Николаевич выдержал паузу. — Про звезды ничего не скажу. А насчет машинки… В солдатиков тебе надо играть, а не по бабам шастать, раз такие вопросы задаешь!

Несколько минут Рыжий остервенело долбил лед, и Глеб Николаевич, опасаясь осколков, отступил от него на приличное расстояние.

Из кольца оцепления выехала милицейская «Газель».

— Закурить не будет? — спросил Рыжий у шофера, почти своего ровесника.

— Держи, — обрадовался водитель. Ему тоже было скучно. — Эксплуатируют? — кивнул он в сторону Глеба Николаевича.

— Меня?

— Не меня же. У дедугана лом втрое тоньше. Смотри, руки до локтя сотрешь.

— Положено. По сроку службы.

Водитель зевнул:

— У вас тут не гостиница, а стартовая площадка. Два дежурства подряд, прикидываешь?

— А кто на этот раз?

— Кто-кто?! Очередной шизик. Это уже хроника. Самому можно дежа-вю подцепить.

— Два раза — еще не хроника, — возразил Рыжий. — Знаешь, как Глеб Николаевич говорит? — он посмотрел на напарника. — один раз — случайность, два раза — закономерность, три — система.

— Все прапоры так говорят. У них десять присказок на все случаи жизни. — Водитель взглянул на небо: — Хоть сегодня солнце вылезет, может, дорогу подсушит.

— Как же! — мстительно сказал Рыжий, представляя, как вечером опять пойдет мокрый снег, к утру схватится ледяной коркой и завтрашняя смена первого этажа, любимчик богов Леха Колпаков и кто-то второй, уже не суть важно кто, будут долбить ее ломами. — У Атлантов тоже перекур, — сказал он, запрокинув голову, и щелчком отправил окурок в водослив.

Часть вторая

1

— Вижу, все в сборе? — Воскобойников созвал совещание на 16.00 и сам прибыл минута в минуту. — Мельник погиб. Все уже в курсе?

— Слышали, — кивнул Заставнюк. — Сложно было не услышать, сегодня только об этом и разговоры.

Шеф, как всегда, не раздеваясь уселся на стол:

— Что творится в федерации, сами понимаете. В газетах уже говорят об эпидемии загадочных самоубийств. Это очень плохо. Очень. Но хуже всего для нас, что наше маленькое расследование придется максимально ускорить.

Все дружно кивнули.

— Константин Мельник — 26 лет, 7-й в рейтинге ФИДЕ. Вот как он играл: 6 января черными — проигрыш, 8-го белыми — ничья, 10-го черными — ничья, потом перерыв, смерть Болотникова, переговоры, возобновление турнира, 16-го белыми — проигрыш. 18 января, то есть вчера, Мельник также покончил с собой. Он, как и Болотников, выбросился с шестого этажа, из окна номера 612. Номер на том же этаже, что и номер Болотникова, в противоположном крыле. Это случилось также утром, но не в семь, а около восьми. Как и в первом случае, предсмертная записка отсутствует. Причина смерти — черепно-мозговая травма, вызванная падением.

Следствие по Мельнику, естественно, еще не закончилось, но фактами, опровергающими версию самоубийства, насколько мне известно, следствие не располагает.

Итак, два самоубийства подряд, погибли два международных гроссмейстера. Это плохо… Простите, я повторяюсь, но, честно говоря, просто голова идет кругом.

— Свидетелей опять нет? — спросил Гордеев.

— На этот раз есть. Как Мельник выбрасывался из окна, видел уборщик гостиницы, некто Алексей Колпаков. Но он, по заверениям следствия, испытал от увиденного сильнейший психический шок, так что на его показания вряд ли можно безоговорочно полагаться. И тем не менее завтра-послезавтра, когда он немного оправится, я думаю, можно будет с ним поговорить. Нет — значит, я достану протокол его допроса, и ограничимся этим. — Воскобойников сосредоточенно потер виски. — Так… По окружению Болотникова вы уже в курсе, просто я попрошу активизироваться. Теперь Мельник. Его тренер Мовсесян Вардан Георгиевич с ним больше десяти лет, завтра после одиннадцати он будет вас ждать в «Хилтоне», я уже договорился. Список родственников вот тут, в папке. — он похлопал ладонью по тонкому скоросшивателю. — Что еще?.. С Гончаровой вы еще не встречались?

Гордеев отрицательно мотнул головой.

— Тогда, думаю, целесообразно вам, Юрий Петрович и Евгения Леонидовна, начать с Гончаровой и Мовсесяном совместно. Если вопросов больше нет, я должен бежать.

Вопросов не было. Воскобойников испарился. Заставнюк, кряхтя, потянулся в своем кресле:

— По чайку или по домам?

— По чайку. — Брусникина по диагонали пробежала глазами список родственников Мельника и, передав его Гордееву, занялась чаем. — И зачем только Мельник взялся доигрывать? Отказался бы, был бы жив, наверное…

— Деньги, Женечка, — вздохнул Савелий Ильич, — исключительно ради призовых он согласился. Сколько в газетах его ругали! Пеняли, что, мол, теперь-то, конечно, он выиграет, что надо ему нового соперника искать, хотя причем тут соперник, я вообще не понимаю, матч же против компьютера и, собственно, ради проверки возможностей компьютера… Сразу же было ясно, что он пыжится из-за ICS.

— ICS? — переспросила Брусникина.

— International Chess School его имени. Интернет-школа международная, детская, которую он где-то год назад организовал на такие же призовые от турнира в Эмиратах. Он там размахнулся, какие-то стипендии начал раздавать, но все очень быстро закончилось и заглохло, видимо, те призовые кончились, а новых не получал. Кстати, — Заставнюк задумчиво поскреб затылок, — а когда Мельник выпрыгнул, грузовик тоже был?

— Какой грузовик? — возмутилась Брусникина. — Они же не из соседних номеров прыгали.

— И что? Оба вывалились во внутренний двор. Гостиница, насколько я помню, стоит буквой П, промежуток между ножками П достаточно узкий. если под окнами Мельника тоже есть служебный вход, значит, мог быть и грузовик.

Брусникина только развела руками:

— Ну, не знаю. Это вообще было бы что-то параноидальное. Впору было бы обвинить грузовик или его водителя.

— А что, сразу решились бы все наши проблемы, — усмехнулся старик в усы. — Грузовик — под суд, и дело с концом. Что скажете, Юрий Петрович?

— Ничего не скажу. — Гордеев пожал плечами. — В этом деле и без грузовика параноидального хватает. Они же не влюбленные? Не члены какой-нибудь секты? Мистика какая-то!..

— А вы в мистику не верите? — заинтересовалась Брусникина.

— Не верю. Но готов уже предположить, что оба гроссмейстера были подвергнуты какому-то гипнозу. И если так, то никакие это не самоубийства.

— А вам не приходило в голову, что и гипноза никакого не было? Что, если их обоих убили?

2

За противостоянием Бойкова в Манчестере, а после Болотникова и Мельника в Москве наблюдал известный противник таких соревнований выдающийся индийский шахматист Сатьянджит Бэй.

— Как бы ни проходила борьба в подобных поединках, результат остается неизменным. Видимо, это устраивает обе стороны — человек не теряет престиж, а компьютерные фирмы — объем продаж выпускаемой ими продукции. Конкретный матч откровенно разочаровал. Все — и любители, и профессионалы — ожидали куда более интересной борьбы. С другой стороны, слишком большое было напряжение, но на то и мировой резонанс, и совсем неплохие призовые деньги, верно? Может, будем считать подобные матчи не спортивным мероприятием, от результата которого зависит «судьба человечества», а, допустим, научным экспериментом? Который просто должен подтвердить: ни одна из сторон на сегодняшний день не имеет преимущества? Ха! Или тогда вообще не стоит играть последнюю партию при равном счете? В любом случае любители шахмат, с нетерпением ожидавшие настоящего спектакля, оказались обмануты в своих ожиданиях. Если это шоу, как объявляли организаторы перед началом, то большего провала трудно и представить. Можно быть уверенными, что в будущем внимания публики к новому разрекламированному матчу сильнейшего белкового шахматиста против искусственного интеллекта уже не будет. Нельзя раз за разом с предвкушением раскусывать «пустой орех». И в Манчестере — полный пшик. И русские надули нас со своим «Владимиром»…

— Господин Бэй, вы неоднократно выражали сожаление по поводу того, что «политика выше шахмат». Пожалуйста, расскажите поподробнее, что вы думаете о ситуации, сложившейся в шахматном мире.

— Насколько я помню, политика стала неотъемлемой частью шахмат с начала 90-х годов. Ныне ситуация напоминает типичный бардак, так больше продолжаться не может. Начать нужно с того, что любой гроссмейстер должен иметь возможность принять участие в розыгрыше звания чемпиона мира. Сейчас это прерогатива четырех — шести шахматистов, все остальные выведены за рамки цикла. За последнее время мы слышали очень много предложений, но видели мало конкретных дел. Теперь вообще соревнования с компьютером привлекают больше внимания, чем игра живых людей. Я привык к исчерпывающему анализу различных материалов и не могу сейчас с равнодушием смотреть на безумие, которое творится в шахматном мире. Речь идет о пресловутом компьютерном методе обучения шахматной игре. Уже много веков люди изучают истины шахмат. Но если раньше какой-нибудь мальчик, найдя на чердаке сборник шахматных партий с многолетним слоем пыли, мог впоследствии стать приличным мастером, так и не взяв в руки другой шахматной литературы до своего карьерного взлета (и это случалось, позвольте сказать, нередко), то в данный момент даже библиотека в тысячу книг при наличии десятка новейших компьютерных программ нечасто может служить признаком мастерства. В связи с этим в ожидании глобального переворота как результата действия прогресса возникает простой и в то же время сложный вопрос: а что, собственно, произошло?! Раньше, не имея таких обширных знаний в области теории, простые любители, посвящавшие игре какое-то время, желая во всем дойти до самой сути, исчерпывающим анализом даже немногих позиций становились в известной степени классными игроками и в дальнейшем расширяли свое тактическое и стратегическое понимание шахмат на практике, то есть играя с живыми людьми, такими же, как они, стремящимися докопаться до сути! А сейчас знание теории исчисляется немыслимым количеством находок и анализов. Но шахматисты не желают заново проникать в глубины и попросту заучивают уже полученные результаты: дебютные варианты, партии мастеров, типовые окончания и так далее. И здесь компьютер — самый короткий путь. Вы что, думаете достаточно пустым зазубриванием шаблонов свести величайшие шедевры к алгебраическим и геометрическим вычислениям, заключенным в 64 клетки шахматной доски?!

— Но ведь в последние годы шахматы получили мощный толчок для дальнейшей эволюции благодаря развитию Интернета, то есть и компьютеров…

— Благодаря популярности нашей игры в Индии и Китае — вот благодаря чему!

— Поговорим о предстоящих соревнованиях в Германии, в Дортмунде, и матче в Майнце. Каковы ваши планы?

— Надеюсь сыграть этим летом как можно лучше!

— Чувствуете ли вы себя после победы на супертурнире в Вейк-ан-Зее почти как чемпион мира?

— Нет, хотя я и встречался с многими чемпионами лично и не только за доской. Я действительно хочу выиграть мировое первенство. Когда я выиграю настоящее первенство мира, я скажу, что я победил того или другого игрока. Но если это не официальное состязание, тогда не о чем говорить, и даже такая мысль не приходила мне в голову.

— Хорошо. По крайней мере, вы не утверждаете, что вы — чемпион мира. Вы — один из самых немногих.

— Не волнуйтесь. Я буду утверждать это позже, когда я почувствую, что имею право так говорить.

15.01.2004.

Роман Исаев специально для журнала «Белый слон»

3

Окна, из которых Болотников и Мельник отправились в свой последний путь, располагались почти напротив друг друга. Как и две кучки замерзших гвоздик, только одна (для Болотникова) лежала на выступе фундамента, а другая (для Мельника) — прямо на асфальте. Кроме цветов, о случившемся ничего не напоминало, свежевыпавший снег, уже утрамбованный колесами подъезжавших к служебному входу автомобилей, прикрыл контуры тел на асфальте, навес, порванный Болотниковым, заменили на новый, люди не задумываясь ступали там, где несколько дней назад кто-то умер.

— Пойдемте отсюда, — сказала Брусникина.

— Да-да, иду. — Гордеев не двинулся с места. Она дала ему с полминуты, он смотрел на гвоздики и окна, она — в небо, покрытое плотными высокими облаками, под ними бежали мелкие облачка — разрозненные и рваные. — Девять теней под сенью великой тени, — продекламировал он угрюмо.

— Все, пойдемте! Здесь не мемориал. Сделайте хорошее спартаковское лицо, нам с людьми разговаривать. — Брусникина бросила его и быстро-быстро пошла к главному входу, пришлось нагонять ее бегом.

В самой гостинице тоже все шло своим чередом. У входа — вереница такси, швейцар с раскрасневшимся от мороза лицом — у автоматически открывающихся дверей, суета в холле. Ничто не напоминало о недавней драме.

Не вступая в переговоры с портье, они прошли к лифту. Двери с легким шумом разъехались, солидные постояльцы солидно покинули кабину, только белобрысый мальчишка лет десяти-одиннадцати в толстом свитере и несколько великоватых джинсах остался стоять у панели с кнопками. На местного «боя» мальчик не походил и отсутствием униформы, и молодостью лет, тем не менее, как заправский лифтер, с легким поклоном поинтересовался:

— Куда прикажете?

— Шестой, — усмехнувшись, ответила Брусникина.

Мальчик с видимым удовольствием вдавил указательным пальцем нужную кнопку и, убедившись, что половинки двери соединились, спросил:

— А зачем?

Гордеев с Брусникиной невольно переглянулись, а мальчик, не дожидаясь ответа на предыдущий, задал новый вопрос:

— Вы из шахматной федерации?

— А ты откуда знаешь? — удивился Гордеев.

— Вы без фотоаппаратов, значит, не журналисты, а милиционеры — они всегда какие-то кислые: как будто усталые или хотят спать. Ну и Вардан Георгиевич сегодня утром говорил, что из шахматной федерации притащатся какие-то новые проверяющие. Все, шестой этаж, приехали. — он посторонился, пропуская Брусникину, Гордеева пропускать не стал, тоже вышел: — Хотите, я вам тут все покажу? Или вы торопитесь?

— А ты тоже шахматист? — спросила Брусникина.

— Ага, я занимаюсь с Варданом Георгиевичем. Раньше у него была большая школа, когда еще Константин Львович у него учился, а теперь он уже одной ногой пенсионер, и нас осталось только несколько человек. Он говорит, у меня большое будущее, и сказал, что мне надо приехать сюда пораньше, чтобы посмотреть, как Константин Львович будет играть с «Владимиром I». А через неделю начнется детский чемпионат, и я там должен хорошо выступить. Жалко, тренируемся мы только утром, а потом делать нечего, мама простудилась, а одному мне гулять нельзя, потому что я в Москве только третий раз и могу заблудиться. Зато мама разрешает мне кататься на лифте.

Дошагали почти до конца коридора, мальчик постучал в дверь с номером 618 и тут же заглянул внутрь.

— Я занят, Даниил! — раздалось из-за двери. — Зайди минут через пятнадцать.

— Совещаются, — пожал плечами мальчик. — Хотите, скажу, что вы пришли?

— Пусть совещаются, — ответил Гордеев. — А тебя, значит, зовут Даниил?

— Данила. Мне так больше нравится.

— Очень приятно, Данила. Я — Юрий Петрович, — он протянул мальчику руку, и тот солидно ее пожал, — моя коллега — Евгения Леонидовна.

— Мою маму тоже зовут Евгения, — обрадовался Данила, — только она Ивановна. Хотите, я познакомлю вас с мамой, или покатаемся еще на лифте, или пойдем в конференц-зал и там подождем, пока Вардан Георгиевич освободится?

— В зал, — решил Гордеев, и мальчик вприпрыжку помчался впереди, гордый отведенной ему ролью гида.

— Нельзя допрашивать ребенка в отсутствие родителей, — насмешливо заметила Брусникина, — вам полагалось бы это знать.

— А мы и не собираемся его допрашивать, мы просто ждем, пока освободится Мовсесян, — парировал Гордеев. — Он и так не слишком расположен с нами общаться, а выдерни мы его с совещания?.. «Притащатся» — это ведь не мальчик придумал. В разговоре с нами наставник Мельника наверняка будет гораздо более тщательно выбирать слова…

— А устами младенца глаголет истина?

— Вот именно, и мы ее просто выслушаем, обещаю даже не задавать никаких вопросов, непосредственно касающихся самоубийств.

— Ну, вы идете? — крикнул с другого конца коридора Данила.

— Хотя, если желаете, можете пока познакомиться с его мамой, вашей тезкой, — предложил Гордеев, ускоряя шаг.

Брусникина, красноречиво фыркнув, пошла следом. Конференц-зал был на втором этаже, но Данила почему-то лифту предпочел лестницу — видимо, захотелось покататься еще и на перилах.

Конференц-зал был знаком Гордееву по видеозаписям пресс-конференций и телевизионному репортажу о последней партии Мельника. Только тогда зал был заполнен людьми, гулом голосов, а сейчас здесь тихо и пусто. Возвышение-сцену освободили: ни стола президиума, ни компьютера, ни большого экрана, на котором дублировались ходы во время партий, и транспарант с символикой скоропостижно закончившегося матча, конечно, тоже сняли. Двое рабочих в униформе отеля возились у стены с какими-то проводами, на посторонних они внимания не обратили.

Данила прошел в первый ряд и уселся в третье с левого края кресло:

— Я вот тут сидел, когда играл Константин Львович. Он хорошо играл, и Вардан Георгиевич говорит, что хорошо, и по телевизору сказали, что хорошо, но Болотников все равно лучше. Если бы у Болотникова была школа, я бы хотел учиться у него, он смелый. Он всегда атакует, даже черными, даже когда по теории нельзя. Я все его партии, которые смог найти, выучил. Он всегда сделает быстрый ход, сначала кажется глупый, но это только сначала. начинаешь думать и думать: и такое продолжение, и такое… бац — и цейтнот. Знаете, сколько раз он так побеждал? А Вардан Георгиевич говорит, что это глупое ребячество, и главное в шахматах — не бессмысленные психические атаки, а продуманная стратегия. А мне кажется, осторожничать и ждать, пока противник ошибется, скучно.

— А компьютер как играл? — вклинился Гордеев. — Тоже осторожничал?

— Компьютер играл супер! Константин Львович с Варданом Георгиевичем и с Олегом Игнатьевичем придумали такой дебют в третьей партии! Вардан Георгиевич сказал, что этому шедевру точно место в шахматном учебнике, а компьютер как будто прочитал у Константина Львовича мысли. И после третьего хода, когда Константин Львович только начал готовить позиции, он сначала все перекрыл, а потом выстроил такую контратаку, что у Вардана Георгиевича чуть не случился сердечный приступ. А когда он белыми играет, с ним вообще бесполезно. Вардан Георгиевич говорит, что дело тут не только в феноменальной вычислительной мощности, а еще в очень удачном алгоритме, но если поиграть с ним подольше, то и в самом лучшем алгоритме все равно найдутся щели, и тогда мы его обязательно победим. Вардан Георгиевич собирался после пятой партии засесть за детальный анализ…

— А у Болотникова тоже ничего не получалось? — перебила Брусникина, метнув на Гордеева укоризненный взгляд.

Гордеев виновато пожал плечами, разговор действительно слишком близко подошел к теме смерти Мельника. И пусть Данила не выглядел убитым горем, все равно ребенок есть ребенок.

— Вардан Георгиевич сказал, что Болотников просто обречен на проигрыш. Потому что он неуживчивый и самодур. Что для турнира такого уровня нужна команда, а Болотников всегда все решает сам и плюет на советы, если они ему не нравятся. Константин Львович всегда со всеми советовался. Во время турниров Вардан Георгиевич сам решал, когда ему спать, что кушать, сколько гулять, можно ли бегать или только плавать. И Константин Львович всегда его слушался. Вардан Георгиевич сказал тете Константина Львовича, что это не инфантильность, а дисциплина. А когда Константин Львович с Болотниковым играл прошлый турнир, они с Варданом Георгиевичем даже жили вместе. И на этом матче Константин Львович тоже со всеми советовался, даже со мной. Правда, перед самой первой партией он, не спросясь Вардана Георгиевича, пригласил в команду Олега Игнатьевича, и Вардан Георгиевич очень рассердился. А Олег Игнатьевич тоже хороший тренер, и все равно Вардан Георгиевич был главным, поэтому они сработались. А когда Константин Львович белыми чуть не проиграл, ничья удалась только потому, что он не начал устраивать самодеятельность, а доиграл, как было спланировано. Хотите, я сбегаю за доской и покажу вам эту партию? Или нет, лучше потом, за три минуты я не успею все показать.

Гордеев посмотрел на часы и с удивлением обнаружил, что из пятнадцати минут, заказанных Мовсесяном, истекли как раз двенадцать. А ведь у Данилы часов не было. Мальчик объяснил:

— Это меня Вардан Георгиевич научил. Он говорит: хорошему шахматисту необходимо обострять чувство времени. Я очень много тренировался и теперь могу интервалы чувствовать с точностью в десять секунд. Но только когда не сплю. А Болотников мог даже спать, например, заранее запланировав, шесть часов тридцать семь минут. Поэтому у него за последние три года ни одна партия не дошла до цейтнота. Кроме предпоследней с компьютером. Компьютер его вообще расконцентрировал. Он играл против Болотникова так, как играет сам Болотников: один раз за две минуты сделал шесть ходов. Мы с Варданом Георгиевичем смотрели, и Вардан Георгиевич сказал, что компьютер сломался, ходы детские, беззубые, что Болотникову несказанно повезло и надо ставить мат в три хода. А Болотников растерялся, начал просчитывать позицию и проиграл. А Вардан Георгиевич потом с Константином Львовичем анализировали эту партию и все-таки поняли, зачем компьютер так сделал. если бы Болотников начал атаковать, то проиграл бы еще быстрее. А Болотников после партии сказал, что компьютер пытался влезть ему в мозг и он во время игры был словно парализован, не мог сосредоточиться и мобилизоваться.

— Он прямо так и сказал: «компьютер пытался влезть мне в мозг»? — ухватился Гордеев.

— Нет. «Эта чертова груда железа пыталась влезть мне в мозг» — так он сказал. У меня хорошая память, я ее тоже тренирую с Варданом Георгиевичем, шахматисту нужна хорошая память. А Вардан Георгиевич, наверное, уже освободился. Теперь вы должны дать мне свою визитку и сказать, если я что-нибудь еще вспомню, то могу вам позвонить, так всегда в кино делают полицейские и остальные тоже.

Гордеев протянул мальчику визитку:

— Любишь полицейские истории?

— Не люблю. Раньше любил, когда был маленький. — Данила внимательно прочитал карточку и спрятал в карман джинсов. — А вы на самом деле хотите узнать, почему Константин Львович сделал с собой то же самое, что и Болотников? Или почему Болотников умер? Вообще-то, Вардан Георгиевич запретил мне об этом разговаривать и думать тоже запретил, чтобы не волноваться перед турниром, но сам он все время об этом думает, даже на тренировках стал рассеянный, и все время что-то обсуждает с тетей Константина Львовича. А мне кажется, что Константин Львович захотел побыть таким же смелым, как Болотников, и потому умер, а почему Болотников умер, я очень хотел бы знать, но пока не знаю. Пойдемте, иначе Вардан Георгиевич уйдет обедать и вам придется ждать его еще целый час.

Мовсесян стоял у лифта с пожилой импозантной дамой. Дама была в голубоватой норковой шубе, едва не подметавшей полами ковровую дорожку, и маленькой норковой же шляпке, Мовсесян — в костюме без пальто. Очевидно, он провожал свою гостью, и в ожидании лифта они мило беседовали.

— Вардан Георгиевич, — бросился к нему Данила, — тут к вам пришли из шахматной федерации.

Мовсесян определенно растерялся, как будто его застали за чем-то неприличным, потом вдруг помрачнел и, не глядя на визитеров, напустился на мальчика:

— Разве тебе не пора обедать, Даниил?! Снова нарушаешь режим?

Данила обиделся, но оправдываться не стал, развернулся и пошел в свой номер.

— Гордеев, Брусникина, правильно? — буркнул Мовсесян. — Воскобойников мне звонил, я готов с вами поговорить, хотя, убейте меня, не понимаю, о чем еще можно разговаривать. Да, извините, знакомьтесь: Ангелина Марковна — тетя Константина Мельника.

Дама одарила Гордеева и Брусникину снисходительной улыбкой. Рядом с невысоким, основательно сутулым Мовсесяном она выглядела поистине величественно: королевская осанка, гордо вскинутый подбородок. Было ей порядком за пятьдесят, но она прекрасно сохранилась, и гладкость надменного лица портила лишь одна морщина от левого уголка рта к подбородку — признак властности. Или желчности.

Подошел лифт, но она передумала спускаться.

— Все, что мог рассказать, я рассказал следователю, — так же недовольно продолжал Мовсесян. — Добавить мне совершенно нечего. Произошедшее просто не укладывается в голове, и дать пристойного объяснения случившемуся я не в состоянии. Впрочем, вам это, наверное, уже известно.

Брусникина и Гордеев практически синхронно кивнули в знак согласия.

— Тогда зачем же вы пришли?

— Болотников утверждал, что во время матча компьютер оказывал на него морально-психологическое давление… — начал Гордеев.

— Ах, вот в чем дело! — вмешалась тетушка Мельника. — Я предрекала вам, Вардан Георгиевич, что так и будет. Они костьми лягут, чтобы только замолчать, не придать огласке, похоронить и забыть!

— Любезная Ангелина Марковна, вас ждет такси. — тренер порывисто нажал кнопку вызова лифта. — Я думаю, сам смогу разобраться с господами…

Двери лифта тут же открылись, кабина так и стояла на шестом. Тетушка холодно кивнула «господам», бросила «до свидания» Мовсесяну и гордо ретировалась.

— Доброго здоровья, — пожелал тренер уже закрывшимся дверям. — Итак… — Он несколько раз перебежал глазами с Гордеева на Брусникину и обратно и в конце концов остановился на Брусникиной. — Итак, я не стану спрашивать, чьи именно интересы вы намерены защищать. Меня, собственно, это не касается. Но Болотников действительно жаловался после одной из проигранных партий, что в какой-то момент испытал состояние, близкое к погружению в транс, к гипнозу или еще чему-то подобному.

— Он настаивал, что именно компьютер вызвал это погружение в транс? — спросил Гордеев.

— Он был как всегда не в меру эмоционален и, разумеется, не сумел описать, что именно с ним произошло, но окружающие поняли его именно так.

— А Мельник? Он жаловался на что-либо подобное?

— Разумеется, нет, иначе мы ни за что не согласились бы на продолжение матча.

— Не жаловался вообще, — продолжал допытываться Гордеев, — или не жаловался до смерти Болотникова?

— Константин, вне всякого сомнения, погиб по той же самой причине, что и Болотников! И можете передать своему начальству, спевшемуся с Development Comp.Inc., что мы этого так не оставим! — сорвался Мовсесян, но очень быстро овладел собой и уже более миролюбиво подвел черту: — У меня очень мало времени, и вообще, я считаю разговор исчерпанным.

4

Они молча спустились в холл, молча уселись в машину Гордеева. Брусникина почему-то второй день была без машины. К Болотникову, вернее, его вдове, нужно было ехать на Кожевническую улицу — недалеко, но по заснеженным улицам ехали минут двадцать. И за всю дорогу оба не проронили ни слова. Только перед самым подъездом Брусникина, вдруг остановившись, поинтересовалась:

— Вы курите, Юрий Петрович?

— Да, а что?

— Ну так закуривайте. А пока будете курить, мы подумаем, как вести себя с Гончаровой. А то стоять на морозе просто так перед чужим подъездом глупо.

— Глупо стоять, давайте сядем. — Гордеев кивнул на застеленную картонками поверх снега лавочку. В машине ему действительно хотелось курить, но после такого настойчивого предложения напрочь перехотелось.

— Да ладно уж, — брезгливо поморщилась Брусникина. — Собственно, я хотела услышать ваши выводы из услышанного от мальчика и Мовсесяна. Вас так возбудила фраза «эта чертова груда железа пыталась влезть мне в мозг», как будто вы не знали об этом заранее. Болотников, по-вашему, все-таки сумасшедший? Был сумасшедшим?

— Вряд ли. То есть эти его слова можно, наверное, расценить как начало психического расстройства, которое могло стать причиной самоубийства…

— Но вы так не думаете?

— Нет. Раньше думал, теперь — не думаю.

— Почему?

— Потому что погиб еще и Мельник, который ничего подобного не говорил.

— Значит, оба покойника были психически здоровы, правильно я вас поняла?

— Да. Более того, думаю, Болотников мог тогда высказаться абсолютно честно и без всяких преувеличений, компьютер вполне мог каким-то образом на него влиять…

— Даже довести до самоубийства? — насмешливо переспросила Брусникина.

— Да.

— И Мельника тоже компьютер порешил?

— Почему бы и нет? Просто у Мельника психика устроена немного не так, как у Болотникова. Болотников сразу понял, что происходит нечто странное, но не смог сопротивляться, а Мельник либо вообще не понял, либо понял уже в полете.

— Вы фантазер, Юрий Петрович, — хмыкнула Брусникина.

— Совсем наоборот, — пожал плечами он. — Вы сами спросили, что я думаю, я совершенно честно вам ответил. Но я при этом не собираюсь немедленно докладывать Воскобойникову и предъявлять обвинения разработчикам «Владимира I», поскольку мои выводы основаны на очень небольшом количестве фактов. Появятся новые факты, возможно, придется пересмотреть и выводы.

— А как вам выпад Мовсесяна о том, что Шахматная федерация спелась с Development Comp.Inc. и собирается спустить все на тормозах?

Это что, провокация, прикинул про себя Гордеев, Воскобойников сомневается в его лояльности? Или после второй смерти Шахматная федерация и Development Comp.Inc. действительно спелись?

— Мовсесян меня порадовал, — ответил Юрий Петрович, сделав вид, что не понял глубинной сути вопроса. — Если его так легко вывести из себя, будем этим пользоваться и узнаем много интересного, согласны?

— Абсолютно.

5

Брусникина вошла первой, взяла вдову за руку и тихо сказала:

— Лерочка, дорогая, еще раз примите мои соболезнования. Это все ужасно. Вы не представляете, как я вам сочувствую.

— Да-да, вы звонили, — едва кивнула Гончарова, глядя мимо Брусникиной — на Гордеева. — Из шахматной федерации? Не помню, как вас?..

— Гордеев Юрий Петрович.

— Конечно-конечно, раздевайтесь, проходите. — она высвободила руку, протянула ее Гордееву, едва коснулась его ладони холодными пальцами, грациозно развернулась, тряхнув волосами, и крикнула куда-то в глубь квартиры: — Стас!

В дальнем конце коридора показался крупный упитанный господин в строгом костюме и домашних шлепанцах, молодой, лет двадцати восьми, не более, с мятым недовольным лицом; он разговаривал по мобильному телефону, раздраженно стиснув его в ладони и отстранив подальше от уха.

— Да ни хрена! — произнес он громко и с прононсом, не заботясь о том, что привлекает всеобщее внимание. — Ты меня понял?! Не дай бог!

— У нас очень деликатный вопрос, — понизив голос, заметила Брусникина. — Если вам сейчас неудобно, давайте мы придем в другой раз, в любое время, когда скажете.

— Ни в коем случае. Никакого другого раза! — резко возразила вдова и, обернувшись, окликнула господина с мобильным телефоном: — Стас, прими людей! — затем, встретившись взглядом с Гордеевым, смягчилась и добавила: — проходите, пожалуйста. Подождите несколько минут, я угощу вас тибетским чаем. — Уже скрывшись наполовину в кухне, она остановилась, сочтя нужным объясниться: — Стас — друг Богдана по шахматам, и вообще по деловым вопросам, он в курсе. Больше, чем я.

Брусникина и Гордеев следом за Стасом прошли в голубую гостиную: голубые стены и потолок, голубой ковер, голубые шторы, голубая мягкая мебель, серебристые телевизор и музыкальный центр тоже отсвечивали голубым из-за приглушенно-голубого света люстры.

— Норинский, — представился Стас, тяжело падая в кресло, — Станислав. Присаживайтесь, я вас слушаю.

— Есть несколько вопросов в связи со смертью Богдана и Константина Мельника. Мы обязаны их выяснить, — объяснила Брусникина, не вдаваясь в подробности.

Объяснение Норинского устроило, он закивал и развел руками:

— Да, конечно… Из ряда вон! Как его угораздило? — он замолчал и принялся нервно растирать пальцами виски.

— А Мельника? — не позволил ему затянуть паузу Гордеев. — Отчего, по-вашему, следом угораздило Мельника?!

— Не знаю. Про Богдана могу рассказать. Я проверил через людей совершенно надежных: со следствием все чин чином, самоубийство — сто процентов. Следов борьбы нет — раз, следов насилия нет — два, свидетели…

— Это все нам известно. Нас интересует…

— Беспокоит! — перебила теперь уже Гордеева Брусникина. — Нас беспокоит причина.

— Или повод, если вы видите разницу.

Брусникина тайком от Норинского недовольно зыркнула на адвоката. Гордеев сделал невинное лицо: дескать, ладно, переругиваться будем потом.

Норинский на них не смотрел, он закурил и уставился в потолок.

— У Богдана, конечно, характер был тот еще! Твердый был характер. Он из себя ничего лепить не позволял. Цельный был человек и — к вопросу о причинах и поводах — никогда особо не напрягался. Не получилось что-то: проанализировал, разобрался, что и где не так, наметил, чего надо сделать, и — вперед. Получилось — тоже особо долго не гордился, пёр себе дальше и выше.

— То есть две подряд проигранные компьютеру партии не могли, по-вашему, подействовать на него столь сильно… — попыталась уточнить Брусникина, но Норинский перебил:

— Чтобы он разуверился в себе и решил, что жить дальше не стоит?! Да бред это все собачий! То есть я понимаю, что все-таки себя-то он убил. Но… Короче, я не знаю, как вам объяснить. Его надо было знать, чтобы понять, что я имею в виду. Есть у меня приятель, Гена Осокин, депутат Мосгордумы, руководит секцией аквалангистов. Они ныряют на Волге, в Крыму, на Каспии, на Истринском водохранилище зимой — короче, повсюду. Позапрошлым летом был шахматный турнир в Нижнем Новгороде, Богдан его выиграл, и как раз Гена с командой там оказался в то же самое время. Я их знакомил, но все это было шапочно, на уровне здрасте-до свидания: при такой занятости у Богдана близких друзей, кроме меня, вообще нет. Не было. А тут он увидел, как Гена с ребятами погружается, и запал на этот дайвинг, даже по окончании турнира на несколько дней задержался — точнее, они с Лерой задержались, она к нему тогда приезжала. А у Богдана были проблемы с легкими еще с детства, астма не астма, короче, не все в порядке. Но вот ему захотелось — уперся он. Мне сказал: «Следующим летом ныряю на пятьдесят метров!» — и каждый день выполнял дыхательные упражнения, как-то выкраивал время, ходил к Гене в секцию и на следующий год в июле организовал выезд на Рижское взморье, уломал меня, своего тогдашнего тренера, еще каких-то знакомых и при всем народе нырнул. На пятьдесят метров. Один раз. И забросил это дело. Добился, доказал и — успокоился. Понимаете, что это значит? Это значит, что, если он проиграл этой железяке два раза, для него обыграть ее в конце концов наверняка стало бы делом принципа. Он бы не угомонился, пока не обыграл. Он еще с детства был таким: всегда всего добивался. Мы вместе учились с девятого класса, и нас всех тогда жутко доставала злобная историчка. Все поголовно ее боялись, а эта корова давила и давила, «недоумок» — это у нее самое ласковое обращение было к пацанам, у девок сережки отбирала, косметику всякую и никогда никому больше четверки не ставила. Проблема в том, что она при этом была еще и директриса, так что и пожаловаться по-хорошему было некому. А школа замухрышная, дети министров с нами не учились. Короче, не о том речь. Богдан один сумел подбить четыре класса в полном составе, и мы всей толпой отказались ходить на ее уроки. Вышел грандиозный скандал. Но не могла же она сто с лишним человек из школы выпереть и сто с лишним двоек в четверти поставить. В итоге дошло даже не до районо, до гороно. Приехал какой-то надутый ублюдок нас уговаривать. Грозился, слюни пускал. А Богдан ему — пусть извиняется, а то мы уже телевидение заказали, а если не поможет, устроим голодовку протеста. И корова эта извинилась. При всех. А потом вообще из школы свалила, даже, говорят, из Москвы съехала. И опять же фишка в том, что кто другой бы в штаны наложил такое предлагать и потом признать, что от него идея исходила. Перевелся бы потихонечку в другую школу или тренерам своим пожаловался, что есть, мол, стерва — аттестат портит. А Богдан? Он сознательно пошел на скандал, на конфликт. Потому что посчитал, что сваливать, поджав хвост, — это себя не уважать.

— Но если не проигрыш, тогда что могло побудить его к самоубийству? — домогалась Брусникина. — Может, были какие-то другие причины?

— Неоперабельный рак? Безответная любовь? Еще что-нибудь в этом роде? — усмехнулся Норинский. — Нет, не было ничего такого. Я ничего такого не знаю, а если было бы — знал бы.

— А Мельник? — напомнил Гордеев. — Они ведь оба покончили с собой. Одинаково. В одном и том же месте. И объединяла их только игра с компьютером.

— Про Мельника ничего не знаю. Богдан говорил, что он мямля, придурок и маменькин сынок. Вот такой мог, я думаю, из-за любого облома обидеться и прыгнуть. Только кто вообще сказал, что между их смертями есть связь? Тем более между причинами, из-за которых они наложили на себя руки?

— Эй! Кто-нибудь, помогите мне! — раздалось из кухни.

Поскольку Норинский на помощь не торопился, пошел Гордеев. Валерия укутывала ватной куклой чайничек на подносе.

— Вы не могли бы достать вон ту бутылку? — попросила она.

Довольно высоко, но все же не настолько, чтобы она сама не могла дотянуться, в кухонном шкафчике на специальной проволочной стойке покоился целый набор разнообразных винных бутылок. Гордеев снял самую пузатую — с ромом.

— Тибетский чай нужно приправлять ромом, — объяснила Валерия. — Поставьте вот сюда на поднос и садитесь, чай должен еще пять — семь минут настояться.

Гордеев пристроился на мягком табурете, гадая, был ли этот крик о помощи на самом деле вызван желанием рассказать ему что-то наедине. Похоже, что так. Она уселась напротив, положила руки на стол, судорожным движением сплела пальцы. В начале, в полумраке прихожей, он не мог ее рассмотреть, теперь она села как раз против света, словно предоставляя ему такую возможность. Она была очень красива. Кроме идеальной фигуры (что для модели норма), у нее были еще на редкость правильные черты лица (что для модели редкость) и длинные, ниже пояса, абсолютно прямые золотистые волосы (Керубино ее красит или цвет натуральный?). Черное облегающее платье до пола, наверное, можно было бы назвать траурным, если бы не обнаженные до плеч руки и не очень высокий — до бедра или даже чуть выше — разрез.

— На самом деле я до сих пор не могу не то что привыкнуть — поверить, что Богдана больше нет… — Она в свою очередь тоже пристально разглядывала Гордеева, словно ища сочувствия или чего-то еще. Он не без труда преодолел инстинктивное желание накрыть ее руки своей ладонью и, почувствовав неловкость, отвел глаза:

— Конечно…

— Мы были так счастливы. Это была любовь с первого взгляда, понимаете? Он полюбил меня с первого взгляда. А я потом его тоже с первого. Он сделал мне предложение в Милане. Специально приехал туда. Мы показывали новую коллекцию Грекова, он подошел ко мне после дефиле. Я его до того никогда не видела и даже не знала, кто это. Он сказал что-то вроде… вы привлекательны, я — чертовски привлекателен, помните, как в кино?

— Чего же тут время терять, да? В полночь, — продолжил Гордеев. — Прямо так и сказал?

Нелепая двусмысленная ситуация: она как бы делилась своим горем и в то же время, он готов был поклясться, она кадрила его! Почему?

— Не помню… Я так обалдела, что даже не запомнила слов. Просила потом повторить, он не захотел, сказал, что это можно говорить один раз в жизни. Но в каких-то нескольких фразах он тогда смог объяснить, что он международный гроссмейстер, что у него ужасно блестящие перспективы, что он меня до безумия любит и что всю жизнь будет носить на руках. У него были такие глаза! Короче, я посмотрела на него и согласилась выйти за него замуж. Потом однажды он признался Станиславу, я случайно услышала, что я — его самая блистательная победа… — Она тяжко вздохнула и потянулась за сигаретами, Гордеев щелкнул ее зажигалкой. С минуту она молча курила, порывисто выплевывая дым. — Мы, конечно, нечасто могли побыть вдвоем. У меня постоянные съемки, у него соревнования, подготовки к соревнованиям. Потом родился Егорка… он сейчас у мамы… и Богдан вообще не мог работать дома, шум его отвлекал, плач… А за день до смерти он сказал, что переночует в гостинице, потому что ему нужно сосредоточиться. Он и раньше так делал, специально потребовал, чтобы у него был свой номер, там отсиживался после партии, приходил туда готовиться перед игрой. А у меня как раз тогда был свободный вечер, я думала, мы сходим куда-нибудь поужинать, но этот ужасный матч отбирал у него все силы.

— Он переживал поражения? — спросил Гордеев. К нему практически вернулась способность соображать, он не то чтобы больше совсем на нее не смотрел, но сосредоточился на нитке каких-то плоских черных камней вокруг ее шеи. — Может, был подавлен?

— Нет, что вы! Богдан — никогда! Он был уверен, что надерет задницу этому компьютеру. он так и сказал. За день до смерти… — она закусила губу и потянулась за новой сигаретой.

— А о том, что компьютер играет не совсем честно, что пытается оказывать на него некое давление, он не говорил?

— Говорил. Но, по-моему, в шутку. Может быть, Станиславу тоже говорил, Стас у него самый близкий друг. Был. Я даже ревновала вначале: Богдан с ним по нескольку раз на день перезванивался, мог у него дома целое воскресенье просидеть…

— Эй, заговорщики, чай будет наконец? — на кухню заглянул Норинский и, видя, что все уже на подносе, подхватил его и поволок в комнату. — Пошли-пошли, а то мы там, значит, от жажды изнываем, а вы тут, значит, шепчетесь.

Валерия сломала в пепельнице сигарету и, вздохнув, поплелась за Норинским. Гордееву показалось, что она еще что-то хотела ему сказать. Не решилась? Или времени не хватило?

Вкуса чая за вкусом рома не чувствовалось совершенно. С таким количеством алкоголя и азербайджанский третий сорт был бы хорош, но Валерия и Станислав хлебали с удовольствием, дружно закуривая двадцатипятиградусный как минимум напиток.

— Мы тут с Евгенией добрались до проблемы: были ли у Богдана враги? — усмехнувшись, заметил Норинский. — И я, как ни пыжился, не смог никого вспомнить. А ты, Лера? Приходит чего-нибудь в голову?

— Враги? — непонимающе переспросила Гончарова. — Нет, мне кажется. Но какая разница? Вы что же думаете, что его самоубийство мог кто-то подстроить? Или что его вообще убили? А как же следствие? Нет. — Она решительно замотала головой так, что волосы рассыпались по груди и плечам, накрыв чашку. Норинский бросился помогать, собрал волосы сзади в пучок, закрутил большим узлом на затылке:

— Нормально?

Она кивнула, брезгливо отставила чашку и больше к ней не притронулась.

— Врагов у Богдана не было. Соперники были. В шахматах, конечно. Тот же Мельник. Богдан проиграл ему в Дубае полгода назад. И Осетров… ну, не знаю, Климук, Бэй, Бойков… Но их же нельзя назвать врагами, и вообще, это каким же надо быть психом, чтобы убивать из-за каких-то шахмат?!

— Я так понимаю, что весь этот ваш сыр-бор связан с тем, что Богдан не оставил предсмертной записки. Если бы он написал и объяснил, зачем это делает, то и вопросов бы никаких не было, так? — спросил Станислав. — А это, я вас уверяю, нормально. Богдан, само собой, был человеком организованным, но формалистом он не был и голову всякими там завещаниями и предсмертными записками себе не забивал. Или в шахматной федерации начинается какая-то грызня, на кого-то это хотят повесить?

— Нет никакой грызни, — с максимальной убежденностью возразила Брусникина. — Но есть два немотивированных самоубийства двух примерно одновозрастных гроссмейстеров, которые тренировались и выступали в соревнованиях по схожим программам и графикам…

— Юрий, — перебила ее Гончарова, видимо, пропустившая мимо ушей последние минут пять разговора, — а почему вы спросили меня о нечестной игре компьютера? Все у меня спрашивают про компьютер.

— Кто — все? — уточнил Гордеев.

— Все! Стас, расскажи им, там же все как будто было нормально?

— Все было путем, — недовольно отозвался Норинский. И, предваряя естественный вопрос, откуда такая уверенность, пояснил: — Я исполнительный директор приличной инвестиционной компании и фактически с моей подачи наша фирма вложила кое-какие деньги в этот проект. — И, разом пресекая новые вопросы, отрезал: — Только не надо искать какую-то мутную связь между этими деньгами и гибелью Богдана! Богдан рассказал мне об этом чуть больше года назад, когда еще и не подозревал, что будет сам играть против этого компьютера. Сказал, что задумка там сильная и, может, есть смысл поучаствовать в финансировании. Понятное дело, мы все проверили, прикинули, посчитали, мы как раз специализируемся больше на вложениях в высокие технологии, и решили, что вполне перспективный проект. И он бы начал приносит дивиденды, если бы… Короче, не только семья Богдана осталась без призовых, я тоже в какой-то степени пострадал. Все пострадали. Когда оргкомитет уговорил Мельника продолжить матч, ему фактически обломилась большая часть призового фонда, причем размер выплаты уже не зависел от результата. Но точно зависел от того, будет ли матч закончен. А теперь и эти деньги зависли. Еще какие-нибудь вопросы есть?

— Нет, спасибо, что согласились поговорить. — Брусникина поднялась с дивана.

Норинский пошел проводить их до двери.

— Вы кончали бы людей доставать, — вполголоса посоветовал он. — Все, что могли, мы вам рассказали. Но если, не дай бог, вас опять напрягут обходить всех знакомых погибших, звоните мне. А Леру оставьте в покое.

6

— Пойдемте, что ли, куда-нибудь поедим? — предложил Гордеев, когда они вышли из подъезда. — У меня от этого рома с чаем ужасно шумит в голове и аппетит проснулся просто зверский.

— Насчет аппетита — аналогично. Пойдемте, тут поблизости есть вполне приличное кафе. А в голове у вас шумит от бездонных глаз и россыпи златых кудрей несравненной Валерии. «Проходите, пожалуйста, Юрий…» — Брусникина очень похоже воспроизвела интонации Гончаровой. — Запала она на вас, как выразился бы Норинский. Признавайтесь, что она вам нашептала?

— Рассказала, как Болотников делал ей предложение, и про любовь с неодновременного первого взгляда.

— Что, серьезно?

— Серьезно, а Норинский вам что?

— Показал кабинет Болотникова.

— Тоже голубой?

— Нет, нормальный. В смысле цвета.

— А в смысле форм?

— Много книг: по шахматам, монографии по математике, целая полка посвящена психологии и всяким трактатам о воспитании личности. Книги — это в какой-то степени Болотникову в плюс, а в минус — все стены увешаны всяческими дипломами и снимками его, гениального, с медалями, кубками; в шкафах и на полочках те же медали, кубки, самые разнообразные почетные призы и подарки, обязательно повернутые так, чтобы гравировочку было видно: Болотникову за выдающиеся, особые и тэ дэ заслуги, — в общем, тотальный культ личности хозяина, воплощенный в призах. Я подумала, может, это Гончарова ему прижизненный музей устроила? Норинский сказал — нет, все это барахло сам Болотников собирал и расставлял по полочкам. Но не это главное. Главное, думаю я, что вчера я была права, предположив, что никакие это не самоубийства. Гладенькая картина, нарисованная каким-то очень умным негодяем, прямо у нас на глазах начинает бугриться, ломаться и расползаться по швам. Слишком много вокруг наших погибших подозрительных обстоятельств, вы не находите?

Гордеев ничего не ответил.

— Какие-то непонятные отношения тетки Мельника и Мовсесяна, — продолжала Брусникина, — которые они явно не собирались афишировать, Норинский в домашних тапочках заплетающий косы Гончаровой, сама грациозная Валерия, которая первому встречному готова рассказать, как ей делали предложение, будто провоцируя сделать еще одно. — Брусникина еще раз скопировала Гончарову, выдохнув прерывистую тонкую струйку пара. На морозе пар тут же растаял, а не поплыл как дым. Она попробовала еще раз, и снова не получилось. — Короче, запутанные связи, но самое главное — большие деньги. А это значит, что имеется на самом деле громадье вполне рациональных мотивов для убийства. Или убийств. Убийств, возможно, не имеющих отношения к шахматам вообще или имеющих к ним весьма опосредованное отношение. Что скажете?

— Ничего.

— То есть как — ничего?! — Брусникина остановилась. Гордееву пришлось обернуться и повторить:

— Ничего.

Забавно, подумал он, сегодня они впервые по-настоящему работали вместе, говорили с одними и теми же людьми. Но увидел и услышал каждый свое. Евгения Леонидовна, как заправский сыщик, тут же ухватилась за какие-то деньги, супружеские измены и напрочь забыла о словах Болотникова и намеках Мовсесяна — компьютер неведомо как довел до самоубийства двух шахматистов. Это же тихий апокалипсис! Почему же тогда она хватается в первую очередь за «бытовуху»?! Это часть стратегии, разработанной Воскобойниковым, заготовленные версии, которые Брусникина должна плавно продавливать, отвлекая его, Гордеева, от чего-то главного? Для этого они сегодня вместе?

— Мы, разумеется, досконально проверим все возможные расклады, отработаем все мотивы, — неохотно продолжил он.

— Но?

— Но у меня есть предчувствие, что все ваши «реалистические» построения скоро заведут нас в хороший, добротный тупик.

— Предчувствие? — прищурилась Брусникина.

— Да, обычное предчувствие.

7

Гордеев сидел в ресторане «Пушкинъ», на антресолях, размышлял и пил красное вино с сыром и каштанами. За соседним столиком сидел улыбчивый мужчина, он много и со смаком ел и в спиртном тоже себе не отказывал.

Пять минут назад убежал Щербак, отчитавшийся о проделанной работе. Сыщики «Глории» тщательнейшим образом осмотрели квартиру Гуревича и не обнаружили ни следов взлома, ни свежих следов пребывания посторонних. Несмотря на то что в квартире побывала бригада «скорой» и топтались Гордеев с Брусникиной, Щербак уверял, что рассыпанные бумаги, разбитый цветочный горшок и прочие беспорядки — дело рук самого Гуревича. По поводу троих подозрительных милиционеров Николай тоже кое-что раскопал. Внимание на них обратила не только бдительная пенсионерка. Одна дама, гувернантка юного нувориша из соседнего дома, была до глубины души возмущена тем, что джип, на котором уезжали трое, забрызгал ее любимого воспитанника грязным снегом. Она записала номер машины и собиралась жаловаться. Щербак этот номер пробил. Джип был зарегистрирован на некую фирму «Универсал-Инвест», оставалось выяснить, какие отношения у Гуревича с данной фирмой и имеет ли это отношение к смерти Болотникова и инфаркту Гуревича.

Проверка Болотникова, а теперь уже и Мельника, по муровским каналам не дала ничего. Ни один из них, а также их родственники не привлекались, не фигурировали, даже жалоб и заявлений никаких не подавали. Кроме некоего Артура Львовича Куфмана. Муж суровой Ангелины Марковны погиб в автомобильной катастрофе в 1989 году, и его фамилия, естественно, упоминалась в уголовном деле. Он не был виновником аварии, за рулем сидел какой-то его приятель. Они оба погибли по вине водителя мчавшегося навстречу грузовика…

Хоть и подсказывала Гордееву интуиция, что «бытовуха» — пустышка, что искать надо вокруг компьютера и его разработчиков, но проверять все равно придется все. И Гончарову с Норинским, и тетушку с Мовсесяном, и все, что понарассказал Данила о сложных отношениях в команде Мельника, и справедливость отзывов Мовсесяна о Болотникове. И все это могут сделать, конечно, не Брусникина с Заставнюком, а только Щербак с Головановым, а он даже на текущие расходы ребятам не может выдать, потому что, видите ли, Воскобойникову взбрело в голову использовать только своих, доморощенных детективов.

Невесело размышляя обо всем этом, Гордеев механически разглядывал висящую на стене «Сравнительную таблицу скорости некоторых движений» — парохода, велосипеда, скаковой лошади, пушечного ядра и звука.

Улыбчивый мужчина за соседним столиком отсалютовал ему рюмкой коньяка. Гордеев машинально приподнял свой бокал и допил «Божеле нуво». Тут принесли счет, он расплатился и вышел из ресторана. Сел в свою машину и стал разогревать двигатель. Через две минуты выехал со стоянки и неспешно поехал по Тверскому бульвару. Погода была ничего себе, примерно ноль градусов и почти без снега, а для автомобильной Москвы это, как известно, самый оптимальный вариант. Сзади посигналили, и Гордеев сместился в свободный правый ряд. Но сигналы не прекратились. Юрий Петрович увидел, что следующий позади «БМВ» предлагает ему притормозить… Это было странно, знакомых у него, конечно, много, но никого он не мог припомнить на такой машине. А впрочем, мало ли, люди сейчас меняют машины как перчатки. Это только он, да, пожалуй, еще Денис Грязнов годами способны ездить на одной и той же.

Гордеев притормозил и ждал, что к нему подойдут. Сам выходить из машины он был не намерен. Тут у него зазвонил телефон.

— Юрий Петрович, — сказал незнакомый мужской голос, — будьте добры, пересядьте ко мне в машину на два слова.

— Чего ради? — сказал Гордеев, не вступая в дискуссию относительного того, откуда незнакомцу известен номер его телефона.

— Вашего клиента ради.

Гордеев подумал немного и вылез из автомобиля. Пересел в «БМВ», который, оказывается, стоял в полусотне метров сзади — идти пришлось немало. И не слишком удивился, обнаружив там соседа по ресторану «Пушкинъ» — улыбчивого прожорливого мужчину.

— Что вам нужно?

— Мне ничего не нужно, — широко улыбнулся тот. — Зато, кажется, вам нужно слишком многое. И меня послали попросить вас, очень вежливо попросить, заметьте, что я и делаю с нескрываемым удовольствием, поскольку больше всего на свете после хорошей трапезы люблю общаться с интеллигентным собеседником, так вот, меня послали попросить вас умерить свои фантазии. Вы, конечно, человек не глупый, и с воображением у вас все в порядке, но знайте меру…

— Я не понимаю, о чем вы говорите.

— Вы знаете, о чем я говорю. И какого клиента имею в виду.

— Я одновременно веду до пяти дел.

— Но не во всех же пяти делах вы до такого дофантазировались.

Гордеев обратил внимание, что руки улыбчивого мужчины совершенно неподвижны. Одна лежит на руле, другая покоится на колене. И даже мизинец не дрогнет. Однако, выдержка. Такое иногда можно встретить у бывших военных.

— И все-таки я по-прежнему не понимаю, о чем вы?

— Ну конечно! И знаете, вот ведь парадоксальная штука: с одной стороны, ваши изыскания совершенно тщетны, а с другой — они зашли слишком далеко, и вообще…

— Что, «вообще»? — непринужденно спросил Юрий Петрович, но на самом деле он чувствовал себя далеко не блестяще. Было, мягко говоря, не по себе. К тому же он совершенно не понимал, что происходит.

— Ничего. Я вам все сказал, и будьте любезны, выйдите из машины. Покиньте салон, так сказать, — тоном стюардессы предложил «улыбчивый».

Вернувшись в свою машину, Гордеев позвонил Рубинову. Собственно, из пяти, а вернее, четырех дел, которыми Юрий Петрович в данный момент занимался, интерес «улыбчивого» могли вызвать только Рубинов и гроссмейстеры-самоубийцы. Остальные: две давние и скучные тяжбы — раз в год давал консультации — рутина. У Матвея оба телефона молчали — и домашний, и мобильный. Что ж, на нет и суда нет… Или гроссмейстеры-самоубийцы все-таки? Кому-то не понравилось, что он ухватился за «компьютерную» версию? Нужно сегодня же затребовать у Воскобойникова все материалы по фирме-разработчику. Надо выяснить, что собой представляют эти Development Comp.Inc.

Но когда он уже подъезжал к своему дому, на мобильный телефон снова позвонили, на этот раз голос был женский и тоже незнакомый. Отчего-то Юрий Петрович сразу почувствовал, что услышит сейчас что-то нехорошее. Хорошего сегодня ждать уже не приходилось.

— Гордеев Юрий Петрович?

Кажется, весь город теперь знал его телефон.

— Да. С кем я говорю?

— Дежурная сестра отделения реанимации института имени Склифосовского. К нам доставили человека, у которого нашли вашу визитную карточку. Возможно, вы его опознаете, потому что никаких документов при нем нет.

— Он жив?

— Да. Но он без сознания.

— Опишите его, пожалуйста.

— Высокого роста, худощавый, вьющиеся темные волосы, года двадцать три — двадцать пять. Родинка на левой щеке.

— Керубино, — вздохнул Гордеев.

— Как вы сказали?

— Его зовут Матвей Рубинов. А что с ним случилось?

— Его сильно избили. Сломали ребра, несколько пальцев на руках, нос. Сотрясение мозга сильное. Его привезли к нам пять часов назад, однако он по-прежнему без сознания. Но жить будет. И еще его… изнасиловали.

— Что?!

— Вы слышали, что я сказала.

Гордеев схватился за голову и поехал в Склиф. Теперь он не знал, что и думать. Неужели все это правда? И есть какие-то разноцветные существа, которые вытворяют с бедным Матвеем, то есть с Керубино, всякие ужасы?!

8

Попытка интервью с Леонидом Дименштейном корреспондента специализированного английского издания «Chesstime»:

— Как-то вы сказали, что вам удобнее жить в своем мире, где главное место занимают шахматы. А какое место в этом мире занимают шахматные компьютеры?

— К черту ваши компьютеры! Меня, как и всякого профессионала, беспокоит ситуация в шахматном мире. «Верхушке», замечу, жаловаться особенно не на что. Я же говорю о многих тысячах профессиональных игроков, которые к элите не относятся. Они в очень тяжелом положении. Вы, наверное, знаете, как трагически закончил жизнь гроссмейстер Лембит Оль? Он был очень хорошим шахматистом. И это лишь наиболее яркий пример. А сколько ежедневно происходит менее громких трагедий, не знает никто! Жизнь неэлитного шахматиста-профессионала чрезвычайно нелегка. И, конечно, надо что-то делать, чтобы «верхушка» не ограждалась от остальных турнирами типа Линареса или «Вейк-ан-Зее». Ситуация крайне несправедливая: те, кто выпадает из привилегированной обоймы, должны предпринимать прямо-таки сверхчеловеческие усилия, чтобы их вновь пригласили в элитарный клуб! Какого хрена? Дайте людям нормально зарабатывать!

9

Воскобойникову Гордеев сказал, что отрабатывает контакты Болотникова и Мельника (этим на самом деле занялся Щербак), а сам сосредоточился на Керубино.

Он еще раз тщательно опросил знакомых, друзей и клиентов Рубинова, которых смог определить по его записной книжке. Заново и многократно прослушал три кассеты с записями «похищений», но это выглядело натуральным фэнтази и ничего не дало. Он переночевал в его квартире, вооружившись видеокамерой и крепким кофе. Тоже безрезультатно. Никто не появлялся. Никто не звонил. Никто не интересовался Рубиновым.

Может быть, не интересовался потому, что знал, что дома его больше нет?

Гордеев регулярно звонил в Склиф и приезжал туда три раза — просто поговорить с докторами, но ничего, к общему недоумению, не менялось. Двое суток Матвей так и не приходил в сознание. Происходило что-то странное: жизненные показатели его были в норме, во всяком случае, полностью соответствовали полученным травмам, никаких внутричерепных гематом обнаружено не было, сотрясение мозга, как правило, не сопровождается комой, но он был в коме. И доктора даже не строили прогнозов, когда он придет в себя. Впрочем, как объяснил Гордееву один нейрохирург, травмы головы — такая иррациональная вещь, после которой с человеком может быть что угодно. Например, дольше жить после этого будет.

Гордеев корил себя за то, что не проследил за улыбчивым мужиком из «БМВ», а впрочем, наверно, это было нереально: насколько помнил адвокат, когда он вернулся в свою машину, «БМВ» уже и след простыл. Наверняка «улыбчивый» специально остановился далеко позади, чтобы иметь потом фору. Юрию Петровичу казалось, что когда он подходил к «БМВ», то бросил взгляд на номер машины, но, как ни тужился теперь, вспомнить его не мог…

Он сидел в офисе «Глории», когда позвонила Брусникина. Сева Голованов только начал рассказывать:

— …Наряд милиции, который его обнаружил и вызвал «скорую», был там примерно в половине пятого утра. Керубино лежал в пижаме и махровом халате на плитах у самой воды, ну, в смысле у края льда. Его дом там во втором ряду стоит, не прямо окнами на Москву-реку, и этот псих, получается, среди ночи поплелся в тапочках даже не во двор, а фиг знает куда. То ли он хотел реку по льду перейти, то ли топиться шел, да забыл, что лед стоит…

Гордеев извинился и ответил на звонок.

— Можно прямо сейчас поговорить с Колпаковым, — сообщила Брусникина. — Я еду в гостиницу. Присоединитесь?

Черт! Конечно же, в самый неподходящий момент! Как не хотелось сейчас разрываться между двумя делами!

А с другой стороны, и на одном Рубинове зацикливаться нельзя. так и не понятно ведь, что имел в виду «улыбчивый».

— Давайте через полчаса, хорошо?

— Хорошо, жду вас у главного входа.

До «Хилтона» от «Глории» ходьбы было минут пять, но Юрий Петрович хотел закончить с Севой.

— Где и кто его бил, не выяснено?

— Ни в квартире, ни во дворе крови нет. Обнаружили только то, что с него натекло, пока лежал. Следов борьбы так называемых тоже нет. Но там обледенелые бетонные плиты, на них много не наследишь. Свидетелей нет. Слушай, а ему в Склифе охрана не нужна, его там не достанут?

— Если бы я знал, кто его достает, я бы знал, нужна ли охрана.

10

— Что вы все привязались к дурачку, какой с него спрос, если он инвалид, умалишенный? Что он вам рассказать может? — возмутилась Галина Башкова, менеджер «Хилтона» по работе с техническим персоналом. — Мне он одно говорил, милиции — другое, вам — третье. У него память как дуршлаг.

— В каком смысле — дурачку? — не поняла Брусникина.

— в прямом. Он же олигофрен, не в курсе, что ли?

— Олигофрен?

— Ну, недоразвитый. Нет, он не буйный, разговаривает нормально, школу закончил специальную. Но — чистый ребенок.

— Как же он работает, если ничего не помнит? — поинтересовался Гордеев, досадуя про себя: что за невезение? Только еще одного психа сейчас и не хватало!..

— А я и не говорила, что он ничего не помнит, — возразила Башкова, поглядывая на часы: ее рабочий день, очевидно, заканчивался. Но не сослалась на занятость, не выпроводила надоедливых визитеров, взялась защищать подчиненного и защищала уже последовательно. — Я просила, чтобы вы его понапрасну не дергали. А память у него просто короткая, и соображает он очень медленно. Если ему долго объяснять и несколько раз, он запоминает. График работы, когда какую территорию убирать, он, например, не сразу, но запомнил. Работает очень старательно, никогда ни на что не отвлекается, как другие, поэтому его этажи всегда чистые, я им довольна. Техники, правда, Алексей боялся первое время: пылесос боялся включать, полотер, да и постояльцев дичится. А когда этот шахматист выпрыгнул — угораздило же его дверь в коридор не закрыть, а Колпаков рядом оказался — он испугался ужасно. Как ребенок. Прибежал ко мне и плакал тут, пока милиция не приехала. Я все допытывалась, что случилось, а он двух слов не мог сказать: "…там, он, окно, он, там, вниз». Заладил одно и то же, я ему хотела валерьянки накапать, а потом подумала: не знаю, можно ли им, недоразвитым, валерьянку, он пил какие-то таблетки, я видела, но какие? Позвала нашего врача, он его кое-как успокоил. Потом я дала ему два дня выходных, чтобы пришел в себя.

— И как он сейчас? Думаете, все уже забыл?

— Не знаю, специально не спрашивала, но на шестой этаж я его больше не ставлю, чтобы лишний раз не беспокоить. Мне наш врач сказал, что идиоты очень беззащитные, если с ними ласково, они хорошо работают, но могут вдруг ни с того ни с сего стать агрессивными.

Так и не взглянув на их документы, Башкова объяснила, где найти Колпакова.

Уборщик мыл лестницу между вторым и третьим этажом. Что-то мыча себе под нос, он самозабвенно скоблил перила. Довольно высокий, хорошо сложенный парень, на вид лет двадцати пяти, белобрысый, с крупными веснушками. Он был так увлечен своим занятием, что пару минут просто не замечал стоявших в двух шагах от него Брусникину и Гордеева. Только удостоверившись, что на пластиковой поверхности нет ни одного пятнышка, он поднял голову и сразу же бросился убирать с прохода свою тележку с ведрами и швабрами:

— Проходите. Я… я не заметил.

Тупая невыразительная улыбка, широко открытые детские глаза, в которых неуверенность соседствовала с горячим желанием угодить.

— А мы, собственно, к вам, Алексей, — сказал Гордеев. — Вы можете нам рассказать, как Мельник выбросился из окна?

Колпаков беззвучно зашевелил губами, зажал себе рот рукой и испуганно затряс головой.

— Не-ет, — выдавил сквозь пальцы. — Нельзя.

— Но почему?

— Нельзя.

— Вам кто-то запретил? — допытывался Гордеев. — Ваша начальница, да? Ваша здешняя начальница?

Колпаков снова отрицательно покачал головой.

— Милиция?

— Угу, — выдохнул уборщик. — Он сказал, нельзя.

— Что, вообще никому нельзя? — улыбнулась Брусникина.

Этот вопрос явно поставил Колпакова в тупик.

— Милиции же можно, следователю можно, правда? — Брусникина уговаривала мягко, медленно, давая возможность Колпакову успевать следить за логикой. — И нам можно.

— Вы — следователь? — расплылся в улыбке уборщик. — У вас есть «Мальборо»? У того следователя мне можно было курить сколько хочешь, и он отдал мне почти полную пачку.

— Нет. Но мы вам в другой раз обязательно принесем.

— Не забудете?

— Нет, не забудем.

— Хорошо. Я с вами буду разговаривать. — Он поднялся на площадку, достал из кармана мятую пачку «Примы» и присел на корточки возле урны. Закурил и замер, уставившись Брусникиной в рот, ожидая вопросов.

— Просто расскажите нам, что вы делали тогда, что увидели, все, что вспомните.

Слово «вспомните» очевидно, употреблять в его присутствии не стоило, поскольку он вдруг как-то напрягся, наморщил лоб, чуть ли не мышечным усилием выдавливая на поверхность требуемую информацию, даже вспотел, но так ничего из себя и не выдавил.

— Было утро, так? — подсказала Брусникина. — Вы работали на шестом этаже…

— Ага! — обрадовался он. — Я пылесосил ковер на шестом этаже. Да?

— Да, конечно, вы все правильно рассказываете.

— Я пылесосил ковер. Ковер был грязный. По нему тогда вчера ходили много людей. На улице был снег. Они ходили вначале по снегу, потом по ковру. Он был грязный, я его пылесосил. Я хорошо работаю. Я умею хорошо пылесосить. У меня бесшумный пылесос. Он не мешает постояльцам. Галина Ивановна говорит, я умею пылесосить лучше всех. Она говорит, я должен гордиться своей работой, потому что я ее хорошо делаю. Она дала мне одну премию. Десять долларов. Я купил себе «Мальборо», а потом спал с хорошей девочкой…

Брусникина, не дожидаясь описания хорошей девочки, мягко вернула его в нужное русло:

— А в тот день вы пылесосили ковер и что-то увидели, так?

— Увидел.

— Что?

— Я увидел: на часах на стенке большая стрелка почти дошла до восьмерки, а маленькая зашла за девятку. Я испугался. Галина Ивановна сказала, коридор должен быть чистым до восьми. Я очень старался научиться понимать по часам со стрелками. Но у меня не получается. Я тогда достал свои часы с цифрами. — Он стащил с брючного ремня довольно крупные электронные часы в прямоугольном пластмассовом корпусе и с гордостью продемонстрировал их Брусникиной. — Когда я ушел с прошлой работы, начальник мне их подарил. Он был очень добрый, всегда давал мне сигареты и пиво. Тут на стекле была трещинка, я ее заклеил…

Гордеев присел на ступеньку лестницы и откровенно зевал. Возможно, Башкова была права, и разговаривать с Колпаковым не имело смысла. Но Брусникина не сдавалась. Она терпеливо выслушивала весь этот бред, согласно кивала, даже взялась поближе рассмотреть заделанную трещинку. Уборщик просто пожирал ее глазами, он наверняка рад был бы помочь, он разбился бы в лепешку, чтобы угодить, но он просто не умел концентрироваться на одной мысли больше десяти — пятнадцати секунд. Он не успевал даже дослушать вопрос, не говоря уже о том, чтобы попробовать сознательно на него ответить. И все-таки он отчаянно пытался:

— Я вспомнил! Я посмотрел на свои часы с цифрами. Там было ноль, семь, четыре, семь. Правильно?

— Правильно. Вы замечательно рассказываете, — подбадривала Брусникина. — Посмотрев на часы, вы сообразили, что успеете сделать работу вовремя, так?

— Ага. Осталось чуть-чуть. Я повесил часы на ремень. Это меня мой хозяин научил. Он сказал, настоящие крутые парни все носят на ремне. Мобилы носят, ножики, часы, пистолеты и еще эти… те, которые пищат…

— Пейджеры, — подсказал Гордеев.

— И вы спокойно закончили пылесосить?

— Я кончил, — подтвердил Колпаков, — и поехал на лифте на пятый этаж. Нужно там было вымыть фикусы.

— Приплыли! — выдохнул Гордеев. — Фикусы! Вымыть! А Мельник выпрыгнул до или после фикусов?!

Уборщик уставился на него широко раскрытыми, непонимающими глазами, с усилием перевел взгляд на Брусникину:

— Я неправильно рассказал?

— Все хорошо, Алексей, вы молодец. Мой товарищ просто пошутил. Это шутка, правда же?

— Конечно шутка, — кивнул Гордеев. — Ха-ха. Смешно.

— Шутка! — засмеялся Колпаков. Смех у него был неприятный, металлический, словно ложкой барабанили по оловянной миске. Нечеловеческий какой-то смех. — Я люблю шутки.

— Давайте вернемся к человеку, который выпрыгнул из окна, — предложила Брусникина, когда уборщик отсмеялся. — Хорошо?

— Ладно.

— Вы увидели открытую дверь, да? А за ней человека, который…

— Он сидел. Потом встал. Открыл окно. Отбежал. Посмотрел на меня. Я думал: пылесос мешает. Я сказал: «Извините». У меня бесшумный пылесос. Если дверь закрыта, его не слышно. Я думал, он рассердился, будет меня ругать. Я хотел убежать. Но Галина Ивановна сказала: постояльцы всегда правы. Если они ругают, надо слушать вежливо и извиняться.

— Но он вас ругать не стал, так?

— Нет.

— Он вообще что-нибудь сказал?

— Сказал.

— Вы можете повторить?

Уборщик сокрушенно покачал головой, ему так хотелось ее порадовать.

— Он очень быстро говорил. Непонятные слова и быстро. Я не понимаю, если говорят быстро и незнакомые слова.

— Не расстраивайтесь, Алексей, — успокоила Брусникина. — Ничего страшного. Этот человек потом разбежался и выпрыгнул, так?

— Я вспомнил! — взвизгнул Колпаков. — Я вспомнил слово. Он сказал: «машина». Два раза. Я молодец? Потом он встал на подоконник и вышел.

— Вы уверены? — переспросил Гордеев. — Он именно вышел? не прыгнул прямо из комнаты, не перегнулся через подоконник и выпал, а вышел?

— Он вышел. — уборщик захлопал рыжими ресницами, не глядя на Гордеева. Что-то привлекло его внимание в урне. Он пошевелил смятые бумажки, почерневшую банановую кожуру, извлек на свет божий пивную пробку, тщательно вытер ее о штанину и, издалека показав Брусникиной, бережно спрятал в карман. — Я коллекционер. И еще я скоро стану знаменитым. Мое лицо будет в газетах. Все меня будут знать.

— В комнате больше никого не было? — спросила Брусникина.

— Никого не было, — повторил он, как попугай.

— А незадолго до того, может, кто-то входил в эту комнату или выходил из нее?

— Никого не было. Я посмотрел — он лежит на асфальте. Потом посмотрел на часы и тогда испугался. Начал быстро пылесосить.

— А потом пошли мыть фикусы, — закончил за него Гордеев.

— Алеша, а вы не заметили, тот человек, какой он был? Веселый, грустный, может быть, злой?..

— Я его не знаю. Про тех, кого я не знаю, я не знаю, какие они. В милиции меня тоже так спросили. А почему я должен придумывать неправду? Я теперь больше не говорю неправду, потому что я всегда попадаюсь.

Брусникина протянула ему руку, стараясь ничем не выдать своего разочарования:

— Спасибо, Алексей, вы нам очень помогли, мы обязательно как-нибудь на днях занесем вам сигареты.

Колпаков долго протирал ладонь о штаны, потом самыми кончиками пальцев коснулся ее руки, просто балдея от счастья.

— Когда вам надо будет натирать дома полы или пылесосить, позовите меня. Я могу хорошо пылесосить…

Гордеев буквально силой отодрал ее от уборщика и, увлекая за собой, сбежал с лестницы.

— Я бы сейчас и сам с удовольствием выкурил пачку… — возмущенно бурчал он себе под нос. — По крайней мере, глоток коньяку…

— Руку оторвете! — вырвалась Брусникина. — Но от глотка чего-нибудь крепкого я бы и сама не отказалась.

— В бар! — скомандовал Гордеев и с порога рявкнул дремавшему у пустой стойки бармену: — Мне — коньяк и апельсиновый сок — даме.

— Даме тоже коньяк, — поправила Брусникина, усаживаясь на высокий табурет. — И платите вы, Юрий Петрович, ибо вели себя просто возмутительно.

— лучше бы спасибо сказали. вы в курсе, что олигофрены отличаются слабым самообладанием и неспособностью подавлять влечения? Еще пара минут, и он в лучшем случае начал бы мастурбировать в кулачок, в худшем — просто на вас бросился.

— Вздор! — отмахнулась она, но скорее из чувства противоречия. Взгляд-то у Колпакова действительно был сумасшедший. — Благодарности вы от меня не дождетесь, но ваше мнение о его видении событий я так и быть выслушаю.

Гордеев залпом проглотил коньяк и жестом попросил повторить.

— По поводу падения Мельника он определенно соврал. Из милицейских отчетов мы точно знаем, что Мельник падал головой вниз, а на сальто в воздухе у него просто не было времени. Да и расстояние от стены до тела было приличное, то есть налицо стандартная парабола полета тела с ненулевой начальной скоростью. И по поводу фикусов — сказка. Башкова утверждает, что Колпаков прибежал к ней сразу, как только увидел прыжок, и ее слова наверняка сможет подтвердить доктор, которого она вызывала. Но почему Колпаков врет — это вопрос. У вас уже есть собственная теория?

— А у вас?

— Естественно. Я практически уверен, что у Колпакова нет собственных причин морочить нам голову. Но кроме неспособности подавлять влечения олигофренам также свойственны крайняя несамостоятельность и повышенная внушаемость, из чего я делаю вывод, что кто-то основательно запудрил ему мозги.

— Только не говорите мне, что это компьютер, — фыркнула Брусникина.

— Не буду. Но замороченный компьютером Мельник вполне мог.

— По вас определенно плачет какой-нибудь «Анти-Букер». За гениальные идеи в области научной фантастики. Спуститесь на землю, тут тоже весело!

— Ну-ну, — огрызнулся Гордеев. — Слушаю вашу сугубо почвенную теорию.

— Слушайте. Можете даже записать. Произошло убийство, Юрий Петрович. Кто-то вышвырнул Мельника из окна. А потом со знанием дела напугал Колпакова. Испугать его не трудно, вы сами видели…

— Что ж ваш убийца и Колпакова следом не выкинул? зачем было так рисковать, оставляя живого свидетеля?

— Не забывайте, свидетеля-олигофрена! Показания которого наверняка не будут признаны в суде. К тому же напуганного свидетеля-олигофрена, который от страха постарается побыстрее все забыть…

— Успешного вам копания в песочнице, — съязвил Гордеев и, бросив бармену деньги, пошагал к выходу. Все его начавшие было зарождаться теплые чувства к ней растаяли как дым. Дура! Ну если и не дура, то самовлюбленная дилетантка!

— Получите посылку из космоса, дайте знать, — крикнула Брусникина ему вслед.

11

Гордеев потер кулаками глаза и решительно выключил компьютер. Все утро он убил на поиски в Интернете, начитался до одурения, но искомого так и не нашел.

— Савелий Ильич, совет дадите?

— Совет? — Заставнюк легко оторвался от листания футбольных интернет-новостей. — Тут вы по адресу. Чего-чего, а этого добра в достатке, всегда с удовольствием!

— Мне нужно подобрать материалы о разрушительном влиянии информационных технологий на психику…

— А полюбопытствовать позволите, раз уж обратились за советом: зачем это вам и как эти материалы вам помогут? — поинтересовался Заставнюк.

— А вы уверены, Савелий Ильич, что хотите знать, зачем это мне? Или вы просто так спросили — для поддержания разговора? Или вопрос подразумевает вежливый отказ?

— Вы язва, Юрий Петрович! Признаюсь, Женя тоже на вас жаловалась. Она просила вам ничего не говорить, так что вы уж меня не выдавайте.

Лицо Гордеева сделалось немало удивленным.

— На что она жаловалась? Я ее обидел?

— Нет. Да, собственно, неважно. Но вы все-таки язва, и она высказалась в том же духе. Ладно, замнем для ясности.

— Хорошо. Но вы не объяснили, отчего вас заинтересовала причина моих поисков?

— О-ха-ха-ха, — пророкотал Заставнюк, лучезарно улыбаясь, однако смех его звучал не вполне натурально.

Было видно, что прямого ответа от него не добиться, поэтому Гордеев пустился в уговоры.

— Я вижу здесь проблему, вернее, чувствую. Но сформулировать четко не могу. Пока не могу. Надеюсь, вы не станете отрицать, что к психологам нельзя обращаться с нечетко сформулированными вопросами. Они же, как и вы, Савелий Ильич, склонны не отвечать на вопрос, а обсуждать мотивы, побудившие его задать.

— А по-моему, Юрий Петрович, ваша проблема в том, что у вас в башке засела какая-то дурь, и вы тщательно пытаетесь это скрыть. Простите за откровенность.

— И в чем же она состоит? — От неожиданной грубой прямоты Гордеев набычился, как ребенок.

— Откуда мне знать? Вы ведь ни сами не признаётесь, ни наводящие вопросы задавать не позволяете! А еще, как человек ученый, подвели под свою дурь научную базу.

— При самой глубокой рефлексии, — начал Гордеев с пафосом, — никакой «дури»… — выдержал паузу и закончил примирительно, — обнаружить в себе не могу.

— Видите ли, Юрий Петрович, — сокрушенно улыбнулся Заставнюк, — изнутри ее практически никак и не распознать.

— Ладно-ладно, Савелий Ильич! Я не стану ничего отрицать огульно. Я утверждений типа «этого не может быть, потому что этого не может быть никогда» не приемлю. Давайте я изложу вам научную базу, а вы мне растолкуете, какая дурь за ней скрывается. Но если вы и снаружи ее не распознаете и не объясните — доказательно! — в чем она состоит, то составите для меня добротную, полновесную справочку.

— Вот, значит, как! — проворчал Заставнюк, заводясь. — ну, давайте посмотрим!

— Итак, вопрос: мог ли шахматный компьютер двух нормальных и притом весьма непохожих друг на друга людей, Болотникова и Мельника, за десять дней довести до такого состояния, что оба они сиганули из окон? Причем по ходу матча ни за одним, ни за другим особых аномалий не отмечалось. На первый взгляд — полная чушь.

— Почему же на первый взгляд?

— Увидите. Давайте разберем все по порядку. Как вы полагаете: работа за компьютером способна оказывать негативное влияние на психику?

— Ну, при определенных обстоятельствах, предположим.

— Нет, не предположим, а совершенно точно. Есть соответствующие исследования, труд оператора повсеместно считается вредным во всех странах и у нас в России. существуют и достаточно жесткие санитарные нормы.

— Ой-ой-ой! — покачал головой Заставнюк. — я подозреваю, они установлены с бо-ольшим запасом! Да и наверняка во время шахматной партии соблюдались. Не сидели же Болотников и Мельник, уткнувшись носами в монитор, и ни одна партия не продолжалась больше восьми часов кряду.

— Конечно. Но не о том речь: все эти нормы рассчитаны на нейтральное по отношению к пользователю офисное или инженерное программное обеспечение. Если вы начинаете играть с компьютером в жесткие игры, такие нормы уже не подойдут.

— Будь по-вашему, — нетерпеливо сказал Заставнюк. — Дальше-то что?

— Погодите. Мы установили: компьютер способен негативно влиять на психику. Теперь дальше. Зададимся таким вопросом: а телесериал, какая-нибудь «Санта Барбара», может деморализовать нормального зрителя? Несомненно! Миллионы людей им болеют или переболели. Но компьютерная игра — это больше, чем сериал, гораздо больше! Потому что игр не счесть, но вы играете в ту, которая вам по душе, которая наиболее полно отвечает вашим склонностям. Это как любимый сериал, в котором вы управляете любимым героем. Вы — это он, он — это вы, вы два сапога — пара, вы — те два рыбака, которые друг друга чуют издалека. А компьютер в этой игре против вас и вашего героя, воплощающего ваше «эго». Вы рыбак, Савелий Ильич?

— Не очень. По правде говоря, совсем нет.

— Я примерно также. Но любой рыбак вам скажет: самая глупая рыба иногда озорства ради с ним играет. Дразнит. А компьютер, побеждающий претендентов на шахматную корону, чуть-чуть поумнее пескарей и подлещиков. Если вы не рыбак, представьте, что вы обыкновенный пенсионер. Все, что у вас есть, — дорогая вашему сердцу фазенда, и выращиваете вы на ней свои обожаемые помидоры. Возитесь с ними круглый год: проращиваете из семян рассаду, высаживаете в парник, рассаживаете на грядки, окучиваете, удобряете, поливаете каждый день, опрыскиваете от черной ножки, фитофтороза и прочих напастей, прореживаете, подвязываете к колышкам — короче говоря, сделали вы их чуть ли не единственным смыслом своей жизни. А под землей, на глубине один метр живет плод секретных экспериментов в области генной инженерии — какой-нибудь antitomatus oligosapiens. Против вас лично он ничего не имеет, но очень любит заплетать помидорным кустам корни в косички, а потом за эти косички дергать. Как рыба наживку — из озорства. И поселился подлец именно на вашем огороде. У соседа-алкоголика помидоры, как назло, краснеют сквозь бурьян, а ваши, которым вы остатки сил отдали, погибают один за другим. Тут недолго и удар заработать. А теперь вернемся к нашим баранам: против вас не безобидный подпочвенный помидорный шалунишка, а высокоинтеллектуальная бездушная машина, специально созданная для борьбы с вами и способная к самосовершенствованию. Пусть изначально по задумке разработчиков борьба должна была ограничиваться только рамками шахматной доски, а это, между прочим, не факт. Но не забывайте: программа самосовершенствующаяся! Чтобы понять, какой смысл заключен в этом слове, давайте задумаемся вот над чем: может ли человек заразиться компьютерным вирусом или стать его переносчиком?

— Тут уж, Юрий Петрович, вы загнули! — радостно потирая ладони, улыбнулся Заставнюк. — Пусть я и не спец в компьютерах — так, клавиши нажимаю, балуюсь, в Интернете статейки почитываю, но на такой откровенной мякине меня не проведешь! Не спорю: у каждого вируса есть создатель, какой-нибудь пакостник, чаще всего малолетний, но болезнь его стара как мир — шаловливые ручки, и лекарство от нее такое же старое и проверенное — хорошая порция березовой каши. А нагадить его вредоносная программа может моему компьютеру, но не моему здоровью.

— Замечательно! А теперь вообразите, Савелий Ильич, пришло вам по электронной почте подметное письмо, а в нем вирус. Безобидный. Скажем, каждый час он вам человеческим голосом рассказывает футбольный анекдот. Вам понравилось, вы возьми да разошли это письмо своим знакомым, чтоб тоже порадовались. Вот вы и стали разносчиком компьютерной инфекции. А теперь, предположим, ваш вирус попал еще к одному малолетнему хакеру. Этот умник в футбол не играет, гулять не ходит, целый день за компьютером чахнет. Анекдоты футбольные ему неинтересны, зато интересно сделать гадость ближнему. Он вирус по косточкам разобрал и переделал. Теперь тот уже не анекдоты рассказывает, а уничтожает вашу информацию, матерно бранится и рассылает от вашего имени ругательные письма — всем вашим знакомым. Скажите после этого, что наш хакер не заразился компьютерным вирусом!

— Не передергивайте, Юрий Петрович! — возмутился Заставнюк. — Это все фокусы, словесная эквилибристика. Вы жонглируете словами, пользуясь их многозначностью.

— Не многозначностью — неточностью терминов. Но за этой неточностью скрывается нечто важное. Люди выражаются неточно не всегда по своей безграмотности. Такие понятия, как «разум», «свобода воли» и многие другие, не имеют четкого определения. До недавнего времени и нужды в том не было, потому что они относились только к человеку, а интуитивно мы и так понимаем их смысл. Но с появлением компьютеров ситуация изменилась, осознание же новых реалий, как всегда, запоздало. Перед нами встала проблема: два выдающихся шахматиста погибли, вероятно, не они первые и наверняка не они последние. А мы от проблемы даже не отмахиваемся, мы ее просто не в состоянии увидеть. В нашем языке нет слов, чтобы о ней говорить! — пользуясь тем, что Заставнюк удрученно молчал, Гордеев продолжил: — вообразите, что такое ваш любимый Интернет? Если отвлечься от деталей, к тому же ни вам, ни мне не известных, это, во-первых, узлы — устройства обработки информации, люди-пользователи и компьютеры, во-вторых — связи, коммуникации, обеспечивающие обмен информацией между узлами. Сеть представляет собой искусственный интеллект, логическими ячейками которого служат узлы. Но узлы ее — люди! И сеть обнаруживает зачатки эмоциональной деятельности. Она стремится к выживанию и стабильности. Вам приходилось бывать в ОВИРе? Да что там в ОВИРе, в ЖЭКе?! Вас никогда не посещало такое чувство, будто вы в чреве огромного враждебного организма. ЖЭК — тоже сеть, паутина. Очень примитивный, не организм даже, просто симбиоз одноклеточных, питающихся жизненными соками инфузорий-жильцов. Интернет, конечно, не столь агрессивен, его узлы не вампиры «мастер-на-участке-будет-после-обеда» и не каннибалы-сантехники «дай-чирик-на-опохмел». Но половина из них — компьютеры, и что происходит в их железных мозгах, нам, людям, понять не дано. Мы обращаемся к информационному каталогу: нет ли книжных новинок? А в ответ получаем приглашение на автобусный тур в Австралию и Новую Зеландию. Нам кажется, это чьи-то бессовестные рекламные проделки, недоработки программистов или вирусы. Короче говоря, только человеческая безалаберность или злой умысел делают работу сети не всегда предсказуемой. Мы не задумываемся, что стоит нам войти в сеть, как во взаимодействие с нами вступают теневые личности, живущие и функционирующие в ней. Некто в ЖЭКе, после двадцатого звонка поднявший трубку и доверительно сообщивший, что мастер Коля сегодня никак не поспеет, потому что до двух он ждет в 120-м доме трактор — перевезти сварочные баллоны, а после полвторого кладовщик уйдет на заседание ревизионной комиссии и вентиль на полтора дюйма выписать со склада не сможет, уже этот некто — теневая личность, равно как и Коля. При всей их, казалось бы, человеческой сущности. А как же быть с сетью? Как установить наличие или отсутствие в ней «сетевых демонов», если инвентаризацию ее не проведешь без ее же помощи?

— Хватит, хватит, все! Позвольте, я подведу итог, — взмолился Заставнюк. — Да, компьютер — дело темное, а кто сомневался? Будь ты хоть с самой светлой головой, переработаешь — беда случится, понятно. Мог и Болотников от перевозбуждения, скажем, нахамить тренеру, а Мельник явиться к Болотникову в гости и тайком написать на холодильнике нехорошее слово. Но отчего они стали вдруг выходить из окон — вот что вы мне объясните!

— Ну что ж, в точку попали, Савелий Ильич! — возбужденно кивнул Гордеев. — признаю. Это самый скользкий момент. У меня есть гипотеза, но подозреваю, она вам покажется утопической. Хотя созрела под влиянием Щапова — психолога, которому я показывал видеозаписи.

— Стоп, Юрий Петрович, так вот же вам и дипломированный психолог! К нему и обратились бы, зачем надо мной изгаляться?

— Щапов — дипломированный демагог. Но из его словесного потока я выудил одну здравую мысль: нельзя стать чемпионом — ни в чем, — напрягая лишь человеческие мускулы или извилины. «Нужна прямая связь с Богом!» Не хочу заводить теософский диспут, будем считать щаповского бога материальным, это — наш подсознательный ресурс, к которому мы в рассудочном состоянии доступа не имеем, разве что во сне, — в общем, дело темное, темнее компьютера. Обращаться к богу ли, к подсознанию может каждый, он, или оно, нас услышит. А вот расслышать ответ и не абы когда, а в нужное время и в нужном месте, да не просто услышать — передать ему в решающий момент бразды правления — совсем другое дело. Тут необходим точнейший приемник! — Гордеев постучал себя по виску. — Человека задавить камнем в три тонны весом легко. Можно убить пулей в девять граммов, но уже гораздо сложнее: нужно ружье, и из него еще нужно попасть в жизненно важный орган. А можно отравить ядом — ничтожным количеством, таким, что не рассмотришь без микроскопа. И, между прочим, яд действует на разных людей однотипно: один скрючивает судорогами все мышцы, другой, наоборот, парализует, третий останавливает сердце. Яд — физиологический — нарушает те или иные, но непременно очень тонкие функции нашего организма, чем тоньше эти функции, тем опаснее токсин, тем меньше летальная доза. Остается предположить, что существует яд психологический, нарушающий работу того самого богоприемника. Симптом отравления — неконтролируемое суицидальное настроение. Болотников выпрыгнул из окна, потому что этот способ самоубийства максимально прост и не требует сознательных приготовлений, которым в моменты просветления он мог противиться. А на Мельника повлиял уже не только вредоносный шахматный компьютер, но и тот факт, что Болотников именно разбился при падении, а не повесился и не застрелился.

— Да-а-а! — Заставнюк какое-то время молчал, возведя глаза к потолку, покачал головой и еще раз добавил: — Да-а-а! Значит, по-вашему, «Владимир I» вырабатывает некий психологический яд? На простых смертных, заземленных и непродвинутых, этот яд практически не действует. Но для просветленных, чемпионов от Бога, использующих глубинные резервы подсознания, действие этого яда подобно, грубо говоря, укусу гюрзы? Я все правильно понял?

— Грубо говоря, да.

— Да-а-а! — снова протянул Савелий Ильич. — Вот, послушайте! Был у меня в молодости хороший друг, Гена Сапронов, ныне покойный, третий вратарь в составе, в официальных матчах вышел всего пару раз. Прыгучий, как кошка, но ростом не удался. Зато пенальти брал бесподобно. Феноменально брал. Где-то он достал книгу про индийских йогов, в те времена — редчайшая редкость, прочел и заболел. Неделю меня доставал: медитация, медитация! Мне в конце концов надело, я ему и сказал прямо: «Гена! Ты, конечно, парень классный, но отстань от меня со своей ересью!». Он, само собой, обиделся. Долго не разговаривали. Потом как-то все утряслось, и вот однажды он ко мне подходит после тренировки: «Знаешь, Сава, дай мне тридцать секунд перед пенальти, и я кого угодно загипнотизирую, как бы ни старался — забить не сможет!» «Ладно! — отвечаю. — пойдем попробуем!». а сам разозлился и думаю: сейчас вколочу ему банан в девятку и тему про йогов закрою. Навсегда. Снова будет Гена нормальный парень. Ставлю мяч на одиннадцатиметровую. Гена вышагивает по линии ворот, хмурится, чего-то про себя бормочет, потом сам подходит к мячу, ба-бах! — в молоко. И говорит на полном серьезе: «Вот, Сава! Кого загипнотизирую, тот даже по воротам попасть не сможет!»

— Да-а-а, — сказал Гордеев, подражая старику, и подмигнул лукаво. — Так поможете, Савелий Ильич!

— Черт с вами, что искать?

— Я же говорил: свидетельства о разрушительном влиянии информационных технологий на психику.

— Говорил! — возмутился Заставнюк. — когда это было?! Англоязычных материалов море, но ничего по существу: или рекламный треп психологов, или истерические вопли зеленых, — продолжал ворчать углубившийся в Интернет Заставнюк. — На русском языке — кот наплакал, а что есть, как вы выразились, — ересь, другого слова не подберешь! Вот слушайте, например:

«Семьи жертв расстрелянных два года назад школьниками в городе Колумбия, подали судебный иск против 25 компаний — крупнейших разработчиков компьютерных игр. Они утверждают, что именно кровавые компьютерные игры, такие как Doom и Quake оказали пагубное влияние на психику двух несовершеннолетних подростков, ставших убийцами. Коллективный иск был подан в окружной суд штата Колорадо от имени семьи погибшего учителя Дэйва Сэндерса и 12 семей колумбийских школьников. Объем моральной компенсации, которую рассчитывают получить искодатели, составляет пять миллиардов долларов».

12

Женя опаздывала минут на пятнадцать. А Воскобойников, как назло, не объяснил еще, где искать этого Чиркова. Утром пришло сообщение на пейджер:

«В 10.00 Чирков Олег Игнатьевич ждет вас в шахматном клубе на Большой Дмитровке».

Чирков — это второй тренер Мельника. Фамилию его они с Гордеевым, конечно, у Мовсесяна узнать забыли, лопухнулись. И шеф подчищал за ними хвосты. Значит, Олег Игнатьевич Чирков…

— Простите, вы — Евгения? — преградил ей путь некто в распахнутой дубленке, с зажженной сигаретой в руке. — Я — Чирков. Вот вышел покурить и вас подождать. Воскобойников сказал, придет по твою душу очаровательная фея. Вот стою, смотрю: одна прошла — не фея, другая… Потом вдруг — бац! то ли видение меня посетило, то ли правда фея…

— Демонстративная лесть должностному лицу, между прочим, может рассматриваться как извращенная форма взятки, — улыбнулась Женя. — Извините, я опоздала.

— Только не надо извиняться! Вы шахматистка? Почему я вас раньше никогда не видел? Вам тренер не нужен?

— Нет, я не шахматистка. Поговорим?

— Могу я по крайней мере угостить вас чашкой кофе или горячего шоколада? Тут через дорогу есть кафе.

— Погода хорошая…

— Уговорили. Давайте гулять. — Чирков зашвырнул в урну сигарету и запахнул дубленку. Ему было лет сорок с небольшим, нездоровый цвет лица, слегка затемненные очки не скрывали, а, напротив, подчеркивали большие круги под глазами, темные длинные волосы упрямо падали на лоб, и он то и дело мотал головой, отбрасывая их назад. — Насколько я понимаю, речь пойдет о Константине, так? И о его гибели?

— Вы, похоже, не слишком убиты горем.

— Не надо язвить, Евгения, — обиделся Чирков. — Феи не должны язвить. Они должны быть мудрыми и терпеливыми. А я… А у меня эта веселость, если честно, — просто реакция. Минут за пять до вашего прихода имел неприятную беседу с Мовсесяном. Шахматисты — это, наверно, прописная истина — в большинстве своем жуткие эгоцентрики, и мы с Мовсесяном тоже не исключение. Когда дело касается работы над конкретной шахматной задачей, взаимопонимание нежданно-негаданно появляется, но потом столь же внезапно исчезает. К конструктивному сотрудничеству в конкретной бытовой ситуации прийти практически никогда не удается.

— Кажется, Мельник пригласил вас работать с ним без предварительного благословения Мовсесяна?..

— Да. И правильно сделал! — Чирков в очередной раз по-лошадиному мотнул головой. Еще б копытом стукнул, подумала Женя. — Не стану петь себе дифирамбы, но Константину в команде нужен был свежий человек, свежая струя. При всех достоинствах Мовсесяна как шахматиста, в качестве тренера он — деспот. Я сильно подозреваю, что именно этот бесконечный прессинг со стороны Мовсесяна так и не позволил Константину до конца раскрыться.

— Но теперь, после смерти Мельника, вам нечего делить и нет необходимости общаться?

— Это, к сожалению, не совсем так. Эпопея, думаю, будет тянуться еще не один месяц.

— Какая?

— С оформлением результатов турнира. Матч, и это не секрет, затевался для демонстрации возможностей нового компьютера. Матч прерван. Прерван не по вине разработчиков, так? А дальше начинаются споры: можно ли считать имеющиеся результаты окончательными? С одной стороны, нельзя — регламент не соблюден, «Владимир» не выиграл достаточного количества партий, чтобы заранее претендовать на победу. Но и признать побежденным его нельзя. И нет уже возможности услышать мнение самих Богдана и Константина о его игре…

Они медленно делали круги по дорожке вокруг заросшей деревьями клумбы напротив центрального входа в клуб. Было достаточно тепло, под ярким солнцем сосульки на низкой железной оградке вдоль дорожки дружно и резво таяли, но Чирков откровенно мерз. Прятал уши в воротник дубленки, управляясь исключительно плечами, поскольку руки из карманов не вынимал, даже кончик носа у него посинел.

— Вы там что-то говорили о горячем шоколаде… — не смогла больше выносить его мучения Женя.

— Кафе через дорогу! — обрадовался Чирков. — «Шоколадница», значит, там просто обязан быть горячий шоколад.

— Но точно вы этого не знаете?

— Не знаю, — покаялся он, — но хоть что-нибудь горячее мы из них вытрясем!

В кафе он долго отогревал о чашку худые руки с длинными, как у профессионального пианиста, пальцами, глотал горячий шоколад, потом капуччино, потом снова шоколад, стараясь не смотреть, как Женя уплетает лимонный пломбир с орешками и медом.

— А почему бы не пригласить кого-то другого повторить попытку? — спросила она, управившись с мороженым. — Что, в стране мало шахматистов-патриотов? Почему вообще пригласили Болотникова и Мельника? У них наибольший рейтинг? Так нет же. Самые молодые? Как будто тоже нет.

— Тут все не так просто. Шахматным компьютером уже никого не удивишь. Когда-то это была новость, сенсация. С компьютером играли исключительно чемпионы мира. Теперь все привыкли и к компьютерам вообще, и к тому, что они могут обыгрывать даже чемпионов. Не хочу сказать, что всерьез играть с компьютером стало немодно. Скорее, все совсем наоборот, даже такие старейшие мэтры, как Смыслов, попробовали себя в виртуальных партиях. Но заполучить действующего чемпиона для тестирования очередной новой разработки все сложнее и сложнее. Тем более конкретно наш случай. Дебютную базу для «Владимира» готовил фактически Осетров, он же модифицировал старый, еще времен Ботвинника, алгоритм, то есть из элементарных этических соображений он лично играть с компьютером не мог. Кто-то отказался из антагонистических соображений, кто-то — из-за участия в других турнирах. Насколько я понимаю, организаторы матча вели переговоры с ветеранами, но там никто особого энтузиазма не проявил. Оставалось или приглашать иностранцев, но это стыдно — русская школа шахмат самая сильная в мире, зачем же нам иностранцы, хотя на Украине, например, сейчас очень сильные шахматисты, можно было их пригласить, — или выбрать из наших помоложе. Так и получилось, что в турнире появились Константин и Богдан Болотников.

— Но почему все-таки нельзя найти еще пару таких же помоложе и доиграть? Всем ведь, наверное, интересно узнать: хороший компьютер или как всегда?

— Деньги, Евгения. Деньги-то кончились! Их и так было немного. Организационные расходы съели половину, наверное. Я, конечно, могу только предполагать, мне смету никто не показывал, но я почти уверен: еще на одну попытку не хватит. Призовой фонд был объявлен: двести сорок тысяч долларов. Сколько-нибудь — как минимум сорок тысяч, но все идет к тому, что намного больше, — должны получить Болотников и Мельник, вернее, их наследники. Если все повторять… в общем, вы понимаете. Спонсоров набралось много, но дали все по чуть-чуть. Ни российская, ни международная шахматная федерация финансировать проект, естественно, не будут. А фантастический слух, не представляю, откуда взявшийся, о том, что именно «Владимир» довел Болотникова и Мельника до самоубийства, вообще отбил у кого-либо желание вкладывать деньги в проект.

— Мовсесяну это не кажется фантастикой, — заметила Женя.

— Вот именно! — подхватил Чирков. — Вот именно, черт бы его побрал!

— Из-за этого вы с ним сегодня поцапались?

— Да. Он собрался на встречу с организаторами матча и разработчиками и настоятельно просил меня избавить их общество от моего присутствия.

— Почему?

— Да потому, что Мовсесян собирается выколачивать из них деньги именно под лозунгом агрессивности и даже смертельной опасности «Владимира I». А я эту точку зрения категорически не разделяю. Причем не на пустом месте. Я тоже в какой-то степени приложил руку к разработке дебютной базы «Владимира»: по просьбе Осетрова я подбирал и систематизировал наиболее яркие партии Мельника, их анализ впоследствии был заложен в память компьютера, я видел тесты, я сам сыграл партию с «Владимиром», собственно, поэтому я отвергаю предположения Мовсесяна. Но я своим несогласием нарушил бы монолитность их рядов.

— Их?

— Разумеется. Не знаю, могу ли я обсуждать с вами…

— Положитесь на мою скромность, — усмехнулась Женя.

— Хорошо, — усмехнулся он в ответ. — Инициатором войны с Development Comp.Inc., по-моему, является тетушка Константина. А Мовсесян, как верный рыцарь и многолетний друг, отстаивает ее интересы. А еще, конечно, он давно собирался оставить тренерскую работу и полностью переключиться на ICS. Школа сейчас на мели, но призовые деньги от этого турнира, которые Константин, еще не заработав, уже пообещал вложить в ее восстановление, могли бы если не возродить проект, то, во всяком случае, обеспечить Мовсесяну пожизненную пенсию… Может, достаточно Мовсесяна? Вы ведь хотели говорить не о наших с ним неладах?

— Я хотела узнать ваше мнение: могла ли смерть Мельника вообще быть не связанной с этим матчем?

— Конечно. Я вам скажу больше. На мой взгляд, гибель Константина и Болотникова не связана не только с этим матчем, но и с шахматами вообще.

Вот те раз! Женя даже слегка оторопела, но не подала вида. Она-то сразу склонялась к версии, что шахматы — не более чем фон, среда обитания жертв. И вот совершенно неожиданно обрела союзника и единомышленника в лице шахматиста же.

— Но… в чем же, по-вашему, причина этих последовательных самоубийств?

— Скажите мне одну вещь, Евгения, интерес шахматной федерации — а вы ведь для них стараетесь? — вызван недоверием к результатам официального следствия?

— Думаю, да.

— Вот и мне не верится, что случились два самоубийства.

— Вы хотите сказать, что их было больше? — прищурилась Женя.

— Я хочу сказать, что их было меньше. А если хотя бы одна смерть самоубийством не была, то причины следует искать, я лично думаю, и вне матча, и вне шахмат. Вот.

— Но кого же, по-вашему, убили? Болотникова или Мельника?

Чирков с минуту неотрывно смотрел ей в глаза, проверяя, смеется она над ним или воспринимает серьезно. И, убедившись, что никто и не собирается поднимать его на смех, мотнул головой, убирая волосы, и ответил:

— Мы сейчас, разумеется, переходим в сферу гипотез, но из общих соображений полагаю, причины убивать Болотникова вполне могли существовать. Я не очень хорошо его знал, и тем не менее общее впечатление у меня сложилось. Болотников при скверном характере, который уже сам по себе располагает к появлению врагов, был еще и патологическим авантюристом. Посмотрите на стиль его игры, и вы увидите человека. Это еще одна гипотеза, но если в жизни он вел себя так же, как за шахматной доской, то возможно, очередная его авантюра плохо закончилась… Знаете, я еще возьму шоколада.

— На здоровье. А Мельник?

— Что — Мельник? Это, в конце концов, дело следствия — выдвигать и проверять версии. Я могу, конечно, построить еще одно предположение: например, убийца решил дополнительно запутать следствие. Если бы погиб только Болотников, сыщики, будь они хоть немного трудолюбивей, могли начать перелопачивать всю его подноготную и, возможно, нашли бы какие-то мотивы и для убийства. Когда погибает еще и Мельник, мгновенно становится ясно… по крайней мере, следователям, что все дело в матче, в компьютере. Особенно после разговоров Болотникова о психическом воздействии компьютера.

— А мотивов для убийства Мельника, на ваш взгляд, не было?

Чирков сделал большой глоток и уныло развел руками, а поскольку чашку он на стол не поставил, на пол шлепнулась коричневая лужица.

— Черт! Мотивы для убийства Мельника? Я их просто не представляю. Константин был абсолютно неконфликтен, у него не было проблем с чужими деньгами, женщинами, спонсорами…

— С ICS у него ничего не получилось, — напомнила Женя.

— Вы правы. Но это же были его деньги, не сумел правильно распорядиться — это касается только его. Нет, никаких вариантов. Хотя я ведь Константина не исповедовал и не был его близким другом. Может, это как раз тот случай, когда в тихом омуте… Но мне в это не верится…

— После того, что случилось с Болотниковым, в вашей команде наверняка были какие-то разговоры, вы как-то анализировали это несчастье? Мельник принимал в этом участие? Пытался же он, в конце концов, понять, отчего погиб его коллега? Говорил что-то об этом?

— Ошибаетесь. Это была закрытая тема. Во всяком случае, на время матча. Возможно, потом мы это обсудили бы, но…

В сумочке у Жени запищал сотовый. Она извинилась, поднесла трубку к уху и услышала детский голос:

— Евгения Леонидовна, это Данила. Помните, мы разговаривали о гибели Константина Львовича?

— Конечно, здравствуйте, Данила. Вы вспомнили что-то важное?

Чирков изумленно уставился на трубку:

— Данила?

Женя утвердительно кивнула.

— Нет. То есть да. Не совсем. Я звонил вам на работу, вас не было, мне дали этот номер… — Мальчик часто-часто засопел, словно прислушиваясь. — Вы можете сейчас говорить или мне позвонить позже?

— Я слушаю.

— Я, конечно, сам виноват, что начал с вами тогда разговаривать о Константине Львовиче. Теперь я все время о нем думаю, и он мне снится. А Вардану Георгиевичу я сказать не могу, он не позволит мне в таком психологическом состоянии участвовать в соревнованиях…

— Я могу тебе чем-то помочь?

— Да. То есть, наверное. Скажите, если это, конечно, не тайна вашего следствия, в дневнике Константина Львовича было написано, из-за чего он собирается выброситься из окна? Мне кажется, если я все буду знать, будет лучше. Вы можете сказать?

— К сожалению, нет.

— Тайна? Ну, извините.

— Данила! Данила! — Нужно было его как-то успокоить, может, даже признаться ему, что о дневнике они и слыхом не слыхивали, пообещать ему что-нибудь, но он уже положил трубку.

— Что-то случилось? — спросил Чирков.

— Мальчик очень нервничает, — пояснила Женя.

— Еще бы. Смерть Константина плюс Мовсесяну сейчас не до него, а у ребенка на носу важные соревнования.

— И еще Данила сказал, что Мельник вел дневник. В материалах следствия ничего об этом не сказано. И вообще, я слышу об этом первый раз.

— Может, и вел.

— Слушайте, — возмутилась Женя, — почему вы не сказали об этом сразу же?! А вдруг там есть его взгляд на смерть Болотникова? Да наверняка есть!

— Это — к его тетушке, — устранился Чирков. — Хороший был шоколад.

13

Бывший ведущий программист Development Comp.Inc. Органский, накануне вызвавшийся лично явиться на Гоголевский, 14, оказался высоким, грузным и неповоротливым человеком лет сорока, с выражением уязвленного самолюбия на широком малоподвижном лице. Гордеев вспомнил гениального хакера Макса из «Глории» и подумал, что, наверное, все настоящие компьютерные гении толсты, неповоротливы и немолоды, а киношные образы юнцов-живчиков, терроризирующих сети Пентагона и крупнейших банков, — не более чем сказки. Правда, в отличие от того же Макса Органский выглядел до неприличия стильно и аккуратно: светлый костюм, шелковый галстук с огромным узлом, щегольские светло-коричневые ботинки сорок восьмого размера, вероятно, сделанные на заказ, и не менее щегольской портфель мягкой кожи с серебряной пряжкой. Он неспешно, с чувством собственного достоинства снял пальто, повесил на плечики и с недовольной миной пристроил его в углу шкафа, чтобы полы не доставали дна.

— Я надеюсь, Иван Николаевич, — сказал Гордеев, когда посетитель наконец устроился в кресле, — что вы сможете пролить свет на некоторые темные места, связанные с шахматной программой. Лучше вас вряд ли кто способен это сделать, «Владимир» ведь — ваше детище.

Органский поморщился: точь-в-точь старый клоун за кулисами, перед выходом на арену разминающий лицо улыбкой.

— Давайте!.. Не будем. Не нужно мне чужих лавров. Тем более — сомнительных.

— Давайте! — легко, даже радостно согласился Гордеев. — о чем разговор?!

— Вам виднее.

— Мне виднее?

— Вы что, пригласили меня голову морочить?!

— Это вопрос?

— Нет! Синтетическое априорное суждение.

— Оно сформулировано на основании вашего предыдущего опыта, не имеющего отношения к настоящему визиту?

Тот факт, что Гордеев не попросил перевести на русский язык «синтетическое априорное суждение», несколько смутил Органского. Он отвернулся и тяжело задышал, то ли вспоминая более могучий термин, то ли изобретая новую стратегию поведения.

На самом деле Гордеев имел весьма смутное представление о значении прозвучавших терминов, но отповедь определенно удалась. Он дождался, пока дыхание Органского станет ровным.

— Думаю, вы желаете убедиться, что я не представляю интересы ваших бывших работодателей — Development Comp.Inc.? Вы ведь с ними расстались на минорной ноте.

Органский пожал плечами и тут же передернул ими, сделав вид, что вопрос вообще не по адресу.

— В газетах пишут: Development Comp.Inc. инициировала собственное расследование. Шахматная федерация ведет свое. И я представляю интересы именно Шахматной федерации. И даже если бы представители Development Comp.Inc. предложили мне деньги, я бы их не взял. Потому, в первую очередь, что здесь замешаны вещи поважнее денег. Я прав?

— Вот уж не знаю. Вы не объяснили, что для вас важно.

— Объясняю. В связи с самоубийством двух шахматистов меня интересует методика психологической борьбы, реализованная в известной вам программе. Можете не сомневаться, я собираюсь исследовать вопрос самым тщательным образом и готов обсуждать любые, повторяю, любые гипотезы!

— Интересно, — программист саркастически закряхтел, старательно избегая встречаться с Гордеевым взглядом. — Очень интересно! Кто вам вообще сказал, что я могу посодействовать в ваших изысканиях? Епихов, да?

— Кто такой Епихов?

— Значит, все-таки Епихов.

— Нет. Он ваш преемник? — равнодушно поинтересовался Гордеев.

— Понятно, Епихов! И что же вы надеетесь услышать?

— Вы хотите спросить, имеется ли у меня собственная теория произошедшего?

— Мне до этого нет никакого дела.

— Ответ — да! — разозлился Гордеев. — Но я очень хочу выслушать вас как человека наиболее компетентного и в силу сложившихся обстоятельств наиболее объективного.

— И ради этого вы меня пригласили? Да чушь это все! Собачья.

Повисла пауза.

— Допустим! — первым возобновил разговор Гордеев. — Все — чушь. Тогда давайте разберем по частям. Каким образом компьютер учитывал личностные особенности соперников?

— Дался вам этот «психологический модуль»! Меня от него третий год тошнит. Это химера! Понимаете? Сказка для вислоухих обывателей.

— Вислоухим бывает осел, — заметил Гордеев, — обыватель, он — лопоухий.

— Не будем спорить о терминах! Думаете, «шахматной общественности» трудно запудрить мозги?

— Не знаю, не пробовал.

— Тривиально! Или выдающимся программистам, которые весело и с удовольствием все это изваяли?

— Под вашим руководством, — тут же напомнил Гордеев.

Органский судорожно отмахнулся. Замечание, словно вполне материальная муха, прервало свое назойливое кружение и шмякнулось об пол. Во всяком случае, лицо Ивана Николаевича отражало именно это.

— Знаете, сколько программистов в России? Сто тысяч. А знаете, сколько из них способны справиться с задачей, реально требующей профильного высшего образования, которое все они как бы получили?

Гордеев понимающе кивнул:

— Значительно меньше ста тысяч. Но речь о другом…

— Не значительно меньше, а ноль. Ноль! Еще несколько лет назад было человек пять, я лично знал двоих. Но у них тоже в какой-то момент не стало сил заниматься ЗДЕСЬ онанизмом, и они уехали ТУДА заниматься делом! Понимаете?..

— Чай будете? — прервал Гордеев.

— Не буду!

— А с черной смородиной?

— С лимоном, — буркнул Органский.

Гордеев принялся медленно священнодействовать. хорошо, что Заставнюка нет, его бы удар хватил, увидь он, как Гордеев загружает кофеварку чаем. Но Савелий Ильич тактично удалился обедать, чтобы не мешать Гордееву «проверять свои завиральные теории». Разливая чай, Гордеев сознательно повернулся к Органскому спиной. Обращаться с монологом к пятому элементу собеседника тот, разумеется, не стал, и нежелательный разговор угас сам собою.

— Хорошо, считайте, что донесли до меня свою боль, — на всякий случай подытожил Гордеев, — мне тоже стало обидно за державу. Такая универсальная держава: всем обидно. Это не имеет отношения…

— Имеет.

— То есть вы хотите сказать, что сами тоже некомпетентны как специалист? Другого вывода из ваших слов сделать нельзя!

— Можно. Можно! Епихов вам черт знает чего наплел — вот какой отсюда следует вывод. А вы вместо того, чтобы уши развешивать, лучше бы проверили, знает ли он таблицу умножения! Вы понимаете вообще, в чем проблема? Шахматная программа, способная обыграть ведущих гроссмейстеров, устроена чудовищно сложно. Протестировать ее тщательно за разумный промежуток времени нельзя. Прежде чем набрасываться на ее создание, нужно формализовать алгоритм до такой степени, чтобы можно было доказать его непротиворечивость. Причем доказательство тоже должен выполнить компьютер: для человека такие выкладки слишком громоздки. Сахара не надо! — Сделав несколько глотков, Органский подобрел: — Все партии на шахматных турнирах, как известно, протоколируются.

— Естественно.

— Я имею в виду не только ходы, но и сколько времени соперники затратили на обдумывание. Осетров разработал многоступенчатую иерархическую классификацию игровых стилей. Она в значительной степени произвольна, но почему бы ее не испытать? На него работает целая армия помощников, деньги-то он им платит не из своего кармана, а фактически из кармана Шахматной федерации. Той самой, ради которой вы напрягаетесь. Кто-то для него собрал данные по всем мало-мальским соревнованиям за последние лет тридцать и подверг статистической обработке. На выходе получились коэффициенты для каждого из ныне действующих гроссмейстеров: в какой мере им присущ тот или иной стиль, другими словами, их сильные и слабые стороны — в количественном выражении. Разумеется, исходя из осетровской классификации. Дело оставалось за малым: создать шахматную программу, которая при расчете вариантов принимала бы во внимание эти коэффициенты. А тут как раз наш пентагон свернул за нехваткой средств очередной проект, целый отдел остался без работы.

— То есть Осетров решил поживиться за счет дешевой рабочей силы? А вы, значит, раньше горбатились на военных?

— Не горбатились, — отрезал Органский, вернувшись к остывшему чаю.

— А как вы попали в Development Comp.Inc.?

— Просто. Сначала нам пообещали сторонний заказ и перевели отдел на хозрасчет, потом предложили для упрощения бухгалтерии и снижения накладных расходов реорганизоваться в совместное с институтом предприятие, потом потребовали платы за аренду помещений и оборудования, а потом появился представитель Development Comp.Inc. и уговорил подписать договор о слиянии.

— А к чему были такие сложности?

— Ну как же, мне, допустим, как ведущему специалисту предложили нормальную зарплату, а остальные держались только по инерции. Если бы все уволились и почувствовали себя свободными людьми, назавтра никто не согласился бы наниматься на прежних условиях.

— Ясно. А ваша предыдущая работа в НИИ была связана…

— Вы издеваетесь?! Или не понимаете? Это секретная информация. Если даже такой имбецил, как Епихов, не стал об этом распространяться…

Теперь Органский раскраснелся, и Гордееву пришлось ждать, пока он вернется к прежней цветовой гамме.

— У Осетрова были другие источники психологической информации о соперниках?

— Представления не имею. А какая, собственно, разница? Я же объяснил: классификация игровых стилей условна. Никто психологических опытов над гроссмейстерами не ставил. Нам дали коэффициенты, взятые практически с потолка, может, они и содержали какую-то отфонарную поправку. Пусть даже научно обоснованную поправку, что это меняет? В программу заложено начальное предположение о силе ее игры. Если по мере набора турнирной статистики оно не оправдается, «психологические коэффициенты» будут варьироваться.

— Иначе говоря, программа как раз и предназначена для проведения психологических экспериментов над гроссмейстерами?

Органский вскочил на ноги.

— Господи, Боже мой! Что за дурацкая казуистика?! Сразу видно, что вы юрист! Если вы считаете, что для профессионального шахматиста играть в шахматы, значит, подвергаться психологическим опытам, тогда — да! Наша программа разработана для проведения секретных психологических экспериментов. Черт возьми!

— Во время игры осуществляется мониторинг за физическим состоянием соперника-человека? — невозмутимо продолжил Гордеев.

— В каком смысле? — удивился Органский и снова сел.

— В прямом. Компьютер имеет информацию о пульсе, частоте дыхания, потоотделении, да мало ли что можно фиксировать? Хоть движения зрачка!

— Нет. Но я все равно не понимаю сути вопроса. Даже если бы все, о чем вы говорите, измерялось, — а я повторяю, что это не так, — какой вред человеку?

— Я вам разжую, — пообещал Гордеев. — Предположим, компьютер может делать очередной ход в тот момент, когда соперник находится в состоянии максимального напряжения. Может сопровождать его высокочастотным писком, или воспроизводить плач ребенка, или сбивающийся ритм сердца. Игра превращается для человека в древнюю китайскую пытку с падающей на голову каплей. Только падают они не равномерно, а в самый неподходящий момент, потому что краник соединен с детектором лжи.

— У вас паранойя?

— Что вы говорите?! Допустим, я несколько утрировал. Не стану утверждать, будто шахматный компьютер создан специально для отработки методики незаметного разрушительного психологического воздействия. Согласимся с вашей тезой: он разработан для проверки и уточнения придуманной Осетровым классификации игровых стилей. Но форсированный способ достижения цели состоит в применении во время игры тех или иных способов влияния на нервную систему соперника. Естественно, без его ведома. И на самом деле этот путь — единственный. ФИДЕ при всем влиянии Осетрова не даст согласия на постоянное участие шахматного компьютера в турнирах, поэтому легальным образом необходимую статистику не удастся набрать никогда.

— Очень убедительно! — Органский нервно заерзал. — У вас не паранойя. Вы просто ошибаетесь. Компьютер детекторами не снабжен, и программа во время партии никаких данных, кроме ходов соперника, не анализирует.

— А в программу могли быть внесены изменения после вашего ухода?

— Вы смеетесь?! Я ушел за месяц до сдачи проекта. Представляете, какая была запарка?!

— Нет. Вы же сами утверждали: правильность алгоритма доказана.

— Только в предположении, что каждый блок в отдельности не содержит ошибок. То есть при неявном предположении, что «железо» работает в строгом соответствии с технической документацией.

— И поэтому вы ушли?

— Что значит — поэтому?

— Потому что ваши усилия пошли насмарку?

— Они не пошли насмарку, — осторожно возразил Органский. — Да, пришлось в авральном порядке исправлять ошибки, возникшие не по нашей вине. Но это касалось не алгоритма, а реализации отдельных технических деталей. Для меня творческая часть работы завершилась еще год назад, с тех пор я занимался исключительно администрированием. Держал всем штаны. Мне предложили интересную работу на приличных условиях, и я в тот же день написал заявление.

— То есть вашу роль как администратора проекта в Development Comp.Inc. не оценили?

Органский демонстративно уставился в потолок.

— И чем же вы сейчас занимаетесь, если не секрет?

— К Шахматной федерации это отношения не имеет, и к вам в частности. Любопытство — смертный грех.

— Убийство тоже, — напомнил Гордеев. — В частности, доведение до самоубийства.

— К чему вообще весь этот бесполезный разговор?! — Органский решительно встал. — Вы хотели знать мое мнение по поводу Болотникова и Мельника? С головой у обоих было не все в порядке! Задо-о-олго до матча. А есть ли между их полетами во сне и наяву какая-то взаимозависимость?.. нет, увольте! Разбирайтесь без меня. Если вопросов больше нет, до свидания. Которого, надеюсь, не случится.

14

Специальный корреспондент французской газеты «Экип» встретился с 5-м номером мирового рейтинга Анатолием Климуком на Балеарских островах, на пляже городка Ивиса. Экстравагантный украинский гроссмейстер сам начал диалог:

— Во-первых, пользуясь случаем, хочу сообщить, что считаю себя чемпионом мира.

— Что?!

— Я, безусловно, лучший игрок на сегодняшний день, и рейтинг тут ни при чем. Сегодня мне подражают, меня копируют, и в особенности мой стиль игры «от обороны». И только единицы играют так, как, например, Каспаров в 80-х годах. Я восхищаюсь теми его вдохновенными и атакующими победами, но если проверить эти партии на компьютере, то в каждой второй партии машина примет жертву, защитится и победит. Эта его атака на грани блефа сегодня уже не проходит. Мы прошли хорошую компьютерную школу, и мы намного точнее защищаемся. Гроссмейстеры теперь считают мой стиль более эффективным и целесообразным! Все дело в том, насколько глубоко ты способен вникнуть в позицию. Чем больше анализируешь с компьютером, тем больше склоняешься к оборонительному стилю игры. И именно в моем творчестве это впервые проявилось очень отчетливо!

На этом месте Климук ушел плавать, и продолжить разговор удалось лишь вечером за коктейлем.

— Что вы думаете о спортивной форме, в которой находились покойные гроссмейстеры Болотников и Мельник?

— Да я вообще о них не думаю. Но раз уж вы спросили… Русские как всегда пытались сохранить хорошую мину при плохой игре, в данном случае — буквально. И Мельник и Болотников были не шахматистами, а сущим недоразумением!

— Но простите… Ведь баланс ваших встреч с обоими шахматистами отрицательный? Как же так?

— Это вы откуда взяли? Из русской прессы? Знаете, как говорил один умный профессор, не читайте за едой советских газет. В данном случае за коктейлем и российских, но сути дела это не меняет.

— Господин Климук, что вы можете сказать о проблеме «выживания» колоссальной массы неэлитных шахматистов, о которой часто говорит ваш коллега гроссмейстер Дименштейн…

— Неприятно слушать, когда шахматисты ноют! Этакая вечная «зубная боль» полуголодных неудавшихся шансонье. А вместе с тем сколько талантливых шахматистов вполне успешно занимаются наукой и бизнесом! Ну не сложилось, не стали Алехиными и Фишерами, а кто мешает стать академиком или миллионером? И потом я не понимаю, Дименштейну-то на что жаловаться?!

15

— Пока вы тут чаи гоняли с этим программистом и проверяли свои завиральные теории, — Заставнюк пришел с обеда прямо светящийся от удовольствия, — я за тарелочкой пельменей попробовал разложить по полочкам все, что у нас есть на этот момент. И составил тут себе или нам, как вам будет угодно, перечень основных фактов. Желаете полюбопытствовать?

— Естественно.

— Вот. — Савелий Ильич положил на стол лист с аккуратной табличкой.

Очевидно, в последних двух столбиках полагалось ставить плюсики или галочки.

— Ну как? — гордо поинтересовался Савелий Ильич.

— Вы прямо гигант мысли, — похвалил Гордеев, в основном чтобы не обижать старика. Хотя… Хотя основные зацепки Заставнюк наметил верно. Сюда бы еще добавить тетку Мельника с Мовсесяном и их секретные совещания и, пожалуй, Гуревича с некстати приключившимся инфарктом.

— И как вы видите, много наших фактиков укладывается в вашу версию?..

Ответить Гордеев не успел, потому что в комнату влетела раскрасневшаяся с мороза и довольная Брусникина.

— Привет всем. Я была у Чиркова, второго тренера Мельника, и он, между прочим, думает, что Болотникова убили!

— А Гуревича? — ляпнул Гордеев.

— Что? — Брусникина мгновенно изменилась в лице. — Что с ним? Он умер?

— Нет. Не знаю. — Гордеев тут же пожалел о своих словах. — Извините, сморозил глупость.

— Да жив он! — воскликнул Савелий Ильич. — Шеф вчера узнавал, все с вашим Гуревичем будет в порядке.

— Еще раз прошу прощения, — сказал Гордеев. — Так что там думает Чирков?

— Чирков только подтвердил то, что нам рассказывал о Болотникове Норинский. — Брусникина все еще не оправилась от испуга. — Норинский пытался всячески нас уверить, что Болотников был гражданином с харизмой, целеустремленным и прирожденным лидером, но его примеры из жизни друга с таким же успехом рисуют нам портрет тщеславного эгоиста. А Чирков добавил: Болотников, судя по манере игры, еще и законченный авантюрист… — она покосилась на телефон: — Может, все же позвонить в больницу?

— Успокойтесь, Женечка, давайте лучше чаю попьем, — предложил Заставнюк. — Кстати, вас уже можно поздравить? Вы больше не ездите на такси?

— Езжу на метро.

— То есть машина…

— Спасибо, в полном в ажуре! Я вчера ее проведывала. Она разобрана по винтикам, и все они исправны. Осталось свинтить обратно, вдохнуть в нее душу, и она поедет.

16

Вечером Гордеев снова ездил в больницу к Рубинову. Его ушибы и переломы стремительно заживали, но сознание по-прежнему не возвращалось. Потом вместе с Севой заглянули на квартиру Керубино, где Юрий Петрович в прошлый раз специально оставил на журнальном столике копию оформленного по всем правилам иска Рубинова Российскому авиакосмическому агентству. Бумаги лежали нетронутые, установленные по комнатам видеокамеры также ничего не зафиксировали. Либо бумажкой злодеев не напугать, либо тому «улыбчивому» Керубино до лампочки.

Чертовски уставший Юрий Петрович только часов в десять вечера вернулся к себе, на Новую Башиловку. Это был тот редкий случай, когда ему захотелось воспользоваться лифтом. Вообще-то бывший боксер Гордеев никогда не упускал возможности поработать ногами и взбирался пешком на любые этажи. Но сегодня он ткнул пальцем в кнопку лифта и с разочарованием убедился в том, что он не работает. Гордеев устало преодолел лестничный пролет, когда услышал знакомый голос.

— Ну что, чмо, тебя же культурно предупреждали! — Интонация у «улыбчивого» теперь была совершенно иная.

Если бы Гордеев не видел этого человека в прошлый раз своими глазами, определенно решил бы, что перед ним урка.

Драка не заняла много времени.

Собственно, это была не драка, а избиение. Впервые за много лет Гордеева побили, причем его же собственным оружием — боксом. То, что перед ним профессионал, Юрий Петрович понял, почувствовал с первым же ударом, отбросившим его к стене. «Улыбчивый» был быстр, как Майк Тайсон в молодые годы. Еще через два удара Гордеев потерял сознание. Один был нанесен в солнечное сплетение, а другой — ботинком в голову. И свет погас. Когда же он включился в следующий раз, первое, что увидел Гордеев, была решетка.

17

— Садитесь вот сюда! — указала Ангелина Марковна на уголок дивана.

Остальная его часть была занята пледами и подушками — «тетушка-генерал», так окрестила ее Женя, приводила в порядок вещи. Присутствие посторонней ей не мешало, она продолжала споро и сосредоточенно хлопать дверцами, выдвигать и задвигать ящики, перекладывать с полки на полку коробки, смахивать пыль, перемещать пальто и шубы из одного шкафа-близнеца в другой. Естественного порыва помочь пожилому человеку у Жени не возникло, тут он был столь же неуместен, как стремление подсобить маневровому тепловозу сортировать вагоны.

— Константин жил с вами, Ангелина Марковна? — спросила Женя.

— Константин жил у меня. — тетушка сделала ударение на последних словах так, будто в вопросе содержался бог весть какой нелепый намек.

— Постоянно?

— Что вы имеете в виду? Была ли у него невеста? К несчастью, нет, он был слишком застенчив, чтобы познакомиться с порядочной девушкой, и слишком занят, чтобы обременять себя семьей. А всякими вертихвостками, — выразительно посмотрела она на Женю, — Константин не интересовался.

— Я всего-навсего имела в виду, что во время матча…

— Евгения, да? — переспросила тетушка, хотя на лице у нее было написано, что запоминает она все с полуслова. — Вот вам добрый совет умудренного жизненным опытом человека: учитесь говорить так, чтобы вас понимали.

— Понимание — процесс обоюдный, Ангелина Марковна, или вы так не считаете?

— Я считаю, что вы позволяете себе дерзить.

— Дерзить, говорите?! — Женя обозлилась, но тут же взяла себя в руки. — Я выполняю свою работу. Я обязана и я хочу установить истину. Не могут два шахматиста один вслед за другим погибнуть так нелепо.

— То есть и вы уже согласились? — На застывшем лице тетушки прорезалось некое подобие торжествующей улыбки.

— С чем?

— Не хитрите со мной! Ваши хитрости просвечивают насквозь. Вы тоже пришли к выводу, что в смерти Константина виновны создатели этого чертова компьютера!

— Я действительно сомневаюсь в том, что он покончил собой, — ответила Женя уклончиво. — но вы так и не сказали, почему Константин жил во время матча в гостинице.

— Разумеется, в гостинице! Так мы всегда поступаем во время турниров. Режим меняется, Константину сплошь и рядом приходится ложиться за полночь — обычно я этого ему не позволяю, — нужно помногу работать с тренерами, анализировать партии, в гостинице это удобнее. Я там проводила целые дни, следила за режимом, и вообще, чтобы все было в порядке.

— То есть вы, Ангелина Марковна, фактически выполняли роль руководителя команды? — спросила Женя, поддав в голос восхищения.

Но тетушка против всяких ожиданий осталась глуха к лести.

— Вам это уже наверняка известно. — Она укоризненно покачала головой. — Я вас предупреждала, не хитрите со мной! Хватит ходить вокруг да около, говорите уже, зачем пожаловали!

— Не для того, чтобы с вами ссориться. Я понимаю, Ангелина Марковна, как вам тяжело, но я сразу увидела, что вы очень сильный человек. И поэтому позволила себе все-таки вас потревожить. Если смерть Константина — результат чудовищной случайности, тему надо закрыть раз и навсегда, чтобы имя его не трепали. Злые языки нужно завязать узелком. А если… Убийство этим людям не должно сойти с рук.

Ангелина Марковна остановилась, отложив в сторону стопку махровых полотенец. Взгляд ее тоже остановился — сжался в точку, сфокусировался на Жениных глазах, кожа на щеках неестественно натянулась, казалось, еще немного — и она лопнет. Женя явственно услыхала отвратительный скрип, и не заговори тетушка через секунду, ей бы сделалось дурно.

— Вы что-то скрываете. Вы обязаны! — Это «вы обязаны» прозвучало настолько убедительно, что Женя на какое-то мгновение почувствовала, что готова немедленно прыгнуть с обрыва в штормовое море, схватить простреленное полковое знамя и пойти в полный рост в атаку на вражеские бастионы, остановить на скаку хрестоматийного коня и войти в горящую избу, сделать, что угодно. — вы обязаны мне рассказать.

Вот где человек с харизмой! Женя не без труда обрела самообладание.

— Я ничего не знаю наверняка, у меня есть только подозрения. Факты я хотела бы услышать от вас.

— Какие? Какие вам нужны факты?! Константин не мог сделать такого! — Ангелина Марковна схватила платок, но слезы высохли раньше, чем она поднесла его к глазам. Скомкав, она спрятала его в карман.

Женя на всякий случай подождала с минуту и попросила:

— Расскажите, пожалуйста, о нем.

— Вы желаете знать что-то конкретное? — тетушка снова была в форме, голос звучал жестко и неприязненно. — Чем эти подонки смогут потом козырять?

Женя не ответила, поднялась и отошла к окну. За ним угадывались очертания высоченного старого тополя. Пошел снег, он падал медленно и отвесно, цепляясь за ветки; вид из окна был великолепный…

Паузу она взяла не случайно. Стало совершенно очевидно: разговор так дальше продолжаться не может, нужно срочно что-то менять, иначе не только не видать дневника, но и вообще ничего не видать. Если настроить «тетушку-генерала» против себя, дело можно считать наполовину проваленным.

— Что вы молчите? — спросила тетушка требовательно.

— Ангелина Марковна! — решилась Женя, отступать уже было некуда. — вы столько сделали для Константина при жизни, вы все держали в своих руках, но теперь вы не сможете сами управиться с тем, что на вас навалилось. Если вы откажетесь помочь ему в последний раз, потому что вам по какой-то причине не нравлюсь я, со временем, когда все уляжется, успокоится, вы себе этого не простите. Вы не сможете с этим жить. Вы должны рассказать мне про Константина, чтобы вам стало легче. Все, что сочтете нужным. У меня действительно есть один конкретный вопрос, но его мы отложим на потом.

— Сейчас я принесу чай, — смягчилась все-таки Ангелина Марковна. — Остались английские кексы, Константин их очень любил, а мне нельзя.

Пока тетушка хлопотала на кухне, Женя изучала комнату. Без какой-либо определенной цели, просто для успокоения нервов. Толку от этого было немного: перед глазами по-прежнему стояли обтянутые кожей скулы, и в голове звучало: «вы обязаны…» Единственное, за что Жене удалось зацепиться взглядом, — портрет в траурной рамке. Он стоял на полке книжного шкафа. Это был не Константин — мужчина лет шестидесяти пяти, вполоборота, с паспортным выражением лица. Засмотревшись на снимок, Женя не заметила, как вошла хозяйка с подносом.

— Садитесь за стол! — скомандовала тетушка. — погодите… — она сдвинула белье на край, — с этой стороны! На фотографии, которая вас так заинтересовала, Артур Львович, мой покойный супруг. Он был вашим коллегой — работал в Госкомспорте.

— Я не знала, — удивилась Женя.

— Естественно. Он погиб в 89-м году в автокатастрофе.

— Да, но мой коллега, Савелий Ильич Заставнюк, почти ровесник вашего мужа, он уже лет тридцать вращается в этих кругах, не считая футбольной молодости, и он человек в своем роде уникальный, у него знакомых полстраны, по крайней мере, практически все спортсмены и спортивные чиновники.

— Вы преувеличиваете. И это ничего не меняет. Знал ваш Заставнюк Артура Львовича или нет, какое это теперь имеет значение? Я слишком часто имею дело с нашими спортивными структурами, чтобы доверять им хоть на грош. В Шахматной федерации может быть больше порядочных людей, чем в любом другом ведомстве, но заправляют, как и всюду, проходимцы и лизоблюды. Это — закон жизни. Если вы до сих пор его не постигли, мне вас жаль, вас ждут многочисленные разочарования.

— По-моему, вы исходите из презумпции вины, — заметила Женя, тщательно взвешивая слова.

— Вы будете учить меня жизни? — усмехнулась тетушка. — Будете убеждать, что людям надо верить? Я прожила трудную жизнь, и достойных людей встречала очень редко, а таких, как Артур Львович, — больше никогда! Но полагаться я всегда могла только на себя. Я училась в балетной школе, можете себе представить, мечтала стать примой в Большом, на меньшее я была не согласна. А потом встретила Артура Львовича, он как раз оставил свои безнадежные лыжи и устроился с огромным трудом в Госкомспорт. И вот тогда я честно себе призналась, что примой мне скорее всего не стать, значит, я не имею права гоняться за призраком, вы меня понимаете? У меня есть муж, и он не должен переживать о холодных обедах, неглаженых сорочках, а главное, что не с кем поделиться сокровенным. Мне было всего лишь девятнадцать, а ему тридцать. Нынешние в девятнадцать могут и детей в школу провожать, только заботы при этом все на бабушках, потому что у самих еще куклы из головы не выветрились. А что касается Константина… Когда ему было семь лет, он со своей мамой — Лизой, она младшая сестра Артура, приехал к нам в гости. Артур Львович любил детей… В общем, как-то раз сели они вечером играть в шахматы и Константин несколько раз подряд выиграл. В семь лет, представляете? В семь! Артур Львович не то чтобы увлекался, но играл более или менее сносно. И тогда я уговорила Лизу отправить Константина из этой дыры, из Саратова, учиться в Москву. И устроила его в лучшую шахматную школу. Я водила его на тренировки, я следила, чтобы он соблюдал режим, чтобы занимался по утрам зарядкой, вы не представляете себе, какой он был соня и какого труда мне стоило поднимать его в шесть утра на пробежку. До десяти лет я сама с ним бегала, пока он не стал меня обгонять. А в двенадцать, когда он выполнил норму мастера, начались бесконечные соревнования, турниры, я всюду с ним ездила. Я нашла ему тренера, потому что в шахматной школе пошли интриги, Константина стали задвигать на второй план более нахальные. Я пыталась вмешаться, вроде все уладилось, но потом выяснилось, что его руководитель использовал в своей партии дебютную разработку Константина. Он готовил ее как задание на лето, а на осенних сборах доложить не успел — заболел ангиной, я отослала черновики, в результате вышло такое безобразие. Я тогда забрала его из этой школы, и с тех пор Константин занимался только с Варданом Георгиевичем. А вы думаете, легко было поддерживать Константина материально, когда Артур Львович погиб? Шахматами Константин начал зарабатывать какие-то осмысленные деньги гораздо позже. Вы думаете, отец с матерью хоть чем-то ему помогли? Приехали, повздыхали: «Что мы можем? Мы школьные учителя, нам за всю жизнь не накопить Константину на одну зарубежную поездку, а ты, Ангелина, всех знаешь, ты вхожа в высокие кабинеты…» Время уже началось такое, что без взятки никуда не сунешься, но брать внаглую еще кое-кто побаивался. Нужно Константину попасть на международный турнир, и не просто так, а как положено: с тренером, с Ангелиной Марковной, чтобы голова не болела о бытовых проблемах, чтобы иметь нормальные условия для подготовки, значит, дай! Хуже того, достань что-нибудь этакое, договорись неизвестно с кем непонятно о чем, короче говоря: ты — мне, я — тебе. А что я поначалу могла без Артура Львовича? Все, чего Константин достиг, он достиг благодаря мне. И он это понимал, он всегда всем со мной делился. Он был хороший мальчик. Он бы никогда…

Минуты две она беззвучно плакала, закрыв лицо платком.

— Чиркова Константин пригласил в команду, посоветовавшись с вами? — спросила Женя, убедившись, что тетушка вновь на коне.

— Нет. Это была ошибка. Я ничего против Чиркова лично не имею, но я считаю, и Вардан Георгиевич тоже, что Константину необходима была в первую очередь дисциплина. Он проигрывал, когда не хватало дисциплины. А если тренеры настолько разные, появляется лазейка, возможность между ними лавировать, если понимаете, о чем я.

— Но Константин настоял?

— Да. Устроил отвратительную сцену, единственный раз в жизни. Обозвал меня деспотом. Я решила дать ему время самому все понять.

— Ангелина Марковна, а Константин говорил вам хоть что-нибудь о том, что компьютер на него влияет? Может быть, как-то прокомментировал слова Болотникова об этом?

— Добрались наконец до сути. — Тетушка метнула в Женю один из своих пудовых взглядов, но был он на сей раз не убойным, скорее, тусклым и уставшим.

Жене показалось, что это игра, тетушка давит на жалость, пытается уклониться от неудобного вопроса.

— Ответьте, пожалуйста, это важно, — повторила она настойчиво.

— Болотников всегда был легковесным позером. А Константин — человек серьезный. Он такими словами не бросался, если сомневался хоть на йоту. Но выглядел он в последние дни ужасно.

— Вы хотите сказать, Константин понимал, что творится что-то неладное, но не хотел делиться ни с кем, даже с вами, тщательно не проанализировав, не разобравшись в себе?

— Вот именно.

— Но теперь-то вы, Ангелина Марковна, знаете, о чем он думал перед смертью?

— Что вы говорите? — выпрямилась Ангелина Марковна. — Что за вздор?!

— Это не вздор. Константин вел дневник. Я знаю, что он у вас, и я хочу его видеть. Спасибо за угощенье!

Женя встала из-за стола, но тетушка осталась сидеть.

— Проболтались, значит… — сказала она после долгой паузы, качая головой. — Ну, понятно кто — Чирков! А если я скажу, что дневника у меня нет?!

— Тогда я скажу, что вы утаили его от следствия. Конечно, не ваша вина в том, что номер Константина осматривали через пень колоду, но вы ведь там были?

Ангелина Марковна снова пустила слезу.

— Вы что, не понимаете?! Я была в шоке, я ни о чем не могла думать, что вы себе, вообще, позволяете!

— Однако дневник вы забрали с собой.

— Да! Я забрала его с собой! Там только личные записи, и они никого не касаются. Ни следствия, ни вас.

— Если речь идет о самоубийстве, очень даже касаются! Дневник Константина — главная улика в деле.

— Все равно дело уже закрыто, — слабо защищалась Ангелина Марковна.

— Будет снова открыто, — мстительно пообещала Женя.

— Ладно, черт с вами! Читайте. Но только в моем присутствии.

Тетушка принесла общую тетрадь с перекидными листами. Заполнено было всего несколько страниц.

— А где остальное?! — спросила Женя.

— Вы что же, собираетесь это издать? Здесь все, что относится ко времени последнего матча. Остальное — точно вас не касается, милочка!

Женя проверила: действительно первая запись была датирована пятым января, пересчитала листы. На задней обложке значилось 48, а было их реально 46.

— Здесь не хватает двойного листа, — сообщила Женя тетушке.

— Хотите сказать, я его вырвала и скрываю от следствия?! — съязвила Ангелина Марковна.

— А это не так?

— Представьте себе, нет!

Записи шли подряд, разрывов внутри текста Женя не обнаружила, значит, либо вырвана была последняя исписанная страница и смежная с ней, либо вообще чистая.

Большая часть текста оказалась посвящена разбору партий — сплошь шахматная нотация, минимум комментариев, но как раз комментарии и интересовали Женю.

18

Очнулся Юрий Петрович в «обезьяннике». Он пришел в себя от тупой, ноющей боли в затылке. И еще — от вони, которая исходила и от соседей, и от него самого. Оказалось, его нашли в мусорном баке, в его же собственном дворе. Как он туда попал, Гордеев понятия не имел. Очевидно, этот хамелеон из «БМВ» постарался.

Кроме боли в голове было несколько цифр и букв, и это было удивительно. А впрочем, нейрохирурги ведь допускают всякие чудеса, происходящие от ударов по черепу. Отказавшись от медицинской помощи, вернувшись домой и забравшись в горячую ванну, Гордеев позвонил в «Глорию». По крайней мере, теперь он знал номер «БМВ», и завтра Щербак его проверит.

Не успел он отложить телефон, тот тут же заверещал.

— Юрий? Это Валерия. Вы не могли бы подъехать ко мне?

— Прямо сейчас?

— Если это возможно.

— А до утра никак нельзя отложить?

— Я вас очень-очень прошу, приезжайте…

19

Из дневника Константина Мельника:

«05.01. В первый день турнира начал новую тетрадь — добрый знак. Если быть до конца честным, я немного помог провидению: неделю делал записи длиннее обычного, „заливал воду“. Вспомнил габровский анекдот из репертуара дяди Артура. (Как он любил их рассказывать. Сам хохотал до упаду, тетя Ангелина похихикивала, а мне они всегда казались несмешными.) Один сосед одалживает у другого энную сумму, пишет расписку… „как 9 процентов?! Ты что, сосед, побойся бога!“ — а сосед ему: „ничего, бог сверху глядит, 9 примет за 6“.

Странное ощущение, совсем не такое, как обычно бывает перед началом турнира. Совершенно нет волнения, зато полное впечатление, что меня провели. Придется бороться против двух соперников сразу: против компьютера и против Болотникова. Последний очный поединок я у Болотникова выиграл, но статистика наших встреч по-прежнему в его пользу и с солидным перевесом. В Дубае в финале на него что-то нашло — в третьей партии. А может, и раньше, только я не сразу заметил: по настоянию Вардана Георгиевича я избегал поднимать на него глаза, сидел уставившись на доску. В третьей партии это проявилось наиболее ярко: на рубеже миттельшпиля Болотников просто испарился, как будто не сам продолжал игру, а доверил какому-то перворазряднику. И до конца матча так и не смог собраться. Это была моя первая убедительная победа над ним: в матче из восьми партий, в финале представительного турнира!

Радость победы он, конечно, постарался мне омрачить, чем-чем, а благородством Богдан, сколько я его помню, не отличается. Есть люди, у которых приятно выигрывать, они борются до последнего, проиграв, благодарят соперника за интересный поединок и признают, что он сегодня был сильнее. Болотникову всегда было приятно выигрывать у меня. А тогда чего он только ни наговорил на пресс-конференции! Сравнил меня с вампиром. Дескать, я нюхом обнаружил на его теле рану, присосался и выпил, не отрываясь, всю кровь, пока он, вместо того чтобы стряхнуть с себя упыря, изучал пространный фолиант о методах борьбы с кровососами. Но теперь он, мол, во всеоружии и при первой возможности возьмет реванш. Посмотрим. Еще он выдал, что судьба распорядилась несправедливо, просто подло. Судьба — подло, так и сказал! Переводчик, по-видимому, неточно перевел эту фразу на арабский (ничего удивительного!), и организаторы остались в полном недоумении. Кто-то возомнил, что Болотников сетует на регламент — в финале всего восемь партий, и принялся доказывать: такое количество оптимально как со спортивной, так и с коммерческой точки зрения. А по-моему, все просто. Любому человеку досадно уступить в решающем поединке, когда, закрыв глаза, уже видишь себя триумфатором. Болотникову было стократ досадно: он всегда относился ко мне свысока, не скрывал собственного высокомерия. Но бесновался он не поэтому. Вновь созданная международная шахматная школа была названа МОИМ, а НЕ ЕГО именем.

Но это уже история. К сожалению, на данный момент я сам не в лучшей форме, Вардан Георгиевич в последнее время часто сердится. Я не пытался обсуждать с ним прогнозы на матч, подобные разговоры он, как обычно, пресекает в зародыше, лишь иногда позволяя себе высказывать соображения тактического порядка: этот-де сильнее, особенно в сложном эндшпиле, а тот лучше ориентируется в цейтноте. Но по тону и по выражению лица я научился догадываться, верит или не верит он в мой успех. Вчера я понял, что он предчувствует победу Болотникова. Впрочем, Вардан Георгиевич не очень успешный оракул и склонен ошибаться в худшую сторону.

Скоро семь утра, пора делать зарядку. Я специально переехал в гостиницу вчера, чтобы встать в шесть и заполнить дневник, узнай тетя Ангелина и Вардан Георгиевич, что в первый же день турнира я нарушил режим, был бы жуткий скандал.

06.01. Только что вернулся с ристалища. Тяжелейшая партия! Не факт, что удастся спасти, десять минут на передышку и — сядем за анализ. Компьютер играет просто зверски. Единственная хорошая новость: Болотников сегодня доигрывал белыми, говорят, еле унес ноги. Жутко интересно разобрать, но некогда, не до того.

09.01. Целых 3 дня не мог выкроить для дневника ни минутки. Сыграно по 2 партии, счет сравнялся. Я проиграл первую, Болотников — вторую. Оба мы проиграли черными, добившись белыми ничьей. Не знаю, есть ли у „Владимира I“ слабые места и удастся ли их обнаружить. По окончании игры я улизнул от Вардана Георгиевича на десять минут, якобы в туалет, послушать, что говорят в кулуарах. Все ставят на „Владимира I“, безоговорочно. Про меня и Болотникова рассуждают только в двух аспектах: кто быстрей проиграет 6 партий, и сможет ли кто-нибудь из нас выиграть хотя бы единожды.

Случайно стал свидетелем разговора двух журналистов (неоднократно их видел, но фамилий не знаю, они курили возле моей кабинки и спорили во весь голос, не стесняясь в выражениях). После того как мы с Болотниковым сыграем по 3 партии каждый, регламентом установлен двухдневный перерыв (1 день получается общий) и пресс-конференция. Якобы Болотников собирается на ней осуществить давно задуманный план — не оставить камня на камне от главного спонсора, издательского дома „Экспресс-book“.

Я сперва подумал, что его не устраивает размер или порядок выплаты призовых, но, оказывается, дело вовсе не в деньгах. Он возмущен качеством их печатной продукции. Они экономят буквально на всем — от корректоров до бумаги, их книги, если это не переиздание со старых версток, изобилуют грамматическими ошибками. Они заработали капитал, издавая чернуху и отвратительно переведенные сказки в ярких обложках. Болотников собирается принести на пресс-конференцию образцы этой макулатуры и зачитать наиболее вопиющие места. (Я перевел все на литературный язык, журналисты изъяснялись преимущественно нецензурно.) Если их слова — правда, если Болотников в самом деле вознамерился дать бой „Экспресс-book“, грандиозного скандала не избежать. Я, однако, не склонен безоглядно доверять услышанному. Болотников расположен к эпатажу, но станет ли он рубить сук, на котором неплохо сидит, пусть временно? В любом случае услышанное необходимо обсудить с Варданом Георгиевичем, поскольку вопрос имеет отношение к призовым. Предчувствую, разговор будет не из легких, Вардан Георгиевич чертовски не любит обсуждать со мной финансовые проблемы. Он считает, это отвлекает меня от шахмат, и он, безусловно, прав, но в данном случае от разговора никуда не деться.

10.01. Беседа вышла даже тяжелее, чем я предполагал. Сплетням Вардан Георгиевич не поверил. Сразу отрезал: „То, что сейчас печатается, интеллигентные люди без отвращения читать не могут, поэтому макулатуру и не покупают. Каждый это прекрасно понимает безо всякого скандала по телевидению! Болотникову он тоже сто лет не нужен“. Я с ним согласился, тем более что и сам думал нечто подобное и надеялся лишь услыхать подтверждение собственным мыслям для полного успокоения. Но Вардан Георгиевич завелся. Уловил некий подтекст, связанный с ICS. Я оправдывался, наверное, с полчаса, что ничего подобного в виду не имел. Пришлось раз десять повторить то, что и так многократно обговорено. Что призовые от турнира пойдут в фонд ICS, чтобы сдвинуть дело с мертвой точки. Что я ни в коем случае ни в чем его не обвиняю. Что сам бы я обанкротил международную шахматную школу собственного имени в два дня, и то, что средства неожиданно кончились, чепуха по сравнению с тем, что случилось бы, возьмись я за дело самолично, не говоря уже о шахматах, которые наверняка пришлось бы забросить. Что шейхи, выделившие мне грант на создание ICS, сами представления не имеют, как тяжело в России заниматься бизнесом, а тем более некоммерческой деятельностью.

11.01. Маленькая победа над Болотниковым. Предыдущую партию белыми он проиграл, а я черными в сложнейшей ситуации добился упрощений, и утром компьютер без доигрывания согласился с предложенной нами ничьей. Мне сообщил об этом Олег в четверть восьмого. Вообще, ситуация выглядит странно: посредник передал наше предложение компьютеру, компьютер подумал, или как это у него называется, и согласился — фантастика! Я играю с компьютером в шахматы, с этим давно все свыклись и не видят ничего из ряда вон выходящего, но мало того, мы ведем с ним переговоры!

Как бы там ни было, у меня заслуженный выходной.

Погода прескверная: скользко, ветрено, сыро. Настроение архимерзкое. Не из-за погоды, конечно (хотя утреннюю пробежку пришлось заменить зарядкой в номере), — извинения перед Варданом Георгиевичем откладываются до вечера, если не до завтра.

За разбором мы засиделись до половины третьего, и Вардан Георгиевич и Олег устали просто чудовищно. „Владимир I“ применил новшество против защиты Грюнфельда с жертвой двух пешек. Последовали головоломные осложнения, к 18-му ходу белые властвовали на всей доске, я с величайшим трудом сдерживал натиск, я уже не оборонялся — нет! — отбивался из последних сил! И тогда я увидел этот ход. Контржертва. Укол незащищенной пешкой прямо в сердце позиции белых. Я еще не успел ничего просчитать, я его просто увидел и подумал, как жаль будет, если такой красивейший вариант окажется бесплодным. Я потратил около получаса на обдумывание, прежде чем решился сделать ход на доске, я искал возражения за белых и не находил, с каждой секундой все больше и больше убеждаясь, что это мой единственный путь к спасению. В итоге „Владимиру I“ пришлось согласиться с многочисленными упрощениями, и к контрольному 40-му ходу партия перешла в эндшпиль с равным на первый взгляд шансами. Но многообразие вариантов вынудило нас просидеть за анализом далеко за полночь, пока мы не убедились, что при точной и выверенной игре обеих сторон ни белым, ни черным рассчитывать на победу не приходится. Потом совместными усилиями мы нашли продолжение, ведущее к дальнейшим упрощениям и очевидной ничьей.

Когда закончили, было что-то около половины третьего, я утратил счет времени — редчайший случай! — и сознательно избегал смотреть на часы, как будто опасался, что стрелки от этого станут двигаться быстрее. Тогда я и сказал Вардану Георгиевичу, что отрезок с 18 и до последнего, 40-го хода считаю одним из лучших, если не лучшим мини-геймом в своей жизни. На что он — Мовсесян есть Мовсесян — пренебрежительно заметил: „Шахматист, считающий своим высшим достижением ничейную партию, тем более отдельную ее часть, обречен войти в историю как неудачник. Он не достоин быть чемпионом и не станет им“. Разозлившись, он попытался доказать, что жертвы пешек, предложенные „Владимиром I“ в дебюте, были либо чистейшей воды авантюрой, действенной только против меня, либо результатом прокола в алгоритме. Так или иначе, оба хода якобы были второсортными, но я, зациклившись на обороне, просмотрел форсированный выигрыш. Олег призывал нас не устраивать бесплодной дискуссии в третьем часу ночи, возможно, накануне доигрывания (всегда имеется хоть минимальный, но шанс, что, находясь под взаимным влиянием, мы чего-то недоглядели). Но я не послушал его, я завелся, как мальчишка! Я видел, что Вардан Георгиевич не прав, но из-за усталости не смог убедительно сформулировать свои доводы и в пылу спора оскорбил его. Он тут же ушел, не прощаясь, не дав мне возможности принести извинения немедленно.

У него стенокардия, обостряющаяся при перемене погоды. А у меня на сердце тяжелый осадок, бумага его не растворит, я вынужден носить его в себе еще много часов.

…только что закончилась плановая пресс-конференция. Мы с Болотниковым хором пообещали мобилизовать скрытые резервы и после двухдневного перерыва обязательно переломить ситуацию в свою пользу. Легко давать обещания! Как их потом выполнять?

Вардан Георгиевич на пресс-конференции не появился. Нужно идти к нему извиняться. Мучительно ищу слова.

12.01. Слова оказались не те. Вардан Георгиевич по-прежнему обижен. Даже позволил мне и Олегу самим поработать над дебютом для четвертой партии, сказал, что должен уделить внимание Даниле. Малышу действительно скоро играть, но, не будь Вардан Георгиевич так расстроен, он предложил бы мне отдохнуть и вообще не подходить к доске.

Работать я не смог. Хотелось разобрать оставшиеся дебютные заготовки, но сосредоточиться не получилось. Олег не оставил камня на камне от моих построений.

Что делать?

14.01. Сегодня четвертая партия Болотникова.

Мной овладела крамольная мысль: поскольку мы с Варданом Георгиевичем все равно почти что в ссоре, почему бы не сделать то, что он запретил мне категорически — посмотреть, как играет Болотников? Надеюсь, он не узнает. А для начала нужно раздобыть в пресс-центре комментарии к его предыдущим партиям. Посмотрим, что думает шахматная общественность об игре моего заочного оппонента.

В пресс-центре было практически пусто. Пока на меня не обратили внимания, нагреб массу материалов и ретировался. Вардан Георгиевич запретил мне до окончания турнира тратить время и, главное, нервную энергию на анализ болотниковских партий, но уж грешить так грешить, семь бед — один ответ. До 15.00, когда Болотников выйдет на сцену, целая вечность. В предвкушении интереснейшего разбора тяну резину, пишу ничего не значащие строки.

В дверях пресс-центра столкнулся с одним странным типом. Милицейский капитан, выправка как у гренадера, гусарские усы, лицо — гранит, шинель отутюжена, что такой человек в милиции делает?! Ему бы в милицейских сериалах сниматься. Если бы не одно „но“. Из-под воротника торчит какое-то цветастое цивильное кашне, как будто его бабушка на дежурство собирала. Вытер нос платком и уставился на меня своим милицейским взглядом, мне даже стало не по себе. К счастью, кто-то его отвлек.

Все! Сажусь разбирать Болотникова по косточкам.

Сейчас начало девятого (вечера). Понятия не имею, когда вернулся в номер, такого со мной не случалось с семи лет, когда тетя Ангелина подарила мне часы. Произошедшее просто не укладывается в голове. Не знаю, сколько собирался с духом, прежде чем сесть за дневник, хотя вести записи, казалось бы, настолько уже вошло в привычку, что эта процедура не требует никаких затрат душевной энергии, точно так же, как не требует их утренний или вечерний туалет. Впрочем, по возвращении я и не умывался. Пришлось пускаться с самим собой в дипломатические переговоры — слишком важным событиям я стал очевидцем, стоит забыть хотя бы мельчайшую деталь, и я никогда не прощу себе слабоволия. (Переговоры увенчались успехом, свидетельством чему эти строки.)

К дверям конференц-зала я пробился в 14.45, за пятнадцать минут до начала игры. Еще на дальних подступах бросалось в глаза: происходит нечто экстраординарное. Попасть внутрь оказалось неожиданно сложной проблемой, приглашения-то у меня не было. Журналисты слетелись, наверное, со всей столицы, и тем не менее на меня довольно долго никто не обращал внимания. Всегда солидный Андрей Валентинович Гуревич, специально приглашенный Болотниковым в качестве тренера на этот матч, промчался растрепанный, с черными кругами под глазами, едва кивнув. Не знаю, чем бы все кончилось, если бы я не оказался возле бокового входа, когда на горизонте показался представитель Development Comp.Inc. Исламбеков. Он тоже не заметил меня и собирался проскользнуть, избежав общения с прессой, но журналисты бросились на него всей толпой и внесли меня в зал буквально на руках.

В зале был жуткий бедлам: ни единого свободного места, в проходах толчея, гам, все о чем-то спорят и в довершение картины „Лебединое озеро“ на полную громкость. Меня затолкали буквально на колени к сидевшей с краю журналистке, но она даже бровью не повела, настолько была поглощена спором со своим соседом и, очевидно, коллегой. Он утверждал, что на Development Comp.Inc. „наехали“ американцы за использование нелицензионного программного обеспечения и требуют в качестве компенсации разделить авторские права на „Владимира I“, поэтому матч прерван. А она с не меньшим жаром уверяла, будто производитель компьютера, корпорация Dell, не передала нашим программистам всю необходимую документацию, в результате (как выяснилось накануне) „Владимир I“ заставляет работать компьютер в нештатном режиме, отчего он превращается в источник опасного для здоровья излучения. Потом к дискуссии присоединился некто, сидевший сзади (расположившись практически на коленях у дамы, я чувствовал себя неловко, поэтому постеснялся обернуться и рассмотреть его). Он заявил, что я, оказывается, разругался в дым с главным спонсором, и тот отозвал призовые.

Я вспомнил гоголевского „Ревизора“. Меня так и подмывало поведать им по секрету о предстоящей войне с Турцией, и только одно удерживало — опасение, что мне поверят.

В 15.20 кавардак достиг предела, наконец четыре человека заняли места в президиуме — Исламбеков, Гуревич, Ушаков и какой-то тип в синем, видимо, прокурорском мундире. И сообщили новость: Болотников погиб. Самоубийство.

Я не знаю, чьи слова звучали более дико и нелепо: их или моих соседей. Я подумал, что это ошибка, очередная выходка Богдана: проиграв последнюю партию белыми, он сорвался и решил отказаться от участия в турнире, и слухи о его смерти сильно преувеличены. Потом я сам себя одернул — чушь! Конечно же, они говорят правду. Но я не представляю, как Болотников… В следующую секунду я уже думал, что ничего о нем не знаю. Он не испытывал ко мне симпатии, но не это же составляло большую часть его души! Я вообще не понимаю людей, даже тех, с кем живу бок о бок — тетю Ангелину и Вардана Георгиевича. Я не понимаю Олега Чиркова, хоть он и ненамного старше меня…

В этот момент рядом началось странное движение, люди стали на меня оборачиваться, я не слышал, кто и что сказал, но понял: меня приглашают на сцену.

Я поднялся, сказал какую-то банальность, точно не помню, в себя я пришел только через несколько секунд, когда увидел за кулисами Вардана Георгиевича.

— Существует мнение, что смерть Болотникова — результат слишком жесткой игры „Владимира I“, — выкрикнул кто-то горластый из журналистов, не дожидаясь микрофона, — что вы об этом думаете?

Я еще раз взглянул на Вардана Георгиевича и заверил его:

— Я об этом не думаю…

Я подошел к Вардану Георгиевичу, не зная, что сказать, но, слава богу, все вышло как нельзя кстати. Он заговорил первым, объяснил, что у него в номере сломался телефон (он был уверен: я не смог ему дозвониться), о пресс-конференции он услыхал пару минут назад в ресторане, решил, что я не смог его найти, и поспешил сюда.

— Ты согласился продолжить матч, не посоветовавшись, — сказал он под конец, — это, конечно, плохо. Нужно было сразу выдвинуть условия: призовой фонд должен достаться нам. Но думаю, я смогу все уладить».

20

Она открыла ему, будучи босиком, с бокалом в руке, в желтой шелковой пижаме и распахнутом желтом халате, и он подумал, что если бы носил очки, то они обязательно при входе в тепло запотели и у него было бы время медленно, сквозь туман, привыкнуть к этой ее неодетости и не пришлось бы стоять, открыв рот, и мучительно думать, что бы такое сказать.

— Вы извините, что позвонила так поздно, но у меня, честное слово, не было сил терпеть до завтра.

Она не заметила, или не захотела заметить, его смущения, а может, оно и ему самому показалось, привиделось, выплыло из мутных глубин битой ботинком головы.

— Все нормально, — почти засмеялся он. — Я все равно был тут неподалеку, и вообще, раньше часа ночи ложусь редко.

— Правда? — она даже обрадовалась. — Что же вы стоите в дверях, проходите. — Она потащила его в гостиную, усадила на диван, сама пристроилась на подлокотнике кресла. В комнате свет не горел, только из кабинета Болотникова выбивалось неровное мерцание, видимо, горевших свечей и под дверью в прихожую лежал на ковре длинный светлый прямоугольник.

— Хотите вина?

Лишний чистый бокал стоял наготове рядом с полупустой уже бутылкой. Она почти на ощупь налила ему, добавила себе и, отсалютовав, сделала большой глоток:

— Не могу заснуть. Уже вторую ночь не смыкаю глаз. Всё мысли, мысли… Признайтесь, вы еще занимаетесь гибелью Богдана или…

— Занимаемся.

— Что-нибудь узнали? От Гуревича или от кого-то из близких Мельника?

— Узнали много чего, — он тоже отхлебнул, покатал на языке — красное хорошее кьянти, — но причин пока так и не поняли. Может быть…

— Нет! — Валерия со звоном поставила на столик бокал, схватила его за руку. — Это все ваша, как ее, Евгения! С тех пор как она явилась сюда вынюхивать, я не могу спать. Это она первая произнесла в этом доме слово «враги Богдана»! Зачем она это сделала?!

— Она ничего такого не имела в виду…

— Не надо ее защищать, Юрий. Может, она и не виновата, вы — так точно не виноваты… Но все как-то сразу сломалось! — она нащупала где-то в темноте сигареты, долго щелкала зажигалкой, порывисто затянулась и закашлялась. — То есть и до вас, конечно, уже… У вас есть враги?! Признайтесь, у вас есть враги?

Он отпил еще немного, затягивая паузу, не собираясь отвечать на странный вопрос, но она настаивала:

— Есть?

— Не знаю. Нет, наверное.

— Почему? — настаивала Валерия.

— Не знаю, — засмеялся Гордеев. — Один американский физик, нобелевский лауреат, между прочим, сказал, что за деньги нельзя купить друга, зато можно приобрести врагов поприличнее. Может, я еще просто не заработал достаточно?

Но Валерия вовсе не была расположена шутить.

— Вы мне объясните, пожалуйста, Юрий, враг — это кто? Тот, кто тебе завидует? Тот, кто тебя ненавидит? Кто желает тебя уничтожить, стереть в порошок с лица земли, да? Я не могла привыкнуть, но привыкла бы, что Богдан умер. А теперь я все время думаю, думаю, думаю. Ненавижу думать, это меня выматывает, истощает, убивает! Я за два дня похудела на три килограмма, у меня мешки под глазами, у меня дрожат руки, у меня появились какие-то прыщи, это невыносимо. Я вначале винила себя, думала: вдруг Богдан был со мной несчастлив? Вдруг он что-то такое подумал про меня и Стаса? Потом перестала про это думать и начала его жалеть. Он заболел, уговаривала я себя, он сошел с ума, он не хотел умирать, он не понимал, что делает, это просто так получилось, это несчастный случай, как будто его сбила машина. — Она выцедила в бокал последние капли из бутылки и залпом выпила. — Принесите еще чего-нибудь с кухни, вы знаете где. Чего хотите.

Гордеев сходил на кухню и принес бутылку красного. На полочке, которая пару дней назад ломилась от спиртного, уже почти ничего не осталось. Валерия тем временем перебралась на диван и уселась, поджав ноги, лицом к окну.

— Садитесь поближе, — попросила она. — Мне страшно.

— Может, включить свет?

— Нет, налейте вина.

Гордеев откупорил бутылку, наполнил ее бокал, замечая, что руки ведут себя странно. Голова еще относительно свежая, и все вокруг идет в обычном ритме, обычных красках и пахнет по-прежнему, но руки уже с трудом соразмеряют усилия, нужные для поднятия бокала, наклона бутылки, и вино едва не переливается через край, в последний момент зависая перекошенной дрожащей сферой над стеклянным краем. Чтобы не расплескать в пути, он отпил глоток, краешком сознания вспоминая, что питие из чужой посуды ведет к проникновению в чужие мысли, но вспомнил это слишком поздно, когда глоток был уже сделан и никаких немедленных последствий в организме не вызвал. Налил и себе, смешав с остатками кьянти, присел на краешек дивана у нее в ногах. Проносившиеся по улице машины скользили фарами по стеклу окна, и от этого ее глаза вспыхивали на секунду неестественным желтоватым светом.

— Обнимите меня, Юрий, мне холодно.

Он придвинулся ближе, обхватил ее рукой, нащупал на спинке дивана скомканный плед, укрыл ей ноги, почувствовал горячее дыхание у себя шее. Кажется, неловко прижал ее волосы, сделав ей больно, ослабил хватку, вдохнул теплый запах лимона, от нее исходивший, и в голове зашумело прибоем, накатывая и отпуская и снова накатывая с тихим шелестом, как на песок. Откуда-то издалека доносились ее слова, словно с опозданием и с эхом, потому что он слушал вначале кожей, а потом уже барабанными перепонками.

— …я додумалась до того, что Богдан мог бы убить. Он умел сильно ненавидеть. А потом я начала думать: кто мог так сильно ненавидеть Богдана? Мельник? Они все время были противниками. Это просто какой-то рок или еще хуже. Богдан играл, наверное, с сотней всяких шахматистов, выигрывал, проигрывал, но это его не волновало. А вот с Мельником он был постоянно на взводе, выигрывал — не мог нарадоваться, проигрывал — злился по нескольку дней. Я не знаю этого Мельника, видела пару раз лично и еще пару раз по телевизору. Ну а вдруг? Вдруг Мельник тоже не любил Богдана?! Вдруг это он был его врагом? Вдруг он его не просто не любил, а ненавидел? И это он сошел с ума и убил Богдана? На рассвете прокрался в его номер, открыл окно. Может, Богдан еще спал, может, они поругались. Если он свихнулся, то потом сам покончил с собой. От стыда или… я не знаю. Видите, Юрий, — она рывком поменяла позу и прижалась к нему другим плечом, — я сама начинаю сходить с ума. Я же прекрасно понимаю, что у Мельника не хватило бы сил поднять Богдана, даже спящего, а если он не спал, он бы дрался, он умел драться, он бы побил этого мямлю и сам бы его вышвырнул. Я это понимаю, но в голове все равно что-то копошится: а вдруг? Я начала перебирать всех, всех, всех… Кто, кто мог это сделать?!

Она высвободилась, отстранилась, отставила нетронутое вино, приблизила лицо вплотную к его лицу, почти касаясь его носа кончиком своего, так что смешалось их встречное дыхание. И, всасывая этот воздух, отработанный ее организмом, воздух, в котором не было уже кислорода, он поплыл окончательно. В комнате вдруг стало совершенно темно, и, чтобы лучше видеть, он зажмурился. Теперь он видел не плоскую черную тень, а волосы, белые с лимонным оттенком, легкие, пахнущие лимоном же и вспыхивающие золотом на свету, светлые, но очень густые дугообразные брови, а под ними кошачьи желтые, опять же с лимонным оттенком и узким зрачком, глаза, тонкий и ровный нос с большими, чуть вздрагивающими, когда ей смешно или страшно, ноздрями, четко очерченный рот с бледной, чуть припухшей по-детски нижней губой, влажный пунцовый язык, не острый и не раздвоенный на конце, но округлый, как долька сочного фрукта, зажатая между зубами. Видел тонкую высокую шею, острые бугорки ключиц и ямочку между ними, высокую грудь и дальше вниз до бесконечности совершенное тело, к которому нельзя прикасаться. Он точно знал, что прикасаться нельзя, хотя еще не понимал почему.

— Свеча погасла, — выдавил он, и она послушно встала и пошла зажигать, бормоча что-то про сорок дней и про то, что гаснущая свеча — это плохая примета.

Вернулась, снова уселась рядом, притерлась, размещая максимально удобно свои вогнутости и выпуклости в его, сама положила его руку себе на плечо так, чтобы ладонь оказалась над ее грудью.

— Скажите мне честно, это глупость? Только честно! Может такое вообще быть или не может? — Она по-прежнему говорила «вы», хотя всякие условности давно уже были бессмысленны.

Он ответил:

— Не знаю, — хотя попроси она его повторить вопрос, он бы не смог.

Она начала говорить что-то об Осетрове, который гораздо лучше подходит на роль болотниковского врага, о том, что он, Осетров, как паук засел на самой вершине своей паучьей пирамиды и готов растерзать каждого, кто только посмеет приблизиться к трону, который давно ему не принадлежит. О том, что как раз Осетров придумал этот чертов компьютер-убийцу, как раз Осетров уговорил Болотникова с ним играть, Осетров мог бы убить и Мельника, потому что и он представлял для него угрозу…

Она говорила и говорила, а руки ее уже хозяйничали у него под рубашкой, а он заторможенно чувствовал спиной липкий холодный пот и смотрел в потолок, невидимый и тем не менее то надвигающийся, то взлетающий в бесконечную высоту. Прибой в голове теперь с рокотом бился о камни, заглушая ее голос и ее дыхание, а сквозь этот шум слышался стук собственного сердца, и над всей этой какофонией висел вопль: «Беги!»

От ее ловких пальцев разбегались по животу в разные стороны шерстолапые мурашки, и он понял внезапно, что светлые волосы, мягкая кожа и прочие губы-глаза — это только иллюзия, черная тень на стене — это и есть настоящая Валерия, коварная и убийственная Черная вдова, пожирающая самцов после спаривания. И все эти разговоры об Осетрове и о Мельнике только прелюдия к совокуплению и ужину. И Болотников был съеден на самом деле, и, может быть, сейчас под диваном дотлевают косточки Норинского…

— Нет, фиг вам Гордеева!

Он вырвался и убежал. Забыв про пиджак и про куртку, вылетел в отсыревшую ночь и два квартала шагал, не разбирая дороги, в расстегнутой до пупа рубашке и сбившемся куда-то за ухо галстуке.

21

Кто-то позвонил около полуночи, когда Женя укладывалась. Она сонно уставилась на мобильный телефон — автоопределитель показал незнакомый номер. Хотела убрать звук, но потом подумала: а вдруг это наконец мастер золотые руки? И нажала «разговор».

— Евгения Леонидовна? Мовсесян!

— Вардан Георгиевич? — в полусонном состоянии она не сразу вспомнила его имя-отчество.

— Я разговаривал вечером с Ангелиной Марковной.

Женя потерла глаза и покрутила головой, чтобы взбодриться:

— Случилось что-то?

— Нет. Не с ней.

— А с кем?

— Вы можете не перебивать?

— Да, простите.

— Она сказала, вы читали дневник Константина. И даже пересчитывали страницы. Одной недосчитались.

— Вы ее нашли?

— Только что, в справочнике. Константин сам ее вырвал, это было письмо мне, но он его не закончил. Я его вам зачитаю, если вы, в свою очередь, пообещаете мне одну вещь.

— Какую?

— Подумайте как следует.

— Постараюсь. Напрягу все извилины, сколько ни есть. Вы удовлетворены?

— Вы себя ведете…

— Знаете что?! Я вам не Константин, я садиться себе на голову не позволю! В гостинице вы не были изысканно вежливы, а теперь ни с того ни с сего звоните в двенадцать ночи. Это я вам понадобилась, а не вы мне. Поэтому впредь извольте выбирать слова. А для начала потрудитесь извиниться. — Женя сделала паузу. Мовсесян тоже молчал. — Ну! — добавила она требовательно. — Я жду.

— Я согласился помочь вам только из уважения к Георгию Аркадьевичу…

— Не из уважения к Воскобойникову вы звоните в такое время. И вы не извинились.

— Хорошо, я приношу свои извинения.

— Хорошо, принимаю.

— Но все-таки дайте себе труд подумать: для чего и для кого вы стараетесь. Для убийц — вольных или невольных — или жертв? Пока вы заняты своим расследованием, Development Comp.Inc. почему-то чувствует себя преспокойно и исподволь готовится замять дело. Вам это не кажется странным? Кому на руку ваше расследование?

— Я Ангелине Марковне все объяснила, уверена, она вам передала мои слова во всех подробностях. Вы хотели прочитать мне предсмертную записку Константина.

— И уже почти передумал! — повысил голос Мовсесян. — Слушайте:

«Вардан Георгиевич! Я был глубоко не прав и полагаю, что принесенные извинения недостаточны. Сожалею, что сразу не смог найти нужных слов, но я себя не оправдываю — причиной тому было недостаточное раскаяние. Надеюсь, вы меня поймете: напряжение за доской колоссальное, компьютер играет очень сильно. Сильней, чем казалось вам, согласитесь. И, подозреваю, даже сильней, чем утверждал я сам. Думаю…»

На этом все обрывается. Полагаю, комментарии не требуются?

— Там дата есть? — спросила Женя. — Константин все записи в дневнике датировал.

— Нет тут никакой даты. Но я уверен, Константин написал это перед смертью: 17-го утром или 16-го вечером.

— А я не уверена. В чем я с вами согласна — это действительно письмо, а не тезисы покаянной речи, которую он вырвал, не закончив. Иначе там стояла бы дата.

— Призываю вас снова: подумайте, кому выгодно ваше расследование! — сказал Мовсесян вместо «до свидания».

Часть третья

1

Надо меньше пить или почаще с кем-нибудь спать!

Гордеев проснулся от какого-то странного звука, но глаза открывать не стал. Судя по ощущениям, было довольно раннее утро. Вчерашние воспоминания обрывались попыткой найти вход в метро, ключи от машины остались в куртке. Наверное, вход он все же нашел. Или поймал тачку. Непонятно, правда, чем расплатился, если и деньги тоже остались в куртке… Вообще-то, мог часами… А может, попался сердобольный водила или добрая бабушка пропустила мимо турникета… Метро все-таки или машина? Значения не имеет, но интересно… А ведь как отрезало, даже никаких намеков на воспоминания.

Мягко, тепло, одеяло до подбородка, значит, не в канаве, не в вытрезвителе и не в обезьяннике. Тело вроде слушается, голова варит, значит, все хорошо, не убили, не ограбили, не забрали в милицию до выяснения. А Валерия?.. Валерии можно позвонить, извиниться, что неважно себя чувствовал. Черная вдова! Господи, примерещится же такое! Хотя с какой стати такой эффект от двух несчастных бокалов вина? Очередные сюрпризы, связанные с черепно-мозговыми травмами? И ведь как завелся! Еще бы чуть-чуть и мог, чего доброго, столиком ее по голове чебурахнуть. Или бутылкой.

Господи, а не чебурахнул ли?!

Да нет. Нет… Точно нет! Момент бегства из квартиры помнился совершенно отчетливо. Она тогда еще была жива-здорова, даже крикнула что-то вслед. Когда уже был на площадке. И дверь потом закрыла, щелчок замка довольно громкий, и на первом этаже в пустом ночном подъезде слышно его было прекрасно.

Ну и слава богу. Значит, надо позвонить, причем чем скорее, тем лучше, соврать что-нибудь: мол, почувствовал приближение острого приступа кататонии (то бишь психического расстройства с преобладанием двигательных нарушений). Да и вообще, съездить забрать пиджак и куртку. Только с пустыми руками нельзя, надо чего-нибудь преподнести в знак извинения и глубочайшего раскаяния. Только не цветы, цветы — слишком интимно и вроде как с намеком на еще один шанс, и не вино — хватит вчерашнего на год вперед, и не конфеты — это слишком пошло… Можно фрукт какой-нибудь, и желательно не вызывающий никаких похабных ассоциаций, м-мм… ананас, например. Хотя, черт, это тоже с подтекстом. Заставнюк говорил, первое средство для повышения потенции. Киви? Вообще ни в какие ворота. Арбуз? Где его достать — хороший посреди зимы? Или вялый окажется, или… Может, кролика ей подарить? Живого, повышенной пушистости. На Арбате в зоомагазине такой экземпляр можно отобрать! Натуральная помесь гигантского хомяка и карликового ослика.

А вообще, зачем голову забивать? Ну не свидание же расстроилось. Собирались поговорить — поговорили. А что не слишком вежливо попрощался, что без пиджака ушел — с кем не случается. Можно ограничиться словесными реверансами.

Значит, на том и порешим. Извините, дражайшая Валерия, выпимши были, собой не владели, в следующий раз — не дай бог, он случится — не осрамимся, не опорочим честное имя, не запятнаем. Короче, в следующий раз все у нас получится.

И в конце концов, мелочи все это… Болотников… Он недодумал — опять причудилось вчерашнее: мертвый Болотников и колышущаяся паучья тень над ним. Бр-рр! Гордеев тут же заставил себя переключиться на другое. Щапов вон контакты с богом налаживает. Одно дурацкое видение сменило другое: Щапов с дыркой в голове объясняет ангелам принцип работы богоприемника.

Черт! Какая каша в голове!

Гордеев с наслаждением, до хруста в костях, потянулся и ощутил кончиками босых пальцев непривычную шелковистость белья.

Засалилось за неделю? Уже чувствуя недоброе, приоткрыл глаза. Прямо перед глазами — незнакомый, оклеенный пупырчатыми обоями потолок, незнакомая люстра в три шара-плафона. Медленно-медленно повернул голову. Слева — незнакомый столик, на нем — красный ночник а-ля китайский фонарик и будильник, скрипучее тиканье которого и разбудило, у незнакомой стены — пустой детский манеж с колышущимися сверху блестящими рыбками на ниточках, закрытая, черная с непрозрачными стеклянными окошками дверь. Решительно себя ущипнул и почти не почувствовал боли.

Очередной сон? Или совсем заглюкался?

Привстав на локте, оглядел то, что справа. Узкий шкаф, телевизор, еще один столик с близняшкой — китайским фонариком. И правая половина незнакомой широкой кровати с примятой подушкой. Подушка уже холодная.

— Господи!

Отбросил одеяло, догадываясь, что там. Точно — никаких признаков одежды. Нет ее и нигде поблизости. На пуфике — махровый халат в зеленую и черную полоску, тех же цветов полотенце, рядом с кроватью кожаные шлепанцы. Осторожно встал, прислушиваясь к звукам в квартире, — полная тишина, только будильник тикает. 11.15. Ничего себе раннее утро! Закутался в халат. В кармане что-то зашуршало. Записка. Крупными округлыми буквами с сильным наклоном влево:

«Мучительно спешу. Кофе и завтрак на кухне. Спасибо за все.

Лера».

— За какое такое «все»?! — еще не веря в реальность происходящего, Юрий сильно ущипнул себя еще раз. Черт, больно!

А как же лестничная площадка, щелчок замка, марш-бросок по улицам в одной рубашке, поиски метро или такси? Приснилось?!

— Зато кролика тебе не видать как собственных ушей! — рявкнул он во всю глотку и поплелся в душ.

И еще, конечно, не придется звонить, извиняться, ездить на другой конец города за курткой. Что само по себе тоже неплохо.

От холодной, горячей и снова холодной воды ничего не изменилось. Ложные воспоминания не желали рассеиваться. Но, не собираясь сдаваться, Гордеев налил себе кофе и отправился обследовать квартиру. Во-первых, в поисках собственной одежды, а во-вторых, может, что-нибудь напомнит, зацепится, а там восстановится и вся картина.

Куртка и туфли обнаружились в прихожей, в голубой гостиной все уже было убрано: ни бутылок, ни бокалов, свернутый конвертом плед в уголке дивана. В кабинете Болотникова на письменном столе его портрет в черной рамке, перед ним на серебряном блюде холмик оплывшего воска и догорает тонкая церковная свечка. Кабинет Брусникина описала точно: тотальный культ покойного хозяина и его профессии. Кубки, статуэтки, дипломы, фотографии, коллекция шахматных часов. Книги, целая полка посвящена психологии: учебники, даже монографии. Гордеев достал одну, полистал — сплошная абракадабра. Личного Щапова у покойного, что ли, не было? Если штудировать все это на полном серьезе, совмещая с тренировками и турнирами, немудрено и свихнуться.

Впрочем, кабинет реставрации воспоминаний не помог. Если где-то что-то и происходило, то не в кабинете. Гордеев зажег новую свечку, старой осталось минут на пятнадцать, не больше, и переместился в спальню. Одежда обнаружилась в узком платяном шкафу, все аккуратно развешано на плечиках, носки, белье — стройненькой стопочкой на дне. Нет, ну не отлавливала же Валерия его на улице, не тащила в самом деле на горбу обратно на четвертый этаж?! Значит, никуда он и не уходил? А ложные воспоминания — просто защитная реакция. От чего он защищался, лучше не уточнять.

Гордеев оделся, вернул на место халат и шлепанцы, отнес на кухню чашку. Подумав, выпил еще кофе, заглянул под салфетку на кухонном столике — в плетеной корзинке два больших бутерброда с ветчиной. А почему бы и нет? Заслужил же, очевидно? Сжевал бутерброды. Вчерашний разговор надо бы законспектировать и как следует обдумать. Конечно, идея Валерии о Мельнике, убившем Болотникова, абсолютно бредовая, но вот Осетров… это может действительно оказаться интересно. Надо бы проконсультироваться у Заставнюка, насколько Осетров на самом деле коварный и беспринципный тип.

Сполоснув за собой чашку, он в последний раз осмотрел квартиру — не забыть бы чего-нибудь, возвращаться сюда еще раз почему-то не хотелось. Убедился, что входную дверь можно просто захлопнуть, подумал: а не написать ли и самому записку с благодарностью за все, потом передумал — лучше вечером позвонить.

2

И опять Жене пришлось добираться до работы на такси. Мастер золотые руки, до которого она утром все-таки дозвонилась, опять ничего не сделал. Он, видите ли, так был удручен неблестящим выступлением наших биатлонистов на очередном этапе Кубка мира… И таксист, как назло, попался не в меру разговорчивый, знала бы, что придется из-за пробок тащиться почти полчаса, поехала бы на метро. Даже с учетом того, что до метро еще надо добираться троллейбусом. Зато не пришлось бы выслушивать бесконечные метеорологические подробности и сетования на нерасторопность городских служб, посыпающих кое-как и черт знает чем, а снег расчищающих только по праздникам.

Протягивая таксисту деньги, Женя заметила Мовсесяна. Метрах в тридцати впереди, на стоянке у парадного крыльца Шахматной федерации, остановился белый «фольксваген», Мовсесян резво выбрался из-за руля, обежал машину, распахнул правую дверцу, помог выбраться даме — естественно, Ангелине Марковне. Ангелина Марковна нетерпеливо прошествовала к крыльцу, недовольно оглядываясь на замешкавшегося спутника, а Мовсесян суетливо возвратился за портфелем, захлопнул дверцы — левую, потом правую, клацнул пультиком, включая сигнализацию, которая не включалась, снова захлопнул дверцу, победил наконец своенравный multi-lock и торопливо, вприпрыжку понесся к крыльцу, на котором хмурым изваянием застыла тетушка Мельника, демонстративно ожидая, когда перед ней снова распахнут дверь, теперь уже входную. Примерно на полпути тренер сбавил ход, даже, к пущему неудовольствию тетушки, вовсе остановился, нашарил в кармане пальто сотовый телефон, ответил на звонок и, стоя же, продолжал разговаривать. Ангелина Марковна, извергая в его сторону невидимые глазу, но легко угадываемые молнии, спустилась со ступенек, сделала несколько шагов.

Мовсесян закончил разговор, недовольно передернул плечами. Лица его Жене видно не было — стоял спиной, но тетушка смотрела на него сперва с подозрением, а после довольно пространных и виноватых, опять же судя только по движениям плеч, объяснений разразилась гневной тирадой.

— Девушка, вы чего замерли? — напомнил о себе таксист. — Сдачу думаете брать или мне тут час сидеть с протянутой рукой?

— Да, спасибо. — Женя, не глядя, сунула деньги в карман.

Ангелина Марковна и Мовсесян тем временем продолжали выяснять отношения, Жене показалось, что это тетушка наезжала на тренера, он только разводил руками, потешно взмахивая портфелем. Закончился разговор тем, что тетушка, гордо вздернув подбородок, двинулась обратно к крыльцу, а Мовсесян — к машине.

Женя, естественно, не имела ни малейшего понятия, кто звонил тренеру. Но этот кто-то, очевидно, назначил Мовсесяну срочную встречу, ради которой он вынужден был пропустить совещание. Решающее, между прочим, совещание с оргкомитетом и разработчиками, куда он так не хотел пускать Чиркова, поскольку каждый голос против их позиции был как ножом по сердцу, а значит, и каждый голос «за» — на вес золота. Естественно, у него могли возникнуть какие-то семейные и прочие форс-мажорные обстоятельства непреодолимой силы, но тогда тетушка вела бы себя, возможно, скромней, а возможно, и нет. но, в конце концов, почему бы, чем изводить себя гаданием на кофейной гуще, просто не поехать за ним и не посмотреть? Может ведь и повезти: вдруг встреча (если это все-таки встреча) назначена на воздухе, на бульваре, например, или в кафе с хорошо вымытыми большими окнами…

— Девушка, может, снимете сумку с капота? — На этот раз таксист вышел и осторожно потеребил ее за руку. — С вами все в порядке? Задумчивая какая-то…

— Вот именно. — "… и если это встреча с… с кем-то имеющим отношение к делу…» — Я передумала, давайте вон за тем белым «фольксвагеном», только постарайтесь не мозолить ему глаза, пожалуйста.

Таксист удовлетворенно крякнул и пулей метнулся за руль:

— Сделаем в лучшем виде. Даже лишних денег с вас не возьму. Ну разве что чуть-чуть.

— Только таранить не надо! — вскрикнула Женя.

Мовсесян на первом же перекрестке резко тормознул на желтый, но таксист знал свое дело — виртуозно вписался в синхронно замедляющую ход колонну машин, умудрившись даже пропустить вперед, между собой и «фольксвагеном» чистенькую, словно не от мира сего, «девятку».

— Я, девушка, в такси уже скоро пятьдесят лет, с тех еще пор, когда две копейки километр стоило прокатиться. вас тогда еще и в планах не было. Кого я только не возил, за кем только не гонялся!

Мовсесян, выскочив на Садовое кольцо, двигался на восток, они приклеились к нему почти вплотную, повторяя все маневры тренера, перестраиваясь за ним из ряда в ряд.

— Иван Васильевич, вы бы поотстали, — попросила Женя (на карточке, закрепленной на «торпеде», значилось, что уважаемых пассажиров обслуживает Иван Васильевич Буйнов). — Заметит же.

— Не заметит, — заверил таксист. — Вон, посмотрите, сколько таких, как мы, вокруг, каждая третья машина — такси. Я тут книжку недавно читал одного французского писателя, там один таксист покрасил, значит, свою машину в красный цвет с черной полосой, салон желтый, чехлы на сиденьях серые, а еще повесил по лобовику гирлянду из бутылок от кьянти, и на переднем сиденье у него настоящий граммофон стоял — вот такую тачку, конечно, заметил бы ваш… кстати, он вам кто? Не хотите, можете не говорить, мне просто интересно, но знать вовсе не обязательно.

Женя предпочла промолчать, никакая правдоподобная басня в голову не лезла, а мямлить что-то о происках врагов и конкурентов, зачем? Да и таксист, похоже, даже обрадовался ее молчанию.

— Я, знаете ли, в таксисты пошел как раз из-за таких вот приключений. Кто-то говорит: мол, дальнобойщики — вот где романтика, дорога, чужие страны. А мне чужие страны без надобности, это только в сериале красиво и романтично, а на самом деле прихлопнут где-нибудь в чистом поле, и поминай, как звали. Другое дело город, тем более Москва, тут такого насмотреться можно, я один раз даже в самой настоящей милицейской операции по задержанию опасного преступника участвовал, жизнь человеку спас. Году, наверное, в семидесятом… — Он прищурился на Женю, делая вид, что мучительно вспоминает. — Да нет, конечно, точно я помню: 7 июля семьдесят первого дело было, это я так, для форсу вид делаю, что забыл. Такое не забывается. самое яркое приключение за всю мою жизнь. Муровцы, два опера, засекли кого-то аккурат около Лубянки — бандит, значит, на «Волге», а они, горемычные, на «Запорожце» ушастом, может, помните, были когда-то такие. И этот «Запорожец», как назло, перегрелся — зимняя же машина, с воздушным охлаждением, — и ни в какую, чихает подлец, а ни с места. А бандит-то уходит. А я как раз дамочку у магазина высаживаю с дитем. Они ко мне. То есть один побежал к телефону подмогу вызывать, а другой меня уговаривать: отдай, мол, машину, нужно для задержания. А я, значит, тоже на «Волге» — новенькая, только полгода как в таксопарке, думаю: побьют мне машину, может, из зарплаты и не придется ремонтировать, милицейское задержание все-таки, дело общественно значимое, но на какую-нибудь старушку развалюшку точно пересадят. Нет, говорю, не проси, товарищ, все понимаю, но машину не дам. Вот и не дал… Такие дела.

— Что?! — расхохоталась Женя. Она как будто сосредоточила все внимание на «фольксвагене» Мовсесяна и к таксисту особо не прислушивалась, но смысл рассказанного, хоть и с некоторым опозданием, до нее дошел. — А приключение-то в чем?

Таксист мечтательно вздохнул:

— Вот в этом самом и приключение.

— А жизнь человека, которую вы спасли?

— Спас, конечно, жизнь. Этого рецидивиста аккурат в двух кварталах от Лубянки и взяли, на Кузнецком мосту, — как раз подмога с Петровки вырулила, и он прямо им в руки. Отстреливался, трех человек подранил, две машины милицейские разбил, вот и выходит, что если бы мы за ним быстренько погнались, то вся эта катавасия на наши бы головы и вылилась. А ребят этих я уже спокойно потом на Петровку отвез, тот, который меня уговаривал вначале, потом сам же благодарил: рецидивист все равно изловлен, они его обнаружили, то есть им все равно благодарность от руководства, зато живы остались и у меня машина целая, потом еще лет десять на ней ездил. А погоню, какая она могла бы получиться, я потом себе сам придумал, иногда кому-нибудь про нее и рассказываю, но вам не стану: много в ней кровавых и ужасных подробностей. А ваш-то нарушает безбожно, сейчас тормознут его гаишники, и кончатся наши догонялки.

Мовсесян действительно очень торопился. По Большой Садовой шел на максимально возможной скорости, нахально подрезал, метался из ряда в ряд, не заботясь о включении поворота. Но, видимо, очень нервничал, поскольку таксист, совершенно не рискуя и маневрируя плавно и аккуратно, тем не менее не отставал.

— Не в зоопарк ли он собрался, а? — хмыкнул таксист, выворачивая вслед за тренером на Красина, а дальше на Зоологическую.

— Если остановится, приткнитесь где-нибудь рядышком, хорошо?

— Само собой.

Мовсесян и самом деле тормознул на стоянке у главного входа в зоопарк, выскочил из машины, повертел головой в разные стороны, кого-то заметил, махнул рукой, но от машины не отошел. К нему спешил плотный высокий господин в сером пальто до пят. Норинский! Лучший друг и наперсник Болотникова. Ну, мерзавцы! Вот, значит, как! Срочные конспиративные переговоры мужской половины двух пострадавших сторон. Значит, Гончарова и Ангелина Марковна отправились на совещание…

— На такой случай у меня в бардачке поляроид имеется, хотите? — почему-то шепотом поинтересовался таксист.

— Хочу, — тоже шепотом ответила Женя и, не сводя глаз с беседовавших, нащупала фотоаппарат.

Норинский, веерно жестикулируя, в чем-то убеждал Мовсесяна, тот, судя по покачиванию головы, не соглашался. Норинский настаивал, потом Мовсесян чуть ли не рукой заткнул ему рот и пару минут сам в чем-то убеждал.

— Понимаете, о чем они? — еще тише спросил таксист.

— А вы и по губам читать умеете?

— Нет, — вздохнул таксист.

— Вот и я — нет.

Она успела сделать три снимка, последний — в момент итогового рукопожатия. Беседа длилась около семи минут, и, видимо, стороны достигли некоего компромисса, поскольку попрощались хоть и не сердечно, но вполне мирно, после чего разбрелись по своим машинам и отчалили.

— Следим дальше?

— Давайте, — кивнула Женя, хоть и была почти уверена, что Мовсесян вернется на Гоголевский бульвар и либо подождет тетушку в машине, либо хоть и с опозданием, но попрется-таки на совещание.

Тренер на совещание поперся. Щедро расплатившись с таксистом и получив в нагрузку к снимкам клочок бумаги с его домашним телефоном (на случай если еще понадобится кого-нибудь отследить), она проводила тренера до самой двери конференц-зала, в котором заседали оргкомитетчики, но естественно, тут уж ничего ни увидеть, ни услышать было невозможно.

Нужно, чтобы Воскобойников обязательно рассказал в подробностях, чем закончилось совещание, а еще лучше было бы, конечно, добыть что-то вроде стенограммы.

3

От Гончаровой Гордеев заехал в «Глорию», и Коля Щербак — хмурый, как всегда, когда с его клиентами случалось что-то нехорошее (а несчастного, невезучего Керубино в «Глории» теперь считали своим клиентом), рассказал, что удалось выяснить.

«Прессовал» Гордеева, как оказалось, человек из «военной» фирмы. То есть к армии она сейчас как будто никакого отношения не имела, просто в ней работали сплошь офицеры в отставке, все званием не ниже майора и все раньше служившие в различных секретных подразделениях и лабораториях ВПК. Щербак, сам бывший офицер, прошедший Афганистан и побывавший в Чечне уже в качестве сотрудника МВД, все еще сохранял неплохие связи в армейской среде и каким-то образом сумел это узнать. Возможно, с помощью компьютерного гения «Глории» — Макса.

Но подробности сыска Гордеева сейчас не интересовали, важно было другое. Очень может быть, что, несмотря на развал ВПК, наши бравые военные еще способны создать какое-нибудь психологическое супероружие или приручить пресловутых зеленых человечков, если допустить, что таковые существуют. Во всяком случае, однозначно ясно, что бывшие военные находятся в «тени» и их очень раздражает пристальное внимание. А защищаться от него они готовы своими, «военными» методами.

В контору Гордеев приехал только в половине первого. После вчерашнего побаливала голова. Не настолько, чтобы принимать меры, но достаточно, чтобы отравить существование. Брусникина на рабочем месте как обычно отсутствовала, а Савелий Ильич выглядел совсем никудышно. Гордеев даже заволновался:

— Что-то случилось? Вам бы прилечь.

— Прилечь бы! — взвился Заставнюк. Энергии в его голосе было хоть отбавляй, но еще больше досады.

— Ну а все-таки?

— Случилось! Вы посмотрите, во что все превратилось! Годы кропотливой работы!

На батареях сушились несколько папок, разбухших от воды.

— Когда буран начался, форточку распахнуло и замело мой стол подчистую, — объяснил Заставнюк. — это я вчера не запер. Всегда замыкал на щеколду, а вчера запамятовал.

— Значит, ночью была метель? — рассеянно спросил Гордеев.

Савелий Ильич оценивающе посмотрел на него и с пониманием кивнул.

— Можно и так сказать. Часов с шести утра до половины девятого. Еле на работу добрался. А тут, — он с нежностью погладил корешок пострадавшей папки, — тут такое, чего уже нигде и никогда не найти: вырезки из газет сорока, а то и пятидесятилетней давности, такие архивы! Не каждая библиотека похвастается, только у самых заядлых коллекционеров может быть что-то подобное… И угораздило же меня оставить все на столе. Вечером перебирал, увлекся, совсем обо всем позабыл, маразматик старый!

— Не переживайте, — попробовал Гордеев успокоить расстроенного сверх всякой меры Заставнюка, — просохнет, можно прогладить, заново подшить…

— Хорошо вам утешать… — Савелий Ильич успокаиваться не желал. — И за сочувствие спасибо. Только утешениями делу не поможешь. Да, кстати, Воскобойников хотел вас видеть.

— Он звонил?

— Забегал с утра, распекал Женю за то, что она с вами «не сотрудничает». Я, конечно, ничего ему не сказал, но, по-моему, Женя-то как раз ни при чем, это вы с ней не сотрудничаете.

— А по какому поводу конкретно хотел поговорить Воскобойников, не знаете? — Гордеев попытался перевести разговор на другую тему: меньше всего ему улыбалось, чтобы Заставнюк оседлал излюбленного конька.

— Понятия не имею!

— А мне опять нужна ваша помощь. — Гордеев виновато улыбнулся: — И как раз для разговора с Воскобойниковым.

— Новая завиральная теория про компьютер-убийцу?

— Упаси боже. Про его отца-основателя. Согласно новым данным…

— Вчерашним?

— Савелий Ильич, вы на что-то намекаете? Так вот, вдова Болотникова подозревает, что Осетров изначально задумывал шахматный компьютер как средство сжить со свету конкурентов.

— Конкурентов в чем?! — окончательно вышел из себя Заставнюк.

У Гордеева не было ни сил, ни желания препираться. Он сосчитал в уме до двадцати, умудрившись один раз сбиться, и ответил, сдерживая зевоту:

— Вопрос не по адресу. я собирался им вас и озадачить.

— А на чем ваша вдова основывает свои подозрения?

— Моя вдова, ну надо же! Хорошо звучит. Никаких вразумительных объяснений она не дала, но вопрос опять не по адресу: Гончарова не посвящена в тайны мадридского двора. Где-то что-то слышала краем уха, от Болотникова или еще от кого, вникать, естественно, никогда не вникала, так что разматывать с этой стороны бесперспективно. Да и версию она высказала в порядке бреда. Но по здравом размышлении мне она представляется весьма и весьма…

— Что «весьма»?! В струю она — это да! С вашими предыдущими фантасмагориями.

— Не скажите. — Гордеев с сомнением поглядел на кофеварку. — Все ведь одно к одному: шахматную программу писали очень секретные ребята — выкормыши нашего пентагона, у Осетрова имеются пятна в спортивной биографии. Или вы станете меня убеждать, что он их смыл?

— Слова-то какие! Пятна в биографии… смыл…

— Вы сердитесь потому, что я прав. Кофе будете?

— Нет. Пил уже, хватит на сегодня. А сержусь я на вас потому, что считал и считаю вас взрослым, здравомыслящим человеком, а вы в детсадовских шпионов играете. Женя сама по себе что-то выискивает, вы — сами по себе. Сами же мне постоянно долдоните: что-то с этими шахматистами не чисто. А ну, как из-за этих вот ваших нечистот ее в темном закоулке кирпичом по голове?!

— Вы сердитесь потому, что я прав, — упрямо повторил Гордеев. — Руку даю на отсечение: Осетров — дрянь человечишка, от него можно чего угодно ждать.

— Вы у нас зато безупречны! — проворчал Заставнюк утомленно. Видимо, переживания за испорченные архивы отняли слишком много нервной энергии. — Вот растолкуйте мне: почему вы считаете себя вправе навешивать людям ярлыки? Осетров — дрянной человечишка. А вы — матерый. Он, между прочим, чемпион мира.

— Если быть точным, экс-чемпион.

— Какая разница? Становился чемпионом. А вы ему оп — бирку. Серийный убийца гроссмейстеров.

— Я никому ярлыков не навешиваю! И вы, Савелий Ильич, это прекрасно понимаете, — обиделся Гордеев.

— Нет, не понимаю. Как иначе прикажете называть то, что вы делаете?

— Чтобы разобраться в явлении, я должен разложить его… грубо говоря, на известные составляющие. Если я сталкиваюсь с чем-то доселе неведомым, я даю этому определение. Пытаюсь, по крайней мере, дать. Вот и все.

— Ага! Вы, значит, не на человека навешиваете ярлык, вы его сперва расчленяете на части, а уж потом маркируете: мозги иссушенные, заплывшие жиром, внутренности тухлые с червоточиной, где была совесть, там вырос сами знаете кто.

— Не передергивайте, Савелий Ильич! Не человек разделяется на составные части, а поступки и мотивы.

— Это все отговорки! Кто твердил: «Не будем спорить о терминах!»? Ваши слова?

— Мои, ну и что с того?

— Вы присваиваете себе право судить других, вот что! Вы же юрист, адвокат, как вы можете защищать людей, если в каждом заранее подозреваете изъяны, пороки и несовершенства?!

— Фу, ну вы и нагородили! — Гордееву стало смешно. Налив себе кофе, он подошел к батарее проведать несчастные папки. С виду они почти просохли. — Ничего не слиплось, и краска нигде не растеклась, — удовлетворенно сообщил он.

— Слава тебе господи! — ожил Заставнюк. — Что конкретно вы хотели узнать про Осетрова?

— Психологический портрет плюс мотив.

— Опять за рыбу деньги!

— У вас материалов — море разливанное. Только они в большинстве своем тенденциозны, всяк же кулик поносит соседнее болото. Я могу подогнать факты под свою версию элементарно, но, что бы вы там ни говорили, Савелий Ильич, стремлюсь я в первую очередь к объективности. А посему соваться без лоцмана в эти фекальные воды не хочу.

— Ладно, слушайте про своего Осетрова, — сдался Заставнюк. — Став чемпионом, он крепко подружился с тогдашним руководством Шахматной федерации — там всем хотелось делать вид, что они борцы за честь державы, вдохновители и организаторы шахматных побед. Когда подрос новый строптивый претендент, руководство начало плутовать, не буду утверждать, что с подачи Осетрова, но, безусловно, к его прямой выгоде. Обманули претендента с городом, где должен был состояться полуфинал отборочного цикла, в ФИДЕ перенесли матч из Голландии в Штаты, сами же ехать претенденту в Америку не позволили, думали, зачтут ему поражение за неявку. Но сорвалось. И потом много всего было. Прерванный матч, когда у Осетрова нервы сдали. Претендент уже стал чемпионом, так к нему тренеров не отпускали на сборы — они как бы военнослужащие, а один шпионил в пользу Осетрова. Психолог его переметнулся к Осетрову. Но все равно нельзя обвинять огульно его одного. Он дружил с системой, она его защищала. Сейчас система, конечно, развалилась, но у него от былого величия остался шахматный журнал и дружба с большими людьми.

— Савелий Ильич, — прервал Гордеев, — дело в том, что и тренер Мельника Чирков, и тренер Болотникова Гуревич — люди, близкие Осетрову. Напрашивается аналогия. Помните, Данила, малолетний ученик Мовсесяна, упоминал, что, когда Мельник придумал дивную по красоте дебютную комбинацию, компьютер ее словно заранее знал. Кто сказал, что в перерывах между партиями Осетров не имел доступа к «Владимиру I»? Очень даже мог иметь и мог по ходу модифицировать так называемую дебютную базу.

Заставнюк посмотрел на него неодобрительно, снова настраиваясь на словесную баталию.

— Думаете, я не вижу, чего вам хочется?! Придать вес своим измышлениям и прикрыться моим авторитетом!

— Думаю, вы заблуждаетесь, — попытался возразить Гордеев, но старик уже вошел в раж.

— И не пытайтесь вкручивать мозги начальству! Воскобойников не тот человек.

— Вы сами себе противоречите, Савелий Ильич! — видя, что Заставнюка не урезонить, Гордеев тоже повысил голос, распаляясь от собственных же слов: — Я не собираюсь никому пускать пыль в глаза. Или вы хотите сказать, Воскобойников сам прекрасно знает, что такое Осетров, и не нужно это лишний раз педалировать? Это уже другой разговор, но в мыслях у меня все равно не было ни малейшего криминала.

— Как же не было? Черт знает что вбили себе в голову, и меня провоцируете на болтовню, пока Женя дело делает! Если вы этого еще не понимаете, тогда…

— И опять вы сами себе противоречите. Вы знаете, из-за чего погибли Болотников и Мельник? Не знаете. Никто не знает. А посему мы с Брусникиной движемся разными путями, пока один из нас не натолкнется на что-нибудь существенное или не убедится, что зашел в глухой тупик. А если вы мечтаете, чтобы мы поскорей пересеклись, прекратите тратить попусту свое и мое время и бездоказательно меня уговаривать, я на уговоры не поддаюсь. Лучше найдите мне еще факты об Осетрове, вдобавок или в противовес к тем, что рассказали. А я пока выверну наизнанку Норинского!

Оставив последнее слово за собой, Гордеев преисполнился кипучей энергии, он был готов немедленно лететь навстречу с болотниковским лучшим другом, хватать за грудки и вытряхивать из него правду, хотя после кофе голова пульсировала, как эластичный аквариум, в котором под монотонную, завывающую музыку танцуют медузы.

— Опять началось, — проворчал Заставнюк, глядя в окно, и до Гордеева только теперь дошло, что заунывный свист в ушах не результат вчерашних приключений, а рецидив ночной снежной бури.

Чтобы не травмировать Савелия Ильича ненормативной лексикой, к которой почти наверняка придется прибегнуть в разговоре с Норинским, Гордеев вышел в коридор и позвонил по сотовому.

— Да, секундочку, — ответила незнакомая женщина.

Гордеев решил было, что неправильно набрал номер, но потом различил сквозь офисный шум знакомый голосок с прононсом. Норинский разговаривал еще по двум линиям, одновременно перекрикиваясь с кем-то, видимо, в соседней комнате. Секундочка длилась минуты две, после чего Норинский попросил другого собеседника обождать и взялся за мобильник:

— Я слушаю.

— Это Гордеев! — произнес Юрий Петрович угрожающе. — Выйдите в другое помещение, где вам никто не помешает.

— Ну, что еще? Я же только разговаривал с вашей Брусникиной, вы что, нанялись меня от работы отрывать? Одна приходит, другой звонит…

Что делала Брусникина в офисе у Норинского, Гордеев даже представить себе не мог, но размышлять сейчас об этом — потерять кураж, настроение. Потом выяснится. А гада надо давить немедленно, не отходя от кассы!

— Значит, нанялись!

— Я перезвоню позже.

— С того света перезвонишь.

Норинский наконец проникся, всполошился:

— Что-то случилось?!

— Хотите со всеми поделиться новостью?

— Сейчас!

Гордеев услыхал, как хлопнули одна за другой несколько дверей.

— Да?! — теперь голос Норинского отдавался эхом, судя по всему, он вышел на лестницу или в курилку с голыми стенами. — Что случилось?!

— А вы не знаете? — Гордеев издевательски усмехнулся в трубку.

— Нет.

— Мельник мертв, Болотников мертв, Гуревич на волосок от смерти, а один близкий друг Болотникова много знает, но до сих пор жив.

— Не понял!

— Чего тут не понимать?! — Гордеев выдержал паузу. — Кто вложил деньги, между прочим, не свои, в осетровский проект? Кто с самого начала знал, что осуществляют этот проект бравые вояки? Кто не мог не знать, что у вояк у этих с Осетровым общий интерес? Кто не мог не знать, чем славен Осетров? Не знать того, что он любит выигрывать любой ценой и не стесняясь в средствах! Кто не мог не догадываться, что обычно разрабатывают военные?

— Это я, что ли?

— Ну не я же?! Если до сих пор не подозревали, чем обычно занимаются военные, я подскажу. Они оружие делают. Это такая штука, из которой можно кого-то убить или ранить. А если оно новое, его нужно испытать. Если секретное — со всех осведомленных взять подписку о неразглашении. А если испытания прошли не совсем удачно, гражданским не положено об этом знать. А если оружие и новое, и секретное, и при испытаниях погибли люди, и скандал до сих пор не разгорелся только потому, что один незаинтересованный гражданский пока помалкивает, тогда что?

— Там не было военных! — возразил Норинский не вполне уверенно. — Они бывшие военные, их взяли не из-за этого…

— Чего?!

— Ну, в каком-то смысле из-за этого. Была уже готовая шарашка: программисты, системотехники, математики-прикладники, короче, то, что нужно.

— Нужно для чего?

— Для разработки шахматной программы. Богдан, когда узнал, крыл Осетрова по-черному, часа два мне доказывал из общих соображений, что он шарлатан, выставил кого-то на много лимонов, а нового в его компьютере на копейку. А через несколько дней, через неделю максимум, снова мне вдалбливал с вечера до пяти утра теми же самыми словами: ему объяснили детали, и он въехал. Осетровский компьютер — бомба! Он всегда был такой: сначала ляпнет, потом разберется…

В конце коридора появилась Брусникина, и, возможно, из-за этого, а может, почувствовав, что Норинский оправился от шока, Гордеев прекратил давить нахально:

— И тем не менее вы положились на его слова, когда речь зашла о серьезных деньгах?

— Если Богдан вникал, он уже отвечал за базар. И вообще, меня интересовала не игровая сила шахматного компьютера, а его раскрутка, реклама. Тут все было путем. Если бы не форс-мажор, был бы гарантированный подъем, минимум пятьдесят процентов прибыли независимо от результата матча.

— Если вы обманываетесь, я скоро об этом узнаю, — сказал Гордеев вместо «до свидания», — а вы нет.

4

Шахматные компьютеры: альтернатива или шаг в пропасть?

Покойный уже ныне русский гроссмейстер Мельник как-то заметил, что шахматы, как любовь и музыка, обладают способностью делать человека счастливым и… несчастным.

Многие профи не любят играть с компьютерными «монстрами». Не секрет, что машина ничего не зевнет и не подставит, тактику она видит далеко вперед, и игра превращается в бесконечную ходьбу по минному полю. Поэтому каждая победа человека над машиной — это маленький стратегический шедевр. Мало нащупать ее слабые стороны, надо уметь воспользоваться ее промахами! Привычные для человека оценки («хуже», «лучше», «с атакой») здесь не в ходу — необходим точный математический расчет.

Представим себе такую ситуацию: компьютер играет инкогнито в турнире ранга Линареса. Тогда его противники не смогут провести специальную антикомпьютерную подготовку и такая программа, как, например, «Дип Фриц», «Джонатан Свифт» или «Владимир I», сможет занять одно из первых мест. С другой стороны, они получат бесценный опыт.

А вот какой опыт извлекается из противостояний типа «Компьютер — другой компьютер» — понять вообще невозможно. Например, недавний матч между компьютерами «Фриц» и «Свифт» был очень оригинальным, так как первые 5 партий подряд выиграл «Свифт». Юмористически выглядит предложение «Фрицем» ничьей в 22-й партии при счете 11,5:9,5 в пользу соперника. Однако его «железный друг» отказал, а затем… и проиграл эту партию.

Можно представить себе развитие событий и в несколько ином направлении.

Компьютер иногда играет так, что поначалу ставит в тупик любого аналитика. Сразу и не поймешь, почему машина сходила так, а не иначе. Например, любой шахматист-детсадовец, играя против такого сильного мастера, как Болотников, не стал бы ввязываться в «берлинскую» партию, на которой тот не одну собаку съел. Компьютер тем не менее это сделал, более того, в ходе дебюта сыграл совершенно неканоническим образом. Не может быть, чтобы он чего-то не заметил. Потом-то, конечно, стало ясно почему, и Болотникову стало откровенно нехорошо. Человек до такого хода не додумался бы. Зачем человеку ходить р4, если можно сыграть 25.Kpg2? Чего же боялся компьютер? Это самое интересное! Ясно, что он чего-то боялся. Что, машина не видела, где белым прорываться, когда слон черных через h4 перейдет на е1? Но «не видеть» она не могла. Человек видит позицию, как в свете фар темную дорогу, и, разумеется, чем дальше — тем хуже, поскольку все больше устает. А компьютер любую позицию видит так же ясно, как человек — после первого хода. Человек между ходами думает, а компьютер ставит себе позицию на экран — и видит. Поэтому нельзя говорить, что компьютер играет в шахматы. Происходит соревнование по совершенно разным дисциплинам: у человека — бег с препятствиями, а у компьютера — гладкий бег. Но человеку тем не менее интересно проверить, сумеет ли он перехитрить этого всевидящего монстра. И, возможно, ситуация не так уж и безнадежна для человека.

Компьютеры, как известно, не «зевают». Но что, если сделать такой, который будет «зевать» намеренно, просто неизвестно когда и в какой партии? Наверно, такой компьютер может быть только в россии. Из чего, кстати, они их делают? Из дерева, надо полагать?

И напоследок об Интернете. Точнее, о его российских ресурсах. Часто приходится слышать, что шахматы сегодня крепко стоят на ногах, замыкая десятку лучших видов спорта по призовым деньгам. Судя по нашему интернет-исследованию, дело обстоит с точностью до наоборот. Спортом они уж точно не являются, ведь, обозревая спортивные события, принято сообщать результаты. Но вот, например, российские интернет-новости о поединке Болотникова и Мельника с компьютером «Владимир I» перестали поступать еще до трагической гибели первого шахматиста. Хотелось бы посмотреть на какой-нибудь новостной сайт, если бы он регулярно давал счет в футбольных матчах только после первого тайма! А с шахматами подобное в порядке вещей. Удивительно только, что уважающие себя, известные и очень профессиональные службы новостей не считают для себя зазорным приглашать откровенно невежественных в шахматах обозревателей для написания сообщений, которые потом перепечатывают некритически настроенные интернет-издания.

«Газетта делла спорт»

5

Гордеев почему-то торчал в коридоре. Не под дверью в отдел, а в дальнем конце, у подоконника, где местные курильщики облюбовали себе местечко, поставили пару стульев и запасли несколько жестянок-пепельниц.

Курит, наверное, равнодушно отметила про себя Женя. Но Гордеев не курил, он говорил по телефону. Завидев ее, Гордеев прекратил разговор, метнулся навстречу, распахнул перед ней дверь:

— Евгения Леонидовна, откройте страшную тайну, зачем ездили к Норинскому?

— Соскучилась, — отмахнулась Женя. Первым делом взглянула на круглый стол для совещаний — пусто: ни самого Воскобойникова, ни бумажки, обозначающей, что уже был, все узнал, записал — пользуйтесь. — Шеф не появлялся? — спросила она у Савелия Ильича.

Тот отрицательно мотнул головой, не отрываясь от наколачивания какого-то текста.

— Он ведь был уже сегодня, — ухмыльнулся Гордеев. — Значит, больше не появится.

— Появится. — Женя налила себе кофе и включила компьютер.

От того, что узнает Воскобойников, по большому счету, немногое зависит, но ей хотелось его дождаться и озвучить свою версию в его присутствии, ибо Гордеев и Заставнюк абсолютно предсказуемы: Заставнюк как всегда скажет, что очень интересно и все правильно, Гордеев — многозначительно промолчит…

— А все-таки зачем вы ходили к Норинскому? — Гордеев с креслом подрулил к ее столу. — Неужели правда соскучились?

— Ой! — Женя заметила вздыбившиеся папки на батарее. — Савелий Ильич, что случилось?

— Сушатся, — ответил за Заставнюка Гордеев.

— Кажется, ничего непоправимого не произошло, — вздохнул Заставнюк. — Я сам во всем виноват…

Воскобойников влетел как всегда стремительно.

— Ну, Георгий Аркадьевич?! — Женя мгновенно забыла про папки и впилась глазами в начальство.

— Кто в чем виноват?.. — механически, продолжая думать о своем, спросил он.

— Никто ни в чем, — отмахнулась Женя. — Достали стенограмму?

— Точно! В буфете на первом этаже! — обрадовался опять же чему-то своему Воскобойников, как ребенок. — А? Нет. Но она и не велась. Поэтому расскажу своими словами: если вкратце, оргкомитет решил выплатить наследникам Болотникова и Мельника по сорок тысяч долларов.

— На этом и закончилось сегодняшнее совещание?

— Да.

— И кто остался недоволен, все?

— Вы угадали, Женя. Но все свое недовольство тщательно скрывают. В конце концов, это не самый худший вариант. Могли бы, конечно, вообще ни копейки не выплатить, но, с другой стороны, ради престижа и честного имени чего не сделаешь?

— А тетка Мельника и Мовсесян согласились на эти условия или собираются дальше воевать?

— Это отдельная история, — улыбнулся Воскобойников. — Вышло довольно мило. Спонсоры по собственной инициативе, не поставив в известность ни тетушку, ни Мовсесяна, пригласили на совещание родителей Мельника, им-то и будут выплачены деньги. Но тетушка и Мовсесян продолжают настаивать на том, что именно детище Development Comp.Inc. — «Владимир I» довел Болотникова и Мельника до самоубийства, а значит, так дешево Development Comp.Inc. не отделается. Похоже, этот конфликт уже переходит в категорию войны ради войны. В сугубо приватной беседе мне заявили, что если тетушка будет продолжать раздувать эту дурацкую историю, то Development Comp.Inc. в свою очередь обнародует собранный на нее компромат.

— Даже так? — усмехнулась Женя. — И что за компромат?

— У них якобы есть доказательства того, что тетушка и Мовсесян втайне от Мельника и не вполне законно обращались с его деньгами.

— Замечательно! — воскликнула Женя, потирая руки от удовлетворения. Все ее предположения полностью оправдались.

Заставнюк с Гордеевым помалкивали в уголке, не понимая, чему она так радуется.

— То есть я не зря, по-вашему, парился на этом скучнейшем совещании и не зря потом поил коньяком малознакомых людей?

— Не зря. Вы готовы выслушать, кто убил Болотникова и Мельника или как всегда спешите?

Воскобойников тут же взгромоздился на стол:

— Конечно, готов!

— Организатором обоих убийств является Мовсесян. В случае с Мельником он является и исполнителем, в случае с Болотниковым — нет. Болотникова выбросил из окна Норинский. — Женя набрала в легкие побольше воздуха и ждала немедленной реакции.

Однако Воскобойников пока ничем не выразил своих эмоций, ждал объяснений. Она обернулась к Гордееву и Заставнюку, те тоже не спешили возражать. Хорошо.

— Давайте вспомним последний год из жизни Мовсесяна. В феврале прошлого года Мельник выигрывает турнир в Эмиратах, в апреле на паритетных началах с шейхами-организаторами Мельник учреждает международную детскую шахматную школу ICS. Мовсесян становится распорядителем полумиллиона долларов. Мельник фонтанирует идеями, но ни Мельник, ни Мовсесян не смыслят ничего в бизнесе, деньги утекают сквозь пальцы, денег нет. А Мовсесян серьезно собрался на пенсию, он устал, он практически распустил собственных учеников, он рассчитывал, что непыльная должность директора-распорядителя виртуальной школы обеспечит его финансовые потребности до конца дней. Но школа — банкрот, и вернуть ее к жизни может только новое мощное финансовое вливание…

Мельник сам болел ICS, он пообещал призовые от матча против «Владимира I» полностью вложить в реанимацию школы. Мельнику оставалось только выиграть этот матч. И гораздо более сложным соперником, чем «Владимир I», для Мельника был Болотников. Болотников, который уступил Мельнику в финале турнира в Эмиратах, который сам мечтал оставить след в истории в виде своей собственной школы и который в матче против компьютера собирался лечь костьми, но победить. Значит, чтобы Мельник гарантированно взял приз, нужно было устранить препятствие в виде Болотникова. И регламент турнира фактически демонстрировал Мовсесяну, как добраться до вожделенных денег.

Победит либо тот, кто первым одержит шесть побед над компьютером, либо тот, чей соперник или проиграет компьютеру шесть партий, или по любым причинам прервет участие в турнире. Таким образом, убив Болотникова, Мовсесян обеспечивал призовой фонд Мельнику…

— То есть себе? — уточнил Гордеев.

— То есть себе. Однако Мовсесян прекрасно понимал, что ему самому не под силу убрать Болотникова. Но причина избавиться от Болотникова появилась еще и у Норинского. Как явствует из дневника Мельника, Болотников где-то в кулуарах заявил, что собирается в очередном интервью смешать с дерьмом главного спонсора турнира и проекта «Владимир I» — издательский дом «Экспресс-book». Это неизбежно привело бы к скандалу и финансовым потерям для компании Норинского, а как следствие — к архинеприятным последствиям для самого Норинского. Болотников, очевидно, таким образом изощренно мстил Норинскому за то, что тот наставил ему рога с Гончаровой.

Гордеев странно усмехнулся, но Женя не стала отвлекаться и выяснять, чем вызвана его усмешка.

— Мельник пишет в дневнике, — продолжала она, — что пытался обсудить эти высказывания Болотникова с Мовсесяном, но Мовсесян, по обыкновению, от разговора уклонился. Вывод: Мовсесян скооперировался с Норинским и уговорил того убить Болотникова, представив убийство как самоубийство. Теперь дорога к деньгам была открыта, но, видимо, Мельник все понял, и Мовсесян был вынужден убить его, не дожидаясь, пока он сыграет обусловленные регламентом шесть партий плюс еще одну.

Мовсесян понимал, конечно, что организаторы могут заартачиться и отказаться признать Мельника победителем только потому, что он сыграл на одну партию больше, чем Болотников. Но у Мовсесяна на этот случай был припасен железный аргумент: шахматистов погубил «Владимир I», а значит, Development Comp.Inc. просто обязана выплатить большую компенсацию. Пусть даже поровну наследникам Болотникова и Мельника, ему бы хватило и ста тысяч.

— Понятно, — протянул Воскобойников. — Ну-с, что скажете, Савелий Ильич? Юрий Петрович?

Заставнюк поскреб в затылке и помахал перед собой исписанным листком бумаги:

— Я тут составляю себе перечень основных фактов, на данный момент получилось их у меня ровно десять. Двух фактов Женина теория не учитывает, но они могут действительно не иметь значения, зато остальные вполне вписываются.

— Что я не учла, Савелий Ильич? — спросила Женя, наливая себе кофе.

— Факты у меня под номерами восемь и девять. В о с е м ь: ведущий программист разругался с руководителями проекта в самый последний момент. И д е в я т ь: тренеры Чирков и Гуревич тесно связаны с Осетровым. Но это из области построений Юрия Петровича.

Женя невольно бросила взгляд на Гордеева, тот смотрел в окно и, кажется, спорить и с пеной у рта доказывать свою «космическую» теорию не собирался.

— Но остальные зато в струю, — продолжал Заставнюк. — Вот смотрите:

П е р в о е. Некто распускает слухи о вредоносной сущности «Владимира I». Получается, Мовсесян с Норинским, правильно?

В т о р о е. Обанкротившаяся школа Мельника. Получается — причина всех зол.

Т р е т ь е. Норинский был инициатором вложения денег компании, в которой работает, в проект «Владимир I». Получается, сперва с подачи Болотникова выгодно вложил деньги, а теперь ими сильно рискует.

Ч е т в е р т о е. У самоубийства Болотникова нет свидетелей, а у самоубийства Мельника есть. Если и то, и другое — убийства, то первое готовилось тщательно, а второе — в спешке. все логично.

П я т о е. Показания свидетеля Колпакова противоречивы. Мовсесян мог заморочить ему голову.

Ш е с т о е. Мельник — большой ребенок, а Болотников — ярко выраженный лидер и последовательный авантюрист. Постоянный конфликт между ними. Болотников — нехороший человек, за что, получается, и поплатился. А Мельник — мямля: позволил Мовсесяну растранжирить собственные деньги и собирался дать еще.

С е д ь м о е. Некстати отъехавший грузовик. Убийца, очевидно, дожидался, пока грузовик уедет. И, наконец, десятое — утром записал, после вашего, Женя, открытия.

Итак, д е с я т о е. Тайные сношения Мовсесяна с Норинским. Если Норинский — сообщник Мовсесяна в убийстве Болотникова, то им есть о чем поговорить.

И еще один не нумерованный факт: Гуревич. Уж не знаю, вносить ли его в список…

— Не стоит, — ответил Воскобойников. — Вчера я у него был. Это обыкновенный инфаркт. Да, вызванный в какой-то мере гибелью Болотникова. Но все-таки просто инфаркт. Никто Гуревича к окну не подталкивал и в его квартиру не проникал.

— Я, видимо, что-то пропустил, — подал голос Гордеев, — я не совсем понимаю, о каких тайных сношениях Мовсесяна и Норинского шла речь? И еще я совсем не понимаю, почему, если именно меня вы пригласили для выяснения юридических коллизий, я не присутствовал на упомянутом вами совещании?

— На совещание я не пригласил вас сознательно, — мягко улыбнулся Воскобойников. — Мы, то бишь Шахматная федерация, только предоставили свою территорию для выяснения отношений между спонсорами и наследниками погибших. Мы не защищали в данном случае свои интересы и стойко держали нейтралитет. Так что ваше присутствие могло быть неверно истолковано, а нам это сейчас ни к чему, согласны?

Гордеев ничего не ответил, хотя явно остался недоволен.

— А Норинский и Мовсесян встречались сегодня утром, — добавила Женя, — я лично наблюдала, как Норинский вызвал Мовсесяна на свидание. Около десяти минут они на морозе и по колено в снегу обсуждали некий не терпящий отлагательства вопрос, который никак нельзя было обсудить по телефону или хотя бы отложить его обсуждение до окончания совещания. У меня на столе лежат снимки, можете полюбоваться. А потом я съездила к Норинскому и дала ему десяток возможностей рассказать мне об этой встрече, но он десять раз делал вид, что не понимает, о чем вообще идет речь. Из этого, по-моему, совершенно очевидно следует, что организатором обоих убийств является Мовсесян, а Норинский — его сообщник.

— Ну что ж, — резюмировал Воскобойников, — добротная рабочая версия. Мовсесяна я знаю очень давно и считаю его по-своему достойным человеком, но это не повод ограждать его от подозрений. А снимки — это вообще сильно, Евгения Леонидовна. Я думаю, нужно убедиться, что Мовсесян с Норинским познакомились не на почве дележа денег уже покойных Болотникова и Мельника, а до гибели Болотникова. А я попробую выяснить, насколько серьезными могли быть последствия для Норинского, возникни скандал с «Экспресс-book».

6

Керубино пришел в себя. Совершенно неожиданно для врачей. И сразу заговорил: потребовал малинового желе и телефон — позвонить Гордееву.

Разумеется, Юрий Петрович тут же помчался в больницу и нашел своего клиента в прекрасном самочувствии и настроении. Правда, врачи, опасаясь осложнений и рецидивов, не позволили им поговорить больше пяти минут, но Рубинову времени вполне хватило.

— Пока я был в коме, я все время с вами разговаривал, чувствовали?

— Ну, в общем…

— Короче, они от меня отстали. Навсегда. Больше не будут меня трогать.

— Так это все: сотрясение, сломанные ребра и… остальное — это они?

— Они. Я им сказал, что застрелюсь или утоплюсь, если они от меня не отстанут. Они меня вначале побили, я не отступился. Потом они вынесли меня из дому и таскали по каким-то холодным синим чащам, я все равно не отступался. Потом они меня изнасиловали, но я все равно говорил, чтобы они от меня отстали. И они отстали. Сказали, что я глупец, не понимаю того счастья, которое они могут мне дать, и отстали.

— И это хорошо?

— Зашибись! Короче, я хотел спасибо сказать, что вы меня не бросали и в коме поддерживали…

— То есть иск вы подавать передумали?

— Передумал. Теперь все будет нормально. Вы мне счет пришлите, и, когда меня выпишут, я вам позвоню, приходите ко мне в салон — полный комплекс услуг за счет заведения.

Юрий Петрович горячо попрощался с Керубино и убежал. Конечно, объяснения Рубинова ничего на самом деле не объясняли, но Гордеев не хотел сейчас об этом думать. Главное, что чертовы бумаги можно уничтожить и не придется выставлять себя на посмешище, представляя в суде интересы откровенного психа. Он заехал домой (все документы, не имеющие отношения к гроссмейстерам-самоубийцам, он, пока на Таганке ремонт, хранил дома) и разорвал иск космическому агентству на мелкие кусочки. Кусочки для верности еще и сжег, и все копии тоже порвал и сжег, и все черновики. Позвонил в «Глорию», сообщил ребятам, что Керубино его и их клиентом больше не является. Налил себе коньяку и в одиночку выпил за успешное завершение очередного безнадежного предприятия. Относительно успешное.

И в этот момент по сотовому позвонила Брусникина.

— Радуйтесь, — каким-то дрожащим голосом заявила она, — Болотников спрыгнул сам, и тому есть доказательства. Моя версия лопнула с треском. Готовы обнародовать свою?

— Конечно, готов! — рявкнул Гордеев. — Стройте Воскобойникова, трубите общий сбор. Уже мчусь делиться истиной.

Мелькнула мысль, что справедливость если торжествует, так по всем фронтам одновременно. Сегодня определенно его день. Бенефис.

7

Женя купила не один блок «Мальборо», а два. Один — за прошлый раз, другой — авансом за будущее признание. Воскобойников отнесся к ее версии с определенным и неожиданным скептицизмом. Женя не обиделась, но задумалась: шеф обычно менее сдержан в оценках. Если бы версия, на его взгляд, действительно была гениальной, он бы не поскупился на комплименты. И Колпаков — именно тот человек, который может рассеять сомнения шефа. Тот, кто способен расставить все точки над «и». Пусть его показания и не могут быть приняты в суде, до суда еще надо дожить. Но если уборщик, даже в неофициальном разговоре, признается, что видел, как Мовсесян убил Мельника, это даст самое главное сейчас — уверенность в своей правоте. И тогда можно со спокойной душой искать новые доказательства и свидетельства против Мовсесяна.

…Колпаков с еще одним парнем, чуть постарше его и поздоровее, убирал во дворе снег. Большими деревянными скребками они сгребали сугробы с асфальта, забрасывали в кузов грузовика и не обращали ни малейшего внимания на происходящее вокруг. Снег еще не слежался, и потому добрая половина его разлеталась вокруг, падала прямо на головы уборщикам, большой белой тучей висела в воздухе вокруг них. Женя не решилась подойти вплотную, позвала издалека:

— Алексей!

Колпаков вздрогнул, очень медленно повернулся, но, увидев Женю, тут же расплылся в счастливой улыбке.

— Можно вас на минутку.

Он вопросительно или даже скорее просительно посмотрел на напарника, тот снисходительно махнул рукой:

— Дуй, я пока перекурю.

Колпаков, на ходу похлопывая себя по рукам и плечам, оббивая снег, заторопился, в три прыжка подскочил к Жене.

— Я могу быть вам чем-то полезен? — выдал, видимо, заученную фразу и остался доволен собой.

— Я принесла вам сигареты, — Женя вынула из пакета блок «Мальборо», — как и обещала. И хотела еще немного с вами поговорить.

Он сунул сигареты за пазуху и повторил нараспев, смакуя каждый звук:

— Я хочу с вами говорить…

— Но вам нужно работать?

— Холодно. — Он снова вытащил блок, распотрошил, достал одну пачку, опять сунул под комбинезон. — Я сейчас.

Галопом вернулся к своему напарнику, сунул ему пачку и долго что-то на ухо объяснял. Напарник сально ухмылялся, меряя Женю прищуренными глазами, но в конце концов согласно кивнул и взялся за лопату.

— Мы пойдем в кладовку, — пояснил Колпаков, вернувшись. — Там тепло. Вы не будете замерзать.

Женя вслед за уборщиком вошла через служебный вход. Кладовая, о которой он говорил, располагалась рядом с кухней ресторана, за стеной шумел вентилятор, гремели посудой, громко переговаривались повара, а в кладовой пахло подгоревшим маслом и специями. Колпаков освободил для Жени единственный стул, на котором до того лежала стопка чистых синих халатов, а сам пристроился среди тележек, в которые горничные собирают из номеров грязное белье:

— Хотите, принесу вам чай? Мне дают на кухне, хотите?

— Нет, спасибо. Я отвлеку вас буквально на несколько минут.

— Мне можно теперь долго с вами разговаривать. Серега сказал, что я могу не торопиться.

— Алеша, я очень вас прошу ничего не бояться и сказать мне честно, в тот день, о котором мы с вами уже говорили, когда незнакомый вам человек выбросился из окна, точно, кроме него, больше никого в номере не было?

Колпаков смотрел на нее совершенно влюбленными глазами и, казалось, просто упивался звуком ее голоса, абсолютно не понимая, о чем идет речь.

— Алексей! — Жене ужасно захотелось поводить у него перед носом указательным пальцем, чтобы сфокусировался. — Вы меня слушаете?

— Ага. — Он дважды кивнул, глазные яблоки в противоход голове закатились под верхние веки и выкатились, закатились и выкатились, но зрачки не сдвинулись ни на миллиметр, продолжая сверлить Женину переносицу.

— Вы ведь меня не боитесь?

— Не-а.

— А вообще кого-нибудь боитесь?

Этот вопрос привел его в некоторое замешательство, зрачки сдвинулись с мертвой точки.

— Когда темнота, боюсь.

— Но сейчас светло, бояться вам нечего. вы можете мне сказать, кто еще был в том номере, из которого выбросился человек?

— Вы красивая. Я хочу вам помогать. — Он снова заулыбался, теперь немного виновато. — Скажите, что я должен сказать? Я скажу.

— Нет, Алеша, так будет неправильно.

— А как будет правильно?

— Этот человек, другой человек, который не погиб, который потом вышел из номера и которого вы не могли не видеть, он вам угрожал? Обещал сделать вам что-то плохое?

— Не обещал.

— Он с вами говорил?

— Не говорил.

— Вы можете описать, как он выглядел?

— Не могу.

— Почему?

С каждым новым вопросом он отвечал все тише и тише и все ниже и ниже опускал голову, как будто его уличили в чем-то совершенно вопиющем, и теперь он вынужден признаваться. Он, кажется, готов был расплакаться:

— Я не видел другого человека.

— Колпаков! Ты почему здесь?! — на пороге кладовой выросла менеджер Башкова. — Ты почему не работаешь? А, это снова вы? — Только теперь она заметила Женю.

— Мы, собственно, уже закончили. — Женя поднялась и сунула уборщику пакет со вторым блоком «Мальборо» — не выбрасывать же. — Спасибо, Алеша, идите работать.

Колпаков беспомощно косился то на начальницу, то на Женю.

— Можно еще одно слово? — буквально взмолился он.

Башкова демонстративно отвернулась, но из кладовой не вышла. Уборщик наклонился к самому уху Жени и прошептал, щекоча щеку горячим дыханием:

— Я знаю. Этот человек спрятался под кроватью. И я его не увидел.

— Да, конечно. Спасибо, Алеша.

Он бочком, прижимая к груди пакет, протиснулся мимо Башковой, а та, дождавшись, пока он отойдет достаточно далеко, чтобы не услышать, с укоризной покачала головой:

— Я понимаю, что работа у вас такая, но неужели, по-вашему, сумасшедший лучше расскажет о сумасшедших, чем нормальные люди?

— С чего вы взяли, что погибшие были сумасшедшие? — фыркнула Женя. Ее опыт провалился с треском, а теперь еще выслушивать нравоучения менеджера-психолога? Увольте, ради бога.

— О том, что первый летун был псих, уже всякий знает, — фыркнула в ответ Башкова. — Дело закрыто, и никакие подписки о неразглашении больше не действуют, так что и я в курсе, и все, кому это интересно. А насчет второго?..

— Стоп, погодите, пожалуйста. О чем это таком все знают?

— Как это — о чем?

— О чем же?

Башкова покосилась на Женю с опаской, возможно, и в ней подозревая некоторую тронутость умом.

— Ну, о том, что он заранее готовился, и все такое…

— Кто? Болотников?

— Ну да. Тот, который первым выпрыгнул.

— Как готовился?

— Да вы что?! — взорвалась начальница Колпакова. — Смеетесь надо мной?!

— И в мыслях не было!

— Значит, о том, что ваш Болотников заранее запланировал, когда ему умирать, и ходил к Мещерякову выяснять его график, вы не знаете?

— Да кто такой этот ваш Мещеряков?! — потрясенно спросила Женя.

— Водитель того грузовика, который под окнами 645-го стоит каждое утро где-то с без пятнадцати семь до семи.

— И Болотников лично разговаривал с ним о его графике?

— Ну да. Мещерякову, когда милиция его допросила, сказали вначале помалкивать, держать язык за зубами. Но когда дело закрыли и всем объявили, что самоубийство было, никто ведь ему больше ничего не запрещал, он и рассказал вначале сменщику, тот — девчонкам-горничным, ну а теперь все уже знают…

— Так. Я могу поговорить с этим Мещеряковым?

— Да говорите на здоровье, он, наверное, в гараже сидит, байки травит, ждет конца смены.

— А гараж где?

— Пойдемте, я вас отведу. Только подождите тут, пойду пальто накину.

Через двор они прошли к высоким запертым железным воротам. Башкова забарабанила кулаком во врезанную в ворота железную дверку. Ждать пришлось довольно долго и еще раз стучать, но в конце концов какой-то мужичок в промасленной робе им открыл.

— Мещеряков здесь?

— Виталя! — кликнул мужичок в глубь гаража, но Башкова, отстранив его с дороги, повела Женю внутрь и поманила пальцем сидевшего на корточках у стены с газеткой в руках довольно пожилого товарища. Тот поднялся с видимой неохотой, ему Башкова непосредственным начальником не была, но все же подошел.

— Расскажи нам еще раз про шахматиста, который из окна выпрыгнул, — попросила Башкова.

Женя поддержала:

— Да, пожалуйста.

— Ну, девятого утром он ко мне подошел и спросил, значит, который час, — нехотя начал Мещеряков. — Я сразу понял, что он не того, не совсем нормальный. Сказал, что живет в 645-м, что у него перед рассветом бессонница, что каждый день слышит, как примерно в одно и то же время прямо под окно подъезжает машина, только какая машина, ему не видно, потому, что над служебными выходами у нас навесы широкие. Он, мол, по звуку сообразил, что грузовик, и несколько дней гадал: трехтонка или полуторка? Угостил меня сигаретами и спрашивает: мол, что, каждый день минута в минуту приезжаете-отъезжаете? Я и говорю, что график жесткий, но всяко бывает, иногда с разгрузкой задержат… минута, может, две туда-сюда, но в целом почти всегда в графике. Он еще что-то про погоду… что, мол, зима, уныло по жизни как-то, и ушел. А вы что, опять из милиции?

— Нет, я из Шахматной федерации, — ответила Женя. — А четырнадцатого вы не выбились из графика?

— В день, когда он выбросился?

— Да.

— Ну… врать не буду, наверняка не знаю. Меня и в милиции об этом спрашивали. Но я, как назло, на часы тогда и не смотрел. В прачечную приехал вовремя, так что, видать, не выбился, но опять же минута-две туда-сюда…

— Спасибо. — Женя развернулась и, не прощаясь с Башковой, пошагала к выходу. Все! Все, что нажито тяжким, непосильным трудом… все пропало…

Мещеряков за спиной буркнул что-то в адрес Шахматной федерации: дескать, развелось чиновников, а великие спортсмены все изошли на дерьмо. Женя не стала с ним спорить. Может, он и прав, в конце концов? Выбравшись из гаража, она сразу же позвонила Гордееву:

— Радуйтесь, Болотников спрыгнул сам, и тому есть доказательства. Моя версия лопнула с треском. Готовы обнародовать свою?

— Конечно, готов. — По голосу было слышно, что адвокат ужасно доволен. — Стройте Воскобойникова, трубите общий сбор. Уже мчусь делиться истиной.

8

К приходу Гордеева все уже собрались. Брусникина сидела как в воду опущенная. Гордееву даже стало ее жаль. Но любое выражение сочувствия она сейчас точно восприняла бы как утонченное издевательство, потому он не стал и пытаться его выражать. Воскобойников, сидя не на столе, а за столом (хоть фотографируй это аномальное явление), что-то писал, но тут же отложил бумаги.

— Савелий Ильич, — юбилейным голосом возвестил Гордеев, — где там ваша заветная бумажечка с десятью фактами?

— Всегда под рукой, — Заставнюк, не глядя в его сторону, достал из папки и положил перед собой список, содержимое которого еще вчера так чудно вписывалось в версию Брусникиной.

Гордеев поминутно одергивал себя: «не скалься! скромнее! Сдержаннее!» Но проклятое словечко «бенефис» так и вертелось в голове, а в крови просто бушевали гормоны дурацкого, почти беспричинного счастья.

Он налил и глотнул кофе, очень быстро, чтобы не подумали, что это театральная пауза, уселся за стол и на одном дыхании выдал три предложения, которые раз сто пятьдесят повторил про себя по дороге сюда:

— И Болотников, и Мельник покончили жизнь самоубийством. До самоубийства их довел компьютер, который для этого и разрабатывался. Осетров — автор идеи создания программы-убийцы, создал ее на деньги военных, а испытывал на своих основных соперниках, Болотникове — в первую очередь.

Все молчали, никто не возражал, и главное — молчали бессодержательно, как будто и не слышали вовсе, как будто он ляпнул только что какую-то банальность о погоде.

— Савелий Ильич, озвучьте, пожалуйста, наши факты. Посмотрим, насколько подходят они к моей версии.

Заставнюк вооружился карандашом.

— Значит, говорите, Болотников и Мельник покончили жизнь самоубийством. До самоубийства их довел компьютер, разработанный Осетровым совместно с военными? Ну, посмотрим… Факт первый: «некто распускает слухи о вредоносной сущности „Владимира“.

— Слух, скорее всего, распустил программист Органский, который понял, что сделал.

— Второе: обанкротившаяся школа Мельника.

— Никакого отношения к самоубийствам не имеет.

Заставнюк с видимым удовольствием нарисовал жирный минус.

— Норинский был инициатором вложения денег компании, в которой работает, в проект „Владимир“.

— Норинский, очевидно, не сразу понял, кто такие эти Development Comp.Inc. Но он вложил деньги и желает получить свои дивиденды.

— У самоубийства Болотникова нет свидетелей, а у самоубийства Мельника есть, — продолжил Заставнюк.

— Не имеет значения.

Заставнюк нарисовал еще один минус.

— Показания Колпакова противоречивы.

— Замороченный компьютером, Мельник заморочил голову Колпакову.

— Мельник — большой ребенок, а Болотников — ярко выраженный лидер и последовательный авантюрист. Постоянный конфликт между ними.

— Военными столь разные люди выбраны для репрезентативности испытаний. А Осетров целился в первую очередь в Болотникова.

— Некстати отъехавший самосвал.

— Ну, это просто. Болотников категорически кончал с собой и повторил бы это еще раз, когда самосвал бы уехал.

— Восьмое: Ведущий программист разругался с руководителями проекта в самый последний момент.

— Он понял, что сделал, и испугался. Отсюда и слухи.

— Девятое: тренеры Чирков и Гуревич тесно связаны с Осетровым.

— Осетрову тренеры были нужны, чтобы выведать домашние заготовки Болотникова и Мельника и тем вернее настроить компьютер на их уничтожение.

— Тайные сношения Мовсесяна с Норинским.

— Скорее всего, Норинский шантажирует военных. Они могли пообещать ему деньги в обмен на молчание тетки Мельника и Мовсесяна. Возможно, Норинский припомнил Мовсесяну и разорившуюся школу, тогда факт № 2 в моей версии тоже к месту.

— Получается, полтора-два факта ваша версия тоже не учитывает? — подытожил Заставнюк.

— Это, кроме того, что всем вам она кажется просто до жути неправдоподобной, да? — усмехнулся Гордеев.

— Почему же? — сказал Воскобойников. — добротная рабочая версия.

— Вы вчера то же самое говорили, — заметил Гордеев.

— Говорил. Причем и вчера, и сегодня абсолютно искренне. И во вчерашней, Жениной версии были небольшие дыры, и в вашей, сегодняшней они есть.

— Например?

— Например, легко могу себе представить некий единичный импульс, заставивший человека на мгновение забыть обо всем и стать одержимым одной-единственной идеей — покончить с собой. Но представить себе такое давление на психику, которое заставило бы человека захотеть собственной смерти настолько, чтобы заранее ее спланировать, мне лично очень сложно.

— Давайте поставим эксперимент, — предложил Гордеев.

— Эксперимент?

— Вот именно. Давайте уговорим Development Comp.Inc. дать нам возможность самим сыграть с „Владимиром“ и посмотрим, захочется вам покончить с собой или нет?

— Мне?

— Конечно. Кто из нас самый знатный шахматист?

9

Для них освободили приемную, гулко просторную, но, естественно, не идущую ни в какое сравнение с конференц-залом гостиницы „Хилтон“. шахматный стол, доска и фигуры были точь-в-точь такие же, как там. Зрители, если Брусникину с Гордеевым таковыми не считать, отсутствовали. Воскобойников договорился, чтобы представители Development Comp.Inc. до окончания испытаний не тревожили их ни под каким видом. Игра должна засасывать, трудно вообразить, как иначе она может оказать на человека столь пагубное влияние, вообще, хоть какое-то: раз нет груза ответственности, присущего публичным состязаниям, значит, по крайней мере ничто не должно отвлекать подопытного шахматиста от игры.

Соперника во плоти они так и не увидели: компьютер находился где-то в другом помещении. В приемную поставили только дисплей и клавиатуру.

— Это удаленный терминал, — объяснил программист. — На экране отображается позиция, протокол партии и хронометраж. Доска снабжена датчиками, ваши ходы компьютер видит, а когда ходит сам, подает звуковой сигнал. Вот здесь можете подрегулировать громкость. Во время официального матча ходы компьютера на доску переносит секундант…

— Я как-нибудь справлюсь, — кивнул Воскобойников, — поставьте монитор на стол напротив меня. Что делать, если я захочу предложить ничью или сдаться?

— Чтобы начать новую игру, нажмите клавишу „N“.

— Ну, а?..

— Нажмите „N“.

Первую партию Воскобойников уступил легко. За доской он насупился и сделался непривычно молчалив, но по тому, как расслабленно, нехотя он передвигал фигуры, тратя на обдумывание меньше времени, чем куда более сильный соперник, было видно, что Георгий Аркадьевич не собрался, не настроился на борьбу. Когда договаривались устроить тест, все казалось тривиальным: создать условия, максимально приближенные к турнирным, и посмотреть на реакцию испытуемого. Сошлись на том, что Воскобойникову, вероятно, будет противостоять выхолощенная версия „Владимира I“, отличная от „боевой“, погубившей Болотникова и Мельника, и все равно эксперимент может оказаться полезным. Кто сказал, что все ее ядовитые зубы расположены во вставной челюсти? Тогда Воскобойников согласился с Гордеевым, но теперь, похоже, не понимал, что же, собственно, от него требуется.

Когда ситуация на доске приблизилась к очевидной развязке, Гордеев занервничал. Вопреки собственному требованию не нарушать тишину, он начал прохаживаться неровными шагами позади Воскобойникова, напряженно дыша ему в спину. Брусникина не вмешивалась и не издавала ни звука до того момента, когда Воскобойников нажал заветную клавишу „N“, даже журнал, позаимствованный на полке, перелистывала двумя руками.

— Вы давно поняли, что проиграли? — спросил Гордеев.

— Четыре хода назад, — признался Воскобойников.

— Юрий Петрович! — Брусникина хлопнула журналом о колени.

— Что?

— Не можете сидеть — ходите, ради бога, нормально! Равномерно. Сбиваете с ритма полгорода.

— Стоять можно?

— Хоть на голове! Все равно ничего не получается.

Гордеев придвинул кресло к столу и уселся рядом с Воскобойниковым.

— Не получается, Георгий Аркадьевич. — он как будто не слышал реплики коллеги. — мы с вами о чем договаривались? Вы должны победить.

Воскобойников застыл на секунду с ошарашенной улыбкой.

— Победить?! Стоп, стоп, стоп, я чего-то не понимаю. Выносим за скобки чисто технический вопрос: как обыграть эту штуку, которая вздула пару выдающихся шахматистов? Насколько я постиг вашу идею, чтобы почувствовать то же, что Болотников с Мельником, я должен сделать то же, что и они, то есть проиграть?

— Они стремились выиграть, а вы — нет. Пока вы не поставите перед собой сверхзадачи, мы ничего не добьемся, только время потеряем.

Воскобойников озадаченно потер виски.

— Юрий Петрович, черт возьми! — вмешалась Брусникина. — Сколько бы вы Георгия Аркадьевича ни уговаривали, он все равно не выиграет. А и проиграет — не расстроится. Вас же никто не заставляет выйти на ринг против Тайсона и сделать из него котлету?! Хоть вы и умеете боксировать. А время мы уже, так или иначе, потеряли. На что был расчет? Они не смогут спрятать все концы в воду, и мы поймем, что с программой что-то не так. Был шанс? Был! Оправдался? Нет! Уходить нельзя: что о нас подумают?! Нужно посидеть еще полчасика для приличия. А потом найти черную лестницу для прислуги, снять обувь…

Гордеев, ожесточившись лицом, пальнул по ней взглядом:

— Евгения Леонидовна!.. Георгий Аркадьевич, вы читали „Арену“ Шекли? Земляне воюют — ожесточенно, на полное уничтожение — с инопланетной цивилизацией, и тут вмешивается еще одна, значительно более развитая. Разводить враждующие стороны она, видимо, считает бесполезным, выдергивает двух боевых пилотов и устраивает между ними гладиаторский поединок. Без непосредственного контакта, но с применением подручных средств. В итоге человек в последний момент побеждает, и земляне, соответственно, тоже.

— Знаете, чем атеист отличается от верующего, а верующий от религиозного фанатика? — снова вмешалась Брусникина.

— Георгий Аркадьевич, — продолжал гнуть свою линию Гордеев, — это не дурацкая фантастика, вы сами согласились. Мы же не ищем философский камень, или, как теперь модно говорить, магический кристалл. Вспомните, этот компьютер угробил двух человек…

— Атеист, — перебила его Брусникина, — вспоминает о боге в рождество, на пасху, на крестинах и похоронах. Верующий еще во время поста и когда ему чего-нибудь очень нужно. А фанатик думает о боге на работе.

Гордеев махнул на нее рукой:

— Двух человек! Задумайтесь, вдруг это не просто орудие преступления? Топор, даже атомная бомба — объекты. А если эта хреновина — субъект? Только представьте себе, субъект! У нее определенно своя голова на плечах. Пусть ее науськивают люди, как овчарку на зэков, вы что же, не чувствуете ненависти к этой кровожадной твари? Если продолжить аналогию, она явно сорвалась с поводка или с рождения была волком, а не овчаркой.

— Казнить ее на электрическом стуле с жесткой спинкой! — подытожила Брусникина.

Воскобойников только успевал глаза переводить с нее на Гордеева и обратно.

— Георгий Аркадьевич, вы не можете ненавидеть абстрактный образ? Я сяду напротив вас, я буду повторять ходы компьютера на доске, ненавидьте меня! Давайте я вам порву галстук, съезжу по физиономии, только сделайте с собой что-нибудь!

— Видите вопрос на экране? — спросил Воскобойников, — „Сдаетесь? Да/Нет“. Выберите „Да“.

Вторую партию под нервное фырканье Гордеева он проиграл еще быстрее, хотя боролся отчаянно. Гордеев то и дело открывал рот, как будто хотел что-то сказать, но до конца партии так ничего и не сказал, только сопел все громче и неритмичнее.

— Зевнул комбинацию в классической ситуации, — объяснил Воскобойников извиняющимся тоном.

— Не то! — наконец позволил себе высказаться Гордеев. — Чушь. Все чушь, бесполезная возня. Ничего у вас, Георгий Аркадьевич, не выходит. Я просил вас настроиться на борьбу, а вы что делаете? Не нужно напрягаться, нужно жаждать победы. Вы себя уговорили, что вам нечего терять. А вам есть что терять! Мы проваливаем дело, разве вы не чувствуете? Мерзавцы торжествуют. О! Есть! Я придумал. Давайте так, раз они играют по своим правилам, мы тоже будем играть по своим: установим компьютеру лимит времени полчаса, но ему об этом не скажем! Продержитесь тридцать минут — считайте, что выиграли.

Дисплей опять развернули лицом к Воскобойникову. Мораторий на разговоры Гордеев в одностороннем порядке отменил и вернулся к тактике вышагивания у Георгия Аркадьевича за спиной. Дышать, сотрясая всю комнату, Брусникина ему запретила, пригрозив, что немедленно уйдет, и он, чтобы чем-то себя занять, озвучивал хронометраж компьютера: докладывал об истечении у супостата каждой минуты.

— Помолчите, пожалуйста, Юрий Петрович! — вспылил Воскобойников в ответ на заклинание про „еще пять минут!“.

В итоге до условной победы ему не хватило сорока трех секунд.

— Вам мат, гроссмейстер, — констатировала Брусникина. Она давно оставила свои журналы и сидела, прижавшись к Воскобойникову плечом, в надежде, что это поможет прекратить затянувшуюся экзекуцию. с момента, когда они переступили порог офиса Development Comp.Inc. на Звездном бульваре, прошло уже около четырех часов.

— Еще раз, Георгий Аркадьевич! — потребовал Гордеев.

— Хватит! — Брусникина решительно встала. — И так все ясно.

— Нет, еще раз! — повторил Гордеев взбешенно.

Она отшатнулась и поглядела на него с опаской.

— Еще раз, — вынужден был согласиться Воскобойников. Выглядел он изможденным и серым, как будто с утра постарел лет на десять, хотя, возможно, виной всему было искусственное освещение — неживое, с витринным фиолетовым отливом (на улице совсем стемнело и сгустился туман).

— Двадцать минут, — сказал Гордеев.

— А потом пятнадцать, десять, пять? — подала голос Брусникина. — У вас телефон звонит.

— Потом посмотрим! — ответил Гордеев, сцепив зубы. — Слышу, что звонит.

— Юрий Петрович, вы где сейчас? — Звонил Рубинов.

— В районе ВДНХ.

— Вы не могли бы уделить мне несколько минут?

— Ну, примерно через полчаса буду свободен…

И что ему снова нужно? Гонорар, что ли, хочет заплатить…

— Я подъеду?

— Вас уже выписали?

— Да, так я подъеду?

— Хорошо. — Гордеев назвал адрес.

На этот раз компьютеру оказалось достаточно и десяти минут.

— Больше не могу, — сказал Воскобойников, с трудом выбравшись из кресла. — Все равно что удава гипнотизировать. Привязывать меня к кровати не обязательно, но отныне я с „Владимиром I“ не играю. Если без этого никак нельзя, лучше вообще отказаться от расследования.

— То есть вы сдаетесь? — поинтересовался Гордеев.

— Нет. Но такими методами подтверждать ваши версии отказываюсь. Категорически.

10

Через двадцать минут Гордеев сидел в машине неподалеку от трамвайной остановки и высматривал Керубино. К ночи туман совсем сгустился, так что видимость была аховая, и Рубинов появился не пешком, как почему-то предположил адвокат, а на новехоньком „субару — форестере“. Джип резко встал у кромки тротуара, расплескав огромную лужу. Керубино, приоткрыв дверцу, поманил Юрия Петровича:

— Давайте покатаемся на моей.

— Ладно.

Гордеев влез внутрь, стряхнув с плеч и волос тяжелые капли: туман гадкой моросью оседал не только на крышах и стеклах машин, но и на головах несчастных прохожих — пока дошагал от своей машины до джипа, уже намок. Керубино, не дожидаясь, пока Гордеев усядется поудобнее и как следует захлопнет дверцу, газанул и резко вывернул влево, чудом не задев припаркованную впереди „Волгу“. Дверцу пришлось захлопывать уже на ходу.

— Куда едем? — поинтересовался Гордеев, глядя, как Рубинов, выскочив со Звездного бульвара, не ушел к центру, а выехал на Ярославское шоссе.

Керубино ткнул пальцем вперед:

— Туда.

— И что там?

— Все.

На минуту, а может, и больше повисла пауза. Рубинов, такой счастливый еще вчера, был откровенно зол. Он то и дело бросал короткие хмурые взгляды на Гордеева, но тут же отводил глаза, под бледными скулами бегали желваки. Гордеев включил лазерный проигрыватель, но не успел он завестись, как Матвей взвизгнул:

— Выключите!

— Почему?

Из колонок полетели первые аккорды заунывной гитарной композиции.

— Выключите, пожалуйста.

— Ладно, поставим что-то повеселее… — Гордеев потянулся к бардачку, где лежала целая стопка дисков.

— Нет! — Керубино шарахнул по кнопке, выковырял диск и вышвырнул в окно.

— Что-то случилось?

— Нет.

— Ладно.

Проехали „Ярославский тракт“, Бабушкинское кладбище, церковь Андриана и Натальи. Рубинов молчал, Гордеев тоже молчал. Почти у самой Кольцевой адвокат не выдержал и поинтересовался:

— Они вернулись? Снова зеленые… Эй! Осторожно!

Прямо на них неслись, увеличиваясь в размерах, фары встречной машины. Большие, высоко стоящие фары грузовика. Гордеев и не заметил, как Керубино выскочил на встречную полосу. Он и сам этого не заметил и не успел испугаться, но резко вывернул руль, и огромный мерседесовский фургон пронесся буквально в считанных сантиметрах слева, справа другая машина взвизгнула тормозами, впуская их обратно на свою полосу.

Гордеев перевел дыхание:

— Какого черта?!

— Что вы от меня хотите?!

— Это я чего-то хочу?!

— Да.

— Хорошо, я хочу знать, куда и зачем мы едем?

Рубинов даже не взглянул в его сторону.

— В задницу твои знания! — Керубино вдруг перешел на „ты“. — Что изменится оттого, что ты будешь знать?!

— Не знаю.

— Вот!

— Что вот?

— Ты сел в машину по доброй воле?

— И что? Что вы, черт возьми, делаете?!

Рубинов с мрачной ухмылкой медленно, но уверенно, теперь уверенно, сознательно съезжал на встречную полосу. Встречные машины, отчаянно сигналя, сворачивали в сторону.

— Прекратите! — потребовал Гордеев.

— Нет.

Гордеев рванулся к рулю, но было слишком поздно. Джип несся по середине встречной полосы, и его с двух сторон обтекал встречный поток. Перекошенные лица водителей встречных машин, застывшие в немом вопле, проносились справа и слева, на спидометре стрелка тихо подползала к 120, а Керубино, держа руль все время чуть вывернутым, продолжал под очень острым углом пересекать трассу. На обочине мелькнула мигалка гаишников, далеко сзади взвыла сирена.

— Ты хотел знать, что происходит? — убийственно спокойным тоном сказал он.

— Да!

— Мне предложили поставить эксперимент.

— Какой, на фиг, эксперимент?!

— Обыкновенный. Я должен проверить.

— Что?

— Проверить и убедиться.

Колеса зашуршали по гравию обочины. Слева мелькали мокрые деревья. Кажется, это еще Лосиный остров или уже нет, Гордеев не мог видеть указателей, их на этой половине дороги полагалось читать с другой стороны.

— Останови! — адвокат и сам помимо воли начал „тыкать“, тут, черт возьми, уже не до вежливости.

Керубино даже не снизил скорости. Сзади по обочине же за ними летела патрульная машина.

— Останови, я сказал!

Тот упрямо мотнул головой:

— Нет, эксперимент еще не закончен.

— К черту твои эксперименты! — взбесился Гордеев. — И ты тоже иди к черту! Ты меня достал! Понял?!

— Нет. Ты прикасался к рулю, а это неправильно.

— Дебил! Останови или я выпрыгну!

— Прыгай.

Прыгать было некуда. Только под колеса другой машины.

— Нужно повторить. Они мне обещали. — Его слова как бы зависали в воздухе. — Обещали, и я должен проверить.

— Но тогда при чем здесь я?

— Ты сам этого хотел.

— Я?!

— Ты был со мной в коме.

— Останови, Матвей. Прошу по-хорошему. — Гордеев потянул ногу к педали тормоза, но Керубино начал отчаянно лягаться.

Не сбавляя скорость, он направил машину обратно на трассу под таким же острым углом. Гордеев пристегнулся ремнем и вжался в сиденье. Все повторялось, как в дурном сне: свет в глаза, визг тормозов, перекошенные рожи, налетающие с обеих сторон и тут же уносящиеся прочь.

— Ты задумывался о смерти? — ухмыльнулся рубинов.

— Нет.

— Не ври!

— Ладно, да!

— И ты уже готов?

— Нет! Нет, не готов! У меня еще много планов!

— Зря. Нельзя строить планы, они, как правило, не сбываются.

Они добрались-таки до разделительной полосы, до невысокого бордюра, за которым полметра в ширину грязи, и на каждые пятьдесят метров ее длины — один серый фонарный столб. „Субару“, загребая всеми четырьмя колесами, легко вскарабкался на возвышение и так же легко спрыгнул с другой стороны, четко вписавшись между столбами.

— Теперь все? Теперь я тебе не мешал?

— Все, — кивнул Керубино. — Я попробовал. Ты свидетель. — Он выключил дворники и отпустил руль.

— Эй! Может, хватит уже!

— Нет. — Одну руку он положил на колено, другой, согнутой в локте, отгородился от Гордеева, блокируя его попытки прорваться к рулю.

— Пристегнись хоть!

— Нет.

— Пристегнись, дурак!

— Нет.

Асфальт весело зашелестел под колесами, маленькие камешки дробью бились о днище. Рубинов медленно вдавливал газ. 120… 130… 140… стрелка спидометра сползала к максимальной отметке. На выбоинах чуть подбрасывало, и колеса сами собой меняли направление. Руль, как живой, чуть поворачивался туда-сюда.

— Это автопилот, — твердил про себя Гордеев, — это просто автопилот…

Каким-то чудом их все-таки сносило к обочине. Сбили несколько столбиков ограждения. Правее широкая полоса то ли поля, то ли болота, дальше сплошной строй елей. Лобовик мгновенно покрылся капельками мороси, и встречные огни распадались в них на тысячи мелких огоньков, ослепляя, но и сквозь эту мерцающую пленку Гордеев увидел впереди прямо по курсу габариты припаркованной на обочине машины. Керубино повернул голову. Он тоже заметил. Он улыбался. Он был не просто доволен собой, он был счастлив.

Они летели прямо в задницу выраставшего из тумана автомобиля. Уже прорисовалась сверкающая поверхность заднего бампера. Рубинов пожирал его глазами, бормоча что-то себе под нос.

Гордеев в последний момент рванул руль на себя, видя, как проминается от удара багажник черного „опеля“, как взлетает левый бок джипа, взбираясь колесом на этот смятый багажник, как вырываются откуда-то из-под днища искры от соприкосновения металла с металлом, как их начинает заваливать налево, а колеса бешено вращаются в пустоте.

Они пролетели метров двадцать, дважды перевернулись в полете и врезались в мягкие податливые стволы нестарых еще елей. Ввинтились в них, как кабан, продирающийся сквозь подлесок. Обломанные ветки застучали по крыше, скрипнули примятые, придавленные деревья. Джип замер с задранным к небу носом, упершись в землю задними колесами и бампером.

В глазах Гордеева мелькали тысячи огненных мячиков, но зрение медленно возвращалось. Его разобрал истерический хохот. Он смеялся и икал, глядя на окровавленную морду Рубинова.

— Мы живы, Матвей! Мы живы, да?

Керубино был, слава богу, не только жив, но кажется, даже особо не пострадал, если не считать ссадин на руках и на лбу.

— Ты счастливчик, Рубинов! Твою мать! И придурок!..

Гордееву хотелось немедленно выбраться из кабины, он вывалился в подмерзшую грязь, обежал вокруг, с трудом отодрал заклиненную водительскую дверцу, потащил Рубинова на себя:

— Вылезай, не дай бог, рванет.

Рубинов отмахнулся и, завалившись головой на руль, заревел в полный голос:

— Почему?! Ну почему ты так со мной?! Я тебя ненавижу! Я думал, ты не как все! Я думал, ты со мной. Я думал, ты настоящий! А ты такой же жирный, трусливый, как остальные! Я тебя ненавижу, ненавижу, ненавижу!

Он вопил сквозь слезы, повторяя одно и то же. Гордеев услышал нарастающий вой сирены и заметил приближающиеся мигалки. Через минуту к ним уже неслись два гаишника с пистолетами и в унисон орали:

— Стоять! Не двигаться!!!

При попытке вытащить Рубинова из машины он забился в натуральном эпилептическом припадке, глаза закатились, на губах выступила пена. Испугавшись, гаишники оставили его в покое, бросились к Гордееву:

— Пьяные, уроды? — понюхали — не пьяные, сконфуженно спрятали пистолеты, даже козырнули по очереди. — Проблемы с машиной? Тормоза, да?

— Тормоза, — кивнул Гордеев.

Взвизгнула тормозами „скорая“, захлопали дверцы.

— Увезите меня отсюда! — завизжал Керубино. — Увезите!

— Че это с ним? — шепотом спросил гаишник. — Вроде ж не пьяный совсем?

— Больной он, — сказал Гордеев. — Очень.

11

Он ехал домой с жестким намерением отоспаться. Выпить полпачки аспирина, потом какого-нибудь снотворного и продрыхнуть часов десять. Чем закончился „эксперимент“ для Керубино, он так и не узнал. А Гордееву наскоро наложили швы на лбу и на ноге и оставили ждать в приемном покое более тщательного обследования. Оного так и не случилось, примчался какой-то совсем юный доктор, возможно, даже студент, поинтересовался, не болит ли голова, посветил фонариком в глаза и порекомендовал не ходить сегодня на работу — все. Притом что голова не просто болела — раскалывалась, а перед глазами и без фонарика плавали желтенькие пятнышки, ему даже таблетку не предложили. И в результате выбрался Гордеев из больницы только под утро. Такси уже выехало на Волоколамское шоссе, когда в кармане куртки заверещал сотовый. Как он только не разбился, пока кувыркались?

Гордеев не хотел отвечать. Кто еще, кроме Рубинова, может звонить ему в шесть утра? Никто. А разговаривать с Керубино совсем не хотелось. Поговорил уже. Хватит. Но сотовый, заткнувшись на пятом звонке, выдержал короткую паузу и завелся снова.

— У вас телефон звонит, — подсказал таксист, как будто Гордеев сам этого не слышал.

Он секунду колебался: отключить сотовый совсем или все-таки послать Рубинова? А зачем, собственно, откладывать? Послать! Раз и навсегда.

— Я вас разбудил? — голос вроде знакомый. Гордеев сперва не понял, кто это, но голос спешно представился: — Норинский Станислав. Нужно поговорить.

— В шесть утра?

— Очень нужно. Куда мне подъехать?

— Я сам, и не раньше, чем через два часа. Дотерпите?

— Постараюсь. С меня кофе и все остальное, что пожелаете. Записывайте адрес: Бауманская…

Напившись аспирина, Гордеев минут сорок отмокал в ванне, потом минут пять изучал в зеркале физиономию. Бриться было форменным безумием — все лицо оказалось исцарапано, покрыто ссадинами и синяками. Все же, соскоблив кое-как щетину с „живых“ мест, он осмотрел свой костюм и вынужден был признать, что придется купить новый. Облачился в джинсы и свитер. Решил буквально на минуточку прилечь, полежать с закрытыми глазами, снова разболелась голова, и проснулся от телефонного звонка.

— Ну, вы едете или как?! Может, все-таки я к вам?

— Еду.

Потом позвонил Щербак и уже окончательно его разбудил:

— Юрий Петрович, тут менты трех балбесов задержали, лет по 18–19. Это они Керубино били на набережной. И трахнули, в смысле изнасиловали — тоже. Один из них. Это все уже точно установлено, экспертиза и все такое. Короче, получается, что не было у него никаких зеленых или других гостей и не похищал его никто. Юр, скажи чего-нибудь? Спишь, что ли?

— Не сплю.

— И что?

— А ничего. Я его послал уже и слышать о нем больше не желаю.

До квартиры Норинского он добрался только в начале девятого и увидел, что выглядит бизнесмен не лучше его, Гордеева. Без синяков, конечно, но лицо серое, под глазами мешки, тоже небось всю ночь на ногах.

— Я на работе сказал, что приболел и задержусь, — буркнул он вместо приветствия и, подталкивая гостя на кухню, напомнил: — надо поговорить.

В кухне плотными слоями плавал табачный дым, на столе — две переполненные пепельницы, остатки то ли ужина, то ли завтрака. Норинский сгреб все в раковину.

— Сейчас включу кондиционер. Садитесь. Кофе?

— Давайте.

Появился кофе, дым чуть рассеялся, но Норинский тут же снова закурил:

— Вы вчера говорили о военных…

— Говорил.

— Можно еще раз, без эмоций и помедленнее?

— Можно. Военные…

— А это… — тут же перебил бизнесмен, — у вас с лицом… как-то связано с нашей проблемой?

Гордеев посмотрел на его испуганную физиономию. Допугать, что ли? Пожалел:

— Никак не связано.

Но на Норинского это отрицание подействовало хуже подтверждения. Если еще минуту назад он сомневался, то теперь был уверен на сто процентов: Гордеева избили сами военные или из-за военных.

— Ну, мне-то вы можете сказать, — канючил он, — мы же в одной лодке. Мы же вместе?..

— Не знаю.

— То есть как?!

— Обыкновенно, — отрезал Гордеев. — Это вы, я так понимаю, хотите меня убедить, что мы вместе. Я слушаю.

— Можно все-таки вначале еще раз про военных?

— Можно. Вы вложили деньги компании в разработку шахматного компьютера, так? К тому моменту, как вкладывать, вы знали, что над проектом работают специалисты из НИИ, ранее финансировавшегося Министерством обороны. Вы, вероятно, не могли не догадываться, что разрабатывается в военных НИИ. Оружие. Новое оружие…

— Да, дальше я помню. Его, по-вашему, испытывали на Богдане и этом Мельнике, а Осетров сговорился с военными?

— Точно. Только вчера вам все это казалось чушью собачьей, а сегодня вы мне звоните в шесть утра именно из-за этой чуши. Что-то случилось?

— Не знаю. То есть не совсем. Вы знаете такого Органского?

— Знаком.

— Вчера он был у меня. Ну, короче, у нас в службу безопасности понадобился крутой программист, конкурс там какой-то, я вообще был не в курсе, не моя сфера. Пришел этот Органский и ко всем своим достоинствам как хакера и все такое сказал кому-то, кто там с ним беседовал, что, мол, со мной знаком, и я, короче, могу за него подписаться. Его ко мне и послали. А мы реально один раз, ну, может, два пересекались, когда я с нашими спецами ездил смотреть этот шахматный компьютер. Ну, он пришел, а я сразу вспомнил твой звонок… Давай на „ты“, ладно? И, значит, к нему: почему работу ищешь и все такое. А он: надоело на пентагон впахивать, рамки там сильно жесткие, шаг вправо, шаг влево… свободы, короче, захотелось. Ну я и спросил у него про шахматный компьютер, мол, что он думает по этому поводу. Действительно военная разработка?..

— А он? — подтолкнул Гордеев.

— А он говорит, что об этом не думает и мне не советует. Что некоторые думают, будто эта программа была разработана для проведения секретных психологических экспериментов. Ты, например, так думаешь. Но по тону я понял, что и он тоже так думает.

— И что?

— Ну как что?! — взорвался Норинский. — Если ты думаешь, что я что-то об этом психологическом или каком-то там оружии знал — ошибаешься! Я тут не сообщник, а такая же жертва, как и Богдан, понимаешь? И если ты действительно что-то такое знаешь, я тоже хочу это знать. Чтобы спрыгнуть успеть, понимаешь? Фиг уже с ними, с этими деньгами!

На злодея он и в самом деле не тянул. Даже опереточного. Гордеев смотрел на его прыгающие губы, на пляшущую в пальцах сигарету — нет не злодей. Определенно не злодей. Как наложил вчера после беседы с Органским полные штаны, так и ходит, не снимая.

— А о чем ты с Мовсесяном около зоопарка разговаривал? — спросил Гордеев. Последняя проверка: расскажет или не расскажет?

— Как о чем? О призовых для Леры и наследников Мельника. Мовсесян этот с мельниковской теткой мутят там что-то… То есть теперь я понимаю, о чем они. Раскусили они этот компьютер, доперли, что это он и Богдана, и Мельника… Но тогда-то я еще этого не знал, думал, просто хотят замутить себе побольше, а в результате ни Лере, ни им ничего не достанется. Организаторы и так уже согласились вдвое против обещанного заплатить, чего еще надо?

— А ты по собственной инициативе или организаторы тебя попросили на Мовсесяна повлиять?

— Никто меня ни о чем не просил, — замотал головой Норинский, прикуривая очередную сигарету от предыдущей. — Я просто смотрю, как Лера с одного „решающего совещания“ на другое ходит и ходит, а толку — ноль. А ей эти бабки очень бы пригодились, эта ее работа, блин… Короче, я ей бабок могу дать, есть пока, но она ж не берет… А с чего ты про Мовсесяна спросил?

— Я еще и про Гуревича спрошу. Ты в курсе, что у него после вашего визита инфаркт приключился? — Гордеев сообразил это только что, хотя мог бы давным-давно догадаться: мордатые наглые молодцы из компании „Универсал-Инвест“ — кто это еще мог быть, кроме Норинского и его коллег?

— А что Гуревич?

— Его-то вы зачем прессовали?

— Да не прессовал его никто!. Я поехал спросить, как с Богданом такое могло случиться, не понимал я, как мой друг на такое решился. Я же не виноват, что этот Гуревич такой нервный?!

— И интересовали тебя в том разговоре не военные и не компьютер?

— Да сам у него спроси! С чего мне тебе врать?

— Можно я окно открою? — уклонился Гордеев от ответа и, распахнув форточку, пересел на подоконник. — Начадил ты.

А бизнесмена ответ не особо и интересовал — он силился донести главную свою мысль:

— Знаешь, может, вы бы завязывали с этим вашим расследованием, а? Есть как бы много выходов: можно на этих разработчиков и их военных партнеров наехать, конечно. Еще неизвестно, кто круче окажется. Но, может, ну его на фиг, а? Я тут подумал: если за ними уже два трупа, и не бомжей каких-нибудь, и это при всех — при журналистах, при ментах, — и никто ничего! Самоубийства — и все. Ты понимаешь, к чему я веду? Вот тебе морду разукрасили…

— Это автокатастрофа.

— Бабушке своей расскажи! Автокатастрофа. Тоже в гроб захотел? Я лично не созрел еще, молодой слишком.

— А как же торжествующая справедливость, возмездие? Что твой друг Богдан, по-твоему, этого недостоин?

— Слушай, Гордеев, — Норинский скривился, как от зубной боли, — кончай пургу стелить! Тебе гонорар не заплатят, если ты все бросишь и скажешь: тупик, приплыли, а эта — как она там у вас называется, версия — никуда не ведет? Я тебе зарплату заплачу за год вперед, давай?

— Ага… Ты знаешь этого типа?

— Какого еще типа?! Ты согласен?

— Этого типа! — Гордеев ткнул пальцем в оконное стекло. на противоположном тротуаре, вернее, даже не на тротуаре — на асфальтовом пятачке перед шеренгой круглосуточных ларьков три дамы, очень похожие на возвращающихся со смены путан, хохотали, пощипывая за бока рыжеволосого увальня. Тот тоже скалился, несмело трогая одну из них за интимные места. И увалень этот был, вне всякого сомнения, господин Колпаков. — Вон тот, который с девицами.

Норинский нехотя выглянул в окно:

— Местный дурачок. Дворник или грузчик, все время около этих ларьков трется. Ты на мой вопрос не ответил.

— И как давно трется?

— Да почем я знаю?! Давно. Я что, по-твоему, с ним лично знакомился?

— И в последнее время ты его часто видел?

— Не помню. Вроде не видел. Не присматривался я.

— Но ты же знаешь тем не менее, что он дурачок?

— Знаю. Это каждый в округе знает. Я тоже в этих ларьках иногда сигареты покупаю. Он по идиотизму своему может тебе машину помыть за бесплатно, один раз видел, как местные беспризорники в карты его делали, но вообще он, по-моему, местная знаменитость, и народ его не чмарит особенно. Прикольно, что на роже у него идиотство не написано, на дауна не похож. Богдан его тут увидел, тоже удивлялся, а Лера испугалась, говорит — он сексуальный маньяк, только я все-таки не врубаюсь, с чего он тебе дался?

— То есть ты не знаешь, что он главный и единственный свидетель самоубийства Мельника?

— Того самого? — абсолютно искренне удивился Норинский.

— Естественно. Что этот дурачок уже несколько месяцев работает в гостинице „Хилтон“, тоже не в курсе?

— Слушай, кончай мне голову морочить! Надо решать, что делать, а ты за какого-то идиота цепляешься. Я тебе сделал предложение, ты согласен на него или нет?

— Я должен подумать, — ответил Гордеев.

— Сколько?

— Хотя бы до вечера.

— Но не дольше, ладно? Тебя подвезти куда-нибудь?

— Нет, я сам.

Гордеев поторопился попрощаться. Колпаков закончил с девицами, или это они закончили с ним, и скрылся в недрах одного из ларьков. Гордеев очень хотел выловить его и напрямик спросить, знает ли он Норинского. Бизнесмен был стопроцентно убедителен и в своем страхе, и в своей абсолютной дистанцированности от таких, как Колпаков, и все же он прямо предложил взятку за прекращение расследования, а значит, и страх, и все остальное — возможно, актерство, просто очень хорошего качества.

Колпакова в ларьках не оказалось. Гордееву сказали, что он буквально минут пять назад ушел. Наверное, на троллейбус или на метро. Что он тут рядом живет, но направился вроде не домой.

Можно было проверить хотя бы троллейбусную остановку, но Гордеев не стал. Он не то чтобы окончательно и бесповоротно разочаровался в своей версии, но Колпаков своим появлением у ларьков спутал Гордееву все карты. И даже вероятное знакомство уборщика с Норинским однозначно работает на версию Брусникиной: организатором обоих убийств является Мовсесян, а Норинский — его сообщник.

А что, если Колпакова в гостиницу пристроил Норинский или Мовсесян, чтобы иметь послушного и неболтливого человека среди персонала? Недаром Колпаков стал свидетелем гибели Мельника, возможно, шел к Мовсесяну, но явился не вовремя…

Гордеев позвонил Брусникиной:

— Евгения Леонидовна, можете узнать, кто устроил Колпакова на работу в „Хилтон“? Только спрашивать нужно не у него, а, например, у Башковой…

— Вы уже и Колпакова умудрились записать в ряды компьютерных злодеев? — фыркнула Брусникина. — И вообще, почему бы вам самому это не выяснить?

— Пожалуйста, Женя. Я вас очень прошу.

Брусникина с минуту молчала. Удивилась, очевидно, до сих пор они по преимуществу то спорили, то ругались. Почему-то хотелось верить, что нижайшая просьба ее просто обезоружила.

— Ну, хорошо, попробую, — пообещала она, даже не потребовав ничего взамен.

12

Голова все еще побаливала, и, чтобы ничего не забыть, Гордеев решил записать свой утренний разговор с Норинским. Он уже заканчивал, когда вернулась Брусникина.

— Господи! Что у вас с лицом? — ужаснулась она с порога.

— Бандитская пуля, — буркнул Гордеев. — Узнали что-нибудь?

— Да, сейчас расскажу. Только вначале поделитесь, как эта взятка за идиота вписывается в вашу версию?

Гордеев с трудом сдержал разочарованный вздох:

— Значит, была все-таки взятка?

— Была. Но по вашему виду как-то не заметно, что вы этому рады. разве не это я должна была узнать?

— Радоваться вы должны! Моя версия рухнула сегодня утром с таким же треском, как ваша вчера. Кто платил? Норинский или Мовсесян?

— Взятка была анонимной. Башковой заплатили, чтобы без разговоров взяла на работу инвалида, но попросили об этом по телефону, а деньги в конверте подсунули под дверь.

— И вы верите, что она не знает кто?

— Если она в конце концов после моего давления, с одной стороны, и клятвенного заверения, что информация никуда не уйдет, — с другой, признала, что взятка имела место, какой ей смысл скрывать взяткодателя? Но я все еще не понимаю, как это ломает вашу версию? Ну, помог кто-то Колпакову сменить хорошую работу на лучшую. И что из того? Почему вы не квалифицируете это как знак судьбы?

— Потому что Норинский давным-давно знает Колпакова, знал его задолго до того, как тот попал на работу в „Хилтон“. Это Норинский его туда и устроил. Короче говоря, почитайте стенограмму моего утреннего разговора с Норинским. — Гордеев развернул к Брусникиной свой монитор и уступил стул.

— Ну что вы все время спорите?.. — пробурчал себе под нос Савелий Ильич. — спорят и спорят, спорят и спорят, было бы из-за чего спорить… Вот вчера наш биатлонист на Кубке мира расстрелял мишени своего соперника — и все в „яблоко“, вот это я понимаю!

Брусникина тем временем дочитала:

— Ну и?

— Что, „и“? — удивился Гордеев. — Норинский устроил Колпакова в гостиницу, чтобы иметь под рукой надежного человека, может быть, шпиона, соглядатая, может, ассистента — на стреме постоять. Разве не очевидно?!

— Но Болотников же выпрыгнул сам! И чем тогда помогал Норинскому Колпаков?!

— Значит, он помогал Мовсесяну! Значит, Норинский сосватал Колпакова Мовсесяну, и уже тот устроил его в гостиницу и использовал!

— Да забудьте вы вообще про Колпакова! — топнула ногой Брусникина. И для пущей убедительности добавила еще кулаком по столу. — Вас должен волновать Норинский, и только Норинский!..

— По какому поводу крик? — спросил Воскобойников, входя в комнату. — И что у вас с лицом, Юрий Петрович?

— Порезался, когда брился, — отмахнулся Гордеев.

— И ваше „бритье“ никак не связано с нашим делом?

— Забудьте вы про мое лицо! Есть более достойный предмет для разговора. Я встречался сегодня с Норинским. Хотите, прочтите сами, хотите, могу пересказать…

Воскобойников стал читать. Брусникина, оставив препирательства, присоседилась к нему и из-за его плеча еще раз просмотрела стенограмму. Гордееву вдруг показалось, что она с трудом сдерживает хохот, и, чтобы не завестись по новой, он отошел к подоконнику и минут пять смотрел на улицу.

— Так о чем вы все-таки спорили? — повторил вопрос Воскобойников, дочитав.

— А они все время только и делают, что спорят, — вставил Савелий Ильич, обиженный тем, что совершенно выпал из команды: последние полчаса его не то чтобы сознательно игнорировали, о нем в пылу спора просто забыли.

Но Брусникина снова пропустила мимо ушей его замечание.

— Юрий Петрович уверен, что давнее знакомство Норинского и Колпакова (хотя Норинский всякие отношения с уборщиком вообще отрицает!) разбивает в пух и прах его версию.

— Вот именно, — подхватил Гордеев. — А Евгения Леонидовна полагает, что в жизни возможны такие случайные совпадения, как взятка за устройство на работу человека, который потом окажется единственным свидетелем самоубийства, случившегося как раз рядом с его рабочим местом!

— Но если Болотников прыгнул сам, о каком сообщничестве Мовсесяна и Норинского вы говорите?! — возмутилась Брусникина.

— Достаточно! — воззвал Воскобойников. — Заканчивайте! Оба добытых вами сегодня факта крайне важны. Мало того, они наконец позволяют нам достроить картину мира и назвать убийцу.

— Таки убийцу? — с иронией переспросил Гордеев.

— Какие факты? — не отставала Брусникина.

— Факт первый: взятка. Факт второй… — Воскобойников выдержал паузу. — Колпаков был знаком с…

Брусникина уныло закончила за него:

— Норинским?

— Нет, господа, с Болотниковым!

— Это Болотников дал вашу анонимную взятку? — протянул Гордеев, начиная наконец кое-что понимать. — Болотников, получается, нанял Колпакова убить Мельника. И тот его убил?

— Что вы несете?! — изумленно фыркнула Брусникина. — А сам Болотников?

— А сам Болотников погиб случайно. — Гордеев переглянулся с Воскобойниковым. Да, они оба понимали, что головоломка сложилась, именно так все и было. — Болотников ненавидел Мельника. Он его ненавидел настолько, что убил. Чужими руками убил.

— Савелий Ильич, можно ваш реестр фактов? — попросил Воскобойников.

Заставнюк, кряхтя, притащил листок, где уже красовались две колонки плюсов и минусов.

Гордеев предоставил Воскобойникову право самому растолковать все своим подчиненным. А сам так и эдак прощупывал решение и не находил в нем ни одного изъяна. Вот вам, господа следователи Мосгорпрокуратуры, и два самоубийства!..

— Факт шестой, — объяснял тем временем Воскобойников, — Мельник — большой ребенок, Болотников — ярко выраженный лидер и последовательный авантюрист. Постоянный конфликт между ними. Конфликт, действительно постоянный, очевидно, обострился после турнира в эмиратах. Болотников не смог простить Мельнику победы. Никакой реванш не мог компенсировать ему, тщеславному эгоисту, международной школы имени Мельника. Мельник самим фактом своего существования отравлял мир, в котором жил Болотников. Познакомившись с подходящим, на его взгляд, „исполнителем“ — Колпаковым и попав в соответствующую обстановку, он решился Мельника убить. Он заранее начинает готовить почву: жалуется, что компьютер на него „давит“ — это наш факт № 1: некто распускает слухи о вредоносной сущности „Владимира“. Сам же Болотников их и распускает. Он лично умирать не собирался. Прыгал убежденный, что под окном стоит грузовик.

— Зачем он это сделал? — спросила Брусникина.

— Юрий Петрович, — предложил Воскобойников, — у вас есть версии?

— Вижу как минимум три причины: либо он личным примером инструктировал Колпакова, объяснял, что и в каком порядке нужно сделать; либо это была часть мистификации: потом, когда его бы спасли, он бы с чувством мог рассказать, как компьютер его „заставил“ покончить с собой; либо, как ни абсурдно это звучит, он и тут позавидовал Мельнику: тот еще испытает — каково оно летать, а ему, Болотникову, что, не дано? Возможно, подробности этого прыжка известны Колпакову. Скорее всего, отсюда и противоречивость его показаний — убил, как получилось, а излагает заранее оговоренную с Болотниковым последовательность событий.

— Факт № 4, — снова взял слово Воскобойников, — у самоубийства Болотникова нет свидетелей, а у самоубийства Мельника есть — проехали. Колпаков не свидетель, а убийца… Тайные сношения Мовсесяна с Норинским к делу не относятся. Полагаю, их встреча была нужна для выработки согласованной тактики в борьбе с Development Comp.Inc. Они тоже наверняка раскопали прецеденты вроде тех, что нашли Савелий Ильич и Юрий Петрович. Наверняка знали об американских школьниках и их семьях, выколачивающих из компьютерных фирм пять миллиардов. Возможно, и другие случаи отыскали и, имея на руках „предсмертную“ записку Мельника, намеревались выдавить из Development Comp.Inc. пусть не миллиарды, но хотя бы сотни тысяч… Ни обанкротившаяся школа Мельника, ни уход Органского из проекта „Владимир“, ни связь Чиркова и Гуревича с Осетровым также отношения к делу не имеют… Все. Готов выслушать комментарии и возражения.

— Добротная рабочая версия, — переглянувшись, выдали Брусникина и Заставнюк.

— А конкретные возражения? — Воскобойников оглядел всех по очереди. — Савелий Ильич?

Заставнюк замахал руками, открещиваясь:

— Мое дело факты коллекционировать…

— Евгения Леонидовна?

— Волюнтаризм форменный, — фыркнула, ни к кому конкретно не обращаясь, Брусникина. — Съем собственную шляпу, если завтра же эта версия не развалится, как и две предыдущие.

— У вас есть шляпа? — спросил Заставнюк.

— Ради такого случая заведу.

— Хорошо, я участвую, мне отдадите ленточку. У вас будет шляпа с ленточкой?

— С ленточкой.

— Заводите шляпу, Евгения Леонидовна. — Гордеев кивнул: — Обязательно заводите. Рекомендую соломенную — ее и есть приятней, и солома для здоровья гораздо полезней фетра.

— Предлагаю до завтра не ждать, — заявила Брусникина. — Предлагаю все проверить прямо сегодня.

— Отлично, — поддержал Воскобойников. — Значит, на том и порешим. Сегодня составлю для федерации меморандум, завтра передам по инстанциям. А вообще, Колпакова нужно сдавать опростоволосившимся следователям, пусть берут его за жабры.

Дверь за Воскобойниковым закрылась. Некоторое время все молчали.

— А Колпакова, между прочим, в связи с гибелью Болотникова не допрашивали, — заметил Гордеев. — И даже когда допрашивали по Мельнику, наверняка Болотникова не поминали: зачем травмировать его и без того неустойчивую психику пустыми разговорами? И мне кажется — нет, я просто убежден, — Колпаков вообще не в курсе, что Болотников мертв!

— Ну, это вы, пожалуй, загнули, — хмыкнул Савелий Ильич.

— Почему загнул? — возмутился Гордеев. — Помните, Евгения Леонидовна, в первом разговоре с нами Колпаков сказал, что скоро станет знаменитым? Что он имел в виду? Я думаю, Болотников обещал ему славу Герострата. Объяснил: надо, мол, немного выждать, естественно, встречаться нельзя ни под каким предлогом…

— Вы еще вспомните, что в кабинете у Болотникова куча книг по психологии и психиатрии! — воскликнула Брусникина.

— Вот именно! Наверняка там было что-то и про олигофренов. Я даже нечто такое листал…

— Это опять же может оказаться совпадением. По логике вещей Болотников должен был бы убрать и Колпакова…

— Но подумайте, — убеждал Гордеев, — как он мог его убрать, если сам к тому моменту был уже мертв? И еще подумайте о торжестве правосудия. С одной стороны, Колпакова признают невменяемым как пить дать и отправят в психушку, которая для него и так дом родной. С другой стороны… С какой стати убийство должно сойти ему с рук?! Славы он хотел — соображал! А вспомните, как он на вас пялился?!

— Юрий Петрович! — возопил Савелий Ильич. — Так нельзя! Нельзя так! Неужели вы и вправду могли возомнить себя носителем высшей справедливости?! Для этого есть…

— Не буду, Савелий Ильич, не буду, — рассмеялся Гордеев. — Только про суд и правовое государство не начинайте, хорошо?

— Мы строим замки на песке, — сказала Брусникина. — Какой смысл рассуждать о наказании для Колпакова, если мы не уверены, что он виновен?

Гордеев согласно кивнул:

— Значит, нужно убедиться в этом. Или в обратном.

— Едем в „Хилтон“? Нет. Вначале к Гончаровой. Посмотрим книги.

— Вы считаете это необходимым? — Гордеев мгновенно забыл и о Колпакове, и о Болотникове с Воскобойниковым. Новая встреча с Валерией? Да еще в присутствии Брусникиной? Гм-гм… Он ведь ей так и не позвонил.

— Разумеется. Это может решить все вопросы. Возможно, избавит нас от необходимости встречаться с Колпаковым.

13

— Юрий Петрович! Какой приятный сюрприз! — Гончарова была в халатике, с накрученным на голове полотенцем, видимо, только что вышла из ванной. — Что же вы не звонили?

— Понимаете, Валерия… — промямлил Гордеев.

Любовь-морковь, значит, усмехнулась про себя Женя, неужели охмурила, заморочила? А она еще удивлялась, что это Гордеев всю дорогу сам не свой? Плетется, словно агнец на заклание. Ничего не видит, ничего не слышит, ничего никому не скажет, глаза и уши задраены, погружен в себя.

— У нас к вам небольшая просьба. — Женя выступила из-за спины коллеги, и сладенькая улыбочка с лица Гончаровой немедленно стерлась.

— Вы не один?.. — протянула она.

— Валерия, позвольте, мы посмотрим книги в кабинете Богдана? — явно оправдываясь, объяснил просьбу Гордеев.

Гончарова только махнула рукой в сторону кабинета: дескать, валяйте, и двинулась на кухню, не собираясь демонстрировать неискреннее гостеприимство. Но стоило им войти в кабинет, как из кухни донеслось:

— Юрий Петрович, можно вас на минуточку?!

Гордеев, понуро пожав плечами, вышел. Разговора, конечно, слышно не было, а жаль, жаль. Ну, ладно. Женя обследовала полку с книгами по психологии. Их было порядка тридцати — от тонких популярных брошюрок до толстых монографий. Ни в одном названии слово „олигофрения“ не встречалось. Женя наугад просмотрела оглавления в двух наиболее толстых томах и не увидела ничего нужного. Если перелистывать каждую книжку, можно застрять тут до утра.

— Юрий Петрович! — позвала она.

Гордеев примчался заметно повеселевший.

— Ну, как успехи? — спросила Женя. — Достигли консенсуса?

— В чем?

— В личной жизни. Ладно, забудьте. Какую книжку вы читали?

— Сейчас… — Он прошелся пальцем по корешкам и выдернул средней толщины монографию „Вопросы практической психологии“. — Кажется, эту.

— Юрий Петрович! — капризно вскрикнула с кухни Гончарова.

Гордеев сунул Жене книгу:

— Я сейчас.

Женя осмотрела фолиант вначале снаружи, нашла, что его, несомненно, читали, и даже много раз, — корешок на сгибе заметно потерт. И хоть уголки страниц не загнуты, щели между листами в книжке неодинаковые. Женя поставила книгу корешком на стол и, осторожно придерживая руками, позволила раскрыться, как ей захочется. Книжка распахнулась, обнаружив закладку — старый билет в театр. Женя перечитала обе страницы — нет, глава посвящена детским психозам и ни о слова об олигофренах. Ладно, еще закладка? Так… Да, черт возьми!

"…олигофренам в большой степени свойственны апатия, пассивность или, наоборот, неадекватная активность. Конформность сознания, гипертрофированная внушаемость, стремление подчиниться часто приводят к тому, что олигофренов используют в своих целях преступники, злоупотребляя их внушаемостью».

«Высочайшая имитативность, свойственная нормальным детям в доречевом периоде, при патологиях не исчезает, а сохраняется на том же уровне. Глубокие олигофрены — идиоты и имбецилы — в необычайной степени имитативны по сравнению с нормальным человеком. Феноменальная имитативность наблюдается подчас у микроцефалов. Подражание имеет даже больший размах и диапазон, чем у обезьян, в том числе у их детенышей…»

— Юрий Петрович!

Это вырвалось само собой, и только потом Женя подумала: бедный Гордеев, мечется, как козлик между двумя вздорными бабами.

На этот раз они пришли вдвоем. Гончарова остановилась на пороге, подперла плечом дверной косяк, всем своим видом давая понять, что они слишком испытывают ее терпение. Женя показала Гордееву нужные абзацы и заверила хозяйку:

— Мы уже уходим.

Гордеев, прочитав, хотел было вернуть книгу на место, но передумал:

— Валерия, а можно мы это одолжим у вас?

Гончарова презрительно отмахнулась, дескать, берите, ради бога.

— И последняя просьба, — сказала Женя. — вы не могли бы одолжить нам еще фотографию Богдана?

Гончарова, даже не спрашивая зачем, открыла ящик письменного стола и достала два больших альбома:

— Выбирайте.

Женя ткнула пальцем в первый попавшийся портрет Болотникова размером 10х15. Гончарова аккуратно извлекла фотографию, положила ее в конверт и протянула Гордееву.

— Спасибо, — сказала Женя. — Обещаю, больше мы вас не потревожим.

Через минуту они действительно хлопнули входной дверью.

— Зачем вам понадобилась фотография? — Гордеев остановился, выйдя из подъезда.

— Чтобы проще было объяснять Колпакову, кто такой Болотников. Фамилию он вряд ли Колпакову называл, имя мог выдумать. Если вы правы и Колпаков не подозревает, что Болотников мертв…

— Я прав, — перебил Гордеев. — Я же не зря выслушивал бредни одного авторитетного психолога. Благодаря ему я понял, как мыслят и чувствуют великие спортсмены и спортсмены, мнящие себя великими! — Он с силой схватил ее за руку, но она не подала виду, что больно. Проходившие мимо жильцы и так на них оборачивались. — Не школу имени Мельника не мог простить Болотников Константину, Евгения Леонидовна! Это обидно — да, но не смертельно, любой крупный шахматист таит на кого-нибудь из соперников крупную обиду. И, наверное, не одну, но это же не повод для убийства! Вы же сами прекрасно понимаете!

— Понимаю. Но предпочитаю доверять уликам, а не психологии, так надежней.

— Ваша вера в улики только вчера вас подвела! — Гордеев еще сильнее сжал ее руку. — Уже забыли? Очевидно, что не обычная, в бытовом смысле, ненависть двигала Болотниковым. Еще год назад на турнире в Эмиратах он потерял психологическое равновесие, свою игру, веру в себя. И так уж получилось, что в этот момент на противоположном конце доски сидел Мельник. Вместо того чтобы пойти к психологу и попросить помощи, гордый Болотников посчитал, что сам справится с проблемами. Очевидно, ничего у него не вышло. И он стал буквально одержим идеей — вернуть все на круги своя! Но в какой-то момент, как сказал бы психолог, произошла подмена ценностей, и вместо того, чтобы избавиться от чего-то в себе, он решил избавиться от Мельника…

— У вас такой метод убеждения — давить?! — Женя в свою очередь перебила Гордеева. — Наступите на ногу, если это доставит вам удовольствие, а руку отдайте.

— Извините! — сказал Гордеев, как ей показалось, без должного раскаяния.

— Хорошо, вы меня не особенно убедили, — вздохнула Женя. — Но сейчас почти восемь вечера, у нас есть шанс застать Колпакова на работе?

— Есть. Если утром он терся под окнами Норинского и никуда не торопился, значит, работает вечером.

— Или у него выходной.

— Поехали, проверим.

— Юрий Петрович, — теперь Женя придержала адвоката, — я точно знаю, что просто так разговаривать с Колпаковым бесполезно. Он совершенно неадекватен.

— И что вы предлагаете?

— Предлагаю заставить его поверить в то, что вы — это Болотников. Внушить ему это, понимаете?..

— Женя, вы — гений! — тут же ухватился за новую идею Гордеев. — Мы заставим его повторить шаг за шагом все, что он делал в утро убийства Мельника. Эх, жаль, нет видеокамеры… Но все равно. Мы заставим! Я только должен обязательно позвонить…

Он отошел, отвернулся, прикрыл мобильник рукой и стал говорить чуть ли не шепотом. Она не обиделась: в конце концов, он не обязан перед ней отчитываться, кому и зачем звонит. Хотя, конечно, было любопытно: не с великолепной же Валерией он договаривается о ночном рандеву?..

На самом деле Гордеев звонил Щербаку.

— Коля, организуй ребят. Мы делаем эксперимент, он может получиться, м-мм… неожиданным.

— В каком смысле? — спросил Щербак подозрительно.

— В том, что мне нужна сильная страховка.

— Это что, новый вариант Рубинова? Ты собираешься совершить еще какое-то путешествие?

— Вроде того. Можно сказать, что эти зеленые человечки окружили меня со всех сторон. И знаешь, нет худа без добра. Действительно, этот шизоид Рубинов чуть нас обоих на тот свет не отправил. Но зато… — И Гордеев объяснил, какой собственно помощи он ждет от Щербака.

В который раз уже адвокат убеждался в действии причинно-следственных связей. Даже параллельное дело (в данном случае — дело о «похищении Рубинова зелеными человечками») — есть ступенька к постижению истины. Ничего не происходит напрасно.

14

Колпакова они нашли в кладовой. Он, высунув язык, разглядывал потрепанный комикс, рядом на столе стояла пустая тарелка и полная чашка чая, над которой курился пар. Обернувшись на скрип двери, уборщик вначале испугался, но, увидев знакомое лицо, тут же расслабился, как обычно заискивающе улыбнулся:

— Меня? Ко мне?

Женя пропустила Гордеева вперед. Этот разговор должен сразу начинать мужчина. И потому, что таков был план, но в первую очередь потому, что уже тут, буквально на пороге кладовой, Женя вдруг струсила. Она остановилась около самой двери, просто не смогла себя заставить подойти к Колпакову ближе, а он поедал ее глазами, и губы у него были мокрые и ярко-красные, наверное, от горячего чая.

Гордеев уселся за стол напротив уборщика, отодвинул тарелку, захлопнул и отложил комикс, специально гремя и шурша страницами. И Колпаков с усилием оторвал взгляд от Жени и перевел его на адвоката.

— Вы знаете этого человека? — Гордеев показал ему фотографию Болотникова.

Колпаков, сощурившись, потянулся рукой к снимку, но Гордеев не позволил ему даже прикоснуться к фотографии. Он вместе со стулом придвинулся ближе и поднял фотографию на уровень глаз.

Колпаков узнал. А то, что снимок оказался не только у него перед самыми глазами, но и закрыл собой лицо Гордеева, сработало лучше всякого внушения. Уборщик мгновенно изменился, словно у него в голове сработал какой-то тумблер. Вторые уши по бокам снимка, чужие лишние волосы, неболотниковская шея и плечи — все это перестало для него существовать. Чужой, незнакомый то ли следователь, то ли вообще неизвестно кто растворился в воздухе. Перед Колпаковым сидел Болотников.

— Друг, — уборщик снова заулыбался, — единственный и настоящий. Ты друг.

— Ты должен кое-что для меня сделать, — продолжил Гордеев, удивленный и окрыленный такой легкой победой.

Колпаков согласно кивнул:

— Я сделаю.

— Ты должен повторить все с самого начала.

— Уже можно? — уборщик сорвался со стула, чуть не вышибив у Гордеева снимок. — Теперь я стану знаменитый?

— Конечно. — Гордеев осторожно выглянул из-за фотографии. Она была уже не нужна. Колпаков, поверив, что перед ним Болотников, больше не нуждался в постоянном подтверждении этого факта.

Он отодвинул свой стул, встал на колени перед радиатором, нашарил где-то там, в пыльном углу, пластиковый пакет, достал из него резиновые перчатки и отмычку — универсальный ключ, подходящий к замкам всех номеров, — натянул перчатки на руки, взял пылесос и направился к двери.

— Я повторяю. Все, все. С самого начала. — у двери он вдруг остановился, словно впервые увидев Женю, оглянулся на Гордеева, хитро улыбнулся: — Вы вместе? Ты — и вы?

Женя не знала, что сказать, только кивнула.

— Я сразу все понял. Еще тогда. — Он подождал, пока Женя и Гордеев выйдут, запер дверь. — Я иду по лестнице.

И пошел по лестнице, не останавливаясь, не оборачиваясь. Шел очень ровно, не медленно, не быстро, даже наступив на яркую пивную пробку, подобную которой не так давно выуживал из мусора, не остановился, не подобрал, не обратил внимания.

— Может, пора это прекратить? — шепотом спросил Гордеев. — Мы уже во всем убедились.

— Мне тоже страшно, — так же шепотом ответила Женя. — Давайте вызовем службу охраны.

Если бы только Колпаков подождал! Но он уже достиг шестого этажа, вошел в коридор, дверь за ним медленно закрывалась. Гордеев проскользнул следом, и Женя не смогла заставить себя остаться в одиночестве на жутковатой гулкой лестнице, достать из сумочки телефон. Она поспешила за ними.

Коридор был пуст. Колпаков включил пылесос, мазнул пару раз по ковровой дорожке и, воровато оглянувшись, направился прямо к номеру 612, приложил ухо к двери, послушал и, сунув отмычку в замочную скважину, практически бесшумно открыл дверь.

В номере никого не было. Администрация, видимо, не спешила селить сюда нового постояльца. Колпаков, не включая света, на цыпочках подкрался к окну, поправив перчатки, распахнул обе створки. В комнату дохнуло сырым зябким ветром. Он остановился, глядя на пустую кровать.

Гордеев щелкнул выключателем. Колпаков сощурился от внезапного яркого света, но взгляд от кровати не отвел, стоял совершенно оцепеневший, ссутулившись, безвольно свесив руки. Женя тронула его за рукав:

— Спасибо, Алеша, достаточно.

Он дернулся, как от удара током, отскочил к окну, ткнул пальцем наружу:

— Темно.

— Ой, а что вы тут делаете? — на пороге непонятно откуда появился Данила. — Добрый вечер. А я шел от лифта, смотрю, дверь открыта… — он шагнул в номер.

— Потом, Данила, позже! — прошептала Женя, не в силах оторваться от Колпакова.

С уборщиком что-то происходило. Он вдруг затрясся мелкой дрожью, глаза как-то странно закатились, в уголке рта выступила капелька слюны.

— Данила! — Гордеев взял мальчика за плечи и повернул к выходу: — Потом, слышал? Потом!

— Темно! — Колпаков одним прыжком оказался рядом с мальчиком, плечом оттолкнув Гордеева, сгреб ребенка в охапку и прямо с середины комнаты швырнул его в окно.

Женя не успела даже вскрикнуть. Колпаков подпрыгнул на месте, хлопнул в ладоши над головой, завопил как резаный:

— Я — знаменитый! Теперь я — самый знаменитый! — И, выскочив из комнаты, понесся по коридору, продолжая вопить.

Комната закачалась у Жени перед глазами, поплыли куда-то стены, она закрыла глаза, ожидая удара об пол. Нужно отключиться, потерять сознание! Только не знать, не помнить того, что произошло…

Гордеев подхватил ее у самого пола, осторожно перенес на кровать. У него за пазухой пищал телефон. Пищал противно, тошнотворно, омерзительно. Она зажмурилась сильно-сильно: «господи, какие же мы идиоты! какая же я идиотка! как же можно было так?! Как можно?!!»

15

Телефон перестал трезвонить. Гордеев выглянул в окно, но там внизу, в темноте, ничего не было видно.

— Вы полежите тут, — попросил он Брусникину. — Я скоро вернусь. Постараюсь побыстрее. Просто полежите, хорошо?

Она ничего не ответила, только зажмурилась еще сильнее.

Гордеев выключил свет и осторожно прикрыл дверь номера. Коридор был пуст. Надо спуститься во двор, посмотреть, что там и как. Но ноги сами понесли его не к лифту, как было бы быстрее, а к лестнице. Необходимо было время, чтобы прийти в себя. Хоть он и чувствовал, что случившееся оказалось гораздо, несравненно круче.

На площадке между четвертым и третьим этажом валялась резиновая перчатка. Гордеев присел около нее, полез в карман за карандашом, чтобы аккуратно поддеть улику и спрятать куда-нибудь до приезда милиции. Рука наткнулась на пачку сигарет. Курить захотелось отчаянно, до головокружения. Закурил. Глубоко затягиваясь, подолгу удерживая дым в легких.

Телефон молчал. Гордеев взглянул на индикатор батареи — жива. Дым стал неприятно едким, горел уже фильтр. Выбросил сигарету в урну, нашел в кармане конверт, в котором лежала фотография Болотникова, переложил в него перчатку, взял с собой. Пусть это и нарушение процессуальных норм, зато улику точно никто никуда не запрячет.

Еле переставляя ноги, спустился еще на один пролет, прислушался. Тишина не была абсолютной: только стихло эхо его шагов, стало слышно, как ровно гудит, видимо, система кондиционирования. сверху доносились приглушенные звуки музыки, а слева кто-то громко спорил. возможно, просто за стеной работал телевизор. Но ни суматошной беготни по коридорам, ни любопытных постояльцев, торопящихся поглядеть на третьего «летуна» за неделю, нигде не было видно.

Телефон снова зазвонил. Гордеев взглянул на дисплей: Щербак, но отвечать не стал, сунул мобилу обратно в карман. Остановился перед последней дверью. За ней холл. Пройти по нему, потом обогнуть здание — хорошим шагом минуты полторы-две. На негнущихся ногах преодолел холл. На улице от фонарей и прожекторов было светло, как днем. А во внутреннем дворе ни одного путного фонаря… Пошел снег. Крупные мягкие снежинки падали медленно, планируя, зависая на мгновение, толкаясь и сцепляясь друг с другом. Опускались на лицо, но холода от этого почему-то не чувствовалось.

Снова захотелось курить, но Гордеев только сунул руки поглубже в карманы и ускорил шаг. Хватит, релаксировать можно до бесконечности. Пора взять себя в руки.

Посреди прохода во внутренний двор сидел на корточках Щербак и курил. Завидев Гордеева, бросил сигарету, поднялся:

— Ну и где ты ходишь? Я звоню, звоню. Уши, что ли, заложило?

— Все нормально? — спросил Юрий Петрович.

— Нормально.

— Совсем нормально?

— Что-то на тебе лица нет, а может, пойдешь в ресторан, коньячку тяпнешь?

— Я спросил: совсем нормально?

— Этот твой даун и тебя, что ли, по голове огрел? Говорю же, все хорошо. Сева повез пацана в больницу. Да на всякий случай! — Николай замахал руками, видя, как резко побледнел Гордеев. — Цел он, испугался только. Вот Сева его на всякий случай и повез, пусть еще врачи пощупают. А я сижу, кровати сторожу.

— Что сторожишь?

— Кровати. Знаешь, надувные такие, с электронасосами. По 120 баксов за штуку, между прочим, а мы их целых четыре купили, ты же сказал, здоровый мужик падать будет. Себя, что ли, имел в виду?

— Никого не имел… — Гордеев наконец вздохнул с облегчением. В первый раз с того момента, как кроссовки мальчика, нелепо мелькнув над подоконником, растворились в темноте. Он переспросил: — Что ты сторожишь?

— Кровати. Знаешь, такие надувные с электронасосами. По сто двадцать баксов за штуку, между прочим, а мы их целых четыре купили… Только ведь ты же говорил, что здоровый мужик падать будет, — это как же понимать? — повторил еще раз Щербак.

— Я себя имел в виду…

— Себя?!

— Теперь уже не знаю точно. Я просто подумал, что он что-то выбросит или сам выпрыгнет. Или меня спихнет.

— Ну, можешь считать, интуиция тебя не обманула. Ментов сам вызовешь или мне вызывать?

— Вызывай лучше ты. — Юрий Петрович присел на мягкую, приятно прогнувшуюся под его тяжестью поверхность стадвадцатидолларовой кровати. — И скажи, пусть психиатрическую «скорую» прихватят, может пригодиться.

16

Задержание Колпакова не заняло много времени, он никуда не убежал, сидел себе в кладовке и ждал, когда за ним придут. Гордеев дал показания, и его отпустили до завтра, до более подробного разговора со следователем. Он отвез Брусникину домой. Она так обрадовалась, что мальчик жив, что чуть снова не хлопнулась в обморок, а потом бросилась, как сумасшедшая, целовать Юрия Петровича. Щербака Брусникина очаровала с первого взгляда, и он подарил ей надувную кровать. Сдул накачанный воздух и подарил…

Гордеев невесело размышлял о том, сколько вокруг развелось психов. Время такое, что ли? Стрессы, компьютеры, гиподинамия… или конец света близится?..

Он вышел из машины у собственного подъезда и краем глаза заметил, как от припаркованной неподалеку машины отделились две тени. Одну Гордеев узнал совершенно определенно: «улыбчивый», тот самый, что демонстрировал не так давно чудеса боксерской техники.

Юрий Петрович выхватил из-под сиденья бейсбольную биту и искренне пожалел, что отпустил Щербака: двое на одного, даже с битой, может оказаться многовато. Но «улыбчивый», остановившись в пяти шагах, примирительно замахал руками и заулыбался широко и приветливо, как старинному другу:

— Юрий Петрович, мы с самыми добрейшими намерениями к вам. Извиняться пришли…

Спутник «улыбчивого», здоровенный детина в длинном кожаном пальто, вынул руки из карманов, поднял их, растопырив пальцы, и так и застыл. «Улыбчивый» приблизился еще на два шага и тоже поднял руки:

— Поговорим?

Гордеев, не убирая биты, утвердительно кивнул.

— В общем, имело место досадное недоразумение. Мы не поняли ваших намерений и не оценили по достоинству вашего профессионализма, — не переставая скалиться, принялся каяться «улыбчивый». — И в качестве компенсации за причиненный вам моральный ущерб позвольте предложить вам вот это. — Он сделал еще шажок и положил на крышу «форда» пухлый конверт. Видимо, выудил из рукава, во всяком случае, в карман не лазил.

— И вы полагаете, я возьму ваши деньги?

— Ну, если вы такой богатый, предложите другой способ компенсации. Вам, вероятно, интересны какие-нибудь карьерные возможности или иного рода услуги? Говорите, не стесняйтесь. Допустим, не в моей компетенции решить все немедленно, но для нас нет почти ничего невозможного…

— Для кого это «нас»?

— Ну!.. Юрий Петрович!.. Не стройте из себя простака, вам не к лицу. Готовы прямо сейчас рассказать, что вам угодно, или желаете подумать?

— Идите к черту!

— Нет, вы, конечно, можете подать иск, затеять тяжбу. Но вы же сами прекрасно понимаете, сколь ничтожны ваши шансы добиться успеха и насколько усложнится от этого ваша жизнь…

— Последний раз повторяю: идите к черту!

— Ну а деньги? Может, все-таки возьмете деньги?

Гордеев, не в силах больше сдерживаться, с размаха саданул «улыбчивого» битой прямо в солнечное сплетение. Тот со свистом сложился пополам, но жестом остановил детину, ринувшегося было на выручку:

— Ну, будем считать, мы квиты, — прохрипел он, распрямляясь, и, держась за живот, поковылял к своей машине.

Гордеев битой сбросил конверт в снег и, не оглядываясь, пошагал к подъезду.

Эпилог

— По какому поводу пьем? — с наивным видом поинтересовался Турецкий.

Сидели, как обычно в последнее время, в ресторане «Пушкинъ» на антресолях.

— Да вот закончил дело. А поскольку ты мне его «сосватал», хочу угостить тебя ужином.

— Таки закончил? — искренне удивился Александр Борисович. — Разобрался?

— Ну не то чтобы окончательно разобрался, но следствие возобновлено и в моих услугах Шахматная федерация более не нуждается.

— А на лбу у тебя крупными буквами написано, что никакого удовлетворения от окончания дела ты не испытываешь.

— Собственно, так и есть.

— Военные?

— Они самые.

Турецкий улыбнулся ободряюще:

— Хочешь хороший совет?

— Угу.

— Забудь. Нет никакого супероружия.

— Нет?

— Не-а.

— Или просто пока нет?

— Не занудствуй. Пока нет. Может, никогда и не будет. Но родину, понимаешь, надо все-таки защищать. И есть у нашей красной армии свои военные тайны. И тебе, какой бы замечательный гражданин и патриот ты ни был, знать эти военные тайны без надобности.

— Но они же!.. — возмутился Гордеев. — Этот «улыбчивый» и Development Comp.Inc., они же…

— Да, — немного снисходительно кивнул Александр Борисович, — не все еще ладно в датском королевстве, но налаживается. И давай не будем мешать.

— Но…

— Но присмотрим. Издалека присмотрим, я тебе обещаю, что присмотрим. И если вдруг действительно что, вот тогда…

— Что — тогда?

— Тогда и решим что. А пока давай ужинать, и не забивай себе голову. Все равно ведь вместо адюльтера окажется бридж…

— Бридж? — не понял Гордеев.

— Да так, просто к слову пришлось.

Примечания

1

1 См. роман Фридриха Незнанского «Картель правосудия».

2

2 См. роман Фридриха Незнанского «Клуб смертельных развлечений».

3

3 См. роман Фридриха Незнанского «Поражающий агент».

Content

Фридрих Евсеевич Незнанский
Одержимость

Часть первая

Часть вторая

Часть третья

Примечания