Фридрих Евсеевич Незнанский

Тень Сохатого

Глава первая

Убийство в «свете»

1. Фуршет

Убранство банкетного зала поражало своим великолепием. Все здесь, начиная от белоснежных мраморных колонн и кончая позолоченными канделябрами, развешанными по стенам, подчеркивало состоятельность хозяев и гостей.

Между солидными мужчинами, одетыми в великолепные, с иголочки смокинги и белоснежные рубашки, между их подругами и женами, нарядившимися по случаю праздника в свои самые лучшие и самые нарядные платья, сновали подобострастные и улыбчивые официанты с серебряными подносами, на которых искрились, подобно маленьким салютам, высокие фужеры с игристым шампанским.

Здесь собрался весь цвет российской бизнес-элиты, в том числе и те, кто совсем недавно сменил малиновые пиджаки на итальянские костюмы, блатную феню на деловой английский, а вошедшие в анекдоты пресловутые шестисотые «мерседесы» на ультрамодные «бентли», «лексусы» и «феррари».

Хозяин вечера, председатель Российского сообщества предпринимателей Иван Сергеевич Беглов был седовлас и невысок ростом, однако благодаря ладной фигуре и прямой осанке выглядел он намного моложе своих пятидесяти трех. Держа в руке бокал с шампанским, он неторопливо беседовал с двумя коллегами-бизнесменами, и время от времени его смуглое лицо озарялось такой лучезарной улыбкой, которая сделала бы честь любому голливудскому герою-любовнику. (К слову сказать, Иван Сергеевич прекрасно знал, что некоторые женщины находят его похожим на Джека Николсона, и хотя внешне сердился, когда его сравнивали с этим знаменитым киноактером, втайне радовался сравнению и старался всячески соответствовать льстящему его самолюбию образу.)

— Вы правы, — кивнул он в ответ на реплику одного из своих собеседников, высокого блондина с неприятными тускло-голубыми глазами. — Время сейчас, конечно, не сахар. Но, с другой стороны, когда у нас в России хорошо жилось людям? — Он пожал плечами. — Мне кажется, никогда.

— Россия обречена на вечное отставание, — с нарочитой печалью в голосе произнес блондин. — По крайней мере до тех пор, пока у нас не появится развитое гражданское общество, состоящее из людей, сознающих свою ответственность за все, что происходит в стране. Пока мы, как и сто лет назад, уповаем на доброго царя-батюшку, ничего хорошего нас не ждет. И вообще, если вы хотите знать мое мнение, то…

Продолжая следить за ходом мыслей своего собеседника, Иван Сергеевич заметил возле барной стойки широкоплечую фигуру Генриха Игоревича Боровского, одного из самых богатых бизнесменов России, первого в круге олигархов, как льстиво и в то же время неприязненно называли его газеты.

В душе Ивана Сергеевича появилось неприятное чувство. Вызвано оно было тем, что олигарх Боровский выглядел… как бы это лучше сказать… Плохо? Да нет, не то. Неестественно — пожалуй, так будет точнее. В повороте его большой, красивой головы чувствовалось какое-то напряжение. Даже нет, не напряжение, а скорей напряженное ожидание — так, пожалуй, будет вернее. Равно как и во взгляде черных, внимательных глаз, которые обычно с таким невозмутимым спокойствием смотрели на людей, что казалось, будто эти черные глаза сделаны из двух кусочков угля.

Обычно прямой и подтянутый Боровский стоял возле барной стойки ссутулившись. В правой руке он держал приземистый стакан с виски, в котором покачивались большие неровные куски льда. (Шампанское наши олигархи-нефтяники, прошедшие через огонь и воду на пути к успеху, не слишком-то жаловали, считая его напитком женщин и слабаков.)

«Словно ждет чего-то, — с неудовольствием подумал о Боровском Иван Сергеевич. — Странно… Надо бы к нему подойти, выведать, что к чему».

Но подойти к Боровскому никак не удавалось. Блондин продолжал излагать свои банальные рассуждения о судьбах России, а Иван Сергеевич, будучи человеком вежливым и светским, никак не мог подыскать подходящий предлог, чтобы избавиться от надоедливого собеседника.

Тем временем Генрих Боровский допил виски и, щелкнув пальцами, указал бармену на пустой стакан. Бармен кивнул, подхватил с полки бутылку «Чивас Ригала» и с щегольским мастерством наполнил стакан Боровского новой порцией льда и виски.

Время от времени к Боровскому подходили мужчины и женщины — одни, чтобы вежливо поздороваться, другие, чтобы перекинуться парой шуток или потрепать старого друга по плечу. Однако все они уходили восвояси, едва натолкнувшись на пылающий взгляд Боровского, и лица их при этом выражали полное недоумение и удивление. Да и как тут не удивиться — ведь Генрих Игоревич слыл в своем кругу одним из самых приятных, добродушных и остроумных собеседников. Он никогда не позволял себе хамства или грубости. Но сегодня с ним явно творилось что-то неладное.

А Иван Сергеевич продолжал наблюдать.

Вот к Боровскому подошла полногрудая, уже начавшая увядать красавица Инна Гагарина, подруга жены Боровского — Ляли. Платье от Вивьен Вествуд, золотистые, как у Барби, волосы, уложенные не кем-нибудь, а самим Сергеем Зверевым, — не женщина, а картинка. Гагарина чуть приобняла Боровского за талию и нежно проворковала:

— Генрих, привет! А где Ляля? Ты что, уже не берешь ее с собой на вечеринки?

Боровский оторвал взгляд от стакана, покосился на золотистую блондинку быстрым недобрым взглядом, угрюмо буркнул:

— Ляле нездоровится.

И снова отвернулся к стакану.

Не ожидавшая такого поворота Гагарина удивленно захлопала ресницами. Потом взяла себя в руки (чем-чем, а умением брать себя в руки могли похвастаться многие из присутствующих здесь женщин) и сказала все тем же доброжелательным, полушутливым голосом:

— Генрих, ты меня пугаешь. Надеюсь, с ней ничего серьезного?

Боровский нетерпеливо дернул плечом.

— С ней все в порядке, — раздраженно проговорил он. Затем, поняв, по-видимому, что переборщил, добавил чуть более мягким тоном: — Тебе не стоит беспокоиться, Инна. Правда. Ляля просто немного простудилась.

По пухленьким губкам золотистой блондинки пробежала юркая и тонкая, как змейка, усмешка.

— Ну-ну, — с иронией произнесла она.

Она убрала руку с талии Боровского, повернулась и пошла.

— Извини, — прошелестел ей вслед одними губами Боровский.

Гагарина не удостоила его ответом. Едва она отошла, как Генрих Игоревич тут же залпом допил свое виски и вновь подставил стакан под новую дозу.

С ним явно что-то творилось.

Наконец Ивану Сергеевичу, который не спускал с Генриха Игоревича встревоженного взгляда, удалось избавиться от своего занудливого собеседника, и он двинулся к Боровскому. Но не успел он сделать и двух шагов, как его взял под руку еще один партнер по бизнесу, добродушный толстяк Семенов, который помимо обширных капиталов славился еще и тем, что дарил каждой своей любовнице по большому бриллианту, а также своей способностью выпить литр водки, ничуть при этом не пьянея.

— Иван Сергеич, можно тебя на два слова? — пророкотал Семенов, отводя Беглова в сторону.

Иван Сергеевич сделал попытку высвободиться.

— Ты знаешь, я сейчас… — начал было он, но толстяк его перебил:

— Я тебя надолго не задержу. Я хотел кое-что уточнить по поводу тех польских контрактов… Ну, помнишь, о которых мы беседовали позавчера по телефону?

— Да-да, помню, — кивнул Беглов. — Но я ведь тебе, кажется, все уже сказал.

Семенов улыбнулся и покачал головой с таким энтузиазмом, что затряслись его толстые щеки.

— Они выдвинули более мягкие условия, — сказал Семенов. — Думаю, теперь нам с тобой стоит это дельце хорошенько обмозговать. Как считаешь?

Иван Сергеевич считал, что время для разговора выбрано не совсем подходящее, но он знал по собственному опыту, что из дружеских объятий Семенова не так-то легко вырваться.

— Может, обсудим это завтра утром? — сделал он последнюю попытку. — Я сейчас плохо соображаю. Шампанское ударило в голову. И вообще.

Но Семенов вновь тряхнул головой, явно не принимая в расчет выдвинутый Иваном Сергеевичем аргумент. Этот «человеко-слон», способный выпить и ведро водки, и представить себе не мог, что шампанское может ударить в голову.

— Завтра — это завтра, — резонно сказал Семенов. — А сегодняшние дела нужно обсуждать сегодня.

И Беглов смирился.

— Ладно, черт с тобой, — со вздохом сказал он. — Даю тебе пять минут. Если не уложишься, пеняй на себя.

Тем временем бармен вновь наполнил стакан Боровского. Несмотря на обилие народа, от гостей не укрылось странное поведение первого олигарха страны. Бизнесмены стали перешептываться, бросая на него косые, быстрые и нарочито рассеянные взгляды. Но Боровский, похоже, не обращал на них никакого внимания. Он был слишком поглощен своими мыслями. И в мыслях этих не было ничего хорошего.

Но вот он вздрогнул и, быстро подняв голову, глянул на вход в банкетный зал. Там появился новый персонаж. Это был Олег Александрович Риневич, давнишний друг Боровского и единственный человек, чьи капиталы журналисты смело сравнивали с состоянием самого Боровского. Риневич присутствовал на торжественной части, но затем вынужден был отъехать по какому-то срочному делу. Начало банкета-фуршета он также пропустил, но проигнорировать банкет полностью Олег Александрович, будучи по натуре сибаритом и бонвиваном, как видно, был не в силах.

Гости, расположившиеся неподалеку от входа в зал, приветствовали Риневича радостными возгласами.

— Ага, Олег Александрович! Не удержались?

— Так и знал, что ты придешь!

— Где шампанское, там и Риневич!

— Добро пожаловать на наш пикник!

Олег Александрович улыбнулся приветствовавшим его бизнесменам, многих из которых он знал еще со времен своей молодости, развел руками и весело ответил:

— Ну, ребята, куда же я без вас!

Проворный официант-разносчик тут же подскочил к нему со своим серебряным подносом. Риневич взял с подноса фужер с шампанским, тут же с кем-то чокнулся «за процветание России», отхлебнул шампанское и, продолжая улыбаться, пробежал взглядом по залу, явно кого-то выискивая. Взгляд Олега Александровича остановился на Боровском, и на щеках его выступил легкий румянец.

Мгновение поколебавшись, он извинился перед своими собеседниками и медленно двинулся к Боровскому, держа в руке фужер с шампанским.

Если бы Риневич обернулся, он бы увидел, каким встревоженным взглядом провожает его Иван Сергеевич Беглов, прижатый к стене толстяком Семеновым, который что-то с жаром ему доказывал. Возможно, этот взгляд остановил бы Риневича или хотя бы задержал его. Но Олег Александрович не обернулся. Он по-прежнему шел к Боровскому; причем румянец на его щеках стал гуще, а серо-голубые глаза заблестели каким-то особым блеском, в котором было и смущение, и лукавство, и дерзость, и еще много чего, о чем присутствовавшие в зале гости не могли даже догадываться.

Иван Сергеевич Беглов, интуиции которого мог бы позавидовать самый лучший сыщик, сделал последнюю попытку отстранить от себя Семенова, сказав ему:

— Ну, брат, ты меня совсем придавил. Пойдем-ка с тобой к барной стойке, там и поговорим как следует.

Но толстяк был слишком увлечен изложением своего бизнес-проекта, чтобы обратить внимание на реплику Беглова.

Тем временем Риневич подошел к Боровскому и, остановившись в шаге от него, громко и с улыбкой произнес:

— Геня, здравствуй! А ты почему один? Не нашел себе достойную компанию?

Боровский медленно повернул голову и уставился на Риневича таким взглядом, словно увидел перед собой покойника. На его щеках сквозь смуглость кожи проступила бледность. Красные губы дрогнули. Но Риневич, казалось, не замечал случившейся с другом метаморфозы.

— А где твоя благоверная? — весело продолжил он, окидывая взглядом зал.

— Ее нет, — ответил Боровский тихим и каким-то сиплым голосом.

— Вот как? — поднял белесые брови Риневич. — Никак поссорились? Ну ничего, Геня, не грусти, помиритесь еще. Какие ваши годы. За вас!

Риневич отсалютовал другу фужером с шампанским, затем запрокинул голову и вылил шампанское в рот. Потом достал из кармана платок, промокнул губы и весело посмотрел на Генриха Игоревича.

И тут с Боровским случилась еще одна метаморфоза. Его красивое и упитанное лицо вдруг осунулось, словно он разом, в один миг, похудел килограммов на десять. Бледность, покрывавшая щеки, разлилась по всему лицу. Боровский нахмурил черные брови, отчего поперек его переносицы прорезалась глубокая резкая морщина, и быстрым движением сунул руку во внутренний карман пиджака.

Риневич проследил за его движением и тоже побледнел.

В тот момент, когда Боровский достал руку из кармана, на губах Риневича все еще играла улыбка. Он не перестал улыбаться, даже когда увидел в судорожно сжатых пальцах Боровского маленький блестящий пистолет, направленный дулом прямо ему в живот. Он лишь легонько приподнял брови и спросил с прежней веселостью:

— Пистолет? А это для кого?

— Для тебя, — ответил Боровский. — Сейчас ты умрешь, и я хочу, чтобы ты это осознал.

— Осознал? — удивленно переспросил Риневич. — Осознал что?

— Что сейчас для тебя все кончится, — жестко сказал Боровский. — Это последние секунды твоей жизни.

Риневич посмотрел на пистолет, затем перевел взгляд на Боровского. Улыбка медленно сползла с его лица.

— Но это какое-то безумие, — тихо проговорил он. — Может, нам лучше поговорить?

— Прощай, — холодно сказал ему Боровский и, не сводя с лица Риневича прищуренных злых глаз, трижды нажал на спусковой крючок.

Пистолет пролаял три раза. Затем пальцы Боровского разжались, и пистолет с глухим стуком упал на пол. Генрих Игоревич развернулся и быстро двинулся к выходу, не обращая внимания на крики мужчин и визг женщин. Он шел к выходу уверенной, твердой походкой, как человек, сделавший сложную и важную работу, от которой на душе у него стало легче.

2. У генерального прокурора

На столе генерального прокурора Колесова лежала развернутая газета. В глаза бросался жирный заголовок: «Олигарх убивает олигарха». И ниже чуть менее броским шрифтом: «Кто или что за этим стоит?»

Генеральный прокурор пристально посмотрел на Меркулова, затем мотнул головой в сторону газеты, лежащей на столе, и сказал:

— Читал?

— Эту нет, — ответил Меркулов. — Но вообще я в курсе. Нынче все газеты об этом пишут.

— И не только газеты. Сегодня только ленивый об этом не говорит.

Константин Дмитриевич сидел в кабинете генпрокурора, откинувшись на спинку стула и упершись широкой ладонью в край стола, словно приготовился при первом же удобном случае вскочить со стула и выбежать из кабинета. Или предпринять какие-то меры для собственной самообороны. В последние недели Меркулов чувствовал себя в кабинете начальника неуютно. И не только потому, что Колесов все меньше усилий прилагал для того, чтобы усмирять свои пресловутые вспышки гнева (об этих вспышках знали все подчиненные генпрокурора). Ему не нравилась новая привычка Колесова пристально смотреть на собеседника и затем (словно генпрокурор вспоминал о чем-то важном и крайне неприятном) резко отводить взгляд, прятать его в прищур жирных век, под темные кустистые брови.

Вот и сейчас Колесов вдруг отвел взгляд от лица Меркулова и уткнул его в газету. Затем вздохнул и удрученно покачал головой:

— Совсем уже обнаглели, сволочи. Мало того что страну обворовали, так теперь начинают отстреливать друг друга прямо на улице. Они что, черт побери, считают, что здесь у нас Дикий Запад? Ну как ты мне это объяснишь? Что, совсем у них крыша едет от их миллиардов?

Меркулов пожал плечами.

— Не знаю, Вадим Степанович, — дипломатично ответил он. — Для того чтобы строить догадки, у меня мало информации. А говорить просто так не хочется.

Генпрокурор недобро усмехнулся:

— Мало информации? А это тебе что, не информация? — Он ткнул толстым пальцем в газету и снова уставился на Меркулова недобрым взглядом. — Ты знаешь, что у меня с самого утра телефон не замолкает? Вот только сейчас велел ни с кем меня не связывать, чтобы с тобой поговорить!

— Могу себе представить, — отозвался Меркулов.

Генпрокурор криво ухмыльнулся и покачал головой:

— Это вряд ли. Чтобы понять, нужно хотя бы день побыть в моей шкуре.

— Мне и в моей неуютно, — с грустной иронией сказал Меркулов.

Генпрокурор посмотрел на него и вдруг улыбнулся:

— Н-да, Константин Дмитриевич, дела. Если так пойдет и дальше, нам с тобой некого будет сажать. А может, вместо того чтобы собирать доказательную базу, займемся выдачей лицензий на отстрел олигархов? А? Как тебе моя мысль?

— Мысль интересная, — ответил Меркулов. — Только вряд ли там… — он поднял палец кверху, — …ее поддержат.

— Как раз там от нас с тобой ожидают самых решительных действий, — возразил Колесов. — Ладно, Константин Дмитриевич, хватит лирики. Совершено убийство. Наглое, откровенное убийство. Из разряда тех преступлений, которые мы обычно называем вызовом обществу. И убийца должен быть наказан самым жестоким образом. — Колесов сделал паузу и продолжил: — Однако общество, которому мы с тобой служим, ждет от нас четкого и ясного ответа. За что один олигарх убил другого? Что послужило причиной? И не является ли это убийство лишь началом каких-то непонятных и неприятных для нас событий? Короче, хватай за эту ниточку и тяни, пока не размотается весь клубок.

Меркулов слушал прочувственную речь генпрокурора внимательно и серьезно, хотя, честно говоря, его с души воротило от этих банальностей и пафоса. Ясное дело, что преступление нужно расследовать. К чему вся эта болтовня?

— Кому поручить дело, Вадим Степанович? — спокойно спросил он.

Генпрокурор задумчиво нахмурился. Потом сказал:

— Думаю, это дело лучше всего поручить Турецкому. У него большой опыт по части общения с олигархами. Вот пусть и занимается Боровским. Под вашим контролем. Только чтоб не рассусоливал там… Мы не вправе тянуть. Общество ждет от нас четкого ответа.

И он значительно посмотрел на Меркулова. И генпрокурор, и его заместитель прекрасно понимали, о каком обществе идет речь.

3. Странный олигарх

— …Дело о неуплате налогов, — докончил Меркулов начатую фразу. — Этот чудак на букву «м» и так был под следствием. А теперь к прежним обвинениям добавилось новое. Какого черта ему понадобилось это публичное убийство, непонятно.

— Может, нервишки сдали? — предположил Турецкий, лениво пожимая плечами.

Меркулов недовольно поморщился:

— Да не похож он на невротика. Чтобы такие миллиарды зарабо… заграбастать, знаешь, какая воля нужна?

— Ты вроде хотел сказать «заработать», а не «заграбастать», — заметил Александр Борисович.

— А поди знай, сколько там заработанного, а сколько — просто украденного, — сказал Меркулов.

— Ну, тогда коки нанюхался, вот и померещилось ему что-то. Я слышал, у нынешнего высшего света кокаин снова в моде.

Меркулов отхлебнул чайку, поставил чашку на стол и сказал:

— Вот и выясни: что и как. В принципе, дело несложное. Если, конечно, не будешь копать слишком глубоко.

— Копаю как копается.

Меркулов усмехнулся:

— Да я не спорю. Просто надо без достоевщины и глубинных мотивов. Узнай причину — и этого достаточно. Только имей в виду, начальство с нас за это дело по три шкуры на день будет драть. Поэтому особо не затягивай. И с журналистами постарайся не встречаться. Сам знаешь, как они могут истолковать любое твое слово. Генеральный почему-то предложил мне довести до тебя свое решение, хотя вполне мог бы и сам. Ты же ведь его помощник. А не мой.

— Но по-прежнему под твоей рукой, Костя. В смысле, босс!

Меркулов вновь поморщился:

— Не юродствуй, Сань. И так тошно.

Турецкий чуть склонил голову набок и посмотрел на Меркулова лукавым взглядом.

— Чего это ты таким чувствительным стал? Стареешь, что ли?

— Может быть, — ответил Меркулов. — Но то, что не молодею, это точно.

Генрих Игоревич Боровский выглядел именно так, как представлял себе Александр Борисович. Его упитанное, лощеное и красивое лицо, которое так часто показывали по телевизору, немного осунулось, но практически не изменилось. Вот разве что стало чуточку бледнее, да в черных глазах, прежде таких уверенных и лучистых, появились растерянность и грусть.

Он сидел перед Турецким на стуле ссутулившись и сосредоточив взгляд на сложенных в замок руках, которые лежали на его коленях. Коротко стриженные, не по возрасту седоватые волосы были слегка встрепаны.

— Вы не курите? — спросил его Турецкий.

Генрих Игоревич отрицательно покачал головой.

— Не возражаете, если я закурю?

Боровский вновь покачал головой. Турецкий достал сигарету и закурил. Выпустил дым, пододвинул к себе пепельницу, внимательно посмотрел на Генриха Игоревича и спросил:

— Господин Боровский, вы себя хорошо чувствуете?

— Нормально, — ответил тот.

— У вас нигде ничего не болит? Вы хорошо выспались?

— Не болит, — ответил Боровский. — И выспался.

Турецкий выпустил дым и кивнул:

— Отлично. Тогда, пожалуй, приступим к разговору. Раз уж вы здоровы и в здравом рассудке, вы наверняка понимаете, что то, что вы сделали, не укладывается ни в какие рамки.

Боровский прищурил черные как уголь глаза.

— Какие рамки вы имеете в виду?

— Всякие, — ответил Турецкий. — Хотя бы рамки элементарного приличия. Люди сводят друг с другом счеты, это случается. Но они предпочитают не делать этого на публике. Вы же убили Риневича на виду у людей, у женщин… — Турецкий пожал плечами. — Это сильно похоже на какую-то публичную акцию.

Боровский нервно дернул щекой:

— Чепуха. Никакая это не акция.

— Тогда что же? — спросил Александр Борисович.

Боровский нахмурился и ответил:

— Мне не хочется об этом говорить.

— Да ну? — Глаза Турецкого стали холодными и неприветливыми. А голос — сухим и жестким. — Тогда давайте поговорим о том, о чем вам хочется. Я слышал, у вас в камере есть книги. Какую последнюю книгу вы прочитали?

Боровский поднял голову и раздраженно посмотрел на следователя.

— Какая разница?! — вспыльчиво ответил он.

Турецкий холодно улыбнулся:

— Ну как же? Я — следователь, вы — подозреваемый. Мы ведь с вами должны как-то убить время. В конце концов, мой рабочий день не закончен, и я обязан о чем-то с вами говорить. Итак, какую последнюю книгу вы прочитали?

— Черт… — тихо прорычал Боровский. — Я не намерен обсуждать с вами мои книги.

— Тогда, может быть, обсудим ваш бизнес? Вы ведь и до этого убийства находились под следствием, так?

— Дело целиком и полностью сфабриковано, — сказал Боровский.

Турецкий кивнул:

— Само собой. Дело сфабриковано, вы — невиновны. И Риневича, должно быть, убили не вы. Пистолет сам выстрелил. С пистолетами это вообще случается сплошь и рядом. Уж поверьте моему опыту, Генрих Игоревич. Может, соберете вещи и пойдете домой, раз вы такой невиновный? Я провожу вас до выхода и извинюсь. Этого вы хотите?

Боровский мрачно ухмыльнулся.

— Это у вас что, такой способ допроса? — прищурившись, спросил он.

Турецкий с усмешкой осведомился:

— А что, не нравится?

— Ну почему же… Довольно оригинально. Сначала вывести собеседника из себя, а затем ошеломить его неожиданным вопросом, захватить врасплох. В бизнесе этот метод иногда дает хорошие результаты. Но не всегда.

— Что ж, раз вы такой мудрый собеседник, спрошу вас в лоб. За что вы убили Риневича?

— Я уже говорил вашим людям — это мое дело, и оно вас не касается. Поэтому просто судите меня и сажайте в тюрьму. Я готов.

— Браво! — иронично похвалил Турецкий и легонько похлопал в ладоши. — Прямо «Партизан на допросе у немцев». Кстати, не помните, кто нарисовал эту картину?

— Нет, — хмуро ответил Боровский.

— Значит, не помните… — тихо повторил Турецкий. — А как у вас вообще с памятью? Может, вы просто забыли, за что убили бедного Риневича?

— Бедного? — Боровский оскалил зубы в усмешке. — Риневич — один из самых богатых и удачливых людей России.

— Был, — поправил Турецкий. — Был одним из самых богатых и удачливых. Пока вы не внесли коррективы в его судьбу. Послушайте, а может, вы ему просто завидовали? Хотя нет, вас ведь называют самым богатым человеком России.

Боровский усмехнулся и сказал:

— Называли. Пока вы не внесли коррективы в мою судьбу.

— Точно, называли, — кивнул Турецкий. — Но свою судьбу вы перечеркнули сами. Да еще и грех на душу взяли. Все-таки человека убить — это не миллион украсть. Миллион, может, и простится, а вот убийство… — Александр Борисович медленно покачал головой.

Боровский гневно сверкнул глазами.

— Откуда вам знать, что мне простится, а что нет? Бороться со злом — это святая обязанность каждого верующего человека.

— Ага, — задумчиво сказал Турецкий и стряхнул с сигареты пепел. — Значит, по-вашему, убить Риневича — это не грех, а борьба со злом. Стало быть, причина для убийства у вас все-таки была. И очень веская причина. Не расскажете мне о ней?

— Нет, — сухо ответил Боровский. — Я уже все сказал. Судите меня и отправляйте на зону. Я не боюсь.

— Смелый, — одобрительно кивнул Александр Борисович. — Но смелость — частый спутник глупости. Ведь своим поступком вы испортили жизнь не только себе, но и своим близким. Жена останется без мужа, сын — без отца. Ваш сын Алеша вырастет без вас, Генрих Игоревич. Когда вы выйдете из тюрьмы, он будет уже взрослым человеком. Разве вы этого хотите?

Боровский посмотрел на Турецкого исподлобья:

— А что, у меня есть выбор?

— Выбор есть всегда. Наказание может быть более мягким, если суд найдет ваши доводы убедительными. Но для того чтобы помочь вам, я должен знать причину. За что вы его убили?

Боровский долго сидел молча, опустив голову и уставившись на свои руки. Потом поднял взгляд на Турецкого и твердо сказал:

— Я рассказал все, что хотел. Больше я ничего не скажу. И мой вам совет, господин следователь, не забивайте себе голову лишними проблемами. И радуйтесь, что я отказался от услуг адвоката. Вам поручено простое дело, господин следователь, не усложняйте его.

— Да. Наверное, вы правы, — сказал Турецкий, внимательно глядя на Боровского. А про себя подумал: «Ну да, простое. Черта с два оно простое».

И как всегда бывало, когда Александр Борисович понимал, что находится лишь в самом начале большого и сложного пути, в душе у него заворочалось смутное ощущение — предчувствие сложной игры и сожаление по поводу той грязи, в которую придется залезть, разгребая чужие помои. Но такова уж работа сыщика.

— Наверное, вы правы, — повторил Турецкий. — И все же я докопаюсь до причины.

Черные брови Боровского удивленно приподнялись.

— Зачем вам это? — с тихим недоумением спросил он.

Александр Борисович пожал плечами:

— Если пистолет выстрелил один раз, он может выстрелить и в другой. И еще неизвестно, кто тогда окажется жертвой. Вчера не повезло Риневичу, а завтра…

Турецкий выдержал паузу. И тогда вместо него договорил Боровский:

— А завтра может не повезти хорошему человеку, — докончил он. — Так, что ли? — Боровский дернул уголком рта. — Вот видите, вы заранее записываете Риневича в плохиши, лишь потому, что он богач и олигарх. Так что не стоит разыгрывать передо мной честного сыщика. Охота вам копаться в чужом грязном белье — ради бога. Я вам в этом мешать не буду. Но и помогать тоже. Вот и посмотрим, на что вы способны кроме пустой болтовни.

Турецкий затушил сигарету в пепельнице и ничего не ответил. Подумал: «Странный какой-то олигарх…»

4. Женская точка зрения

Александр Борисович сидел за столом у себя на кухне и ел борщ. Аппетита не было, но борщ получился такой славный, что, сам того не замечая, Турецкий «приговорил» одну порцию и протянул жене тарелку за новой. Взгляд у него при этом был рассеянный и задумчивый, словно мыслями он был далек отсюда. Жена Ирина поставила перед ним тарелку с дымящимся борщом и сердито произнесла:

— Ну, нет. Так дальше продолжаться не может. У меня такое чувство, будто я кормлю ужином робота. Может, ты хотя бы из вежливости что-нибудь скажешь?

— О чем? О борще? — Турецкий пожал плечами. — А чего тут говорить — вкусный. Как всегда. Другого у тебя и не получается.

— Льстец, — отрезала Ирина.

— Не льстец, а правдоруб.

Ирина усмехнулась:

— Ладно, черт с тобой, поверю. А теперь колись — почему такой смурной? Новое дело?

— Угу.

Ирина прищурила кошачьи глаза:

— Дай-ка я угадаю. Из громких преступлений в последние дни было только одно — убийство олигарха Риневича олигархом Боровским. Признавайся, ты к этому причастен?

Турецкий кивнул:

— Напрямую. Но не по своей воле. Я всего лишь исполнитель.

— Вот как? А кто у нас заказчик?

— Тот же, что и всегда. Небезызвестный тебе Константин Меркулов.

Ирина нахмурила тонкие брови и произнесла задумчиво и сердито:

— Н-да. Я смотрю, твой заказчик совсем меры не знает. И что теперь? Опять бессонные ночи и по две пачки сигарет в день?

Турецкий сделал брови «домиком»:

— Золотце мое, ты же знаешь — я бросаю.

— Угу, — иронично произнесла Ирина. — Чтобы через пять минут начать снова. Знаю я твои бросания. Ладно, ешь давай, пока не остыло.

Турецкий взялся за ложку. Но Ирина не думала успокаиваться. Иногда она становилась такой же дотошной и въедливой, как муж. Сама Ирина по этому поводу замечала: «С кем поведешься, от того и наберешься». Итак, она продолжила свой «допрос с пристрастием».

— Значит, ты взялся за это дело.

— Угу, — кивнул Турецкий, поглощая борщ.

— И что там такого сложного? Если верить газетам, Боровский убил Риневича публично. Прямо на вечеринке в зале Российского сообщества предпринимателей. Это-то хоть правда? Или у наших журналистов слишком сильно разыгралась фантазия?

— Правда. И публично, и в зале. Вот только…

— Что «только»?

— Мотив убийства нам не известен. А сам Боровский на этот счет молчит.

— Значит, ему есть что скрывать. Ведь не дурак же он.

— На дурака не похож, это верно. На него уже было заведено дело в Генпрокуратуре. По факту неуплаты налогов. Плюс еще пара-тройка обвинений в экономических преступлениях.

Ирина посмотрела на мужа недовольным взглядом:

— Ты об этом говоришь, как о совершенном пустяке.

— В свете нынешних событий это и есть пустяк. По крайней мере, лично для него. — Турецкий вытер рот салфеткой и добавил: — После убийства Риневича акции компании «Юпитер», которой управлял Боровский, упали процентов на тридцать. Он потерял не только свободу, он потерял несколько миллиардов долларов. А ведь он знал, на что шел, когда нажимал на спусковой крючок.

— Значит, для него важней было убить Риневича, чем сохранить эти миллиарды, — веско сказала Ирина. — Интересно, чем этот Риневич ему так насолил?

— Думаю, во всем виноват бизнес. Для таких людей, как эти двое, на первом месте всегда стоит бизнес. Все эти сделки, акции, слияния… А уже потом все остальное.

Однако Ирина не была в этом так уверена.

— Не знаю, не знаю, — задумчиво сказала она. — Я слышала, что Боровский — хороший человек. — Ирина решительно тряхнула головой. — Нет, дорогой, не верю я в то, что Боровский плюнул на свою жизнь и на свою семью из-за какого-то там дурацкого бизнеса.

— Типично женская точка зрения, — вынес свой вердикт Турецкий.

Ирина тонко усмехнулась:

— Может быть. Но еще никто не доказал, что женская точка зрения хуже мужской.

— У женщин плоховато с логикой, — сказал Турецкий.

— Может быть, — вновь ответила Ирина. — Хотя… Ты когда-нибудь слышал о такой вещи, как женская интуиция?

— В детстве. Я тогда во многие сказки верил.

— Напрасно иронизируешь, Турецкий. — Глаза Ирины заблестели. — Знаешь что… А давай с тобой поспорим!

— В каком смысле?

— Ты утверждаешь, что Боровский убил Риневича из-за бизнеса. Об этом тебе говорит твоя мужская логика, так?

— Ну допустим.

— А моя, чисто женская, интуиция подсказывает мне, что тут скрыта какая-то тайна. И тайна эта не связана с бизнесом.

Александр Борисович посмотрел на жену с сочувствием.

— Тебе сколько лет, девочка? — насмешливо спросил он.

Ирина строго сдвинула брови.

— Перестань кривляться, Турецкий. Боишься спорить — так и скажи.

— Гм… — Александр Борисович задумчиво почесал пальцем переносицу. — А на что спорим?

— На что?.. М-м… Если я окажусь права, ты в течение месяца будешь выполнять все мои домашние обязанности.

У Турецкого глаза на лоб полезли:

— Все?

— Пошляк. Я сказала — домашние, а не супружеские. Будешь мыть полы, стирать белье, готовить ужины. Ходить на родительские собрания к Нинке в школу. И еще — подаришь мне бутылку шампанского. В знак того, что ты признал мою правоту.

— А если я окажусь прав?

— Тогда… — Ирина пожала плечами. — Я даже не знаю. А что бы ты сам хотел?

— Возьму отпуск и махну на недельку с друзьями на Волгу. Они меня давно зовут. И чтоб ни одного слова против! Ну, и вдовесок бутылочку шампанского. В знак того, что мужская логика — реальная сила, а женская — сказка для легковерных малышей.

Ирина кивнула:

— Идет. По рукам?

— По рукам.

И супруги крепко пожали друг другу руки.

5. Бизнесмен Беглов

С председателем Российского сообщества предпринимателей Иваном Сергеевичем Бегловым Турецкий встретился в головном офисе бизнесмена в Столешниковом переулке.

Беглов ему сразу понравился — невысокий, загорелый, поджарый, с благородной сединой в волосах и живыми, умными глазами. И отвечал он на вопросы прямо, без обиняков и уловок. И глаза при этом не отводил.

Едва Турецкий расположился в кресле и достал блокнот с ручкой, как в кабинет вошла секретарша и поставила перед ним и Бегловым по чашке крепкого кофе с граппой.

— Пристрастился, когда работал в Италии, — объяснил Беглов. — Попробуйте. Ставлю сто против одного, что вам это понравится.

Турецкий отхлебнул кофе. Вкус и в самом деле был отменный. «Ай да Беглов», — подивился Александр Борисович проницательности бизнесмена.

— Ну как? — с улыбкой поинтересовался Беглов.

— Замечательно, — ответил Турецкий. — Жаль, что раньше не пробовал.

— Ничего, какие ваши годы. Еще напробуетесь.

Турецкий отпил еще глоток, подождал, пока приятная горячая волна прокатится по пищеводу, поставил чашку на блюдце и спросил:

— Иван Сергеевич, я знаю, что вы уже давали показания по этому делу. И все же я хочу услышать всю эту историю еще раз — от вас лично.

Беглов кивнул:

— Пожалуйста. Только ведь я для вас помощник неважный. Я видел лишь то, что видел. А видел я немного. Начну, пожалуй, с начала. Итак, в тот день у нас состоялось собрание бизнес-элиты России. На повестке дня стояло много вопросов. В том числе, конечно, и дело, которое Генпрокуратура возбудила против Генриха Боровского. Подробно я вам об этом рассказывать не буду, это наши чисто деловые разговоры. А если в общем — мы, бизнесмены, конечно же почувствовали себя неуютно после этого наезда.

— Наезда? — насмешливо переспросил Турецкий.

— А иначе это и не назовешь. Ведь ясно же, что Генпрокуратура выполняет политический заказ. Генрих зарвался, попытался прыгнуть выше головы, вот его и стукнули по этой голове. Дескать, не высовывайся, веди себя смирно.

— Журналисты пишут, что Боровский нацелился на кресло премьер-министра, — заметил Турецкий.

Беглов болезненно поморщился:

— Александр Борисович, к чему теперь это обсуждать? Может, и нацелился. Но это ведь не значит, что он преступил закон. Я думаю, Генрих и в самом деле переоценил свои силы. Или забыл, в какой стране мы живем. — Иван Сергеевич внимательно посмотрел на Турецкого и сказал: — Пардон, но я немного отвлекся. Вас ведь интересуют события того злосчастного вечера.

Турецкий кивнул:

— Именно. Расскажите, пожалуйста, все, что помните.

Иван Сергеевич задумчиво нахмурил брови:

— Генрих с самого начала вел себя как-то странно. Он был… — Беглов замешкался, подыскивая нужное слово, — …напряжен, что ли. И рассеян. Словно все, о чем говорилось на собрании, совершенно его не касалось. А ведь мы, можно сказать, собрались по его поводу. Конечно, он выступил с небольшим докладом, но ничего нового или интересного не сказал. Так, дежурные слова — мол, надо стоять на своем, пытаться сделать российский бизнес более прозрачным, а чиновников менее коррумпированными… В общем, вещи верные, но сто раз повторенные. О себе самом Генрих предпочитал не говорить, а когда ему задавали вопросы, либо отмалчивался, либо отделывался односложными ответами. Это было так на него непохоже, что я даже подумал, не болен ли он.

— Вы спросили его об этом?

— Да, разумеется. Но он ответил, что здоров, просто немного устал. Лицо у него при этом было такое, как будто он хотел сказать: «Да оставьте вы меня в покое, черти полосатые!» — Беглов вздохнул. — Это было очень странно, поэтому я немного… напрягся, что ли. И стал за ним потихоньку наблюдать.

— Боровский вел себя странно?

— Да нет. Ничего странного он, в общем-то, не делал. С людьми не общался, это да. А так?.. Вот только пил выше меры. Ну то есть выпить-то он всегда был не прочь, но на банкетах, в обществе, не позволял себе больше, чем стаканчик разбавленного виски. А тут глушил стакан за стаканом и совершенно не разбавлял. И еще — постоянно рыскал глазами по залу, словно искал кого-то.

— Риневича?

— Судя по всему, да. Потом появился Риневич. Он подошел к Боровскому, они перекинулись парой слов, затем раздались выстрелы. Риневич упал, а Боровский бросил пистолет на пол и пошел к выходу. Как вы знаете, его задержала наша охрана. Вот, собственно, и все.

— У вас есть предположения, за что он мог его убить?

Беглов покачал головой и задумчиво ответил:

— Нет… — Затем повторил уже более уверенным голосом: — Нет, никаких предположений. В бизнесе бывает разное, но времена откровенного отстрела конкурентов канули в прошлое. — Он сухо улыбнулся. — К тому же бизнесмены никогда не отстреливали друг друга лично.

— А они были конкурентами?

— Напротив, они были деловыми партнерами. Это-то и удивительно! Последние несколько месяцев они готовили слияние двух своих нефтяных компаний — «Юпитер» и «Дальнефть». Это должна была быть «сделка века», как окрестили ее в прессе. Уж у Боровского-то точно не было никаких резонов убивать своего партнера и ставить тем самым сделку под удар.

— Для него была очень важна эта сделка?

Беглов посмотрел на Турецкого, как на идиота.

— А вы как думаете? Генрих — бизнесмен до мозга костей. Помнится, когда-то, лет пять-шесть назад, он любил повторять: «Делового партнера найти легче, чем друга или жену. И ошибиться в деловом партнере страшнее, чем в жене. С женой можно развестись, а неправильный выбор делового партнера грозит банкротством и разорением». Да, примерно так он и говорил.

Турецкий ухмыльнулся и покачал головой:

— С этим можно поспорить. Иная жена может разорить мужа посильнее двадцати партнеров по бизнесу. Вероятно, в то время Боровский еще не был женат?

— Не помню, — пожал плечами Иван Сергеевич. — Вроде нет.

— Ну хорошо, — сказал Турецкий. — Значит, в плане делового партнерства у них все было в порядке. А как насчет личного общения?

— Да и с личным у них все было в порядке. Если мне не изменяет память, Генрих и Олег знакомы уже лет пятнадцать — двадцать. Они вместе служили в армии. Примерно в одно и то же время начинали бизнес. Помогали друг другу. — Беглов решительно качнул головой: — Нет. Врагами они никогда не были. Когда Риневич женился, Боровский был свидетелем у него на свадьбе. Потом, правда, Олег развелся, но это не важно.

— А сам Риневич?

— Что Риневич?

— Он был свидетелем на свадьбе у Боровского?

— М-м… Точно не помню. Генрих расписывался не в Москве, а на родине невесты. В Новосибирске, что ли… Нет, не помню. Спросите у его жены, она вам все расскажет. А я больше ничем не могу вам помочь. Для меня все происшедшее — полнейшая загадка. Тайна за семью печатями. Мне казалось, я хорошо знаю обоих, а вышло… — Он пожал плечами. — Как говорится, чужая душа — потемки.

— Увы, это так, — подтвердил Турецкий.

Тут дверь бесшумно отворилась, и в кабинет вошел невысокий и безликий, как тень, молодой человек. Он подошел к Беглову, наклонился и что-то тихо сказал ему на ухо. Беглов кивнул и произнес, обращаясь к Турецкому:

— К сожалению, Александр Борисович, я вынужден закончить нашу беседу. Через полтора часа у меня встреча в Кремле, а я еще должен кое-что сделать. Я ведь не могу опоздать в Кремль, сами понимаете.

— Само собой, — кивнул Александр Борисович.

— Если у вас будет время, мы можем продолжить эту беседу завтра или послезавтра.

— Обязательно продолжим, — сказал Турецкий.

На этом аудиенция была окончена.

6. Королева красоты

Если и впрямь существуют на свете настоящие королевы красоты, то одна из них стояла сейчас перед Турецким. Длинные, чуть вьющиеся каштановые волосы, высокий, чистый лоб, огромные карие глаза, излучающие тепло и страсть, тонкий абрис лица и полные, чувственные губы — вот какой женщиной была Ляля Боровская.

Она взяла удостоверение Александра Борисовича, прочитала, сощурившись, как это обычно делают близорукие люди. И этот жест, это движение придавало ее лицу еще больше привлекательности. Так часто бывает с красивыми женщинами: любая гримаса — морщат ли они нос, поджимают ли брезгливо губы, щурятся ли — не уродует их лица (как это обычно бывает с некрасивыми женщинами), а, наоборот, заставляет взглянуть на их красоту по-новому, под другим углом зрения, что ли. Александр Борисович встречал таких женщин всего-то раз пять за свою долгую и насыщенную событиями жизнь.

— Значит, из прокуратуры, — произнесла Ляля глубоким и словно бы простуженным голосом. Затем подняла взгляд на Турецкого и, снова прищурившись, внимательно на него посмотрела. — Что ж, — сказала она со вздохом, — проходите.

Квартира олигарха выглядела совершенно заурядно. (Турецкий слышал, что у Боровских есть шикарный особняк на Николиной горе. По всей видимости, большую часть времени Боровские проводили именно там, а московская квартира была для них чем-то вроде временного жилища, походной палатки городского типа.)

— Скромно у вас здесь, — сказал Турецкий, усаживаясь в кресло и оглядывая гостиную.

Ляля пожала плечами:

— Вы так считаете? Может быть. Геня не любит роскоши. Он считает ее вульгарной.

— Роскошь роскоши рознь, — назидательно заметил Турецкий.

Ляля (она стояла, опершись плечом на стену и скрестив на груди тонкие руки) усмехнулась:

— Может быть. Между прочим, кресло, на котором вы сейчас сидите, принадлежало когда-то князю Голицыну.

— Вот как? — Турецкий едва не подскочил от неожиданности и лишь недюжинным усилием воли заставил себя остаться в кресле, которое вдруг показалось ему хрупким и невесомым.

— Вам уютно? — заботливо осведомилась Ляля.

— Да, — кивнул Турецкий, — вполне. Правда, теперь у меня такое ощущение, будто я сижу на китайской вазе.

Ляля засмеялась:

— О, не беспокойтесь, пожалуйста. Это кресло гораздо крепче нынешнего заводского новодела. Оно еще нас с вами переживет!

— Не знаю, как для кресла, а для нас с вами это звучит не слишком оптимистично, — проворчал Турецкий.

— Скажите… вас, кажется, Александр Борисович зовут?

— Да.

— Меня можете звать просто Ляля, меня все так зовут. — Она прошла к дивану и присела на краешек. Потом посмотрела на Турецкого своими огромными золотисто-карими глазами и продолжила: — Александр Борисович, вы ведь ведете дело Генриха?

— Да.

Ляля кивнула и повторила за Турецким:

— Да. И это хорошо. Потому что вы хороший человек, а это главное.

— С чего вы взяли, что я хороший?

Она улыбнулась:

— А я это вижу. У меня талант — я сразу вижу человека. Первое впечатление меня никогда не обманывает.

Турецкий нахмурился и сказал:

— Главное для следователя — профессионализм, а не душевные качества.

Но Ляля отрицательно покачала головой:

— Нет. В деле моего мужа это не главное. Я знаю… вы знаете… Господи, да все уже знают, что в нашей стране началась травля богатых людей. Какой-то дурак прозвал их олигархами, и это слово прицепилось. — Ляля задумчиво нахмурилась и нервно покусала губу. — Понимаете, Александр Борисович, — с усилием продолжила она, — для меня Геня не олигарх. Он — мой любимый мужчина. И пожалуй, самый лучший из всех людей, каких я когда-нибудь встречала. Но ведь это никого не интересует. Никого не интересует, сколько хорошего делает человек для своей страны. Для наших людей важно лишь то, что Геня богат. А значит, по определению, мерзавец и гад. — Ляля прищурилась. — Вы понимаете, о чем я говорю?

— Понимаю, — ответил Турецкий.

Глаза Ляли засияли.

— Поэтому я и говорю, что для Генриха… для нас с Генрихом сейчас самое важное, чтобы следствие вел хороший человек. Чтобы он относился к Генриху без предубеждения, как к простому человеку. Чтобы не старался изо всех сил посадить Геню в тюрьму. И не думал постоянно о том, что Геня — олигарх. Понимаете?

— Вполне, — кивнул Турецкий.

Ляля облегченно улыбнулась:

— Я вижу, что понимаете. Я отвечу на все ваши вопросы честно, потому что знаю, что только этим могу помочь Генриху.

— Удивительно правильный подход, — одобрил Турецкий. — Тогда я, пожалуй, нач…

— Кофе хотите? — неожиданно спросила Ляля.

— Кофе? М-м… Да, пожалуй, нет. Спасибо.

— Спиртное вам не предлагаю, потому что вы на работе, — сказала Ляля. — Но себе, с вашего разрешения, немного налью. — Ее ресницы дрогнули. — Вы ведь не возражаете?

— Да нет, — пожал плечами Турецкий.

— Вот и хорошо.

Ляля встала с дивана, прошла к бару, достала оттуда стакан и бутылку джина. Наполнила стакан наполовину и вернулась на диван со стаканом в руке. Заметив удивление и неудовольствие на лице Турецкого, она слегка покраснела и сказала извиняющимся голосом:

— Это помогает мне держаться. В последние дни я чувствую себя довольно скверно.

Турецкий вновь пожал плечами:

— Да ради бога, пейте. Вы же у себя дома.

— Спасибо, — сказала Ляля, подняла стакан и сделала большой глоток.

На щеках женщины появился румянец, губы покраснели, а карие, лучистые глаза засияли еще ярче. Она улыбнулась и сказала:

— Ну вот, мне и стало лучше. Теперь я готова говорить о Генрихе.

Ляля подняла руку и изящным движением откинула со лба густые рыжеватые волосы. Турецкий невольно залюбовался ею, она перехватила его взгляд и улыбнулась. Александр Борисович конфузливо покраснел.

— Ляля, — заговорил он, — а вы давно женаты?

— Восемь лет.

— Я слышал, что Риневич был свидетелем у вас на свадьбе?

Она кивнула:

— Да, это так.

— Он… дружил с вашим мужем?

Ляля отпила джина, вздохнула и ответила:

— Мне всегда казалось, что да. Они ведь знакомы с юности. Вместе служили в армии.

— Об этом я тоже слышал, — сказал Турецкий. — Скажите, а в последнее время они не ссорились?

Ляля задумчиво покачала головой:

— Я не замечала.

— Ну, может, он стал реже приходить к вам в гости?

— В гости? — Ляля едва заметно усмехнулась. — О нет, Риневич никогда не приходил к нам в гости. Я его вообще плохо знала. За все эти восемь лет мы встречались раз пять-шесть.

— Гм… Странная получается дружба. Значит, они встречались на стороне? То есть, я хотел сказать, они…

— Я поняла, — сказала Ляля. — Да, они встречались на стороне. Но это не потому, что я была против их дружбы. Просто у них так повелось. Ну, знаете ведь, как это бывает — мужская компания и все такое прочее. Олег Александрович был как раз приверженцем мужской компании. Он вообще относился к женщинам довольно прохладно. В том смысле, что расценивал их исключительно как объект вожделения. Ни на что другое они, на его взгляд, не годились.

— Курица не птица, женщина не человек?

Ляля кивнула:

— Именно. Он всегда говорил о женщинах с налетом этакого гусарского цинизма. Как в пошлых анекдотах. Мне это конечно же не нравилось. И Геня видел, что мне это не нравится, поэтому не приглашал к нам Риневича. Меня это устраивало, Риневича, по-видимому, тоже.

— Ясно. Ляля, а вы не можете предположить, какая кошка между ними пробежала? Что послужило причиной их размолвки?

— Понятия не имею. Муж знал, как я отношусь к Риневичу, поэтому никогда мне о нем не рассказывал. Даже имя его в разговорах старался не упоминать.

— Звучит таинственно, — заметил Турецкий. — Как в готическом романе. Там тоже жильцы старинного замка стараются не упоминать имя злого духа, заточенного в стенах.

Ляля отпила джина и подняла брови:

— Почему?

— Опасаются, что, услышав свое имя, он проснется и выйдет наружу. И тогда сбудется старинное проклятие и всех обитателей замка настигнет страшная гибель.

Ляля слегка поежилась.

— Какие ужасы вы рассказываете. Не думаю, чтобы здесь было то же самое. Да и на злого духа Риневич не похож.

— А как насчет старинного проклятия? — пошутил Александр Борисович.

Ляля отпила из стакана, затем пристально посмотрела на Турецкого и неожиданно холодно произнесла:

— Об этом я ничего не знаю.

Турецкого неприятно поразила перемена ее тона. Да и в глазах Ляли в тот момент, когда она произносила эти слова, промелькнуло что-то жесткое, холодное и острое, как осколок льда.

«Похоже, здесь и впрямь кроется какая-то тайна», — пришло на ум Александру Борисовичу. Но мгновение спустя глаза Ляли вновь залучились теплым, золотистым светом, и появившиеся было подозрения Турецкого развеялись, как холодный туман под лучами горячего солнца.

Немного помедлив, Турецкий спросил:

— Генрих Игоревич и про слияние нефтяных компаний вам ничего не говорил?

Ляля нахмурилась:

— Ну почему же… Геня не мог об этом не говорить, ведь это была самая крупная его сделка. Это вообще была самая крупная сделка в нашей стране. Но вы знаете, Александр Борисович, я никогда особо не вникала в дела Гени. Даже об этой сделке я больше слышала по телевизору, чем от него самого.

— Он был рад?

— Чему? Сделке?

— Угу.

Ляля кивнула:

— По-моему, да. Это вроде бы было выгодно. И выгодно не только для Генриха, но и для Риневича. Генрих как-то сказал, что это будет самый грандиозный проект с тех пор, как в России открыли первое месторождение нефти. А мой муж никогда не бросает слова на ветер и никогда ничего не говорит ради красного словца. — Ляля чуть наклонилась вперед и спросила хриплым голосом: — Александр Борисович, вы скоро увидитесь с Генрихом?

— Может быть.

Ляля грустно улыбнулась:

— Он не хочет со мной встречаться. Думает, я сильно расстроюсь, когда увижу его в этой… клетке. Передайте ему, пожалуйста, что я его люблю и жду.

— Обязательно передам, — пообещал Турецкий.

Он встал с кресла. Ляля залпом допила джин и поднялась вслед за ним. Прощаясь, Турецкий всучил Боровской свою визитку и сказал:

— Если Генрих Игоревич все-таки захочет с вами встретиться, убедите его, что лучшее в его положении — рассказать всю правду. Другого выхода нет. Кстати, номер вашего домашнего телефона я знаю. А номер своего мобильника вы мне не сообщите? На всякий случай.

— Пожалуйста, — пожала плечами Ляля. — Запоминайте, он легкий. Оператор у меня тот же, что и у вас. И сам номер легко запомнить. Первые три цифры — год рождения Генриха. Четыре другие — дата начала Второй мировой войны.

Ляля продиктовала номер — он и впрямь оказался несложным.

Покидая квартиру, Турецкий сказал:

— Если что — звоните.

Ляля молча кивнула. На том они и распрощались.

7. «Важняк» Гафуров

Пообедать Александр Борисович решил в армянском кафе. Здесь подавали удивительно вкусный шашлык и не заставляли клиентов ждать дольше положенного.

Турецкий уже вонзил зубы в мягкий, сочный кусок мяса, когда за его столик подсел невысокий чернявый мужчина с желтым, вытянутым к середине лицом, придающим ему сходство с грызуном. Это был следователь Генпрокуратуры Эдуард Гафуров.

— Александр Борисович, наше вам с кисточкой! — поприветствовал Гафуров Турецкого, улыбаясь ему во все тридцать два зуба, один из которых был золотым.

— А, привет, — ответил Турецкий, без особого, впрочем, энтузиазма. — Наконец-то ты объявился. Два дня тебя ищу.

Гафуров, продолжая ухмыляться, кивнул:

— Сам ведь знаешь — срочное дело в Питере. Как шашлычок? Не пережарен?

— В самый раз, — ответил Турецкий.

Гафуров повернулся, облокотившись локтем на спинку стула, поискал глазами официанта и, заметив, подал ему знак рукой. Затем снова повернулся к Турецкому:

— Слышал, ты занимаешься Боровским. Как он, не бузит?

— В каком смысле? — сухо спросил Турецкий.

Гафуров пожал плечами:

— Ну знаешь ведь этих олигархов. Чуть что — сразу вопят: «Помогите, обижают, свободу душат!»

— Нет, Боровский не вопит.

К столику подошел официант, принял заказ и удалился. Гафуров положил руки на стол, сложил их замочком и с улыбкой (которую, должно быть, сам он считал обаятельной) спросил:

— Ну так о чем ты хотел меня расспросить?

— Ты уже месяц ведешь дело Боровского, — сказал Александр Борисович, отодвигая блюдо с недоеденным шашлыком (аппетит при виде желтой физиономии Гафурова у него пропал напрочь). — Я ознакомился с материалами, но мне хотелось бы узнать твое личное впечатление. Ну и мнение, конечно.

Гафуров деловито кивнул, затем сделал задумчивое лицо и заговорил таким голосом, каким обычно говорят следователи в телесериалах:

— Ну что я могу тебе сказать, Александр Борисович… Прохвост он, конечно, порядочный. Так сказать, вор в глобальном, вселенском, масштабе. Обворовал в свое время нашу страну на миллиарды долларов да еще имел наглость не платить по счетам. Да он на одних неуплаченных налогах имеет в год столько, сколько какое-нибудь Малибу на всем своем гребаном туризме. Представляешь, о каких суммах идет речь!

Глядя на темные, выпученные, как у рыбы, глаза Гафурова, на его шевелящийся, сухой, вытянутый вперед рот, Турецкий начал злиться.

— Эдуард Маратович, — нетерпеливо перебил он, — ты меня прости, но это все дежурные фразы. Прибереги их для журналистов. Я хочу знать одно: ты лично уверен, что Боровский вор? Или у тебя есть какие-то догадки насчет того, что его дело могло быть… — тут Александр Борисович поморщился, словно у него внезапно заболел зуб, — …черт, как бы это помягче сказать…

— Скажи как есть, — с улыбкой посоветовал Гафуров.

— Сфабриковано, — закончил фразу Турецкий.

Лицо Гафурова исказилось: глаза вылезли из орбит еще на пару миллиметров, сухой рот раскрылся. Он покачал головой и сказал:

— Ну ты даешь, Турецкий. Откуда у тебя такие мысли? Нет, это-то я как раз понимаю. Ты слишком веришь нашей прессе и всяким там нечистым на руку политикам. Но почему ты решил, что…

Подошедший к столику официант поставил перед Гафуровым блюдо с шашлыком и бокал красного сухого вина. Спросил, не надо ли еще чего, получил отрицательный ответ и удалился. Все это время Турецкий сидел молча, сверля глазами желтое лицо Гафурова.

Едва официант ушел, как Гафуров с волчьей жадностью набросился на свой шашлык. Горячий жир полился по его подбородку.

— Обожаю шашлык… — проговорил Гафуров с набитым ртом. — Наверно, это у меня в крови… Ведь мои предки были пастухами… Они, наверно, кроме жареного мяса вообще ничего не…

Но Турецкий не дал ему договорить.

— Эдуард Маратович, я задал вопрос, — сухо напомнил он жующему Гафурову.

Тот кивнул, отложил шашлык, вытер рот салфеткой и вновь воззрился на Александра Борисовича своими выпученными глазами-бусинами.

— Я помню про твой вопрос. Но мне показалось, что я уже на него ответил. Или нет?

— Нет, — покачал головой Турецкий. — Ты меня совсем не слушаешь. Я ведь сказал, что знаком с материалами дела. Мне показалось, что дело это не имеет под собой твердых оснований. Я не говорю, что это так и есть. Но… — Александр Борисович сбился, не находя подходящего слова. Разговор с Гафуровым давался ему нелегко. Он вообще чувствовал себя в присутствии этого желтолицего человека неуютно. И не только сейчас. — Понимаешь, Эдуард Маратович, — вновь заговорил Турецкий, — тема слишком щепетильная. Боровский публично застрелил Риневича, причина нам неизвестна. Но мы знаем, что оба — и жертва, и убийца — были связаны общим бизнесом…

— Не общим, — напомнил Гафуров. — Они только собирались объединить свои компании.

Турецкий нетерпеливо дернул плечом:

— Не важно. У нас есть убийца и жертва, связанные бизнесом. Известно также, что на убийцу уже было заведено уголовное дело по факту экономических преступлений. Как ни крути, а это единственная зацепка во всей этой темной истории. Поэтому мне очень важно знать — уверен ли ты в виновности Боровского. Ведь ты говорил с ним лично, беседовал с его коллегами и так далее.

Гафуров посмотрел на Турецкого с «восточной» печалью во взгляде и вздохнул:

— Ох, Турецкий, вечно ты задаешь лишние вопросы. Пойми же ты, дурья башка, Боровский — акула. А что касается твоих подозрений… — Гафуров нахмурил брови. — Ну вот смотри: допустим, ты загораешь на пляже, так? И вдруг слышишь душераздирающий крик. Ты вскакиваешь, бежишь к морю, но… все уже кончено. На поверхности моря — пятно крови, а все, что ты успел заметить, это мелькнувший в волнах плавник.

— Красиво излагаешь, — с легкой усмешкой заметил Турецкий.

— То есть ты понимаешь, что человека сожрала акула, — продолжил Гафуров, не обращая внимания на сарказм Турецкого. — Но в морду той акуле ты не заглядывал. Ты видел только ее плавник. Проходит время. Ты забрасываешь сеть в том месте, где был съеден человек, и через некоторое время в сеть попадается зубастая тварь. Что ты с ней сделаешь? — И, не дожидаясь ответа Турецкого, Гафуров ответил на свой вопрос сам: — Ты ее прикончишь. При этом ты будешь уверен, что именно эта акула — та, которую ты поймал, — съела человека. Но ты не видел ее морду, ты видел только плавник. Понимаешь, куда я клоню?

— Вполне, — кивнул Турецкий. — Ты хочешь сказать, что не важно, какая акула попалась в твои сети. Важно убить акулу и показать ее труп испуганным и возмущенным туристам. Так?

— Не совсем, — миролюбиво сказал Гафуров. — Но суть ты уловил. Акул много. И благодари Бога, что хотя бы одна из них попалась в твои сети. Твоя задача — не упустить ее, вот и все. А все остальные рассуждения не имеют никакого значения.

Гафуров вновь взялся за свой шашлык. Турецкий подозвал официанта и попросил счет. Гафуров по-прежнему был занят шашлыком. Ел он аппетитно, получая явное и громадное удовольствие от каждого съеденного кусочка. «Прямо как пещерный человек», — подумал Турецкий, с едва заметной усмешкой глядя на Гафурова. Потом произнес сухим, неприязненным голосом:

— Твои рассуждения, Гафуров, хороши с точки зрения рыбака. Но не с точки зрения туристов. Для них, я думаю, главное, чтобы это была Та Самая Акула. Все остальное чушь и демагогия.

— Это твое мнение, — пожал плечами Гафуров. — И, как говорится, мне на него… Ну, ты сам знаешь что.

Официант принес счет. Турецкий бросил на стол несколько измятых купюр, поднялся и сказал:

— Приятного аппетита, рыбачок. И смотри, чтобы твоя акула не сожрала тебя самого.

Затем повернулся и двинулся к выходу. Гафуров проводил его насмешливым, презрительным взглядом.

Глава вторая

«У солдата тяжелая служба…»

1. Проводы восьмидесятых годов

— …Нет, Геня, ты не прав. Любой мужик должен отслужить в армии. Иначе он не мужик, а не пойми что!

Алик Риневич, худой белобрысый парень со стриженными под машинку волосами и пылающими от воодушевления и выпитой водки щеками, говорил громко и взволнованно. Сидящие за столом парни согласно закивали. Все уже были изрядно навеселе. Однако Геня Боровский, высокий и ладный молодой человек с симпатичным лицом и черными, бархатистыми, как у девушки, глазами, был с другом не согласен.

— Почему должен? — с вежливым, сдержанным упрямством спросил он. — Кому должен?

Алик уставился на друга серыми веселыми глазами, затем поскреб рукой в затылке и сказал:

— Ну ты как-то странно ставишь вопрос. Что значит — кому должен? Должен, и все! Наши отцы служили, деды служили. Чем мы хуже?

— Точно! Верно! В натуре, правду говорит! — загудели парни.

Но Геня и на этот раз не согласился.

— А может, мы не хуже, а как раз лучше? — с прежней спокойной невозмутимостью спросил он.

Алик вздохнул:

— Ну ты и зануда, Боровский. Все, не могу больше с тобой спорить. Эй, Жора, давай там, наливай!

Кудрявый, широколицый Жора кивнул и взялся за бутылку. Пока он разливал водку по стаканам, парни вновь весело загалдели. На этот раз они обсуждали двух стройных девчонок в белых платьях, которые прошли мимо кафе «Ягодка», в котором, собственно, и проходило торжество, связанное с проводами Гени и Алика в армию.

Напрягшись от повышенного внимания, которое обратили на них подвыпившие парни, девушки пугливо прибавили шаг. Кто-то засвистел им вслед, кто-то захохотал, кто-то крикнул что-то скабрезное — короче говоря, все были довольны и возбуждены. Один лишь Геня Боровский не разделял всеобщего веселья. Он облокотился об железный облупленный стол, положил щеку на ладонь и задумчиво смотрел вслед девчонкам.

Алик Риневич, заметив, что его друг не веселится, как все, хлопнул его по плечу и весело сказал:

— Не грусти, Горыныч, прорвемся! Вернемся через два года — все телки наши будут!

— До этого еще дожить надо, — равнодушно отозвался Боровский.

— А ты че, помирать, что ли, собрался? Во дает! Слыхали, пацаны, Горыныч помирать собрался! Ну-ка, Жорик, раздай пацанам оружие!

Парни разобрали стаканы с водкой. Алик взял свой стакан, обвел взглядом присутствующих и произнес торжественным, проникновенным голосом:

— Давайте, пацаны, выпьем за дружбу. Все-таки на два года расстаемся, это вам не хухры-мухры.

— Вы там, главное, не ссыте! — посоветовал будущим бойцам кудрявый Жора. — От дедушек не бегайте. А будут обижать — бейте в бубен, и все. Держитесь друг за друга, короче.

— Только особо не борзейте, — присоединился к Жоре еще один советчик. — Дедушки тоже уважения требуют. Жопы, главное, не лижите, и все будет путем.

Алик усмехнулся и поднял стакан:

— Ладно, пацаны, давайте. Спасибо за советы. Не забывайте, короче!

Парни чокнулись и выпили. Закусывали килькой в томатном соусе, квашеной капустой из стеклянной банки и перловым «Завтраком туриста».

— Ну-ка, Геня, сбацай нам че-нибудь душевное, — попросил Алик.

Боровский кивнул, достал из-под стола маленькую желтую гитару, облепленную гэдээровскими наклейками с белокурыми красотками, пристроил ее на коленях, вдарил пальцами по струнам — ритмично и жестко — и запел порывистым, хрипловатым баритоном, подражая Высоцкому:

Я вспоминаю утренний Кабул,

Его разрывы и его контрасты.

Сквозь дым пожаров говорю я: «Здравствуй!

Прости, что на покой твой посягнул!»

Афганистан болит в моей душе.

Мне слышатся бессонными ночами

Стихи поэтов в скорби и печали

И выстрелы на дальнем рубеже!

Парни слушали песню, сурово сдвинув брови. В этот момент каждый из них видел себя бегущим по афганским пескам с автоматом в руках и секущим душманов короткими, рявкающими очередями.

Наконец Боровский ударил по струнам в последний раз, и песня закончилась.

Некоторое время парни молчали. Потом Алик взъерошил ладонью светлый ежик волос и сказал:

— Давайте, пацаны, выпьем за тех, кто не вернулся из Афгана!

— Давайте! Точняк! Это святое! — загалдели парни, пододвигая Жоре пустые стаканы.

Выпили. Алик вдруг сказал:

— А прикольно было бы в Афган попасть, да, Геня?

Но Боровского, похоже, эта идея не вдохновляла. Он пожал плечами и ответил:

— Не вижу ничего прикольного.

— Да ладно тебе, — весело сказал подвыпивший Алик. — Ты че, не пацан, что ли? Душманов бы мочили!

— За что? — спросил вдруг Генрих.

Риневич удивленно заморгал.

— Как за что?

— Ну так, — ответил Генрих. — За что?

— Ну, за это… как его… — Алик поморщился, припоминая мудреное слово, но так и не вспомнил и обратился за помощью к Жоре: — Слышь, Жор, как это называется, когда черным помогать надо?

— Интернациональный долг, — проговорил Жора.

Алик кивнул и назидательно поднял палец:

— Во, Геня, слышал? Долг! А когда у солдата долг, он не спрашивает за что? Он просто делает, и все. Да и прикольно это. По-пацански!

— Точно! — отозвался полупьяный субтильный паренек, совсем еще мальчишка. — Я вообще считаю, что, пока мужик врага не убил, он не мужик. Ну или хотя бы не ранил.

Генрих посмотрел на мальчишку с сожалением, вздохнул и сказал:

— Дурак ты, Баклан. Тебя бы самого кто-нибудь пришил, посмотрел бы я на твоих родителей.

— Меня-то за что? — удивился мальчишка.

Генрих покосился на Алика Риневича, усмехнулся и сказал:

— А настоящий душман не спрашивает за что. Он «просто делает, и все».

Последнюю фразу Боровский произнес, пародируя голос Риневича. Алику это не понравилось. Он нахмурился и строго сказал:

— Ну, это ты упрощаешь. Мы-то с тобой не душманы. Мы своим угнетенным братьям помогаем. А это святое.

— Точно говорит, — подтвердил рыжеволосый юнец с едва наметившейся курчавой бородкой. — Ты, Геня, утрируешь. А тут нужно различать. Если за правое дело, то и убить можно. Это святое!

— Да че тут святого-то, я никак не пойму?! — взвился Боровский. — Ну убьешь ты его, ну и что? А его кореш тебя порешит. Потом твой кореш порешит его кореша, и так далее, пока все друг друга не перебьют. Кому это надо?

Алик презрительно усмехнулся:

— О, старик, да ты у нас, оказывается, хиппи!

— Точно! — подтвердил рыжий юнец. — Он этот, как его… па-ци-фист.

— Дитя цветов! — вставил свое слово Жора.

— Все пацифисты — гомосеки, — веско изрек субтильный паренек.

Но Генрих не обратил на их оскорбительные слова никакого внимания.

— Нет, пацаны, вы не понимаете, — гнул он свою линию. — Я считаю, что жизнь любого человека — это целая вселенная. Ну вот смотрите: убьют меня, допустим, и что будет? Да ничего больше не будет! Ни вас, ни города этого, ни деревьев, ни телок, ничего! Все! Баста! Пи…ц всему миру! Так если вместе со мной целый мир умирает, так и вместе с этим сраным душманом тоже.

— Ну и хрен с ним! — яростно ответил другу Алик. — Дался тебе его мир!

Однако Боровский не смирился.

— Не, пацаны, — устало сказал он, — я бы никогда не смог живого человека убить. Мне иногда ночью приснится, что я кого-то убил, так я потом в холодном поту просыпаюсь. Уф-ф, думаю, слава богу, что это всего лишь сон.

Алик долго и пристально смотрел на Боровского, словно пытался прочувствовать его точку зрения, потом тряхнул головой и сказал:

— Байда это все, Геня. Придется тебе человека убить — убьешь как миленький. И не поморщишься.

— Нет, — твердо ответил Боровский. — Никогда.

Алик усмехнулся, пожал худыми плечами и философски произнес:

— Посмотрим, старичок, посмотрим.

2. Деды

Служить Алику и Гене довелось на границе с Монголией, неподалеку от населенного пункта со странным нерусским названием «Ташанта».

В первую же ночь Геню разбудили двое старослужащих.

— Слышь, зёма, — обратился к нему один из дедов, юркий, прыщавый парень по кличке Рябой. — Ты у нас новенький, так?

— Ну, — сказал заспанный Геня, протирая пальцами глаза.

— Загну, — с ухмылкой передразнил Рябой. — Раз ты новенький, ты должен пройти боевое крещение. Слыхал о таком?

Боровский никогда не слыхал ни о каком боевом крещении и понятия не имел, что это такое, однако, дабы не ударить в грязь лицом, кивнул и ответил:

— Да, что-то слышал.

Рябой повернулся к своему напарнику и, криво ухмыляясь, сказал:

— Видал, Валек, он уже в курсе. — Затем снова повернулся к Боровскому: — Слушай, зёма, а ты часом не чурка?

— Я? — Боровский удивленно обвел взглядом дедов и растерянно ответил: — Да вроде нет.

— «Вроде», — передразнил Рябой. — А че имя такое тухлое?

— Нормальное, — пожал плечами Боровский. И объяснил: — Это немецкое имя. Был такой писатель Генрих Манн.

— Как сказал? — насторожился Рябой. — Шман?

— Манн, — поправил Боровский. — И еще был Генрих Бёлль.

Прыщавое лицо Рябого вытянулось.

— Вот ни фига себе, зёма, — возмущенно проговорил он. — Ты че, бля, в натуре, матом на деда ругаешься? Валек, слыхал, как он на меня наехал?

— Я не наезжал, — угрюмо ответил Генрих. — Это такая немецкая фамилия — Бёлль.

Тут Валек, хранивший до сих пор молчание, сказал ободряющим голосом:

— Да ты не боись, Бёль. Мы ребята смирные, обижать не станем. Пойдем с нами, мы уже все приготовили для боевого крещения.

Генрих вздохнул и поднялся с кровати.

В туалете было светло, прохладно и грязно. Семеро дедов в майках и штанах смолили сигареты, насмешливо поглядывая на пятерку «духов», жавшуюся в трех шагах от них.

В пятерку, кроме Генриха, входили Алик Риневич и еще три паренька; причем один из этих пареньков — высокий, тонкий, большеглазый — стоял, обхватив себя руками за плечи и гордо подняв голову. Звали этого парня Леня Розен. Всю дорогу до Ташанты он держался от других новобранцев особняком, был задумчив и молчалив.

— Ну че, пацаны, — заговорил Рябой, обращаясь к новобранцам. — Начнем, а?

Деды бросили окурки в унитаз и повернулись к «молодым».

— Так, — сказал Рябой (он явно был в этой компании за лидера), — начнем с… — Он обвел взглядом пугливо жавшихся новобранцев, усмехнулся и указал пальцем на Алика Риневича, — …с тебя, белобрысый. Ну-ка, выйди из коллектива.

Алик послушно сделал шаг вперед.

— Молодец, — кивнул Рябой, повернулся к дедам и спросил: — Кто займется этим?

— Я, — сказал Валек и медленно, враскачку двинулся к Риневичу.

— Повернись спиной, — на ходу скомандовал Валек.

Алик нахмурился. Ему не понравились ни тон деда, ни его приказ. Сердце Алика учащенно забилось, но он сделал над собой усилие и спросил, стараясь, чтобы голос звучал твердо и уверенно:

— Зачем?

Валек сплюнул на кафельный пол и гортанно проговорил:

— Ну повернись, повернись. Че ты, в натуре, стремаешься? Не съем же я тебя.

Еще секунду Алик стоял в прежней позе, затем, видимо решив пока повиноваться, пожал плечами и повернулся к Вальку спиной.

— Вот так, — одобрил Валек. Он протянул руку, и один из дедов вложил в нее широкий солдатский ремень с сияющей медной пряжкой.

— Теперь снимай трусняк и становись раком, — скомандовал Валек.

— Чего? — не понял Алик.

— Ты че, «молодой», оглох? Снимай, сука, трусы, пока я тебе башку бляхой не разбил!

Алик повернул голову и недоверчиво посмотрел на Валька. Лицо Риневича было бледным, побелевшие губы мелко подрагивали. На какое-то мгновение в серых глазах промелькнул ужас, но Алик вновь взял себя в руки.

— Да вы че, пацаны? — произнес он дрогнувшим (не удалось сдержаться) голосом. — Серьезно, что ли?

Рябой хмыкнул:

— А ты че думал, играем? Не бойся, дух, в дырку жарить не будем. Мы же не педики. Так, поставим пару печатей на батоны, и все. Не помрешь.

Валек понадежнее перехватил конец ремня, угрожающе тряхнул здоровенной медной пряжкой и нетерпеливо приказал:

— Давай уже, дух, не тяни. Снимай трусы. Перед смертью все равно не надышишься.

На этот раз Алик повернулся к Рябому грудью, расправил плечи и тихо, но угрюмо произнес, глядя деду прямо в глаза:

— Не буду.

Рябой, выступивший вперед, криво ухмыльнулся и прищурил водянистые глаза.

— Че ты сказал? — прошепелявил он.

— Я сказал — не буду, — повторил Алик Рябому.

Рябой удивленно выпятил нижнюю губу и кинул дедам через плечо:

— Видали, пацаны, как молодой борзеет. — Затем сказал, понизив голос и обращаясь уже к Алику: — Ну все, дух, молись. Пи…ц тебе пришел.

Рябой угрожающе набычился и двинулся к Алику. Но тут из группы новобранцев выступил Генрих. Он встал между Аликом и Рябым. От неожиданности Рябой остановился.

— А ты чего? — спросил он.

— Ничего, — ответил Генрих. — Тронешь его, получишь по зубам.

Алик положил Генриху руку на плечо и осторожно, но настойчиво отстранил его.

— Я сам разберусь, Геня, — спокойно сказал он. — И не такую шваль дома гасил. Так чего ты там, прыщавый, гнал?

— Это ты меня прыщавым обозвал? — с мягкой, коварной улыбкой осведомился Рябой.

Алик кивнул:

— Тебя, Прыщавый.

Рябой продолжал улыбаться, но его обезображенное язвами лицо налилось кровью и покраснело. Он покосился на дедов и тихо процедил сквозь зубы:

— Белобрысого не трогать. Он — мой.

В это время Валек, стоявший за спиной у Рябого, незаметно намотал конец ремня на кулак и медленно двинулся в обход Алика и Генриха. Остальные деды также рассредоточились, окружая бунтовщиков плотным кольцом.

3. Схватка

И тут Алик вновь почувствовал дикий, животный страх. Он видел, что все деды сжимают в руках солдатские ремни, и знал по рассказам отслуживших друзей, каково это — получить медной пряжкой в висок или в лицо.

Физическая боль ужасала Алика Риневича. У него был низкий болевой порог, он готов был упасть в обморок от простой зубной боли. Но Алик никогда и никому не признавался в этом, чтобы не испортить себе реноме в глазах друзей и приятелей, среди которых он считался отчаянным хулиганом.

Хорошо, конечно, что Геня Боровский здесь. Но что он может, этот пацифист и хлюпик? Алик уважал Боровского и любил его, но это было там, на гражданке. А здесь другие правила и другие законы. Здесь нужно быть жестоким зверем, чтобы выжить, а Геня… Разве Геня способен быть жестоким?

Деды продолжали окружать Алика и Генриха. Сердце Риневича сжалось от ужаса. Будь он не один, а в толпе, он бы не испугался. Риневич не был трусом, но для того, чтобы вести себя мужественно и отчаянно, он должен был чувствовать спиной поддержку. Он должен был чувствовать, что он — член команды, готовой в любой момент прийти ему на помощь, сколь бы малой эта команда не была.

Но сейчас ситуация была иная. Разве можно назвать командой группу перепуганных пацанов, прижавшихся к стене. Да еще этот Геня… Пока он не выступил, был шанс как-то договориться с дедами, получить по заднице, но не упасть при этом лицом в грязь. Но после того как Боровский заслонил его от Рябого, Алик вынужден был принять вызов. Он вынужден был нахамить «дедам»; вынужден, потому что в противном случае он бы уступил роль крутого парня «пацифисту и хлюпику» Боровскому. А этого никак нельзя было допустить.

Все эти мысли почти молниеносно проносились в светловолосой голове Риневича. Несмотря на липкий страх, стянувший нутро Алика железным обручем, бойцовский опыт помогал ему трезво оценивать ситуацию. А где-то в глубине души уже заворочалось холодноватое чувство восторга, которое он всегда испытывал, когда драка начиналась, и когда на переживания и страх уже не оставалось ни времени, ни сил.

«Белобрысого не трогать. Он — мой». Так сказал Рябой. Значит, другие деды его трогать не будут. Что ж, это уже хорошо. Рябой — парень невысокий, но крепкий. Низкая стойка, короткие, мускулистые руки. И еще — у него нет ремня. Он будет драться голыми кулаками. Отлично! Главное держать этого кабана на длинной дистанции, и возможно, все закончится хорошо.

— Че, белый, обосрался? — хрипло проговорил Рябой. Он сжал кулаки, и Алик, от внимательного взгляда которого не укрылось это движение, внутренне сгруппировался.

И тут вдруг случилось нечто совершенно необычное.

Высокий, худой Леня Розен, который до сих пор стоял, скрестив на груди руки и глядя расширившимися от ужаса глазами на приближающихся дедов, вдруг заорал что есть мочи и молниеносным движением, как мегера или гарпия, прыгнул на Рябого, впившись ногтями ему в лицо.

Деды отшатнулись от молодых, перепуганные этим безумным криком и яростным броском Розена. Леня же, крича и хрипя, продолжал яростно рвать ногтями прыщавое лицо Рябого. Рябой, закричав от боли, принялся кружиться и мотать головой, изо всех сил стараясь оторвать от себя бешеного «духа», но это ему никак не удавалось.

Наконец деды пришли в себя.

— Духи забурели! Наших бьют! — крикнул Валек и бросился на новобранцев, со свистом рассекая воздух широким ремнем.

Алик поднырнул под медную пряжку, просвистевшую у него над головой, и встретил Валька правым хуком в челюсть. Валек отлетел к стене, но тут уже остальные деды оправились настолько, что ринулись в бой, размахивая пряжками.

Завязалась драка.

Несколько минут в смешавшейся толпе новобранцев и старослужащих слышались звуки ударов, вскрики, стоны и пыхтенье.

Геня Боровский (даром что пацифист) разил врагов могучими кулаками направо и налево, едва успевая уворачиваться от медных пряжек. Его правый глаз был подбит, из рассеченной губы струилась кровь, но, опьяненный битвой, он не замечал увечий. Дрался Геня холодно и расчетливо, стараясь не просто махать кулаками, а попадать противнику в уязвимые точки.

Алик Риневич, напротив, дрался не помня себя, как одержимый или бешеный. Страх окончательно покинул его душу, уступив место клокочущей, восторженной злобе. Его левое ухо, по которому пришелся удар пряжкой, кровоточило и раздулось, но он не обращал на это внимания. Он бил куда придется, ощущая кулаками чужую жесткую плоть, отдающуюся в суставах пальцев тупой болью.

При этом он выкрикивал яростным, хриплым голосом:

— Получи, сука! Лови плюху! Гаси его! Ага!

На какое-то мгновение Алик увидел перед собой разодранное в кровь лицо Рябого. Кровь вызвала у него смешанное чувство горячей, требующей выхода злобы и брезгливости. Он что было сил ударил по этому лицу. А потом еще раз. И еще.

— Оставь его! — рявкнул в ухо Алику Боровский. — Убьешь!

Но Алик продолжал бить по ненавистному, омерзительному лицу. Что-то хрустнуло у него под кулаком, и лицо исчезло. «Готов!» — пронеслось в голове у Алика. Он испытал волнующее, ни с чем не сравнимое чувство торжества.

В тот же момент в голове у него что-то треснуло. Под черепом ухнул оглушительный колокол, и желтая пелена затянула глаза. Звуки окружающего мира стали глухими, как будто их отделили от Алика толстой стеной. А ноги стали ватными, и Алик почувствовал, что больше не опирается на них, но не падает, а уплывает куда-то, уносимый горячим, тягучим, тошнотворным потоком.

Тут Алика вдруг затошнило, и он потерял сознание.

4. Лазарет

Открыв глаза, Алик увидел прямо перед собой белую стену. Чувство пространства возвращалось к нему медленно. Лишь через минуту он понял, что стена — это вовсе не стена, а потолок. А сам он не стоит и не сидит, а лежит на мягкой, пружинистой кровати. И еще он понял, что горячий, сухой обруч, больно стягивающий ему голову, это всего-навсего медицинский бинт.

— Ну что, очнулся? — услышал он у себя над ухом знакомый голос.

Алик слегка повернул голову, и его тут же замутило. Алик опустил веки. Даже двигать глазами было больно и противно. Едва справившись с тошнотой, Алик снова открыл глаза и посмотрел на человека, который с ним говорил. Это был Геня Боровский. Все его лицо было в синяках и кровоподтеках. К щеке был приклеен багровый и грязный пластырь.

— Что?.. — прошелестел Алик, разлепив опухшие губы. — Что произошло?

— Мы с тобой в лазарете, старик, — спокойно и весело ответил Геня. — Драку помнишь?

— Помню.

— Ну вот. Нас с тобой слегка помяли, поэтому мы здесь.

Риневич сглотнул слюну и сказал дрогнувшим от неприятного и пугающего предчувствия голосом:

— У меня что… череп сломан?

Геня усмехнулся:

— Ага, щас. Разбежался. Все в порядке с твоим черепом. А вот мозги тебе слегка встряхнули — это да. Сотрясение у тебя, старик. Простое сотрясение.

Алик с облегчением ощутил, как с его души свалился камень. Он вновь почувствовал себя живым. Пульсирующая боль в голове сразу же стала вполне терпимой, и даже тошнота стала не такой явной и навязчивой.

— Значит, сотрясение, — проговорил Алик. Посмотрел на покалеченное лицо друга и спросил: — А ты? Что с тобой?

Геня махнул рукой:

— Да ничего страшного. Пара ушибов, да вот гематома на щеке. Врач сказал, что до свадьбы заживет.

— Понятно, — вновь прошелестел Алик.

Морщась от боли и тошноты, он привстал на кровати и оглядел палату.

— Жить можно, — сказал ему Геня.

— Да… — отозвался Алик. — Можно…

Лицо Гени вдруг стало озабоченным.

— Со здоровьем у нас больших проблем нет, — сказал он. — Но у нас есть другие проблемы. Офицеры в связи с дракой подняли большую бузу. Допрашивают всех поодиночке. Так что, если тебя будут спрашивать, не говори им про драку. Скажи — упал, и все. Понял?

— Угу. А как эти… деды?

Геня усмехнулся:

— Хорошо мы их помяли. Рябого в райцентр увезли. Говорят, у него сломаны челюсть и нос. Ну и еще что-то там, я уже не помню. Вальку сломали палец. Нечем теперь будет в носу ковырять. А так — синяки и ушибы. Ничего, в общем, страшного. — Геня улыбнулся и, прикрыв глаза, слегка покачал головой. — А хорошая была драка, — сказал он. — Давно я так душу не отводил.

— Да уж, — нехотя подтвердил Алик. — А что с этим… с бешеным? Ну с тем, который на Рябого кинулся?

— С Леней Розеном, что ли?

— Ну да.

— Все в порядке. Я его потом спрашивал, зачем он это сделал. Так он и сам толком не знает. Злость, говорит, накатила. Надоело на эти фашистские морды смотреть. Молодец пацан. Тощий, но жилистый. — Геня как-то неопределенно усмехнулся и спросил: — Кстати, ты замечал, какое у него лицо?

Алик припомнил лицо Розена. Оно было тонким, как у девушки, и большеглазым. Даже странно, как это человек с таким нежным личиком смог так смело ринуться в бой.

— Ну и какое у него лицо? — спросил Алик.

Боровский подумал и сказал:

— Эффектное. Как у киноактера. Он, оказывается, в театральное поступал. В Щукинское училище. Но его не приняли. Сказали, что у него проблемы с шипящими.

— С чем? — переспросил Алик.

— С шипящими, — повторил Геня. — Это такие звуки. Он их плохо произносит. Так он теперь над ними работает по специальной системе. После армии опять поступать будет.

— Сам-то он цел? — спросил Алик.

Боровский кивнул:

— Да. Только пальцы себе ободрал об рожу этого ублюдка.

— По-бабски дрался, — неодобрительно заметил Риневич.

Геня пожал плечами:

— Ну и что? Какая разница, как драться? Главное — победить, на то она и драка. — Боровский с усмешкой глянул на друга: — Ты вот тоже не совсем честно кулаками махал. Я даже подумал, уж не взбесился ли ты.

— Это когда?

— Когда ты прыщавого после Розена добивал.

Алик поморщился:

— Эту мразь вообще убить мало.

Геня хотел что-то возразить, но тут за дверью палаты раздались голоса и шаги.

— Врач идет, — быстро сказал Геня. — Помни, что я тебе говорил: никакой драки не было. Ты просто споткнулся и упал, понял?

— Угу. А это… не слишком глупо?

Геня махнул рукой:

— Да какая, к черту, разница. Им и самим выгодно это дело замять. Так что любое объяснение примут. Главное, стой на своем и про драку ничего не говори.

Геня шагнул к угловой кровати и юркнул в свою постель.

Глава третья

Сколько веревочке ни виться…

1. Бизнесмен Ласточкин

Председатель совета директоров МФО «Город» (и, как его называли журналисты, главный финансист акционеров компании «Юпитер», которую возглавлял пребывающий ныне за решеткой Генрих Боровский) Антон Павлович Ласточкин с раннего утра пребывал в дурном расположении духа. И не только духа, но и тела. Вечером предыдущего дня ему довелось присутствовать на юбилее одного очень старого и очень уважаемого человека. Ну и, конечно, пришлось выпить.

Начиналось все со здравицы в честь юбиляра, которую Ласточкин произнес экспромтом и в рифму («Тостующий пьет до дна!» — орали гости). Затем юбиляр вдруг захотел выпить за Антона Павловича (гости мгновенно переориентировались и теперь уже заставили выпить до дна «тостуемого», каковым на этот раз оказался Ласточкин). А там уже закрутилось и завертелось — бокал за бокалом. И так до полного помутнения сознания, чего Антон Павлович практически никогда себе не позволял.

Еще вечером, добираясь домой, он был крайне недоволен собой. Сквозь дурман и пьяный кураж в хмельной голове вертелась вполне трезвая мысль: «Тони, ты напился как свинья. Завтра тебе будет стыдно и плохо». Ласточкин пытался заглушить упреки внутреннего голоса залихватской песней, но ему это плохо удавалось. Уж так устроено в природе, что за все вечерние и ночные удовольствия приходится расплачиваться утром. Вот и на этот раз внутренний голос не обманул Ласточкина. Утром Антону Павловичу было так плохо, что и словами не опишешь.

Едва открыв глаза, он снова их закрыл, не выдержав яркого света, бьющего из окна. Лоб и виски готовы были взорваться от боли, а десна и язык высохли и распухли, как будто он сорок дней бродил по пустыне без капли воды.

Будучи человеком волевым, Антон Павлович заставил себя подняться с постели. Но лишь для того, чтобы добраться до бутылки с ледяной кока-колой и крана с холодной водой. Освежившись, Ласточкин почувствовал себя немного лучше.

Едва он перевел дух, как в дверь позвонили.

Антон Павлович натянул махровый халат и, слегка пошатываясь, подошел к двери. Выглянув в глазок, он увидел женщину средних дет со скучным, ничего не выражающим лицом.

— Кто там? — морщась от боли, спросил Ласточкин (каждое сказанное слово отзывалось у него в голове мощным набатом).

— Вам повестка! — ответила невыразительная женщина. — Получите и распишитесь.

«Какая еще, к чертям собачьим, повестка?» — недовольно подумал Ласточкин и, секунду поколебавшись, открыл дверь.

— Вы Ласточкин? — спросила женщина, окинув его опухшую физиономию хмурым взглядом.

— Он самый, — проворчал Антон Павлович. — Ну и где ваша повестка?

— Вот она. — Женщина протянула ему конверт с синей печатью. Затем достала из сумки журнал и ручку, раскрыла журнал, протянула ручку Ласточкину и сказала: — Распишитесь, где галочка.

Все еще плохо соображая, Антон Павлович взял ручку (конверт с печатью он держал в другой руке) и размашисто расписался в журнале.

— Это все? — поднял он взгляд на женщину.

Та кивнула:

— Да. До свидания.

— Прощайте.

Невзрачная женщина развернулась и ушла. Ласточкин закрыл дверь, прислонился спиной к стене и, зевнув, распечатал конверт, даже не глянув на обратный адрес. Вынув из конверта листок бумаги, Антон Павлович некоторое время держал его в подрагивающих пальцах, щурясь на мелкий шрифт. Потом лицо его выразило удивление, затем на смену удивлению пришло возмущение — Ласточкин нахмурил брови, прорычал что-то неприличное и, смяв листок в руке, с силой швырнул его в угол прихожей.

Он был рассержен, оскорблен и… — чего уж греха таить — изрядно напуган.

Да и как тут не испугаться, когда тебе присылают повестку на допрос, да не куда-нибудь, а в саму Генеральную прокуратуру! И фамилия у следователя истинно басурманская — Гафуров. Что-то в этой фамилии было неприятное, что-то, от чего хотелось зажать пальцами нос, поморщиться и сказать: «Фу-у-у».

Окончательно проснувшись, Ласточкин, кряхтя и чертыхаясь, наклонился и поднял с пола смятый листок. Расправил его и еще раз прочел мелко набранный текст. Так и есть — вызов на допрос.

По-прежнему держа повестку в руке, Антон Павлович сел на стул и задумался. Что бы это все могло значить? Под него стали копать? Но зачем? Кому это могло понадобиться? И самое главное — какое дело хотят ему пришить? У Ласточкина были на этот счет определенные догадки, и догадки эти касались одного из его друзей и коллег по бизнесу, который уже черт-те знает какие сутки пылился на тюремных нарах. И звали этого человека Генрих Боровский.

«Может, все еще и обойдется? — меланхолично подумал Антон Павлович. — В конце концов, обвинить меня в чем-то можно, но доказать это будет ой как нелегко. Во-первых, нужно позвонить адвокату. А во-вторых… Вот он-то и подскажет, что нужно сделать во-вторых! Главное — никакой самодеятельности».

Многолетняя привычка во всем доверять профессионалам заставила Ласточкина взять с полки телефон и набрать номер адвоката Райского.

Больничная палата была небольшой — Антон Павлович сам так захотел. Он не любил пафоса и помпезности ни в чем, а уж тем более в таких деликатных вещах. Тем не менее палата была чистой и опрятной. На окнах висели приятные, радующие глаз шторы, стены покрывали бежевые обои (любимый цвет Ласточкина), в углу пристроилась светлая тумбочка, а на ней — цветной телевизор. Возле кровати Антона Павловича стоял небольшой журнальный столик. Свежая пресса, пара книг, карандаш для пометок, Библия и портативный компьютер — вот и все, что лежало на этом столике. Аскетично, но уютно.

Нельзя сказать, что Антон Павлович прятался в больнице от правосудия. У него и в самом деле прихватило сердце после получения повестки и разговора с адвокатом Райским. Адвокат не смог сказать ему ничего утешительного, лишь посоветовал «тщательней следить за своим здоровьем и не загружаться выше крыши всякими проблемами». Совет был дельный, но — в свете нынешних происшествий — абсолютно неприменимый.

Едва положив трубку на рычаг, Антон Павлович тут же почувствовал давящую боль в сердце. Зная наследственную слабость своей сердечно-сосудистой системы, он, не мешкая ни секунды, вызвал «скорую». Боль в сердце неприятно поразила Ласточкина, но дальше было еще страшней: по дороге в больницу Антон Павлович дважды терял сознание, что для крепкого сорокалетнего мужика (каковым до сих пор считал себя Ласточкин) было случаем экстраординарным.

Антон Павлович не на шутку перепугался. А безжалостный пожилой врач, вместо того чтобы успокоить бизнесмена, подтвердил самые мрачные его опасения.

— У вас микроинсульт. Придется полежать пару недель в больнице, — таков был его диагноз.

«Вот и началось, — с тоской подумал Ласточкин. — А раз началось, то уже никогда не закончится». Что именно имел Антон Павлович в виду — свою ли болезнь, вызов ли на допрос в прокуратуру — на этот вопрос он бы и сам не смог точно ответить.

Одно было ясно: он был несчастен и чувствовал себя ужасно.

2. Адвокатский ход

Гафуров сдвинул к переносице черные тонкие брови и строго посмотрел на Райского, который пару минут назад появился в его кабинете.

— Господин адвокат, я вызывал на допрос бизнесмена Ласточкина, а не вас. — Тут Гафуров нахмурился еще больше и сказал, повысив голос: — Где он?

Несмотря на резкий тон, каким встретил его «важняк» Эдуард Гафуров, адвокат Райский оставался спокойным и невозмутимым. Глаза его смотрели доброжелательно, а на губах застыла вежливая полуулыбка.

— К сожалению, господин Ласточкин не может явиться в прокуратуру, — сказал Райский.

Гафуров усмехнулся, блеснув золотым зубом, и поднял черную бровь:

— Да ну? И что же ему помешало?

— Внезапная болезнь, — ответил Райский и, вздохнув, печально потупил глаза. — Антон Павлович в больнице. В кардиологическом отделении. Если вы по-прежнему хотите задать ему вопросы, вам придется приехать туда самому.

Гафуров недовольно крякнул и побарабанил смуглыми пальцами по столу.

— Значит, вот как, — прищурившись, сказал он.

Райский кивнул:

— Именно так. И никак иначе. — Он поднял руку и, откинув белоснежный манжет рубашки, посмотрел на часы. — Кстати, я сейчас как раз собираюсь к нему. Если хотите, могу вас подбросить.

— Подбрасывают улики, — недовольно отозвался Гафуров. — А меня вы можете подвезти.

Райский улыбнулся и миролюбиво ответил:

— Это как вам будет угодно. Но для начала… — Улыбка его стала еще теплее: — Эдуард Маратович, не могли бы вы мне сказать, что вы инкриминируете моему клиенту?

Гафуров приосанился и изрек:

— Мы инкриминируем ему кражу у государства двухсот миллионов долларов… — Подумал и добавил: — США.

Райский снисходительно улыбнулся, словно ему сказали нечто такое, что иначе чем бред сивой кобылы и не назовешь.

— Каким же образом он мог их украсть? — спросил Райский. — И когда?

Гафуров блеснул золотым зубом.

— А это нам расскажет сам господин Ласточкин, — в тон адвокату ответил он. — Кажется, именно его банк был посредником при одной любопытной сделке… э-э… — Гафуров щелкнул пальцами, — …в тысяча девятьсот девяносто четвертом году. Помните, та самая сделка, когда ЗАО «Берег» приобрело на конкурсной основе двадцать процентов акций ОАО «Недра»? Или вы не в курсе?

Теперь уже Райский нахмурился.

— Могу я узнать, кто инициировал возбуждение этого дела?

— Можете, — кивнул Гафуров. И заговорил сугубо официльным тоном: — Уголовное дело против Антона Ласточкина было возбуждено Генпрокуратурой после проверки обращения заместителя председателя Комитета по экономической политике и предпринимательству Госдумы Бориса Юркина. Юркин поставил под сомнение легитимность совершенной в девяносто четвертом году сделки с ОАО «Недра». Таким образом, мы имеем все основания подозревать миллиардера Ласточкина в хищении двадцати процентов акций ОАО «Недра», принадлежащих государству.

Повисла пауза. Гафуров любовался произведенным эффектом, а Райский с выражением крайней удрученности на лице обдумывал слова следователя. Итак, тучи сгущались над головой Генриха Боровского. А то, что всплывшее вдруг дело с акциями «Недр» было направлено главным образом на Боровского, Райский не сомневался.

Дело обещало быть сложным и громким. С одной стороны, это было хорошо. С другой… Райский собирался съездить в отпуск куда-нибудь на южное море, бывший сокурсник, любитель дайвинга, звал его поплавать с аквалангом, «погарпунить золотых рыбок», как он выражался. И Райский склонен был согласиться. Но теперь об охоте на «золотых рыбок» можно было надолго забыть. Что ж, ничего не поделаешь, работа есть работа.

— Гм… Понятно, — сказал наконец Райский. — Что ж, если вы не заняты, мы можем ехать. После перенесенного микроинсульта Антон Павлович чувствует себя не очень хорошо, однако на пару ваших вопросов он вполне может ответить. Так что, едем?

Гафуров внимательно посмотрел на Райского, чуть заметно усмехнулся, кивнул и ответил:

— Едем.

Разговор с Гафуровым произвел на Антона Павловича Ласточкина удручающее впечатление. Опасаясь ловушек, почти каждый свой ответ он согласовывал с адвокатом Райским, нашептывая ему на ухо слабым голосом, и лишь получив необходимые инструкции, отвечал. Ответы Ласточкина не отличались разнообразием и были в основном односложными: «да», «нет», «не совсем». Самые многословные были примерно такими: «нет, я ничего об этом не знаю», «мне нечего об этом сказать», «мне нужно просмотреть деловые бумаги, чтобы ответить вам точно, а пока…» Далее следовало пожатие плечами и печальный вздох.

«Важняк» Гафуров был спокоен и холоден. Он то и дело вглядывался в лицо бизнесмена пристальным и жестким взглядом, как бы говорящим: «Давай-давай, дружок, юли, крутись, выворачивайся, но все равно ты не уйдешь от расплаты. Мне известно про все твои преступления. И уж будь спокоен, я сделаю все, чтобы надолго упрятать тебя за решетку». Ласточкина пристальные взгляды следователя выводили из себя и заставляли нервничать. И Гафуров, видя это, вглядывался в лицо бизнесмена все пристальнее и холоднее, наслаждаясь властью над запуганным, больным человеком.

Напрасно Райский пытался смягчить атмосферу шутливым тоном и бодрым, веселым голосом. Разговор Гафурова и Ласточкина все больше походил на беседу кровожадного Сфинкса и случайного путника, на свою беду попавшего в лапы к этому неугомонному монстру.

Наконец Антон Павлович не выдержал. Он прижал ладонь к груди, придал своему лицу выражение невыносимого страдания и сказал голосом слабым и ломким, как березовый прутик:

— Простите, господа, но мне что-то не по себе. Не могли бы мы отложить наш разговор до лучших времен? Боюсь, что я еще слишком слаб для обстоятельной беседы.

Райский посмотрел на Гафурова.

— Вы задали несколько вопросов и получили несколько ответов, — учтиво сказал он. — Учитывая состояние здоровья моего клиента, я думаю, что для первого допроса этого вполне достаточно.

Гафуров медленно покачал головой.

— Я так не думаю, — возразил он. — Но, учитывая состояние здоровья вашего клиента, готов отложить продолжение допроса до лучших времен. — Он встал со стула, одарил Ласточкина еще одним пристальным взглядом и с усмешкой сказал: — Поправляйтесь, Антон Павлович. Вы нам очень нужны.

Ласточкин побледнел. Гафуров, удовлетворившись этим, повернулся и направился к выходу. Покидая палату, он громко хлопнул стеклянной дверью, заставив Ласточкина вздрогнуть.

— Каков подлец, — простонал Антон Павлович, как только дверь за следователем закрылась. — Ему бы только в гестапо работать.

— Да уж, — уклончиво отозвался адвокат. — Сложный человек. Впрочем, в Генпрокуратуре простых не держат. — Райский посмотрел на бледного Ласточкина, покачал головой и добавил: — Вы плохо выглядите, Антон Павлович. Я позову врача.

3. Изюм из булочек

Арест бизнесмена Ласточкина насторожил Александра Борисовича Турецкого. Его не покидало ощущение, что вся эта история, лихо закрученная прокуратурой и активно раздуваемая прессой, шита белыми нитками. Этим он и поделился с женой за ужином.

Ужинали они в маленьком китайском ресторанчике, который открылся неподалеку от их дома и куда жена Ирина любила захаживать — иногда просто для того, чтобы выпить чашку зеленого чаю.

— Ты посмотри, какой здесь колоритный зал! — восхищенно говорила она мужу, оглядывая многочисленные ширмочки и огромные веера, развешанные по стенам. — Такое чувство, как будто мы за тысячу километров от дома. А дом-то — вон он, совсем рядом!

В ответ Александр Борисович скептически пожимал плечами. Он не разделял восторгов жены. Он предпочитал ужинать дома. Борщ, пельмени, жареная курочка, котлеты и макароны с подливкой — простая домашняя кухня нравилась «важняку» гораздо больше здешней экзотики.

— Ни за что на свете не стану есть еду, которая называется «сычуанской», — сердито отзывался он. — Меня от одного названия мутит.

— Между прочим, твои любимые пельмени были изобретены в Китае, — информировала Ирина своего строптивого мужа. — И они есть в меню.

К третьему посещению ресторанчика Турецкий вполне смирился с неаппетитными названиями блюд. Даже глупая улыбка на круглом лице официантки-казашки, изо всех сил изображающей китаянку, перестала его раздражать. Ирина Генриховна одержала очередную победу над мужем и в глубине души торжествовала.

За совместными ужинами Турецкий часто делился с Ириной своими мыслями и соображениями относительно дела, которое он в данный момент вел. Так было и на этот раз. Ирину скепсис мужа не удивлял. Она давно привыкла к тому, что Турецкий ничего не принимает на веру, не имея веских доказательств или хотя бы гипотез, имеющих «правдоподобный вид» (как выражался сам Александр Борисович). В шумихе, поднявшейся вокруг компании «Юпитер», возглавляемой Боровским, ему виделся чей-то злой умысел.

— Пойми, дорогая, в нашем деле случайностей почти не бывает, — сказал Турецкий, запив свинину с ананасами китайским пивом и поморщившись. — Конечно, случается, что одно дело тянет за собой другое. Но здесь не тот случай.

— Почему ты так в этом уверен? — поинтересовалась Ирина.

Турецкий пожал плечами:

— Ну, во-первых, интуиция.

— О, простите, мистер Холмс! — шутливо воскликнула Ирина. — Продолжайте, пожалуйста.

— А во-вторых, я знаком с материалами дела Боровского. Конечно, кое-что там есть, но… — Он вновь пожал плечами. — Все это похоже на изюм из булочек.

— Из каких булочек? — не поняла Ирина.

— Ну вот смотри. Допустим, тебе понадобился изюм, чтобы положить его в плов, так?

— Так.

— А под рукой у тебя этого изюма нет. Зато есть целая куча булочек с изюмом. Что ты будешь делать?

Ирина усмехнулась:

— Ну, по крайней мере, не стану ковырять булочки, чтобы достать из них изюм.

Турецкий кивнул:

— Вот именно. А тут такое ощущение, что перелопатили гору булочек, в надежде достать хоть что-нибудь. А когда хочешь достать хоть что-нибудь, ты это «что-нибудь» обязательно наковыряешь.

— Даже если булочки без изюма? — усомнилась Ирина.

Турецкий отпил пива, снова поморщился и ответил:

— В этом случае изюм можно заранее туда запихать. А потом «найти». Время от времени такое случается. И не делай таких изумленных глаз.

Ирина Генриховна и впрямь насмешливо выпучила глаза, изображая изумление. Но Турецкий, судя по его озабоченному виду, не настроен был шутить, поэтому Ирина ответила серьезно:

— Что ж, тебе виднее. Ты можешь наблюдать эту чехарду изнутри, а я знаю только то, что говорят по телевизору. А что, ты и в самом деле, думаешь, что Ласточкина арестовали, чтобы прижать Боровского?

— Не знаю, золотце, не знаю. Я не занимаюсь делом Ласточкина. А что касается Боровского… тут тоже все покрыто туманом и мраком. Сам он упорно отмалчивается. Как будто нарочно роет себе могилу.

— Или боится, что по неосторожности может сказать что-то такое, что принесет вред не только ему, но и его близким людям, — заметила Ирина. — Впрочем, это мое субъективное женское мнение. Тебе на него конечно же наплевать.

— Ну почему же, — возразил Александр Борисович. — Женщины тоже иногда бывают правы. Особенно ты. — Он с любовью посмотрел на жену и, улыбнувшись, добавил: — Ты у меня удивительно проницательная женушка!

— С кем поведешься, от того и наберешься, — парировала Ирина.

Турецкий вновь улыбнулся и сказал:

— Спасибо.

— За что? — подняла брови Ирина.

— Не так уж часто ты говоришь мне комплименты.

— Не так уж часто ты на них напрашиваешься, — с прежней иронией ответила Ирина. — Ты собираешься вникать в детали дела Ласточкина?

Турецкий задумался, покручивая на столе высокий стакан с недопитым пивом. Ирина смотрела на него внимательно и уважительно (она знала, что мужу нравится, когда она так на него смотрит, и изредка баловала его этим взглядом). Наконец он ответил:

— Дело ведет Гафуров. Если честно, мне этот парень не по душе…

— Да, ты что-то о нем рассказывал, — кивнула Ирина.

— Обращаться к нему за помощью… — Турецкий дернул плечом.

— Бесполезно? — спросила Ирина.

— Не то чтобы бесполезно, но малоинформативно. Это довольно скользкий тип. И скользит он, как правило, в том направлении, в каком ему укажет Казанский.

Ирина задумчиво наморщила лоб:

— Ты говорил, но я забыла — это какой-то ваш начальник?

— «Какой-то», — шутливо передразнил Турецкий. — Казанский — это начальник Следственного управления Генпрокуратуры. А Гафуров из тех, кому карьера дороже истины, поэтому он легко повернется туда, куда подует ветер.

Ирина деловито кивнула:

— Ага, ясно. И что ты намерен делать?

— Хочу поговорить с журналистами, — сказал Турецкий. — По части добывания информации они настоящие доки. Помнишь Семена Комарова?

— Того самого? Журналиста?

— Угу.

— Помню.

— Я ему сегодня звонил. Он обещал свести меня с одним обозревателем, который знает историю Ласточкина как свои пять пальцев.

— Откуда такая осведомленность?

— Он написал о Ласточкине и его банке цикл статей в «Финансовом еженедельнике». Статейки я просмотрел, но хочу еще раз услышать всю историю из уст самого обозревателя. От и до.

— А с Гафуровым этот твой обозреватель уже говорил?

Александр Борисович покачал головой:

— Нет. Гафуров с ним даже не встречался. Гафуров вообще ведет себя так, словно ему известны все тайны вселенной. А зачем человеку, который знает все тайны вселенной, встречаться с какими-то журналистами?

— Как зачем? — насмешливо спросила Ирина. — Ведь их можно посадить! Разве не в этом заключается ваша работа?

— Отчасти и в этом, — спокойно ответил Турецкий, привыкший к ерничанью жены. — Но только если будет дан такой приказ. А пока приказа нет, они могут гулять спокойно.

— Ну слава богу. Тогда давай закажем вина и выпьем за свободу!

Турецкий приподнял бровь и удивленно посмотрел на жену.

— Но сегодня только четверг, — возразил он.

Ирина пожала плечами:

— Ну и что? Зато завтра до обеда у меня нет занятий, и я буду отсыпаться.

— Как скажешь, дорогая, — сдался Турецкий, повернулся и жестом подозвал луноликую официантку.

4. Эстрадный номер

На следующее утро у Турецкого было много бумажной работы. Протоколы, отчеты и информационные справки, которые требовалось подшить в дело, были разложены по столу. Время от времени Александр Борисович закуривал сигарету, откидывался на спинку стула и с ненавистью оглядывал все это бумажное «сокровище».

Он вдруг вспомнил, что где-то за границей трупы мусульманских террористов заворачивают в свиные шкуры, чтобы они не попали в мусульманский рай. «Мое тело завернут в эти бумаги, — со злорадной грустью подумал Турецкий. — Тогда я не то что в рай, в чистилище не попаду».

На столе зазвонил телефон. Турецкий взял трубку:

— Да.

— Алло, Александр Борисович?

— Он самый.

— Здравствуйте. Я — Олег Попов.

— Правда? — Турецкий усмехнулся и протянул руку за пачкой сигарет. — А я — Юрий Никулин. Как насчет совместного эстрадного номера?

На том конце провода повисла пауза.

— Простите, вырвалось само собой, — повинился Турецкий. — Вы Олег Иванович Попов, обозреватель «Финансового еженедельника», так? — Турецкий закурил и помахал рукой, отгоняя от лица дым.

— Совершенно верно, — отозвался Попов. — Вот уж не думал, что у сотрудников Генпрокуратуры есть чувство юмора.

— В Генпрокуратуре все есть. Даже свои клоуны. Семен передал вам мою просьбу?

— Да. Я поэтому и звоню.

— Где и когда мы встретимся?

— М-м… Ближайшие полтора часа у меня загружены… Что, если часика в два в каком-нибудь кафе? Вас это устроит?

— В два? — Турецкий прикинул в уме, сколько времени ему понадобится, чтобы закончить работу с бумагами, лежащими у него на столе, и кивнул: — Вполне. Где вам удобней?

— Где-нибудь в центре. Знаете ресторан «Пироги»?

— Это где на стенах полки с книгами?

— Точно.

— Что ж, давайте. Если мне не изменяет память, там подают не только домашние пироги, но и неплохую маринованную говядину.

— Отлично. Тогда давайте на первом этаже. На мне будет коричневый вельветовый пиджак.

— Заметано. Только не опаздывайте. У меня времени тоже в обрез.

Журналист клятвенно пообещал прийти вовремя, и Турецкий положил трубку на рычаг.

Олег Попов пришел вовремя. А вот Турецкий на пятнадцать минут опоздал.

— Пробки, — объяснил он, усаживаясь за столик.

— Бывает, — кивнул журналист.

Несмотря на столь знаменитое имя, Олег Попов вовсе не был похож на клоуна. Это был сухопарый молодой человек со строгим лицом, высоким лбом с залысинами и тонкими, поджатыми губами инквизитора.

Он сухо поздоровался с Турецким, в то же время внимательно и несколько неприязненно буравя его небольшими черными глазами. Было видно, что он не питает теплых чувств к представителям закона, вероятно считая их всех продажными и подлыми людьми. Турецкому был прекрасно знаком такой тип журналистов. Жизнь научила их не доверять людям, поэтому им трудно было менять свои убеждения. Впрочем, Александра Борисовича это нисколько не напрягало, поэтому он не обратил на неприветливый тон Попова никакого внимания.

Александр Борисович заказал себе чашку кофе, и беседа началась.

— Итак, вы хотите узнать подробности дела Ласточкина, — проговорил Попов сухим, строгим голосом. — Но вы понимаете, что я могу дать вам лишь свою оценку событий? И она не обязательно совпадет с вашей.

Турецкий кивнул:

— Прекрасно понимаю. Свою оценку я знаю сам. А вот ваша меня весьма и весьма интересует.

Журналист чуть склонил голову, пытаясь понять, какой тайный смысл вложил Турецкий в эту фразу, но, видимо, никакого тайного смысла не обнаружил, а потому стал еще суровее.

— Прежде всего, я хочу сказать, что не верю в вину Антона Ласточкина и считаю это дело целиком и полностью сфабрикованным, — грубовато изрек журналист.

Сказав это, Попов снова внимательно уставился на Турецкого, оценивая эффект, произведенный только что произнесенными словами. Но лицо Александра Борисовича было абсолютно непроницаемо. Поэтому Попову ничего не оставалось, как продолжить:

— Дело крутится вокруг акций фирмы «Недра». Десять лет назад ЗАО «Берег» на конкурсной основе приобрело двадцать процентов этих акций. А «Берег» в то время контролировался банком «Город», которым руководил Антон Ласточкин. Впрочем, зачем я вам это рассказываю? Вы ведь в курсе, да?

— Как сказать, — сказал Турецкий, достал из пачки сигарету и вставил ее в рот. — Что-то я знаю, что-то — нет. Рассказывайте все по порядку, так вам и самому будет удобнее.

— Хорошо, — согласился Попов, подождал, пока Турецкий прикурит, и продолжил: — Одним из условий договора являлось то, что победитель конкурса должен был взять на себя определенные обязательства. А именно — выполнить заведомо нереальную инвестиционную программу. Дело в том, что стоимость приобретенных «Берегом» акций составляет что-то около двухсот двадцати пяти тысяч долларов. А инвестировать в ОАО «Недра» следовало двести восемьдесят миллионов долларов. В частности, фирма «Берег» должна была погасить задолженность фирмы «Недра» перед энергетиками, построить в Мурманске Дом малютки, пивной завод и другие социально значимые объекты.

— Да уж, значимые, — хмыкнул Турецкий. — Особенно пивной завод.

— Мурманская областная прокуратура, — продолжил Попов, — тут же подала в арбитражный суд иск о признании конкурса недействительным. Судебная тяжба длилась два года. За это время фирма «Берег» успела частично выполнить свои обязательства по инвестированию — примерно на сумму одиннадцать миллионов долларов.

Несмотря на это, в Фонде федерального имущества вдруг решили, что «Берег» не справляется со своими обязательствами, и подали иск о возврате акций.

— Те самые двадцать процентов?

— Да. Стоимостью двести двадцать пять тысяч долларов. Но к тому времени хозяева «Берега» не могли этого сделать, поскольку акции уже были перепроданы. К тому же они были не согласны с решением Фонда федерального имущества. Они ведь уже инвестировали в «Недра» одиннадцать миллионов долларов и не собирались списывать эти деньги со счетов. Их можно понять, правда?

— Ну, разумеется, — кивнул Турецкий. — Моя жена лишнего червонца со счетов не спишет, не то что миллионы долларов. Продолжайте.

Попов продолжил:

— Два года назад Фонд изменил свои требования и попросил взыскать с «Берега» вместо перепроданных акций пятьсот миллиардов рублей. В зачет убытков. «Берег» не стал спорить, и в конце две тысячи второго года эта сумма была перечислена на счет Фонда.

— Какую роль во всем этом играл Антон Ласточкин? — спросил Турецкий.

Попов пожал плечами:

— Сейчас это трудно сказать. Но лично я уверен, что к «хищениям» акций он отношения не имел. — В кармане у журналиста запиликал телефон. — Простите, — сказал Попов, достал трубку и приложил ее к уху. — Слушаю… Да… Нет… Что?.. Ну, почему же, я готов… А попозже нельзя?.. Хорошо, я подъеду.

Журналист убрал телефон в карман, посмотрел на Турецкого и сказал извиняющимся голосом:

— Александр Борисович, простите, но мне нужно идти.

— Это настолько обязательно? — поднял брови Турецкий.

Попов вздохнул:

— Увы. Срочное дело. Я и сам не ожидал.

Журналист бросил на стол деньги за кофе, встал и протянул руку Турецкому:

— У меня есть ваш телефон. Постараюсь позвонить вам сегодня вечером. Еще раз простите за то, что отнял у вас время.

— Ничего, переживу.

Турецкий пожал журналисту руку, тот еще раз извинился и ушел.

Александр Борисович отхлебнул кофе и достал еще одну сигарету. Встреча с журналистом не принесла желаемых результатов. Впрочем, Турецкий понял, что ничего нового Попов сообщить ему не сможет. Стандартный набор фактов, который можно прочесть в любом журнале, не говоря уже о материалах дела Ласточкина, которые Александр Борисович успел просмотреть.

Еще раз ознакомившись с этими материалами сегодня утром, Турецкий пришел к выводу, что здесь налицо гражданско-правовой конфликт, подлежащий разрешению со стороны арбитражного суда. Отсюда можно было сделать вывод, что дело против Ласточкина было возбуждено безосновательно и по «заказу». Но Александр Борисович никогда не спешил с выводами.

Размышляя, Турецкий докурил сигарету, выплеснул в рот остатки остывшего кофе, и к тому моменту, когда подошел официант со счетом, в его голове уже созрел план дальнейших действий.

5. Депутатский запрос

Олег Иванович Юркин, тот самый депутат Госдумы, который послал депутатский запрос относительно «криминальной» деятельности бизнесмена Боровского, а позже и Ласточкина, сидел перед Турецким и неприязненно поблескивал глазами из-под насупленных бровей. Он был весь какой-то всклокоченный и нахохленный, этот Юркин. Всклокоченные седоватые волосы, встопорщенный пиджак, явно не подогнанный по фигуре, даже косматые брови и те грозно топорщились в разные стороны, как крылья лохматой птицы. Да и кабинет у него был какой-то неуютный. Слишком функциональный, что ли. Ни тебе картинки на стене (кроме портрета любимого президента), ни фотографии жены и детей на столе — ничего такого.

Турецкий заговорил с ним предельно вежливым и мягким тоном:

— Скажите, Олег Иванович, вы послали этот депутатский запрос по своей инициативе?

Юркин фыркнул:

— Что это за вопрос такой? Ну, конечно, по своей! По чьей же еще? — Он хищно прищурился на Турецкого. — А что вы вообще имеете в виду?

Турецкий вежливо улыбнулся:

— Олег Иванович, не стоит принимать мои вопросы в штыки. Мы с вами просто разговариваем.

Юркин грозно нахмурил брови:

— Вот именно. Но я хочу знать, что вы имели в виду, когда задавали этот вопрос?

— Что я имел в виду? — Турецкий задумчиво потеребил пальцами плохо выбритый подбородок. — Ничего особенного. Просто я подумал, вдруг вам кто-нибудь позвонил и попросил это сделать? Всякое ведь бывает в жизни. Допустим, идея у вас созрела давно, но не было… как бы это сказать… толчка извне. Знаете, как у художников и поэтов? Замысел они вынашивают годами, а потом р-раз — сели и написали гениальную вещь.

— Какой еще толчок? — скрипуче и подозрительно вопросил Юркин. — На что это вы намекаете? Не было никакого толчка! Я просто выполнил свой депутатский долг, вот и все. И нечего разводить здесь инсинуации!

Турецкий вздохнул.

— Хорошо, — сказал он, — я понял. Значит, запрос вы написали просто по вдохновению. Решили — и написали. Так?

Юркин кивнул:

— Так. Если называть «вдохновением» долг перед своим народом.

— Но почему вдруг вы решили выполнить свой долг именно таким образом?

— Как это почему?! — вновь взвился депутат. — Неужели такие вещи нуждаются в объяснении? Депутат — это выразитель чаяний народа. Когда одни жируют и воруют, а другие прозябают в нищете — разве это справедливо? — Юркин яростно усмехнулся и покачал головой: — Нет! Люди вправе знать, куда и на что тратятся богатства их земли. А значит, и их собственные богатства. — Он подозрительно прищурился на Турецкого: — А сами-то вы что, с этим не согласны, так я понимаю?

— Ну почему же, — пожал плечами Александр Борисович. — В принципе, вы абсолютно верно рассуждаете. Вот только…

— Что?

И тут в лице Турецкого произошла разительная перемена. Оно слегка вытянулось, осунулось и стало сухим и строгим, как у школьного учителя. Его серые глаза сверкнули холодным блеском. Турецкий прищурился, резко подался вперед и сказал голосом веским и ледяным, как у прокурора, обличающего преступника:

— А то, уважаемый Олег Иванович, что ни черта у вас не сходится. Ясно вам? Не схо-дит-ся.

— То есть как это не… — испугался Юркин. — Позвольте!.. Вы что же, в чем-то меня подозреваете?

— Я подозреваю вас в том, что вы говорите ложь! — резко сказал Турецкий. — Между прочим, за дачу ложных показаний у нас в стране предусмотрена уголовная ответственность.

— Ка… какая ответственность? — побледнев, проговорил Юркин.

— Уголовная! — грозно прорычал Турецкий. — И если будете юлить, я сделаю все, чтобы испортить вам жизнь.

— Мне? Жизнь? — Испуг у депутата прошел, и теперь глаза его загорелись яростью, обидой и негодованием. — Перестаньте! — обиженно проговорил он. — Слышите, перестаньте разговаривать со мной таким тоном! Я вам не мальчишка какой-нибудь! Я — народный депутат! И пусть борзописцы обвиняют меня в чем хотят! Пусть пишут в своих гнусных статейках, что я действовал «по заказу»! Да если и так — ну и что с того? Какое, собственно, им до этого дело? А если заказ совпадает с моим личным мнением, а? А если я нашел истинных единомышленников? — Юркин говорил все яростнее и горячее, явно потеряв осторожность. Он почти кричал. — Неужели господа борзописцы думают, что нас, честных людей, мало? Что мы не найдем помощи, если захотим? Или что другие честные люди, радеющие за благо государства, не могут обратиться к нам за помощью? Могут! И мы им поможем! Поможем, потому что у нас одно общее дело — посадить преступников в тюрьму! И каждый честный гражданин обязан оказать государству помощь, если государство обратится к нему с такой просьбой! И…

Внезапно Юркин осекся и уставился на Турецкого так, словно только что его увидел. Затем он явно сконфузился (видно, увлекшись демагогией, позабыл, что он здесь не один, и слишком уж сильно разоткровенничался) и, слегка порозовев, проговорил:

— Впрочем, вы не должны расценивать эти мои слова в том смысле, что я действовал по чьему-то наущению. Я абсолютно не это имел в виду.

— Я понимаю, понимаю, — кивнул Турецкий. — Вы имели в виду только то, что имели.

— На что это вы намекаете? — нахмурившись, спросил Юркин.

Турецкий усмехнулся:

— Упаси меня Боже на что-либо намекать. Я имею в виду только то, что, выражаясь подобным образом, вы выражали именно то, что выражали, и имели в виду только то, что хотели иметь. Но я не имею в виду выражения, в которых вы это выражали. Вот и все.

Юркин озадаченно посмотрел на Турецкого. Александр Борисович невинно ему улыбнулся и уточнил:

— Значит, вам надоело терпеть беспредел, который творят в стране олигархи, и вы решили прижать их к ногтю. И решение это вы приняли сами, без чьего-либо совета. Я все правильно понял?

Юркин долго молчал. Видимо, насмешливая тирада Турецкого расстроила какую-то микросхему в его мозгу, и случился сбой программы. Затем депутат устало вздохнул и ответил с обидой в голосе:

— Я не говорил, что ни с кем не советовался. Но это уже мое личное дело, с кем мне советоваться. Между прочим, мне очень странно, что следователь из Генпрокуратуры разговаривает со мной подобным тоном. Ведь преступник не я, а он — Боровский. И его приспешник Ласточкин. И сколько веревочке ни виться… исход известен! С этими мерзавцами вы должны разговаривать таким тоном, а не со мной. — Юркин посмотрел на часы, затем перевел взгляд на Турецкого и сказал: — Знаете что, Александр Борисович, я думаю, что наша встреча закончена. Я сказал вам все, что мог сказать. Большего от меня не ждите.

На этом разговор был закончен.

Расставшись с Юркиным, Турецкий был на девяносто процентов уверен, что депутат поет с чужого голоса. Слишком глупым, трусливым и мелким человеком он был, чтобы решиться самостоятельно бросить вызов самым богатым людям России. Но кто именно нашептывал на ухо Юркину нужные слова? С чьего голоса он пел и что именно задумал этот таинственный змей-искуситель, работающий «во благо государства»? Это еще предстояло выяснить.

6. Гафуров

Завидев идущего по коридору Гафурова, Турецкий поморщился. Этот человек был ему неприятен, и Александр Борисович подозревал, что чувство его взаимное. Однако Гафуров шел навстречу, и от рукопожатия было не отвертеться.

Гафуров широко улыбнулся Турецкому — искоркой сверкнул золотой зуб:

— А, Александр Борисович! Наше вам!

Они остановились и пожали друг другу руки. Турецкий хотел было идти дальше, но Гафуров его удержал.

— Послушай, старик, — обратился к Турецкому Гафуров со своей извечной восточной загадочной полуулыбкой, — зачем тебе это надо, а?

— Что именно? — не понял Турецкий.

Гафуров дернул уголком рта:

— Брось, старик. Ну зачем ты копаешься в деле Ласточкина? Тебе что, своего дела мало?

Турецкий ничего на это не ответил, тогда Гафуров продолжил:

— Я слышал, генеральный страшно недоволен тем, что ты так долго с ним возишься. Дело-то пустяковое. Повздорили два толстосума, один другого пришил. Сажай этого фраера, и дело с концом. Народ тебе только спасибо скажет. И то дело — Боровский не только Риневича той пулей пришпилил, но и на своей паразитической деятельности крест поставил. Как говорится — одним выстрелом двум зайцам яйца отстрелил!

Гафуров рассмеялся, довольный своей шуткой, но Турецкий оставался серьезным.

— Мне бы твою уверенность, — негромко проворчал он.

Гафуров перестал смеяться и удивленно приподнял черные «шамаханские» брови:

— А что у тебя за сомнения? Ведь убийство-то было при свидетелях. Да и Боровский твой вроде бы не отпирается. Я же говорю — дело плевое. Ты становишься излишне щепетильным, Турецкий. И это не к добру.

Турецкий небрежно пожал плечами и сказал:

— Посмотрим. Извини, мне пора.

Он повернулся, чтобы идти, но Гафуров сказал ему в спину:

— Ласточкину не отвертеться. Я кое-что раскопал.

Турецкий остановился и обернулся:

— Что?

— Я говорю, Ласточкин влип. Интересный фактик: глава администрации закрытого города Лесной в Свердловской области незаконно предоставил «Юпитеру» налоговые льготы на сумму девять миллиардов рублей. Часть соглашений с администрацией города Лесной подписана Антоном Ласточкиным. Так что он влип.

— Это предположение или у тебя есть факты?

Гафуров самодовольно кивнул:

— Есть. Все есть. От этого он уже не отвертится.

Турецкий посмотрел Гафурову в глаза и сказал с легкой усмешкой:

— Что ж, если он виноват, то он ответит. Извини, у меня много дел.

Он отвернулся и зашагал по коридору.

— Только не лезь в мое дело, Турецкий! — крикнул ему вслед Гафуров. — Не наступай мне на пятки! Я этого не люблю!

— Ничего, полюбишь, — проворчал себе под нос Турецкий, но оборачиваться не стал.

Гафуров постоял, посмотрел ему вслед, затем пожал плечами, повернулся и пошел по своим делам.

Глава четвертая

Разные судьбы

1. Телки

— Пятнадцать… Шестнадцать… Семнадцать… Восемнадцать… Девятнадцать… И… Давай, Геня, жми! Не позорь мою больную голову!.. Двадцать! — объявил Алик Риневич и пару раз хлопнул в ладоши, изображая бурные аплодисменты.

Боровский спрыгнул с турника на землю и, тяжело дыша, отошел в сторону, уступая место другому бойцу. Риневич подошел к нему и одобрительно похлопал по потной лопатке:

— Молодец, мужик. У меня больше восьми никак не получается.

— А больше и не надо, — хрипло выдохнул Боровский.

Алик покачал головой, окидывая взглядом плотную, мускулистую фигуру Боровского, и сказал:

— Не скажи. Бабы любят амбалов. Мне бы такие бицепсы, как у тебя, я бы пол-области перетрахал. Кстати, Геня, нынче делаем ноги.

Боровский вытер ладонью пот со лба и хмуро посмотрел на Алика:

— Опять в самоволку? Куда на этот раз?

— Да мы тут с ребятами прошерстили окрестности и нашли неподалеку клуб. Тут, в соседней деревне.

— И че там?

— Че, че! Телки! Одна другой лучше. И во-от с такими буферами. — Алик показал, с какими. — А рядом хата, где самогонкой можно разжиться.

— Опять напьешься, и башка с утра будет раскалываться, — неодобрительно сказал Геня. — Мало тебе того сотрясения? Тебя вообще должны были демобилизовать, а ты тут в Максима Перепелицу играешь.

Алик поморщился (он терпеть не мог, когда друг начинал его поучать):

— Да ладно тебе нудить. Не демобилизовали же, значит, все в порядке с башкой.

— Просто скандала не хотели, — сказал Боровский.

Алик махнул рукой:

— Че теперь-то об этом базарить? Все уже позади. Короче, ты идешь или нет?

Генрих подумал и ответил:

— Нет.

— Ну и дурак, — пригвоздил его Алик. И сердито добавил: — Сиди тут и дрочи, как старый пень. А мы с пацанами развлечемся как следует.

— Рядовой Риневич, к перекладине! — раздалась команда.

Алик вздохнул, тихо матюкнулся и медленно, вразвалочку двинулся к турнику.

А к Генриху подошел еще один приятель — невысокий, тощий и шустрый — по кличке Заноза. Заноза весело посмотрел на Генриха и спросил:

— Слышь, Боровский?

— Чего? — с неохотой отозвался Генрих. Этот мелкий, язвительный и болтливый парень был ему не по душе.

— Ты че, в натуре, с нами не идешь?

Генрих покачал головой:

— Нет.

— А че так?

— Не хочется.

— Чего? Баб? — съязвил Заноза. — А кого хочется?

Генрих метнул на него грозный взгляд, и Заноза примирительно поднял руки:

— Молчу, зёма, молчу. Уж и пошутить нельзя.

Заноза отошел, но еще некоторое время ехидно косился на Боровского.

Генрих сел на лавочку, рядом с Леней Розеном.

— В самоволку, что ли, зовут? — спросил Розен.

— Ну.

Леня внимательно посмотрел на Генриха.

— А ты? — спросил он.

— А я не собираюсь, — ответил Боровский.

— Ясно.

Некоторое время они молчали. Генрих незаметно поглядывал на Розена. Парень и впрямь был очень красив. Точеный профиль, нежная кожа, бархатистые глаза — прямо Ален Делон в молодости. Леонид перехватил взгляд Генриха, и тот поспешно отвел глаза. Теперь уже Розен разглядывал лицо Боровского. Это вывело Генриха из себя.

— Чего ты на меня так смотришь? — сурово спросил он.

Розен усмехнулся:

— Да так, ничего. Нравишься ты мне.

Боровский повернулся к Розену и сдвинул черные брови:

— В каком смысле?

— В прямом, — с прежней полуулыбкой, полуусмешкой ответил Леонид. — Как мужчина.

Боровский покраснел и торопливо оглянулся — не слышал ли кто признания Розена? Но рядом никого не было, бойцы сгрудились у турника. Леонид заметил беспокойство Боровского и сказал с какой-то непонятной печалью в голосе:

— Да ладно, Генрих, не напрягайся, я пошутил.

— А я и не напрягаюсь, — отозвался Боровский, стараясь придать своему голосу легкомысленный тон.

— Вот и молодец, — ответил Розен.

Несколько секунд они сидели молча, не глядя друг на друга. Обоим вдруг стало страшно неловко. И если преобладающим чувством Боровского был стыд, то Леня Розен чувствовал только боль.

Наконец он поднялся со скамьи, тихо произнес: «Так держать, Геня» — и, по-прежнему не глядя на Боровского, направился к остальным парням.

Генрих посмотрел ему вслед и почувствовал непонятную тоску. Он понял, что то, чего он так боялся, произошло. И произошло давно. Теперь уже можно… нет, нужно было себе в этом признаться.

Это было через несколько дней после той памятной драки с «дедами». Едва только улеглись страсти, Леонид Розен подошел к Боровскому и сказал:

— Твои синяки уже проходят. Ты стал выглядеть лучше.

— Хочется верить, — усмехнулся в ответ Генрих. — Ты тоже неплохо выглядишь.

Розен улыбнулся своей ясной, чистой улыбкой.

— Да, — сказал он. — Шрамов на лице не останется, а это самое главное. Ты ведь знаешь, как важна для актера внешность.

— С твоей внешностью все в порядке, — заверил его Боровский. — Так что держи хвост пистолетом. Мы еще автографы у тебя брать будем.

Он хотел хлопнуть Розена по плечу, но сдержался. Внутренний голос сказал ему, что этого не следует делать, что проявлять дружеские чувства таким пацанским способом будет не совсем кстати. Слишком уж хрупким и нежным цветочком был этот Розен, слишком уж женственным. Хотя дрался он, конечно, как лев. Генрих улыбнулся своим мыслям.

— Ты чего улыбаешься? — спросил его Леонид.

— Да вспомнил, как ты кинулся на этого урода. Я чуть сам не обделался от страха.

— Не преувеличивай, — весело отозвался Розен. — Я всю драку провисел на плечах у Рябого, а вот ты… Ты здорово дрался, Генрих.

Продолжая улыбаться, Розен посмотрел на Боровского долгим и каким-то отстраненно-задумчивым взглядом, словно строил по отношению к нему в мыслях какие-то планы.

— Расскажи мне, как ты жил на гражданке? — попросил Леонид.

Генрих пожал плечами:

— Да как жил, как все. Пил пиво, куролесил… Ничего особенного.

— И по девчонкам, наверно, ходил?

В обращении между парнями слово «девчонки» почти не употреблялось. Они заменяли его на «бабы», телки, «феи» и прочие лихие словечки из лексикона записных бабников. «Девчонками» парни называли только своих постоянных подруг, тех, кто (как они надеялись) ждет их дома и скучает по ним. Например, «дома у меня есть девчонка, вернусь — поженимся» или «моя девчонка сейчас, наверно, в универе, эх, хоть денек бы с ней сейчас погулять», и тому подобное.

Поэтому Боровскому стало как-то неловко. В отличие от слова «телки» слово «девчонки» настраивало на какой-то лирический и очень серьезный лад.

— Девчонки, наверное, от тебя были без ума? — снова сказал Леонид.

— А то! — залихватски ответил Боровский. — По телкам мы с Аликом любили пройтись. Были у нас и молодые, и старые. Как говорится, хрен ровесников не ищет!

Генрих повторил любимую поговорку Алика Риневича. На гражданке он никогда так не говорил, и ему стало немного неловко.

Казалось, Розен понял смятение Боровского.

— Не обязательно говорить о женщинах так грубо, — сказал он.

Генрих смутился:

— Вообще-то, да. Это я так… к слову пришлось.

Розен помолчал. Потом спросил, голосом тихим и мягким:

— Генрих, а ты любил кого-нибудь?

— Что? — вскинул голову Боровский.

— По-настоящему… Чтобы при виде девушки сердце начинало биться, как сумасшедшее. И чтобы жить одной только мыслью об этом человеке.

Боровский пожал плечами:

— Да вроде нет. А ты?

Розен вздохнул:

— И я нет. А тебе хотелось бы?

— Что хотелось бы? — наморщил лоб Боровский.

— Ну, полюбить? Ведь это такое прекрасное чувство — любовь.

«Бредовый какой-то разговор», — подумал Генрих.

— Я об этом не думал, — сухо сказал он.

— А я думал. — Леонид наклонился, сорвал травинку и вставил ее в рот. Немного пожевал, размышляя, потом повернулся к Генриху и сказал: — Генрих, а что бы ты подумал, если бы я… если бы я сказал тебе, что знаю человека, который… любит тебя?

Лицо Боровского залилось краской. Он понял, куда клонит Розен. Генрих никогда еще не сталкивался с такими людьми, и поэтому все происходящее казалось ему какой-то бездарной и абсурдной пьесой, разыгрываемой в дешевом самодеятельном театре. И на всем этом был какой-то пошлый налет, заставлявший Боровского морщиться (хотя он и скрывал свои чувства).

— Ничего бы не подумал, — сказал Боровский.

Леонид улыбнулся и лукаво спросил:

— Даже не спросил бы меня, кто этот человек?

Боровский покраснел еще больше. Его красивое округлое лицо стало совершенно багровым.

— Ну почему бы не спросил? — неуверенно промямлил он. — Спросил бы.

— Тогда можешь спрашивать прямо сейчас, — четко и ясно произнес Розен.

Неизвестно почему, но Боровский вдруг почувствовал такой стыд, что готов был провалиться сквозь землю. Черт его знает, что нужно сказать, чтобы перевести беседу в другое, правильное, русло. А то, что беседа приобрела неправильный оттенок и что она вот-вот превратится во что-то противоестественное и омерзительное, это Генрих понимал.

— Рядовой Боровский! — раздался высокий и визгливый голос прапорщика.

Никогда еще Генрих так не радовался появлению прапорщика. Он ухватился за этот мерзкий голос, как за спасительную соломинку.

— Прости, меня зовут, — сказал он Розену.

Тот понимающе кивнул.

— Рядовой Боровский, где вас черти носят!

Генрих вскочил со скамейки, нахлобучил на голову пилотку и побежал на зов. Если бы он обернулся, он бы увидел, каким долгим и печальным взглядом проводил его Леня Розен. Когда же Боровский свернул за угол, Розен вздохнул и, уставившись в одну точку прямо перед собой, уныло покачал головой.

С того памятного для обоих разговора прошло несколько месяцев.

…Генрих сидел на той же самой скамейке, что и тогда. Сидел, понурив голову и поглядывая исподлобья на сослуживцев, обступивших турник. Ох, если бы только решать личные проблемы было так же просто, как подтягиваться на перекладине, подумал Боровский. Бицепсы! Зачем нужны эти бицепсы, если не можешь ответить сам себе на самые простые вопросы?

Проблема отношений с Розеном осложнялась тем, что Генриху этот парень нравился. Очень нравился. Он был красив, высок и изящен. Он нравился Боровскому, как нравятся киноактеры, как нравятся произведения искусства. Однако в чувственном наслаждении, которое он испытывал, глядя на Розена, не было ничего, связанного с похотью и зовом плоти. Или… было? Иногда Генриху казалось, что он и впрямь смотрит на Леонида не как на мужчину. Слишком уж нежен и женствен был Розен. Слишком уж бархатными были его глаза, и слишком уж пристально смотрел он на Боровского, когда взгляды их случайно пересекались. И в эти редкие моменты сердце Генриха действительно начинало биться чаще, чем обычно.

— Розен! — раздался призывный крик командира.

Леонид подошел к перекладине. Он подпрыгнул с легкостью гимнаста и тут же, с ходу, стал подтягиваться. Подтягивался он ловко и технично, словно это не требовало от него никаких усилий. Тонкое, смуглое тело было натянуто как струна. Каштановая голова легко взмывала над перекладиной. Боровский смотрел на него и не мог отвести взгляд. Он почувствовал в душе какое-то неясное томление.

Самые опасные предположения Боровского начинали сбываться. «Неужели я и в самом деле педик?» — тоскливо подумал он. Дурацкое и гнусное слово «педик» заставило Боровского усмехнуться, хотя усмешка получилась горькой. «Нет, ты не педрила! — злобно сказал ему внутренний голос. — И хватит забивать себе голову всякой чушью! Если этот ублюдок подкатит к тебе еще раз, просто дай ему по зубам! Это отобьет у него охоту делать пошлые намеки!»

Боровский решительно поднялся со скамейки. Он подошел к Риневичу и негромко сказал:

— Слышь, Алик?

— Чего? — повернулся тот.

— Когда будете делать ноги, разбуди меня. С вами пойду.

Риневич окинул его веселым взглядом и кивнул:

— Вот это дело! Наконец-то ты созрел. А то корчишь тут из себя праведника. Аж перед пацанами неудобно. Что это, говорят, у тебя за друг такой? По бабам не ходит, на самогонку не скидывается. — Ухмылка Алика стала еще шире, как с ним всегда бывало, когда он смущался. Он лихо сплюнул через плечо и задумчиво добавил: — Намеки всякие делают…

— Хватит трепаться, — оборвал его Боровский. — Сказал — пойду, значит, пойду.

— Как скажешь, — покорно согласился Риневич.

2. Самоволка

Покинув расположение части, самовольщики заскочили на пять минут в полуразвалившийся амбар, стоящий тут с незапамятных времен, и, скинув с себя обмундирование, переоделись в припрятанные здесь же гражданские шмотки — брюки, олимпийки, затертые пиджаки и заношенные до дыр кеды. Вид у них был, конечно, не фартовый, но для здешних полудиких мест вполне приличный.

Переодевшись, они двинулись к клубу. По пути ребята сделали еще одну остановку, затарившись у лысого деда, которого в поселке прозвали Леший, двумя бутылками вонючего самогона. Самогон был опробован тут же, поэтому к клубу парни подходили уже изрядно навеселе.

Клуб был небольшим, однако кирпичным, что для здешних мест было большим достижением. Этот захудалый образчик советского зодчества представлял собой кирпичную белую коробку с двумя деревянными пристройками. Фасад клуба украшали четыре белые колонны с облупившейся кое-где штукатуркой.

Возле колонн в сумраке позднего вечера стояли несколько местных парней с тлеющими сигаретами в руках. Они неприязненно покосились на пятерых самовольщиков, приближающихся к клубу, однако ничего не сказали. Когда солдаты поравнялись с курильщиками, те вяло кивнули в ответ на их приветствия. Два парня даже пожали солдатам руки — на правах старых знакомых. Связываться с солдатами было рискованно, так как их в здешних местах было гораздо больше, чем местных парней, поэтому самовольщиков побаивались и уважали.

Танцы шли под радиолу. Какое-то время Генрих просто стоял у стены, наблюдая за тем, как лихо отплясывают в кругу местных барышень его сослуживцы. «Какого черта я здесь делаю?» — спрашивал он себя. Во рту у Боровского до сих пор был неприятный осадок от самогонки. Танцевать ему не хотелось. Местные барышни, большинство из которых смело выставляли напоказ пухлые ляжки, обтянутые черной сеткой чулок, его абсолютно не привлекали. Они были вульгарные, чрезмерно упитанные, чрезмерно накрашенные и почти все пьяные.

Эх, да надо нам жить красиво!

Эх, да надо нам жить раздольно!

Бо-га-тырс-кая наша сила!

Сила ду-ха! И сила во-ли!

Радиола надрывалась, но Боровского это не радовало. Подошел запыхавшийся Риневич.

— Ну че, Геня, — задорно подтолкнул он Генриха плечом, — не в кассу тебе наша гулянка?

Генрих пожал плечами:

— Почему, нормально. Самогонка только тухлая. До сих пор в глотке стоит.

Риневич махнул рукой:

— Да ладно тебе придираться, старик. Ты же не в Москве. — Алик окинул Боровского насмешливым взглядом, прищурился и добавил: — Радуйся жизни, пока молодой, и забудь о своих московских закидонах. Вот как я!

— Да я не поэтому, — вновь пожал плечами Боровский. — Просто…

— Просто бабы тебе не нравятся, — закончил за него Риневич. — Ой, смотри, Геня, не к добру это.

— Да при чем тут бабы! — вспылил Боровский. — Просто я…

Но тут музыка затихла, и Генрих не стал договаривать.

— А теперь — белый танец! — радостно объявил ведущий, невысокий, плотный мужичок, стоявший на страже радиолы. И разъяснил во избежание «непоняток»: — Дамы приглашают кавалеров!

Раздались медленнные аккорды, и вслед за тем сипловатый голос трогательно запел:

Земля в иллюминаторе,

Земля в иллюминаторе,

Земля в иллюминаторе видна.

Как сын грустит о матери,

Как сын грустит о матери,

Грустим мы о земле, она — одна.

А звезды тем не менее,

А звезды тем не менее,

Чуть ближе, но все так же холодны.

И как в часы затмения,

И как в часы затмения,

Ждем света и земные видим сны.

И снится нам…

— О! — сказал вдруг Риневич. — Кажется, к нам приближается таинственная незнакомка. Старик, соберись!

Генрих проследил за его взглядом и увидел приближающуюся девушку. Она была довольно высокая и вполне стройная (особенно в сравнении с «местным женским контингентом», как называл поселковых девушек Алик). Рыжеватые, всклокоченные по последней моде волосы, полнокровное конопатое лицо, белозубая улыбка и наглые зеленые глаза — вот как она выглядела, эта «таинственная незнакомка».

Алик прикрыл рот рукой и тихо проговорил, не глядя на Генриха:

— Интересно, кого она выберет? Если тебя, то у нее явно нет вкуса. А если меня, то…

Девушка подошла к парням вплотную, посмотрела на Боровского и с улыбкой сказала:

— Вас можно?

— Меня? — Генрих стушевался. — Э-э…

— Да можно его, можно, — сообщил Алик. — Но только за большие деньги.

— Вот как? А кому платить? — задорно спросила рыжая.

Алик ухмыльнулся и деловито сообщил:

— Мне. Я — его личный администратор.

— Трепло ты, а не администратор, — сурово осадил его Боровский. Потом отклеился от стены и сказал, обращаясь к девушке: — Пошли!

И двинулся к танцевальной площадке, где уже топтались, тиская друг друга в объятиях, несколько пар. Боковым зрением Генрих увидел, какими недобрыми взглядами провожают его поселковые парни. По всей вероятности, рыжая девчонка считалась у них местной красавицей. Эта мысль, наряду с шевельнувшейся тревогой, принесла Боровскому определенное удовольствие.

Дойдя до самого центра зала, Генрих обернулся и крепко обхватил девушку за талию.

— Ой, — тихо сказала она и улыбнулась. — А ты сильный.

Рыжая положила Генриху руки на плечи, и они стали танцевать.

— Ты из военной части, да? — спросила рыжая, стараясь заглянуть Боровскому в глаза.

Генрих сурово кивнул:

— Да.

— А как тебя зовут?

— Генрих.

Рыжая хихикнула.

— Это имя или кличка? — весело спросила она.

— Имя, — ответил Боровский.

— Ох ты! Ты что, немец?

— Скорей еврей.

— Еврей? — Девушка недоверчиво оглядела красивое лицо Боровского. — А вроде непохож. Мой папа говорит, что у евреев лица птичьи.

— Все правильно, птичьи, — подтвердил Генрих. Поднял брови и насмешливо спросил: — А разве я не похож на орла?

Рыжая засмеялась:

— Похож! Очень похож! А я — Марина. Красивое имя, правда?

— Правда.

— Знаешь, что оно означает?

— Морская, — сказал Генрих.

Марина радостно кивнула:

— Точно! Сразу видно, что ты умный. Не то что наши ребята. Увиваются за мной стаями, и с виду все приличные. А как всмотришься повнимательней — так все дураки.

Рыжая презрительно наморщила конопатый носик.

«Значит, и правда местная красавица», — подумал Боровский и покосился на группу местных парней, стоявших у стены. Они о чем-то тихо перешептывались, поглядывая на него и Марину и скаля зубы.

Боровскому вдруг захотелось позлить их еще больше. Он наклонился к самому ушку девушки и стал шептать ей всякую смешную чушь, почти не акцентируясь на том, что говорит. Говорил он задорно и весело, и Марина хихикала. Ей явно доставляло удовольствие танцевать с «городским» парнем, таким умным, таким вежливым и таким красивым.

— Ну, старик, ты даешь! — сказал Алик. — Урвал самую красивую девчонку в поселке! Ты видел, как на тебя местные шнифтами зыркали?

— Угу.

— Намылят они тебе шею, как пить дать.

Боровский скривил губы и презрительно сказал:

— Сами умоются.

Алик посмотрел на него одобрительно.

— Слова не мальчика, но мужчины, — кивнул он. Затем хлопнул Боровского ладонью по плечу и с энтузиазмом добавил: — Не боись, старик. Если что — в обиду не дадим.

— Уж надеюсь, — усмехнулся Генрих.

Она подошла незаметно, так, что даже Риневич не успел ее заметить. Подошла и сказала:

— Генрих, можно тебя на минуточку?

Услышав свое имя, Боровский вздрогнул от неожиданности и обернулся. Рыжая Марина стояла перед ним с робкой улыбкой на полуоткрытых пухлых губах.

— Что? — переспросил он.

— Мне нужно сказать тебе пару слов, — сказала Марина. — Ты не против?

Риневич легонько подтолкнул Боровского к Марине.

— Чего встал, Ромео? Топай давай, девушка ведь просит.

— Иди за мной, только не сразу, а через полминуты. Встретимся возле туалета, — сказала Марина, повернулась и направилась к выходу из зала.

Боровский выждал положенное время и тоже пошел к выходу. Он прошел мимо суровых местных парней, проводивших его холодными, ненавидящими взглядами, нарочно чуть замедлив шаг, затем двинулся дальше.

В холле стоял полумрак. Боровский прошел по полупустому коридору и подошел к двери туалета.

— Генрих, — окликнул его негромкий голос.

Боровский обернулся. Марина выдвинулась из ниши. Лицо ее смутно белело в темноте.

— Иди сюда! — прошептала девушка.

Боровский шагнул к ней. Она схватила его за руку и быстро повлекла за собой. Они прошли по какому-то узкому темному коридорчику и остановились возле деревянной двери с прибитой к ней блестящей табличкой.

Марина достала из кармана кофты ключ, быстро вставила его в замочную скважину, повернула, сухо щелкнув замком, и дверь распахнулась.

Марина повернулась к Боровскому. Ее большие глаза мерцали в темноте холодноватым светом.

— Ну что же ты встал? — тихо сказала Марина. — Или ты боишься?

— Ничего я не боюсь, — пожал плечами Боровский и шагнул в открывшийся проход.

Марина скользнула за ним, прикрыла дверь и закрыла ее на замок.

— Здесь темно, — сказал Боровский, силясь разглядеть в темноте стены и обстановку кабинета (а то, что это был именно кабинет, он понял по длинному полированному столу, поблескивающему в тусклом свете фонарей, струящемся в незашторенное окно).

Марина улыбнулась, блеснув белоснежной полоской зубов.

— А ты хочешь, чтобы был свет?

— Да нет, — сказал Генрих.

— Тогда заткнись и иди ко мне!

Она схватила его за руку, с силой привлекла к себе и крепко поцеловала в губы.

Генрих, мгновение поколебавшись, обнял Марину за талию. Какое-то время они целовались. Затем опытная и умелая рука Марины скользнула по животу Генриха и остановилась на ширинке брюк.

— Парни называют меня рыжей бестией, — тихо сказала Марина. — Ты хочешь меня?

Голос у нее был возбужденный и хриплый.

— Я? Конечно. Но… сюда могут войти.

И вновь ровная полоска Марининых зубов блеснула в сумраке кабинета.

— Не войдут, — сказала она. — Ключ есть только у меня.

Генрих немного помолчал, потом спросил:

— А где мы?

— В красном уголке, — ответила Марина. — Я председатель поселкового комитета комсомола. — Она нежно поцеловала его в мочку уха и прошептала: — Не бойся, милый, сюда никто не войдет. Делай со мной все, что хочешь.

Генрих кивнул и снова обнял Марину. Целуя девушку, он запустил руку ей под кофточку и обхватил ладонью грудь, а другую руку просунул за резинку юбки, продвигаясь все ниже и ниже. Он почувствовал пальцами упругую ягодицу Марины, погладил ее по бедру, потом, продолжая целовать «рыжую бестию», скользнул пальцами по шелковистым волосам ее лобка. Сердце Боровского учащенно забилось, и в тот же момент он вдруг почувствовал где-то в глубине души нарождающуюся панику. Дело было в том, что он не чувствовал возбуждения. Вернее — он не чувствовал должного возбуждения. Марина уже успела расстегнуть молнию на его ширинке и теперь обхватила пальцами его естество. Однако это обстоятельство не произвело на Боровского должного эффекта.

До сих пор Генрих никогда не был с женщиной настолько близок. И вот ему предоставился реальный шанс расстаться с опостылевшей девственностью, и он вдруг испугался, что не сможет сделать все так, как нужно.

Паника нарастала. Марина почувствовала, что с кавалером что-то не так. Она отпрянула от Боровского, посмотрела ему в лицо и удивленно спросила:

— Что случилось?

— Ничего, — ответил Боровский. — Просто я… — И вновь, как и в разговоре с Аликом, он не смог договорить. Он просто не знал, что сказать.

— Наверно, у тебя это в первый раз? — вдруг догадалась Марина.

Боровский не ответил. Ему страшно захотелось оттолкнуть от себя эту рыжую девчонку, ударить ее по лицу так, чтобы она перестала улыбаться. Желание было настолько сильным, что он еле сдержался.

«Сейчас она скажет, что я педик», — пронеслось в голове у Боровского. Эта мысль заставила его судорожно сжаться, словно он ожидал удара.

— Ты слишком сильно напрягся, — тихо и ласково сказала Марина. — Расслабься. Ты все делаешь правильно. Так же, как другие парни. Даже лучше, потому что ты… нежный.

Она с нежностью провела губами по его щеке и прошептала:

— Расслабься, я все сделаю сама.

Боровский молчал. Он готов был провалиться сквозь землю от стыда или хотя бы выскочить из этого проклятого кабинета, но между ним и дверью стояла Марина, и у него не хватило духу оттолкнуть ее.

— Расслабься, — повторила Марина, еще раз крепко поцеловала его в губы и вдруг скользнула вниз.

— Что ты… — начал было Боровский, машинально стараясь удержать ее, и вдруг понял, что она собирается делать.

Страх опозориться, оказаться несостоятельным, стал еще сильнее. Не в силах больше ни думать, ни говорить, Генрих закрыл глаза.

— Думай о приятном, — услышал он голос Марины, донесшийся до него, словно из другого мира.

И он сделал так, как она сказала. В памяти Генриха всплыло Черноморское побережье, где он отдыхал с родителями прошлым летом: синие и теплые морские волны, белый, прогретый солнцем галечник, яркое солнце, красный закат и легкое дуновение бриза. Боровский улыбнулся воспоминаниям. Не сознавая, что делает, он вызвал в памяти лицо Лени Розена — худощавое, нежнокожее, с приветливой улыбкой и лучистыми глазами.

— Ты мне нравишься, — прошелестели губы Розена. — Правда, нравишься. Мне с тобой спокойно и хорошо.

Генрих тоже хотел сказать ему в ответ что-нибудь хорошее, но тут он вдруг вспомнил, где и с кем он находится, и открыл глаза.

В кабинете было уже не так сумрачно, как вначале. Глаза привыкли к темноте. Генрих слышал хрипловатое дыхание Марины. Она знала свое дело. Она действовала предельно деликатно и мягко, и вскоре Боровскому удалось успокоиться и расслабиться. Ему не верилось, что все это происходит с ним. Чувство было такое, словно он наблюдает за собой и за Мариной со стороны.

Генрих ласково провел ладонью по ее пушистым волосам. Марина взяла его руку, поднесла ее к своим губам и поцеловала в ладонь. Губы у нее были мягкими и теплыми. Постепенно страх окончательно ушел, уступив место сладостной истоме.

Генрих понял, что с ним все в порядке.

3. Открытие Лени Розена

Собственное имя нравилось ему с детства. Особенно фамилия: «Розен» — в ней сочетались красота (красная нежная роза!) и аристократизм (Розен — это вам не какой-нибудь Иванов или Петров!) К тому же по фамилии невозможно было угадать, кому она принадлежит — мужчине или женщине, и в этом Леонид находил определенную интригу и какую-то хрупкую декадентскую тайну. Эта фамилия должна была принадлежать поэту или артисту. А принадлежала ему — ефрейтору пограничных войск. При мысли о такой несправедливости судьбы на чувственных губах Леонида появлялась горькая усмешка.

На творческом конкурсе в театральный институт он читал стихотворение Поля Верлена в переводе Пастернака. Стихи были очень трогательные и нежные, такие же, как душа Леонида.

Вот зелень и цветы, и плод на ветке спелый,

И сердце всем биеньем преданное вам.

Не вздумайте терзать его рукою белой

И окажите честь простым моим дарам.

Я с воли только что, и весь покрыт росою,

Оледенившей лоб на утреннем ветру.

Позвольте я сейчас у ваших ног в покое

О предстоящем счастье мысли соберу.

На грудь вам упаду и голову понурю,

Всю в ваших поцелуях, оглушивших слух.

И знаете, пока угомонится буря,

Сосну я, да и вы переведите дух.

В приемной комиссии сидели одни мужчины — важные, лощеные, знаменитые. Они слушали внимательно, но от быстрого взгляда Розена не укрылась та ирония, с которой члены комиссии косились друг на друга, когда голос Леонида, не в силах справиться с наплывом чувств, срывался на хрипловатый фальцет.

А когда он дошел до слов «сосну я», один из членов комиссии — вальяжный, расфуфыренный, как петух, чернобородый мужлан — откровенно прыснул в кулак. У его коллег хватило деликатности сохранить серьезные мины, но Леонид видел, что и их это двусмысленное «сосну я» изрядно повеселило.

И тогда Леонид вспылил.

— Я думал, что здесь оценивают актерское мастерство, а не внешний вид и манеру поведения абитуриента, — покраснев от ярости и смущения, проговорил он. — И очень жаль, что вместо интеллигентных и творческих людей я увидел здесь…

Договорить он не успел. Чернобородый мужлан, усмехнувшись, приложил толстый волосатый палец к губам и громко сказал:

— Тс-с-с! Осторожней на поворотах, молодой человек! Будьте сдержанней, если не хотите испортить себе жизнь.

После этого Леониду объявили, что у него проблема с шипящими звуками, и посоветовали позаниматься годик с логопедом. А потом — если у него еще останется желание — попытать счастья вновь.

Когда дверь за Розеном закрылась, он услышал у себя за спиной приглушенный мужской хохот. Затем кто-то громко спародировал его, имитируя хриплый фальцет:

— «У ваших ног сосну я. Переведите дух!» Каково, а?

И снова взрыв хохота. По щекам Леонида потекли слезы. Он вытер лицо рукавом и пошел к выходу.

Плакать Леониду Розену было не впервой. С самого детства он чувствовал себя белой вороной. И не потому, что был слабее других или был чудаком. Внешне он ничем не отличался от других мальчишек, разве что был чуточку чувственнее. До поры до времени он скрывал свою чувственность, предпочитая чтению книг или рассматриванию репродукций в учебниках и альбомах активные игры, спорт, игры в войну или в «казаки-разбойники».

Честно говоря, играть в эти игры ему было скучновато, особенно в войну. Бегать друг за другом с игрушечным пистолетом в руке (пусть даже стреляющим пластмассовыми дисками) ему казалось довольно глупым занятием. Прыганье и кувырканье по расстеленным матам тоже не вызывало в его душе особого энтузиазма. Но внешне он никак не выказывал своих чувство. Когда нужно было показать свою силу и ловкость — он показывал, когда нужно было драться — дрался.

Какое-то время мальчишки даже считали его «самым сильным» в классе, поскольку дрался он, применяя весь арсенал, отпущенный ему природой, включая ногти и зубы (чего другие мальчишки не могли понять, уповая лишь на свои, еще не очень крепкие, кулаки). Ну а поскольку применение ногтей и зубов почти неминуемо приводит к известной кровопотере со стороны противника, Леонида считали жестоким и безжалостным бойцом. А потому побаивались.

Однако к старшим классам ситуация изменилась. Во-первых, Леонид видел все меньше проку в том, чтобы соревноваться с другими мальчишками за право называться самым крутым пацаном в классе.

А во-вторых, вчерашние мальчишки выросли и превратились в здоровенных парней, и теперь уже их кулаки были достаточно крепкими, чтобы нанести противнику значительный урон; гораздо больший, чем тот, к которому приводит применение «женского арсенала» — зубов и ногтей.

Постепенно манеры Леонида Розена стали раздражать одноклассников. До открытого презрения дело еще не дошло, но они стали сторониться Леонида, интуитивно чувствуя, что он «не свой». Так оно и было.

Дело в том, что с самого детства у Розена был один секрет. Впрочем, даже не секрет, а страшная тайна. С самого детства он предпочитал машинам и пистолетам мягкие игрушки и куклы, которые остались от его старшей сестры, умершей от лейкемии, когда его еще не было на свете.

Когда никого не было дома, Леонид доставал из шкафа этих старых кукол и с удовольствием возился с ними, пока мать не возвращалась с работы. Тогда он снова прятал кукол в шкаф и напускал на себя неприступно суровый вид.

Но игра в куклы была лишь половиной его тайны. Самое главное (и в то же время самое тревожное и самое страшное) заключалось в том, что Леонид чувствовал себя… девочкой. В детстве он часто доставал из шкафа платья матери и с упоением разглядывал их, еще не отдавая себе отчета в том, откуда приходит это упоение, с чем оно связано. Возможно, ему хотелось примерить эти платья на себя, но мысль об этом была такой ненормальной и постыдной, что он прятал ее в самые темные закоулки своего сознания, в надежде, что она никогда не выйдет на свет.

Но долго так продолжаться не могло. Однажды, когда Леониду было двенадцать лет, он не сдержался: быстро скинул футболку и трико и, почти не соображая, что делает, надел материнское платье. И в то же мгновение мир переменился для Леонида Розена. Он почувствовал в душе такую сложную гамму чувств, что ни за что не смог бы выразить ее словами. На него вдруг накатили покой и умиротворение, словно он наконец-то обрел свое естество, стал тем, кем давно должен был стать. С тех пор он уже не скрывал от себя своего пагубного пристрастия.

В четырнадцать лет Леонид заработал свои первые деньги — он два летних месяца провел у двоюродного дедушки в колхозе, пропалывая овощи и выпасая лошадей. На половину заработанных денег Леонид купил себе помаду, пудру и разнообразную бижутерию, объяснив продавщице в магазине, что покупает все это для своей девушки.

— Да ты настоящий Дон Жуан! — рассмеялась в ответ продавщица. — Но ты ведь, наверно, ничего в этом не смыслишь? Давай я тебе помогу выбрать.

У продавщицы оказался хороший вкус и болтливый язык. Она примеряла бижутерию на себя, рассказывая Леониду, что и когда следует надевать, объясняла ему, какой цвет помады нынче в моде, и так далее. Это был первый урок женственности, который получил Розен.

Покупки он спрятал у себя в столе, забросав их сверху всякой всячиной — альбомами с марками, набором оловянных солдатиков, старыми учебниками и тому подобной чепухой.

С этого момента жизнь Леонида окончательно переменилась, она стала насыщеннее и счастливее, но вместе с тем и сложнее. Наряду с неизмеримым наслаждением, которое давала ему возможность хотя бы ненадолго почувствовать себя женщиной, в душе Розена появилась тягостная и неискоренимая тоска — тоска по возможности быть самим собой.

Леонид и его одноклассники уже достигли того возраста, когда становятся понятными и презираемыми слова «педик», «гомосек» и другие, менее благозвучные, их синонимы. Розен видел тех, кого так называют, — вертлявых, манерных, ужимистых и несчастных, — но не чувствовал себя таким же, как они. Они, эти странные люди, отвергнутые парии общества, все же сохраняли какие-то мужские черты, хотя и считали себя «третьим полом». Леонид же никаким «третьим полом» себя не чувствовал. Наоборот, с каждым годом в нем все сильнее росла уверенность в том, что он, Леонид Розен, — настоящая женщина, лишь по какому-то чудовищному недоразумению попавшая в мужское тело.

Иногда, в ванной, Леонид с недоумением разглядывал свое тело и думал: неужели это навсегда? И почему эта беда случилась именно с ним?

Испуганный и растерянный, Розен не в силах был носить свою тайну в себе. Это было слишком мучительно — жить второй, тайной, жизнью, о которой никто не знает, носить в себе свою беду, не давая ей шанса выплеснуться наружу. Одним словом, Леониду хотелось облегчить душу. Однажды, когда он и его друг (и одновременно сосед по дому) возвращались из школы домой, Леонид улучил момент и сказал:

— Миха, хочешь, я открою тебе одну тайну?

Друг посмотрел на него с любопытством и кивнул:

— Давай!

— А ты никому не расскажешь?

Поняв, что Леонид это всерьез, друг сделал серьезное лицо, поддел ногтем зуб и клятвенно изрек:

— Могила!

И тогда Розен выпалил, стараясь говорить быстрее, пока скромность и стыдливость не взяли свое:

— Ты знаешь, Миха, а я ведь не пацан. Я — девочка. Правда, правда! Самая настоящая, но только в теле пацана.

Друг остановился посреди дороги и ошалело уставился на Розена.

— Че-то я не понял, — промямлил он. — Ты сказал, что ты — девчонка?

Леонид кивнул:

— Да, Мих. Самая настоящая.

Миха со смешанным чувством недоверия, удивления, любопытства и брезгливости покосился на грудь Розена, на его брюки, затем перевел взгляд на лицо.

— Ты гонишь, что ли? — по-прежнему недоверчиво сказал он.

— Да нет же, правда! Я не знаю, как это объяснить, но это так. Тело у меня такое же, как у тебя, но внутри я — девочка.

Видя, в какое замешательство поверг он друга своим признанием, Леонид не выдержал и улыбнулся.

Миха заметил его улыбку и озлобленно скривился.

— Дурак ты, Розен, а не девочка, — зло сказал он. — Еще раз так пошутишь, я пацанам расскажу. Вот тогда они из тебя и впрямь девочку сделают. А я помогу, понял? Все, пока!

Миха повернулся и зашагал к своему подъезду. Леонид какое-то время смотрел ему вслед, затем вздохнул и уныло поплелся домой.

Больше они с Михой не дружили.

4. Настоящая женщина

Вторая попытка поведать о своей тайне произошла год спустя. Леонид тогда закончил школу и на выпускном вечере первый раз в жизни напился. Домой он вернулся пьяным и уставшим. Мать, будучи женщиной строгой, встретила его гневной тирадой. Но Леонид лишь поморщился и отмахнулся в ответ. Мать окончательно вышла из себя. Она подперла кулаками бока и начала отчитывать сына, усевшегося на диван:

— Ты посмотри, на кого ты похож! Забулдыга! Пьянь! Пьяный мужик! Будешь так напиваться — никогда не станешь человеком, так и помрешь под забором, как твой папаша!

— Мне это не грозит, — спокойно ответил Леонид.

— Что не грозит? — подняла брови мать. — Помереть под забором?

Леонид усмехнулся и покачал головой:

— Стать мужиком. — Он поднял глаза на мать и сказал тоскливым, усталым голосом: — Я женщина, мама. Настоящая женщина. Такая же, как и ты.

— Что? Что ты несешь?

— Это правда, мама. У тебя не сын, а дочь. К сожалению, у меня неправильное тело, и с этим ничего нельзя поделаешь. Я — урод, мама. И это ты меня таким родила. Поэтому… — Голос Розена стал жестким и неприязненным, — …поэтому не тебе меня клеймить. Это из-за тебя я такой, ясно? Только из-за тебя!

Мать побледнела:

— Что ты несешь, Леня? Почему ты так говоришь? Что с тобой происходит?

Она села на диван рядом с Леонидом и попыталась его обнять:

— Объясни мне, что с тобой творится?

Розен дернул плечом и скинул руку матери.

— Ничего, мама. Ничего не творится. — Он приложил ладони к лицу. — Господи, ну почему? Почему ты такая, а? Как ты могла ничего не заметить… за все эти годы?

— Сынок, это правда? Ты правду мне говоришь?

Розен убрал ладони от лица и вскочил с дивана. Глаза его яростно блестели.

— Правду? Ты хочешь знать правду? — Он бросился к столу, рывком выдернул верхний ящик и бросил его на пол.

Вещи высыпались из ящика, разлетелись по полу. Мать прижала руки к груди и испуганно переводила взгляд с искаженного злобой лица сына на разбросанные вещи.

— Вот! — крикнул Розен. — Вот, посмотри! — Он нагнулся и поднял с пола помаду и пудреницу, протянул их матери. — Видишь? Это мое! Я крашу губы и пудрю лицо, ясно?! Всегда, когда тебя нет дома!

— Что ты говоришь, сынок? — лепетала мать. — Что ты говоришь?

— То, что слышишь. Хотя… — Он пожал плечами. — …Разве ты меня когда-нибудь слышала?

Леонид вздохнул и добавил:

— Ладно, мама, давай спать. Утро вечера мудренее.

Утром мать сделала вид, что ничего не произошло, и никогда больше не делала попыток возобновить этот разговор. Однако с тех пор она стала еще холоднее к Леониду, словно в его организме поселилась какая-то тайная зараза, и она отчасти чувствовала свою вину за то, что это произошло.

Леонид также не возвращался к этому разговору. Он просто сделал вид, что никакого разговора не было. Косметику он вернул на прежнее место — в ящик стола. Мать туда никогда не заглядывала. Так что, как говорили древние, все вернулось «на круги своя».

Летом Розен «благополучно» провалился на экзамене в театральный институт, а три месяца спустя он получил повестку в военкомат. В армию Леониду идти не хотелось. Взять в руки оружие означало бы для него предать свое естество, к тому же жизнь в казарме с другими парнями пугала Леонида. Он давно уже стал воспринимать молодых мужчин, как некую враждебную силу, которой ему стоит опасаться.

В последние полтора года парни-одноклассники окончательно отвернулись от него. Они не били его, не обзывали, они просто не разговаривали с ним. И не потому, что бывший друг (Миха) выдал его тайну. Просто парни чувствовали, что Леонид не такой, как они, что он «сделан из другого теста», поэтому и относились к нему, как к чужаку, от которого не знаешь чего ожидать.

Другое дело девушки. Общаться с ними Розену было легко и приятно. У них всегда находились общие темы для разговора. Правда, и тут не обходилось без сложностей: нужно было постоянно следить за собой, чтоб не сболтнуть лишнего. К тому же некоторые девушки откровенно строили ему глазки, намекая на то, что они не прочь продолжить с ним отношения и в более тесном контакте. («Леня, с тобой так легко! Не то что с другими парнями» — так они ему обычно говорили, и Розен знал, что они не кривят душой). Итак, в отношениях с девушками было две сложности. Но, будучи человеком неглупым и находчивым, Розен легко справлялся с обеими.

5. Выбор

Повестка в военкомат заставила Леонида понервничать. Поразмыслив над тем, как себя лучше вести, Леонид пришел к выводу, что самое лучшее в данной ситуации — это сказать врачам, к которым его отправят на медосмотр, правду. Кому из врачей рассказывать — это тоже был не вопрос. Ясно, что психиатру. Ведь с телесным здоровьем у Леонида все было в порядке.

Врач-психиатр оказался приятным пожилым мужчиной с седоватой бородкой и мягкими, интеллигентными глазами, упрятанными к тому же за стекла старомодных очков. Заговорил с ним Леонид робко, запинаясь на каждом слове:

— Доктор, вы… понимаете… — Тут он покраснел и замялся, но взял себя в руки и договорил твердо: — Я не чувствую себя мужчиной.

Врач оторвался от своих бумажек, медленно поднял голову и посмотрел на Розена поверх очков.

— Простите… — Он поправил очки и прищурился. — То есть как же это не чувствуете?

— А вот так, — спокойно ответил Леонид. — Я чувствую, что я не мужчина.

Врач усмехнулся:

— А кто же вы, позвольте узнать? Обезьяна? А может быть, рыба?

Леонид покачал головой и ответил с прежним спокойствием в голосе:

— Нет, доктор. Я — женщина.

Усмешка сошла с губ врача.

— Значит, женщина, — серьезно проговорил он. — Гм… И давно это с вами?

— Глупый вопрос! — вспылил Розен. — Лучше спросите, как давно я это обнаружил!

— Ну и когда же вы это обнаружили?

Психиатр вновь глянул на Леонида поверх очков, но уже с большим любопытством.

— По крайней мере, соображаете вы здраво, — деловито заметил он. — Ну хорошо, зададим вопрос так, как вам нравится. Итак, как давно вы заметили, что превратились в девушку?

— Несколько лет назад, — ответил Розен. — Но тогда я еще не был уверен. То есть… я понимал, что со мной что-то не так, но не придавал этому большого значения. Мало ли у кого какие странности.

— И вновь разумное замечание, — кивнул врач. — Молодой человек, если вы хотите «закосить под дурика» — так это у вас, кажется, называется? — то не тратьте напрасно время. Смею вас уверить, что вы не дебил и не имбицил. А что касается шизофрении… — Врач пожал плечами. — Я, конечно, могу поставить вам эту статью, но подумайте о последствиях. Вас же после этого не пустят работать ни в одно уважающее себя учреждение. Или вы не видите себя в будущем никем, кроме дворника?

— Черт, доктор! — выругался Леонид. — Да вы что, совсем меня не слушаете, что ли? Я же говорю вам — я не сумасшедший. Я ощущаю себя женщиной! Неужели в вашей чертовой медицине не было подобных случаев? Ну поймите: вот это вот все… — Леонид провел руками по своей груди и животу, — …оно не мое! Как будто мою душу… или мозг, как там вы это называете… как будто это все пересадили в чужое тело! Понимаете — в чужое! И мне плевать, кем вы при этом меня считаете — шизофреником или дебилом.

Леонид замолчал, угрюмо поглядывая на врача, постукивающего карандашиком по столу. Тот прямо встретил взгляд призывника, слегка усмехнулся и сказал:

— Тэк-с, молодой человек. Значит, так: я предлагаю вам на выбор три варианта. А вы уж выбирайте. Первый вариант — вы идете служить и навеки забываете обо всем этом бреде, который мне тут наговорили. Второй — я направляю вас в психиатрическую клинику с диагнозом «шизофрения». О последствиях этого решения я уже вскользь упоминал. И, наконец, третий вариант… он самый жесткий, а именно — три года тюрьмы за уклонение от службы в рядах Советской армии. — Врач улыбнулся и развел руками. — Выбирайте.

Розен выбрал первый вариант. Который мог вполне оказаться гораздо хуже третьего. Но Леня этого не знал.

Он выделил Генриха среди других новобранцев в первый же день службы. Боровский был высок, хорошо сложен, а в его красивом, гладком лице (возможно, излишне правильном) было что-то от греческого бога. Оно несло на себе печать спокойствия и уверенности в себе и вместе с тем было нежным и добрым. Темные глаза смотрели прямо и мягко, но в них чувствовалась скрытая сила.

До сих пор парни мало интересовали Леонида. Он видел в них лишь грубую, животную силу, которая значительно превышала их интеллект. Но, увидев Боровского, Леонид почувствовал непреодолимое желание подойти к нему и познакомиться.

После минутного колебания он так и сделал.

— Привет, — сказал он, протягивая темноволосому красавцу руку. — Меня зовут Леонид. Леонид Розен. А тебя?

— Генрих, — ответил Боровский, пожимая ладонь Розена своей теплой, широкой ладонью.

— Ты из… — начал было Леонид, но Боровский уже отвернулся к худощавому, светловолосому парню с хитроватым и насмешливым лицом (который, по всей видимости, был его земляком и старым приятелем).

Розену ничего не оставалось как отойти.

В дальнейшие два дня они почти не общались, а на третий случилась эта ужасная драка.

Леонид и сам бы не смог объяснить, зачем он бросился на «деда» и откуда в его душе появилась эта клокочущая ярость. Вероятно, в прыщавом лице старослужащего для Леонида объединились все злые силы этого мира, все те, кто сделал его таким, те, кто шептался у него за спиной, когда он проходил мимо, те, кто провожал его брезгливой и настороженной усмешкой, цедя сквозь зубы:

— То ли педик, то ли просто замороченный.

Он не знал, что именно подвигло его броситься на противника, но, бросившись, он дал полную волю своим чувствам. Он царапал ногтями прыщавое лицо, кусал красные уши, рвал пальцами всклокоченные редкие волосы — и все это вызывало в его душе еще большее ожесточение, еще большую ярость.

Но самым важным для Розена оказалось другое, а именно: своим отчаянным поступком он привлек внимание Генриха Боровского, а спустя еще некоторое время сумел заслужить не только его расположение, но и дружбу. Впрочем, тут помогло еще одно обстоятельство. Друга Боровского — Алика Риневича — положили в лазарет с разбитой головой. Не привыкший к одиночеству Боровский чувствовал себя среди своих новых товарищей не очень уверенно и рад был любой компании. И тут подвернулся Розен.

Выйдя из лазарета, Риневич сразу заметил, насколько его друг сблизился с Розеном, и не пришел от этого в восторг. В его серых, насмешливо прищуренных глазах Леонид прочел ту же брезгливость, какую видел в глазах своих бывших одноклассников. Риневич ревновал Генриха к его новому другу — это было ясно как дважды два.

В тот же день у Леонида появилось предчувствие, что все это закончится чем-то страшным. Страшным для кого? Этого он не знал. Но он гнал от себя все мрачные предчувствия, наслаждаясь лишь одной мыслью: Генрих Боровский принял его дружбу! В сравнении с этим все остальное казалось Розену пустяком, не заслуживающим внимания. А зря.

Глава пятая

Тамбовские волки

1. В гараже

— Вован, ты с ним особо не церемонься. Дай ему по почкам. Фашисты вон партизан раскалывали, и ничего. А этого баклана… — Рослый светловолосый парень с широким лицом пренебрежительно махнул рукой, затем нагнулся, вмял окурок в цементный пол гаража и, кивнув на привязанного к стулу окровавленного человека, назидательно повторил: — Бей по почкам, Вован. Пара ударов, и он нам все выложит.

Вован, худой лысый парень с бейсбольной битой в руках, к которому относились слова светловолосого, презрительно сплюнул на пол и возразил:

— Да бил я уже. Он только мычит, как чурка, и башкой трясет. Слышь, Парша, может, ты попробуешь? У меня уже руки болят.

Парша хотел что-то ответить, но вместо этого потянулся и смачно зевнул. Тут в разговор Парши и Вована вмешался третий участник экзекуции — невысокий упитанный парень с длинными черными волосами:

— Слышите, пацаны, а может, ему отрезать че-нибудь? Живо расколется.

Парша ухмыльнулся и покачал головой:

— Ага, попробуй отрежь. Ричард потом сам тебе че-нибудь отрежет.

Черноволосый толстяк, которого звали Петр Невлер, озадаченно почесал небритый подбородок и сказал с задумчивостью в голосе:

— Если этот фраер не расскажет нам, где прячет брюлики, то Ричард с нас так и так шкуру сдерет.

— Ну, шкуру не сдерет, а с гонораром нагреет, — заметил на это Парша. — Слышь, Петруня, давай-ка накатим еще по одной, а то меня уже мутит от этого мудака.

— Ты какого это мудака имеешь в виду? — подозрительно прищурился на него Вован, по-прежнему держащий в руках биту.

Парша снисходительно усмехнулся:

— Да не тебя, успокойся. Баклана этого упрямого, вот кого. Рассказал бы, где прячет деньги, давно бы уже в кабаке гонорары обмывали. И ведь живучий же, падла! Этак мы с ним еще сутки здесь проторчим.

— Ага. Если менты раньше не нагрянут, — сказал Невлер, разливая по стаканам водку. — Вован, тебе накапать?

— Не, я в завязке.

— «Менты», — недовольно передразнил Парша. — Вечно ты каркаешь. — Он взял свой стакан, посмотрел сквозь него на лампочку и поморщился: — Опять волос в стакан натряс.

Невлер осклабил желтоватые зубы:

— Да ладно тебе. Волосы — не мандавошки, пить не западло. Давай за успех!

Они чокнулись гранеными стаканами и выпили.

Парша вытер рот рукавом кожанки, посмотрел на окровавленного мужчину. Потом поставил стакан на стол, встал и подошел к Вовану.

— Вовчик, дай-ка мне биту.

— Не дам, — упрямо ответил Вован.

Парша перевел на него осоловелый взгляд:

— Почему?

— Да знаю я тебя. У тебя, как лишнего выпьешь, сразу башню сносит. Ты его сейчас замочишь, а мне потом перед Ричардом отвечать.

— Здравствуй, мама, новый год! Почему тебе-то?

— Потому что Ричард меня главным назначил, — сурово сдвинув брови, напомнил Вован.

Парша насмешливо прищурил левый глаз:

— Когда это?

Вован вновь сплюнул на пол и ответил полным амбиций голосом:

— Ты че, Парша, в натуре, в уши долбишься? Да когда уходил! Так и сказал: «Вова главный. За все отвечает». Вот хоть у Петруся спроси! — Вован повернулся к Невлеру: — Петрусь, скажи, в натуре, так и было?

Невлер кивнул:

— В натуре, так и было.

Некоторое время Парша молчал, обиженно и мрачно поглядывая на приятелей. Затем, видимо смирившись, махнул рукой и сказал:

— Ладно, не дашь биту — не надо. Я с ним и так побазарю.

Он повернулся к окровавленному мужчине, долго смотрел на него, явно что-то соображая, потом криво усмехнулся и, не спуская глаз с мужчины, спросил:

— Слышь, Вован, а баба его где?

Вован хмыкнул:

— Там же, где была. В багажнике. Где ей еще-то быть? Ты ж сам ее туда запихивал. — Он наморщил лоб и вздохнул: — Зря мы вообще ее сюда притащили. Теперь возни в два раза больше будет.

Парша посмотрел на него красными от выпитого, белесыми и неподвижными, как у манекена, глазами:

— Дурак ты, Вован, а не главный. Вот телка нам и поможет этого фраера расколоть.

— Как это? — не понял Вован.

— А так. Тащите сюда эту шалаву. А я пока с бакланом этим переговорю. Дам ему последнее слово перед казнью.

— Какой еще казнью? — вновь не понял Вован.

— Да это он образно говорит, — объяснил ему со своего места Петруня. — Типа последний раз спросит, а если тот опять молчать будет, за бабу его возьмется.

— А-а, — протянул Вован. — Ну, так и че, тогда пошли за бабой?

— Пошли, — согласился Петруня, но со стула не встал.

Парша подошел к окровавленному мужчине, протянул руку и, брезгливо морщась, снял с его глаз пропитанную кровью повязку.

Вован аж охнул от неожиданности:

— Парша, ты че, опух? Он же рожи наши увидит.

Феликс Паршин по прозвищу Парша свирепо усмехнулся:

— Ниче, пусть смотрит. Ему уже видеть-то нечем. Шары совсем заплыли.

Окровавленный мужчина заерзал на стуле и попытался приоткрыть заплывшие от вспухших багровых гематом глаза. Щелки его глаз тускло сверкнули, как два лезвия, но тут же погасли снова. Парша засмеялся:

— Че, падла, боишься смотреть? Правильно боишься. — Он повернулся к приятелям: — Э, вы че сидите, а? Давайте чешите за бабой, я сказал. Сейчас я вам покажу, как надо толстосумов потрошить. Сейчас он, падла, все мне выложит.

Вован и Невлер, пошатывая и зевая, двинулись к стоящей в глубине гаража машине. А Парша вновь повернулся к окровавленному мужчине.

— Слышь ты… как тебя там… Глузман! Ты че, оглох? Ну-ка живо говори, сколько раз в неделю жену пялишь?

Окровавленный мужчина молчал. Глаза он по-прежнему не открывал.

— Поди разок или два? — продолжал глумиться Парша. — По субботам и воскресеньям, а? Знаю я таких, как ты. Сутками на фирме, а потом придешь с работы, залезешь на жену, дернешься пару раз — и на боковую. На хрен ты ей такой сдался, а? Ничего, я ей покажу, как шпилятся настоящие мужики. Посмотрим, как твоя жена подо мной орать будет.

Мужчина сделал над собой усилие и, постанывая от боли, открыл глаза.

— Вот и молодец! — похвалил его Парша. — Смотри в оба, дружок. Студент, который пялит жену миллионера, — такое не каждый день увидишь.

Бизнесмен разомкнул разбитые губы и очень тихо, но очень четко произнес:

— Не смей… Слышишь, не смей ее трогать… Ты, мразь…

Парша засмеялся:

— О! Вот и голос прорезался! А там, глядишь, и память вернется. — Он протянул руку и фамильярно потрепал окровавленного бизнесмена по волосам. — Не ссы, мужик. Все будет тип-топ. Ты только скажи нам, где брюлики прячешь, и мы живо от тебя отстанем.

Мужчина вновь разлепил губы и ответил хрипло, с большим трудом произнося слова:

— Я уже сказал… камней у меня нет… И никогда не было… Все мои деньги… в банке…

— Врешь, падла! — внезапно разозлился Парша. — Мы тебя конкретно пробили! Мы все про тебя знаем! Про тебя все говорят, что ты банкам этим сраным не доверяешь и брюлики в тайнике хранишь! Говори, сука, где тайник?

— Не понимаю, о чем ты…

Парша размахнулся и изо всех сил ударил свою жертву кулаком по лицу. Окровавленная голова мужчины мотнулась в сторону. Парша зашипел и затряс ушибленной рукой.

— Вот, су-ука! Чуть руку об твою вывеску не сломал!

В это время за спиной у него послышался приглушенный женский крик, затем звуки ударов, и крик захлебнулся.

— Сволочи! Не трогайте ее! — крикнул бизнесмен и заерзал на стуле, пытаясь высвободить руки.

Парша сплюнул на пол. Затем повернулся и посмотрел на приближающихся приятелей, тащивших упирающуюся, связанную по рукам и ногам жену бизнесмена.

— Хорошо, что рот заклеен, — запыхавшись, сказал Вован. — А то бы точно цапнула. Куда ее?

— Бросай прямо на пол, — скомандовал Парша.

Вован и Невлер швырнули женщину на пол. Это была хрупкая блондинка лет тридцати пяти. Глаза и рот блондинки были заклеены скотчем.

Бизнесмен снова заерзал на стуле, и тогда Парша резко, наотмашь ударил его по лицу тыльной стороной ладони.

— Сиди смирно! — рявкнул он. — Если не хочешь, чтобы я ее пришил!

Бизнесмен замер на стуле, не спуская заплывших синяками глаз с распростертой на полу жены. Парша наклонился к бизнесмену и, обдавая его лицо водочным перегаром, сказал:

— Последний раз спрашиваю, где прячешь камни?

Окровавленное лицо мужчины задергалось, сморщилось, и вдруг по щекам его потекли слезы.

— Богом клянусь… — тихо и жалобно произнес он. — Богом клянусь, нет у меня никаких камней…

— Слыхали, пацаны, он Богом клянется! — воскликнул Парша, выпрямляясь. — А ты знаешь, гнида, что Богом клясться нельзя? Ты, сука, знаешь, что оскорбляешь мои религиозные чувства?

— Простите… — Бизнесмен продолжал плакать. — Я не хотел вас обидеть…

— Не хотел он, — проворчал Парша. Затем вздохнул, повернулся к приятелям и устало произнес: — Ладно, пацаны, хватит разводить канитель. Держите эту шлюху, чтоб не дрыгалась. Щас я ей до самых гланд нутро прочищу.

Вован и Невлер послушно присели рядом с женщиной, схватили ее за плечи и крепко прижали спиной к полу. Парша ухмыльнулся, сплюнул на пол и двинулся к блондинке медленной походочкой, расстегивая на ходу ширинку брюк.

— Давно, наверно, не пробовала молодого? — ухмыляясь, приговаривал он. — Ничего, щас попробуешь. Если понравится, мы тебя втроем обслужим. За бесплатно. А в качестве бонуса в рот напуляем.

Блондинка на полу застонала. Парша опустился на колени, схватил женщину за бедра и с силой раздвинул ей ноги.

— Стойте! — что было мочи закричал бизнесмен. — Остановитесь! Я скажу! Я все скажу!

2. Брюлики

Одиннадцатилетний Миша Глузман пришел из школы поздно: после уроков они с друзьями бегали в парк — играть в «крепость». Одна команда сидела на заснеженной крыше парковой беседки, а другая пыталась занять эту крепость и скинуть противников с крыши. Заигравшись, Миша не заметил, как свечерело. А заметив, решил тут же завязать с игрой и на всех парах мчаться домой (родители не разрешали Мише заигрываться допоздна и тщательно следили за тем, чтобы он делал уроки).

— Все, пацаны, мне пора, — сказал Миша, натягивая на плечо рюкзак. — До завтра!

Он повернулся и пошел к автобусной остановке. Друг Миши Глузмана, упитанный Алеша Репин, немного подумал, потом махнул одноклассникам рукой и побежал догонять Мишу.

— Мих, постой! Я с тобой!

Миша остановился. Алеша подбежал и сказал, запыхавшись и раскрасневшись от бега:

— Ты мне марки новые обещал показать, помнишь?

Миша кивнул:

— Помню. Но только если отца дома нет. Он мне не разрешает брать альбом без разрешения.

— Само собой, — согласился Алеша. — Что я, без понятия, что ли.

— Наш автобус! Бежим! — крикнул Миша и со всех ног рванул к остановке.

Упитанный Алеша вздохнул и побежал за ним.

Отца дома не оказалось. Мамы — тоже.

— Ништяк! — одобрил ситуацию Алеша. — А где твои предки?

— Папик на работе. А мама… — Миша пожал плечами. — Не знаю. Может, в салоне красоты. Она часто туда ходит.

— Зачем?

— Да когда как. Иногда ногти поточить, иногда прическу сделать. — Миша вздохнул и изрек, подражая интонации отца: — Женщины… Что с них возьмешь.

Мальчики сбросили одежду в прихожей, надели тапочки и пошли в комнату Миши.

— Сиди здесь, — приказал другу Миша. — А я схожу к папе в кабинет и притащу альбом. Слушай… — он вдруг подозрительно прищурился и оглядел Алешу с ног до головы. — А ты после мороженого руки мыл?

Алеша качнул головой:

— Не-а. А где бы я их, по-твоему, помыл?

— Ну так иди и помой, — строго сказал Миша. — Если папик увидит на альбоме следы от жирных пальцев, он меня живьем съест.

Миша повернулся и побежал в кабинет отца. А упитанный Алеша нехотя поднялся с дивана и двинулся в ванную, недовольно ворча себе под нос:

— Жирные пальцы, жирные пальцы… Это еще надо посмотреть — у кого они жирнее.

Копаясь в столе отца, Миша вдруг услышал, как за стеной негромко хлопнула входная дверь; скорей, он услышал даже не хлопанье двери, а щелканье замка.

— Вот блин! — в сердцах сказал Миша, запихивая альбом с марками обратно в стол.

Он был уверен, что это пришел отец. Хоть бы Алеша не проболтался, что пришел смотреть марки. Отец сразу поймет — какие это марки.

Миша запихал альбом между книгами, судорожно закрыл ящик стола, быстро вскочил на ноги и побежал к двери, намереваясь выскочить из кабинета отца раньше, чем отец пройдет в гостиную. Пока он разденется, пока переобуется… — да на это целая вечность уйдет!

Миша подбежал к двери, и в этот момент дверь резко распахнулась. Массивная медная дверная ручка с размаху ударила Мишу в лоб, он вскрикнул и, отлетев, повалился на ковер, не успев даже сообразить, что произошло.

Когда Миша открыл глаза и когда болезненная пелена перед глазами рассеялась, он вздрогнул от ужаса. Прямо перед ним стояли три огромные, непонятные существа с черными лицами. Стояли и смотрели на него. Прошло, наверное, не меньше десяти минут, прежде чем оглушенный ударом Миша сообразил, что огромные чудовища — это всего-навсего люди, закрывшие свои лица черными масками с тонкими прорезями для глаз. Впрочем, это открытие нисколько его не обрадовало. Наоборот, Мише стало еще страшнее.

Один из мужчин склонился над ним и сказал:

— Ну че, пацан, очухался? Башка-то целая?

Ответить Миша не успел. Второй мужчина подошел к первому и сказал:

— Да че ты с ним возишься? Выруби щенка, пока он не разорался!

Не дожидаясь, пока первый вырубит Мишу, второй сам подошел к нему и вдруг коротко и яростно пнул Мишу в бок.

Миша откатился к кровати и, схватившись руками за ушибленное место, закричал от боли и страха.

— Бля, он нам всю мазу испортит! — злобно сказал второй, снова подошел к распростертому на полу Мише и замахнулся на него ногой. Продолжая кричать, Миша инстинктивным движением схватился руками за эту ногу, вцепился в нее скрюченными пальцами и зажмурил глаза.

— А-а, су-ука! — зашипел Парша, тряся ногой и пытаясь сбросить мальчика. — Отпусти, щенок! Кому сказал — отпусти!

Но Миша держался крепко, впившись в ногу, как клещ. И продолжал кричать. Тогда Парша яростно выругался, выхватил из кармана нож, выщелкнул лезвие и ударил мальчика ножом в шею. Алая кровь брызнула на рукав Парше, но мальчик не отпустил, хотя и ослабил хватку.

Тогда Парша оттолкнул его от себя ногой, нагнулся и еще несколько раз ударил кричащего мальчишку ножом. В голову, в грудь, в плечи — куда придется. Наконец мальчик затих.

— Ты че делаешь?! — с ужасом проговорил Вован. — Парша, ты че, охренел?! Ты же его убил!

Парша стоял над телом мальчика, тяжело дыша. С лезвия опущенного ножа на пол капала кровь. Он смотрел на труп мальчика сквозь прорезь маски стеклянными глазами, из которых еще до конца не выветрился гнев.

— Да… — тихо произнес он. Затем повернулся и резко повторил: — Да! Пришил! Если бы я его не пришил, он бы всех соседей всполошил. И вообще — хватит вопить. Петрусь, ищи сейф!

Петр Невлер стоял у входа в кабинет, прислонившись плечом к косяку, и молчал. Черная ткань его маски взмокла от пота и прилипла к лицу.

— Петрусь, сука, да приди ты в себя! — резко сказал ему Парша.

Невлер вздрогнул и оторвал взгляд от залитого кровью трупа мальчика.

— Что со вторым пацаном? — спросил его Парша.

— Все н-нормально, — заикаясь, ответил Невлер. Затем тряхнул головой, приходя в себя, и повторил: — Нормально все с пацаном. Я запер его в ванной. Пацан смышленый, сразу понял, что лучше не орать. А если заорет — ты сам с ним разберешься. — Невлер усмехнулся. — У тебя теперь по этой части большой опыт.

— Ты че? — прищурился на него Парша. — Наезжаешь, что ли?

— Что ты! — примирительно сказал Невлер. И иронично добавил: — На тебя наедешь.

— Ну тогда оторви свою задницу от стены и ищи сейф!

Невлер «отклеился» от дверного косяка, пробежал глазами по комнате и, вытянув руку по направлению к ковру, висящему на стене, сказал:

— Наверно, здесь. Снять, что ли, ковер?

— Давай, — кивнул Парша. — Вован, помоги ему.

Он нагнулся и тщательно вытер нож об рубашку мальчика. Затем сложил лезвие и запихал его в карман. Невлер с Вованом тем временем подошли к ковру и принялись снимать его со стены.

Парша выпрямился, стянул маску с головы и вытер маской потный лоб.

— Маски-то снимите, — сказал он Вовану и Невлеру. — А то сопреете.

Невлер и Вован сняли маски. Затем снова принялись за ковер. Вскоре они сняли ковер с петель и бросили его на пол.

В стену был вделан небольшой сейф со стальной дверцей и кодовым замком.

— Все о’кей, — с улыбкой сказал Невлер. — Сейф здесь.

Парша кивнул и достал из кармана куртки листок бумаги:

— Петрусь, набирай, я буду диктовать.

Он продиктовал Невлеру код, тот пощелкал ручкой замка. Наконец раздался финальный щелчок, и дверца сейфа бесшумно распахнулась.

Невлер сунул руку в сейф и достал из него маленькую деревянную шкатулку. Посмотрел на Паршу:

— Ну че, открывать?

— Давай, — разрешил Парша.

Бандиты сгрудились над шкатулкой. Невлер откинул крышку и извлек из шкатулки черный бархатный мешочек. Развязал тесемку и высыпал содержимое мешочка себе на ладонь. Лица бандитов просияли. Вован восторженно присвистнул. Парша глубоко вдохнул воздух ноздрями, словно пытался уловить запах драгоценных камней, и восторженно выдохнул:

— Брюлики!

Невлер, улыбаясь, кивнул и сказал:

— Они! Надо звонить Ричарду. Представляю, как он обрадуется!

3. Заказчик

Ричард Кареткин, мужчина лет тридцати, высокий, представительный и хорошо одетый, взвесил на ладони бриллианты, взял один из них и посмотрел сквозь него на свет.

Вован, Парша и Невлер смотрели на него, затаив дыхание. На их лицах замерло выражение тревожного ожидания. Что скажет шеф? Похвалит или обложит отборной бранью? Приятели по личному опыту знали, как страшен бывает в гневе их Ричард Кареткин.

Наконец Ричард ссыпал бриллианты обратно в мешочек, затянул тесемку и убрал мешочек во внутренний карман пиджака. Затем сурово посмотрел на парней. Они съежились под его взглядом. И вдруг Кареткин широко, по-голливудски улыбнулся и сказал:

— Ну что, брателлы, молодцы! Ловко провернули операцию, ничего не скажешь!

Парни облегченно вздохнули и тоже заулыбались.

— А иначе и быть не могло, — хвастливо заметил Вован. — Дело-то было плевое!

— Точно, — подтвердил Парша. — Мы ж профессионалы. Для нас это как два пальца об асфальт!

— Говно дело! — подтвердил Невлер, которому тоже передалось общее радостное возбуждение.

Кареткин уставился на него своими голубыми красивыми глазами:

— Говно, говоришь? — насмешливо переспросил он. — Так может, мне вам за него ничего не платить?

— Я… э-э… — стушевался было Невлер, но Ричард его успокоил:

— Не волнуйся, брателла. Я пошутил. Деньги свои получите сполна. Честно и без обмана. Хоть в долларах, хоть в рублях. Хотя… — Он вновь пристально посмотрел на Вована, затем перевел взгляд на Паршу. — Хотя пацана вы напрасно завалили.

Парша заметно заволновался под его взглядом.

— Ричард, но там никак нельзя было по-другому, — начал оправдываться он. — Пацан орал, как свинья. Нас могли из-за него повязать. И тогда бы уже точно камушки от нас тю-тю.

— Ладно, ладно, не оправдывайся, — сказал Ричард. Он с видимым удовольствием провел ладонью по пиджаку, по тому месту, где был спрятан мешочек с бриллиантами. — Бизнесмена и его бабу надежно закопали?

— Концов не найдешь, — сказал Парша.

— С собакой не отыщешь, — подтвердил Вован.

А Невлер кивнул и заметил:

— Мы даже на свои следы перца посыпали. На всякий случай, чтоб какая-нибудь псина не увязалась.

— Перца? — Ричард усмехнулся. — Ну-ну. Вы прямо юные следопыты. Ладно, об этом потом. А сейчас у меня к вам новое деловое предложение. Вы готовы слушать?

— Готовы! — почти хором ответили парни и приготовились слушать.

— Короче, пацаны, маза такая. В Москве есть одна телка — важный чин из московского правительства. Нужно ее похитить, вывезти за город и отбить почки.

— Насколько сильно? — деловито спросил Невлер.

Ричард насмешливо на него посмотрел и уточнил:

— Чтоб недели три с кровати встать не могла. И ссала под себя кровью. Деньги плачу хорошие. Столько же, сколько и за это дело.

— А она старая? — поинтересовался Вован.

Кареткин окинул его ироничным взглядом:

— Я тебе че, жениться на ней предлагаю?

— Да нет, я просто так спросил, — пожал плечами Вован.

— Не старая. И не молодая. В самом соку. Но на этот раз обойдетесь без изнасилования. Она баба крутая. Еще не хватало, чтоб вас по сперме вычислили.

— До Москвы далеко, — задумчиво проговорил Парша. — Понадобятся командировочные и все такое. Да и в гостинице номера надо зарезервировать.

— Насчет этого можешь не волноваться. Деньги на карманные расходы у вас будут. Квартиру для вас я уже снял.

— Во как! — усмехнулся Невлер. — А если б мы не согласились?

Кареткин пожал плечами:

— Нанял бы других. На вас свет клином не сошелся. Ну так как? Беретесь или мне искать других?

Парша и Невлер переглянулись. Затем посмотрели на Кареткина и кивнули:

— Беремся.

Кареткин глянул на Вована:

— А ты?

Вован несколько мгновений мялся, затем тоже кивнул и сказал:

— А я че, я в деле. Куда ж я без вас.

— Ну, значит, так и порешили, — резюмировал Кареткин. — Готовьтесь к поездке. Послезавтра утром выезжаем.

Москва встретила парней слякотью под ногами и пасмурным небом над головой.

— А говорят — Москва, Москва, — недовольно прокомментировал Вован. — А если вдуматься, то че в этой Москве? Даже зимы и весны нормальной нет.

— Дурак ты, Вова, — ответил на это Невлер. — Москва — это город неограниченных возможностей. Здесь, как в Америке, можно начать с нуля и стать большим человеком.

— Ага, — усмехнулся Парша. — Тут таких умников, как ты, миллионы. А больших людей — раз, два и обчелся. Нет, по мне, так Москва говно. Зато в ней легко следы заметать. Петрусь, сколько тут жителей?

— С пригородами — десять миллионов, — ответил Невлер.

Парша кивнул:

— Вот я и говорю. Сделал дело — и ложись на дно. Ни одна собака не найдет.

— Тамбовское «дно» лучше московского, — возразил Вован. — Тут можно дела делать, а отлеживаться в Тамбове.

— Можно и так, — согласился с ним Парша.

Едва они расположились в съемной квартире, как за ними заехал Ричард и велел собираться на встречу с заказчиком.

— Слушай, мы-то зачем поедем? — удивился Парша. — Ты ведь всегда договаривался сам.

— Он хочет на вас посмотреть, — ответил Ричард.

— Посмотреть? — ухмыльнулся Невлер. — На нас? Он что, думает, что у парней из Тамбова рога на голове растут? Че на нас смотреть-то?

— Это его условие, — сказал Ричард. — И хватит базлать. Собирайтесь. Опаздывать нам нельзя. Насколько я понял, наш заказчик — очень занятой человек.

Человек, который сел к ним в машину (а это и был заказчик), оказался пожилым, но подтянутым мужчиной. Лица его было почти не видно из-за надвинутой на лоб кепки, поднятого воротника пальто и солнцезащитных очков с большими коричневыми стеклами. У мужчины была рыжеватая бородка, такая аккуратная и чистенькая, словно ее наклеили на подбородок пять минут назад. Вполне возможно, что так оно и было.

Поздоровавшись с Ричардом, он чуть повернул голову и покосился на троих приятелей, устроившихся на заднем сиденье автомобиля.

— Это и есть ваши люди? — спросил он негромким и хрипловатым голосом, таким же безликим, как и его внешность.

Кареткин кивнул:

— Да. Ребята проверенные. Не первый месяц вместе.

— Гм… — Мужчина осторожно погладил пальцами бородку. — Дело вам предстоит серьезное, — сказал он, еще больше понизив голос. — Если оплошаете — расплаты не миновать.

— В каком смысле? — подал голос Парша.

Мужчина вновь покосился на него и сказал:

— В прямом. Вы не должны оставлять следов.

— Да мы никогда и не…

— Погоди, Парша, — осадил Паршина Ричард Кареткин. Затем обратился к незнакомцу: — Михаил передавал мне, что вы серьезный человек и не занимаетесь пустяками. Если вам нужно разобраться с этой женщиной, значит, она очень сильно вам насолила. Она ведь работает советником мэра Москвы?

— Что-то вроде этого, — ответил незнакомец.

— Мы гарантируем вам, что работа будет сделана быстро и чисто.

Незнакомец посмотрел на Кареткина сквозь темные стекла очков.

— А вы давно знакомы с Михаилом? — спросил тот.

Кареткин кивнул:

— Давно. У меня есть доля в его бизнесе. Мы вместе начинали несколько лет назад.

— Но с тех пор ваши дороги довольно сильно разошлись, — констатировал незнакомец. — Понятно. Каждый зарабатывает деньги так, как может. — Он сунул руку за лацкан пальто и достал из внутреннего кармана конверт из плотной оберточной бумаги. Протянул конверт Кареткину. — Здесь вся необходимая информация о вашем «объекте». Посмотрите, когда я уйду. Попытайтесь сильно не затягивать. Меня бы устроило, если бы вы сделали работу за неделю.

— Сделаем, — кивнул Ричард, пряча конверт в карман пиджака.

— После того как работа будет выполнена, позвоните по телефону, который я вам дал, — сказал незнакомец.

— Ясно, — сказал Кареткин. — А как насчет аванса?

Незнакомец вновь сунул руку в карман и достал еще один конверт, на этот раз небольшой и белый.

— Здесь аванс, — сказал он. — Пересчитайте.

— Я вам верю, — сказал Кареткин.

— Пересчитайте, — повторил незнакомец.

Конверт был не запечатан. Ричард вынул из него пачку долларовых банкнот и быстро пересчитал их. Кивнул:

— Полный порядок.

— В таком случае, это все, — сказал незнакомец.

Он взялся за ручку дверцы и, не прощаясь, выбрался из машины.

— Ну и тип, — недовольно произнес Невлер, когда мужчина ушел. — Как бы не кинул нас с остальными бабками.

— Не кинет, — уверенно сказал Кареткин. — Михаил за него поручился. Да он и сам заинтересован. Он ведь тоже получит свой процент как посредник.

— А откуда Михаил его знает? — спросил Вован.

Кареткин пожал плечами и коротко ответил:

— По совместной работе.

— А где? — не унимался Вован.

Ричард посмотрел на него, усмехнулся и произнес спокойным, сухим голосом:

— Кагэбэ. И хватит вопросов. Пора приниматься за работу. Посмотрим, что у нас в конверте.

Он вскрыл конверт и достал из него цветную фотографию. Внимательно посмотрел на нее и сказал:

— Лицо не глупое. Интересная мадам.

— Дай глянуть, — попросил Парша.

Кареткин передал ему фотографию. Паршу лицо будущей жертвы не вдохновило.

— Тетка как тетка, — пожал он плечами. — На улице бы встретил, внимания не обратил.

Вован взял у него фотографию, посмотрел, ухмыльнулся и прогудел:

— Не скажи-и. Лично я бы такую завалил. На обе лопатки! Мне нравятся зрелые женщины. В них есть эта… как ее…

— Изюминка, — машинально подсказал Невлер.

Вован кивнул:

— Точно. Изюминка!

— В башке у тебя изюминка, вместо мозгов, — подначил его Невлер, вырывая фотографию. Он посмотрел на изображенную на снимке женщину, на мгновение задумался, потом сказал: — А я ее знаю. Видел по телику. Не помню, правда, в какой передаче. Но она там базарила. Конкретно так базарила, по понятиям. Умная, наверно, тетка. — Он перевернул фотографию и прочел на обороте: — Наталья Ивановна Коржикова. — Затем снова перевернул фотографию, еще раз посмотрел на изображение, весело ему подмигнул и сказал: — Ну че, Коржикова, потанцуем рок-н-ролл?

4. Командировка в Москву

День проходил за днем, а работа оставалась несделанной. Парша, Вован и Петя Невлер сутками выслеживали Коржикову. Однако подходящего момента для нападения никак не подворачивалось. Советница мэра нигде не появлялась одна. Даже в магазин без своего охранника-шофера она не выходила.

К исходу шестых суток парни были злы и измотанны. К тому же Ричард Кареткин, который отчалил из Москвы на следующий день после беседы с заказчиком по своим «делам бизнеса» (как он сам выразился), названивал парням по два раза в день, расспрашивая обстановку. С каждым днем голос его делался все неприветливей.

— Не затягивайте, — ежедневно вдалбливал он им в голову. — Работа должна быть сделана, иначе нам крышка.

К исходу шестого дня в холодном голосе Кареткина, которым он окликнул по телефону Паршу, послышались нотки еле сдерживаемого бешенства.

— Ну что скажешь? Работа все еще не сделана?

— Глухо, — лаконично ответил шефу Парша. — Как в танке.

— Глухо, значит?.. — Кареткин угрожающе помолчал. А когда снова заговорил, голос его зазвучал угрожающе: — Что значит «глухо»? Вы там, суки, работаете или балду пинаете?

— Тише, Ричард, тише, — попробовал урезонить его Парша. — Мы тут, в натуре, пашем с утра до ночи, и с ночи до утра. Постоянно висим у нее на хвосте. Но ты подумай сам. В натуре, че мы можем сделать, если эта сучка нигде не появляется одна?

Кареткин выдержал паузу. Потом заговорил, постепенно переходя на угрожающий рык:

— Так, Парша. А теперь слушай сюда. Неделю назад вы мне впаривали, что вы настоящие профессионалы, так?

— Так, — робко отозвался Парша.

— Ну а раз так, то давай показывай свой профессионализм! Думай, башка-то есть на плечах?

Парша перехватил трубку другой рукой.

— Не, Ричард, ты не понял. Я тебе русским языком говорю — она везде с охранником. Мы че, в натуре, самоубийцы, чтобы на них дергаться? Лично мне моя жизнь дорога. Пацанам, я думаю, тоже.

В ответ Кареткин пророкотал:

— Слушай сюда, пацан. Если тебе дорога твоя жизнь — начинай думать головой. Слишком серьезный человек заказал нам это дело, чтоб мы могли его разочаровать. Это во-первых. А во-вторых, мы получили аванс. Хочешь, скажу, что в-третьих?

— Ну давай, — милостиво разрешил Парша.

— В-третьих, мне нужны деньги! — рявкнул Кареткин. — Я завязан на этих бабках и рассчитываю на гонорар! И если из-за вас, засранцев, я останусь на бобах, я лично вам всем головы откручу и в жопы вставлю. Ты меня знаешь, Парша, я свои обещания выполняю. Так? Я спрашиваю — так?!

— Ну так, — неохотно промямлил Парша.

— Ну а раз так, то даю тебе и твоим пацанам еще два дня. Если к понедельнику работа будет не сделана, в Тамбов ты вернешься вперед ногами. Если вообще вернешься. Все, базар окончен.

В трубке раздались короткие гудки.

— Ну че там? — с любопытством спросил Вован, сидящий за рулем взятого напрокат автомобиля.

— Говорит, что если через два дня не сделаем работу, он нам головы открутит.

— Ричард может, — подтвердил Вован.

Парша усмехнулся:

— Может. Только пусть сперва погложет. Он на бабках этих завязан, а на нас давит. Приехал бы и сделал всю работу сам, раз такой умный. Че теперь делать-то?

Вован с сочувствием посмотрел на Паршу, но промолчал. У него-то в голове уж точно никаких идей на этот счет не было.

Парша вздохнул:

— Ладно. Может, Петрусь че-нибудь придумает. Он у нас еврей, а евреи умные.

— Не умные, а хитрые, — поправил Вован. — А умные — это мы, русские.

Парша усмехнулся:

— Ага, особенно ты. Просто гений! Пушкин, блин.

Вован надулся, но спорить с Паршой не стал — себе дороже.

— Давай, — сказал Парша, — двигай домой. Разбудим Петруся и устроим брейн-шторм. А то гляжу, назревает сплошной облом.

— Чего устроим? — не понял Вован.

— Мозговую атаку, — перевел Парша. Затем насмешливо посмотрел на Вована, покачал головой и удрученно вздохнул: — И чему только тебя, козла, в техникуме учили, ума не приложу.

— За козла ответишь, — обиженно отозвался Вован.

— Да ладно, не напрягайся. Это я так, к слову.

5. «Бадабум»

Парни сидели за столом и пили пиво. Невлер был еще сонным и то и дело зевал и как-то странно ухмылялся. Парша и Вован смотрели на него неприязненно. Вечно довольная физиономия Невлера раздражала их.

— Ну, — сказал Парша, не в силах больше спокойно смотреть на ужимки Петруся, которые стали казаться ему издевательством. — Че будем делать-то?

— Значит, Ричарду нужна идея. — Невлер задумчиво потеребил пальцами проросшую за эти дни черную бородку.

— Не Ричарду, а нам, — поправил Парша. — Ричарду нужен результат. А если еще точнее, то бабло. Вот и все. А все это дерьмо мы должны разгребать сами.

— А че у него за заморочки с деньгами? — спросил Невлер.

— У Ричарда? — Парша пожал плечами. — Точно не знаю. От пацанов слышал, что то ли он на какое-то дело подписался и деньги вложил, а деньги эти занял у кого-то. И типа того, что теперь пора долг возвращать.

— Да не, — помотал головой Вован. — Он в карты проигрался. Мне об этом Косой рассказывал. Большая игра была, и Ричарда подчистую обобрали, как последнего лоха.

Парша отхлебнул пива и поморщился:

— Дурак ты, Вован. Ричард не лох, чтобы его на кругляк обувать. Он и сам крутой. Точно тебе говорю — на большое дело он подписался, а теперь долг возвращать надо.

— Так, так, — проговорил Невлер. Он нахмурил лоб. — Ясно одно, пацаны. Если гора не идет к Магомету, то Магомет должен идти к горе.

— Как это? — не понял Вован.

— Че за хрень? — поднял брови Парша.

Невлер в своей обычной манере ухмыльнулся и покачал головой:

— Нет, пацаны, это не хрень. Мы должны устроить этой суке ловушку. Засаду! И чтоб все было наверняка.

Некоторое время Парша и Вован таращились на Невлера, не понимая, что он имеет в виду. Скепсис Парши, похоже, был неистребим.

— Ага, — иронично кивнул он, — сиди в этой засаде и жди у моря погоды. Пока яйца не поседеют, или пока Ричард тебе их не оторвет.

Невлер взял свою бутылку, отхлебнул из нее, вытер рот рукавом и сказал:

— Значит, нужно сделать так, чтобы мы не сидели в засаде.

— Как это? — вновь усомнился Вован. — А где ж мы будем?

Невлер весело блеснул глазами:

— А вот прямо здесь. Будем сидеть и пить пиво. А потом доложим Ричарду, что работа сделана, и поедем за нашими бабками. За гонораром то есть.

Вован тупо посмотрел на Невлера, потом перевел осоловелый взгляд на Паршу:

— Парша, ты че-нибудь понял?

Парша смотрел на Невлера вприщур. Ему показалось, что он понимает, куда клонит Петрусь.

— Намекаешь на «большой бадабум»? — негромко спросил он у Невлера.

Тот кивнул:

— Точно. Намекаю.

— И где?

— Там, где она обязательно появится.

— Гм… — Парша задумчиво поиграл желваками. — Идея-то ниче. Но как все это провернуть?

— Э, мужики, — вклинился в их диалог по-прежнему ничего не понимающий Вован. — Погодите. Вы чего, а? Вы че задумали-то?

— «Большой бадабум», — весело сказал ему Невлер. — Смотрел «Пятый элемент»?

— Ну.

— Ну вот.

— Погоди… — Вован открыл рот, чтобы было легче думать. Забормотал: — Бадабум… Бадабум… — Внезапно в глазах его мелькнуло понимание. Он поднял брови и уставился на Невлера: — Это взрыв, что ли?

— Молодец, допетрил, — похвалил его Невлер. — Мы установим бомбу там, где она точно появится. А потом — рраз! И дело в шляпе. Тетка в больнице, а мы — в белом «мерседесе» со шлюхами и шампусиком.

Вован нахмурился:

— А если она подохнет?

Невлер пожал плечами:

— Ну подохнет так подохнет. Че бояться-то? Все равно на террористов спишут. В Москве нынче каждый день че-нибудь взрывается. Теткой больше, теткой меньше.

— Идея хорошая, — заговорил Парша, постукивая пальцами по столу. — Но где мы возьмем бомбу?

Невлер высокомерно дернул краем губы:

— Шпана. Что бы вы делали, если б не я. Так и быть, выдам вам одну нычку. Есть у меня в Москве кореш, который сам бомбы делает. Он здесь в институте учится, на химика. Помнится, в детстве мы с ним хорошо так пошухерили.

— А из чего? — поинтересовался Вован. — Из чего он их делает?

— Из того, что в аптеке купит, — ответил Невлер. — Ну и еще в хозяйственном. Он из простого мыла может пластид сделать. В натуре говорю.

— А может, лучше купим бомбу у серьезных людей? — с сомнением в голосе предложил Парша. — Сейчас на рынке все можно купить, даже ядерное оружие. Я могу пошуршать по злачным местам. Авось и выйдем на нужных людей.

— Ладно, я не против, — пожал плечами Невлер. — Только платить этим людям ты будешь из собственного кармана. На мой не рассчитывай.

Парша рассеянно поскреб пятерней в затылке:

— Н-да… За хорошую бомбу пол-аванса выложить придется.

— Об этом я и говорю, — кивнул Невлер. — Если бабок не жаль, иди и покупай. Вон у Вована на крайняк можешь занять.

— А че сразу у меня? — обиделся Вован. — Че я, Рокфеллер, что ли?

Парша посмотрел на Невлера и нахмурился:

— Он хоть точно химик, этот твой студент?

— Зуб даю, — ответил Невлер.

— А положиться на него можно? А то сдаст нас всех с потрохами.

— Да ты че, Парша, чтоб Леха сдал? Да за ним самим столько всего по Тамбову числится, что, если я кому скажу, ему лет пять цугундера светит, не меньше.

Парша вздохнул и хлопнул ладонью по ручке кресла:

— Ладно, звони своему корешу. Если мы его не найдем, нам труба.

— Найдем, — заверил приятелей Невлер. — Я его из-под земли достану.

Он встал с кресла и подошел к телефону.

6. С повинной…

Вован сидел перед следователем, понурив голову. Хотя он сам попросился на допрос, он, по всей вероятности, никак не мог заставить себя начать беседу.

Следователь Тамбовской прокуратуры Тарас Петрович Елкин был суров и не скрывал своего неприязненного отношения к парню. Поэтому заговорил он с ним строго и даже желчно:

— Ну что, Кабанов, так и будем молчать? О чем ты хотел со мной поговорить?

Вован поднял на следователя взгляд и ответил виноватым и каким-то пришибленным голосом:

— Гражданин следователь, совесть меня мучает. Решил все вам рассказать.

— Вот как? — Елкин кивнул: — Отрадно слышать. Продолжай.

Лицо Вована дрогнуло под желчным взглядом Тараса Петровича:

— Вы не подумайте, я не потому, что хочу срок себе скостить. Просто… Я о Боге думать стал.

Елкин не стал скрывать усмешки:

— С чего бы это вдруг?

— Это не вдруг, — горячо возразил Вован. — Я о нем давно думаю. С тех пор как мы мальчонку того грохнули… — Вован осекся и побледнел.

Черные брови Елкина сошлись на переносице. Он подался вперед и спросил — тихо и вкрадчиво:

— Какого мальчонку?

— Да такого. Маленького. Лет десять, наверное, ему было.

— Где? — рявкнул Елкин. — Когда?

— Давно, — ответил Вован. — Несколько лет назад. Мы тогда с корешами хату одного бизнесмена трясли, брюлики у него искали. А там пацан этот… Сын, наверное, бизнесмена этого…

Вован замялся и понурил голову еще ниже. Его бледное лицо пошло пятнами.

— Что за бизнесмен? — спросил Елкин. — Фамилия?

Вован пожал плечами и вздохнул.

— Да какая-то еврейская. Гусман, что ли? — Он наморщил лоб. — Не, не Гусман. Гусман это из кавээна. А этот…

— Глузман? — подсказал Тарас Петрович.

Вован поднял на него расширившиеся глаза:

— Во, точно. Глузман. — Он снова опустил взгляд, уставившись на свои большие, темные ладони. — Мы его с корешами в гараж привезли. И жену его тоже. Там пытали, чтобы он нам рассказал, где брюлики хранит. Он сказал, что дома, в кабинете. У него там за ковром сейф был… Мы с друзьями на хату приехали, а там пацан… Понимаете, я бы сам его никогда не убил. Ну если бы один был, без братвы. Ему бы сесть и заткнуться, а он, чудак, за ногу Парше схватился и давай орать. Ну, Парша его ножом и ударил. А потом еще раз. И еще. Бил, пока пацан не перестал кричать.

Вован замолчал.

— А что вы сделали с Глузманом и его женой? — спросил Елкин.

— Закопали, — ответил Вован и вздохнул. — И Глузмана, и его жену. В лесу. Петрусь даже перцем там все вокруг посыпал и какой-то гадостью из флакона полил. Чтоб собаки милицейские след не взяли.

И снова Вован замолчал, уставившись на какое-то пятнышко у себя на ладони.

Тарас Петрович закурил. Посмотрел на Вована сквозь облако дыма. После паузы спросил:

— Почему ты мне это рассказываешь?

— Говорю же — плохо мне, — ответил Вован горестным голосом. — Во сне этого пацана вижу. Смотрит на меня и говорит: «Дяденька, не убивай. Дяденька, не убивай». И смотрит, смотрит… Прямо в глаза мне смотрит. — Вован поднял руки и прижал ладони к лицу. — Блин, — глухо проговорил он, хлюпая носом, — даже не знаю, чего он ко мне привязался. Не я же его убивал. Пусть бы к Парше и приходил.

Тарас Петрович затянулся покрепче сигаретой, стряхнул пепел в блюдце и спросил:

— Кто еще, кроме тебя и Парши, пытал и убивал семью Глузмана?

Вован отнял ладони от лица. Посмотрел на Тараса Петровича покрасневшими глазами, хлюпнул носом:

— Трое нас было. Я. Парша… То есть Феликс Паршин… и Петька Невлер. Их потом вместе со мной замели. За водилу этого, которого мы… Ну, вы знаете.

Тарас Петрович и вправду знал. Вернее, помнил историю ареста этих отморозков. Их взяли в квартире Невлера, где они обмывали очередное удачное дело. За час до этого они выволокли из машины водителя такси, разбили ему голову молотком и отняли выручку. Водитель остался инвалидом на всю жизнь. Отморозков арестовали, судили и посадили.

Но то, что компания молодых ублюдков замешана в убийстве Глузмана и его семьи, об этом до сих пор никто не догадывался, хотя произошло оно еще в девяносто восьмом году. Да и само дело, кстати говоря, было тогда же приостановлено ввиду нерозыска обвиняемых.

В общем, признание Владимира Кабанова, которого замучила совесть, было для Тараса Петровича большой и абсолютно непредвиденной удачей.

— Кому вы передали бриллианты? — жестко спросил Тарас Петрович.

— Кареткину, — ответил Вован. — Ричарду. Он нас на Глузмана и навел. Велел похитить его и пытать, пока он не сознается. Глузман долго молчал, а потом Парша жену его трахнул, прямо у него на глазах. То есть… — Вован замялся. — Сначала-то Парша его просто пугал. Ну, что жену его трахнет. Глузман тогда заплакал и все нам рассказал. А Парша потом все равно жену его оприходовал. Сказал: «Не пропадать же добру»… Гражданин следователь, вы не думайте, я ее не трогал. И Невлер тоже. Парша ему предложил, а он отказался. Парша ее потом и убил. Задушил какой-то веревкой. А Глузмана убил Невлер. Сначала хотел ножом, но потом сказал, что так слишком долго придется возиться. Парша ему сказал: «А ты попробуй топором». Ну он взял топор и убил.

Елкин желчно усмехнулся:

— А ты, значит, в стороне стоял?

Вован кивнул:

— Угу. Они знают, что я человека убить не могу. Избить, это еще куда ни шло. А убивать я не умею. Руки дрожат и тошнит… Они меня и не заставляли никогда. Я тогда даже из гаража вышел. Потом они меня позвали, чтобы трупы помог в лес отвезти.

— Ты можешь показать место, где закопаны трупы?

Вован подумал и ответил:

— Наверно. Место приметное. Там недалеко полянка есть, мы на ней пару раз пикники устраивали.

— Пир на костях, — тихо проговорил Тарас Петрович, глядя на бандита прищуренными глазами.

— Чего? — не понял Вован.

— Ничего. — Тарас Петрович затушил сигарету в пепельнице и подытожил: — Значит, заказчиком был Кареткин. И бриллианты вы передали ему. Он вам заплатил?

— Угу. По три косаря на рыло. Большие деньги.

— Да уж, — хмыкнул Елкин.

— Если не верите, арестуйте Кареткина! — с жаром сказал Вован, по своему расценив это «да уж» и думая, что Елкин ему не верит. — Я готов все это прямо при нем повторить!

— Не получится, — сказал Тарас Петрович. — Сдох твой Кареткин.

Ричарда Кареткина нашли три месяца назад в подъезде собственного дома с перерезанным горлом. Убийца тогда так и не был найден. Но вдаваться в детали Тарас Петрович не стал.

— Сдох? — Вован вытаращил на следователя глаза и открыл рот. — То есть помер, что ли?

Елкин кивнул:

— Ага, помер.

— А как?

— Молча. Взял и откопытился. Между нами, туда ему и дорога.

Вован сглотнул слюну. Наконец он пришел в себя и перестал таращиться на Елкина. Снова опустил взгляд. Тарас Петрович пристально на него посмотрел и вдруг сказал:

— Ну давай, колись. В чем еще хочешь признаться?

— Я? — поднял голову Вован.

— Ну не я же, — холодно ответил следователь.

— А почему вы решили, что я…

— Брось! — поморщился Елкин. — Я же тебя насквозь вижу, Кабанов. Будь мужчиной, сказал «а», скажи и «б». Что еще вы натворили, о чем не знает следствие?

Вован горько усмехнулся:

— Все-то вы видите… Вы правы. Было еще одно дело. Сразу после Глузманов.

— Ну, — поторопил его Тарас Петрович.

Вован вздохнул:

— В Москве было дело.

— Когда? — уточнил Тарас Петрович.

— Да сразу после Глузмана. Считай, четыре… или уже пять лет назад. В девяносто восьмом, вон когда. Дело нам, как всегда, предложил Кареткин. Сказал, что деньги почти халявные, никаких напрягов у нас с этой су… то есть с этой женщиной не будет.

— Ты толком говори. Что за дело? И с какой женщиной?

— Коржикова ее фамилия. Ричард еще прикалывался, говорил, что этот коржик хоть и сухой, но мы его раскусить сумеем. Нужно было вывезти ее за город и хорошенько отметелить. Ну чтоб она в больницу попала. Она там у них в мэрии работала. Не то помощником, не то советником. Я уже точно не помню.

— Кто был заказчиком?

— Ричард сказал, что дело ему предложил какой-то московский биз.

— Кто?

— Ну бизнесмен. Мы потом с ним встречались в Москве. Ричард обычно на встречу с заказчиком нас не брал, но тут заказчик сам захотел на нас с пацанами посмотреть.

— Как звали заказчика?

Вован пожал плечами:

— Без понятия. Он нам не представлялся. У Ричарда бы спросить, но… — И Вован вздохнул, в том смысле, что спрашивать уже поздно.

— Где проходила встреча? — спросил Елкин.

— Точно не знаю. Где-то на севере Москвы. За рулем Ричард был, да я и не разбираюсь в Москве. Мы припарковались у обочины, и он к нам в машину забрался. Мы с пацанами на заднем сиденье сидели, а он рядом с Ричардом сел.

— Внешность его запомнил?

Вован покачал головой:

— Нет. Он был в кепке и темных очках. Бородка у него вроде бы была, но тоже не настоящая. Слишком уж аккуратная. Один только нос из настоящего и торчал. Но нос был обычный, не длинный и не короткий. Так что рожу я его не видел.

— О чем вы с ним говорили?

— Да ни о чем особенном. Он велел нам быть осторожнее. Сказал, что если мы провалимся или нас вычислят, всем не поздоровится.

— Угрожал, что ли? — уточнил Тарас Петрович.

— Да нет, не совсем. Просто… предупреждал. Ну чтобы мы не схалтурили.

— Ну и как? Не схалтурили?

Вован смущенно откашлялся в кулак.

— Вообще-то, да, — промямлил он. — Мы ее никак в машину затолкать не могли. Она везде с охранником своим ходила, с шофером. И в магазин, и в подъезд. Шофер — мужик здоровый, и рожа свирепая. Парша предложил его завалить, но мы не решились. Могли все дело из-за него сорвать. Да и ментам попасться.

— И что же вы в итоге сделали?

— Да это… — Вован покраснел еще больше. — Ну, короче, бомбу ей поставили. Прямо возле квартиры. Только лавандоса на настоящую бомбу пожалели. Невлер с корешем своим московским связался, и тот нам бомбу сам собрал. Из подручных средств.

— Что за кореш, как зовут?

— Да не знаю я. Невлер с ним встречался. Мы в это время на хате ждали.

— И что было дальше?

— Ну присобачили мы к ее двери бомбу и стали ждать на улице, в машине. Вечером она к подъезду подкатила, шофер ее из машины вывел и в подъезд повел. Ну а черед пару минут громыхнуло. Только мы потом узнали, что бомба оказалась лажовая. В газетах писали, что сдетонировала только половина взрывчатки. А Коржикова эта, оказалось, одними царапинами отделалась. И шофер ее тоже. Мы тогда по-быстрому ноги сделали из Москвы и на дно залегли. Ну а как только наружу вылезли, тут вы нас и замели. С водилой этим. Первое наше дело было после перерыва. Видать, не судьба была нам погулять по-человечески. Эх-х…

Вован погрузился в тягостные размышления. Пока он думал, Тарас Петрович закурил новую сигарету. Вован поднял голову и задумчиво посмотрел на струйку сизого дыма, поднимающуюся к потолку.

— А знаете что, гражданин следователь?..

— Что?

— Я еще одно имя помню. Оно вам может пригодиться.

— Ну говори, — разрешил ему Елкин.

Вован наморщил лоб и произнес:

— Миша Голиков.

На это раз пришел черед Тараса Петровича удивленно раскрыть рот. Дело в том, что тамбовского бизнесмена Михаила Голикова нашли недавно мертвым.

— Как говоришь — Голиков?

— Угу. А чего это вы так удивились? — прищурился Вован. Внезапно до него дошло. — Так его что, тоже?

— Что «тоже»? — неприязненно сказал Тарас Петрович.

— Ну того… завалили? Так же, как и Кареткина?

— Кабанов, вопросы здесь задаю я, — напомнил Тарас Петрович. — Договаривай давай, чего ты сюда это имя приплел?

— Почему «приплел»? — обиделся Вован. — Я не приплел. Это к нашему делу относится. Голиков этот с Ричардом дружил. У них там какие-то завязки общие были. Не то в бизнесе, не то еще в чем-то. И пижон этот московский… ну, который бабу нам заказал… на Ричарда через Мишу Голикова вышел.

— То есть Михаил Голиков был в этом деле посредником? — уточнил Тарас Петрович.

Вован кивнул:

— Во-во. Им и был. Это… гражданин следователь, а что, его и правда грохнули? Так же, как Кареткина?

Тарас Петрович проигнорировал вопрос Вована. Вован воспринял молчание как утвердительный ответ.

— Выходит, кто-то посредников убирает, — задумчиво наморщив лоб, резюмировал он. — Вот это да… Так и до нас с пацанами доберутся.

Тарас Петрович выдвинул верхний ящик стола, достал лист бумаги и положил его перед Вованом.

— Так, Кабанов, а теперь ты возьмешь ручку и напишешь обо всем, что мне сейчас рассказал. Со всеми подробностями. А заодно напишешь и о том, что не успел мне рассказать.

— Так это… — Вован озадаченно поскреб в затылке. — Гражданин следователь, так ведь это же долго!

— А нам с тобой спешить некуда, — сказал Елкин и достал из пачки новую сигарету. — Будем сидеть, пока не напишешь обо всем. Начинай.

Глава шестая

Куда падают кирпичи

1. Арест

Несмотря на то что Андрею Андреевичу Полякову стукнуло сорок девять, он был строен, подтянут и мускулист, как молодой парень. Походка у него была легкой и упругой. Глаза блестели ясным, спокойным светом. Темные волосы были аккуратно причесаны, брюки отутюжены, а рубашка — в какое бы время года и в каких бы обстоятельствах вы ни встретили Андрея Андреевича — всегда была свежей и чистой.

Будучи с молодых лет частью огромной системы, занимая в этой системе строго определенное место, Поляков был твердо уверен, что главное в жизни — дисциплина. Причем не только дисциплина тела, но и дисциплина ума.

В молодости дисциплина помогает молодому человеку избегать излишеств и тем самым закладывает прочный фундамент для долгой и здоровой жизни.

В пожилом возрасте дисциплина помогает человеку поддерживать свое стареющее в соответствии с неумолимыми законами природы тело в приемлемой физической форме.

Два раза в неделю Поляков посещал тренажерный зал. Сорок минут он мучил и растягивал свое тело на тренажерах и еще сорок — спарринговался с партнерами на ринге. (В молодости Андрей Андреевич был мастером спорта по боксу.) По субботам Поляков полтора часа плавал в бассейне. Часто, глядя на молодых атлетов, «качающих железо» в тренажерном зале, он с удовлетворением отмечал, что ни в чем не уступает им и почти любого из них отправит в нокаут в первом же раунде, если им доведется встретиться на ринге и сразиться всерьез.

Но дисциплина тела — это еще полдела, считал Андрей Андреевич. Не меньшую роль в жизни человека (как мыслящего существа) играет дисциплина ума. Именно она помогает человеку определить ясную цель и четкую задачу и продвигаться по пути их достижения и осуществления.

А цель у Андрея Андреевича была ясная — сделать все, чтобы его любимая и единственная дочка Катя никогда и ни в чем не нуждалась. Ради достижения этой цели Поляков готов был заложить дьяволу душу. Но, к сожалению, ни дьявола, ни Бога он на своем жизненном пути не встречал, поэтому рассчитывать приходилось только на собственные силы.

Так получилось, что шесть лет назад Поляков ушел от жены, оставив у нее на руках двенадцатилетнюю дочь. Ушел, потому что не мог не уйти. Всего один раз в жизни он отступился от своих принципов и позволил себе «немного расслабиться на стороне» (как называли это его нынешние коллеги-бизнесмены). Секс с молодой, красивой и, как выяснилось позднее, дьявольски хитрой девушкой вскружил Полякову голову. Настолько, что он искренне поверил в то, что влюблен в нее. А когда наваждение рассеялось, было уже поздно.

Андрей Андреевич часто вспоминал тот разговор с женой. Они сидели на кухне и ужинали. Дочка гостила у дедушки с бабушкой, и Поляков решил использовать этот шанс и поговорить с женой откровенно и наедине. Жена по своей привычке болтала без умолку: о ценах на мясо, о погоде, о своих подругах, о том, что нужно купить новую машину и так далее, и тому подобное. Поляков мучительно выжидал. Наконец он дождался паузы (жена поддела на вилку кусок чахохбили и отправила его в рот) и сказал четко и ясно:

— Валя, у меня есть другая женщина.

Мясо выпало изо рта жены и шмякнулось на тарелку. Она уставилась на Андрея Андреевича своими выпуклыми, водянистыми глазами. Вскоре первый шок прошел, и жена снова смогла говорить.

— Я догадывалась, — сказала жена. — И кто эта несчастная?

Поляков нахмурился:

— Это не имеет значения. — Он выдержал паузу и твердо сказал: — Я хочу уйти. В конце концов, я сполна выполнил свой супружеский долг.

— Какой долг ты выполнил? — ернически переспросила жена.

— Супружеский, — повторил Поляков. — Я был тебе хорошим мужем и подарил прекрасную дочь.

— Подарил, значит? — Жена всплеснула руками. — Замечательно! Просто великолепно! Благодетель ты мой! Даже не знаю, как тебя и благодарить!

Она облокотилась о стол и слегка подалась вперед.

— А ты в курсе, что дочку еще нужно вырастить? — даже и не сказала, а по-змеиному прошипела жена. — Или ты думаешь, что она — трава, которая растет сама по себе? Ты знаешь, что твоя дочь не только дышит воздухом, который ты ей — благодетель ты наш — подарил? Ты знаешь, что ей еще иногда нужно кушать? Покупать одежду?

Поляков положил вилку на стол и спокойно посмотрел в глаза жене. Он ожидал, что жена, как всегда, стушуется и съежится под его взглядом, но этого не произошло. Видимо, жена была не на шутку рассержена.

— Я об этом знаю, — спокойно ответил Андрей Андреевич. — Но это уже не супружеский долг. Это долг отцовский, и я его выполню. Чего бы мне это ни стоило. Больше я не хочу об этом говорить.

Поляков встал из-за стола, взял свой портфель и ушел из дома. Как оказалось, навсегда.

Позже выяснилось, что у молодой, к которой он ушел, помимо него, было еще два таких же, как он, «папика» (это она, молодая, их так называла). И что без квартиры, машины и денег — а Поляков как честный человек все оставил бывшей семье — Андрей Андреевич был ей совсем не нужен.

Поначалу Поляков приуныл. Даже ушел в трехдневный запой (во второй раз в жизни изменив идее дисциплины). Но потом рассудил, что в принципе ничего страшного не произошло. С дочерью он мог видеться хоть каждый день, никто ему не запрещал. А жена… Жена была всего лишь многолетней привычкой, такой же, как курение или чистка зубов. А от любой привычки можно избавиться. Нужны только время и сила воли. И того и другого у Полякова было в избытке.

Вскоре боль и правда прошла. По жене он теперь совершенно не тосковал. Вот по дочке скучал, это да. Даже какое-то время испытывал перед ней вину. Но потом убедил себя в том, что главное, что он может сделать для дочки, — обеспечить ей безбедную жизнь. Все остальное — чушь и пустая лирика.

С тех пор большую часть заработанных денег Андрей Андреевич тратил на дочь. Сначала определил ее в спецшколу с английским уклоном. Затем дал деньги на обучение в престижном университете. По выходным Поляков сам покупал ей одежду, совершая с дочерью многочасовые шопинги по модным бутикам.

На карманные расходы Поляков много денег дочери не давал, опасаясь, что она пристрастится к наркотикам. Хватало с него и того, что она курила (и никакие разъяснительные беседы тут не помогали). Поначалу Катю это страшно раздражало, но затем она смирилась. В конце концов, достаточно ей было привести отца в магазин и показать ему вещь, которую она хотела бы иметь, и отец тут же вынимал кошелек и выдавал ей нужную сумму.

С каждым годом Катя уважала отца все больше и больше. Однажды она спросила его:

— Пап, а если я вдруг заболею и для лечения понадобится миллион долларов — ты достанешь его для меня?

Отец подумал и кивнул:

— Определенно.

— А где ты возьмешь такие деньги? — не унималась дочь.

Андрей Андреевич пожал плечами и ответил:

— Не знаю. Но достану. А вообще — не забивай себе голову дурацкими вопросами. Давай лучше зайдем в кафе и съедим по мороженому.

Таким образом, жизнь Андрея Полякова наладилась. И наладилась настолько, что он ничего больше не хотел в ней менять.

Андрей Андреевич поднялся с постели как всегда рано. Размял похрустывающие суставы, отжался на кулаках семьдесят раз, покачал пресс, подтянулся пятнадцать раз на перекладине и в завершение комплекса омолаживающих процедур (как прозвала их дочка) принял ледяной душ.

Затем он побрился, причесался и принялся готовить себе завтрак. Завтрак Полякова состоял из тарелки овсяной каши, двух больших яблок, чашки зеленого чая и бутерброда с вяленой говядиной.

В самый разгар приготовлений в дверь позвонили. Андрей Андреевич отложил ложку, вытер руки и направился в прихожую. Глянув в глазок, Поляков увидел двух незнакомых мужчин в куртках.

— Кто там? — спросил Андрей Андреевич.

— Милиция. Открывайте! — послышалось в ответ.

Сердце у Полякова неприятно сжалось, но он быстро взял себя в руки.

— Минуту. Открываю, — как можно спокойнее сказал он, поворачивая ручку замка.

Мужчины были среднего роста, среднего возраста и очень суровые на вид. Войдя в прихожую, они сами закрыли за собой дверь, как если бы чувствовали себя в этой квартире не гостями, а хозяевами.

— Собирайтесь, — сказал Полякову один из милиционеров, худой и лысоватый. — Мы задерживаем вас по подозрению в убийстве. Вот ордер.

Он показал Андрею Андреевичу белый листок ордера. Глянув на ордер, Поляков почувствовал, как к горлу его подкатила легкая тошнота. «Неужели это все всерьез?» — пронеслось в его голове. Однако вид и повадки мужчин не оставляли никаких сомнений в том, что все это было всерьез. Зная свои права, Поляков попросил их предъявить документы. Мужчины кивнули, и спустя секунду документы были предъявлены.

— Все верно, — сказал Андрей Андреевич, изучив удостоверения. Он поднял на милиционеров глаза и спросил: — Значит, я должен ехать с вами?

— Именно, — кивнул худой милиционер. — Машина ждет внизу.

Поляков вздохнул:

— Одеться-то хоть можно?

— Можно, — услышал он в ответ. — Только побыстрее.

— А что, боитесь, тюрьма закрывается на обед? — пошутил Поляков.

Милиционеры никак не отреагировали на его шутку. Их лица остались суровыми и бесстрастными. Поляков вновь вздохнул:

— Ладно, сейчас оденусь. Можете пока попить кофе. Вода только что вскипела.

— Спасибо, мы уже пили, — сказал худой милиционер.

Поляков кивнул и пошел в спальню — одеваться. Худой милиционер остался в прихожей, а его коллега отправился за Поляковым.

— Скажите хоть, кого я убил? — спросил его Андрей Андреевич, натягивая джинсы. — А то у меня что-то с памятью.

— Вы все узнаете на месте, — сухо ответил милиционер.

— На месте, — иронично повторил Поляков. — Что это за место такое? Случайно, не эшафот?

— Всему свое время, — усмехнувшись, ответил милиционер. — Может, и эшафот будет. Потерпите до суда.

— Постараюсь — сказал Поляков и надел потертый вельветовый пиджак. — Ну вот. Я готов. Прикажете идти?

— Давайте.

Милиционер отошел в сторону, пропуская его вперед.

2. Снова Гафуров

Черные и выпуклые, как у мыши, глаза-бусинки неподвижно смотрели на Полякова. Затем тонкие темные губы разомкнулись, и слегка гнусавый голос произнес:

— Меня зовут Эдуард Маратович Гафуров. Я веду ваше дело.

— Мое дело… — с усмешкой повторил Поляков. — Звучит забавно. До сих пор все свои дела я вел сам.

«Важняк» улыбнулся, и Поляков увидел у него во рту золотой зуб.

— Времена меняются, гражданин Поляков. Кстати, вы, должно быть, имели в виду дела, которыми занимались, будучи сотрудником КГБ?

— И их тоже, — кивнул Поляков.

— Так-так. — Гафуров побарабанил пальцами по столу. — А теперь вы, стало быть, начальник четвертого отдела внутренней экономической безопасности «Юпитера». Так?

— Именно. А что, это имеет какое-то отношение к делу?

Гафуров едко улыбнулся и пожал плечами:

— Пока не знаю. Иногда самые незначительные детали оказываются решающими. Кстати, почему вы отказались от присутствия адвоката на допросе?

— Мне он пока ни к чему.

Гафуров прищурился:

— Вы так в этом уверены? Что ж, вашей уверенности можно позавидовать.

— Прежде всего, я хотел бы знать, в чем меня обвиняют, — веско сказал Андрей Андреевич.

— Пожалуйста. Вас обвиняют в убийстве Михаила Голикова.

— Что?

— Да-да, именно так. У следствия есть все основания полагать, что в ноябре две тысячи второго года вы похитили тамбовского предпринимателя Михаила Голикова и его жену, а затем убили их.

Какое-то время Поляков молчал, переваривая услышанное. Затем покачал головой и горячо произнес:

— Это какой-то абсурд! Мы дружили с Михаилом. Он был крестным отцом моего ребенка! За что мне его убивать?

— Я ожидал услышать это от вас, — спокойно сказал Гафуров.

Андрей Андреевич взъерошил ладонью волосы:

— Бред какой-то. Миша и его жена погибли два года назад. Насколько я знаю, убийц не нашли, и дело было закрыто. Кому понадобилось возвращать это дело к жизни? И почему вы подозреваете меня?

Гафуров откинулся на спинку стула, сложил руки на груди и самодовольно ухмыльнулся:

— Гражданин Поляков, а вам не кажется странным, что вопросы в этом кабинете задаете вы, а не я? Ведь обвиняемый-то — вы! Или вам на минуту показалось, что вы вернулись в свое славное прошлое? Вероятно, у вас на счету много «подвигов»? Показательные процессы, суды над фарцовщиками и «изменниками Родины», слежка за неблагонадежными писателями и поэтами… Н-да, много дел вы натворили. Но, слава богу, на дворе двадцать первый век и торжество демократии. И даже такие люди, как вы, имеют право на защиту и справедливый суд.

Гафуров перевел дух, глотнул кофе из стоявшей на столе чашки и продолжил:

— Кстати, гражданин Поляков, это не полный перечень обвинений. Вам также инкриминируется организация покушения на советника мэра Москвы Наталью Ивановну Коржикову. В марте девяносто восьмого. Мы предполагаем, что убийство Голикова и покушение на Коржикову связаны между собой. То есть что и первое, и второе организованы вами. Что вы об этом скажете?

Поляков слушал следователя молча, не перебивая, лишь изредка бросая на него гневные взгляды. А когда наконец тот закончил свою обличительную тираду, ответил:

— Вы правы насчет торжества демократии. И именно потому, что вы правы, я больше не скажу ни слова. До тех пор, пока на допросе не будет присутствовать адвокат.

Гафуров развел руками:

— Дело хозяйское! Только ведь вам это не поможет. Уж слишком серьезные у нас улики.

— Будущее покажет, — мрачно ответил Поляков.

Гафуров кивнул:

— Вот это точно.

Он снял трубку телефона и произнес:

— Уведите задержанного. — Затем положил трубку на рычаг и сказал уже Полякову: — Только не думайте, что вам все сойдет с рук. Я взялся за вас серьезно и не успокоюсь, пока не отправлю вас на кичу. До встречи!

После того как Полякова увели, Гафуров залпом допил кофе, затем пододвинул к себе телефон, пощелкал пальцами по кнопкам и, выждав, пока на том конце снимут трубку, сказал:

— Как мы и ожидали, свою вину он не признал… Что?.. Думаю, нет… Нет, нам не стоит беспокоиться. В конце концов он выложит нам все. И даже больше… Нет, у меня нет на этот счет никаких сомнений. Я умею работать с подобными типами… Да… Хорошо. Я возьму это на заметку.

Гафуров положил трубку на рычаг. Затем задумчиво проговорил:

— Ту-урецкий, значит… Ну что ж, если кто-то хочет получить приключения на свою задницу, он их обычно получает. Таков неумолимый закон жизни.

Гафуров улыбнулся, потом откинулся на спинку стула и сладко потянулся, щелкнув суставами.

3. В кабинете Меркулова

Погода испортилась с вечера. Внезапно подул холодный ветер. Небо стало совсем черным, и сквозь тяжелые тучи не проглядывала ни одна звезда. Воздух начал сгущаться и влажнеть. Однако вечером Константин Дмитриевич Меркулов чувствовал себя все еще довольно сносно. Мучения начались, когда он лег спать, и достигли своего апогея часам к четырем утра.

Беда была в том, что у Константина Дмитриевича Меркулова ныли суставы. Ныли всю ночь, то и дело вырывая его из сна и заставляя беспокойно ворочаться в постели.

Стоит ли удивляться, что на работу Меркулов пришел измученный, невыспавшийся и злой. К тому же побаливала голова, и усмирить эту тянущую боль не могли привычные ни цитрамон с аспирином, ни анальгин.

Турецкий сидел перед ним на стуле, закинув ногу на ногу. Уж у него-то со здоровьем все было в порядке. Физиономия хотя и озабоченная, но в целом довольная. Вид цветущий. Глаза блестящие. На губах — ироничная усмешка. «Посмейся, посмейся, — сердито подумал Меркулов. — Доживешь до моих лет, вот тогда и посмотрим, как ты будешь смеяться».

Меркулов отошел от окна, сел на стул и спросил, окинув Турецкого недовольным взглядом:

— Я не понимаю, Саня, что тебе не нравится? Что ты пытаешься доказать?

— Пытаюсь доказать? — Турецкий едва заметно усмехнулся и покачал головой. — Нет, Константин Дмитриевич, погоди, я еще не начал ничего доказывать. А начну я лишь в том случае, если ты мне скажешь, что у тебя есть время, чтобы внимательно меня выслушать.

Меркулов устало откинулся на спинку стула.

— Ну хорошо, — пробасил он. — Время у меня есть. Только говори по существу. И поменьше эмоций. Слишком уж ты эмоциональный стал в последнее время. Не знаю, к чему бы это?

Турецкий пожал плечами:

— Старею, наверно.

— Наверно, — кивнул Меркулов. Лицо его разгладилось. Он посмотрел на «важняка» и мягко спросил: — Кофе хочешь?

Турецкого обрадовала перемена в лице начальника, и он улыбнулся:

— Не откажусь.

Меркулов нажал на кнопку коммутатора:

— Марина, принеси нам, пожалуйста, чашку черного кофе и чашку крепкого чаю с лимоном.

— Хорошо, Константин Дмитриевич, — проворковала из динамика секретарша.

Меркулов отпустил кнопку, снова откинулся на спинку стула и сказал:

— Ну, давай, Саня, излагай. С чего начнешь?

— С Полякова, — ответил Турецкий. — Его недавно взяли тепленьким прямо из собственной квартиры, не дав даже позавтракать.

— Невелика беда. Я тоже не каждый день завтракаю.

— Поляков — начальник четвертого отдела внутренней экономической безопасности «Юпитера», — продолжил Турецкий, не обращая внимания на злорадную иронию начальника. — А волнует меня то, что это уже третье дело, связанное с «Юпитером» и Боровским. Первое — убийство Риневича. Тут вина Боровского неопровержима, но мотивы все еще не ясны.

— Плохо, — заметил Меркулов. — Плохо, что не ясны. Теряешь хватку, Саня. Раньше ты так долго не возился.

Турецкий сделал останавливающий жест рукой:

— Погоди. Я продолжу. Второе дело — это дело главного финансиста акционеров «Юпитера» Антона Павловича Ласточкина. Ему инкриминируются экономические преступления.

Меркулов кивнул:

— Так точно, инкриминируются. И, если хочешь знать мое мнение, я на сто процентов уверен, что он виноват. Впрочем, моя уверенность, насколько я понимаю, не имеет отношения к делу?

Турецкий покачал головой:

— Нет, Константин Дмитриевич, не имеет. Когда следователь уверен в чем-то на сто процентов, нужно либо закрывать дело, либо отстранять этого следователя от дела, иначе — труба. Дальше идти просто некуда.

— Ты меня еще поучи, — проворчал Меркулов. — Мальчишка.

— И вот теперь дело…

Дверь с тихим скрипом отворилась. Новая секретарша Меркулова вошла в кабинет и поставила на стол поднос с двумя парящими чашками и вазочкой с сахаром и пакетиками сливок.

— Приятного аппетита, — с улыбкой сказала она, покосившись на Турецкого.

Проводив секретаршу глазами и дождавшись, пока она закроет за собой дверь, Меркулов хмыкнул и покачал головой:

— Видал? Чуть дыру в тебе глазами не проела. А ведь девчонке всего двадцать с небольшим.

— Ну хоть кто-то обращает на меня внимание, — засмеялся Турецкий. И полюбопытствовал: — На практику или насовсем?

— Не знаю еще. Клавдия в отпуске. Она здесь всего третий день. Если понравится, может, оставлю у нас, в прокуратуре…

Турецкий лукаво прищурился:

— Если понравится, говоришь?

Меркулов слегка покраснел.

— Да я не в этом смысле… — начал было оправдываться он, но, натолкнувшись на глумливый взгляд Александра Борисовича, лишь махнул рукой: — Ну тебя к черту с твоими намеками. Продолжай, о чем ты там рассказывал?

Улыбка с лица Турецкого испарилась. Он снова перешел на деловой тон.

— Итак, дело Полякова. Он обвиняется в покушении на жизнь сотрудницы мэрии Натальи Коржиковой. И, самое главное, в убийстве тамбовского бизнесмена Михаила Голикова, с которым Поляков якобы поддерживал тесный контакт.

— Тесный, значит?

— Если верить Гафурову, то да.

Меркулов пожал плечами:

— Ну и что тебе не нравится?

Турецкий посмотрел на начальника с сочувствием:

— Нет, Костя, ты сегодня явно не в форме. Я ведь тебе уже сказал — мне не нравятся все эти пляски святого Витта вокруг «Юпитера» и Боровского. Три дела за такой короткий срок. С чего бы это вдруг, а?

Меркулов потер пальцем ноющий лоб:

— Ну а если это всего лишь случайность?

— Когда человеку на голову падает кирпич — это случайность. А когда за первым кирпичом летит второй, а за ним и третий и падают они ему на голову в разных местах, то…

— Ладно, не продолжай, — поморщился от боли Меркулов.

— Значит, кирпичи падают на этого человека неспроста, — закончил свою мысль Турецкий.

— Если, конечно, этот человек не вздумал гулять по стройке, — заметил Меркулов.

Он перестал тереть лоб, протянул руку и, продолжая морщиться, взял с подноса чашку с чаем. Попробовал, осторожно почмокав губами, сморщился еще сильнее и поставил чашку обратно на поднос.

— Черт, горячий! Придется ждать, пока остынет. Ладно, расскажи мне об этом Полякове поподробнее.

И Турецкий рассказал:

— В свое время Андрей Поляков закончил военное училище, курсы контрразведки и потом служил в «компетентных» органах. После распада СССР уволился и стал работать в службе безопасности «Юпитера».

— Славный боевой путь, — заметил Меркулов.

— Не то слово, — согласился Турецкий. — Хотя и не оригинальный. Девяносто процентов его бывших коллег работают в службах безопасности разных фирм, корпораций и концернов.

— Давай дальше.

— Как ты знаешь, ему инкриминируется убийство в ноябре две тысячи второго года в Тамбове супругов Голиковых. По версии следствия, за четыре года до убийства Поляков обратился к Михаилу Голикову, чтобы тот подыскал ему надежных людей для проведения акции устрашения. Запугать Поляков собирался начальника управления общественных связей мэрии Москвы Наталью Коржикову.

Турецкий сделал паузу, чтобы отхлебнуть кофе, и продолжил:

— Тогда у дверей ее квартиры действительно прогремел взрыв, но, к счастью, никто серьезно не пострадал. Позже Поляков так и не выплатил полагавшееся Голикову вознаграждение, что и стало причиной конфликта.

— А что конкретно сделал для Полякова Голиков? За что он требовал деньги?

— У Голикова в Тамбове есть друзья, связанные с криминалом. Бандиты, короче. Благодаря своим связям он помог Полякову найти людей для акции устрашения.

Меркулов прищурился:

— Что за люди, известно?

— Да. Трое молодых мерзавцев и их командир — некий Ричард Кареткин.

— Что за дурацкое имя, — поморщился Меркулов. — Да еще и в сочетании с дурацкой фамилией…

— Не повезло парню с родителями.

— Это уж точно.

— Голиков, не добившись денег, якобы стал требовать от Полякова пристроить его жену на престижную работу, — продолжил Турецкий.

— Погоди, погоди… А зачем Полякову понадобилось запугивать Коржикову?

— Это тебе лучше спросить у Гафурова. Насколько я знаю, у него уже есть своя версия. И он, так же как и ты, абсолютно уверен в правильности этой версии. Итак, непонятно почему, но спустя четыре года после «запугивания Коржиковой» Поляков с неизвестными лицами организовал убийство Михаила Голикова.

— Так, так, — поторопил Меркулов.

— В квартиру супругов Голиковых ворвались люди в масках и увезли их в неизвестном направлении. Потом обоих супругов нашли в гараже на окраине Тамбова. Их зарезали. Рядом валялся окровавленный нож со стертыми отпечатками пальцев.

— И Гафуров убежден, что это дело рук Полякова?

— Именно так. Он мне сам вчера утром заявил: костьми, дескать, лягу, но подлеца этого на нары посажу.

— Понятно. Но зачем, по-твоему, понадобилось брать в оборот Полякова?

Александр Борисович пожал плечами:

— Скорее всего, от него хотят получить какие-то данные по его работе в «Юпитере». Ну и как следствие, изобличающие Боровского показания.

Меркулов взъерошил пятерней волосы и, прищурясь, посмотрел на Александра Борисовича.

— Но ведь Поляков и в самом деле был близко знаком с Голиковым. Вполне может быть, что Гафуров прав.

— Может быть, и прав. Я ведь не спорю. Я просто хочу уберечь и его и… — Турецкий на мгновение замялся, — …и тебя от скоропалительных решений. По-моему, это дело требует самого тщательного расследования.

Меркулов поморщился, поднял руки и помассировал пальцами виски.

— Ладно, Сань, убедил, — нехотя признал он. — Если у тебя все, то я, с твоего разрешения, немного отдохну и выпью пару таблеток.

— Да, лечись, конечно. — Турецкий поднялся со стула.

— Ты, главное, со своим делом не затягивай, — напутствовал его Меркулов. — На меня уже давят сверху. Дескать, чем мы тут вообще занимаемся, и все такое.

— Я стараюсь, — ответил Турецкий, махнул на прощание рукой и вышел из кабинета.

Глава седьмая

Начало пути

1. Выяснение отношений

Олег Риневич невзлюбил Леню Розена с первого взгляда. И не столько за его девичью манерность, сколько за то, что этот «чертов педик» избрал объектом своих домогательств лучшего его друга. Еще больше раздражало Олега то, что сам Боровский не обращал на педрильские уловки Лени никакого внимания. Окончательно Риневич вышел из себя, когда стал замечать, что парни провожают Боровского такими же косыми взглядами, как и Леню. Ведь все вокруг знали, что Олег дружит с Боровским с детства, поэтому он боялся, что неприятные подозрения однополчан перекинутся и на него.

Олег давно уже решил поставить педика на место, но все не было подходящего момента. И однажды случай представился. Риневич и Леня получили по внеочередному наряду и, зажав в руках ножи, расположились возле ведра с картошкой. Риневичу показалось, что Леня поглядывает на него с вызовом, и он решил дать волю своей ярости.

— Розен, — медленно и мрачно проговорил он, — мой тебе совет: держись подальше от Гени.

Олег готов был поклясться, что по пухлым губам Лени скользнула усмешка. Но в следующее мгновение Розен вновь был серьезен.

— Это еще почему? — спросил он, глядя Олегу прямо в глаза.

Ответ Риневича был жестким и злым:

— Ты ему не компания, понял?

— Это кто же так решил? — прищурился Розен.

— Я.

— Правда? — И вновь эта мимолетная усмешка. — А ты у нас кто? Господь Бог?

«Этот чертов педик просто глумится надо мной!» — яростно подумал Риневич. И ответил змеиным, угрожающим шепотом:

— Я тот, кто свернет тебе шею, если ты будешь продолжать доставать моего кореша. Я понятно выражаюсь или тебе объяснить по-другому?

Риневич думал, что Леня вспылит, полезет в бутылку и тем самым спровоцирует его на решительные действия. (С каким наслаждением всадил бы он этому уроду нож в глаз!) Однако Розен неожиданно смягчился. Он опустил взгляд в ведро с картошкой и проговорил спокойным, ровным голосом и на этот раз уже точно без всякого вызова:

— Пойми, Олег, Генриху со мной нравится. Пока ты лежал в больнице, мы с ним здорово подружились.

Риневич поморщился:

— Чепуха. Он слишком мягкий человек. Он бы уже давно послал тебя к чертям собачьим, если б не был таким жалостливым.

Леня пожал худыми плечами:

— Честно говоря, я не понимаю, почему ты так сильно настроен против меня. — Тут он внимательно посмотрел на Олега и вдруг спросил: — Может, это ревность?

Риневич так сильно сжал рукоять ножа, что у него побелели костяшки пальцев.

— Что ты сказал? — сипло переспросил он.

— Но ведь ревность бывает не только в любви, но и в дружбе! — поспешно разъяснил Леня. — Тебе не нравится, что Генрих уделяет дружбе со мной так много внимания и времени. Но поверь, это тебе только кажется. На самом деле, он общается со мной столько же, сколько и с тобой. И он… он не твоя собственность, — немного смутившись, договорил Леня.

И тогда Риневич ответил предельно холодно, четко проговаривая каждое слово:

— Геня — мой друг. Мы дружим с детства. И я не намерен спокойно наблюдать, как мой лучший друг превращается в извращенца.

— Ах вот в чем дело, — понял наконец Леня.

На этот раз он усмехнулся совершенно открыто, чем окончательно взбесил Риневича:

— Ты думаешь, что я извращенец? Поверь мне, это не так. Если уж на то пошло, я не педик. Говорю тебе это с полной уверенностью.

— Класть я хотел на твою уверенность. И на тебя тоже. Если ты еще хоть раз пристанешь к Гене, ты покойник.

Леня криво ухмыльнулся и сказал очень тихо, почти не слышно:

— Ох, какие мы страшные. Да только никто не боится.

— Что ты сказал?

— Что слышал. Я тебя не боюсь. И, уж поверь мне на слово, я буду дружить с тем, с кем захочу. И никто… слышишь, никто! — не посмеет запретить мне. С какой стати ты вообще решил, что ты лучший друг Генриха? Думаешь, ты какой-то особенный? — Леня усмехнулся и покачал красивой, как у девушки, головой: — Нет. Ты заурядный хам. Такой же, как все остальные, не лучше и не хуже. А Генрих… Он отличается от вас. Он умный и интеллигентный. Он глубоко и тонко чувствует. Нам с ним всегда есть о чем поговорить. Ну а тебе? О чем ты с ним можешь говорить? Обсуждать задницу нашей медсестры? Да он просто подстраивается под тебя, понял? Подстраивается!

Леня сглотнул слюну и торопливо продолжил:

— И еще. Я уверен, что такие, как ты, портят хороших парней. И потому вокруг так много тупоголовых ублюдков. Вы внушаете умным парням, что читать книги и ходить в театр — это занятие для педиков. А сами только и делаете, что пьете пиво и развлекаетесь со своими маленькими стручками. Потому что…

Договорить Розен не успел. Риневич ударил его холодно и расчетливо — кулаком с зажатым в нем ножом — прямо в переносицу. Розен захлебнулся собственными словами и слетел на пол так резко, словно из-под него выбили табуретку.

Зажав рукой сломанный нос, он попытался встать, но Риневич пнул его ногой под ребра. А затем еще раз — прямо под дых.

Нависнув над скрючившимся на полу Розеном, Риневич спросил, тяжело и хрипло дыша:

— Ну что, педик, хватит с тебя или хочешь еще?

Леня убрал руку от лица, повернулся к Риневичу, слизнул с губ кровь, выдавил из себя улыбку и спросил:

— Это все, на что ты способен?

— Мало, значит? — поднял бровь Риневич. — Ну что ж…

И он снова ударил его ногой. На этот раз удар пришелся в голову. Леня перевернулся лицом вниз и тихо застонал. «Прямо как шавка скулит», — презрительно подумал о нем Риневич. А вслух спросил:

— Еще? Или хватит?

Розен с видимым усилием приподнялся на локте и повернул разбитое лицо к Риневичу. И снова улыбнулся (зубы у него были красными от крови, да и сам рот казался зияющей раной):

— И это все? Я думал, ты способен на большее.

— Ну, сука!.. — зарычал Риневич и принялся яростно пинать ногами Розена — по туловищу, по голове, по ногам — куда придется.

Несмотря на клокочущую ярость, Риневич все же старался соизмерять силу ударов. Леня лежал на полу, собравшись в комок, прижав ноги к груди и уткнувшись лицом в пол. Он даже не пробовал защититься. При каждом ударе он лишь вздрагивал и тихонько стонал, чем приводил Риневича в еще большую ярость.

Наконец, Риневич устал. Злоба его постепенно сошла на нет и уступила место здравому смыслу. А здравый смысл говорил, что за это избиение ему теперь придется ответить.

— Эй! — окликнул Риневич окровавленного педика. — Эй, ты там живой?

Плечи Лени приподнялись и снова опустились, но он продолжал лежать на полу лицом вниз.

— Значит, живой, — удовлетворенно кивнул Риневич. — Это хорошо. Еще не хватало, чтобы ты откинул копыта.

Риневич взял с тумбочки ковшик, зачерпнул воды, подошел к Лене и вылил воду ему на голову. Худые плечи Розена съежились под холодной струей. Риневич снова зачерпнул воды и снова вылил ее Розену на голову.

— Вот так… — приговаривал он. — Теперь ты придешь в себя…

После третьего ковша Розен перевернулся на спину и поднял руку в слабом, протестующем жесте.

— Не надо… больше… — хрипло попросил он.

— Не надо так не надо, — пожал плечами Риневич и положил ковш на тумбочку. — Ну ты как? Оклемался?

— Да…

— Башка сильно болит?

Розен качнул избитой головой.

— Ну, и хорошо, — кивнул Риневич. — Думаю, я преподал тебе хороший урок. Да, кстати, не вздумай на меня настучать. Если спросят, где сломал нос, скажешь, что упал. Понял?.. Я спрашиваю, понял?

— Да… Я понял…

— Вот и молодец. А теперь садись на табуретку и точи картошку. Слуг здесь нет. Только не обляпай мне тут все кровью. Держи башку повыше.

Розен попытался подняться с пола, но тут его качнуло назад, и он снова сел. Обхватил голову ладонями и застонал. В глазах Риневича появилось беспокойство. «Вот черт, — испуганно подумал он. — Похоже, я и впрямь переборщил».

— Ну же, будь мужиком! — прикрикнул он на Леню. — Хоть раз в жизни!

Розен сделал еще одну попытку встать на ноги. На этот раз у него получилось. Шатаясь, подошел он к табурету, но, прежде чем сесть, зажмурил глаза и постоял так несколько секунд, борясь с болью и головокружением. Из носа у него опять закапала кровь.

— Вот гадство! — уже всерьез перепугался Риневич.

Он усадил Розена на табурет, аккуратно поддерживая его под локоть, вынул из кармана платок, смочил его в ведре с водой и подал Розену. Тот взял платок и приложил его к переносице.

— Слушай, — снова заговорил Риневич. — Я знаю, как тебе тяжко. Мне тогда, помнишь? — по черепу настучали, но я ведь справился. И ты справишься. Только не паникуй.

— Я не паникую, — ответил Розен.

— Вот и молодец. Черт, угораздило же меня с тобой связаться. Я думал, ты мужик, а ты и в самом деле барышня.

Розен скосил глаза на Риневича. Потом убрал платок от лица и, усмехнувшись разбитым ртом, промямлил:

— Если бы ты только знал, как ты прав.

Голос у него был, как у пьяного. Заметив, что Леня окончательно пришел в себя, Риневич приободрился.

— Ну вот, наконец-то ты признался. А то «дружба, дружба». Короче, — деловито продолжил он. — О том, что здесь произошло, никому. Понял? Это в твоих же интересах.

— Вот как? — пролепетал Леня заплетающимся языком. — И какой же у меня… интерес?

— Простой. Ты ведь только что сам признался! Я никому не расскажу об этом, а ты за это отстанешь от Генриха. И все будет тип-топ. А если не отстанешь… — Лицо Риневича вновь стало злым и холодным. — Клянусь, я сам запихаю тебе швабру в задницу. И буду шуровать там, пока до глотки не достану. А ребята мне помогут.

— Не сомневаюсь, — угрюмо отозвался Леня.

— Ну вот и правильно. А теперь бери нож и работай.

Розен послушно взял в руку нож, потянулся за картофелиной, но вдруг остановился и поднял взгляд на Риневича.

— А как же Генрих? — тихо спросил он.

— Что Генрих? — не понял Риневич.

— Что, если он не захочет со мной ссориться? Что, если он захочет дружить со мной и дальше?

— Не захочет, — уверенно ответил Риневич. — Это я тебе гарантирую.

И они взялись за картошку.

Леонид Розен, как и обещал, не сдал Риневича. Он заявил, что нос сломал, поскользнувшись на картофельной кожуре и ударившись об угол ведра. Офицеров этот ответ вполне удовлетворил. Однако второе свое обещание Розен нарушил. Несмотря на предупреждение Риневича, он продолжил дружить с Геней Боровским.

Через полтора месяца Леонида Розена нашли в сточной канаве за пределами военной части. Он был так сильно избит, что не мог говорить. А если бы и мог, все равно ничего бы не рассказал. Били его втемную, натянув на голову мешок из-под цемента. Били молча, так, что он даже голосов своих мучителей не слышал.

Розена положили в госпиталь, а затем демобилизовали, и он благополучно уехал домой. Отношения Олега Риневича и Генриха Боровского наладились. Они снова стали лучшими друзьями.

С тех пор прошло восемь лет…

2. Женитьба

— Короче, Геня, тут такая маза… — Олег сдвинул брови и непроизвольно перешел на официальный язык. — В общем, партия хочет отправить нас с тобой на новый фронт работ. Нужно организовать серию мероприятий, посвященных годовщине Великого Октября. Будет несколько иностранных делегаций, и мы должны будем обеспечить им полное сопровождение. Со всеми вытекающими.

Генрих цыкнул языком.

— Возни много.

— Угу. Но это еще не все. — Олег слегка придвинулся к Боровскому. — Мне тут намекнули… Короче, старик, если мероприятие пройдет успешно, нам с тобой предложат новую работу.

— Очередной междусобойчик с юными девицами из комсомольского актива?

— Тс-с-с… — зашипел на него Риневич. — Нет, старик, ты не понял. Абсолютно новое дело. Старики сами браться не хотят — хлопотно это. Посмотрят, как мы будем крутиться. Если получится, сами подтянутся. Больше ничего тебе не скажу. Но имей в виду — они отбирают лучших. Поэтому мы должны сделать все, чтобы мероприятие прошло на высоте.

Боровский пожал плечами:

— Сделаем, раз надо. Не впервой ведь. Но ты мне лучше про это твое абсолютно новое дело расскажи.

— Я ведь сказал — больше ни слова, — напомнил Риневич. Но тут же не выдержал и заговорил тихо, быстро, сбивчиво: — Предполагается пустить экономику страны на новые рельсы. Ну там — перестройка, хозрасчет, все дела. В общем, ты в курсе. Слышал такое слово: «менеджмент»?

Боровский задумчиво наморщил лоб:

— Не помню точно… Это по-английски, да?

— Да. Означает «управление». Так вот, партия решила доверить новое дело молодым. Вернее, лучшим из них. Тем, которые отлично себя зарекомендовали и имеют незапятнанную репутацию. В числе прочих рассматриваются и наши с тобой кандидатуры. Представляешь, какие откроются перспективы?

— Ты это серьезно? — недоверчиво спросил Боровский.

Риневич кивнул:

— Вполне. Наверху сейчас как раз прорабатывают детали этого вопроса. Так что — вперед и с песней! Если не оплошаем, нас с тобой ждет большое будущее.

Генрих рад был уйти с головой в новое дело. Несмотря на то что дома его ждала молодая красавица жена, домой по вечерам он не особо торопился.

Объяснить это было непросто. После армии Генрих и Олег поступили в университет и три года назад закончили его; причем Генрих — с красным дипломом. Еще в универе оба друга всерьез увлеклись общественной работой. Генрих — потому что ему нравилось быть в центре событий, Олег… Олег скорее из карьерных соображений. У Риневича был четкий жизненный проект. К тридцати пяти годам он намеревался стать обеспеченным, женатым и многодетным мужчиной.

— Пойми, старик, цель любого мужика — состояться в жизни, — объяснял он Генриху свою позицию. — Как там в пословице? Мужчина должен построить дом, вырастить сына и посадить дерево. Чтобы построить дом, нужно что? Нужны средства! Чтобы вырастить сына и сделать его уважаемым членом общества, нужно что? Правильно, тоже средства.

— А как же дерево? — насмешливо интересовался Генрих.

— А дерево, старик, это символ. Символ своего дела. Как говорят американцы, «бизнес»! Начать свое дело и довести его до ума. Ну и попутно стать обеспеченным человеком. Вот цель любого мужика.

— И моя?

— И твоя. Только ты это еще не осознал. Ты еще слишком инфантилен, чтобы понять, зачем ты живешь.

Каким бы инфантильным ни был Боровский, но женился он первым. Свадьбу сыграли полтора года назад. А познакомился он со своей будущей женой на конкурсе красоты «Мисс Россия», в организации которого принимал самое непосредственное участие (как говорилось в то время — по комсомольской линии). Тоненькая, высокая блондинка с лучистыми глазами и высоким бюстом сразу привлекла внимание Генриха. «Мисс России» она не стала, заняв в конкурсе лишь четвертое место, но сердце Боровского завоевать сумела.

«Повезло девочке, — цинично заметил тогда по этому поводу Риневич. — Была простой рязанской девчонкой, а теперь — столичная штучка! Да еще и не за самого последнего человека в Москве выскочила замуж». — «Дурак ты, — возражал ему Боровский. — Это не ей повезло, а мне. Где бы я еще нашел такую красавицу?» — «Это да, — поспешно согласился Риневич. — Личико у девочки что надо. Да и фигуркой ее Бог не обидел. Ты просто везунчик, Геня! Настоящий везунчик!»

И вскоре Боровский женился.

Свадьбу сыграли шумную, почти студенческую. Вопреки ожиданиям невесты и гостей, а также обычной свадебной традиции, Генрих в тот вечер сильно напился. Когда невеста шептала ему на ухо: «Генечка, остановись. Ты не должен этого делать», Боровский лишь отмахивался от нее, как от назойливой мухи.

«Я сам знаю, что я должен, а чего не должен. И не тебе мне об этом говорить», — отвечал он ей в несвойственной ему раздраженной и желчной манере. Губы у новобрачной дрожали от обиды, но она лишь растерянно улыбалась в ответ, не зная, что и думать, но не желая ударить перед гостями в грязь лицом.

А ночью ее ждал еще один сюрприз. Едва скинув испачканную вином белую рубашку, Генрих сразу повалился на кровать. Невеста (а вернее, новоявленная жена) некоторое время смотрела на него, потом робко присела на край кровати и неуверенно тронула его за голое потное плечо.

— Геня… — тихо окликнула она его. — Геня, ты слышишь меня?

Боровский тяжело и хрипло вздохнул, словно в бреду.

— Геня… — вновь позвала жена. — Ты уже спишь? Или…

Боровский дернул плечом.

Она закусила губу и убрала руку. Еще несколько секунд прошли в полном молчании. Затем Боровский повернулся к ней (в полумраке комнаты она увидела, как блеснули белки его глаз) и сказал устало, но, как ей показалось, вполне трезво:

— Ты знаешь, зая, я что-то неважно себя чувствую. Давай отложим это дело на завтра, хорошо?

Выдав эту тираду, он перевернулся на другой бок и снова задышал — тяжело, устало и хрипло.

Жена еще немного посидела на краю кровати, не зная, что ей делать дальше, затем встала и подошла к окну. Почти всю свою сознательную жизнь она заботилась о своем теле, делая все, чтобы оно было стройным, красивым и соблазнительным. Долгие годы берегла она свою девственность (одному лишь Богу известно, насколько это было тяжело), и не затем, чтобы продать девственность подороже, а затем, чтобы подарить ее самому главному человеку в своей жизни. И вдруг оказалось, что ее красивое тело и ее так тщательно оберегаемая девственность никому не нужны.

Во время своих ухаживаний Генрих ни разу не делал попытки не то что затащить ее в постель, но даже запустить руку ей под юбку (чем сильно отличался от всех ранее встреченных ею москвичей). Но тогда это ее нисколько не насторожило. Наоборот, она была уверена, что наконец-то встретила по-настоящему порядочного и благородного мужчину, настоящего джентльмена. Сегодня ночью она собиралась показать ему, что он не зря столько ждал. Она хотела превратить эту ночь в настоящую сказку, сделать для него все, что он пожелает, даже то, о чем он лишь подумает, но, возможно, не решится сказать вслух. И вдруг оказалось, что все это — пустая затея. И что все благородство Генриха объяснялось простым отсутствием интереса к ее персоне. Поверить в это было столь же нелегко, сколь и обидно.

«Это дело» — так Генрих назвал секс. И сказал он с такой неприкрытой брезгливостью, словно речь шла о чем-то грязном и недостойном его. А может, ей просто показалось?

Где-то далеко за окном проплывали фары машин. Потом стал накрапывать дождь. Она отошла от окна, подошла к кровати и вновь остановилась в нерешительности. Что теперь делать? Лечь рядом с ним и уснуть, как будто так и надо? Или бросить все и уехать к маме? Но мама была далеко, да и ночь выдалась слишком дождливая, чтобы пускаться в рискованные приключения.

Она снова посмотрела в окно, вздохнула и решила проглотить свою обиду. Оставался еще один вопрос: в каком виде ей лечь к нему в постель — одетой или раздетой? Раздеться — значит унизить себя. Никчемная голая игрушка, которой ребенок пресытился, едва только взглянув на нее. И тогда она решила спать одетой. Проснувшись и увидев ее в пижаме, Генрих сразу ощутит стыд и поймет, что она не собирается быть игрушкой ни в чьих руках. Даже в руках собственного мужа. К тому же просыпаться одетой было не так стыдно. В общем, так она и поступила.

Утром Генрих сделал вид, что ничего не произошло.

Вечером он позвонил ей с работы и предупредил, что задержится. «Слишком много дел навалилось. Извини». Через два часа снова позвонил и сказал, чтоб она ложилась спать без него. «Я буду очень поздно, зая. Тебе ни к чему меня ждать».

Но она ждала. Ждала, закутавшись в одеяло, до трех часов ночи.

Вернулся Генрих пьяным. Он осторожно наклонился над ней, обдав ее запахом перегара, и заглянул ей в лицо. Она сделала вид, что спит. Он облегченно (как ей показалось) вздохнул и на цыпочках вышел из спальни.

На следующий день за завтраком она спросила:

— Генрих, скажи честно, я тебе не нравлюсь? Ты женился на мне только для того, чтобы рядом с тобой была ухоженная кукла?

Генрих деланно усмехнулся и ответил:

— Что за глупости, зайчонок? Ты же знаешь, как я люблю тебя.

— Да, но мы женаты уже два дня, а ты до сих пор не притронулся ко мне, — произнесла она с болью и обидой в голосе.

— Правда? Уже два дня? — шутливо переспросил он. — А для меня они пролетели как один миг. Сдается мне, мы проживем с тобой всю жизнь и сами этого не заметим!

Он взял из хлебницы булку и принялся намазывать на нее масло с таким беззаботным видом, словно разговор был закончен.

— Ты мне не ответил, — упрямо сказала она.

Тогда он вздохнул:

— Зая, но ты ведь сама видела. Я слишком сильно надрался на свадьбе. Ничего не поделаешь. А вчера у меня была куча дел. Я старался вырваться домой. Правда старался. Но ничего не вышло. Если получится, сегодня приеду пораньше. — Он изобразил на своем лице лукавую улыбку и добавил: — Вот тогда мы снова вернемся к этому вопросу, хорошо?

— Ладно, — сказала она и положила руку на его ладонь. — Но обещай мне, что сегодня не вернешься домой пьяным.

Он хотел было возразить, но не выдержал ее пристального взгляда, улыбнулся и кивнул:

— Клянусь.

3. Страх

Боровский выполнил свое обещание. Он вернулся с работы рано и был абсолютно трезв. Жена встретила его у порога в красивом вечернем платье с открытыми плечами. Волосы ее были уложены в изящную прическу. На ногах вместо домашних тапочек были туфельки на высоких каблучках. Выглядела она великолепно.

— Ого! — улыбнулся явно смущенный таким приемом Генрих. — Да ты просто Мерилин Монро.

Жена ослепительно улыбнулась, затем нежно поцеловала его в губы и покачала головой:

— Нет, милый, я намного лучше. Я выше и стройнее ее. Разувайся скорей и проходи в гостиную. Я приготовила тебе маленький сюрприз.

— Гм… — неопределенно произнес Боровский. — Интересно… Надеюсь, сюрприз будет приятным?

Жена кивнула:

— Уверена, что тебе понравится.

Боровский разулся, затем жена взяла его за руку и провела в гостиную. Он замер на пороге и удивленно произнес:

— Черт, вот это да! Это по какому же поводу?

— Просто, — ответила жена. — Просто потому, что я люблю тебя. Для меня это самый главный повод на свете.

В центре гостиной стоял столик, уставленный яствами. Боровский еще раз, с еще большим вниманием, хотя уже не так удивленно, оглядел столик и с усмешкой сказал:

— Да тут и выпивка имеется?

— Полусладкое шампанское, — отозвалась жена. — Ты сказал, что любишь его. Оно только что из холодильника. А там есть еще одна бутылка. Ну, пойдем же скорей!

Они прошли к столу. Помимо шампанского на столике расположились изысканные салаты, бутерброды с красной и черной икрой, а также апельсины, бананы и несколько плиток шоколада.

— Садись! — сказала жена.

Боровский покорно уселся на диван. Она обвила его шею гибкими руками, притянула к себе и быстро поцеловала. Затем отпрянула и, глядя на него своими лучистыми глазами, сказала:

— Я хочу понравиться тебе. Говорят, что пусть к сердцу мужчины лежит через желудок. Эти салаты я сделала сама.

— Уверен, что они очень вкусные, — весело отозвался Боровский. — Ты ведь у меня талантливая.

— Ты еще не знаешь обо всех моих талантах, — проговорила жена глубоким, хрипловатым голосом. — Но об этом потом. А сейчас…

Она убрала руки с шеи Генриха, взяла со стола бутылку и протянула ему:

— Начнем пирушку. Открывай!..

До второй бутылки дело не дошло. Шампанское вскружило Боровскому голову, но еще больше у него кружилась голова от тонкого аромата духов жены, от вида ее стройных плеч, от ее улыбки и от ее губ, скользящих по его щеке и то и дело прижимающихся в поцелуе к его губам. Он почувствовал дьявольское возбуждение.

— Вот теперь я вижу, что нравлюсь тебе, — прошептала жена, проводя нежными пальцами по его брюкам. — Ты представить не можешь, как много это значит для меня.

Она расстегнула зиппер на его ширинке, и ее пальцы стали еще ближе и нежнее. Боровский почувствовал, как у него бешено заколотилось сердце. Та девушка на деревенской дискотеке была единственной женщиной, которой Генрих по-настоящему овладел. Потом он еще дважды пробовал — с бывшей одноклассницей, которая, как выяснилось на свидании, все школьные годы сходила по нему с ума, и с проституткой, которую порекомендовал ему Олег Риневич, и оба раза потерпел фиаско. Возбуждался он быстро, но уже через несколько секунд возбуждение проходило. Он ничего не мог с собой поделать.

Было во всем этом и еще кое-что. То, в чем Генрих боялся признаться даже самому себе. Время от времени на Боровского накатывала страшная тоска, которую он не мог, да и не пытался объяснить. Иногда во сне он, казалось, находил источник этой тоски. Ему виделось тонкое лицо с удивленно распахнутыми глазами и рассеянной полуулыбкой.

Проснувшись, Генрих испытывал жгучий стыд и старался как можно скорее позабыть и про это лицо, и про свой сон. До встречи с будущей женой ему это плохо удавалось.

Увидев на конкурсе настоящую красавицу, он и впрямь поверил, что влюбился. Да в нее и невозможно было не влюбиться. Она была настоящим и стопроцентным воплощением всего лучшего, что только может быть в женщине. Красивая, стройная, изящная, с лицом, источающим загадку и обещающим неземные блаженства. Именно такой Боровский ее увидел в первый раз. И такой она запала ему в душу. И тогда же Генрих твердо решил для себя, что обязательно женится на этой женщине. Чего бы это ему ни стоило.

Но в ночь накануне свадьбы Боровскому вновь приснилось лицо, которое приходило к нему в сновидениях все последние годы. Но на этот раз оно было еще грустнее и еще недостижимее, чем всегда. Проснулся Боровский в холодном поту. На него вновь накатила тоска. А помимо этого в измученное сердце Боровского закралась паника. Что, если он снова окажется не на высоте? Что, если все его нежные чувства к этой девушке — просто суррогат, заменитель чего-то более главного, что предназначено ему судьбой? Что, если истинная любовь прячется от него в этих тоскливых снах, одновременно маня его к себе и отталкивая?

И тогда Боровский сказал себе: «Мне нужен перерыв, чтобы обдумать все, что со мной происходит». Он решил отменить свадьбу, но увидел пылающее от волнения и сладостного предчувствия лицо невесты, ее лучистые глаза, ее смущенно-радостную улыбку и не решился.

На свадьбе Боровский вел себя просто по-свински и вполне это сознавал. Он намеренно напивался, чтобы оказаться к ночи совершенно «недееспособным». Это была хоть какая-то передышка. В глубине души Боровский вполне сознавал, что совершает глупость, что проблему таким образом не решишь, но ничего не мог с собой поделать.

Оказавшись в постели, он попытался сразу же уснуть, но, видимо, был недостаточно пьян. Уснуть не удавалось. Он слышал, как жена подошла к кровати, чувствовал ее взгляд на своей спине, потом она села на край кровати, и сердце у него замерло.

— Геня… — услышал он ее тихий голос. — Геня, ты слышишь меня?

Боровский сделал вид, что не слышит, лишь хрипло вздохнул и невнятно бормотнул себе что-то под нос, притворившись пьяным и сонным. Жена положила ему руку на плечо и заговорила вновь:

— Геня, ты уже спишь? Или…

И вдруг, непонятно почему, рука жены, лежащая у него на плече, вызвала у Боровского приступ отвращения, словно это было нечто чуждое ему, противное его естеству. Он непроизвольно дернул плечом, сбрасывая ее руку.

Потом была тишина. Боровскому стало нестерпимо стыдно. Ему показалось, что он расслышал в тишине тихий всхлип жены. Он не выдержал и повернулся к ней.

— Ты знаешь, зая, я что-то неважно себя чувствую, — выдавил он из себя, уже не притворяясь пьяным. — Давай отложим это дело на завтра, хорошо?

И на этом все кончилось.

На следующий день Генрих вновь, в который уже раз, пытался понять, что же с ним происходит? Никакого отвращения к жене он не испытывал, почему он сбросил ее руку, он не мог для себя объяснить. В его воображении и в его памяти она по-прежнему была удивительно свежа и привлекательна. Тогда почему он не смог заняться с ней любовью? Неужели всему виной лишь страх оказаться в постели несостоятельным? Но ведь не импотент же он! У него вообще отличное здоровье. Расскажи Генрих о минувшей ночи своему другу Риневичу, того бы разобрал смех. Так в чем же тут проблема?

В конце концов, Боровский решил, что все это просто дурь, от которой необходимо поскорее избавиться. Главное, забыть обо всех страхах и начать действовать. Ну не получится сразу, так получится потом. Сколько можно бояться? Пора становиться нормальным человеком — взрослым, сильным, здоровым мужчиной. Таким, как Алька Риневич. «Вот у кого с женщинами нет никаких проблем», — с завистью подумал Боровский.

Однако ближе к вечеру на него опять накатила тоска с примесью тревоги и страха. Он позвонил жене и, стараясь, чтобы его голос звучал бодро и непринужденно, сообщил ей, что задержится на работе, и посоветовал ложиться спать без него. Все это было глупо, и Боровский отдавал себе в этом полный отчет, но… ему нужно было еще немного времени, чтобы прийти в себя.

— Вот теперь я вижу, что нравлюсь тебе, — прошептала жена, почувствовав его возбуждение. — Ты представить не можешь, как много это значит для меня.

Внезапно Генрих почувствовал себя уверенным и сильным. Он чувствовал… нет, он твердо знал, что сегодня все будет так, как надо. Отныне никаких промашек и проколов. Отныне он будет таким же, как другие мужчины. Таким же, как Алька Риневич.

Боровский притянул жену к себе, впился поцелуем в ее губы, затем поднял ее на руки (она охнула от неожиданности и рассмеялась) и понес в спальню.

4. Только не сглазить!

Взяв в руку графин, Риневич посмотрел на Боровского, широко улыбнулся и весело спросил:

— Ну что, старик, вроде мы справились, а?

— На все сто! — подтвердил Боровский.

— Тогда давай по первой не закусывая.

Риневич разлил водку по рюмкам. Поставил графин, взял свою рюмку, поднес ее к носу, понюхал и сладко зажмурился.

— Ле-по-та… — протянул он. — Все говорят, что водка дурно пахнет. А по мне, так это самый изысканный аромат на свете. Ну давай! За удачу, которая вроде бы нам сопутствует! Тьфу-тьфу, чтоб не сглазить.

Они чокнулись и выпили.

Риневич насадил на вилку маринованный гриб, сжевал его с блаженным выражением на лице и сказал:

— Ну что, Геня, теперь мы с тобой точно в лидерах.

— Не сглазь, — строго ответил ему Боровский.

— Не трясись, я уже сплюнул. Так что тебе сказал старик?

Генрих не спешил с ответом. Он окунул горячий мант в сметану, откусил, стараясь не пролить ароматный сок, прожевал, вытер рот салфеткой и лишь затем сообщил:

— Старик сказал, что у него для меня есть важное задание.

Риневич откинулся на спинку стула и лукаво усмехнулся:

— Ну, значит, все в ажуре. Уверен, вопрос решится в твою пользу. Старик тебя любит. Не знаю, правда, за что.

— За то, что я ответственный парень, а не такой разгильдяй, как ты, — заметил ему Боровский.

— Это я-то разгильдяй? — Риневич вставил сигарету в рот и, прикуривая, возмутился: — Да я в сто раз ответственней тебя!

— Особенно в том, что касается женщин, — уточнил Боровский.

Риневич положил зажигалку на стол, помахал рукой, отгоняя дым от лица, и с сожалением произнес:

— Ну вот, и ты туда же. Сразу видно — женатый человек. Нет, Геня, женитьба плохо на тебе сказывается. Всего каких-то полтора года, а она уже сделала из тебя потерянного для общества человека.

— Чушь. У меня прекрасный брак!

— Не знаю, не знаю… — Риневич прищурил глаз. — Хорошее дело браком не назовут. Да и рановато ты поставил на себе крест. Самое время погулять. Хотя… — Риневич пожал плечами. — Старик и мне намекал. Дескать, на женатого человека всегда можно положиться. Не то что на холостых «перекати-поле». Слушай, может, мне тоже влезть в хомут, а? Для карьеры это полезно. Да и для здоровья, говорят, тоже.

— В «хомут» влазить не стоит. Но наладить свою жизнь тебе бы не мешало. Поверь мне, сынок, семейная жизнь — это не только проблемы, это еще и душевное равновесие.

Риневич хмыкнул:

— То-то ты такой уравновешенный. Папаша! Смотри, не сглазь!

Друзья засмеялись. Риневич вновь наполни рюмки.

— Ну! — поднял он свою рюмку. — Давай за успех! Грядут великие начинания, старик. И нам с тобой в них определены не последние роли. Так будем же им соответствовать.

— Будем, — кивнул Боровский.

Они выпили.

Глава восьмая

Докопаться до сути

1. Интервью Кати Поляковой

Пресс-конференция, которую дала Екатерина Полякова, дочь арестованного начальника службы безопасности фирмы «Юпитер» Андрея Полякова, открылась в пресс-центре газеты «Известия-плюс». Журналистов было немного, человек восемь, да и те явно не ожидали от пресс-конференции ничего интересного. Ибо что нового и важного может сказать эта девочка, больше похожая на ребенка, чем на взрослую молодую женщину.

Несмотря на это полупренебрежительное отношение к собственной персоне, девятнадцатилетняя Катя Полякова, сама студентка журфака МГУ, выглядела уверенно под направленными на нее фото — и видеокамерами. Худенькая, светловолосая и синеглазая девушка с бледными губами, одетая во все черное, держалась перед будущими коллегами достойно.

Дождавшись, пока в небольшом зале затихнет ропот, она заговорила ясным и чистым, почти совсем еще детским голосом:

— Господа журналисты, я благодарна вам за то, что вы пришли сюда, отложив массу более важных дел, которые у вас, несомненно, имеются. Я понимаю, что вам и приятнее и милее освещать в своих материалах катастрофы вселенского или, как минимум, общероссийского масштаба. А я пришла сюда поговорить с вами о жизни одного… всего одного человека — моего отца.

Журналисты притихли, удивленные таким началом. Катя же, довольная произведенным эффектом, продолжила:

— При вашем посредничестве я хочу обратиться к общественности… К гражданскому обществу, как сказали бы на Западе. Хотя я понимаю, что в нашей стране гражданское общество находится в самом зачаточном состоянии. И все же я хочу быть услышанной людьми. Прежде всего, я хочу заявить, что мой отец ни в чем не виноват. Все обвинения, выдвинутые против него прокуратурой, я считаю беспочвенными и надуманными. — Она обвела журналистов суровым взглядом и сказала: — А теперь вы можете задать мне вопросы. Мне так будет проще.

— Газета «Вестник столицы», — представилась журналистка с первого ряда. — Скажите, Катя, вы навещали вашего отца в СИЗО?

Темные бровки девушки дрогнули, как если бы она вспомнила о чем-то ужасном.

— Да, навещала. И я пришла в ужас от того, что увидела. Передо мной сидел смертельно уставший и больной человек. Он был бледен. И еще в его взгляде, словах, поведении чувствовалось что-то… что-то ненормальное.

— Что вы имеете в виду?

Катя нахмурила лоб, подбирая слова:

— Какая-то заторможенность. Речь его была почти бессвязной. Он все время сбивался и путался. Говорил он в основном жестами. Центр речи у него явно был нарушен, как бывает, если человеческий мозг подвергли химической обработке. У меня создалось впечатление, что это было сделано специально.

— Он сумел вам что-нибудь сообщить? — спросил девушку пожилой журналист в красном свитере с надписью «liberty».

Катя кивнула:

— Да. Жестами и обрывками фраз он показал и рассказал, что ему сделали укол. А потом допрашивали несколько часов. Причем адвокат на этих допросах не присутствовал.

— О чем его спрашивали?

Катя вздохнула:

— К сожалению, этого он не помнил. Андрей Андреевич вообще был очень плох, и в какой-то момент он даже потерял сознание. Я считаю… нет, я уверена, что моему отцу Андрею Андреевичу Полякову вкололи какое-то психотропное вещество. И все это было сделано с единственной целью — он должен был оговорить себя и признаться в преступлении, которого не совершал.

— Вы имеете в виду убийство семьи Михаила Голикова и взрыв у квартиры Натальи Коржиковой? — уточнила журналистка из первого ряда.

Катя кивнула:

— Именно. Наши доблестные следственные органы, как всегда, вместо того чтобы найти истинного преступника, ищут козла отпущения, на которого можно свалить всю вину…

2. Честь мундира

После пресс-конференции Турецкий поджидал Катю Полякову возле ее машины — подержанной черной «мазды». Девушка шла к машине медленной, рассеянной походкой. Ее бледное личико было сосредоточено, словно она обдумывала какую-то сложную проблему и никак не могла ее решить.

— Забавно вы это — про доблестные органы, — обратился к Кате Турецкий, когда она поравнялась с ним.

Катя вздрогнула и подняла на него взгляд. Затем подозрительно сощурилась:

— Простите, а вы кто?

— Я Турецкий Александр Борисович, старший следователь Генпрокуратуры.

По губам Кати пробежала легкая усмешка.

— А-а, понятно. Обиделись за честь мундира? Может, желаете ее отстоять в честном поединке? Я готова. Но выбирать оружие предоставлю вам.

Александр Борисович улыбнулся:

— Что ж, отлично. Тогда предлагаю сразиться в кафе. Победителем станет тот, кто выпьет больше кофе и съест больше круассанов. Идет?

Катя смерила его удивленно-заинтересованным взглядом.

— А вы хитрый, — с неопределенной улыбкой произнесла она. — Ведь в этом случае даже победа над вами обойдется мне слишком дорого.

— Вы имеете в виду деньги? — уточнил Александр Борисович.

Катя усмехнулась и покачала головой:

— Если бы. Я имею в виду лишние килограммы, от которых мне придется потом избавляться в спортзале. Ладно, от вас ведь все равно не избавиться. Идемте в ваше кафе. Только платить за себя я буду сама.

— Это уж как пожелаете, — согласился Турецкий.

В небольшом кафе, куда Александр Борисович привел Катю Полякову, было безлюдно в этот час. Они заняли столик у окна и заказали кофе: Александр Борисович — черный, Катя — со сливками и сахаром.

Дожидаясь кофе, они почти не говорили. Девушка была молчалива и на шуточные замечания и реплики Турецкого отвечала по преимуществу рассеянными улыбками.

— Н-да, — сказал Александр Борисович. — Вижу, к светской беседе вы не расположены. Тогда перейдем прямо к делу?

— А у вас ко мне дело? — с неожиданной иронией сказала Катя. — Надо же. А я думала, что вы меня просто клеите.

— Между прочим, я на работе, — шутливо заметил Александр Борисович.

Катя пожала плечами:

— Ну и что? Большинству мужчин это нисколько не мешает. Или вы особенный?

— Да нет, обыкновенный. Только женатый и чересчур занятой. Кстати, нам несут кофе.

К столику подошла официантка. Извинившись за задержку, поставила на стол кофе, вазочку с круассанами, пожелала приятного аппетита и, еще раз извинившись, удалилась.

— Какая вежливая, — с усмешкой сказала Катя. — Делала бы свою работу как надо, и извиняться бы потом не пришлось.

Она бросила в свой кофе кубик сахара, выплеснула туда же сливки, помешала ложечкой и осторожно попробовала. Наморщила носик:

— Фу, горячий. А у вас?

— У меня нормальный, — ответил Турецкий.

— Похоже, у сотрудников прокуратуры даже здесь имеется блат. Ну ладно, Александр Борисович, как говорят у вас в учреждении, колитесь. Что вы хотите, чтобы я вам рассказала?

— Ваш отец был знаком с Михаилом Голиковым, не так ли?

Катя кивнула:

— Был.

— А вы?

— И я была. Они с Голиковым дружили и иногда встречались, чтобы выпить кружку-другую пива. Крепких напитков отец себе не позволяет.

— Почему?

— Здоровый образ жизни, — объяснила девушка.

— Ясно. А теперь ответьте мне, как на духу, между ними не было ссор? Ну там, может, в прошлом они что-то не поделили?

Катя пристально посмотрела на Турецкого и медленно проговорила:

— Странные вы люди, следователи. Вот сидите вы сейчас передо мной и думаете, что вы не только умнее, но и проницательнее меня. Думаете, улыбнулись мне пару раз этак по-отечески, и я тут же растаяла и прониклась к вам симпатией? Думаете, наверно, что тут же начну выдавать вам сведения, порочащие моего отца? Вам как — все сразу выдать или порциями отмерить?

Александр Борисович отхлебнул кофе, немного помолчал, потом мягко ответил:

— Напрасно вы так. Ведь ни вы, ни я не знаем, виноват он на самом деле или нет. Вы считаете, что не виноват. Я?.. — Турецкий пожал плечами. — У меня тоже есть основания не верить в его виновность. Именно поэтому я беседую с вами.

Катя усмехнулась:

— Ага, думаете, я такая дурочка, что поверю вам?

Турецкий заговорил спокойно и рассудительно:

— Понимаете, Катя, мне кажется, что вы знаете об этом деле больше, чем говорите. Я тут навел о вас кое-какие справки. Вы ведь сотрудничаете с журналом «Свое дело». И несколько месяцев назад у вас были публикации о российских олигархах.

— Ну были публикации. Ну и что? Я учусь на факультете журналистики и пишу кое-какие материалы. В качестве практики. А насчет олигархов… Сейчас о них не пишет только ленивый. Да и тексты у всех почти одинаковые. — Катя пренебрежительно дернула плечом. — Не знаю, зачем только их печатают.

— Да, но в ваших статьях были некоторые детали, показывающие, что вы знакомы с этой темой не понаслышке. Я уверен, что за консультацией вы обращались не к чужому дяде, а к собственному отцу.

Катя ничего на это не ответила, и Турецкий продолжил:

— Например, в одном из текстов вы упоминали о Наталье Коржиковой и о взрыве, прогремевшем в ее квартире. Вы писали, что Коржикова раньше работала в «Юпитере», а потом — в мэрии. И ей есть о чем рассказать мэру и его людям. Вы так же предположили, что кое-кому из руководства «Юпитера» это может не понравиться. Вы даже предположили, что взрыв в ее квартире учинили недоброжелатели из «Юпитера», которые хотели заткнуть ей рот.

— Ну и что?

— А то, что Генпрокуратура придерживается того же мнения. Вполне может быть, что той вашей статьей вы подтолкнули недоброжелателей вашего отца на решительные действия. Вы подали им идею.

— Чушь! Вы хотите сказать, что я сама подставила своего отца?

— В жизни всякое бывает. Возможно, он поделился с вами какими-то соображениями, а вы использовали их в своей статье.

Губы Кати побелели от сдерживаемого гнева.

— Послушайте, — выговорила она, крепко сжимая в ладонях чашку с кофе и глядя Турецкому в глаза, — мой отец не убивал Голикова и его жену. Они дружили с юности. Голиков был на венчании моего отца и моей матери. В конце концов, он — мой крестный отец.

Турецкий кивнул:

— Да, я об этом слышал. Но это ничего не значит. Ваша версия насчет излишней болтливости Коржиковой работает вовсю. Она стала основной в расследовании.

Брови девушки дрогнули, в глазах появилось жалобное выражение.

— Я так и знала, — хрипло произнесла она. — Я знала, что они возьмут отца.

— Что значит — знали?

— Отец лишь пешка в этой игре. На самом деле копают под Боровского, да? Вот увидите, через день-другой мой отец признается, что заказал Коржикову, а затем избавился от Голикова, который был в этом деле посредником. И что все эти гадости он сделал по приказу Боровского. Ведь для этого вы его накачиваете наркотиками, да? Ведь для этого?

Турецкий нахмурился.

— Перестаньте, — сухо сказал он. — Мы можем помочь вашему отцу. Но для этого вы должны рассказать мне все, что знаете о фирме «Юпитер» и о сделке, которая намечалась между Боровским и Риневичем. Все, что ваш отец говорил об этом.

— Но я не…

— Бросьте. В вашей статье вы упоминали о новых проектах «Юпитера» и «Дальнефти». Вы писали, что после объединения, которое задумали Боровский и Риневич, «Юпитер» и «Дальнефть» собираются протянуть нефтепровод в Китай. Но что есть какие-то силы, которые в этом кровно не заинтересованы.

— Да, писала. Но я ничего об этом не знаю. Я не специализируюсь на политике. Я пишу на экономические темы. И у меня… плохо получается. Я ни черта — слышите, ни черта в этом не понимаю!

— Значит, вы писали об этом со слов вашего отца? — спокойно спросил Турецкий.

Щеки девушки вспыхнули:

— О господи! Ну да, да! Он видел, как я мучаюсь, и решил помочь мне. Но он и сам толком не понимал, о чем говорит. Он просто умеет слушать. И он слышал, как Боровский говорил об этом с кем-то. Он упоминал трубопровод в Китай и еще говорил о каком-то японском проекте. Больше я ничего не знаю.

Катя была взволнована и тяжело дышала. Она сделала над собой усилие и немного успокоилась.

— Поймите, Александр Борисович, мой отец ни в чем не виноват. Его хотят подставить. Но он не убивал Голикова и его жену. Они были с Голиковым как братья. И Коржикову вашу он не взрывал. Папа хотел только одного — спокойно работать и получать нормальную зарплату. Он никогда бы не пошел на риск, потому что он слишком сильно любил меня. Он считал меня беспомощным ребенком, который без его поддержки погибнет. И он бы не позволил себе сесть в тюрьму.

Казалось, что девушка выдохлась после этого взволнованного монолога. Она как-то сразу сникла и погрустнела. Блеск в ее глазах потух, и они стали просто усталыми.

— Я люблю своего отца, — негромко сказала она. — И сделаю все, чтобы спасти его от тюрьмы.

Турецкий в ответ согласно кивнул:

— Похвальное решение. Буду рад, если вам это удастся. — Он на мгновение задумался, потом, прищурившись, посмотрел на девушку и сказал: — Катенька, я вижу, что вы устали. Но я не могу не задать вам еще один вопрос. Вы как, не возражаете?

Девушка лишь вяло махнула рукой в ответ:

— Валяйте.

— Итак, пойдем по порядку, — вновь заговорил Турецкий. — Боровский и Риневич решили сотрудничать. Они согласились объединить свои компании и протянуть трубопровод в Китай. Но затем Боровский ни с того ни с сего убивает Риневича. Причем делает это публично, чем показывает, что его абсолютно не волнуют последствия. Значит, на каком-то этапе отношения двух бизнесменов испортились. Скажите, Катя, ваш отец никогда не упоминал об этих отношениях? Что могло нарушить крепкий многолетний союз Риневича и Боровского? Что могло помешать им осуществить задуманную сделку?

Катя задумалась. На ее детском лбу проступили морщинки.

— Погодите… — Девушка тихонько щелкнула пальцами, словно помогала своей памяти воскресить образы прошлого. — Да, что-то припоминаю… — Она посмотрела на Турецкого сосредоточенным, неподвижным взглядом. — Однажды папа сказал мне, что у Боровского и Риневича ничего не выйдет. Вроде бы это сам Боровский так сказал. Помню, я еще спросила папу, почему он так думает, и папа ответил, что с некоторых пор Боровский не доверяет Риневичу. Он так и сказал: «С некоторых пор». И еще… Боровский приказал папе быть начеку и проверять всех новых сотрудников центрального офиса. Наверное, считал, что кто-то из них может оказаться шпионом.

Морщинки на лбу девушки разгладились. Она виновато улыбнулась и вздохнула:

— Вот, это все, что я могу вспомнить.

— Что ж, это уже немало.

Александр Борисович достал из кармана бумажник.

— Я вам помогла? — тихо спросила девушка, рассеянно наблюдая за действиями Турецкого.

— Скажем так, вы подтвердили некоторые мои предположения, — ответил Александр Борисович. — Ладно, Катенька, мне пора идти.

Он достал из бумажника мятую сотню и положил ее на стол. Девушка посмотрела на купюру и нахмурилась:

— Я не люблю, когда за меня платят.

— Считайте, что это чаевые официантке. А за свой кофе заплатите сами.

Турецкий всучил Кате визитку, пожелал ей успеха, попрощался и вышел из кафе.

3. Портрет олигарха

Разговор с Катей Поляковой и впрямь подтвердил многие догадки Александра Борисовича. За последние два дня он встретился со множеством людей, как с простыми сотрудниками фирм «Юпитер» и «Дальнефть», так и с бизнес-элитой. Бизнесмены неохотно говорили о деле Боровского. Правду из них приходилось вытягивать клещами.

И было тут кое-что, о чем стоило задуматься всерьез. Дело в том, что после всех этих встреч и бесед у Александра Борисовича сложилось странное, и даже мистическое, ощущение, что за убийством Риневича, за развалом объединения «Юпитера» и «Дальнефти» да и вообще за всей этой шумихой с раздуванием уголовных дел вокруг Боровского стоит какая-то вездесущая и всемогущая демоническая личность. Вот только что это за личность, где она обитает и почему так невзлюбила Боровского (да и Риневича, ведь именно его Боровский отправил на тот свет) — это оставалось тайной.

Впрочем, мало ли что кому может казаться. «Возможно, я сам накрутил себя, — думал Турецкий. — А в реальности все просто как дважды два».

Правду мог открыть непосредственный участник всей этой «дьявольской вакханалии» — так Турецкий мысленно прозвал события, происходящие вокруг имени Боровского, но Генрих Игоревич продолжал хранить гробовое молчание. Причины его дикого поступка по-прежнему оставались тайной.

За три часа до беседы с Катей Поляковой Александр Борисович сидел в кабинете у одного из приятелей Боровского и Риневича. Это был бизнесмен отнюдь не средней руки, который занимался «железом» (так он сам это называл), а свободное время проводил в элитном клубе новой российской аристократии в компании себе подобных. Там он и подружился с Риневичем и Боровским. Звали бизнесмена Дмитрий Ильич Коваленин. Он был дороден, бородат и смугл, а когда улыбался, был похож на Эрнеста Хемингуэя с известного портрета.

— Насчет Риневича твердо могу сказать одно, — рассказывал Коваленин, — этот человек умеет получать удовольствие от жизни. То есть умел, — немного сконфузившись, поправился Коваленин. — А вот Генрих Боровский, тот был сделан совсем из другого теста.

— Почему «был»? — поинтересовался Турецкий.

— Потому что прежнего Боровского больше нет, а каким он выйдет из тюрьмы, я не знаю. Прежде это был очень добрый, интеллигентный и… не побоюсь этого слова, совестливый человек. Да, да, не улыбайтесь. Среди олигархов тоже попадаются вполне интеллигентные люди. Биография Генриха говорит сама за себя. Ее, кстати, можно пересказать в нескольких фразах.

— Попробуйте, — попросил Турецкий.

— Да ради бога, — улыбнулся Коваленин. — Ну вот, допустим, живет себе на свете олигарх. Живет, живет, наживается на государстве и наших бедных гражданах. И вдруг — бац! На него нисходит озарение. Ну, может, и не бац, конечно. Может, это у него подспудно зрело. Где-нибудь в глубине души. Есть же и у олигархов душа, или вы это отрицаете?

— Напротив, допускаю.

— Ну вот. Итак, в один прекрасный момент наш олигарх со всей отчетливостью понимает, что в нашей стране создалась ненормальная, мягко говоря, ситуация. Власть, бизнес, народ — все это лишь на поверхности. На самом деле страной руководят люди, которым наплевать на все, кроме своего благополучия. Этим людям наплевать на бедность населения, на проблемы регионов, на нужды армии и прочее. И наш олигарх не исключение. В сложившейся ситуации он, как и другие, постоянно выдает на «лапу» как власти, так и бюрократии. Чтоб, значит, никто никого не трогал, и все было тип-топ. Счет идет на миллионы, и даже на десятки миллионов долларов. Уф-ф, жарковато что-то сегодня…

Коваленин поднял руку и ослабил узел на галстуке. После чего продолжил:

— Само собой, эти миллионные вливания никак не отражаются на уровне жизни населения. У нашего олигарха, кстати, в компании трудятся сто пятьдесят тысяч трудящихся. Простых работяг, живущих от зарплаты до зарплаты… Вы не возражаете, если я включу кондиционер?

— Отнюдь.

Коваленин нажал на кнопку, потом с наслаждением откинулся на спинку кресла и продолжил:

— Итак, на нашего замечательного олигарха снизошло озарение. Божественная длань спустилась с небес и открыла ему глаза на истинное положение вещей. Помучившись над своими видениями с неделю-другую, он решает действовать. Примером ему конечно же служат наши дореволюционные русские богачи типа Саввы Морозова и других. К ним сейчас модно апеллировать. Итак, наш доблестный олигарх решает больше не давать на лапу власть имущим. А все эти средства бросить на социальные нужды и улучшение инфраструктуры жизни этих ста пятидесяти тысяч своих рабочих и служащих. Вы следите за ходом моих мыслей?

Турецкий кивнул:

— Пытаюсь. Продолжайте.

И Коваленин продолжил:

— Наш олигарх стал строить целые городки для рабочих. Современные клиники, санатории, детские сады, клубы и так далее и тому подобное. Казалось бы он победитель! Он победил судьбу, он победил жизненные обстоятельства, правда?

— Безусловно, — подтвердил Александр Борисович.

Смуглые губы Коваленина раздвинулись в грустную усмешку:

— Но это только казалось. Правильно говорят, что благими намерениями выстроена дорога в ад. Тут же на нашего героя и его людей был направлен… э-э… даже не наезд, а целый накат. Накатили, как говорится, со всех сторон. Взяли в оборот. Пришпилили к нему целую кучу уголовных дел, как к телеграфному столбу. И в конце концов довели до сумасшествия.

— Для того чтобы возбудить уголовные дела, нужны веские причины, — заметил Турецкий.

Усмешка Коваленина стала саркастической:

— Бросьте, Александр Борисович. Вы лучше меня знаете, что был бы повод, зацепка, а дальше… — Он махнул рукой. — …Все пойдет как по маслу. Но теперь уже это не имеет большого значения, учитывая состояние душевного здоровья Генриха.

— Вы что же, и в самом деле считаете, что Боровский сошел с ума? — спросил Турецкий.

— А вы бы на его месте не сошли? Его, как волка, обложили со всех сторон. Проект объединения «Юпитера» и «Дальнефти» полетел ко всем чертям со всеми вытекающими отсюда последствиями.

— Какими именно последствиями?

— Ну не просто же так они решили объединиться. Вероятно, у них были совместные планы. Я не знаю… — Коваленин пожал плечами. — Ну протянуть куда-нибудь нефтепровод.

— Куда? — тут же поинтересовался Турецкий.

Коваленин неодобрительно прищурился:

— Ну вот. Дай вам палец, вы всю руку зацапаете. Я ведь не знаю всех тонкостей этой сделки. Знаю, что вроде бы они собирались протягивать нефтепровод в Китай.

— Это было выгодно?

В кабинете стало прохладно, и Коваленин машинальным движением затянул узел на галстуке.

— Было бы не выгодно, не стали бы над этим работать, — спокойно ответил он. — По крайней мере, я так полагаю. Вы напрасно думаете, что я расскажу вам что-то интересное. Я ведь говорю вам, я не в курсе. У меня есть свой бизнес. А с Генрихом и Олегом мы были просто товарищами по клубу. Встречались, играли в преферанс, пили коньяк, курили сигары. Иногда катались на лошадях, иногда выезжали на псовую охоту.

— Ого! Такая есть до сих пор?

Коваленин снисходительно улыбнулся:

— Александр Борисович, честное слово, для тех, у кого есть деньги на развлечения, в наше время не проблема их потратить. Развлечения есть на любой выбор — только платите. А насчет Боровского и Риневича?.. Поверьте, я рассказал вам все, что знаю. Если я и дальше буду говорить, это будет трепотней человека с разыгравшейся фантазией, только и всего. Я, допустим, могу предположить, что Боровский застрелил Риневича случайно. Допустим, хотел разыграть друга, но в обойме оказались настоящие патроны вместо холостых. Но ведь это полный бред.

— Как знать… — пожал плечами Турецкий.

— Но на самом деле для меня ясно одно, — продолжил бизнесмен, не обратив внимания на тихие слова Турецкого. — Геня сошел с ума. Не такой он был человек, чтобы совершить столь дикий и необъяснимый поступок. Я даже не удивлюсь, если к нему во сне пришел дьявол и сказал: «Генрих, дружище, ты видишь, как мир обходится с тобой? Почему бы тебе не обращаться так же с миром? Вокруг тебя одни враги. И самые коварные из них те, которые корчат из себя твоих лучших друзей. Возьми пистолет и разберись с ними. Сначала с ними, а потом и со всеми прочими».

Коваленин вновь пожал плечами, как бы давая понять, что пути сумасшедшего для нормального человека неисповедимы.

— Значит, во сне… — задумчиво произнес Турецкий.

— Угу. Во сне.

На столе зазвонил телефон. Коваленин снял трубку.

— Да, Ларис… Да, соединяй! — Он прикрыл трубку ладонью и сказал Турецкому умоляющим голосом: — Александр Борисович, это мой партнер из Австрии. Честное слово, очень важный разговор, никак невозможно отложить.

Турецкий кивнул и поднялся с кресла. Аудиенция была окончена.

4. Кто третий?

Юрий Валерьевич Ремизов был человеком солидным, толстым и вальяжным. Во время беседы с Турецким он откинулся на спинку кожаного кресла и с видимым удовольствием курил толстую кубинскую сигару.

Турецкий от предложенной сигары отказался, тем самым, сам того не подозревая, нарушив светский и деловой этикет. Впрочем, Турецкому на это было плевать. Дело в том, что этот Ремизов являлся одним из бывших сотрудников «Юпитера», сбежавшим с «тонущего корабля» задолго до того, как появились первые признаки катастрофы.

Разговор Ремизов вел медленно и деловито, как и подобало человеку его комплекции. Об объединении двух компаний — «Юпитера» и «Дальнефти» — он знал очень мало, так как переговоры об объединении начались уже после его ухода из «Юпитера». И вообще, Юрий Валерьевич был «страшно далек от всех этих нефтяных дел», поскольку у него имелись «дела поважнее, чем совать нос в чужой бизнес», с которым сам Ремизов «покончил давно и бесповоротно». Он вообще был очень категоричен в своих оценках и суждениях и всем своим видом показывал, насколько ему скучно, да и неприятно говорить о фирме «Юпитер» и ее главе — Генрихе Боровском.

— Значит, вы не виделись с Боровским полгода? — переспросил Александр Борисович.

Ремизов кивнул, тряхнув толстыми, как у бульдога, щеками и пробасил:

— Именно так. Кстати, удивительно, что он до сих пор жив. Я имею в виду Боровского.

— То есть? — не понял Александр Борисович.

Ремизов отвел от лица сигару и выпустил в пространство синеватое облако пахучего дыма. Затем лукаво посмотрел на Александра Борисовича и сказал:

— Лично я бы на его месте давно уже повесился.

— Это почему же?

Ремизов пожал покатыми круглыми плечами:

— Ну посудите сами: он потерял все, что имел. Бизнеса его почти лишили, да и дела у «Юпитера» идут из рук вон плохо. Еще полтора года назад это было — я не побоюсь такого слова — самое успешное предприятие в России. А теперь что? Одно только название.

Однако Турецкий не согласился:

— Не думаю, что это повод свести счеты с жизнь. Никогда не поздно начать заново.

— Для кого? Для Боровского? — Ремизов откинул голову и зычно хохотнул. — А вы фантаст! Нет, Александр Борисович, для этого человека все кончено. Он не только в считанные дни стал банкротом, он потерял и своего лучшего друга. Причем сам же его и убил. И тем самым, заметьте, обрек себя на полный жизненный крах. Я имею в виду тюрьму и все, что из этого проистекает.

— А вы не можете предположить, зачем он это сделал? — осторожно спросил Турецкий.

Ремизов развел руками:

— Тайна, Александр Борисович, сущая тайна! Конечно, я слышал о том, что в последнее время у них с Риневичем появились какие-то конфликтные ситуации. Но это… как бы это попонятнее… простая утряска интересов. В наше время за такое не убивают. Тем более лучших друзей. И тем более публично. В конце концов, если бы Генрих захотел разобраться с Риневичем, он бы его просто «заказал». Недостатка в киллерах нынче нет.

— К сожалению, это так, — со вздохом подтвердил Турецкий. — А в личной жизни у них не было поводов для ссоры?

Ремизов отрицательно покачал головой:

— Что вы! Уверяю вас, более дружных людей вы днем с огнем не сыщете. Ну, конечно, я говорю о бизнес-сообществе. В бизнес-сообществе вообще не принято тесно дружить. Знаете такую поговорку: дружба дружбой, а денежки врозь? Ну вот, а эти двое некоторым образом нарушали это неписаное правило.

— И все-таки у Боровского появился повод выстрелить в Риневича, — напомнил Турецкий. — Несмотря на личную дружбу и совместный успешный бизнес.

— Это верно, — неохотно признал Ремизов.

Александр Борисович достал из пачки сигарету, но вместо того чтобы закурить, принялся задумчиво перекатывать ее в пальцах.

— А может, в этой связке был и кто-то третий? — все так же задумчиво предположил он.

— Что вы имеете в виду? — сощурил набрякшие веки Ремизов.

— Некто третий, кому было выгодно убрать Риневича и сделать это руками Боровского. Ведь он, таким образом, убил сразу двух зайцев.

— Гм… Оригинальная мысль. Впрочем, не лишенная здравого зерна. И кто же, по-вашему, этот таинственный третий?

Турецкий вставил в рот сигарету и усмехнулся:

— Я думал, вы мне это скажете.

— Вот как? Вы точно фантаст. — Ремизов задумчиво пососал сигару, затем сказал: — Если искать третьего, то прежде всего нужно тщательно проанализировать проекты, которые Боровский и Риневич собирались совместно реализовывать. Простите за громоздкую фразу.

— И кому же, по-вашему, было невыгодно объединение «Юпитера» и «Дальнефти»?

Ремизов вздохнул:

— Так сразу и не скажешь. Ну, в первую голову, это было не очень выгодно нашему горячо любимому… — Ремизов осекся, как будто внезапно вспомнил о чем-то важном.

— Кому? — нетерпеливо спросил Турецкий.

— Э-э… Александр Борисович, давайте-ка мы с вами выпьем по чашечке кофе, а? — Толстое лицо Ремизова залоснилось дружелюбием. — Так и беседовать приятнее. Не возражаете?

— А почему я должен возражать?

— Вот и славненько. Вам какой?

— Черный.

Ремизов снял телефонную трубку и сказал в нее:

— Элиночка, душа моя, принеси нам, пожалуйста, два черных кофе. — Затем положил трубку на рычаг, откинулся на спинку кресла, сложил руки на толстом животе и весело посмотрел на Турецкого.

Глава девятая

Не самые лучшие воспоминания

1. Скользкая тема

У Генриха Игоревича теперь было достаточно времени на воспоминания. Прежде его никогда не хватало. А теперь полились, словно из рога изобилия. И все далеко не самые приятные.

Да вот хоть и та журналистка…

Она была так юна и так свежа, что Боровский проникся к ней симпатией. По молодости лет она явно бравировала своей независимостью и смелостью и вела себя довольно вызывающе, поэтому Генрих Игоревич покровительственно ей улыбнулся и произнес менторским тоном:

— Леночка, вы должны быть тактичней, общаясь с людьми, подобными мне. Я считаю, что утверждения нашей прессы о решающем влиянии банкиров на власть являются сильно преувеличенными. Я уверен, что власть не должна обслуживать бизнес. Этого и не происходит.

— Вот как? — подняла брови журналистка и ответила Боровскому такой же холодновато-покровительственной улыбкой. (Боровский, усмотрев в этом издевку, нахмурился.) — Но ведь идея залоговых аукционов как раз и означает то, что правительство идет в услужение к нескольким крупным банкирам. И вы в их числе. В сущности, вы даете правительству кредит в обмен на акции лучших российских предприятий. Вы уже практически приобрели в свою собственность недавно созданный холдинг «Юпитер». Этак вы и весь сырьевой бизнес России приберете к рукам.

На этот раз Боровский решил не скрывать своего раздражения:

— Милая моя, вы сводите весь этот сложнейший процесс к простому разделу сфер влияния между крупнейшими российскими банками. А это неверно.

Но журналистка не сдавалась. Похоже, она тоже была крепким орешком.

— Генрих Игоревич, — спокойно и четко произнесла она, — но ведь то, что вы сейчас говорите, абсолютная неправда. В политической элите курсируют сведения о том, что вы оказывали давление на президента через его дочь. В свое время вы вместе с вашими друзьями-банкирами осыпали ее бесконечными подарками. Покупали ей драгоценности и автомобили. И тем самым добивались особого расположения президента. Разве это не так?

Журналистка явно зарвалась. Некоторое время Боровский молчал, затем ответил очень холодно, почти жестоко:

— Ну раз наш разговор перешел на уровень слухов и сплетен, я считаю, что пора его закончить.

— Да, но…

— Я же сказал: разговор окончен. — Боровский глянул на журналистку таким испепеляющим взглядом, что на ее красивых свежих щечках проступила бледность. — До свидания, — добавил он с металлом в голосе. — И мой вам совет: поменьше слушайте и распространяйте сплетни, иначе из-за вас могут пострадать невинные люди.

Журналистка вскочила со стула. Она тяжело дышала, губы ее слегка побелели. Девушка явно была взволнована. Когда она заговорила, голос у нее дрожал и срывался, но она не замолчала, пока не высказала Боровскому все, что думала:

— Мне кажется, из-за вас они уже пострадали! И еще настрадаются. Вы, бизнесмены и банкиры, губите и обкрадываете Россию. И вам еще придется за это ответить. Пусть не скоро, пусть через десять или пятнадцать лет, но ограбленный вами народ ответит вам тем же.

— Убирайтесь вон, — устало сказал ей Боровский.

Девушка развернулась и выскочила из кабинета.

«Офис Генриха Боровского расположен в старом особняке, в одном из самых мрачных переулков Москвы. По периметру постройка обнесена высоким забором с колючей проволокой. Во внутренним дворе — масса охранников в черном обмундировании или в дорогих темно-серых костюмах. Прямо как из фильмов про ФБР или ЦРУ…»

Боровский вспомнил, как оторвался от чтения статьи, взял с журнального столика бокал с коньяком, отпил глоток, поставил бокал на место и продолжил читать:

«Этот тридцатидвухлетний молодой человек, держащийся с подчеркнутой скромностью, входит в число самых богатых бизнесменов России и возглавляет настоящую империю. Холдинг Боровского включает в себя банки, заводы по производству титана и магния, пищевые комбинаты и т. д. и т. п. На какие деньги воздвигнута эта империя, спросите вы? Ответ прост. На наши с вами».

Если бы кто-то посторонний увидел лицо Боровского, бесстрастное, как у статуи, он бы просто поразился, как оно вдруг исказилось, словно у Генриха внезапно заболел зуб.

«Давайте проследим основные этапы карьерного роста этого нувориша российского розлива. Начав свою карьеру с работы в московском комсомоле, в 1987 году Боровский основал торговый кооператив на деньги, которые ему дала партия. А всего год спустя он создал собственный банк.

В начале девяностых Боровский работал в правительстве, он занимал пост экономического советника премьер-министра. Потом совершил очередное карьерное восхождение и стал уже заместителем министра топлива и энергетики России. Тем временем банк Боровского богател не по дням, а по часам. Он наживался на всем и продолжает наживаться. Обслуживает счета московского правительства и федеральных структур. Вместе с тем торговые компании, основанные Боровским, получают весомую прибыль от торговли нефтью, зерном и металлами.

На мой вопрос: «Кто вы, господин Боровский?» — Боровский ответил просто: «Я всего лишь менеджер. Менеджер, который делает все, чтобы холдинг, в котором он работает, добился успеха». Говоря это, г-н Боровский имел в виду холдинг «Юпитер» — вторую по величине нефтяную компанию России, полноправным владельцем которой он фактически является…»

Генрих Игоревич отложил газету.

— «Карьерное восхождение», — неприязненно проговорил он. Затем поморщился и добавил: — Какая чушь! Да и деньги на первые сделки мне дали цеховики, а не партия. И откуда она только это взяла?

Он взял бокал и одним глотком допил коньяк.

Дверь спальни распахнулась, и на пороге появилась жена. Она была одета в крикливо-красный халат с золотыми драконами и цветами. Влажные волосы жены были замотаны полотенцем. Ее лицо, на котором по причине позднего часа и принятия душа не было макияжа, показалось Генриху Игоревичу блеклым и невыразительным.

Жена прошла в спальню и села на край кровати.

— Что ты читаешь? — спросила она.

— Газету, — ответил Боровский.

— Ту самую?

— Угу.

Жена протянула руку и ласковым движением погладила Боровского по упитанной щеке.

— Охота тебе портить себе настроение? — с улыбкой сказала она. — Плюнь ты на эту гадость. Большим людям всегда завидовали.

— Значит, я «большой»? — усмехнулся Боровский.

Жена весело кивнула:

— Еще какой! Для меня ты такой большой, что заслоняешь собой весь мир!

Непонятно почему, но пафос жены вызвал в душе Боровского острый приступ раздражения. Он знал, что жена обожает его и что каждое его грубое слово больно ранит ее, но не сдержался и сказал резковатым голосом:

— И почему только тебе нравятся такие слова?

— Какие? — все еще улыбаясь, спросила жена.

— Да вот такие. — Боровский скорчил гримасу и передразнил тонким голосом: — «Заслоняешь собой весь мир». Ну что это за выражение? Мы с тобой что, в мексиканском сериале?

— Не понимаю, почему ты сердишься, — тихо сказала жена (улыбка уже сошла с ее губ). — Тебе испортила настроение эта девчонка-журналист, а ты вымещаешь зло на мне. Что ж, это очень по-мужски. Может, еще ударишь меня?

Боровский поморщился:

— Не говори глупости.

— Глупости? Послушать тебя, так я вообще, кроме глупостей, ничего не говорю. С утра до вечера одни только глупости! Тяжело тебе, должно быть, живется с такой тупоголовой дурехой.

Боровский разозлился. Упреки в отсутствии мужественности (а чем еще была эта мерзкая фразочка — «Очень по-мужски»?) бесили Генриха Игоревича, и жена это знала. Он был уверен, что она нарочно сказала это, чтобы вывести его из себя.

— Слушай, — с угрозой произнес Боровский, — не начинай. А то я начну, и мало не покажется.

Жена хотела что-то сказать, но вместо этого лишь пренебрежительно махнула рукой.

Этот жест окончательно взбесил Генриха Игоревича, но он сделал над собой усилие и, чтобы не доставлять удовольствия жене, притворился спокойным и невозмутимым.

— Заткнись, если не хочешь проблем, — сказал Боровский.

Жена фыркнула:

— Герой, нечего сказать. Ты бы по ночам в постели был таким героем.

Ладони Боровского сжались в кулаки.

— Что ты сказала? — тихо, с угрозой переспросил он.

— Что слышал, — бесстрашно ответила жена. — Ты перестал обращать на меня внимание. Я не привлекаю тебя как женщина. Я только одного не могу понять: это я такая страшная или тебя женщины вообще не интересуют?

Сердце у Боровского учащенно забилось, так, словно его уличили в грехе, который он тщательно скрывал и до сих пор считал, что никто этого не замечает. Генрих Игоревич нарочито поморщился и произнес усталым, почти равнодушным голосом:

— Что за чушь ты несешь?

— Раньше я думала, что у тебя есть любовница, — продолжила, не обращая внимания на его реплику, жена, — но теперь знаю точно — никакой любовницы нет.

— Знаешь точно? — усмехнулся Боровский.

Она кивнула:

— Да. Я… Я нанимала частного детектива.

Генрих Игоревич засмеялся:

— Частного детектива! Придумает же! Золотце, а у тебя все в порядке с головой? По-моему, ты насмотрелась фильмов с Бельмондо и у тебя поехала крыша.

Однако лицо жены было серьезным и сосредоточенным.

— Нет, Генрих. Это правда. Я наняла человека. Он бывший мент. Он следил за тобой — с утра до вечера. Целых две недели.

Боровский открыл рот. Он был удивлен, так удивлен, что даже забыл разозлиться. Наконец он сказал:

— Ты сама до этого додумалась или кто подсказал?

— Сама, — кивнула жена. — И теперь я знаю точно, что любовницы у тебя нет. Но лучше мне от этого не стало. — Она внимательно посмотрела на мужа и слегка прищурилась. — Скажи, Генрих, зачем ты ездил в больницу два дня назад?

— Зубы лечил, — машинально выпалил Боровский.

Но жена покачала головой:

— Ложь. Ты был на приеме у врача-психиатра. Зачем ты к нему ходил? У тебя какие-то проблемы? Что это за проблемы? Прошу тебя, расскажи мне, и я попытаюсь тебе помочь.

Боровский сдвинул черные брови и глухо проклокотал:

— Дура.

Жена усмехнулась:

— Опять ложь. Я, в отличие от тебя, к психиатру не хожу. Скажи мне, дорогой, почему ты не хочешь детей? Мы ведь женаты уже несколько лет.

Боровский растерялся. Жена никогда еще не позволяла себе разговаривать с ним в таком тоне, и поэтому он не знал, как себя с ней вести. Вместо того чтобы взорваться и обрушиться на жену со всей яростью, он лишь пожал плечами и ответил:

— Я тебе говорил это тысячу раз — я еще не готов стать отцом.

— Ну вот, — ухмыльнулась жена. — Опять ты отделываешься пустыми пошлыми фразами.

Ответить Генрих не успел, неожиданно жена положила ему руку на грудь и сказала мягким и даже ласковым голосом:

— Милый, пожалуйста, скажи мне, что ты от меня скрываешь? Почему ты перестал со мной разговаривать? Почему не хочешь заняться со мной любовью? Почему ты стонешь во сне?

— А я стонал во сне? — поднял брови Боровский.

Жена кивнула:

— Да. И очень часто. Я просыпаюсь по ночам от твоих стонов, но я боюсь тебя разбудить. Боюсь твоего пустого взгляда. Ты знаешь, у тебя по ночам бывает такой взгляд, как будто ты только что воскрес из мертвых. Ты смотришь на меня и не узнаешь. Господи, мне так страшно смотреть на тебя по ночам.

— Ну так не смотри. Какого черта ты на меня вообще пялишься? Может, ты ведьма, а? Ну скажи, ты ведьма? Что ты делаешь со мной по ночам, когда я сплю? Что ты мне внушаешь?!

Боровский схватил жену за плечо и сильно тряхнул. Она вскрикнула и, с трудом высвободившись от его хватки, вскочила с кровати.

— Не смей меня трогать, импотент проклятый! — крикнула она и тут же осеклась от ужаса, увидев, какой чудовищный эффект эти слова произвели на Боровского. Лицо его было бледным как полотно, налитые кровью глаза пылали.

Жена повернулась и кинулась вон из спальни. Боровский не смог совладать со своей яростью. Он откинул одеяло и одним прыжком настиг жену, схватил ее за плечо, развернул и наотмашь ударил ее ладонью по лицу. Жена вскрикнула и отлетела к шкафу, ударившись спиной об дверцу. Боровский снова бросился к ней и ударил ее еще два или три раза. Жена упала на пол и завыла, прикрыв голову руками. Лишь услышав этот испуганный вой, Генрих Игоревич пришел в себя. Он стоял над скулящей женой тяжело дыша и сжимая кулаки.

Боровский посмотрел на жену, потом поднял руки и в некотором удивлении посмотрел на свои ладони. Казалось, он никак не мог взять в толк, как получилось, что жена лежит на полу, а он, уважаемый бизнесмен Боровский, интеллигент и добряк, как говорили о нем друзья, стоит над ней, и его ладони еще чувствуют тяжесть и огонь ударов.

— Черт… — смятенно проговорил Генрих Игоревич. — Кажется, я немного… Я… С тобой все нормально? — хрипло спросил он жену.

Жена перестала выть и теперь лишь тихонько поскуливала, как побитая собака, глядя на мужа расширившимися от ужаса глазами.

— Прости. Я не… Я не знаю, что на меня нашло.

Он протянул ей руку, чтобы помочь встать, но жена отпрянула, словно он поднес к ее лицу нож. Боровский убрал руку.

— Прости, — снова сказал он, затем развернулся и вышел из спальни.

2. Сны…

Боровский шел тогда по ночной улице, кутаясь в теплый плащ с поднятым воротом. Ветер был порывистым и влажным. Светили тусклые фонари. Прохожих было мало. Никто и ничто не отвлекало Генриха Игоревича от мыслей о себе. Мысли эти были пугающими и неприятными.

Сны. Она сказала, что он стонет во сне. Что же это за сны, которые приносят ему столько мучений? И чье лицо, по-прежнему, из ночи в ночь, из года в год является к нему по ночам? Прокручивать в голове разговор с женой и размышлять о нем Боровскому было тревожно. И это притом, что сам он считал себя человеком отважным и хладнокровным. Лишь эти два качества — вкупе, может быть, с расчетливостью и умением налаживать контакты с людьми — сделали его тем, кто он есть — богатым и уважаемым человеком. Но вспоминать свои сны он боялся. Было во всем этом что-то нездоровое и грязное, и, пытаясь время от времени проанализировать свои сны, Боровский неизменно проникался к себе чувством гадливости, что вносило в его душу еще больший разлад и, как следствие, еще большее огорчение.

«Черт, и придет же такое в голову — нанять частного детектива! — думал Генрих Игоревич. — Прямо как в американских фильмах. И ведь даже охрана ничего не заподозрила! Насколько чисто работал, стервец! Надо бы узнать, кто такой; если и впрямь так хорош, то ему самое место в моей службе безопасности».

Мысли о частном детективе освежили в его памяти воспоминание о походе к психиатру. Дело было в Институте психиатрии имени Ганнушкина, а доктором был не кто иной, как знаменитый профессор Белкин.

Профессор старался быть вежливым и предупредительным, и все равно разговор с этим чужим пожилым человеком в белом халате казался Боровскому унизительным.

— Понимаете, Генрих Игоревич, — с отеческой улыбкой говорил Белкин, — обычно людям это сложно понять. Только недавно ученые нашли некоторые очень тонкие изменения в одном из отделов мозга, гипоталамусе. Там есть маленький нервный центр, который отвечает за половую идентичность, идентификацию себя по половому признаку. Так вот, подозреваю, что в данном случае этот центр, несмотря на то что он в мужском теле, такой же, как у всех женщин, а тело — другое, то есть мужское. Для этого есть специальный научный термин — «транссексуальность».

Профессор замолчал и выжидательно посмотрел на Боровского.

— Значит, вы считаете, что со мной все в порядке? — тихо спросил Генрих Игоревич.

Профессор Белкин ободряюще улыбнулся и кивнул:

— По крайней мере, у меня нет оснований считать иначе. Все, что вы мне рассказали, говорит о том, что сами вы — вполне нормальный человек. А что касается остального… — Он пожал тощими, стариковскими плечами. — У меня только одна рекомендация: как можно быстрее сделать операцию. Поверьте мне, операция решит все проблемы.

— И вы гарантируете, что операция пройдет успешно?

Профессор щипнул пальцами седую бородку.

— Ну стопроцентной гарантии не бывает никогда и ни в чем. Но я бы на вашем месте особо не волновался. Вы знаете, Генрих Игоревич, был у меня один пациент. Вполне приличный и мужественный молодой человек. Так вот, он долго считал себя… э-э… неправильно ориентированным мужчиной. И вот однажды, чтобы проверить это, он сблизился с девушкой. Вроде все было нормально, но его не покидало странное ощущение, что во всем этом… я имею в виду любовный процесс… нет обычного для телесной любви соединения мужского и женского начала. А есть две женщины, отнюдь не лесбиянки, на одну из которых почему-то надето мужское тело. Девушка, с которой он сблизился, тоже заметила это. Она ему так и сказала: «Я чувствую, что ты не мужчина».

— И что потом?

— Он пришел ко мне на прием.

— И как?

— Замечательно! — Профессор добродушно улыбнулся. — Он поверил моим рекомендация, решился, и вскоре все наладилось. Поверьте мне, это единственный способ. Да-да. И, пожалуйста, не смотрите на меня, как на доктора Франкенштейна. На дворе конец двадцатого века, и медицина давно уже научилась претворять в жизнь многие фантастические проекты прошлого.

— Проекты? — Боровский усмехнулся. — Такое ощущение, что я на заводе.

— Что ж, можно сказать и так, — не обиделся профессор. — Есть ведь такая наука — генная инженерия. И этот технический термин в применении к живым существам абсолютно никого не смущает.

И Белкин вновь улыбнулся — добродушно и дружелюбно, как добрый волшебник из старой сказки.

Лицо профессора, которое так выпукло и детально всплыло в памяти Боровского, показалось ему в этот миг противным и фальшивым. Начал накрапывать дождь. Генрих Игоревич, продолжая шагать по тротуару, сунул руки в карманы и ссутулился.

Что ж, по крайней мере, профессор Белкин неплохо соображает в своем дьявольском ремесле. И к его рекомендациям действительно стоит прислушаться. Боровский остановился, несколько секунд стоял совершенно неподвижно, затем сунул руку в карман и достал телефон. Если бы жена узнала, кому он звонил, она бы сильно удивилась.

3. Грести в одном направлении

— Ну что, Геня, давай, что ли, дернем за армию? Все-таки, как ни крути, а она сделала из нас с тобой людей.

— Да уж, — усмехнулся Боровский, вытирая потный лоб краем простыни.

Они чокнулись пивными кружками и сделали по доброму глотку.

— Уф-ф, хорошо! — блаженно произнес Риневич и откинулся на спинку плетеного кресла. — Ты, я смотрю, относишься к моему тосту с большим скепсисом, — вновь заговорил он. — А зря. Вспомни, какими мы были до армии. Шпана, шелупонь подзаборная. А из армии пришли двумя здоровыми мужиками, знающими, что им нужно от жизни. А помнишь ту драку? Ну в самом начале службы. Там еще был такой прыщавый… Черт, забыл, как его звали…

— Рябой, — напомнил Боровский.

Риневич усмехнулся и кивнул:

— Точно. Помню, как Розен его метелил. Бросился на плечи и давай башку царапать. Прямо как гарпия! Помнишь?

— Еще бы, — отозвался Боровский. — Такое не забывается.

— Да-а… было времечко.

Риневич отхлебнул холодного пива и принялся разделывать огромного красного рака.

Бизнесмены были уже изрядно под градусом. За годы, прошедшие с армии, о которой Риневич так любил вспоминать, оба друга мало изменились. Риневич остался таким же худым и белобрысым. Вот разве что волосы чуть поредели, да бородку себе отрастил. Что касается Генриха, то лицо его стало еще круглее и приятней, а под носом появились аккуратные темные усики. Его черные волосы уже стали серебриться на висках, но это Боровского нисколько не старило, наоборот, придавало его красивому лицу еще больше изящества и благообразия.

— Да-а… — снова произнес Риневич. — Помню, Геныч, как мы с тобою начинали… Как и все в этой жизни — вместе.

— Вместе, но по-разному, — заметил Боровский. — Мне, в отличие от тебя, пришлось здорово попотеть.

Риневич вяло махнул ладонью.

— Да брось ты прибедняться. В залоговых аукционах ты получил побольше меня.

Боровский покачал головой:

— Ты говорил о самом начале. А начал я с малого, и деньги мне дал совсем не Хозяин. Ты просто получил свой бизнес в подарок.

Риневич, которому эта тема совсем не нравилась, пожал плечами:

— Какая разница, кто как начинал? Главное, что мы преуспели. И до сих пор живы. Как говорится, иных уж нет, а те далече, а мы с тобой — вот, сидим в простынях, как греческие патриции, и пьем себе пиво.

— Римские, — поправил Генрих.

— Что?

Боровский повторил:

— Римские патриции. И сидели они не в простынях, а в тогах.

Риневич кивнул:

— Вот именно. Кстати, экспромт: «О том, что мы сидели в тогах, покажут в пятницу в „Итогах“. — Он улыбнулся своей шутке и спросил Генриха: — Как тебе?

— Здорово, — кивнул Боровский. — Родись ты на десять лет раньше, стал бы поэтом.

Риневич хмыкнул:

— Я и в своей шкуре неплохо себя чувствую.

Он допил пиво, затем протянул руку и достал из холодильника новую бутылку.

— И вообще, Геня, кончай гнать негатив. Я же знаю, ты человек необидчивый. Да и членами меряться нам с тобой не пристало, мы ведь друзья со школы, чего нам делить?

Ответить Боровский не успел. Тихо скрипнула тяжелая дубовая дверь, и в предбанник вошел красный, распаренный, приземистый и толстый человек с растрепанными рыжеватыми волосами и рябоватым лицом.

— О! — воскликнул, завидев его, Риневич. — А вот и наш Лось!

— За лося ответишь, — шутливо отозвался толстяк, подходя к столу. — Ну что, мужчины, пивком балуемся?

— Присоединяйся, Аркадий, — сказал ему Боровский.

Аркадий Владимирович Лось, а именно так звали распаренного толстяка, раскрыл дверцу холодильника, вынул бутылку пива, затем уселся за столик и присоединился к приятелям.

— Ух, хорош парок! — сказал Лось. — Думал, Богу душу отдам.

— Ага, ты отдашь, — весело возразил ему Риневич. — Да у тебя снега зимой не выпросишь.

Лось засмеялся:

— Ну почему не выпросишь? Если дашь хорошую цену — забирай. Еще и с погрузкой помогу.

Риневич хохотнул, а Генрих Боровский отхлебнул пива и сказал с иронией в голосе:

— Да нет у нашего Лося никакой души. Он ее давно дьяволу заложил. За нефтяную вышку.

— Вот в это поверю, — смеясь, кивнул Риневич. — И весьма охотно!

— Злые вы, — «обиделся» Аркадий Владимирович. — А между тем банк, на котором я завязан, от нефтяного бизнеса оттеснили. И не поморщились. Так кто из нас акула? Кто продал душу дьяволу?

— Это бизнес, Аркаша. Кто не успел, тот опоздал. В конце концов, у тебя тоже есть сильные позиции там, где мы с Генрихом еще только-только начинаем разворачиваться.

Боровский отпил пива, поставил кружку на стол и сказал недовольным голосом:

— Ребят, мы же договаривались: о бизнесе сегодня ни слова. Еще немного, и у меня появится ощущение, что я сижу в офисе.

— Вы первые начали, — напомнил Лось.

Риневич кивнул:

— Что было, то было. Мы начали, мы и закончим. Давай, Аркаша, выпей с нами за наши армейские подвиги.

— Вот за это выпью с удовольствием, — кивнул Лось. Насмешливо покосился на Боровского и уточнил: — А что, и правда были подвиги?

— Что ты! — весело отозвался Риневич. — Видел бы ты, как мы расправились с дедами! Ей-богу, никогда больше так не расслаблялся!

— Это ты потом расслаблялся, в госпитале, — насмешливо напомнил ему Боровский. — Пока доктора тебе макушку чинили.

Лось с интересом глянул на Риневича:

— Так ты еще и ранен был?

— Ну да, — ответил за друга Боровский. — А ты думаешь, почему он у нас такой? Вот после того ранения все и началось. Он и жену себе найти не может, потому что ни одна нормальная баба не соглашается жить с сумасшедшим.

— Эт точно! — Лось хлопнул себя ладонью по голой коленке и захохотал.

Риневич легонько поморщился. Он не любил быть объектом насмешек.

— Да ну вас к черту с вашими подколками, — сказал Риневич, с недовольством поглядывая на ухмыляющиеся физиономии коллег. — И вообще, надоели вы мне. Пойду погреюсь.

Он допил пиво, поднялся и направился в сауну. У двери обернулся и спросил:

— Ну, кто со мной?

Желающих не оказалось.

— Ну как хотите, — пожал плечами Риневич и скрылся за дверью предбанника.

Лось проводил его взглядом, затем ухмыльнулся и покачал головой:

— Ну и тип! Крокодила живьем сожрет и не поморщится! — Он покосился на Боровского, словно пытался определить, какое впечатление на того произвела столь радикальная оценка способностей его лучшего друга. Но Боровский остался невозмутимым. Он сидел, откинувшись в кресле, нога на ногу, подрыгивая ногой и потягивая холодное пиво.

Тогда Аркадий Владимирович спросил:

— Вы давно дружите?

— Еще со школы, — ответил Боровский. — Класса с пятого или шестого. Он тогда переехал к нам в город и пошел в нашу школу.

— Ясно, — кивнул Лось. — Ну и как?

— Что «как»? — не понял Боровский.

— В детстве он был таким же сумасшедшим?

Черные брови Боровского чуть-чуть приподнялись:

— А разве он сумасшедший?

— Ну ты ведь сам сказал, — напомнил ему Аркадий Владимирович.

Боровский усмехнулся и небрежно ответил:

— Это была шутка.

— Понимаю, — вновь кивнул Лось. — Только знаешь… Иногда мне кажется, что у него в голове и впрямь не все дома. Ты только не подумай, что я на Алика наезжаю, но… — Лось выдержал многозначительную паузу и лишь затем продолжил: — Ты, например, заметил, каким жестким становится его взгляд, когда он чем-то недоволен?

— Ну и что?

Лось пожал плечами:

— Да ничего. Просто у меня мурашки по коже бегут, когда я вижу этот его взгляд. Такое ощущение, что сразу после разговора он позвонит знакомому киллеру и закажет тебя — вместе со всеми твоими домочадцами. Кстати, может, он за этим и ушел? Сидит сейчас на лавке в сауне и названивает какому-нибудь стрелку.

Боровский дернул уголком рта:

— Хорошая шутка. А если серьезно, то все твои опасения на его счет напрасны. Мы с Олегом пуд соли вместе съели.

— И он никогда тебя не подводил?

Генрих покачал головой:

— Никогда.

— Гм… — Лось почесал плохо выбритый подбородок толстой, волосатой рукой. — Это хорошо. Хорошо, что ты можешь на него положиться. Но ведь всегда бывает первый раз, правда?

— Это не тот случай, — возразил Боровский.

— Ты слишком хорошо думаешь о людях, вот что я тебе скажу. А ведь мы и самих-то себя толком не знаем, не то что других людей. Чужая душа — потемки.

Выдав эту сентенцию, Лось внимательно посмотрел на Боровского.

— Если так рассуждать, то вообще никому верить нельзя, — сказал Боровский.

Аркадий Владимирович горячо кивнул:

— А так и есть! Ну то есть, верить, конечно, можно… Да и доверять тоже. Но человека, которому ты доверился, нельзя выпускать из поля зрения, понимаешь? И ни в коем случае нельзя поворачиваться к нему спиной…

Слушая Лося, Боровский вспомнил свой давнишний разговор с женой, когда она сообщила ему, что нанимала частного детектива. Детектива, чтобы следить за собственным мужем! Надо же до такого додуматься. Господи, как хорошо, что весь этот кошмар остался далеко позади. Развод дался Боровскому нелегко — и физически, и материально, и душевно — но теперь, спустя месяцы после развода, он был доволен такой развязкой.

— Видишь ли, Генрих, — продолжал тем временем Лось, — я не особо верю в равноправное партнерство. В любом союзе один из партнеров имеет больше выгод, чем второй. Что бы он при этом ни говорил.

Боровский прищурился:

— Я не понял, ты на что-то намекаешь, что ли?

Лось добродушно улыбнулся и качнул головой:

— Да нет, конечно. Я просто объясняю тебе свои принципы. Согласись, в них есть здравое зерно.

— Как и во всем остальном, — пожал плечами Боровский.

— И все же вы с Риневичем разные. Настолько разные, что я не могу себе представить, на чем основывается эта ваша многолетняя дружба? Может, он в детстве спас тебе жизнь, что ты так за него цепляешься? Или, наоборот, ты ему?

Боровский вздохнул — беседа с толстяком Лосем всегда утомляла его.

— Слушай, Лось, — недовольно заговорил он, — ну что ты заладил, а? Мы ведь с тобой не на психологическом диспуте. Ну мы с Аликом партнеры по бизнесу. Все наши совместные проекты приносят выгоду нам обоим. По большому счету, нам с ним нечего делить.

— А если будет что? — не унимался Лось.

— Вот тогда мы снова вспомним о нашей дружбе и решим нашу проблему к взаимному удовольствию. Доволен?

Аркадий Владимирович неопределенно пожал плечами.

— Да я просто так интересуюсь… — проговорил он. — Из простого человеческого любопытства.

Боровский ничего на это не ответил. И тогда Лось заговорил вновь.

— Алик гладко начал, — лениво позевывая, сказал он. — И как только ему удалось так ловко втереться в доверие к первому лицу в государстве, ума не приложу.

— Алик всегда умел налаживать контакты.

— Ну да, ну да, — покивал Аркадий Владимирович. — Хотя… налаживать контакты умеем мы все. Но у Риневича есть какое-то особенное обаяние. Ты думаешь, почему Хозяин так хорошо к нему отнесся? Да потому что увидел в нем сына-раздолбая, у которого есть голова на плечах и который готов образумиться, если папа ему поможет. Вот и помог. Или ты не согласен?

— Не знаю. Да и вообще, это их личные дела. К тому же Хозяин облагодетельствовал не его одного. И не со стороны Алик пришел в бизнес.

— Это верно, — неохотно согласился Лось.

— Ты вот тоже свой первый капитал не от бабушки по наследству получил, — напомнил ему Боровский. — КГБ, КПСС… Кто там у тебя еще в родственничках ходил?

— А я этого и не скрываю, — с едва заметным вызовом ответил Лось. — И не вижу в этом ничего зазорного.

— Если попытаться, можно увидеть, — возразил Боровский. — И у тебя, и у Алика, и у меня. Так что не будем об этом. Сейчас мы все в одной лодке и должны помогать друг другу грести.

— Угу. До тех пор, пока движемся в одном направлении.

Боровский лениво пожал плечами:

— Хотя бы и так.

Он опрокинул остатки пива в рот, поднялся с кресла и потопал к двери.

— Ты куда? — спросил его Аркадий Владимирович.

Боровский обернулся и с усмешкой посмотрел на Лося.

— Как куда? В сауну. Или у тебя есть другие варианты?

— А посидеть, пивка попить?

— А я уже попил, — ответил Боровский. — Как только закончишь с пивом, подгребай к нам.

— А не прогоните? — шутливо спросил Лось.

— Только если будешь себя хорошо вести, — в тон ему ответил Боровский. Затем взялся за дверь и вошел в сауну.

Лось долго и задумчиво смотрел на закрывшуюся дверь, потом перевел взгляд на кружку с пивом.

— Если буду себя хорошо вести… — пробормотал он. — Что бы, черт возьми, это значило?

Он вновь посмотрел на дверь, и на этот раз во взгляде его маленьких, зеленоватых глаз уж точно не было ничего хорошего.

Глава десятая

Начало грозы

1. Так кто же третий?

— Элиночка, душа моя, принеси нам, пожалуйста, два черных кофе.

Ремизов положил трубку на рычаг, откинулся на спинку кресла, сложил руки на толстом животе и весело посмотрел на Турецкого.

— Так кому все-таки было невыгодно объединение «Юпитера» и «Дальнефти»? — нетерпеливо спросил Турецкий.

Ремизов ответил с лукавой полуулыбкой:

— В первую голову, Александр Борисович, это невыгодно нашему горячо любимому государству. Да, да, не удивляйтесь. Ну посудите сами. По отдельности компании «Юпитер» и «Дальнефть» не обладают большой силой. Нет, ну конечно же они сильны, но для того, чтобы тягаться с государством, они все же слабоваты.

— А вы считаете, что у них был резон тягаться с государством? — усомнился Турецкий.

— Это вы так ставите вопрос, уважаемый Александр Борисович, — промурлыкал Ремизов.

— Хорошо, тогда поставьте его вы, как считаете нужным, — сухо отозвался Турецкий.

— Ради бога. — Ремизов пососал сигару, выпустил облако дыма и лишь после этого продолжил: — Вопрос не в том, собирались ли «Дальнефть» и «Юпитер» выступать против государства. Вопрос в том, что государство считало себя обязанным не допустить даже самой маломальской возможности подобного выпада. Понимаете?

— Не совсем.

— Экий вы… бестолковый, — мягко упрекнул Турецкого Ремизов и тут же улыбнулся, чтобы подчеркнуть шутливость своего замечания. — Ну хорошо. Я…

В дверь постучали.

— Да, Элина! — отозвался Ремизов.

В кабинет вошла молоденькая, хорошенькая секретарша. Поставила на стол поднос с чашками и вазочками, спросила, не будет ли других распоряжений, и, получив отрицательный ответ, удалилась.

За кофе Ремизов продолжил излагать «важняку» свои мысли:

— До сих пор президент довольно успешно разворачивал политику, созданную при своем предшественнике: вынуждал олигархов работать на формулируемые им интересы государства, а не государство отрабатывать интересы олигархов. Но с огромной объединенной компанией такие штучки уже не пройдут. В первую очередь потому, что сделка готовится в полном соответствии с программными заявлениями самого президента по всем западным стандартам открытости и прозрачности. Вы следите за моей мыслью?

— Пытаюсь. Продолжайте.

Ремизов пустил вверх струю сигарного дыма («Прямо как кит», — подумал о нем Турецкий) и продолжил:

— Опять же не стоит исключать появление третьего компаньона — кроме «Юпитера» и «Дальнефти». То есть какой-нибудь западной компании «первого круга». Это окончательно лишит Кремль возможности дистанционно управлять новой огромной компанией. Я не слишком мудрено объясняю?

— Пока нет. Держитесь того же курса.

— Слушаюсь! Только, Александр Борисович, все, что я говорю, это мои собственные измышления. Я просто следую логике вещей. Ну и событий…

Турецкий кивнул:

— Я это понял. Давайте дальше.

— Хорошо. Итак, вот тут-то, судя по всему, геополитические интересы Кремля сталкиваются с бизнес-интересами возникающего нефтяного гиганта. В первую очередь в том, что касается экспортных трасс. Сейчас все они контролируются государством, и, по сути, оно решает, кто, в каком объеме и на какой рынок будет вывозить свою нефть. Однако именно в силу того, что слияние «Дальнефти» с «Юпитером» происходит по легитимным «стандартам», Кремль не может просто взять и заблокировать сделку. Такой шаг отпугнет западных инвесторов, что сейчас совершенно противопоказано, ибо в этом году приток денег в Россию впервые с начала девяностых годов может превысить отток.

Ремизов почесал пальцем толстый, обтянутый рубашкой живот, выпустил новую дозу ядовитого дыма и закончил:

— Однако коль скоро сделка оказывается не блокируемой, можно попытаться сорвать ее.

— И для этого нет лучшего способа, чем обложить Боровского уголовными делами, а заодно и разорить «Юпитер», сделав его непривлекательным для любых сделок. Так?

Ремизов довольно кивнул:

— Именно. Вот видите, как все просто! Даже для милицейского ума.

— Было бы все это еще и истиной, цены бы вашим рассуждениям не было, — заметил Турецкий.

Ремизов развел руками:

— Увы. Я не пророк, чтобы каждое мое слово стало истинным. Хотя пророки тоже ошибаются. И, как показывает практика, довольно часто.

— А если сделка все-таки состоится? — спросил Турецкий. — Если «Юпитер» объединится с «Дальнефтью»? Что тогда?

— Что ж, и в этом случае государство попытается не проиграть. Дальнейшее падение акций «Юпитера» естественным и совершенно рыночным путем изменит расклад сил в будущей огромной компании. Видите ли, Боровский является для Кремля личностью, неприятной во всех отношениях. Он выбивается из ряда, понимаете?

— Из ряда послушных бизнесменов? — уточнил Александр Борисович.

Ремизов уткнулся носом в чашку с кофе и кивнул:

— Угу. Видите ли, этот человек всерьез думает, что он сам по себе, без поддержки самых влиятельных сил является большим политиком. Ну то есть захотел таковым быть. И это самая главная ошибка. Наша нынешняя власть не любит, когда ее недооценивают. Впрочем, что я вам об этом говорю? Вы ведь и сами представитель власти. Еще чего доброго пошлете меня за такие речи по этапу! А? Пошлете, да?!

Ремизов хохотнул, да так зычно, что чуть не расплескал кофе.

— Как знать, — пожал плечами Турецкий. — Может, и пошлю. Но только не за эти речи.

Реплика Турецкого, несмотря на шутливый тон, которым она была произнесена, Ремизову совсем не понравилась. Он поспешно стер улыбку с лица.

— Собственно, мне больше нечего вам сообщить, — сказал Ремизов. И затушил сигару в пепельнице. — Если мне в голову придут еще какие-нибудь соображения, я вам обязательно позвоню. Если, конечно, вы не возражаете.

— Что вы, напротив, буду рад любой вашей версии, — заверил бизнесмена Турецкий.

— В таком случае… до свидания?

Турецкий кивнул:

— До скорого.

После ухода Турецкого бизнесмен Ремизов еще долгое время был в подавленном настроении. Взбодрился он лишь тогда, когда выяснил, что в бутылке «Джонни Уокера», ожидавшей своего часа в ящике стола, осталось виски на пару хороших порций.

2. Первый звонок

Телефон зазвонил во время ужина.

— Не бери, — сказала Ирина. — Доешь, потом все равно перезвонят.

Но Турецкий лишь вздохнул в ответ. Он нехотя, скрепя сердце, оторвался от жаренной в сметане рыбы, которая сегодня особенно удалась его жене, и пошел в прихожую.

— Слушаю, — хмуро сказал он в трубку.

— Алло, Турецкий? — отозвалась трубка каким-то странным, хриплым и глуховатым голосом.

— Да, я. Это кто?

— Конь в пальто, — грубо ответил голос. — Короче, слушай сюда. Если будешь совать нос туда, куда не следует, получишь по мозгам. Понял?

— Нет.

— Повторяю: не лезь не в свои дела. И не копай там, где тебя не просят. Теперь понял?

— Понятно. Обычная история, — равнодушно отозвался Турецкий. — Может, представитесь для разнообразия?

— Перебьешься. И запомни: если не угомонишься — тебе крышка. Это не шутка. Второй раз предупреждать не стану. Прощай.

Связь отключилась. Турецкий пожал плечами, положил трубку на рычаг и вернулся на кухню.

— Кто это был? — спросила Ирина.

Александр Борисович ответил беззаботным голосом:

— Никто. Просто ошиблись номером.

— И ты так долго им это объяснял? — подозрительно прищурилась Ирина.

Турецкий кивнул:

— Угу. На редкость непонятливый попался собеседник. Слава богу, рыба остыть не успела.

И Турецкий взялся за нож и вилку. Некоторое время он усердно ковырял рыбу, вытаскивая кости. Ирина, которая сидела на диете и не позволяла себе есть после шести часов вечера, смотрела на мужа со странным удовольствием. Как и любой женщине, ей нравилось, что ее любимый мужчина находит вкусным произведение ее кулинарной фантазии.

— Как там твой Боровский? — спросила Ирина. — По-прежнему молчит?

Турецкий кивнул:

— Как сыч.

Ирина вздохнула. В противоположность мужу, она всегда жалела преступников, считая, что их преступления на пятьдесят процентов — результат сложных жизненных обстоятельств, в которые загнала их судьба.

— Что ж, — задумчиво проговорила Ирина, — его можно понять.

Александр Борисович криво ухмыльнулся:

— Да ну? И давно ли ты научилась понимать преступников?

— А вот как с тобой жить стала, так и научилась.

— Загадочный ответ, — насмешливо сказал Турецкий. — Непостижимый для мужской логики.

Ирина фыркнула:

— Жуй давай, логик. Кстати, как тебе рыба?

— По десятибалльной шкале тянет на одиннадцать баллов, — ответил Турецкий, уплетая рыбу. — С логикой у тебя плохо, но готовить ты умеешь. Этого у тебя не отнимешь.

— Ну должна же быть от меня хоть какая-то польза.

Закончив с первой порцией, Турецкий потребовал у жены добавки. Ирина была довольна, но для порядка шутливо поворчала:

— Ну, Турецкий, на тебя не наготовишься. Ты превращаешься в настоящего обжору.

— Нервы, золотце, все от нервов, — шутливо откликнулся Александр Борисович.

Ирина, наложив мужу добавки, не выдержала — положила себе в тарелку маленький кусочек. Муж проследил за ее действиями ироничным взглядом, но ничего не сказал.

— Шумиха вокруг Боровского и его обанкротившегося «Юпитера» продолжается? — спросил Ирина, берясь за вилку.

— Не то слово, — ответил Александр Борисович. — Дела растут, как на дрожжах. Помнишь, я тебе рассказывал о том, что бывшего коллегу Боровского обвиняют в хищении сотен миллионов баксов?

— Помню. У него еще фамилия такая смешная… Ласточкин, да?

— Да.

— А ты еще говорил о деле Андрея Полякова, начальника службы безопасности «Юпитера». Он кого-то убил, а потом еще и советницу нашего мэра пытался взорвать.

Турецкий кивнул:

— Было дело. Ну, то есть… я имею в виду, что рассказывал, а не то, что он ее на самом деле взрывал. Так вот, к этим делам добавились и новые.

— Какие?

Турецкий недоверчиво посмотрел на жену:

— А тебе точно интересно?

— Еще бы! — отозвалась она. — Ты ведь знаешь, что твои рассказы для меня, это как для других жен — детектив на ночь.

— Другие жены платят за детективы, а ты получаешь их бесплатно, — посетовал Турецкий. — Ладно. Следствие считает, что Боровский и его люди имеют отношение еще к трем убийствам — главы Нефтеграда, руководителя строительного предприятия «Гранит» и гендиректора ЗАО «Томский». Кроме того, имеются другие дела. Покушение на главу московского представительства австрийской компании «Ист Петролеум Хандельсгез» и так далее — по мелочи.

— А кто ведет эти дела? Гафуров?

— Он самый.

Ирина нахмурила брови:

— Я видела его на каком-то вашем корпоративном сабантуе. Неприятный человек. Да еще этот золотой зуб во рту… Не следователь, а какой-то Ленька Пантелеев татарского разлива. — Ирина доела свой кусочек рыбы, с тоской посмотрела на пустую тарелку и отодвинула ее. — Н-да… — грустно сказала она. — Вижу, кольцо вокруг твоего Боровского сжимается все плотнее.

— Это не кольцо, — возразил Турецкий. — Это петля на его шее. Дела против людей из его окружения растут, а его состояние тает, бизнес рассыпается на глазах. Он уже почти банкрот.

— Думаю, его это сейчас мало волнует. Иначе бы он не молчал.

— Он сильно подавлен. На прогулках, говорят, ведет себя вяло, почти не ест. Заявлений никаких не делает. Просто гаснет, как та свечка.

— Жалко мужика, — вздохнула Ирина.

— Воровать в свое время надо было меньше.

Ирина скептически усмехнулась:

— Ого! Ты у нас что, в коммунисты записался?

— При чем тут это? — обиделся Турецкий.

— Да ладно, не дуйся. Я ведь шучу. Кстати, ты по-прежнему думаешь, что Боровский убил Риневича из-за того, что не поделил с ним бизнес?

Турецкий на секунду отвлекся от рыбы, подумал, кивнул и ответил:

— Полной уверенности нет, но полагаю, что да.

Глаза Ирины азартно блеснули, как бывало всегда, когда она не соглашалась с мужем.

— И все-таки я не согласна, — сказала она. — Из-за бизнеса так не убивают.

— Вот как? — снова усмехнулся Александр Борисович. — А из-за чего так убивают?

— Из-за чего угодно, но не из-за бизнеса, — отрезала Ирина. — Я думаю, тут что-то… личное. — Она подумала и добавила: — Что-то, связанное с душой.

— Намекаешь, что у Боровского поехала крыша? — весело спросил Турецкий.

Ирина посмотрела на мужа с сожалением и вздохнула:

— Вот таковы вы все, мужчины. Опошлите любую тонкую мысль. Вы можете мыслить лишь грубыми понятиями. Область чувств — это не ваша территория.

— Само собой, — согласился Александр Борисович. — Но зато на своей территории мы иногда ловим преступников. А вы на своей только и можете, что читать дамские романы и фантазировать на эротические темы.

— Турецкий, еще слово, и ты получишь ложкой по лбу, — предупредила Ирина.

— И этим ты признаешь свое поражение. Кстати, наше пари остается в силе?

— Разумеется. Копи деньги. Шампанское должно быть вкусным и дорогим.

— Начинай присматривать. Увидишь подходящее — покупай.

Ирина покачала головой:

— Болтун ты Турецкий. И язык у тебя без костей.

— А у тебя рыба с костями, — упрекнул в отместку Турецкий жену. — Могла бы, кстати, и вытащить.

После шутливого обмена колкостями мир в семье был полностью восстановлен.

3. Признаки грозы

Генпрокурор Колесов с утра пребывал в хорошем настроении. Впервые за последнюю неделю его не мучили желудочные колики, к тому же день выдался солнечным, что всегда действовало на Вадима Степановича ободряюще.

Даже следователь Гафуров, которого Колесов вызвал для отчета и которого в душе недолюбливал (генпрокурору не нравились вульгарные, подобострастные люди чернявой наружности, хотя он не считал себя ни националистом, ни каким-то особенным «аристократом»), даже он не испортил Колесову настроение.

— Ну, как продвигаются дела? — бодро спросил Колесов у Гафурова.

Гафуров улыбнулся так, как только он умел улыбаться — вежливо, уважительно, одновременно с чувством собственного достоинства, но как бы снизу вверх, — и ответил:

— Продвигаются, Вадим Степанович. Могли бы и быстрей продвигаться, если бы не некоторые обстоятельства.

Колесов прищурил левый глаз и посмотрел на Гафурова. «Какого черта он таскает во рту этот „клондайк“? — подумал генпрокурор, глядя на поблескивающий золотой зуб.

— Обстоятельства, значит? И что же это за обстоятельства, Эдуард Маратович?

Улыбка Гафурова приобрела грустноватый оттенок.

— Видите ли, Вадим Степанович, есть у нас один человек, которого я очень уважаю, но который — по непонятной мне причине — проявляет излишнее рвение там, где ему не следует.

— Интересно. И кто же это?

— Александр Борисович Турецкий.

— Турецкий? — поднял брови Колесов.

Гафуров печально вздохнул:

— Увы. Его почему-то чрезвычайно интересуют дела, которые я веду. Мне даже кажется, что он уделяет им больше времени, чем своим собственным. Но самое неприятное заключается в том, что он… как бы это получше сказать… он словно бы сомневается в моей беспристрастности. Я был бы только рад помощи такого опытного человека, тем более вашего помощника, но… — Гафуров пожал плечами, как бы показывая, что поделать тут уже ничего нельзя, а потому он «умывает руки».

Колесов впервые за этот день нахмурился и задумчиво побарабанил толстыми пальцами по столу.

— Вмешивается, значит… — проговорил он. — И как он это объясняет?

— Видите ли, он почему-то решил, что разбирается во всем этом лучше меня. При том, что он абсолютно не владеет всей полнотой информации. — Гафуров многозначительно посмотрел на генпрокурора. — К тому же, — продолжил он, — Турецкий вбил себе в голову, что все это имеет отношение к делу об убийстве бизнесмена Риневича.

— А почему он так решил? — поинтересовался Колесов.

Гафуров пожал плечами:

— Этого я не могу объяснить. Да и он, по-моему, тоже.

— Гм… — И вновь пальцы генпрокурора отстучали дробь по крышке стола. — А как в остальном?

— В остальном все хорошо, — ответил Гафуров. — Свидетели дают показания. Думаю, мне удастся собрать доказательную базу по всем делам.

— Это хорошо. Но вы там особо не затягивайте. Дела эти — чрезвычайной важности, учитывая обстановку в стране. Вы понимаете, о чем я говорю?

— Так точно.

— Тогда перейдем к деталям…

Звонок от генпрокурора застал Турецкого врасплох. Он зашивался с бумажными делами и был этим страшно недоволен.

— Такое ощущение, что я не сыщик, а бухгалтер, — ворчал Александр Борисович, подшивая к делу необходимые бумаги и справки. — Надо бы отрядить для этого занятия специального человека, со слоновьей выдержкой и железной задницей.

Услышав звонок телефона, Турецкий невольно вздрогнул и нечаянным движением смел со стола несколько бумаг. Это вывело его из себя.

— Да! — рявкнул Турецкий в трубку.

— Это Колесов, — услышал он в трубке голос генпрокурора.

Турецкий слегка стушевался, но взял себя в руки.

— Да, Вадим Степанович. Я вас слушаю.

— Ну, во-первых, здравствуйте. А во-вторых…

— Здравствуйте! — поспешно поздоровался Турецкий.

— …А во-вторых, что там у вас происходит?

— В каком смысле? — опешил Александр Борисович.

— Почему тянете с делом Боровского?

— Вадим Степанович, я не…

— Мне нужны четкие объяснения, а не очередные отговорки. Я полагал, что вы быстро соберете доказательную базу, потому и санкционировал передачу дела в ваши руки. Но, похоже, я переоценил ваши силы.

— Вадим Степанович, я работаю, — сухо отозвался Турецкий.

— Мы все работаем, — жестко сказал генпрокурор. — Но одни из нас работают быстро и четко, а другие растягивают элементарное дело в несколько томов и так ничего и не добиваются.

— Вадим Степанович, не мне вам говорить, что иное простое на вид дело оказывается на поверку…

— Это демагогия, — резко оборвал Турецкого генпрокурор.

— Ну почему же демагогия? — спокойно возразил Александр Борисович. — Я бы, конечно, мог взять Боровского за уши и трясти его до тех пор, пока он не расскажет мне, почему он убил Риневича. Но не думаю, что это лучший способ докопаться до истины.

— А я не думаю, что здесь уместна ваша ирония, — еще более холодно произнес Колесов. — Я полагаю, что вы, как мой помощник, прекрасно оцениваете свою роль и важность порученного вам особого дела. И это касается не только темпов расследования. Александр Борисович, я знаю, что вы — человек широких взглядов, но не хочу, чтобы в настоящее время в поле зрения ваших взглядов попадали дела, которые ведут следователи, которым они поручены.

— Вы имеете в виду дела, которые ведет Гафуров? — уточнил Турецкий, моментально сообразивший откуда дует ветер.

— Я имею в виду, что вы как мой, повторяю, помощник должны заниматься только своим делом! — повысил голос генпрокурор. — Или у вас есть на этот счет какие-то сомнения?

— Нет, но…

— Вот и отлично. Тогда заканчивайте поскорее. Я беру дело об убийстве Риневича под особый контроль. О всех результатах будете немедленно докладывать мне. Вы поняли, Турецкий?

— Так точно.

— До свидания.

Генпрокурор отключил связь. Александр Борисович издал звук, похожий одновременно на вздох и на рычание и положил трубку на рычаг. Затем он обвел колючим взглядом стол, заваленный бумагами, и произнес с необычной для него рокочущей злобой в голосе:

— Ч-чертовы бумажки! Гори вы все адским пламенем! Похоже, гроза действительно надвигается.

Однако одного его сердитого взгляда оказалось недостаточно, чтобы «бумажки» воспылали адским огнем. Они по-прежнему лежали на своих местах и ждали, чтобы чья-нибудь заботливая и ответственная рука подшила и подклеила их на нужное место.

Через пару минут Александр Борисович слегка успокоился.

«А собственно, чего ты нервничаешь? — выговаривал он себе. — Что, думал тебя по головке погладят за твои неуемные розыски? Дело-то и в самом деле плевое. Встретились два мужика, и один другого шлепнул. У всех на виду. Бери убийцу за уши и давай ему срок. Чего рассусоливать? А не возьмешь — возьмут за уши тебя самого. Стоп! Кто возьмет?»

Этот вопрос и мысли, возникшие по его поводу, заставили Турецкого поморщиться. Перед его глазами соткалось смуглое лицо Гафурова с неизменной златозубой улыбкой, а вслед за ним — широкое, одутловатое лицо Колесова.

Турецкий тряхнул головой, словно прогонял наваждение. «Черт, и занесло же меня!» — с досадой подумал он, вздохнул и снова занялся текущими бумагами.

4. Тема, достойная Шекспира

Через двадцать минут Турецкий сидел в кабинете Константина Дмитриевича Меркулова. Сидел, нахохлившись и яростно посверкивая глазами, как обиженная и рассерженная птица.

Меркулов, наоборот, был нарочито спокоен и сдержан.

— Что ж, — задумчиво проговорил он, — у генерального есть все основания быть недовольным тобой…

— Не соглашусь. Мотив до сих пор неясен. Боровский прошел экспертизу — он вменяем. Я должен выяснить, что стоит за этим убийством.

Меркулов посмотрел на Турецкого с сожалением.

— Не понимаю я тебя, Саня. Сентиментальным ты каким-то стал с возрастом. Мы ведь не общество милосердия. Мы — карающий орган.

— Чтобы карать, надо знать за что, — возразил Турецкий. — Не с болванками имеем дело, а с людьми. К тому же, Костя, хоть убей, но не встану я на сторону тех, для кого главное — поскорее усадить человека на нары. И тем самым выслужиться перед теми, кто…

Меркулов прищурился:

— Ну, договаривай, чего замолчал?

— Кто заказывает музыку, — договорил Турецкий. — Дело об убийстве Риневича напрямую связано с делами, которые плодятся, как грибы, вокруг Боровского и его людей. Складывается ощущение, что это убийство — последний и самый надежный гвоздь в могилу Боровского. А сам выстрел — как заключительный аккорд симфонии: па-ба-ам!

— Ну уж и гвоздь, — пожал плечами Меркулов. — Ведь не убили же твоего Боровского.

— Не убили, — согласился Александр Борисович. — Сделали эффектней и проще. Некогда самая успешная компания в стране погибает на его глазах. Фирму банкротят, акции падают «до пола», рабочие остаются без работы. Боровский теряет свои миллиарды. Из самого богатого человека России бывший олигарх превращается в самого нищего и несчастного человека в России. Это уже достойно пера Шекспира!

Меркулов поморщился:

— Ну, знаешь ли, пистолет ему в руку никто не вкладывал.

— Откуда ты знаешь?

Меркулов усмехнулся:

— Умеешь же ты задавать дурацкие вопросы. Ну хорошо. Изложи мне свою версию происшедшего. Кто, на твой взгляд, заказывает музыку в этом деле? Под чью дудку пляшет Гафуров? Ты ведь на него намекаешь?

— Я не намекаю, я прямо говорю, — хмуро ответил Турецкий. — Боровский неугоден власти. Во-первых, из-за слияния «Юпитера» и «Дальнефти», которое он готовил. Новая огромная компания стала бы неуправляемой. А это власти невыгодно. Во-вторых, Боровский полез в политику. Он спонсировал несколько оппозиционных партий на парламентских выборах. И если бы его не загнали в угол и не упекли, он бы протащил в Думу своих людей. Не знаю, правда, сумел бы он на равных противостоять партии власти, но лоббировать свои интересы — вполне.

— Гм… — Константин Дмитриевич задумчиво выпятил нижнюю губу. — Гладко излагаешь… Ну а что, если ты прав? Что, если Гафуров и… — Меркулов на мгновение замялся, подыскивая нужное слово, — …и те, кто повыше его, — продолжил он, — выполняют политический заказ? Ты понимаешь, что тебе нужны не просто веские доводы, а неоспоримые доказательства. Повторяю — неоспоримые. Ты вообще понимаешь, куда тебя заносит твоя логика? Ведь, в сущности, ты собираешься обвинить человека в должностном преступлении.

— Да понимаю я все. Поэтому и тяну с делом Риневича. Факты ведь на блюдечке никто не приносит. Их нужно добывать.

Меркулов долго молчал, обдумывая все сказанное, затем негромко сказал:

— Не знаю, Саня. С одной стороны, ты все правильно говоришь. А с другой…

— Чувствуешь какую-то неловкость? — насмешливо спросил Турецкий.

— Вот именно, — спокойно ответил Меркулов. — В любом случае времени у тебя совсем немного. Потянешь еще недельку, и тебя просто отстранят от дела, надают по заднице и отправят в отставку. За то, что не справляешься со своими служебными обязанностями. Генеральный, кстати, решил самолично тебя теперь контролировать.

Турецкий вздохнул:

— Я знаю, не сыпь мне соль на рану. Думаешь, я не понимаю? — Он покосился на Меркулова и добавил: — Ты-то хоть мне палки в колеса не ставь. Знаешь ведь, на пустом месте я все это болото не взбаламутил бы.

Меркулов посуровел.

— Да что я, совсем подонок, что ли? — с легкой обидой в голосе сказал он. — Чем могу, помогу. Но дай бог, чтобы все твои подозрения оказались напрасными.

— Я и сам буду рад, — пожал плечами Турецкий.

Меркулов надел очки и придвинул к себе бумаги. Посмотрел на Турецкого поверх очков и сказал с напускной строгостью:

— Ну, чего расселся? Иди работай. У тебя сейчас каждая секунда на счету.

— Слушаюсь, команданте, — ответил Турецкий и шутливо козырнул.

5. Второй звонок

— Александр Борисович, здравствуйте.

Звонок застал Турецкого в машине.

— День добрый, — ответил он, прижимая трубку к уху и следя за дорогой. — С кем имею честь?

— Мы с вами уже когда-то встречались. Я дал вам ключ к «литовскому делу».

— А-а. «Агент в бейсболке»?

— Вы меня так прозвали? — Собеседник Турецкого выдержал паузу, вероятно, для того, чтобы улыбнуться (если он вообще когда-нибудь улыбался). — Смешно. Хотя могли бы придумать и что-нибудь поэффектнее.

— Я знаю о вас только две вещи, — сказал Турецкий. — Первая — что вы агент. Вторая — что ходите в надвинутой на глаза бейсболке. Отсюда и прозвище.

— Логично, — согласился собеседник. — Александр Борисович, простите, что потревожил вас своим звонком. Я вас уважаю и хочу дать вам полезный совет.

— Да ну? Тогда излагайте скорей. До сих пор мне ваши советы помогали. Буду рад выслушать.

— Александр Борисович, — голос «агента в бейсболке» стал тихим и вкрадчивым, — оставьте ваши изыскания.

— О чем вы?

— Вы прекрасно понимаете, о чем я. Они заведут вас в такие дебри, из которых нельзя выйти. Вам ведь уже угрожали, правда?

Турецкий усмехнулся:

— До вас? Да, было дело. Вы уже второй.

— Я не угрожаю, — возразил собеседник. — Я советую. По-дружески.

— Чем давать советы, лучше бы дали какую-нибудь зацепку, — ворчливо ответил Турецкий. — Контора, в которой вы служите, кичится тем, что знает все и обо всех. Вот и помогите. В конце концов, мы оба работаем на государство. И, если я не ошибаюсь, на одно и то же.

«Агент в бейсболке» немного помолчал. А когда заговорил, в голосе его послышались нотки сожаления:

— Я так и думал. Вы очень упрямы, Александр Борисович. Это хорошее качество, но оно не всегда доводит до добра. Если вам удастся дойти в ваших изысканиях до конца и при этом остаться в живых, я буду просто рад.

— Да ну? Что ж, это вселяет в меня уверенность. Это все?

— Вы просили помощи… Скажу лишь, что дело Боровского — это сигнал.

— Сигнал для тех, кто решится нарушить установившийся порядок? — уточнил Турецкий.

— Понимайте как хотите, Александр Борисович. И еще: все, что произошло, — это своего рода игра. Но не та игра, в которую играют вдвоем. Это все, что я могу вам сказать. Почаще оглядывайтесь по сторонам, Александр Борисович. Помните, как говорили в старых романах? Отныне я не дам за вашу жизнь и ломаного гроша.

— Помню, помню.

— В таком случае — прощайте.

«Агент в бейсболке» повесил трубку.

— Прощайте… — машинально сказал Турецкий. Затем бросил телефон на сиденье и в сердцах добавил: — Сволочь. Нет бы сказать «до свидания». А то «прощайте». Черт бы побрал этих ребят, как они все любят каркать!

Выпустив пар, Турецкий стал размышлять над словами «агента в бейсболке».

Это не та игра, в которую играют вдвоем, — сказал агент. Что он имел в виду? Если два игрока — это Боровский и Риневич, то кто же в этой игре может быть третьим? И насколько хорошо осведомлен «агент в бейсболке», чтобы делать такие предположения?

Дорога отвлекала внимание Турецкого, поэтому он свернул в переулок, припарковал машину к обочине и заглушил мотор. Затем закурил.

«Итак, третий игрок. Кто он? — Турецкий посмотрел на облачко дыма, расплывающееся в воздухе и ускользающее от взгляда. — Государство? Гм… Как-то сомнительно. Для „агента в бейсболке“ государство — это хозяин, которому он служит, а уж никак не игрок. Нет, он имел в виду кого-то другого. Того, кто вмешался в игру Боровского и Риневича и постепенно изменил ее правила. По крайней мере, финал изменил точно. Вряд ли в этой игре изначально предполагался летальный исход одной из сторон. Не нужно забывать, что Риневич и Боровский были друзьями с детства. Кто мог вмешаться в их отношения? Вероятно, тот, кому они оба доверяли так же, как друг другу. Или даже больше, чем друг другу, раз он сумел посеять в их сердца раздор и ненависть».

Турецкий стряхнул пепел, закрыл глаза и немного посидел так, пытаясь сосредоточиться.

«Я с самого начала знал, что нужно искать того, кому было выгодно убрать со сцены Риневича и Боровского. Я с самого начала подозревал, что тут должен быть третий игрок. А что, если допустить, что кто-то мстил Боровскому и Риневичу? Они оба были очень успешными и удачливыми бизнесменами. Все у них в жизни было хорошо, и это могло кому-то сильно не понравиться. Кому-то, кто преуспел в жизни меньше, чем они. Но кто он, этот неудачник? Человек из их прошлого? Гм… Прошлое у этих ребят самое что ни на есть заурядное. И путь, который они прошли, вполне зауряден. Другое дело, что двигались они по этому пути намного быстрее, чем их товарищи по партии и комсомолу. Что ж, пожалуй, стоит покопать в этом направлении. Вот как глубоко стоит копать — это вопрос. Но начинать пора. Давно пора!»

6. Домыслы

Председатель совета директоров МФО «Город» и крупнейший акционер компании «Юпитер» Антон Павлович Ласточкин, обвиняемый в хищении двухсот миллионов долларов, выглядел подавленным и уставшим. Лицо его осунулось, под глазами пролегли тени. Губы были бледными, и вообще он стал сильно похож на измотанного жизнью старика.

На Турецкого он смотрел, как забившийся в нору кролик — затравленно и испуганно, но с тайной и слабой надеждой на спасение.

Турецкий, до сих пор глядевший на Ласточкина строго и холодно, поняв, в каком положении находится обвиняемый, решил сменить гнев на милость и заговорил с ним нарочито вежливым и мягким голосом:

— Как вы уже знаете, Антон Павлович, я веду дело об убийстве бизнесмена Риневича.

— Да, да, я в курсе, — кивнул Ласточкин.

Турецкий сдвинул брови и заговорил серьезно, вдумчиво и веско, как — в представлении большинства обывателей — и должен говорить строгий, но справедливый и мудрый следователь:

— У меня есть основания считать, что убийство Риневича связано с другими делами. В том числе и с вашим. Не стану вдаваться в объяснения, это отнимет слишком много времени. Скажу лишь, что я не уверен, что вы замешаны в тех преступлениях, которые вам вменяют в вину. И если мне удастся разобраться во всех этих делах, возможно, я смогу вам помочь.

Губы Ласточкина тронула слабая улыбка:

— Это было бы чрезвычайно любезно с вашей стороны. Но я не уверен, что у вас получится. Механизм подавления уже запущен, и тягаться с ним — пустая трата времени.

— Я думал, у бизнесменов вашего масштаба должна быть железная воля, — заметил Турецкий. — А вы что-то рано сдались.

— Воля-то у меня есть, — со вздохом ответил Ласточкин. — Но она не рассчитана на то, чтобы бороться с репрессивными органами. В конце концов, я не диссидент, не революционер и не правозащитник. Я могу составить бизнес-план и подсчитать возможную прибыль, но я не готов отстаивать свои интересы на баррикадах.

Турецкий прищурился:

— Что вы имели в виду, когда сказали, что механизм уже запущен?

— Все, что связано с «Юпитером» и Боровским. Его обложили, как волка. А флажками стали мы — его бывшие коллеги и партнеры.

— Расскажите мне все, что вы знаете об отношениях Риневича и Боровского, — попросил Турецкий.

— Ну, Генрих и Олег с самого детства… — начал было Ласточкин, но Турецкий остановил его жестом:

— Только не говорите мне, что они дружили с детства и занимались общим бизнес-проектом. Я не хочу ничего слышать про их дружбу. Я хочу знать, кому было выгодно столкнуть их лбами? И что могло заставить их вступить друг с другом в схватку?

Лицо Ласточкина стало задумчивым.

— Вы… Простите, запамятовал, как вас по имени-отчеству?

— Александр Борисович.

— Александр Борисович, вы задали мне сложный вопрос. Я практически не участвовал в подготовке проекта по объединению «Юпитера» и «Дальнефти». Но знаю, что объединение это сулило обоим компаниям большие выгоды.

— Это вы про нефтепровод в Китай? — уточнил Турецкий.

— В том числе, — кивнул Ласточкин. — Перспективы открывались вполне глобальные. Если бы эта четырнадцатимиллиардная сделка состоялась, то объединенная компания стала бы четвертой по величине в мире и соответственно стала бы обладать колоссальным политическим весом. Не уверен, что это могло понравиться представителям государственной власти.

Ласточкин вдруг побледнел, покосился на дверь кабинета, в котором проходил допрос, и сказал, понизив голос:

— Александр Борисович, вы должны понять, я никого не обвиняю. Это всего лишь мои предположения.

— Я понимаю, — кивнул Турецкий. — Но каким образом все это могло отразиться на взаимоотношениях Боровского и Риневича? Ведь, исходя из ваших слов, получается, что они должны были сплотиться еще теснее перед лицом общей опасности. Опасности, исходящей от наших российских властей.

— Так-то оно так, но… — Ласточкин еще больше понизил голос. — Дело в том, что наше государство умеет действовать не только грубо и в лоб, оно умеет действовать тонко и умно. В тандеме Боровский — Риневич их больше всего не устраивал Боровский. Собственно, явная опасность для наших властителей исходила только от него. Последние месяцы Генрих Игоревич находился в открытой оппозиции Кремлю. Тогда как Риневич никогда против власти не выступал. Наоборот, он всегда давал понять, что он — лицо послушное и готовое прийти на помощь, если того потребует Кремль. Понимаете? Уверен, что Генриху это не нравилось.

— Думаете, между ними могли возникнуть разногласия на этой почве?

Ласточкин пожал плечами:

— Не знаю, как насчет разногласий, но они… — Антон Павлович показал пальцем на потолок, — …вполне могли на этом сыграть. Риневич был человеком чрезвычайно амбициозным. Мне кажется, он всегда втайне завидовал Боровскому. Тот был не только богаче Риневича, но и умнее, и интеллигентнее. К тому же… — Ласточкин замолчал, словно не решался заговорить о чем-то очень деликатном.

— Продолжайте, — властно потребовал Турецкий.

Ласточкин, немного смутившись, продолжил:

— У Боровского есть красавица жена. И мне кажется… повторяю, мне кажется, что Риневич был к ней неравнодушен. Свечку я ни над чьей постелью не держал, поэтому утверждать не берусь.

— Н-да, жена у Боровского действительно красивая, — признал Александр Борисович.

— Вы ее видели, да? — Ласточкин прикрыл глаза и с улыбкой покачал головой: — Это не женщина, это жар-птица! Риневич, помнится, так и говорил: «Ты, Геня, настоящий счастливчик — поймал жар-птицу. Но сумеешь ли ты ее удержать — вот в чем вопрос!»

— И что отвечал на это Боровский?

— Да ничего. А что он мог ответить? Мне кажется, ему слова Риневича льстили.

— Как вы думаете, жена Боровского могла изменить ему с Риневичем?

Во взгляде Антона Павловича мелькнула неприязнь.

— Александр Борисович, прошу вас, увольте меня от предположений на этот счет, — холодно ответил он. — Я и так рассказал вам больше, чем следовало. В том смысле, что из области фактов невольно перешел в область грязных слухов и домыслов. Больше мне нечего вам сказать.

— Уверены?

— На все сто.

После беседы с Ласточкиным Александр Борисович позвонил жене Боровского — Ляле. Однако ее телефон молчал.

Глава одиннадцатая

Тени из прошлого

1. «Розовый бутончик»

Вечер выдался теплый. Машину Александр Борисович сдал в ремонт, поэтому ближайшие три дня ему предстояло передвигаться с работы и на работу исключительно на собственных ногах и с помощью общественного транспорта. Турецкого это не сильно огорчило. Он любил прогуливаться пешком: во время пешей прогулки в голову часто приходили интересные мысли. К тому же всегда была возможность зайти в магазин, купить бутылочку пива и выпить ее по дороге домой.

Однако в этот вечер Александру Борисовичу не суждено было насладиться одинокой раздумчивой прогулкой. Едва он вышел на улицу и отправился по Столешникову переулку в сторону Тверской, как к нему подошла молодая темноволосая женщина с симпатичным, однако несколько смущенным и растерянным личиком.

— Простите, вы ведь Турецкий?

Александр Борисович оглядел ее снизу доверху и лишь затем ответил:

— Да, я Турецкий. А с кем имею…

— Простите, что не захотела прийти к вам в кабинет, — не дала договорить ему незнакомка, нервно теребя в пальцах носовой платок, — поскольку ваше здание действует на меня угнетающе.

— Бывает, — отозвался Александр Борисович. — Простите, а откуда вы знаете, что я — Турецкий? Мы с вами встречались раньше?

Женщина улыбнулась:

— Нет, не встречались. Но я видела вас по телевизору. Вы давали интервью. Правда, все ваше интервью состояло из нескольких слов, но я вас хорошо запомнила.

Турецкий вспомнил, как с неделю назад у проходной Генпрокуратуры к нему пристали телевизионщики.

— Господин Турецкий, как продвигается расследование убийства бизнесмена Олега Риневича? И продвигается ли оно вообще? — прижав его к стене микрофоном, визгливо приставал журналист.

— Хорошо продвигается, — хмуро ответил Александр Борисович, чувствуя раздражение от одного только вида направленной на него видеокамеры.

— У вас уже есть версии, почему это произошло?

— Есть.

— Вы можете поделиться с нами?

— Только после окончания следствия, — отрезал Турецкий.

— А что, если…

— Извините, мне пора.

Еще некоторое время журналист бежал рядом с Турецким, но затем, не получая ответов на свои вопросы, отстал с выражением крайнего разочарования на лице.

При воспоминании об этом «интервью» Турецкий досадливо поморщился. Смазливая брюнетка протянула ему руку в тонкой лайковой перчатке.

— Меня зовут Дина Друбич. Мы с Аликом… то есть с Олегом Риневичем были близкими друзьями.

Турецкий пожал протянутую руку и уточнил:

— Насколько близкими?

— Мы были любовниками, — нервно объяснила брюнетка.

Александр Борисович взглянул на женщину с любопытством.

— Значит, вы хотите со мной поговорить… — задумчиво сказал он.

Брюнетка кивнула:

— Да, хочу. Простите, что не пришла раньше. Я не могла прийти. Понимаете, мы с Аликом расстались полгода назад, и расстались очень плохо. Почти ненавидя друг друга. За эти месяцы мы стали друг другу совсем чужими. Когда я узнала, что он погиб, я испытала гадкое и подлое чувство… — Женщина потупила взгляд, и они некоторое время шли молча. — Знаете, что-то вроде торжества. Дескать, наконец-то он поплатился за все страдания, которые мне принес. Но чем больше проходило времени, тем меньше ненависти я чувствовала. В конце концов, за то время, пока мы общались, он принес мне не только страдания. У нас было много счастливых моментов.

— Да, я понимаю, — сказал Турецкий и указал на скамейку рядом с памятником Юрию Долгорукому: — Давайте присядем, ладно?

— Давайте, — согласилась женщина.

Они сели. Дина достала из сумочки пачку «Вог», вытряхнула сигаретку и сунула ее в ярко накрашенные губы. Затем достала зажигалку и несколько раз безуспешно крутанула колесико — пламени не было.

— Черт! — яростно ругнулась она. Потом повернулась к Турецкому: — Простите, у вас не будет…

Но Турецкий уже поднес к ее сигарете зажигалку. Дина прикурила, кивнула и сказала:

— Спасибо. Я редко курю. Только когда волнуюсь. Вот как сейчас.

Турецкий тоже закурил, затем молча и выжидательно посмотрел на Дину.

— Понимаете, Александр Борисович, — заговорила она, немного успокоившись. — Алик был тяжелым человеком. Он был грубоват, насмешлив… К тому же он никогда не считал верность достоинством. Я имею в виду верность женщине. Он считал, что мужчина — это волк, хищник. А волка, как известно, кормят ноги.

— Вы долго с ним прожили?

Дина покачала головой:

— Мы не жили вместе. Мы просто встречались. Но встречались очень часто, иногда почти каждый день. Нередко он оставался у меня ночевать. Но жить… — Она вновь покачала головой. — Нет, Алик не смог бы жить с женщиной в обычном понимании этого слова. Он быстро перегорал. Как только он хорошо узнавал человека, тот становился ему неинтересен. По крайней мере, так обстояли дела с женщинами. Он знал за собой эту черту и все время повторял мне, что, если я хочу и дальше быть его женщиной, я должна оставаться для него загадкой.

Александр Борисович усмехнулся. В словах Риневича был определенный смысл. И даже очень немалый.

— Интересный подход, — заметил он. — Интересный и весьма романтичный.

— О да! — усмехнулась Дина. — Если бы Алик каждое утро видел в постели мою заспанную физиономию, если бы он видел, как я стою в халате у плиты и варю ему борщ или стираю ему носки и рубашки, он бы очень быстро охладел ко мне. А так… мы были близки почти три года.

Она затянулась тонкой сигареткой и выпустила дым уголком рта.

— Конечно, я знала, что он неверен мне, — продолжила Дина. — Но я приучила себя не обращать на это внимания. В конце концов, я была его постоянной женщиной, а все эти… они приходили и уходили. Вы понимаете, о ком я говорю, да?

— Разумеется.

— Я не знаю… — Дина слегка пожала плечами. — Возможно, мужчины и вправду не умеют быть верными. Возможно, Алик был прав, когда говорил, что у них такая природа. Вы-то, кстати, как считаете?

— Я считаю, что все люди разные, — дипломатично ответил Турецкий.

— Вот и я ему так говорила. Но… — Она вздохнула. — В любом случае, теперь это неважно.

Дина замолчала.

— Вы из-за этого поссорились? — осторожно спросил Турецкий.

— И из-за этого тоже. Но главное, что Алик стал… меняться. И совсем не в лучшую сторону. Он стал ужасно зол и невоздержан на язык. Как будто вдруг возненавидел весь мир. Раньше он никогда не позволял себе дурного слова о Боровском. А тут… Когда я упоминала о Генрихе, Алик усмехался — знаете, такая смесь ехидства и злости.

— Он что-нибудь говорил о Боровском?

— Да нет. Так, замечал иногда, что Гене повезло, что он лишь правильно использовал то, что само текло ему в руки. И еще — что некоторые люди производят впечатление честных и благородных, а в душе мечтают задушить тебя.

— Это он о Боровском?

— Мне кажется, да. Хотя, когда я его спрашивала, кого он имеет в виду, Алик махал рукой и ничего не отвечал.

Турецкий задумчиво кивнул:

— Понятно. Ну, а как вы думаете, какая кошка пробежала между ними?

— Этого я не знаю. И вообще, я не об этом хотела вам рассказать. — Дина повернулась к Турецкому и пристально посмотрела ему в глаза. — Мне кажется, я знаю, кто убил Алика.

— Правда? — прищурился Александр Борисович.

Дина строго нахмурила брови.

— Зря усмехаетесь, — сказала она. — Я говорю не о том, кто нажимал на курок. Мне кажется, Генрих сам не ведал, что делает. Мне кажется он был… как бы в тумане, понимаете?

— Не совсем.

— Ну бывают же разные трюки. Гипноз, например!

— Ах, вы об этом? — вяло отозвался Турецкий. Интерес, загоревшийся было в его глазах, стал затухать. — И кто же этот таинственный гипнотизер, который заставил Боровского нажать на спуск?

Дина чуть наклонилась к Турецкому, сделала круглые глаза и произнесла хриплым шепотом:

— Призрак.

— Кто? — Турецкий отшатнулся от нее.

— Призрак, — повторила Дина, по-прежнему глядя на Александра Борисовича безумными (как ему в этот момент показалось) глазами. — Призрак из прошлого!

— Ясно. А у этого призрака есть имя?

— Разумеется. Имя есть у всех вещей и людей.

— И кто же он?

Некоторое время Дина смотрела на Турецкого, потом уголки ее губ дрогнули, она отвела взгляд и выпрямилась на скамейке.

— Я вижу, что вы мне не верите, — устало и сухо произнесла она. — Вы думаете, что я сумасшедшая или попросту морочу вам голову. Пожалуй, нам не стоит продолжать этот разговор. Простите, что потревожила.

Дина порывисто поднялась со скамейки и бросила Турецкому через плечо:

— Прощайте.

Затем резким движением запахнула полы пальто и быстро пошла по тротуару, цокая высокими каблучками.

— Подождите! — окликнул ее Турецкий. — Дина, постойте!

Но женщина лишь убыстрила шаг.

— Черт! — тихо выругался Александр Борисович, вскочил со скамейки и догнал Дину.

— Дина, да постойте же вы! Эй! Извините, если я вас обидел!

Дина замедлила шаг, а потом и вовсе остановилась. Она, не оборачиваясь, дождалась, пока Турецкий подойдет к ней, затем посмотрела на него сухими, блестящими глазами и сказала:

— Я понимаю, что выгляжу в ваших глазах полной дурой. Но вы должны были меня выслушать.

— Вы очень обидчивы, — слегка запыхавшись, ответил Турецкий. — Я и не думал смеяться над вами.

— Правда? — недоверчиво спросила Дина.

Турецкий кивнул:

— Правда. И я очень хочу, чтобы вы все мне рассказали про этого… призрака.

Некоторое время Дина молчала, бросая на Турецкого недоверчивые взгляды, потом вздохнула и сказала:

— Ладно. Дело было незадолго до нашего разрыва. Однажды Алик пришел ко мне в мрачном настроении. Он был весь какой-то… напряженный. Словно с ним случилось что-то, чего он никак не мог осознать. Как будто его мучила какая-то мысль или какое-то воспоминание. Я спросила, что случилось, почему он такой мрачный? А Алик посмотрел на меня стеклянными глазами и ответил: «Ничего не случилось. Просто встретил одну тень из прошлого». Я подумала, что он шутит, и спросила, из какого прошлого? А Алик усмехнулся и ответил: «Из такого, о каком хочется забыть, да никак не получается». Потом оскалился, как волк, и добавил злым-презлым голосом, этаким рыком: «Р-розовый бутончик!»

— Розовый бутончик? — удивленно переспросил Турецкий.

Дина кивнула:

— Да, именно так: розовый бутончик.

— И что это значит?

Дина пожала плечами:

— Понятия не имею.

— Гм… — Турецкий задумчиво потер подбородок. — Это все?

Дина медленно покачала головой:

— Нет. Ночью он разговаривал во сне. С ним это иногда случается. Обычно он разговаривает тихо и бессвязно, и ничего нельзя понять. А тут он вдруг стал кричать, как будто оправдывался перед кем-то. Алик ведь из тех людей, которые защищаются, нападая. Вот и тут…

Новый порыв ветра разметал Дине волосы. Она зябко поежилась.

— Он так кричал, что я испугалась, — продолжила она, придерживая рукою ворот. — Будить его я побоялась. Кричал он бессвязно, но очень зло. Я смогла разобрать только несколько слов.

— И что это были за слова?

Дина усмехнулась, словно хотела предварить этим усмешку Турецкого, и ответила:

— Тень. «Ты тень!» — так он кричал на кого-то из своего сна. И потом еще: «Отстань! Оставь меня в покое!» Утром я спросила, что ему снилось. Алик ответил, что не помнит. С той ночи он стал особенно невыносим. Смотрел на меня так, как будто я узнала какой-то его секрет и, по-моему, возненавидел меня за это. Он потом несколько раз спрашивал меня о том, что я слышала. Я сказала, что ничего. Что он просто кричал и очень испугал меня этим. Но… по-моему, Алик мне не поверил. А вскоре мы разошлись. Вот и все, что я хотела вам рассказать.

— И вы считаете, что эта «тень из прошлого» решила отомстить Риневичу за что-то? — спросил Турецкий.

— Я считаю, да. Недаром он сказал, что рад бы забыть свое прошлое, но никак не может. Алик ведь не был подлым человеком. Он мог совершить низкий поступок, но потом всегда об этом жалел. Даже оправдывался сам перед собой. Вот и здесь: мне кажется, он очень плохо с кем-то обошелся. И этот «кто-то» решил ему отомстить.

— Это может быть кто-то из коллег Риневича по бизнесу?

— Не знаю. Но мне кажется, вряд ли. Своих коллег по бизнесу он мало жалел. Он считал, что раз уж они сами ввязались в драку, то должны быть готовы к тому, что когда-нибудь их побьют. Мне кажется, тут что-то личное… Но я не знаю что.

— Ясно. Что ж, спасибо, что пришли.

Снова поднялся ветер. Дина поправила рукою волосы, глянула на Турецкого из-под черных пушистых ресниц и спросила:

— Вам поможет то, что я рассказала?

Турецкий пожал плечами:

— Честно говоря, не знаю. Но обещаю, что отнесусь к вашему рассказу со всей серьезностью. Скажите, Дина, а вы были знакомы с женой Боровского?

— Даже на свадьбе гуляла. Правда, странная какая-то у них была свадьба…

2. Странная свадьба

Генрих Боровский опаздывал на двадцать пять минут. Риневич уже, наверное, в десятый раз пытался вызвонить друга по всем известным ему номерам, но все было бесполезно. В офисах Генриха не было, секретарша понятия не имела, где его искать. А оба сотовых телефона, которые Боровский таскал с собой, были отключены.

— Нет, это черт знает что, — ворчливо сказал Риневич, обращаясь к своей спутнице, невысокой и худенькой брюнетке, стриженной «под мальчика». — Сам назначил нам здесь встречу, и сам же опаздывает. Свинство какое!

Брюнетка улыбнулась, взяла руку Риневича и ободряюще ее пожала.

— Успокойся, милый, — произнесла она высоким и довольно писклявым голосом. — Твой друг такой же занятой человек, как и ты. Вероятно, у него нашлись какие-то срочные дела.

— Да, но позвонить-то он мог? Какого черта мы вообще здесь сидим? — Риневич взял бокал с недопитым вином, яростно опрокинул вино себе в рот, поставил бокал и сказал: — Слушай, а может, ну его, этого Геню. Пойдем отсюда, а? У меня дома есть уютный новый диванчик, коллекционная вещь. Мы с тобой его обновим.

Глаза Риневича замаслились, он протянул руку и, ухмыляясь, погладил брюнетку по щеке.

— Пошляк, — девушка шутливо хлопнула его по ладони.

— Так что насчет диванчика, детка? — не сдавался Риневич, продолжая гладить ее по щеке. — Ты на нем будешь смотреться просто по-королевски. Особенно когда я поставлю тебя в коленно-локтевую…

— Милый, но мне здесь так нравится, — жалобным голосом проворковала брюнетка. — А обновить диванчик мы всегда успеем. Между прочим, по рейтингам журнала «Оазис гурмана» этот ресторан входит в тройку самых лучших ресторанов Москвы.

— Да ну? А по мне, так здесь хуже, чем в Макдоналдсе.

— А ты был в Макдоналдсе? — усомнилась девушка.

Риневич пожал плечами:

— Ну не был, ну и что?

— Ты просто сердишься на Генриха, а ресторан тут ни при чем.

Риневич убрал руку от ее щеки и сердито насупился.

— Ну тогда, может, закажем что-нибудь горячее? — проворчал он. — Тут вроде неплохо готовят телятину. Подыхаю с голоду.

Брюнетка сделала бровки «домиком» и сказала с просящей ноткой в голосе:

— Милый, но это будет неделикатно по отношению к Генриху. Ты ведь сам говорил, он просил без него не начинать.

— Не начинать, не начинать… — пробурчал Риневич. — Но мы все равно уже начали. — Он взял бутылку и вновь наполнил свой бокал. — Ну ладно, Динка, напьюсь — сама будешь виновата, — пригрозил Риневич. — И домой меня на себе потащишь.

— Ничего, дотащу, — успокоила Риневича подруга. — Не впервой уже. И потом, своя ноша не тянет.

Однако напиться Олег Александрович не успел. Едва он поднес бокал ко рту, как за спиной у него раздался насмешливый голос Боровского:

— Та-ак. А здесь уже, оказывается, пьют! А почему без нас?

Риневич обернулся и в сердцах воскликнул:

— Геня! Ну где тебя черти носят? Мы тут с Динкой уже пару ежиков родили, пока тебя жда… — Риневич осекся. Генрих обошел вокруг стола, и только теперь Риневич увидел, что его друг не один. Он держал за руку высокую стройную девушку, и девушка эта была настоящей красавицей. Густые каштановые волосы, спадающие на плечи мягкими волнами; тонкое, аристократическое лицо, лучистые карие глаза, аккуратный носик и большой, чувственный рот.

— Джулия Робертс, если не ошибаюсь? — сострил Риневич, поднимаясь со стула навстречу красавице.

— Угадали, — с веселой улыбкой ответила незнакомка. — Проездом и только на один день. Так что пользуйтесь случаем.

Риневич изящным движением поцеловал девушке руку и по-гусарски щелкнул каблуками.

— Поручик Лермонтов, — представился он. — К вашим услугам.

Девушка засмеялась, а Боровский, лицо которого прямо-таки светилось от счастья, обнял девушку за талию, притянул ее к себе и объявил торжественным голосом:

— Познакомьтесь, ребята, это моя новая жена — Ляля!

Лица Риневича и его подруги вытянулись.

— Жена? — охнула брюнетка Дина.

— Как жена? — открыл рот Риневич — Настоящая, закольцованная?

Боровский поднял правую руку и показал другу безымянный палец, на котором поблескивало тонкое обручальное колечко.

— Ну и дела, — выдохнул Риневич. — Как это могло случиться?

— Очень просто. Мы расписались, — ответил Генрих Игоревич.

— И когда же с вами случилось это несчастье?

— Только что, — ответила девушка. — Мы прямо из загса.

Боровский поцеловал ее в щеку, повернулся к Риневичу и виновато сказал:

— Извини, что не предупредил, старик. Я хотел сделать сюрприз.

— Что ж, это тебе удалось, — притворно насупился Риневич. — А я звоню, звоню, звоню, звоню…

— Я выключил телефоны, не хотел, чтобы они нас отвлекали, — объяснил Боровский. — А включить забыл. — Он повернулся к красавице и сказал таким деликатным и мягким голосом, словно боялся, что она может улететь от одного его дыхания: — Присаживайся, дорогая. Ты среди друзей.

— Да, действительно, в ногах правды нет, — подтвердил Риневич.

Друзья расселись по своим местам.

И тут же рядом со столиком появился официант — словно из воздуха соткался.

— Чего изволят господа предприниматели и их спутницы? — осведомился он полузаискивающим, полушутливым тоном.

— Виталик, ты пока погуляй, а мы займемся изучением меню, — сказал ему Боровский. И с улыбкой добавил: — Моя жена здесь в первый раз, пусть она осмотрится как следует.

Официант понимающе кивнул и повернулся к Риневичу и его подруге.

— А мне тащи телятину, — сказал ему Риневич. — Вашу фирменную. Я слышал, вы большие мастера ее готовить.

— Вас не обманули, — с вежливым поклоном подтвердил официант. — Телятина у нас действительно отменная. А что желает дама?

— Дама желает чего-нибудь легкого, — ответила Дина. — Какой-нибудь салат поизысканней. С тропическими фруктами.

— Будет сделано, — кивнул официант, еще раз поклонился гостям и удалился выполнять заказ.

— Расторопный малый, — похвалил официанта Риневич, затем повернулся к Боровскому и его жене, обвел обоих насмешливым взглядом и сказал: — Ну-с, тихушники, на свадьбу-то пригласите?

— А ты уже на ней, — ответил Генрих.

— Как это? — не понял Риневич.

— А вот так. Мы решили не делать большую свадьбу, а просто отпраздновать это событие в ресторане, в компании лучших друзей. Да, дорогая?

Ляля кивнула:

— Угу. — Заметив недоуменную улыбку Риневича, она чуть смущенно объяснила: — Это из-за меня. У меня аллергия на пышные празднества. По мне — лучше интимный огонек свечи, чем большой пионерский костер.

— Красиво сказано, — похвалил Олег Александрович, беззастенчиво и даже нагловато разглядывая Лялю. — Наш человек, да, Динка?

— Точно! — подтвердила его спутница.

А Риневич продолжил:

— Что ж, ребята, дело ваше. Все это весьма странно, но одно я тебе, Геня, скажу наверняка. Ты поймал настоящую Жар-птицу. Смотри теперь, не упусти ее. Желающих похитить такую красавицу будет много.

— И ты в их числе! — насмешливо сказала Дина. — Хватит пялиться на чужую жену, старый ловелас!

Риневич вздохнул и покорно опустил глаза.

— Как скажешь, мой маленький цербер, — с притворной покорностью ответил он подруге. Затем взял бутылку и объявил: — Сейчас мы, как и полагается, выпьем за молодоженов! Но не думайте, сорванцы, что вы так легко от меня отделались. Как только выпьем, расскажете мне историю вашей любви во всех подробностях. — Он прищурился на Боровского и покачал головой: — Это ж надо, утаить от народа такую красоту! Нет, Геня, не будет тебе моего прощения, если только я не найду в твоем рассказе смягчающих обстоятельств.

— Заметано, — засмеялся Боровский.

Риневич разлил вино по бокалам, и вечеринка продолжилась.

Талия у Ляли была такая тонкая, что, казалось, ее можно обхватить ладонями. У Риневича было полное ощущение, что он танцует с каким-то неземным созданием — не то феей, не то эльфом. И пахло от ее волос чем-то поистине волшебным и неземным. Риневич почувствовал, что возбуждается, и, чтобы побороть искушение прикоснуться губами к ее щеке, заговорил с девушкой насмешливым легким тоном:

— Ну и где же вы с Генрихом познакомились?

— Совершенно случайно, — ответила Ляля. — Я работала менеджером в консалтинговом агентстве. Генрих — тогда еще Генрих Игоревич — обратился к нам за помощью. И я…

— С ним это редко случается, — с усмешкой заметил Риневич. — Обычно к нему обращаются за помощью, а не он.

— Генрих — профессионал в своем деле, а я — в своем.

— Согласен, — кивнул Риневич. — Значит, он обратился к вам как к профессионалу. А потом?

— А потом все как обычно. Телефонные звонки, свидания.

— Никогда не думал, что Геня может быть таким тихушником. Обычно я знал обо всех его увлечениях. Хотя, к чести его нужно сказать, что увлечений у него было не так уж и много.

— Сомнительный комплимент для мужчины, — заметила Ляля.

Риневич покачал головой:

— Геня не мужчина. Он — ангел в штанах. И физиономия у него такая благообразная, что с нее только иконы писать. Вы не находите?

— Генрих очень красивый мужчина.

— Нет, не красивый, а благообразный. А это две большие разницы.

Некоторое время они танцевали молча. Потом девушка спросила:

— Ну а вы? Я знаю, что вы знакомы с детства.

— Да уж, со времен нашей юности безусой. Можно сказать, дружим уже лет двадцать.

— Не надоело? — насмешливо спросила Ляля.

— Сам удивляюсь, — в тон ей ответил Риневич. Он чуть отстранился и глянул девушке в лицо. — Послушайте, а мы с вами нигде не могли встречаться раньше?

— А я вам кого-то напоминаю? — улыбнулась Ляля.

— Нет, но… У меня такое ощущение, что я вас откуда-то знаю. И чувство это очень приятное.

Ляля засмеялась:

— Вероятно, я вам напоминаю сразу всех красивых девушек, которых вам удалось охмурить за вашу долгую жизнь.

— Ну не такая уж она и долгая, — парировал Риневич. — Но возможно, вы и правы. Так или иначе, все красивые женщины похожи друг на друга. Не лицом, а каким-то облаком, которое их окружает. Флером, так, кажется, говорят?

— Дыша духами и туманами…

Риневич кивнул:

— Да. Что-то в этом роде. Знаете что… Если когда-нибудь соберетесь уйти от Генриха, позвоните мне, ладно?

— Зачем?

Риневич усмехнулся усмешкой коварного соблазнителя:

— Я хочу использовать этот шанс.

— Боюсь, вам слишком долго придется ждать, — ответила Ляля.

— Ничего, я терпеливый. Итак?

— Что? — не поняла девушка.

— Вы обещаете мне?

— Позвонить вам, если я уйду от Генриха?

— Да.

Несколько секунд Ляля молчала, потом сказала:

— Обещаю, что вы узнаете об этом первым.

— Отлично, — кивнул Риневич. Он втянул носом тонкий аромат, исходивший от девушки, и не выдержал — прикоснулся губами к ее ушку. — Отныне, — прошептал Риневич, — вся моя жизнь превращается в ожидание. И поверьте мне — я не шучу.

3. Покушение

Руководитель службы безопасности компании «Юпитер» Андрей Андреевич Поляков держался намного лучше Ласточкина, хотя тяжелые обстоятельства последних недель сказались и на нем. Его худое лицо стало еще более худым. Загар сошел, а морщины стали еще более глубокими и резкими. Но голову Поляков держал гордо, смотрел прямо и смело, а щеки его были гладко выбриты.

— Я вас знаю, — сказал он Турецкому, когда тот представился. — Я видел вас по телевизору. Это ведь были вы?

— Вполне может быть, — отозвался Турецкий. — Андрей Андреевич, я расследую дело об убийстве Олега Риневича. И хочу…

— Расследуете? — перебил его Поляков. — До сих пор? — Он чуть приподнял брови. — Странно.

— Что тут странного?

Турецкому показалось, что Поляков усмехнулся, но в следующее мгновение лицо его вновь было строгим и серьезным.

— Такие дела не расследуются, — сказал он. — Виновный схвачен. Осталось только подшить необходимые бумажки к делу и отправить его в суд. У вас что, бумаги не хватает или клей кончился?

— Значит, вы считаете, что расследовать тут нечего?

— Это не я так считаю. Это вы так считаете. По крайней мере, должны считать.

Обмен колкостями не входил в планы Александра Борисовича, поэтому он сказал четко и сухо:

— Давайте перейдем к делу.

— Давайте, — согласился Поляков.

— Вы сознались в том, что убили Михаила Голикова и его жену. Вы также сознались, что устроили взрыв в квартире помощницы мэра Натальи Коржиковой. Вы сообщили следствию, что сделали все это по приказу вашего шефа Генриха Боровского. Но затем вы отказались от своих показаний. Так?

Поляков усмехнулся:

— У вас все правильно записано. Зачем же спрашивать?

— Вы сказали, что подписали показания под действием психотропных веществ, которые вам вкалывали во время допросов.

— Именно так.

Взгляд у Полякова был прямым, открытым и немигающим, как у змеи. Турецкому стало неприятно.

— Я встречался с вашей дочерью Катей, — сказал он.

— Вот как? И что она вам сказала?

— Она сказала, что вы в курсе многих дел Боровского. В частности, вы кое-что знаете о совместных проектах Боровского и Риневича.

— Это она вам так сказала?

Турецкий кивнул:

— Да. И я хочу, чтобы вы рассказали мне все, что знаете об отношениях Боровского и Риневича.

Несколько секунд Поляков молчал, затем спросил:

— А зачем вам это?

Турецкий ответил:

— Я не знаю, убивали вы Голикова или нет. Я надеюсь, что следствие это выяснит. Но я знаю, что Боровский не сумасшедший и не такое исчадие ада, каким его пытаются сейчас представить. Я знаю, что ваш босс занимался благотворительностью, что сделал свою компанию прозрачной. Я уверен, что выстрелить в Риневича его побудили чрезвычайные обстоятельства. И я хочу выяснить, что это были за обстоятельства.

— Начальство вас за это по головке не погладит, — заметил Поляков.

— Скорей всего, да.

Поляков отвел наконец свой змеиный немигающий взгляд от лица Александра Борисовича. Он задумчиво посмотрел на свою руку, лежащую на крышке стола. Рука была сухая, темная и вся перевитая синеватыми венами. Продолжая изучать свою руку, Поляков заговорил глуховатым, негромким голосом:

— Я возглавлял службу безопасности «Юпитера». И по долгу службы мне не полагалось влезать в дела Генриха Игоревича. Но, конечно, будучи при Боровском, мне приходилось многое видеть и слышать. Не уверен, что я понимал все правильно. Ручаться не могу. — Он поднял взгляд на Турецкого и спросил: — Это вас не смущает?

— Не знаю, — пожал плечами Александр Борисович. — Начните рассказывать, а там я сам определюсь.

Турецкий достал из кармана сигареты. Поляков проследил за его движением и спросил:

— Вы собираетесь курить?

— Угу.

— Я не переношу табачного дыма. Если можно, повремените с этим.

— Как скажете, — сказал Турецкий и убрал сигареты обратно в карман. — Ну вот, видите, убрал. Теперь можете начинать. Я весь внимание.

— Это случилось пару месяцев тому назад. У шофера Боровского разболелся зуб, и Генрих Игоревич отпустил его в поликлинику. Мы с ним столкнулись в холле, и он предложил мне сесть за руль. Сказал, что давно хочет со мной поговорить, а это вроде как прекрасный повод. Ну вот и поехали. А по дороге разговорились…

Его дальнейший рассказ выглядел так.

Настроение у Боровского было хорошее. Видно, он был чрезвычайно рад тому обстоятельству, что за рулем машины сидит сам начальник службы безопасности компании. Генрих Игоревич настолько доверял ему, что даже машине сопровождения дал отбой, несмотря на все возражения Полякова.

Они отъехали от офиса, и Боровский спросил с явной симпатией в голосе:

— Ну как поживаешь, Андрей Андреич?

— Нормально, Генрих Игоревич, — ответил Поляков. — Жаловаться не на что.

— Как дочка? Учится?

Поляков кивнул:

— Уже на втором курсе.

— Она ведь на факультете журналистики, да?

— Точно.

— Это хорошо, — одобрил Боровский. — Перспективная работа. Правда, тяжелая.

— Я не хотел, чтобы она туда шла, — сказал Поляков.

— Правда? — удивился Боровский. — Почему?

— Да подлости в этой профессии много. И не люблю я, честно говоря, журналистов. По-моему, есть в этом что-то унизительное — бежать с микрофоном за «звездой». Что-то шакалье.

Боровский заметил с улыбкой:

— Ты слишком строг к журналистам.

— Может быть, — пожал плечами Поляков. — По мне, так уж лучше бы она пошла в актрисы. Свет софитов и юпитеров, красивые наряды, поклонники, слава — такую мечту можно понять. А что хорошего она нашла в журналистике — убей бог, не понимаю.

— Ну-ну, не нагнетай, — весело урезонил его Боровский. — В конце концов, ей не обязательно работать по профилю. Пусть получит образование, а там посмотрим.

Они обменялись еще парой ничего не значащих реплик, после чего Боровский неожиданно спросил:

— Слушай, что ты думаешь о Риневиче?

— Об Олеге Александровиче? — Поляков пожал плечами. — Сложно сказать. Он мужик умный и хитрый. Знавал я таких. Тут все от души зависит.

— То есть?

— Ну если у умного и хитрого человека с душой все в порядке, тогда ничего страшного. А если нет — то много зла он людям наделать может.

— Ну а у Риневича? Добрая у него душа или нет?

Поляков подумал немного и ответил:

— Мне кажется, он и сам толком не определился. Он похож на человека, который пытается быть хорошим, а потом вдруг чувствует, что добрые дела ему не по нутру, потому что добрые дела требуют слишком больших усилий. А когда он хочет избавиться от всего хорошего, что есть в душе, и освободиться от моральных принципов, у него вдруг просыпается совесть. Сложный, в общем, человек. И мучается от этого много.

Боровский внимательно посмотрел на Полякова и сказал:

— Ты, Андрей, прямо как психиатр. Или писатель. Давно ли научился так хорошо в чужих душах разбираться?

— Просто я долго живу на свете, всякого насмотрелся, — объяснил Поляков. — Хотя могу и ошибаться.

— Новых сотрудников продолжаешь проверять?

— Да, Генрих Игоревич. Пока все чисто.

— Ну-ну, — неопределенно проговорил Боровский, затем откинулся на спинку сиденья и погрузился в размышления.

Минут через пять Боровский начал хлопать себя по карманам. Потом досадливо поморщился и, глянув на Полякова, спросил:

— Андрей, у тебя есть сигареты?

Тот покачал головой:

— Нет, Генрих Игоревич. Я ведь не курю.

— Тогда притормози возле магазина, а то мои кончились.

Поляков покачал головой:

— Боюсь, не получится.

— Почему? Здесь нельзя парковаться?

Поляков сдвинул брови и строго произнес:

— Генрих Игоревич, по уставу мне не положено оставлять вас одного.

— Да ладно тебе, — небрежно махнул рукой Боровский. — Что со мной может случиться за пару минут?

— И все-таки не положено, — упрямо повторил Поляков. — Вы не захотели брать машину сопровождения, поэтому за вашу безопасность отвечаю я один.

Лицо Боровского посуровело.

— Генрих Игоревич, — мягко, но настойчиво, словно разговаривал с непослушным ребенком, обратился к нему Поляков. — Может, потерпите, пока не приедем? Тогда я со спокойной совестью схожу в магазин и куплю вам все, что нужно. Обещаю вам.

Однако Боровский лишь поморщился в ответ.

— Слушай, Андрей, не будь хоть ты занудой, — недовольно сказал он. — Курить хочется — мочи нет. Обещаю тебе, что буду сидеть в машине тише воды, ниже травы. Все дверцы блокирую, так что муха не проскользнет.

Поляков по-прежнему сидел с непреклонно-упрямым лицом, и Боровский добавил, чуть повысив голос:

— В конце концов, я тебе приказываю.

Поляков тяжело вздохнул и остановил машину возле обочины. Повернулся к Боровскому и сказал:

— Генрих Игоревич, из машины не выходите. Если увидите что-то подозрительное, падайте на пол. И не бойтесь испачкать пиджак. По сторонам смотрите повнимательней. У вас есть ствол?

— Есть, но я его не ношу.

— Плохо. — Поляков вынул из кобуры короткоствольный револьвер и протянул его Боровскому. — Возьмите мой. Пользоваться умеете?

— Разумеется, — кивнул Боровский. Он взял револьвер и взвесил его на ладони. — Красивая игрушка.

— Это не игрушка. Это оружие, — строго возразил Поляков. — Будьте с ним поосторожней. Я скоро вернусь.

Поляков выбрался из машины, внимательно осмотрелся и лишь после этого двинулся к магазину стремительной походкой, продолжая бросать по сторонам быстрые взгляды.

В магазине Поляков не стал стоять в очереди. Протиснувшись к прилавку и осадив недовольных «очередников» кого смачным словом, а кого просто холодным, злым взглядом, он бросил на стойку мятую сотню и сказал:

— Пачку «Парламента».

— Вам какой — облегченный или обыч…

— Обычный, — быстро уточнил Поляков.

Затем быстро схватил протянутую пачку и, бросив на ходу: «Сдачи не надо», заспешил к выходу. Он был уже у двери, когда услышал треск разбившегося стекла.

Поляков бросился на улицу. Взору его открылась следующая картина. Возле «мерседеса», в котором сидел Боровский, стояла бежевая «девятка». Боковое стекло «мерседеса» было разбито. Возле разбитого стекла стоял мужчина в темных очках и надвинутой на лоб черной бейсболке. В руке у него был пистолет, направленный дулом в салон.

Мгновенно оценив ситуацию, Поляков крикнул: «Стой!» и побежал к машине. На ходу он сунул руку в кобуру, но пальцы его схватили пустоту. Тогда, не задумываясь, Поляков выхватил из-за пояса сотовый телефон и, перехватив его, словно это был пистолет, направил его в сторону незнакомца.

Увидев бегущего Полякова, незнакомец вскинул руку и выстрелил в него. Пистолет был с глушителем, поэтому Поляков услышал лишь легкий хлопок. Затем он повернулся и бросился к бежевой «девятке». Мотор «девятки» взревел.

К тому моменту, когда Поляков добежал до «мерседеса», вражеская машина уже набрала ход и, отчаянно завизжав тормозами, скрылась за углом.

Боровский сидел в машине с открытым ртом. Лицо его покрыла смертельная бледность, на высоком белом лбу блестели капли пота. Он смотрел на Полякова пустыми, черными глазами и молчал.

— Вы целы? — быстро спросил его Поляков. — Ну, говори же: цел или нет?

— Ка… кажется, цел, — промямлил Боровский.

Поляков снял блокировку и открыл дверцу машины. Затем тщательно осмотрел Боровского — с головы до ног. Крови нигде не было.

— Слава богу, — тихо сказал он. — Почему вы не стреляли? Где пистолет?

— Я… я не знаю… — виноватым и каким-то придавленным голосом ответил Боровский. — Кажется, я… уронил его.

Поляков смачно и грязно выругался. Затем нагнулся и, пошарив рукой, нашел револьвер.

— Шеф, нужно уезжать, — сказал он Боровскому. — Шума было немного, но кто-то мог вызвать милицию.

— Да-да… Шум нам ни к чему, — подтвердил Боровский. Он уже справился с шоком, и теперь бледность на его щеках сменилась румянцем стыда.

Поляков сел за руль. Через несколько секунд они уже отъезжали от магазина, у крыльца которого успели собраться пять-шесть зевак.

— Вы разглядели его лицо? — спросил Поляков.

Боровский покачал головой:

— Нет. Я как-то… невнимательно… Я задумался, а тут — эти. Я даже не успел ничего сообразить.

— Понятно. Я тоже не разглядел.

— Он был в очках, — сказал Боровский. — И в кепке.

— И это видел. Кстати, ваши сигареты. — Поляков протянул боссу пачку «Парламента». — Закурите. Вам станет легче.

— Спасибо.

Боровский закурил. Затянулся пару раз, затем повернулся к Полякову и виновато произнес:

— Ты был прав. Извини, что я тебя не послушал.

— Бывает, — отозвался Поляков, внимательно глядя на дорогу.

— Что было потом? — спросил Турецкий. — Вы выяснили, кто стрелял в Боровского?

Поляков мрачно покачал головой:

— Мы проверяли по всем каналам, но все было бесполезно. У Генриха Игоревича тоже не было никаких версий. Он говорил, что у бизнесменов много врагов, никогда не знаешь, кто из них решится ударить тебя в спину. К тому же эти ребята действовали профессионально и не оставили улик.

— Почему вы не обратились в милицию?

— А зачем? — усмехнулся Поляков. — Вы думаете, милиция круче нас? Чушь. Мы работаем за совесть и за страх, а менты — чтобы галочку в журнале поставить. Но я вам не все рассказал. Я… Черт, без тренировок совсем разваливаюсь! — внезапно пожаловался Поляков и повертел головой, чтобы размять затекшую шею.

Затем он продолжил:

— Спустя недели две мы с Боровским ездили в головной офис «Дальнефти» на переговоры. Генрих Игоревич тогда повсюду таскал меня с собой, никому другому не доверял. Это бывает после шока. Так вот, в холле офиса в креслах сидели несколько парней из службы безопасности «Дальнефти». И один из них… я случайно перехватил его взгляд… очень неприятно на меня посмотрел.

Поляков наморщил лоб, словно пытался подобрать нужные слова, а они от него ускользали.

— Я не знаю, как вам объяснить, — продолжил он, — это на уровне интуиции. Ну, в общем, он посмотрел на меня так, словно мое лицо было лицом человека, которого он должен убрать. Только плюс к этому — усмешка. Этакая — с чувством превосходства. Как будто я был лохом, а он — кидалой.

— И вы решили, что это тот самый незнакомец в темных очках?

Поляков кивнул:

— Да. И не только из-за усмешки. Когда киллер убегал, я заметил у него в ухе маленькую серьгу. Я бы, может, и не вспомнил, но в ухе у этого парня была такая же. Маленькая, как шляпка гвоздика.

— Недопустимая оплошность, — заметил Турецкий.

— Вы правы. Но просчеты бывают даже у профессионалов. Вот и с этим парнем так же. Люди привыкают к побрякушкам у себя на теле и перестают обращать на них внимание. Ошибку допустил тот, кто забыл ему про это напомнить. Тот, кто разрешил таскать ему в ухе эту дрянь.

— Вы сказали о своих подозрениях Боровскому?

— Разумеется. В тот же день.

— И что Боровский?

— Да ничего. Он меня внимательно выслушал, потом кивнул и сказал: «Никому не говори, я все проверю сам».

— Проверил?

Поляков пожал плечами:

— Не знаю. Но думаю, что тот выстрел в Сообществе предпринимателей был связан с покушением. Плохо, что Генрих Игоревич решил мстить сам. Да и сделал это глупо.

— Вы бы, конечно, сделали умней?

— Разумеется. — Поляков посмотрел на Турецкого, дернул уголком рта и добавил: — Я не имею в виду убийство. Есть много других способов, но я не хочу их с вами обсуждать.

— Само собой, — с усмешкой произнес Турецкий. — Вы хотите еще что-нибудь рассказать?

— Про ту историю?

— Да.

Поляков опустил голову и некоторое время сидел молча — думал. Затем тряхнул головой и ответил:

— Нет. Больше ничего не могу вспомнить. Позже я пытался расспросить Боровского про ту историю. Но он ничего не ответил. Только улыбнулся, приложил палец к губам, вот так… И сказал: «Тс-с-с!..»

— Кто-нибудь может подтвердить ваши слова? — спросил Турецкий.

Поляков покачал головой:

— Да нет, никто. Генрих Игоревич просил меня никому не рассказывать. Ребята, конечно, приставали — что да как. Стекло-то у «мерса» разбито. Но я им приказал помалкивать.

Слушая Полякова, Турецкий в задумчивости достал из кармана пачку сигарет, но, вспомнив, что его подопечный не выносит дыма, снова убрал пачку. Поляков улыбнулся и сказал:

— Да ладно уж, гражданин следователь, курите. Я потерплю. Тем более что я не все вам рассказал.

Турецкий закурил и блаженно выпустил в сторону струю дыма. Поляков все равно поморщился, помахал рукой перед лицом и продолжил свой рассказ:

— Был еще один странный случай. Как-то раз… примерно через три недели после покушения… я зашел к Боровскому в кабинет. По какому-то делу. Генрих Игоревич расхаживал по кабинету из угла в угол. Знаете, как тигр в клетке. Волосы у него были встрепанные, а лицо — взволнованное. Я его окликнул — он вздрогнул и остановился. Уставился на меня так, как будто не узнает. А потом улыбнулся и говорит: «Извини, Андрей, я не заметил, как ты вошел». Я его спрашиваю: «Генрих Игоревич, у вас все в порядке?» Он сразу волосы рукой пригладил, пиджак поправил и отвечает: «Да, все в порядке. Просто я только что узнал, кто мне паскудит». Я его спрашиваю: «Кто? Кто вам паскудит?»

— И что он ответил? — нетерпеливо спросил Турецкий.

Поляков усмехнулся, потом нагнулся к Турецкому и хрипло прошептал ему на ухо два бранных слова. Александр Борисович посмотрел на него удивленно.

— Да, именно так он и сказал, — подтвердил Поляков. — Я не знаю, что он имел в виду. Он вообще редко позволял себе оскорблять людей. А тут такое…

Облако табачного дыма поплыло в сторону Полякова. Он неприязненно отклонился.

— Это все? — спросил Турецкий, туша — от греха подальше — сигарету в пепельнице.

Поляков ответил:

— Да. Теперь точно все. Буду рад, если это вам поможет. И еще больше буду рад, если это хоть как-то поможет мне.

Информация, которую Турецкий получил от своих собеседников, была разрозненной и неопределенной. Теперь нужно было попытаться свести все их утверждения и подозрения воедино.

По словам Дины, Олег Риневич был обеспокоен появлением таинственной «тени из прошлого». Он считал, что «тень» собирается ему отомстить за какую-то старую обиду. Припомнил Турецкий и другие слова Дины Друбич:

«Своих коллег по бизнесу он мало жалел. Он считал, что раз уж они сами ввязались в драку, то должны быть готовы к тому, что когда-нибудь их побьют. Мне кажется, тут что-то личное… Но я не знаю что».

Что-то личное из далекого прошлого. Настолько далекого, что Риневич успел о нем позабыть. И, скорей всего, это воспоминание было общим для Риневича и Боровского. Ведь именно после появления «тени из прошлого» у обоих бизнесменов начались неприятности в жизни. Возможно, эта «тень» мстила не только Риневичу, но и Боровскому. Стало быть, оно, это прошлое, и могло оказаться тем камнем раздора, об который сломала зубы многолетняя дружба двух бизнесменов. Кто-то столкнул их лбами.

Вот и «агент в бейсболке» намекал на то, что нужно искать «третьего игрока».

Боровский сообщил Полякову, что знает, кто ему «паскудит». Правда, кто конкретно, он отвечать не стал, отделался парой смачных слов. А Ласточкин намекал, что Риневич мечтал увести у Боровского жену. Как там ее зовут?.. Ляля. Вряд ли стоит брать в расчет намеки Ласточкина. Не такие они были люди, чтобы перегрызать друг другу глотки из-за женщины. Риневич не похож на Ромео, а Боровский — далеко не Отелло.

В любом случае, на повестке дня стояли две задачи: поговорить с Лялей и встретиться с кем-то, кто может рассказать о далеком прошлом Олега Риневича.

4. Фото из прошлого

Александр Олегович Риневич выглядел глубоким старцем — морщинистый, седой, с большими проплешинами и с лицом, похожим на печеный картофель. По его виду (так же, впрочем, как и по обстановке квартиры) невозможно было предположить, что перед вами не просто пожилой человек, а отец одного из самых богатых людей России.

Александр Олегович открыл Турецкому дверь, сидя в инвалидной коляске. («Ноги-то ходят, да шибко болят. Стараюсь лишний раз их не тревожить», — объяснил он позже Турецкому.)

Он долго разглядывал удостоверение Турецкого в полумраке прихожей, словно не хотел верить собственным глазам, но потом все же поверил и, вернув удостоверение, сказал:

— Заходите уж, раз пришли. У меня как раз чай поспел. Сейчас будем пить.

Он стал разворачивать коляску в тесной прихожей, и тут Турецкий увидел в тощей, костлявой руке старика маленький пистолет. Турецкий нахмурился, но ничего не сказал, пока они не прошли на кухню. Лишь там он кивнул подбородком на оружие и спросил:

— Зачем вам это?

— Что? — не понял старик.

— Я спрашиваю, зачем вам ствол? Боитесь, что я наброшусь на вас и стану душить?

— А, вы про это? — Александр Олегович поднял пистолет и показал его Турецкому. — Это чтоб от грабителей защищаться. Года полтора назад на меня нападали. Местные мальчишки. Думали, раз мой сын миллионер, так я и сам должен быть буржуем. Но просчитались. У меня взять нечего, вот разве что пару серебряных вилок, но какой хулиган на них позарится?

Чай пили за круглым кухонным столом. Несмотря на скромное убранство кухни, скатерть на столе была белоснежная, часы, висевшие на стене, исправно тикали, а на подоконнике стояли глиняные горшочки с ухоженными традесканциями и геранями.

— Чисто здесь у вас, — похвалил Турецкий, потягивая чай с бергамотом, который старик ему собственноручно приготовил.

— А я педант, — объяснил Риневич. — Не выношу грязи, и все тут. Ничего не могу с собой поделать.

— Завидная черта, — заметил Турецкий.

Однако Александр Олегович возразил:

— Это как сказать. Моя жена, царство ей небесное, так не считала. Называла меня занудой.

Поняв, что Риневич настроен благожелательно, Турецкий принялся осторожно расспрашивать старика о его погибшем сыне.

— Олег редко меня навещал, — с сокрушенным вздохом признался Александр Олегович. — После смерти матери мы с ним почти не общались.

— Не ладили? — мягко спросил Турецкий.

— Не то чтобы не ладили. Просто стали друг другу чужими. Да и были, наверное. — Старик задумался. — Не знаю, почему так получилось, — продолжил он после паузы. — Когда дела Олега пошли в гору, мне вдруг стало казаться, что он относится ко мне снисходительно. И даже с легким оттенком презрения. Как медсестры в благотворительных больницах к больным бомжам. Вроде и обхаживают их, и слова дурного бродягам не скажут, а посмотришь им в глаза — и жить не хочется. Меня это конечно же злило. Кому же хочется казаться неудачником в глазах собственного сына?

— А почему он стал к вам так относиться?

— Ну я ведь всю жизнь проработал школьным учителем. Денег всегда было в обрез. А как перестройка началась, так они меня с женой пилить начали — иди, мол, в бизнес, зарабатывай деньги. Жена, так та даже жестче выражалась. Дескать, что это за мужик, который семью обеспечить не может? Она у меня всю жизнь модницей была. И тряпки новые любила, и технику всякую. Олежка в нее пошел.

Старик Риневич отхлебнул чаю, почмокал губами и продолжил:

— В общем, со временем мы с сынулей совсем перестали друг другу нравиться. Но пока была жива мать, не показывали виду. А после ее смерти прикидываться больше было не нужно. И мы просто перестали общаться.

Турецкий, внимательно выслушавший монолог старика, спросил:

— Александр Олегович, в молодости ваш сын был заносчивым парнем?

— О! — усмехнулся Риневич. — Еще каким! За словом в карман никогда не лез.

— А у него были враги?

— Враги? Гм… — Старик задумчиво пощипал себя за щетинистый подбородок. — Ну и вопросец. Да нет… Так, чтоб настоящие враги, этого, пожалуй, не было. Враги у него потом появились, когда он большим человеком стал.

— Ну, может, был человек, которого он сильно обидел? — не сдавался Турецкий. — Обидел, а потом из-за этого мучился. Я слышал, что Олег Александрович был совестливым человеком.

Старик Риневич вздохнул и кивнул:

— Это правда. Была у Олежки такая черта. Особенно когда выпьет. Он потому и пить не любил, что шибко жалостливым становился. Иногда за рюмкой-другой водки мы с ним… — Тут Александр Олегович внезапно осекся и смущенно покосился на Турецкого. — Вы только не подумайте, что я был собутыльником собственного сына, — поспешно разъяснил он. — Ну, выпивали иногда, по праздникам, как и в любой семье. — Он пожал плечами. — Я считаю, в этом ничего такого нет.

— А я и не спорю, — заверил его Турецкий.

Не встретив возражений, старик приободрился и продолжил:

— Так вот, иногда, принявши на грудь, он начинал припоминать свои грехи. Особенно часто об армии говорил. Все философствовал. «Положим, — говорит, — волка убить можно, потому что он и сам хищник. За него на том свете не спросится. А как насчет беззащитных да убогих?»

Турецкий сощурился:

— Так и сказал — «беззащитных и убогих»?

— Ну, так или примерно так, какая разница? Главное, что он все выяснить для себя пытался — за что с него на том свете спросится, а за что нет.

— Он вспоминал кого-то конкретно? Кого из «беззащитных и убогих» он обидел?

Александр Олегович подумал и покачал головой:

— Да нет, имен не называл. Говорил только, что, когда служил в армии, шибко сильно кого-то обидел. Что-то там у них было. Не то драка, не то еще что.

— А с чем была связана эта драка? — спросил Турецкий. — Какие-нибудь детали он вспоминал?

Старик вновь задумался, но в конце концов лишь развел руками:

— Нет, сынок. Деталей я не помню. Помню только, что как выпьет, так и начнет об этом своем армейском случае размышлять. Я так понял, что сильно ему эта история в душу запала. Олежка мой по молодости лет драчливый был. И вспыльчивый не в меру. Но зато быстро остывал и обиду в душе не хранил.

— Сколько вы с ним не виделись? — спросил Турецкий.

Старик сложил гармошкой морщинистый лоб.

— Да, почитай, уж лет восемь, кабы даже не больше. Я и на похороны к нему не пошел. Зачем? Если он при жизни меня видеть не хотел, так мертвому я и подавно не нужен. Мертвый ведь вскочить да послать куда подальше не может. Так зачем я стану его обижать? Правильно я говорю? Или нет?

Турецкий ничего на это не ответил, лишь неопределенно пожал плечами. Видя, что Турецкий не разделяет его точку зрения, старик горько усмехнулся.

— Вы вот, наверно, сейчас сидите и думаете: совсем нет сердца у старика. Но, уверяю вас, молодой человек, это не так. Верите, нет: порой среди ночи проснусь, и в сердце так засаднит, что жить не хочется. Только ведь былого не исправишь. Так чего тогда кулаками после драки махать? Да и кому от этого польза будет, от махания-то?

Риневич внимательно посмотрел на Турецкого и, поскольку тот все так же молчал, добавил:

— Я не люблю показывать свои чувства, даже когда мне это выгодно. Я, вы знаете, человек столь же спокойный, сколь и самостоятельный. Настолько самостоятельный, что не нуждаюсь в добром расположении властей. Гнев и лесть — фактически аналогичны. Не они ведут человека за собой, а его гадкая натура. Судите сами: и гнев, и лесть делают человека рабом. В первом случае — рабом своих эмоций, во втором — обстоятельств. Поэтому я всегда стараюсь быть независимым и невозмутимым.

— Завидная черта, — заметил Турецкий. — А вообще, вам виднее.

— Вот то-то и оно, что виднее, — кивнул старик. — Так что не вам меня осуждать. Если кто-то и может меня осудить, так только я сам. Ну и еще Олег, царствие ему небесное… — Старик вздохнул и добавил: — В которое, между нами говоря, я не очень-то и верю.

Старик замолчал и задумчиво разгладил коричневой ладонью складку на скатерти.

— Александр Олегович, — вывел его из задумчивости Турецкий, — у вас наверняка остались старые фотографии вашего сына?

— Ну какие-то остались, какие-то — нет. Признаться, я давно уже не просматривал старые альбомы. Я ведь не слишком сентиментальный человек. Предпочитаю жить настоящим, а не прошлым. — Риневич сощурился. — Я вижу усмешку на вашем лице. Наверное, думаете: да какое у тебя, старика, может быть настоящее? А вот такое, какое есть. Все равно оно мне в тысячу раз милее, чем прошлое.

— В таком случае, вы очень необычный человек, — сказал Турецкий.

Старик усмехнулся:

— А я и не спорю. Мой тип людей встречается в природе очень редко. Мы смотрим только вперед. С вашей точки зрения, это дефект, а с моей — единственный способ оставаться бодрым и не подохнуть от тоски и жалости к себе.

— Интересная точка зрения, — сказал Турецкий. — Впрочем, все люди разные…

— И каждый предпочитает жить так, как ему нравится, — заметил Риневич.

Турецкий кивнул:

— Вот с этим согласен. Скажите, Александр Олегович, а армейские фотографии вашего сына сохранились? Или, может, он их забрал?

— Отчего же забрал? Нет, не забрал. Он вообще старыми фотографиями не слишком интересовался. Как раз этим свойством Олег пошел в мою породу.

— Значит, они у вас?

— Гм… Да вроде парочка была. Хотите взглянуть?

— Если вам не сложно.

Старик покачал головой:

— Ничуть не сложно. Подождите здесь, я съезжу за альбомом.

Прошло не меньше пяти минут, пока Риневич вернулся и развернул перед Турецким увесистый старый фотоальбом. Он перелистнул морщинистым пальцем несколько страниц и остановился.

— Ну вот, смотрите. Это все, что есть.

Перед Турецким лежал фотоснимок, запечатлевший большую группу молодых бойцов — человек двадцать, — расположившихся в три ряда. Александр Борисович легко отыскал среди них Олега Риневича и Генриха Боровского. Оба они мало изменились за прошедшие двадцать с лишним лет.

— Это единственный армейский снимок?

— Нет, есть еще один. — Старик вновь перелистнул страницу. — Вот. Здесь они оба — Олег и Генрих. И еще один их друг.

На черно-белом снимке друзья стояли в обнимку. Риневич широко улыбался, а Боровский, напротив, был серьезен и сосредоточен. Риневич стоял по левую руку от Боровского, а по правую — совсем еще молодой паренек с грустными глазами и смазливым лицом. И лицо это показалось Турецкому знакомым.

— Александр Олегович, а кто этот третий друг?

Старик наморщил лоб:

— Да я уж и не помню… Олег называл его фамилию, но это было давно… Погодите-ка… — Он вздохнул и покачал головой: — Нет, не вспомню. Ничего уже не помню.

— Две фотографии за два года службы. Не густо, — заметил Александр Борисович.

Старик Риневич развел руками:

— Увы. Больше нет и никогда не было.

— Александр Олегович, вы разрешите мне забрать эти фотографии? С возвратом, конечно.

— Да ради бога. Забирайте хоть насовсем. Я ведь в этот фотоальбом годами не заглядываю.

— Спасибо. — Турецкий взял снимки и убрал их в сумку. — Обязательно верну, — пообещал он старику. — Кстати, может, вы знаете фамилии тех, кто изображен на групповом снимке? Ну, может, Олег произносил?

Старик покачал головой:

— Нет, он никого из них не называл. Я вообще больше ничего не помню. Все, что мог, я вам уже рассказал, так что… — Он вновь развел руками. — Вы лучше чай допивайте, пока совсем не остыл.

Турецкий посидел у Риневича еще минут пятнадцать, но старик так ничего больше и не вспомнил. Поняв, что высидеть ничего больше не удастся, Турецкий засобирался. Перед уходом, уже в прихожей, он вспомнил про пистолет и поинтересовался:

— Кстати, Александр Олегович, а разрешение на ствол у вас имеется?

— Разрешение? На какой ствол?

— На тот, которым вы в меня целились.

— Господь с вами, Александр Борисович. Сроду я в вас не целился. А разрешение имеется. А как же иначе.

— Можно мне на него взглянуть?

— На разрешение-то? Э-э… — Глаза старика забегали. — Да я уж и не помню, куда его запихал. Склероз ведь, сами понимаете.

— И все-таки придется поискать, — настойчиво сказал Турецкий. — А лучше отдайте его мне. Пока не случилось беды.

Он протянул руку. Старик некоторое время молчал, грозно двигая седыми бровями, потом вздохнул, вынул из-под себя маленький пистолет и положил его на протянутую ладонь Турецкого.

— Теперь мне и защититься нечем, — проворчал он.

— Просто не открывайте дверь незнакомцам, — сказал Турецкий. — По крайней мере, до тех пор, пока они не покажут вам документ. Цепочка у вас на двери крепкая, живете вы скромно, так что бояться вам нечего. — Он осмотрел пистолет. — Ого! Вальтер. Где вы его приобрели?

Старик вздохнул:

— На рынке, в прошлом году. Сейчас у черномазых что угодно купить можно.

— Узнаете того, кто вам его продал?

— Черномазого-то? — Риневич криво ухмыльнулся, обнажив желтые стариковские зубы. — Да вы что? Они же все на одно лицо.

— Ясно. В таком случае — до свидания. Если вспомните что-то важное — звоните. Моя визитка у вас на столе.

И Турецкий покинул квартиру старика, сопровождаемый его сердитыми, гневными взглядами.

Мишаня Камельков, молодой следователь Генпрокуратуры, выслушал Александра Борисовича без особого энтузиазма. В последние дни он был завален работой, о чем и сообщил Турецкому, надеясь на снисхождение. Но снисхождения он не получил.

— А кто не завален? — цинично ответил ему Александр Борисович. — У всех у нас работы выше крыши. Но, как говорят бизнесмены, нужно правильно расставлять приоритеты.

— Акценты, — поправил грамотный Камельков. — Расставляют акценты, а приоритеты — определяют.

— Тем более, — кивнул неумолимый Турецкий. — Когда узнаешь фамилии мужчин, изображенных на фотографии, выясни, кто из них проживает в Москве. Ну и, само собой, наскреби мне адреса. И желательно — телефончики.

Камельков вздохнул:

— Александр Борисович, вы ставите нереальные задачи. Да на это полгода уйдет.

— Два… Максимум — три дня, — отрезал Турецкий. — У тебя есть номер и адрес воинской части. Ты просмотрел материалы дела Риневича. Этого хватит. Все, свободен. Как только разузнаешь — немедленно звони.

Как только опечаленный Камельков покинул кабинет, Турецкий достал из кармана мобильник — городскому телефону он в случаях, когда требовалась сугубая конфиденциальность, не доверял. Номер директора ЧОПа «Глория» Дениса Грязнова, племянника своего друга Вячеслава Ивановича, Турецкий набрал по памяти.

— Слушаю, — немедленно откликнулся Денис.

— Денис, привет. Это Турецкий.

— А, здравствуй, дядь Саня. Давненько не слышал твоего голоса.

— Думаю, что на это тебе грех жаловаться, — усмехнулся Турецкий. — Как правило, мой голос обещает тебе только проблемы.

— Но иногда это сопровождается вознаграждением, — заметил Денис. — Что на этот раз?

— Проблемы.

— И только?

— Да. Слушай, Деня, мне нужна техническая поддержка.

Денис на секунду замешкался, затем ответил:

— Понял. Какого рода?

— Камерного, — сказал Турецкий. — Вещь должна быть маленькая и незаметная. И притом чувствительная.

— Устроим, дядь Сань. Когда она вам понадобится?

— Вчера.

— Ясно. Через час я вам перезвоню и скажу, где мы можем встретиться. Я сейчас в Подмосковье. Это все?

— Да, — ответил Турецкий. Подумал и добавил: — По крайней мере, пока. А дальше будет видно.

Глава двенадцатая

Активизация

1. Последнее предупреждение

Турецкий с насмешливым выражением лица смотрел на Меркулова. Вернее, даже не смотрел, а отслеживал его реакцию. Однако лицо Константина Дмитриевича оставалось бесстрастным, как физиономия каменного сфинкса. Тем временем маленькие черные динамики продолжали вещать голосами «важняка» Эдуарда Гафурова и начальника Следственного управления Владимира Михайловича Казанского:

— Нужно сделать все, чтобы эти гады сели. Ты слышишь меня, все! И сели не просто так, а всерьез и надолго.

— Владимир Михайлович, я стараюсь.

— Плохо стараешься… Сколько раз я тебе говорил, чтобы ты не общался с прессой! Что за идиотское интервью ты дал? Как называется статья?

— «А судьи кто?»

— Вот именно. И это еще мягко сказано. Я бы назвал ее «Мракобесы». Да, да, Эдуард Маратович, «Мракобесы»! Сколько раз я тебе говорил — остерегайся жестких выпадов. Чтобы делать жесткие заявления и чтобы они при этом звучали веско и весомо — для этого нужен талант. А твой талант в том, что все, что ты говоришь, можно истолковать нам во вред.

— Ну это вы уже утрируете, Владимир Михайлович. Они же там все переврали.

— Ну так и нечего с ними разговаривать, если не можешь потом проконтролировать!.. Поляков у тебя от показаний отказался?

— Ну.

— Загну! И не просто отказался, а медицинское освидетельствование потребовал.

— Да, но ведь освидетельствование ничего не показало.

— На твое счастье, Гафуров. На твое счастье! С Ласточкиным до сих пор возишься.

— Он скользкий тип, хоть и выглядит как херувим. К тому же у него хороший адвокат, а он шага без него не сделает.

— Эдуард Маратович, мне что, тебя учить? Ты не знаешь, как делаются такие вещи? Ты что, мать твою, дите малое?

Последовала пауза. Затем Гафуров обиженно ответил:

— Владимир Михайлович, я не понимаю, к чему этот тон? Я работаю. Дела движутся.

— Дела давно пора передавать в суд! А ты все возишься.

— Так ведь твердых доказательств нет!

— А ты на что? Сделай так, чтобы они были… Я не хочу лишиться из-за тебя работы. Про финансовую сторону дела я уже не говорю. Наши с тобой… нет, твои проволочки сильно кое-кого нервируют. Мне сегодня утром указали на то, что мы разучились работать.

— Владимир Михайлович, мы тоже с вами не роботы. И не с роботами дело имеем. Нужно ведь учитывать человеческий фактор. К тому же сволочь эта все время под ногами путается. Не ровен час наскребет доказательства, и тогда пиши пропало.

— Я тебе когда еще говорил, что с Турецким надо разоб… — Голос прервался, но затем договорил тише и на два тона ниже: —…разобраться.

— Да, но я ведь…

— Хватит! Хватит оправданий, Эдуард. Иди и сделай то, что от тебя требуется. Иначе нам с тобой обоим предъявят счет.

Турецкий щелкнул «мышкой» компьютера, и запись остановилась.

— Дальше Казанский хлещет кофе и шелестит бумажками, — объяснил он Меркулову. — Больше записи нет.

— Ясно.

Константин Дмитриевич по своему обыкновению задумчиво побарабанил пальцами по крышке стола.

— Значит, с тобой, Саня, давно пора «разобраться», так?

Турецкий кивнул:

— Угу. Только у этих парней «разобралка» еще не выросла.

— Как знать, как знать… Записывающий чип взял у Дениса Грязнова?

— У него.

— Изъял или он все еще торчит у Казанского в кабинете?

— Изъял. Заходил утром к Казанскому и все подчистил. Ну что, Константин Дмитриевич, теперь ты и сам видишь, что я был прав.

— Да, похоже на то, — согласился Меркулов. — Только информации все равно маловато. Понятно, что Гафуров и Казанский — куклы, но непонятно, кто в этом деле кукловод. Кто дергает за ниточки?

— А по-моему, все понятно. — Турецкий поднял руку и указал пальцем на потолок. — Вот откуда твои ниточки тянутся. С самой вершины пирамиды.

— Если это так, то нам с тобой самое время подавать в отставку. Хотя… — Меркулов пожал плечами. — Кто сказал, что мы с тобой — полные нули?

Турецкий усмехнулся:

— Вот такой поворот мысли мне нравится.

— И все же я не верю, что все так плохо, — упрямо сказал Меркулов. — Давай-ка мы с тобой не будем делать скоропалительных выводов. Понаблюдаем, подумаем.

— А разве не ты мне говорил, что я слишком затянул с делом Риневича — Боровского?

— Говорил, — согласился Меркулов. — Мне самому чуть ли не каждый день звонят. Звонят и требуют, чтобы дело было передано в суд.

— Но ты же пока держишься? — с иронией напомнил Турецкий.

— На последнем дыхании, Саня. На последнем дыхании. — Меркулов нахмурил брови и положил на стол широкую ладонь, словно подтверждая этим жестом вескость и правомочность своих слов. — Но на этот счет не волнуйся. Весь огонь я возьму на себя, а ты продолжай копать. Только будь осторожен. Они сейчас перейдут к решительным действиям.

— Это-то мне и нужно — сказал Турецкий. — Когда человек действует, он совершает ошибки. Главное, увидеть эти ошибки и суметь ими воспользоваться.

— Иначе они воспользуются тобой, — философски заметил Меркулов. И повторил: — Будь осторожен, Саня. Будь предельно осторожен.

2. Нападение

Вечерело. Перед кондитерской с веселым названием «Сладкоежка» Турецкий остановился. Он вспомнил, что жена просила его купить что-нибудь к чаю. Что именно, она не уточнила, да Турецкому и не нужно было, он прекрасно знал вкусы Ирины. Круассаны и сладкие пирожки — это было ее излюбленное блюдо. В те редкие моменты, когда она не сидела на диете.

Александр Борисович глянул на витрину кондитерской, под стеклом которой красовались огромные муляжи эскимо, эклеров и сладких ватрушек, и почувствовал, как у него самого заурчало в желудке. Он зашел в кондитерскую и с удовольствием втянул носом сладкий запах сдобы, как всегда напомнивший ему о детстве.

Наполнив бумажный пакет круассанами, пирожками и печеньем и уплатив за это, Александр Борисович еще некоторое время постоял у прилавка, не в силах покинуть этот рай, за одно посещение которого он в детстве готов был бы отдать душу дьяволу, затем вздохнул и, зажав пакет под мышкой, вышел из кондитерской.

Турецкий двинулся было к стоянке, но вспомнил, что машина в ремонте и что ближайшие дни ему предстоит много ходить, от чего он уже порядком отвык.

«Ничего страшного. Зато, глядишь, и сброшу килограмм-другой», — утешил себя Александр Борисович и двинулся вниз по улице, на ходу доставая из кармана сигареты.

Путь его пролегал мимо темной арки проходного двора. Александр Борисович вспомнил, как неприятно ему было когда-то проходить мимо этого черного провала темными вечерами, и усмехнулся. Черт его знает почему, но от этой арки всегда веяло какой-то бедой. Турецкий не смог бы объяснить, откуда взялось это странное ощущение. Вероятно, это было чутье, сродни собачьему.

«Дом старый, еще довоенной постройки, — думал Турецкий. — Может, под этой аркой когда-нибудь кого-нибудь убили, и стены впитали последние стоны жертвы. А теперь как бы отражают их обратно, но услышать эти стоны суждено лишь немногим избранным».

Мысль о том, что он принадлежит к числу «немногих избранных», рассмешила Александра Борисовича. «Если так, то мне самое время податься в экстрасенсы, — рассудил он. — Говорят, эти шарлатаны неплохо зарабатывают на людских страхах».

Однако страхам самого Александра Борисовича, от которых он так насмешливо отмахивался, суждено было сбыться. И именно сегодня.

Улица была безлюдна. Александр Борисович держал пакет со сладостями под мышкой левой руки, в пальцах правой руки он сжимал дымящуюся сигарету. Он обратил внимание на то, как четко стучат каблуки его туфель по сухому асфальту тротуара. Поравнявшись с треклятой аркой, Турецкий сделал над собой усилие, чтобы не смотреть в темноту провала. Он повернул голову и стал смотреть в другую сторону. И в этот момент из арки донесся шорох.

Александр Борисович быстро повернулся, в то же мгновение раздался хлопок, и в лицо Турецкому ударило едкое облачко газа. Острая боль пронзила глаза, нос и горло. Турецкий отшатнулся от арки и, роняя пакет со сладостями и сигарету, машинальным движением схватился ладонями за покалеченное лицо. Ощущение было такое, словно кто-то забил Турецкому ноздри и глаза измельченным стеклом, и острые кусочки этого стекла попали ему в самый мозг.

Застонав от боли, Турецкий попятился и, споткнувшись об бордюр, повалился на асфальт, больно ударившись затылком.

Он услышал звонкие шаги где-то рядом с собой и, тут же определив, откуда раздаются шаги, и собрав волю в кулак, рывком откатился в сторону. Что-то тяжелое ударилось об асфальт в том месте, где он только что лежал.

Турецкий отнял ладони от лица и так быстро, как только мог, поднялся на ноги. Его душил кашель, но, превозмогая боль, он резко вытянул руки вперед. Пальцы его левой руки коснулись прохладной ткани чужой куртки. Темная тень, едва различимая за пеленой жгучих слез, отшатнулась в сторону, но Турецкий успел ударить по ней кулаком — быстро и хлестко. Удар пришелся незнакомцу в лицо.

Турецкий, не медля ни секунды, ударил еще несколько раз. Темная фигура, рыкнув что-то нечленораздельное, повалилась в черный провал арки. Турецкий собрал волю в кулак и прыгнул на незнакомца, теперь уже почти наугад, потому что воспаленные глаза отказались ему подчиняться.

Борьба завязалась на земле. Турецкий изо всех сил пытался прижать незнакомца корпусом к асфальту, одновременно сомкнув на его шее пальцы. Шея была мускулистая, да и сам незнакомец оказался парнем крупным и сильным. Дрались мужчины молча, лишь изредка постанывая и покряхтывая. Незнакомец изо всех сил пытался выскользнуть из-под Александра Борисовича и отвести его руки от своей шеи, но в Турецкого словно бес вселился. Он не чувствовал боли от ударов противника, он чувствовал лишь измельченное стекло, забившее ему ноздри и глаза, и эта боль придавала ему ярости.

Боль проникла в голову Турецкого, объяв пылающим огнем лобные доли, и Турецкий ударил этой звенящей, онемевшей головой противника в лицо. А потом еще раз. Он услышал хруст ломающейся кости. Противник захрипел, выгнулся дугой, дернулся еще несколько раз и затих.

Турецкий разжал затекшие пальцы, отвалился от незнакомца и сел рядом с ним, тяжело дыша и тряся покалеченной головой.

Придя в себя и увидев перед собой лицо Турецкого с красными, пылающими гневом глазами, с разводами грязи на щеках, похожими на боевую окраску, незнакомец попытался вскочить на ноги, но не смог. Его руки были крепко стянуты за спиной ремнем. Он снова попытался подняться, но Турецкий небрежным, почти ленивым движением ткнул его пальцами в грудь, и парень, потеряв равновесие, снова рухнул на асфальт.

— Вижу, ты очухался, — сказал Александр Борисович. — Это хорошо. Теперь можно поговорить.

— Поговорить? — Парень выплюнул кровь, которая натекла ему в рот из сломанного носа, и буркнул: — Да пошел ты…

Турецкий коротко, без замаха врезал ему снова в ноздри. Тот взвыл.

— Неправильный ответ, — мрачно сказал Турецкий. — Еще раз позволишь себе грубость, и я врежу так, что голова отлетит. Понял меня?

— Понял, — угрюмо отозвался незнакомец.

Парень был довольно рослый и широкоплечий. Светлые, коротко стриженные волосы, широкое лицо с плоским, раздавленным носом и широкими губами. Голубые маленькие глаза смотрели затравленно, исподлобья. В левом ухе незнакомца поблескивала похожая на шляпку гвоздика серьга.

Парень попробовал было подергать руками, чтобы ослабить ремень, но руки были стянуты профессионально, и он лишь поморщился от боли.

— Ну так что, — спокойно спросил Турецкий (резь в глазах и глотке уже поутихла, оставив после себя неприятные ощущения, слезы и покашливание), — ты готов к разговору?

— Здесь, что ли? — Парень обвел взглядом темные своды арки.

— Сначала здесь, — ответил Турецкий. — А потом, возможно, и в более комфортных условиях.

Он достал из кармана пачку сигарет, вытряхнул одну сигарету и вставил ее в рот. Протянул пачку парню:

— Будешь?

— Нет, — неприязненно ответил тот. — Я не курю.

— Правильно делаешь, дольше проживешь, — кивнул Александр Борисович, закуривая. — Итак, приступим. Кто приказал тебе напасть на меня?

Парень подумал и ответил:

— Никто. Я хотел вас ограбить.

— Вот как? И часто ты так промышляешь — с помощью аэрозоля?

— Не часто. Сегодня первый раз. Я думал, вы вырубитесь, но я вас недооценил.

— Ты знаешь, кто я?

— Да. — Парень чуть заметно усмехнулся. — Вы прохожий. Прохожий с бумажным пакетом. Я увидел, что у вас дорогое пальто, и подумал, что у вас с собой много денег. Вот и напал.

Турецкий посмотрел на парня с сожалением. Потом покачал головой.

— Я видел твою ксиву, — спокойно сказал он. — Там написано, что ты работаешь в службе безопасности компании «Дальнефть».

Глаза парня злобно сверкнули.

— Это поддельная ксива. Я ее украл. Украл и вклеил свою фотографию.

— А серьга у тебя в ухе настоящая или тоже поддельная? — прищурился Турецкий.

— Настоящая. — Парень настороженно зыркнул глазами. — А что? Вам не нравится, когда парни носят в ушах серьги?

— Только некоторые, — ответил Турецкий. — Те, которые нападают на людей из-за угла. И еще стреляют в бизнесменов из пистолетов с глушителями. Ты ведь из их числа, да?

Удивление во взгляде парня сменилось растерянностью.

— Я не понимаю… — пробормотал он. — Какие еще глушители? Какие пистолеты? И при чем тут я? Мне кажется, вы бредите, гражданин следова…

Парень осекся.

— Ну вот, — кивнул Турецкий. — Значит, ты все-таки знаешь, что я следователь.

— Я пошутил, — быстро сказал парень. — Это у меня шутка такая. — Он выдавил из себя улыбку и добавил: — Понимаете, шутить я люблю. Всех называю следователями.

— Я понимаю, понимаю, — кивнул Турецкий. — Дальше шутить будешь уже на нарах. Тамошняя публика шутников любит. Во всех смыслах этого слова, особенно если я выдам тебе соответствующую рекомендацию. Кстати, и статья у тебя будет совсем не та, на которую ты рассчитываешь.

— Что-о? — Парень попытался приподняться, но Турецкий снова легонько толкнул его в грудь, и парень упал на задницу. — Какая статья? — повысил он голос.

Турецкий вздохнул, словно бедственное положение парня вызывало у него жалость.

— Нападение при исполнении, — грустно сказал он. — Я тебя преследовал, ты — убегал. В одной руке у тебя был аэрозольный распылитель, а в другой — настоящий пистолет. Ты хотел в меня выстрелить, но я тебя опередил.

— Какой еще пистолет? О чем вы?

— А вот этот. — Александр Борисович достал из кармана прозрачный пластиковый пакет с маленьким вальтером и помахал им у парня перед носом. — О твоих отпечатках я уже позаботился, — доверительно сообщил Турецкий.

— У вас нет свидетелей! — рявкнул парень.

— Да ну? — Усмешка Турецкого стала еще грустнее. — Это ты так думаешь. Если мне понадобится, я найду десяток свидетелей. И все они покажут, что видели тебя с пистолетом в руке. Кстати, на этом стволе уже висят два трупа. Так что с твоей помощью я распутаю еще пару мокрушных дел. Хороший расклад получается, правда? Получишь лет двадцать строгого режима. И без права на амнистию.

— Это произвол, — прохрипел парень, сверкая белками глаз. — Вы не имеете права!

Но Турецкий покачал головой.

— Ошибаешься, — спокойно сообщил он. — Прав у меня больше, чем у тебя, зэк. А в скором времени из всех твоих нынешних прав у тебя останутся только два: хлебать баланду и подставлять задницу, когда прикажут.

Турецкий спрятал пакет с пистолетом в карман.

— Ну давай, рассказывай. Кто тебя послал и зачем?

Парень насупился. Он посмотрел на Турецкого из-под нахмуренных бровей и сказал:

— Я не могу здесь. Подо мной лужа. И мочой несет со всех сторон.

— Это от твоих штанов, — сообщил ему Турецкий. — Ты на машине?

— Да.

— Где она?

— Здесь, в сотне метров. Надо только через двор пройти.

— В машине тебя кто-нибудь ждет?

Парень покачал головой:

— Не, я один.

— Смотри, — с угрозой сказал ему Турецкий. — Ладно, вставай. Дернешься — снова дам по носу. Усвоил?

Парень шмыгнул сломанным носом и тихо ответил:

— Усвоил.

— Ну пошли.

Турецкий помог противнику подняться на ноги и слегка подтолкнул его вперед, держа за шиворот, чтобы тот не упал. Так они и пошли.

3. Серьга

Двор был пуст, только возле одного из подъездов, опираясь на палку, стояла старуха. Проходя мимо нее, Турецкий сказал:

— Спокойно, бабуля. Я из милиции. — Он на ходу вынул из кармана удостоверение и показал его старушке.

— Ох, свят, свят! — перекрестилась та. — И за что ж его, горемычного?

— Это, бабушка, опасный вор-рецидивист. Специализируется на квартирных кражах.

— На кражах? — охнула старуха. — И поделом же ему, гаду! Нечего честных людей обкрадывать. Ишь, повадились, ироды, квартиры обносить! И когда только вас всех переловют?! И когда только вас, скотов, перебьют?!

— Слыхал? — усмехнулся Турецкий, продолжая держать парня за шиворот и легонько подталкивая его вперед. — Не понравился ты ей.

— Вы бы ей еще сказали, что я Христа распял, — угрюмо отозвался парень.

— Давай шагай, рецидивист-христопродавец…

Они прошли через двор и подошли к следующей арке. Прежде чем выйти на соседнюю улицу, Турецкий остановился и спросил:

— Какая машина?

— «Девятка». Бежевая.

— Где стоит?

— Сразу за аркой.

Придерживая парня одной рукой, Александр Борисович осторожно выглянул из-за угла. Возле арки и в самом деле стояла бежевая «девятка». Салон был пуст.

— Да нет там никого, говорю же, — проворчал парень.

— Помалкивай, когда не спрашивают, — осадил его Турецкий. — И шевели батонами.

Они вышли из арки и подошли к «девятке». Турецкий вынул из кармана ключи, которые предусмотрительно изъял у парня, пока тот находился без сознания. Сняв машину с сигнализации, он открыл заднюю дверцу:

— Полезай!

Парень забрался в салон. Турецкий сел рядом с ним и захлопнул дверцу. Парень заговорил первым.

— Если я все вам расскажу, вы не станете подбрасывать мне этот паленый ствол? — спросил он.

— Смотря по тому, что ты расскажешь, — ответил Турецкий. — Кто приказал тебе стрелять в Генриха Боровского? Риневич?

Парень медленно покачал головой:

— Я в него не стрелял. Я только целился. Стрелял я в того, другого, который выбежал из магазина. Но в него даже и не попал. — Парень усмехнулся и добавил: — Хотя мог бы. Старик не такой уж и быстрый.

— Зачем ты целился в Боровского? — спросил Турецкий.

— Я должен был его напугать. А если бы хотел, я бы легко его убил. Он даже пистолет от страха на пол выронил.

— Ты долго стоял возле машины. Зачем?

Парень повернулся к Турецкому боком и ответил:

— Чтобы он увидел серьгу у меня в ухе. Вот эту. Но он, по-моему, вообще ни хрена не соображал от ужаса.

Турецкий нахмурился и задумчиво почесал пальцем переносицу.

— Значит, ты должен был просто напугать Боровского. И сделать это так, чтобы он позже смог тебя опознать. Так?

— Так, — кивнул парень. — Поэтому и серьгу в ухе оставил. Чтоб было легче узнать.

— Грубо и глупо, — резюмировал Турецкий. — Тебя оправдывает только то, что не ты сам эту глупость придумал. Хотя… должен признать, что этот дешевый трюк сработал. Тебе ведь приказал это сделать не Риневич, так? Ты должен был подставить Риневича. Чтоб Боровский увидел тебя в офисе «Дальнефти» и решил, что ты действовал по приказу своего патрона. Правильно я говорю?

— Правильно, — нехотя признал парень.

— Как ты попал в службу безопасности «Дальнефти»?

— Просто. Как все попадают. Увидел объявление в газете, ну и пришел. Закончил курсы охранников. Поэтому конкурс прошел без проблем.

Турецкий слушал слова парня с безразличным лицом, словно не находил в них для себя ничего нового. Он ободряюще хлопнул парня по плечу и сказал:

— Молодец, рецидивист. Осталось только назвать имя своего настоящего босса.

Парень удивленно уставился на Турецкого:

— Как? А вы разве не знаете?

В ответ Турецкий поморщился, как от зубной боли.

— Дурак. Конечно, знаю. Но надо, чтоб ты сам назвал это имя. Ты ведь даешь показания, а не я.

— А у вас пишется, что ли?

— Ага. На корочку. Нет, болван, разве ты видишь у меня в руках магнитофон? Итак, я жду.

Парень нахмурился еще больше.

— Моему боссу не понравится, что я его сдал, — сипло сказал он.

— Да ну? — усмехнулся Турецкий. — В таком случае своей обидой он поделится с сокамерниками. Больше будет не с кем.

— А вы уверены, что вам удастся его посадить? — нагловато спросил парень.

Турецкий кивнул:

— На все сто. И чем быстрее ты начнешь говорить, тем быстрее я это сделаю.

Некоторое время парень размышлял, поглядывая на Турецкого оценивающим взглядом, — сумеет ли тот выполнить свое слово или нет. В конце концов решил, что у Турецкого лицо человека, заслуживающего доверия, и сказал:

— Хорошо, я расскажу. Имени человека, на которого я работал, я не знаю. Я говорил с ним по телефону. Деньги за работу он перечислял на мой счет в банке.

Александр Борисович недоверчиво прищурился:

— Как он на тебя вышел?

— Позвонил мне домой. Я взял трубку, а там — незнакомый голос. Говорит: «Проверь свой счет в банке. Я перезвоню завтра». А дальше — гудки. Я, конечно, сильно удивился, но проверил.

— И что ты обнаружил?

Парень посмотрел на Турецкого лукавым взглядом и ответил:

— Три тысячи долларов! Представляете? На следующий день он перезвонил и сказал: «Это только за то, чтобы ты меня выслушал. И чтобы понял, что намерения у меня самые серьезные. Если сделаешь то, что я скажу, получишь в десять раз больше».

— Щедро, — хмыкнул Турецкий. — Давай дальше.

— Ну дальше он сказал, что у него с моим шефом, Риневичем, старые счеты. И что он хочет свести эти счеты с моей помощью.

— Ну а ты?

— А я ответил, что в таком случае ему лучше обратиться к услугам киллера. И что вообще я своих хозяев не сдаю.

— Да ты, оказывается, парень с принципами! — иронично заметил Турецкий.

— Вам смешно? — Парень насупился. — Вот и ему стало смешно. Он засмеялся и сказал, что убивать он никого не собирается. Просто он хочет немного моему хозяину… досадить. Да, так он сказал: «Досадить». Я спросил, не боится ли он, что я все расскажу Риневичу. Он ответил, что нет. Потому что уверен, что я умный парень и не захочу наживать себе врага. Лучше получить деньги, чем жить в постоянном страхе и шарахаться от каждой тени. Потом он сказал, что видит меня. Видит, как я сижу у окна и разговариваю по телефону. И что ему ничего не стоит… погодите, как же он выразился?.. удивить меня до смерти — вот как.

— Что, так и сказал?

— Так и сказал.

— И ты, конечно, согласился?

Парень уныло вздохнул:

— А что мне оставалось делать? Как только я сказал «да», Соха тут же перевел на мой счет еще пять тысяч. Чтобы я окончательно понял, что он не шутит.

— Как он объяснил тебе нападение на Боровского?

— Да так же, как и вы. Сказал, что хочет подставить Риневича. Что Боровский должен меня запомнить, но чтобы рожу свою я особо не светил. В общем, так, чтобы у Боровского остались сомнения — я это был или не я.

— Сложный план, — заметил Александр Борисович.

Парень кивнул:

— Да. Я ему тоже так сказал. А он мне: «Ничего, ты парень сообразительный, что-нибудь придумаешь». Вот тогда я и придумал с серьгой. Все в ушах кольца носят, а я гвоздик вставил.

— Умно придумано, ничего не скажешь, — похвалил Турецкий. — Сколько он тебе за это заплатил?

— Сравнял до десяти кусков. Сказал, что это только начало и что впереди у нас много работы.

Парень заерзал на сиденье, скорчив болезненную мину. С упреком посмотрел на Турецкого и сказал:

— Руки бы развязали. Больно ведь. Я уже пальцев почти не чувствую.

— Придет время — развяжу, — неумолимо ответил Александр Борисович. — А ты давай рассказывай дальше. Что еще ты сделал для своего нового хозяина?

Парень заметно приуныл и продолжил тихим, обиженным голосом:

— Кроме сегодняшней истории, ничего. Он долго не объявлялся. А вчера позвонил и говорит: «Есть, говорит, такой следователь — Турецкий. У него сейчас машина сломана, поэтому он домой от метро пешком ходит». Ну вот. Потом объяснил мне про эту арку. Сказал, что это очень удобное место, рядом с вашим подъездом.

— Он тебе описал мою внешность?

— Да. И еще фотку прислал.

— Как?

— Да по телефону. Вы у меня трубу забрали. Посмотрите там в памяти.

Александр Борисович достал из кармана телефон парня и пощелкал по кнопкам. На экране всплыло его собственное лицо. Снят он был где-то на улице, почти в движении, однако снимок был довольно отчетливым. Да и одет на снимке Турецкий был в то же пальто, что и сегодня. В общем, узнать можно было легко. Турецкий нажал на кнопку, чтобы узнать номер отправителя, но обратного телефона не было.

— Я тоже пытался узнать, с какого номера он кинул эту картинку, — объяснил парень. — Но у него, видимо, блокировка. Антиопределитель, или как он там называется.

— Ты должен был меня убить? — спросил Турецкий.

Парень едва заметно усмехнулся:

— Обижаете. Я ведь не мокрушник. Мы с ним сразу договорились, что никаких мокрых дел. Он сказал, чтоб я хорошенько пересчитал вам кости. Он сказал, что действовать нужно осторожно и решительно, но… — парень вздохнул. — Но я вас недооценил.

— Это точно, — подтвердил Турецкий. — А по телефону угрожал мне тоже ты?

— По телефону? Вам? — Парень удивленно поднял брови. — Когда?

Александр Борисович небрежно махнул рукой:

— Ладно, не важно. — Затем внимательно посмотрел на парня и вдруг спросил: — Ты ведь, кажется, сказал, что не знаешь своего хозяина?

Парень покачал головой:

— Нет.

— И имени своего он тебе не называл?

— Да нет же!

— Тогда почему ты назвал его Соха?

Парень уставился на Турецкого, но затем, ухмыльнувшись, качнул головой:

— А, это? Это он мне сам сказал. Чтоб, значит, я его Сохой называл. Я его спросил: как мне, говорю, вас называть? Как к вам обращаться? Он засмеялся и отвечает: «Зови меня Соха. Меня так в детстве во дворе дразнили». Ну вот.

— В детстве, значит. — Александр Борисович задумался. — Интересно… Ладно, голубь, пора ехать. Думать будем позже.

— Погодите. Как ехать? Вы же обещали меня отпустить!

— А вот это уже вранье, — спокойно сказал Турецкий. — Никогда я тебя, Жуков, отпускать не обещал. Ты ведь Жуков? Или это тоже кличка?

— Жуков, — хмуро отозвался парень. — Но вы ведь сами пообещали, что если я вам все расскажу, то в камеру меня не отправите.

— Я обещал, что пистолет к делу не присовокуплю. А за мои опухшие глаза и за испорченные круассаны ты ответишь. По всей строгости закона.

Парень обиженно отвернулся к окну, нахохлившись, как воробей, и за всю дорогу не сказал больше ни слова. Впрочем, Турецкому было о чем подумать и без него. Уж очень сильно кличка таинственного босса Соха была похожа на бранное слово, которым Боровский — в пересказе Андрея Полякова — обозвал того, кто ему «пакостит».

4. «Пересмотр итогов приватизации…»

Ночи в камере были темные и душные. Больше всего Генриха Игоревича угнетала эта вечная духота. И еще — запахи. Они витали по камере день и ночь: отвратительные запахи мужского пота и грязных носков, смешанные с крепким духом, вылетающим из раскрытых ртов храпящих сокамерников.

Теснота камеры также угнетающе действовала Боровскому на нервы. Порой ему казалось, будто его связали по руками и ногам и запихали в вонючий мешок, из которого ему никогда уже не выбраться. А иногда появлялось еще более страшное ощущение — словно рот, горло и легкие ему забили грязной ватой, и тогда он начинал кашлять, пытаясь очиститься от этой ваты, и кашлял так несколько минут подряд — к большому неудовольствию сокамерников.

Все это — и неприятные запахи, и теснота, и невозможность уединиться — напоминало Генриху Игоревичу армию. Только здесь было намного хуже. Сокамерники его не трогали. Первое время они с любопытством пялились на него, что бы он ни делал, и то и дело приставали с идиотскими вопросами. Один из них — бывший бухгалтер, севший за махинации, — как-то спросил:

— Слушайте, а правда, что некоторые олигархи вшивают себе в член бриллианты?

— Не знаю, — вяло ответил Боровский.

— А вы?

— Я — нет.

— Жаль, — с видимым разочарованием вздохнул бухгалтер. — Были б у меня такие деньги, я бы вставил себе камни везде, где только можно. В член, в зубы… Это надежней, чем хранить камушки в банке.

— Ага, — весело отозвался другой сокамерник — рослый волосатый детина, сидевший по подозрению в вымогательстве. — До тех пор, пока кто-нибудь не узнает! А как узнает, так вырвет тебе зубы вместе с челюстью. Да и член оторвет, чтобы долго не возиться!

Нельзя сказать, чтобы общество сокамерников сильно раздражало Генриха Игоревича. Порой он даже вслушивался в их тихие беседы и находил в этом определенное удовольствие. Он уже отвык от бесед простых людей, которые делятся друг с другом своими горестями и обидами. Обсуждение бизнес-планов и мест, где можно отдохнуть на широкую ногу, обмен колкостями и остротами — вот из чего в основном состояли беседы бизнесменов. Здесь же все было иначе. В камере сидели люди, которых привела сюда общая беда. Беда, которая нисколько не сплотила их, но придала их мыслям и взглядам на мир какое-то общее выражение, превратив их почти что в родственников.

Иногда у Генриха Игоревича возникало острое желание присоединиться к этим разговорам. Но он боялся, что, втянувшись в диалог, он вынужден будет рассказать этим людям о себе, а значит, почти наверняка потеряет свою хрупкую независимость, и уже не сможет уберечь от этих чужаков единственное, что у него осталось своего — душу, населенную тенями родных и близких ему людей. Поэтому Боровский не только избегал расспросов, но и сам не лез никому в душу. Он был сам по себе.

По ночам Генрих Игоревич спал плохо. Засыпал он быстро, но спустя пару часов просыпался, словно от внезапного окрика, и потом уже не мог уснуть до самого рассвета, лежа на своей жесткой постели и таращась в черный потолок.

Однажды жулик-бухгалтер, которому никак не давал покоя тот факт, что он сидит в одной камере с олигархом, вновь пристал к нему с расспросами.

— Послушайте, — обратился он к лежащему на нарах Боровскому, — послушайте, а правда, что вы стали банкротом?

— Да. Наверное, — равнодушным голосом ответил ему Боровский, зная, что, если промолчать, бухгалтер никогда не отстанет.

— И у вас ничего нет? — с тайным восторгом, или это только показалось Боровскому, уточнил бухгалтер.

— Почти, — ответил Генрих Игоревич.

Бухгалтер вздохнул.

— Надо же, как жизнь повернулась? — с фальшивым сочувствием произнес он. — А небось, мнили себя хозяином России. Небось, думали, что можете делать все, что захотите, и никто никогда не схватит вас за руку. Интересно, что это за ощущение такое?

— Какое?

— Ну чувствовать себя хозяином жизни? Я, допустим, всегда ощущал деньги как обузу. Ну, в том смысле, что от них всегда исходила опасность. Риск, понимаете? Так ведь мои тысячи были в сравнении с вашими миллиардами просто жалким мусором. Интересно, вы относились к своим миллиардам как к деньгам? Или они были для вас голой абстракцией?

— Когда как.

Бухгалтер покачал головой:

— Уф-ф!.. Аж дух захватывает, как подумаю, какими суммами вы ворочали. Хотел бы я побыть в вашей шкуре. Не в теперешней, конечно, а в той, бывшей… Когда у вас в кармане был целый мир.

Боровский никак не отозвался на эту реплику. Тогда неуемный бухгалтер продолжил свою трескотню:

— По телику говорят, что Риневич был вашим другом. И как вас только угораздило его убить, а? Неужели большие деньги и впрямь делают из людей зверей? Неужели, чтобы стать богатым, нужно и в самом деле продать душу дьяволу? — Он прищурился и внимательно посмотрел на Генриха Игоревича. Затем добавил не без злорадства в голосе: — Теперь вам дадут лет двадцать, и выйдете вы на волю измученным туберкулезным стариком. Если вообще выйдете.

— Слышь, заткнись, а? — встрял в разговор волосатый вымогатель. — Кончай мужику нервы трепать. Ему и без тебя тошно.

— Да я же в философском плане интересуюсь, — запротестовал бухгалтер. — В наше время легче встретить Бога, чем живого, настоящего миллиардера. Я просто использую свой шанс, чтобы поговорить с ним. Ведь никогда же больше не доведется!

— Он уже не миллиардер, — заметил другой сокамерник, пожилой и молчаливый мужчина интеллигентного вида. — Он просто тля. Тварь дрожащая, как ты да я. К тому же — убийца. У него руки по локоть в крови своего друга. Ты уж лучше оставь его в покое. Этому человеку о собственной душе пора думать, а не о бывших миллиардах.

— Было бы о чем думать, — тихо и обиженно отозвался бухгалтер. — Душу продал, а миллиарды потерял. Обыкновенный неудачник, если вдуматься…

И тут Боровский вскочил на ноги, словно внутри него внезапно распрямилась пружина, до сих пор державшая его в сжатом состоянии. Глаза его сверкали, губы тряслись. Он уставился на бухгалтера и закричал:

— Послушайте, что вам от меня нужно, а? Вы хотите, чтобы я душу перед вами открыл, да?

— Да нет, я, собственно, не…

— Вы что, священник?

— Нет, — сдавленно пробормотал бухгалтер, ошеломленный таким поворотом дел.

— Так какого черта вы позволяете себе судить о моей душе?! — крикнул Боровский. — Какого черта вы записываете меня в великие грешники? Вы что, лучше меня?

Бухгалтер забормотал, словно оправдывался:

— Слушай, друг, ты что, с цепи сорвался? Я ведь не хотел тебя обидеть. Я это так, для поддержания разговора…

— Ты хочешь знать, продал я душу дьяволу или нет? — кричал на него Боровский, бешено вращая глазами. — Хочешь, да? — Он наступал на бухгалтера, и тот вынужден был вскочить на ноги и попятиться к стене. — Ну говори, гнида воровская, хочешь или нет?!

— Что ты… — Голос бухгалтера сорвался на сип. — Что ты сказал? — с трудом выдавил он из глотки слова.

— Я сказал, что ты мелкий вор! А я ни копейки ни у кого не украл! Все, что у меня есть, я заработал вот этим! — Боровский постучал согнутым пальцем по своему высокому лбу.

— Эй, парень! — окликнул его верзила-вымогатель. — Ты бы поосторожней с такими обвинениями. Ты все-таки не у себя в офисе.

— А ты не лезь! — рявкнул на него Боровский.

Верзила ухмыльнулся и встал с нар.

— Ну все, олигарх, — медленно и глухо проговорил он. — Сейчас я тебе покажу народный гнев. Сейчас ты узнаешь, что такое дубина народной войны. Сейчас я тебе эту дубину в глотку твою паршивую вобью.

Генрих Игоревич повернулся к верзиле и поднял руки к груди, приготовясь защищаться, но в этот момент жилистый и ловкий бухгалтер прыгнул на него сзади и сдавил ему горло локтем. Боровский попятился назад, пытаясь оторвать от своего горла руки бухгалтера, задыхаясь и хрипя:

— Отпусти… гнида… гнида…

— Давай его крепче! — весело сказал верзила-вымогатель. — А я ему пока копыта стреножу.

— Здоровый, зараза… — проскрипел бухгалтер, продолжая сдавливать голову Боровского в удушающем захвате. — Отожрался на народных харчах…

Лицо Боровского побагровело. Щеки бухгалтера тоже пошли красными пятнами. На его узком желтоватом лбу выступили крупные капли пота. Тем временем верзила-вымогатель нагнулся и схватил Боровского за ноги. Генрих Игоревич попробовал брыкаться, но верзила больно ударил его кулаком под коленку, потом еще раз, и, когда Боровский окончательно ослаб, оторвал его ноги от пола и сказал:

— Тащи его к лежанке, малый. Щас мы ему устроим пересмотр итогов приватизации.

Совместными усилиями бухгалтер и верзила-вымогатель подтащили Боровского к нарам и бросили на лежанку. Воспользовавшись тем, что противник ослабил хватку, Боровский хотел закричать, но верзила-вымогатель прижал огромную потную пригоршню к его лицу.

— Тише, — сказал он. — Тише, олигарх. Малый, держи ему руки, чтоб не брыкался. — Бухгалтер схватил Генриха Игоревича за руки и принялся их выворачивать. А верзила проговорил, обращаясь к пожилому сокамернику, тому, который советовал Боровскому думать о душе. — Слышь, дед, давай присоединяйся. Вдвоем не справимся.

— Справитесь, — равнодушно ответил тот. — Ты вон какой здоровый. А вообще, оставили бы вы его в покое, ребята. Он уже свое получил.

— Ну нет, — качнул бычьей головой верзила-вымогатель. — Я его еще поучу уму-разуму. Я из него спесь барскую выбью к чертям собачьим.

Генрих Игоревич почувствовал, как ужас жаром проникает в его мозг. Он хотел кричать и не мог — ладонь верзилы плотно заткнула ему рот. И тогда он заплакал, заплакал так, как плакал в детстве — не от боли, а от обиды. Но сокамерников это не остановило. Они были полны решимости окончательно и бесповоротно указать Боровскому его «истинное» место.

Когда пару минут спустя охранник распахнул дверь камеры, он увидел лежащего на нарах Боровского. Олигарх лежал ничком, уткнувшись лицом в одеяло. Спортивные штаны и трусы его были стянуты до колен, обнажив белые ягодицы. Верхом на Боровском сидел верзила-вымогатель. Он обернулся и, увидев охранника, быстро соскользнул на пол, поддергивая на ходу полуспущенные треники.

— А ну к стене! — крикнул на него охранник и замахнулся дубинкой.

Верзила испуганно отшатнулся и заголосил жалобным голосом:

— Да ладно тебе, командир, ничего я ему не сделал. Так, попугал только немного. В натуре, ну что я, педик, что ли?

Охранник оттеснил верзилу к стене, вдарив ему пару раз дубинкой по крутым плечам. Затем занялся Боровским.

— С вами все в порядке? — сурово, без всякой жалости спросил он.

Боровский кивнул, но ничего не ответил. Он лишь хрипло вдохнул всей грудью воздух, и плечи его затряслись в беззвучном рыдании.

5. Бывший депутат

Александр Борисович просматривал список, составленный Мишаней Камельковым, и удовлетворенно кивал. Из двадцати двух парней, изображенных на старой армейской фотографии, пятеро, помимо Боровского и Риневича, проживали в данный момент в Москве. Фамилия худого, смазливого паренька, который стоял на фотографии по правую руку от Боровского, оставалась пока неизвестной. Следы еще семерых мужчин с групповой фотографии также найти не удалось, но Камельков клятвенно пообещал разыскать их.

— Чего бы мне это ни стоило! — заверил он Турецкого. А затем с хитрой улыбочкой добавил: — И чего бы это ни стоило вам, Александр Борисович.

— Помалкивай, взяточник, — осадил его Турецкий.

— А кто говорит о взятке? — поднял черные брови Камельков. — Я имею в виду справедливое вознаграждение. И конечно же в разумных пределах.

— Ладно, вымогатель, с меня бутылка коньяку, — сдался Александр Борисович.

— Желательно, чтобы звездочек было не меньше, чем у меня на погонах, — скромно заметил Мишаня. — Если будет больше — ничего страшного.

Турецкий и на это не стал возражать. Что и говорить, Александр Борисович был страшно доволен работой Камелькова. Имена четырех из пяти москвичей ему ни о чем не говорили. Зато имя пятого было Турецкому прекрасно известно. Таким образом, версия, которая созрела в голове у «важняка» во время схватки с Жуковым, нашла свое новое и весьма веское подтверждение.

И словно знак, ниспосланный свыше, на столе зазвонил телефон.

— Турецкий слушает, — сказал Александр Борисович в трубку, по-прежнему держа в руке камельковский список.

— Алло, Александр Борисович, — негромко и доброжелательно отозвалась трубка. — Это Юркин. Депутат Юркин. Вы меня помните?..

В жизни депутата Олега Ивановича Юркина началась черная полоса. В принципе, Олег Иванович считал себя сильным человеком, но любая, даже самая большая, сила — не беспредельна. И любой, даже самый сильный человек, будучи преданным своими товарищами, чувствует себя слабым и опустошенным.

А именно это случилось с Юркиным. Конечно, в том, что он не прошел в Думу нового созыва, была виновата и судьба, но с судьбы какой спрос? Говорят ведь, что судьба слепа. А раз так, то спрашивать нужно не с судьбы, а с людей. С тех, кто обещал тебе поддержку и помощь, а как дошло до дела, бросил тебя на произвол этой самой слепой судьбы.

Ладно бы хоть деньги на счету имелись, так ведь нет же! Суммы, которую Олег Иванович получил в качестве задатка, едва хватило, чтобы покрыть кредит на машину и дачу. Оставшиеся деньги Юркин с удовольствием промотал на югах, о чем теперь — когда его банковский счет стремительно приближался к нулю — предпочитал не вспоминать. В любом случае, они бросили его! Бросили в момент, когда он наиболее нуждался в их помощи. Когда он стал никем.

Последние недели стали для Олега Ивановича сущим адом. Казенную трехкомнатную квартиру нужно было возвращать. Жена по этому поводу исходила слезами, как какая-нибудь прибрежная ива в его родном совхозе. В остатке, конечно, имелись дача и машина, но разве в машине можно жить? А дача стояла без внутренней отделки и коммуникаций. Вот теперь бы кругленькая сумма, обещанная Юркину за его депутатскую деятельность и активную «гражданскую позицию», пришлась бы как раз вовремя, но Соха (так тот любил себя называть) как в воду канул. Исчез из поля видимости, как трансконтинентальный лайнер, набравший полный ход и скрывшийся за линией горизонта. И что теперь прикажете делать?

Изо дня в день Олег Иванович пытался навести мосты со своими бывшими соратниками, но дальше всевозможных секретарей, референтов и помощников его никуда не пускали. Он был отрезан от большого мира. Отрезан и выброшен на помойку за ненадобностью. «Как использованная прокладка», — с унылой иронией думал про себя Юркин.

Вскоре щемящая обида и возмущение, поселившиеся в душе Юркина, сменились яростной мстительностью. Да, нужно было мстить. Но как? Несколько вечеров Олег Иванович просидел в угрюмой задумчивости, обдумывая планы мести, и на третий вечер его осенило. Ответ пришел сам собой, и оказался прост как дважды два.

На следующий же день Юркин позвонил следователю Турецкому.

Разговор состоялся в небольшой кофейне на Дмитровке. Юркин выглядел несчастным, виноватым и покорным. У него даже чашка была маленькая и серая, как амбарная мышь. Перед Турецким, напротив, чашка стояла высокая и белая, и выглядел он вполне уверенно.

— Александр Борисович, — начал Юркин, — прежде всего я хочу уточнить — этот разговор останется сугубо между нами, так ведь?

— Так, — кивнул Турецкий.

Юркин немного помолчал, задумчиво глядя на свою чашку. Затем поднял взгляд на Турецкого и сказал:

— Александр Борисович, вы видите перед собой уничтоженного и униженного человека. Вам впору радоваться.

— С какой стати? — прищурился Турецкий.

— Я помню, какими глазами вы смотрели на меня при нашей первой встрече. И вашу антипатию можно понять. Знаете, я и сам себе теперь противен.

— Вы позвали меня, чтобы исповедаться? — осведомился Турецкий.

— Не совсем. — Юркин отхлебнул кофе и почмокал губами. — Человеку свойственно ошибаться, Александр Борисович. Но если человек способен увидеть свои ошибки и готов попытаться их исправить, он заслуживает уважения. Не так ли?

— Сложный вопрос.

— Вот именно — сложный. Человек вообще чрезвычайно сложное существо. И то, что вчера казалось нам незыблемыми истинами, сегодня вызывает у нас лишь легкую усмешку. Вот, к примеру, Сталин. Ведь наши отцы и деды поклонялись ему, как великому человеку. Разве мы можем их за это осудить? Легко нам теперь рассуждать, с наших-то колоколен.

— Послушайте, Юркин, — Турецкий закурил сигарету, — у меня нет времени, чтобы выслушивать ваши соображения. Вас выперли из Думы, отобрали казенную квартиру, но мне до этого нет никакого дела. Вы позвали меня, чтобы сообщить о чем-то важном? Ну так давайте, сообщайте.

Юркин поморщился.

— Мне не нравится ваш тон, — неприязненно заявил он.

— Правда? А мне не нравится ваша физиономия, и что с того?

Лицо Юркина слегка побледнело, он нахмурился, но вдруг разгладил морщины и улыбнулся.

— Вы правы, — виновато улыбаясь, признал Юркин. — Правы во всем. Я заслужил ваше презрение.

Во взгляде Турецкого появились тоска и скука. Юркин моментально это уловил и изменил тон.

— Хорошо, — решительно сказал он. — Действительно, хватит политической риторики. Я позвал вас, Александр Борисович, чтобы признаться вам. Чистосердечно признаться в том, что я оказался пешкой в чужой игре, сам того не сознавая.

— Да ну? — приподнял бровь Турецкий.

— Ну или сознавая, но не полностью.

Турецкий усмехнулся:

— Частично, так, что ли?

— Да. Вероятно, у психологов есть для этого необходимый термин, но я не силен в психологии.

Усмешка на губах Турецкого ясно показывала, что он-то как раз знает, какой «необходимый термин» можно употребить в отношении Юркина. Однако Турецкий промолчал, и Юркин в глубине души был ему за это благодарен.

— Волею судеб я оказался пешкой в чужой игре, — продолжил Юркин.

— Вы об этом уже говорили, — напомнил ему Турецкий.

Губы Олега Ивановича обиженно дрогнули.

— Не перебивайте меня, пожалуйста, — сказал он. — Мне сейчас очень тяжело. — Он потер пальцем воспаленное веко и продолжил: — Помните мой депутатский запрос, о котором мы с вами когда-то уже беседовали? По поводу проверки деятельности бизнесмена Ласточкина и его банка.

— Да.

— Я тогда вас немного… обманул.

Юркин выжидающе посмотрел на Турецкого. Тот молчал и с бесстрастным лицом курил сигарету. Юркин продолжил:

— Вы только не подумайте, что я отказываюсь от своих тогдашних слов. Если бы вернуть все назад, я бы, возможно, поступил точно так же, как и тогда. Поверьте, я ни на секунду не изменил своим убеждениям, но…

Юркин замялся.

— Продолжайте, — подстегнул его Турецкий.

— Видите ли, кое-кто воспользовался моими убеждениями. Кое-кому была известна моя репутация непримиримого борца с коррупцией. К тому же ни для кого не секрет, что я не люблю олигархов и считаю их жуликами.

Турецкий по-прежнему молчал, покуривая сигарету и спокойно поглядывая на Юркина.

— Ну, в общем, меня попросили… вернее, мне подсказали, что есть шанс наказать одного из таких жуликов. Понимаете?

— То есть вас попросили стать подставным лицом?

Юркин скорчил гримасу:

— Мне не нравится это выражение — «подставное лицо». Но, наверно, можно сказать и так. Я составил соответствующее обращение, в котором поставил под сомнение легитимность совершенной в девяносто четвертом году сделки с ОАО «Недра». Ну и… направил его куда следует. Генпрокуратура немедленно занялась проверкой моего обращения, а вскоре возбудила уголовное дело против Ласточкина. Меня даже немного удивила такая оперативность.

— Дурное дело нехитрое, — сухо проговорил Турецкий.

Юркин хмыкнул:

— Зря вы так о своем «цехе», Александр Борисович. Сами ведь там работаете.

— Вот именно — работаю, — так же сухо сказал Турецкий. — Ладно, продолжайте.

— Да, собственно, мне больше нечего продолжать. Я вроде бы все рассказал.

Однако Турецкий покачал головой:

— Самое главное забыли. Кто «попросил» вас составить запрос, и сколько он вам за это заплатил?

— А вы любите ставить вопросы ребром, — негромко отозвался Юркин. — Ладно, это ваша работа. Его зовут Соха. Это кличка, но ему нравится, когда его так называют. Говорит, что это навевает ему приятные воспоминания из детства.

— А настоящее его имя вы знаете?

— Конечно. Он ведь не бандит какой-нибудь, а вполне уважаемый член общества, и к тому же — крупный бизнесмен.

Турецкий кивнул:

— Да, знаю. Аркадий Владимирович — так, кажется, его зовут?

— Да, так. Но постойте… — В глазах Юркина промелькнуло смятение и возмущение. — Вы что же?.. Выходит, вы знаете, о ком я говорю?

— Разумеется.

— Значит, вы были в курсе? И вы все это время?.. — Юркин нахмурился. — Черт, а я-то тут перед вами распинался, — пробормотал он.

— Сколько он вам заплатил? — повторил Турецкий свой вопрос.

Юркин махнул рукой:

— Да в том-то и дело, что нисколько. Ну то есть он помог мне погасить кредит на машину и на дачу. Но поверьте — я его об этом не просил. Просто он сказал, что у него много знакомых среди банкиров. И что он может помочь, если я помогу ему. Ну я и согла…

— Детский лепет, — холодно оборвал его Турецкий. — Имейте мужество называть вещи своими именами. Он попросту пообещал вам взятку.

— Взятку чиновнику дают за то, что он идет на должностное нарушение, — возразил Юркин. — Я же ничего не нарушал. Посылать запросы — это было мое депутатское право, и более того — обязанность.

— Взятка — это когда чиновник использует свое служебное положение, чтобы помочь одному человеку и навредить другому за определенную мзду, — резко сказал Турецкий.

— Пусть так, — неожиданно легко согласился Юркин. — Но вы же понимаете, что если вы попытаетесь кому-нибудь рассказать о том, что я вам тут наговорил, — я откажусь от каждого своего слова. От каждого!

Турецкий проигнорировал эту реплику. Он затушил окурок в пепельнице и спросил:

— Вы сказали, что удивились оперативности, с какой начала действовать Генпрокуратура.

Юркин кивнул:

— Ну да. Это не первый мой запрос. Но, в отличие от него, все предыдущие пылились на полках месяцами и годами. Некоторые до сих пор пылятся.

— Значит ли это, что он подкупил не только вас, но и сотрудников Генпрокуратуры?

Юркин посмотрел на Турецкого с сожалением:

— Вы это так говорите, Александр Борисович, словно я доказал вам, что в мире бывают чудеса. Ну, конечно, он не ограничился одним лишь мной. Я играл в этом деле весьма скромную роль. Поэтому, вероятно, и остался за бортом.

— Вы знаете какие-нибудь имена?

Юркин качнул головой:

— Кроме того, которое я вам уже назвал, нет.

— А как он объяснил вам травлю Ласточкина?

Юркин пожал плечами:

— Да никак не объяснял. Разве тут нужно что-то объяснять? Один бизнесмен копает под другого. Простая мышиная возня. И знаете, Александр Борисович, мне ведь все равно, кто из них в данной ситуации прав, а кто нет. Они оба — воры. Пусть сегодня один из них упрятал в тюрьму другого. Но завтра найдется третий, который упрячет его самого. И чем раньше они все отправятся на нары, тем лучше для простых людей. Вот, собственно, и вся моя философия. А теперь разрешите откланяться. У меня сейчас переезд. Сами понимаете — дел невпроворот. Прощайте, Александр Борисович!

— До свидания.

Юркин поднялся со стула, снял с вешалки зонтик, еще раз кивнул Турецкому, повернулся и двинулся к выходу, лавируя между столиками и стульями.

Александр Борисович дождался, пока он выйдет на улицу, достал из кармана маленький диктофон и, нажав на кнопку, остановил запись.

Глава тринадцатая

Исход

1. Контакт

За два последних дня Турецкий не меньше пяти раз встретился с директором агентства «Глория» Денисом Грязновым. Встречи эти проходили, как правило, в машине Грязнова. Турецкий отдавал необходимые распоряжения, Денис отчитывался о проделанной работе. Разговоры занимали не больше получаса, после чего Турецкий выбирался из машины, и Денис, махнув ему на прощание рукой, растворялся в воздухе вместе со своей видавшей виды разъездной «бэхой». Их разговоры напоминали диалоги двух бывалых подпольщиков-революционеров. Времени у обоих было в обрез, поэтому понимать друг друга приходилось с полуслова. Благо это не составляло большой проблемы.

В последнюю встречу Денис сказал Турецкому буквально следующее:

— Утром объект встретился с профессором Самойловым. Самойлов работает над теоретическим обоснованием и разработкой новых видов оружия. Разговор проходил за закрытыми дверями.

— Прослушку наладить не удалось?

Денис с сожалением покачал головой:

— Нет. Объект осторожен, как лиса. У него профессиональное чутье. Но мой Филя Агеев был у Самойлова на лекции в техническом университете. Любимое выражение профессора — «Утро покажет, что вечер прошляпил». И еще одно — «Куй железо, пока тепленькое». Это можно использовать.

— Можно, — согласился Турецкий. — Что еще?

— С любовницей все подтвердилось. Правда, запись сделать не удалось. Объект обнаружил «жучок».

— Ясно. Это все?

— Пока да. Очень сложный объект, Александр Борисович. Чутье у него — просто звериное.

— Продолжай работать, Деник. И скажи Филе, чтоб сильно не высовывался.

— Ладно.

На этом разговор был закончен…

Что ни говори, а сделано за два дня было немало, и наконец работа эта стала давать свои — зримые и весомые — результаты. Звонок «агента в бейсболке» стал первым тому подтверждением.

— Александр Борисович, нам нужно срочно встретиться, — сказал агент, и голос его при этом потерял львиную долю своей прежней невозмутимости.

— Надо так надо, — согласился Турецкий. — Где и когда?

— Сегодня вечером, в сквере… — Агент продиктовал, вернее, описал Турецкому местонахождение сквера и расположение скамейки, на которой собирался его ждать.

Александр Борисович согласился, и встреча состоялась в тот же вечер.

«Агент в бейсболке» выглядел не так, как прежде. От его всегдашней оцепенелой невозмутимости не осталось и следа. По подрагивающим на челюсти желвакам, по напряженно прищуренным глазам было видно, что он изо всех сил старается держать себя в руках. Но, несмотря на все усилия, получалось у него плохо. Агент был вне себя от ярости.

— Ваши люди ходят за мной по пятам, — холодно сказал он. — Они даже подключились к моему телефону. И ведут они меня вполне профессионально.

— Не слишком профессионально, если вы их засекли, — заметил на это Александр Борисович.

Агент качнул головой:

— Это случайность. И заметил я их всего пару раз. Но я постоянно чувствую их незримое присутствие. У таких людей, как мы с вами, Александр Борисович, сильно развита интуиция. Или, как любили раньше говорить сыщики, нюх.

Турецкий закурил и безмятежно помахал перед лицом, разгоняя дым.

— Допустим, — сказал он. — Допустим, за вами действительно кто-то следит. Но почему вы решили, что эти люди работают на меня?

Лицо агента исказила гримаса нетерпения.

— Бросьте, Турецкий, — резко сказал он. — Я ведь не вчера на свет родился и кое-что могу. Беда в том, что обнаружил я их слишком поздно. Я не знаю, с каких пор они меня ведут и прослушивают и что за это время успели выведать. И это меня сильно нервирует.

Александр Борисович стряхнул с сигареты пепел и насмешливо спросил:

— Да что они могли про вас узнать? Вы что, жене изменяете, что ли?

Лицо агента слегка побледнело. Турецкий удивленно поднял брови:

— Вы что, серьезно? Вы в самом деле изменяете супруге? — Затем небрежно пожал плечами и добавил: — Да хотя бы и изменяете, что тут такого необычного? У многих мужиков рыльце в пушку, и ничего — живут. Хотя… — Тут Александр Борисович лукаво покосился на агента. — Как сказал недавно один депутат: «Изменить жене — это все равно, что изменить родине!»

— И опять вы кривляетесь, — неприязненно констатировал агент. — Я не заслуживаю такого обхождения, Александр Борисович. До сих пор я лишь помогал вам. И теперь… В общем, я хочу, чтобы вы выполнили три моих просьбы. Я думаю, что заслуживаю вашего…

— Участия? — с иронией подсказал ему Турецкий.

— Пусть так, — кивнул агент. — Во-первых, вы прикажете парням из «Глории» оставить меня в покое. Это, кстати, в их же интересах. Они мешают мне жить и работать, а я не люблю, когда мне мешают. Во-вторых, вы немедленно, прямо здесь и прямо сейчас, расскажете мне, что вам удалось про меня узнать. И в-третьих, если у вас есть какие-то аудио — и видеоматериалы — вы отдадите их мне.

Некоторое время Александр Борисович молчал, покуривая сигарету и стряхивая пепел в урну. Затем повернулся к агенту и сказал насмешливым голосом:

— А вы смелый человек. Вот смотрю я на вас сейчас и ищу ответ на один забавный вопрос — только никак не могу его найти.

— На какой? — равнодушно спросил агент.

— Да вот не знаю, что мне мешает дать вам по морде? «Прямо здесь и прямо сейчас».

— Это было бы глупо, — сказал агент.

— Ну да, глупо, — согласился Александр Борисович. — Зато от души.

— Вы нарываетесь, Турецкий, — сказал агент.

— Именно это я и делаю. А теперь послушайте меня: наблюдение за вами будет продолжаться столько, сколько я сочту нужным. Материалов на вас мы собрали множество. И измены жене — лишь малая их толика. В общем, мне есть, чем вас урыть, и нарываюсь я не зря.

— И вы пойдете на это? — с сомнением спросил агент.

— Можете в этом не сомневаться, — заверил его Турецкий. — Вы много обо мне знаете и знаете, что я всегда довожу дела до конца.

Некоторое время агент размышлял. Затем с легким вздохом произнес:

— Ну хорошо. Я понял, к чему вы клоните, Турецкий. Признаюсь, я бы и сам с большим удовольствием набил вам морду, но долгий жизненный опыт научил меня одной важной вещи — с кем бы ты ни имел дело, нужно всегда искать компромиссы и уметь договариваться.

— Вот это уже ближе к делу, — кивнул Александр Борисович.

А агент с видом человека, пошедшего на сделку с дьяволом и сбросившим со своих плеч груз ответственности, спросил:

— Итак, что вы от меня хотите?

Турецкий заговорил неторопливым, спокойным голосом:

— Расскажите мне, кто стоит за спиной людей, устроивших охоту на Боровского и обложивших его красными флажками.

Вопрос агенту явно не понравился.

— Вы хотите, чтоб я назвал вам имя? — холодно отозвался он.

— Да.

На плоских губах агента повисла вялая усмешка:

— А разве у государственной машины подавления может быть одно имя?

— У машины — нет, — сказал Александр Борисович. — Но вам не удастся убедить меня в том, что приказы исходят прямо из Кремля.

— Почему?

Тут уже Турецкий вздохнул так, словно ему давно уже надоело повторять одну и ту же прописную истину, причем человеку, у которого явные проблемы со слухом:

— Я не буду перечислять вам факты, которые противоречат этому утверждению. Хотя еще неделю назад я бы с вами, скорей всего, согласился. А сейчас я просто напомню вам ваши же слова… Что вы там говорили насчет нюха?

— Я говорил, что у нас с вами он есть.

— Вот именно. Поэтому хватит метафор, и отвечайте на мой вопрос.

Однако агент вновь качнул головой:

— Я не имею права называть вам имена, Александр Борисович. Это противоречит моей профессиональной этике.

— Ложь, — резко сказал Турецкий. — У вас нет никакой профессиональной этики. Ваша контора всегда руководствуется исключительно соображениями целесообразности.

— Допустим, что так, — признал агент. — Но вы забыли еще об одной вещи. Разговаривая об этом с вами, я подвергаю опасности свою карьеру и свою жизнь.

— Значит, ваша контора и в самом деле причастна к делу Риневича — Боровского, — сделал вывод Александр Борисович.

— В логике вам не откажешь, — заметил агент.

Несколько секунд они буравили друг друга глазами, стараясь проникнуть в мысли, затем Турецкий едва заметно усмехнулся и констатировал:

— Вижу по вашей физиономии, что угадал. Идем дальше. Вы не можете назвать мне имя, которое прошу. Хорошо. Но я сам могу назвать его вам? Как вам такое предложение?

— Попробуйте, — пожал плечами агент.

— Соха — так он любит себя называть. Полагаю, это производное от его звучной и довольно смешной фамилии.

— Нам нет необходимости продолжать этот разговор, — сухо сказал агент.

— Из чего я делаю вывод, что мое предположение правильно. Как этот человек связан с вашими структурами? Почему вы его поддерживаете?

— Я не утверждал ни первого, ни второго.

— Да ну? Не забывайте, что я могу превратить вашу жизнь в ад. Кстати, как поживает профессор, с которым вы встречались вчера утром? Любопытную беседу вы с ним вели.

Взгляд агента стал стеклянным.

— Это невозможно, — тихо проговорил он. — Вы не могли это подслушать. Я принял все меры предосторожности.

— Правда? Ну тогда вам нечего опасаться. — Турецкий выдержал паузу, слегка подбоченился, насупил брови и изрек старческим надтреснутым голоском: — «Утро покажет, что вечер прошляпил». «Куй железо, пока тепленькое».

Агент сглотнул слюну и спросил увядшим голосом:

— Как вам это удалось?

— Пусть это останется моим маленьким секретом, — улыбнулся Турецкий. — Итак?

Широкий лоб агента пронзили глубокие морщины.

— Черт… Ну хорошо. Вы правы насчет Сохи. Я, правда, никогда его так не называл. Он действительно тесно сотрудничает с конторой, о которой вы говорили. Контакты эти очень давние. В свое время он начинал свой бизнес, используя деньги конторы. Тогда, правда, она называлась по-другому.

— И контора решила использовать его в своей игре?

Агент кивнул:

— Да.

— Борьба идет за влияние на президента, не так ли?

— Да.

— Чтобы в конечном счете сделать его марионеткой в ваших руках? В руках силовых структур?

Агент отрицательно покачал головой:

— Не марионеткой. Нашего президента трудно сделать марионеткой, и тот, кто этого не понимает, делает большую ошибку. Просто в последнее время он… оторвался от корней. А человек, так же, как и дерево, не может существовать без корней. — Лицо агента приняло воинственный вид, голос стал жестким: — Его легко повалить. А что касается нашей деятельности, то мы лишь хотим сделать его положение устойчивее.

— Расскажите мне об этом подробнее, — потребовал Александр Борисович.

Агент молчал.

— Ну же, не стесняйтесь, — подбодрил его Турецкий. — Во-первых, вы облегчите душу. А во-вторых, я сниму вас с крючка.

— И навсегда забудете мое имя?

Турецкий кивнул:

— И навсегда забуду ваше имя.

— Что ж… Не знаю, почему, но я вам верю. Кое-что я вам, пожалуй, расскажу… Это ж не первый наш контакт…

Агент тяжело вздохнул, и на этот раз в его лице не было ничего воинственного.

2. Снова след из прошлого

Александр Борисович достал из кармана телефон и блокнот. Нашел в блокноте нужную запись и пощелкал по кнопкам набора.

— Алло, — отозвался в трубке незнакомый мужской голос.

— Здравствуйте. Вас беспокоят из Генеральной прокуратуры.

— Да, я слушаю.

— У вас под рукой ручка и бумага?

— Да.

— Тогда записывайте. Мое имя — Александр Борисович Турецкий. Я — помощник генерального прокурора. А звоню я, чтобы передать вашему хозяину привет от Сергея Жукова. Записали?

— Да, — бесстрастно ответил голос.

— Запишите номер моего сотового… — Александр Борисович продиктовал номер. — И передайте вашему хозяину, что я жду его звонка.

Турецкий отключил телефон, положил его на стол и приготовился ждать. Ждать пришлось недолго. Звонок последовал через пару минут.

Этот дачный участок был совсем не похож на дачные участки, которые Турецкому приходилось видеть до сих пор. Начать с того, что возле дверей двухэтажного, отделанного желтой плиткой дома с мезонином, прямо возле мраморного крыльца, двумя аккуратными рядами росли пальмы в деревянных кадках. Чуть левее крыльца начиналась аллея ухоженных лиственниц, ведущая к белоснежной беседке с мраморными колоннами. Был здесь и фонтан с игривыми амурчиками и обнаженными Венерами, но — по причине холодного времени года — фонтан этот бездействовал.

Двое мрачных парней провели Турецкого по крыльцу, ввели в дом и проводили до самой гостиной, которая своими размерами и обстановкой походила на музейное хранилище, где были собраны предметы хозяйства и культа из всех уголков земли. Правда, в отличие от хранилища, порядок здесь царил просто идеальный.

Хозяин дома сидел на полосатом диванчике в стиле модерн и пил чай с блюдечка. Он был одет в бордовый халат и мягкие восточные туфли с загнутыми носками.

Увидев входящего Турецкого, он отставил чай и с улыбкой поднялся навстречу.

— Здравствуйте, Александр Борисович! — Мужчины пожали друг другу руки. — Рад вас видеть в добром здравии. Вы, кстати, в порядке? Нигде ничего не болит?

— Вашими молитвами, господин Соха, — в тон ему ответил Турецкий.

— Что ж, я рад. Присаживайтесь.

Турецкий сел в кресло, хозяин дома снова забрался на свой полосатый диванчик. Забрался и быстро глянул на охранника, который сопровождал Турецкого. Тот покосился на Александра Борисовича, качнул головой и ответил одними губами:

— Чистый.

После этого хозяин дома еще больше просветлел лицом.

— Чай, кофе, коньяк, вино? — радушно поинтересовался он у Турецкого.

— Спасибо, ничего не хочется.

— Ну как знаете. Кстати, Александр Борисович, почему бы вам не называть меня по имени-отчеству?

Турецкий пожал плечами:

— Я слышал, вам нравится, когда вас называют Сохой. Кстати, это прозвище — производное от «лося сохатого»?

— Именно, — кивнул Лось.

Турецкий усмехнулся:

— Боровский обозвал вас резче, но слово «сохатый» присутствовало и в его определении.

При упоминании о Боровском улыбка сошла с лица Лося. Он нахмурил рыжеватые брови и сказал:

— Если мне не изменяет память, Боровский сейчас в тюрьме. И мне не хочется о нем вспоминать.

— Забавно, — сказал Турецкий. — А я как раз пришел к вам поговорить о Боровском. И еще о Риневиче.

— Эти господа заслуживают жалости, — равнодушным голосом отозвался хозяин дома. — В свое время они были неплохими бизнесменами, но судьба уготовила им неприятный конец. — Лось внимательно посмотрел на Турецкого, и уголки его губ дрогнули. — Александр Борисович, я давно наблюдаю за вашей работой. И работа эта — немного путаная и хаотичная — все же приносит свои плоды.

— Поэтому вы подослали ко мне вашего головореза?

— Не знаю, что он там вам наплел, но объясняется все просто. Я хотел напугать вас, чтобы не слишком сильно совали нос во все эти дела. Вы лично мне симпатичны, Александр Борисович, но ваши действия приносят много неприятностей. Вы, как налим, поднимаете со дна всю муть. И эта муть мешает работать.

— Кому?

— Людям, которые работают на благо страны. Бизнесменам, политикам. Паника, которую вы подняли в связи с делами Ласточкина, Полякова и Боровского, поселила трепет и неуверенность в сердцах многих людей. Хотя вся эта проблема высосана из пальца. Высосана вами, Александр Борисович. Вы, как тот паникер, из-за коего начинается давка, в которой гибнут и калечатся ни в чем не повинные люди. — Лось подался вперед: — Хотите, я сам изложу вам вашу версию — во всех несимпатичных подробностях?

— Попробуйте.

— Вы рассуждаете следующим образом. Приближаются выборы, и сейчас идет борьба за близость к президенту. Точнее, за влияние на президента. Разные групы людей пытаются доказать президенту, что их методы предвыборной борьбы наиболее эффективны. Это как бунт силовиков накануне выборов девяносто шестого года. Они остановили свой выбор на «Юпитере», чтобы доказать свою эффективность. Почему на «Юпитере»? Да потому, что нельзя наехать на какую-то забытую Богом компанию. Это сигнал для всего российского бизнеса. Если мы смогли разобраться даже с «Юпитером», то можем разобраться с кем угодно. Я правильно следую ходу ваших мыслей?

— Приблизительно.

— Ну вот, — удовлетворенно кивнул Лось и откинулся на спинку дивана. — Видите, Александр Борисович, нет ничего проще, чем придумать теорию государственного заговора. И подтянуть под нее необходимые основания и мотивы. Но это чушь! Сказочка для журналистов и неопытных юнцов. Не знаю, как вы-то, опытный, матерый волк, купились на эту чушь?

Лицо Турецкого было задумчивым. Пока Лось говорил, он наблюдал за ним с видом ученого-зоолога, разглядывающего останки реликтового ящера.

— Вы сказали, что Боровского и Риневича погубила судьба, — заговорил Турецкий. — Наверно, это так. Но у этой судьбы есть имя. И имя это — Аркадий Владимирович Лось, хозяин нефтяной компании «Союзнефть». То есть вы.

— Вы мне льстите, — ухмыльнулся Лось.

— Увы, нет. Аркадий Владимирович, за что вы так ненавидели Риневича и Боровского? Чем они вам так насолили?

Лось поднял чашку, слегка взболтнул ее и посмотрел на кружащиеся чаинки.

— Видите ли, Александр Борисович, — медленно проговорил он, — эти два достойных джентльмена попортили мне много крови. И потом, в мире бизнеса не принято питать нежные чувства к конкуренту.

— Значит, они были вашими конкурентами?

Лось пожал плечами и ответил:

— В мире бизнеса все конкуренты. Не сегодня, так завтра. Боровский и Риневич никогда не были моими личными врагами. Одно время мы даже дружили. И до недавних пор поддерживали самые церемонные отношения. — Лось усмехнулся. — Ходили друг к другу в гости и при этом нормально ладили.

— Почему же вы решили уничтожить Риневича и Боровского? За что? Боялись, что когда-нибудь они станут вашими конкурентами?

— Не совсем. Хотя в ваших словах есть доля истины. Все дело в том, что мы уже стали конкурентами. Возможно, Генрих и Алик придавали этому мало значения, но не я.

Лось отхлебнул чаю.

— Видите ли, — продолжил он, — Боровский и Риневич собирались объединить свои компании. Представляете, чем это могло обернуться для страны?

— Вполне, — кивнул Турецкий. — Объединившись, «Дальнефть» и «Юпитер» не зависели бы больше от государства. Они могли делать бизнес так, как им заблагорассудится.

— Вот именно! Они бы продолжали обкрадывать страну, и никаких сдерживающих барьеров! Понимаете? Их карманы стали бы еще полнее, а казна государства…

— Постойте, — перебил олигарха Турецкий. — При чем тут казна? Насколько я понимаю, речь идет не о сокровищах страны, а о благосостоянии сотни-другой российских чиновников, которые кормились и кормятся на взятки, получаемые от нефтебаронов.

— Вы слишком узко мыслите, Александр Сергеевич.

— Борисович.

— Что?

— Александр Борисович, — поправил Турецкий. — Александром Сергеичем был Пушкин. А я — Турецкий.

— Ах да, извините.

— Ничего страшного. Продолжайте.

— Что именно?

— Вы сказали, что завидовали Боровскому и Риневичу.

— Я так сказал?

— А разве нет?

Лось слегка нахмурился:

— Гм… Интересная версия. Ну и почему же я им завидовал?

— Вы припозднились, Аркадий Владимирович. Вы вошли в бизнес чуть позже Боровского и Риневича и не сумели приобрести такой же вес и такое же влияние. Если я не ошибаюсь, вы выступаете вместе с Межпромбанком. А этому банку так и не удалось войти в нефтяной бизнес.

Лось прищурился:

— Кто это вам наплел?

— Сам дошел, — усмехнулся в ответ Турецкий. — Своим умом.

— Забавно. И до чего еще вам удалось дойти «своим умом»?

— Вас поддерживают так называемые «питерские силовики». Именно они были заинтересованы в срыве сделки «Юпитер» — «Дальнефть». Со своей стороны, вы были недовольны тем, что ваша компания «Союзнефть» осталась не у дел. Вам не досталось месторождение Вал Бурцева. И еще вы проиграли аукцион на Алаканском месторождении в Якутии. Вы просто не очень удачливый бизнесмен, который решил проучить своих более удачливых коллег. — Турецкий пожал плечами. — Обыкновенный неудачник.

Толстое лицо Лося пошло багровыми пятнами. Глаза налились кровью, как у быка.

— Да что вы понимаете в бизнесе?! — рявкнул он вдруг. — Вы — мильтон, мент, легавый!

Турецкий иронично поморщился:

— Аркадий Владимирович, где вы нахватались этих слов?

Однако Лось был вне себя от гнева.

— Вы приходите сюда и называете меня неудачником! — кипел он. — А сами-то вы кто? Сраный экономист в ментовской униформе? Сделка между «Юпитером» и «Дальнефтью» не может и не могла состояться — ясно вам?! И я это понял первым! Совместный проект, который готовили Боровский и Риневич, разорителен и вреден. Государственная казна могла недосчитаться миллиардов! Вы говорите, что у чиновников свои интересы? Пусть так! Но в данном деле наши интересы совпали!

— Их интересы в отношении Боровского и Риневича были аморфны и неопределенны, пока вы не вмешались в этот процесс, — сказал Турецкий. — Это вы напугали их. Это с вашей подачи развернулась травля на Боровского. Это вы сталкивали Боровского и Риневича лбами. При чем тут государственная казна?

— Профан! Тупица! А вы знаете, что они собирались тянуть нефтепровод в Китай?

— И что?

— А то, что это было заведомо провальное дело! Дело, которое могло обернуться для страны катастрофой!

— Я слышал, у вас был альтернативный проект, — спокойно заметил Турецкий.

— Был! — яростно кивнул Лось.

— Нефтепровод в Японию? — с пренебрежительной усмешкой осведомился Турецкий, чем еще больше подлил масла в огонь.

Лось чуть не взорвался от ярости, однако взял себя в руки и зачастил с клокочущей, не находящей себе выхода злобой в голосе:

— Я представил конкурентный проект по прокладке трубы в дальневосточный порт Находка с выходом в Японию. Китай — страна непредсказуемая, любые сделки с ней, тем более такие масштабные, чреваты дальнейшими осложнениями. И конечно же это будет большим ударом не только по личному благосостоянию бизнесменов, но и по благосостоянию страны. По крайней мере до тех пор, пока экономика России жестко привязана к сырьевому сектору. Я обосновал проект. Жестко и четко!

— И изложили его президенту.

— И изложил его президенту!

— Не забыв напомнить о политических амбициях Боровского. И о том, что огромная компания будет неуправляемой. И о том, что Риневич и Боровский хотят привлечь партнеров с Запада.

Турецкий говорил спокойно, но с таким жестким напором, что Лось даже опешил.

— Никакой дискуссии с Боровским и Риневичем у вас не было, — продолжил Александр Борисович. — В лицо вы им улыбались, а за спинами плели против них козни и интриги, подключив для этого государственную репрессивную машину. Вы раздавали взятки щедрой рукой и думали, что вам это сойдет с рук. Ваши лапы проникли всюду. Всюду!

Лось снисходительно и брезгливо улыбнулся. Лицо его вновь стало спокойным и скептичным. Похоже, олигарх окончательно взял себя в руки и теперь досадовал на себя за то, что дал волю чувствам.

— Взятки? — спокойно переспросил он. — Вы сказали — взятки? Да, я давал взятки. Я не виноват, что в нашей стране никакой вопрос не решишь, пока не дашь чиновникам на лапу. Это бизнес, господин следователь. Вы никогда не заключали сделок в России, поэтому вам все это и кажется диким.

Турецкий выдержал паузу, словно осмысливал все, сказанное бизнесменом, затем кивнул:

— Ясно. Значит, говорите, во всем виноват бизнес. Аркадий Владимирович, а как ваше здоровье?

— Что?

— Я слышал, после демобилизации из армии вы сильно болели.

Лось насторожился.

— Кто это вам сказал?

Турецкий пожал плечами:

— Я ведь сыщик и пользуюсь любыми источниками. Я знаю об операции, которую вы перенесли. И о том, что ваша болезнь была результатом травмы, полученной в армии. Травмы, которая привела вас к бесплодию.

Лось нахмурился:

— Вы переходите все границы, Турецкий.

— Знаю я и о той армейской драке, в которой участвовали вы, Боровский и Риневич, — продолжил Александр Борисович, не обращая внимания на последнюю реплику Лося. — И о кличке, которая у вас тогда была. Тогда вы еще не были всесильным Сохой, правда? Вас звали просто — Рябой. — Турецкий усмехнулся: — Интересно, Боровский и Риневич — потом, когда закрутилась вся эта чехарда с приватизацией, — узнали в вас того рябого паренька, которому они в молодости надавали подзатыльников? Наверняка ведь нет. Интересно, кто из этих двоих нанес вам тот роковой удар? Кого из них вы ненавидели больше всего?

Лось уставился на Турецкого своими водянистыми, остекленевшими глазами и произнес четко и раздельно:

— Пошел отсюда вон, мент. Убирайся отсюда к чертовой матери, пока я не приказал своим ребятам спустить с тебя шкуру.

Лицо Турецкого напряглось, под смуглой кожей заходили желваки, в глазах сверкнули искры сдерживаемой ярости. Он поднялся с кресла, пару секунд постоял молча, затем усмехнулся и сказал:

— Разговор еще не окончен, Аркадий Владимирович. Но продолжать его мы будем у меня в кабинете. До скорого свидания.

Затем повернулся и пошел к двери.

— Подождите! — окликнул его олигарх.

Александр Борисович остановился и обернулся.

— Вы правильно сделали, что стали копаться в прошлом, — сказал Лось. — Но, выражаясь грамматически, вы не в том месте поставили ударение. Да, драка была. И травму я получил. К сожалению, к врачу я обратился слишком поздно. Дурак был, думал — само пройдет. Но, уверяю вас, Турецкий, Риневич помер не из-за той старой драки. У вас слишком замылился взгляд, вы не видите очевидного.

Турецкий пожал плечами и взялся за ручку двери.

— И не думайте под меня копать! — крикнул ему вслед Лось. — Вы не сможете ничего доказать! Слышите? Вы — мелочь! Сошка, которую я могу раздавить в любой момент!

Александр Борисович вышел из комнаты.

3. Подсказка

«За что же все-таки Боровский убил Риневича? И почему сделал это так публично, поставив тем самым крест не только на своей карьере, но и на своей жизни? Значит, на кон было поставлено что-то, что стоило гораздо дороже карьеры и жизни. По крайней мере, для Генриха Боровского. Но что? Что это могло быть?»

Турецкий остановил машину у светофора.

Какая-то смутная мысль вертелась у него в голове, не находя внятного выражения. Даже не мысль, а лишь намек на мысль, ощущение того, что ответ на мучивший его вопрос находится где-то совсем рядом. Но ухватить это ощущение, поймать его, зафиксировать и превратить в четкую и ясную мысль ему никак не удавалось.

Зажегся зеленый свет. Турецкий тронул машину, и тут в кармане у него зазвонил телефон.

— Алло! — раздался в трубке юношеский баритончик Мишани Камелькова. — Александр Борисович, здравствуйте! Слава богу, я до вас дозвонился! Вы еще не в курсе?

— В курсе чего? — осведомился Турецкий.

Камельков кашлянул и ответил, понизив голос:

— Боровский повесился.

Турецкий почувствовал, как вспотела ладонь, сжимающая трубку.

— Как — повесился? — переспросил он.

— На тряпке какой-то. К койке ее примотал и… Да вы не волнуйтесь, он не насмерть. Слава Богу, вовремя вытащили. Мы вас разыскивали, но у вас телефон был заблокирован.

— Черт! Где он?

— Боровский-то? В лазарете, где ж ему еще быть? Ни с кем не разговаривает, молчит и все время таращится в потолок. Александр Борисович, у вас номер мобильника его жены есть? А то по домашнему прозвониться не можем, никто трубу не берет.

— Не знаю, поищу.

— Ну тогда сами ее и известите, о’кей? Вы сейчас в лазарет?

— Да.

— Ясно. Только врачи к нему пока не пускают. У него там что-то с голосовыми связками. И шок еще не прошел. Хотя вас, может быть, и пустят. Меркулову позвоните, он вас тоже искал.

— Хорошо.

— Да, кстати, — вновь затараторил Камельков, — я обогатил ваш список еще восемью фамилиями.

— Какой список? — не понял Турецкий.

— Ну, список армейских друзей Боровского. Тех, которые на фотографиях. Приедете — покажу. Ладно, до связи!

— Постой… А имя третьего… того, который стоит на снимке с Боровским и Риневичем… худой паренек с большими глазами… ты его узнал?

— Третьего? Да, узнал. Это Розен. Леонид Розен. С ним вообще какая-то чертовщина творится. Два года назад он пропал.

— Как пропал?

— А так. Уволился с работы, продал квартиру и отбыл в неизвестном направлении. С тех пор никто из его знакомых и родственников ничего о нем не слышал. Я, конечно, продолжу поиски, но пока…

— Ладно, Мишань, я понял. Сейчас мне некогда, приеду — договорим.

Александр Борисович отключил связь и сунул телефон в карман. Ему понадобилось не меньше минуты, чтобы прекратить разброд в голове, вызванный внезапным вмешательством Камелькова с его жутким известием, и собрать мысли воедино.

Значит, Боровский пробовал повеситься. Этого и следовало ожидать. Он один знает тайну, и тайна эта такого свойства, что хранить ее невыносимо. И рассказать о ней никому нельзя. И снова у Турецкого возникло ощущение, что он приблизился к разгадке.

Турецкий вновь и вновь прокручивал в голове слова Лося:

«Вы правильно сделали, что стали копаться в прошлом. Но, выражаясь грамматически, вы не в том месте поставили ударение. Да, драка была. Но, уверяю вас, Турецкий, Риневич помер не из-за той старой драки. У вас слишком замылился взгляд, вы не видите очевидного…»

Что имел в виду Лось, говоря об «очевидном»? И почему стоило копаться в прошлом, если Лось был ни при чем. Кого нужно искать? Что за тень настигла Риневича и Боровского из прошлого? Кто отбросил эту тень? И как сумела эта загадочная тень поссорить двух лучших друзей, превратив их в непримиримых врагов?

На повороте невесть откуда взявшийся «мини-ровер» лихо подрезал машину Турецкого. Александр Борисович собрался было отпустить пару ласковых слов в адрес безголового лихача, но тут он заметил, что за рулем сидит девушка, и сдержался. Привычка щадить нежные женские уши от смачной русской похабели взяла верх.

Внезапно Турецкий вспомнил, что нужно дозвониться до жены Боровского, Ляли, и рассказать ей об отчаянном поступке ее мужа. Домашний телефон ее молчит. Где же достать номер ее сотового? Стоп. Да ведь номер-то у нее был совсем легкий. Что-то связанное с годом рождения Боровского…

Турецкий напряг память. «Оператор у меня тот же, что и у вас. И сам номер легко запомнить. Первые три цифры — год рождения Генриха. Четыре другие — дата начала Второй мировой войны», — вспомнил он слова Ляли.

Ну вот, номер известен. Теперь главное, чтоб она соизволила взять трубку.

Тут мысли Турецкого перескочили на слова Мишани Камелькова. Имя третьего парня с фотографии — Леонид Розен — наводило на какое-то воспоминание, но вот на какое? Что-то связанное с Риневичем. С его словами о призраке, о тени из прошлого…

Александр Борисович припомнил детали своего разговора с Диной Друбич. Риневич сказал ей что-то такое об этом призраке. Он как-то обозвал его… Розовый бутон, так, что ли? Или «розовый бутончик»?.. Точно! «Розовый бутончик» — вот как Риневич обозвал эту тень из прошлого.

Розовый бутончик. Леонид Розен.

Александр Борисович вспомнил лицо Леонида Розена, которое он видел на фотографии. Помнится, оно тогда показалось ему странно знакомым. Так-так… Стало быть, следы Розена теряются два года назад. А что такого важного произошло в жизни Риневича или Боровского два года назад?

И в тот момент, когда обогнавшая Турецкого «мини», дергаясь, как паралитичка, и прижимаясь сверх меры к обочине, наддала газу и стала отрываться, Александра Борисовича вдруг осенило. Мысль была такой дикой и такой невообразимой, что он вжал тормозную педаль и, поморщившись от отчаянного визга покрышек, остановил машину.

— Вот черт! — воскликнул Александр Борисович и в приливе эмоций шлепнул себя по лбу ладонью. — Какой же я идиот! Вот она — очевидная вещь!

Теперь он точно знал, с кем ему нужно встретиться.

4. Разгадка

Как показалось Турецкому, со времени их последней встречи Ляля Боровская стала еще красивей. Те же каштановые волосы, те же огромные золотистые глаза, из которых, похоже, исходило сияние, те же чувственные губы, созданные для поцелуев, а не для слов.

Она молча посторонилась, впуская его в просторную прихожую.

— Почему вы не берете трубку? — спросил Турецкий.

Ляля растерянно улыбнулась:

— После того как забрали Генриха, я отключила телефон. Мне так легче… когда ни с кем не нужно разговаривать.

Александр Борисович сурово прищурился:

— Вас больше не интересует судьба вашего мужа?

— Он запретил мне навещать его. Сказал, что не хочет, чтоб я видела его… таким. — Ресницы Боровской дрогнули, и она добавила: — Зверем, посаженным в клетку. — Ляля сделала над собой усилие и вновь улыбнулась: — Что же мы стоим в прихожей? Проходите в комнату. Вы ведь пришли со мной поговорить, а не просто повидать меня, правда?

— Правда.

Они прошли в гостиную.

Усевшись в кресло, Турецкий поразмышлял с полминуты, с чего ему лучше начать (все это время Боровская молча смотрела на него, ожидая, пока он заговорит), и наконец сказал:

— Расскажите мне, что произошло между вашим мужем и Риневичем за день до того, как Риневич был убит.

— А почему вы думаете, что между ними что-то…

— Розовый бутончик, — сказал Турецкий.

Ляля вздрогнула и посмотрела на Александра Борисовича расширившимися глазами:

— Простите, что вы сказали?

— Я сказал «розовый бутончик», — вновь перебил ее Турецкий. — Мне кажется, вам давно пора все мне рассказать. Вашего мужа может спасти только правда. Чего бы она вам обоим ни стоила.

Ляля нервно прикусила губу. В глазах ее появились тревога и сомнение. Видно было, что принять решение ей очень непросто.

— Генрих защищает вашу честь, — сказал Турецкий. — И его можно понять. Но не думаю, что ваша честь слишком сильно пострадает, если вы мне все расскажете. Ваша проблема надуманная. Даже если то, о чем вы мне расскажете, вызовет кривотолки и сплетни… — Александр Борисович пожал плечами. — Что ж, любая шумиха рано или поздно утихает. Подумайте об этом, Ляля. На одной чаше весов — людская молва, на другой — жизнь вашего мужа. Вы должны принять решение, и принять его прямо сейчас. Что для вас важнее?

Ляля тяжело, прерывисто вздохнула.

— Хорошо, — хрипло сказала она. — Я расскажу вам… Если это поможет Генриху, я расскажу вам все. В тот вечер Риневич заехал к нам в гости… сюда, в нашу городскую квартиру. Но Генриха не было дома, он припозднился на работе. Тогда Риневич решил подождать Генриха. Мы были в квартире вдвоем. И… — Ляля приложила пальцы к вискам, словно у нее внезапно заболела голова. — И он был пьян…

…Риневич отхлебнул виски, затем встряхнул стакан и послушал, как кусочки льда постукивают о стеклянные стенки. Потом поднял стакан к глазам и посмотрел сквозь него на Лялю, прищурив левый глаз. Усмехнулся и спросил:

— Ну и как вы тут?

— Ты о чем? — не поняла Ляля.

— Еще не надоели друг другу?

Ляля улыбнулась:

— А почему мы должны друг другу надоесть?

— Ну мало ли, — пожал плечами Риневич. Он вновь отхлебнул виски и поставил стакан на стол. — Все-таки у вас очень необычный брак. — Риневич ухмыльнулся. — Можно сказать — один на миллион! Если не на миллиард.

Ляля пожала плечами и сухо ответила:

— У нас обычный брак. Такой же, как у всех.

— Да ну? — Риневич нагло прищурился. — Обычный брак? У вас? У моих лучших друзей? Да не может быть!

Ляля отвела взгляд и сказала негромким голосом:

— Олег, почему ты так себя ведешь?

— Как?

— Вот так… нагло. — Ляля вновь подняла взгляд на Риневича. — И еще — ты говоришь таким тоном, будто знаешь о нас с Генрихом что-то плохое.

Физиономия Риневича изобразила добродушие.

— Ну что ты, золотце. Разве я могу подумать о вас с Генрихом что-то плохое? Ведь вы же мои лучшие друзья. — Он залпом допил виски, брякнул стакан на стол и весело сказал: — Знаешь что, а включи-ка музыку! Помнишь, как мы с тобой тогда танцевали? В нашу первую встречу. Я еще сказал, что буду ждать, пока Геня надоест тебе, а потом использую свой шанс. Давай, как тогда, а? Ведь мы с тех пор ни разу не танцевали.

— Олег, я не думаю, что это хорошая идея. Я слишком устала за день и…

— Да брось ты, бутончик! — небрежно и весело перебил ее Риневич. — Ты ведь мой розовый бутончик. Я всегда называл тебя так в своем воображении.

Он встал с кресла, обошел столик и остановился перед Лялей. Затем сделал неуклюжий реверанс и дурашливо произнес:

— Силь ву пле, мадам! Ра-азрешите пригласить вас на кадриль-мандриль! Па де тру-а, и все такое!

Ляля нахмурилась, но Риневич крепко обхватил ее предплечье своими крепкими пальцами и почти рывком поднял на ноги.

— Что ты себе позволяешь! — вскрикнула Ляля. — Немедленно отпусти мою…

И тут Риневич поцеловал ее в губы — грубо, смачно, больно. Ляля вырвалась и влепила Риневичу пощечину. Голова Риневича мотнулась в сторону, но он не выпустил Лялю из объятий, наоборот, прижал ее к себе еще крепче.

— Вот это удар! — насмешливо сказал он. — Я думал, ты — мой розовый бутончик, а ты просто боксер какой-то. Майк Тайсон в юбке. Пардон, в платье. Кстати, давно хотел поинтересоваться, а что у тебя под платьем?

— Олег, ты пьян. Сейчас придет Генрих. Отпусти меня и уходи, пока не поздно.

Риневич сделал грустное лицо и, паясничая, вздохнул:

— В том-то и дело, бутончик. Боюсь, что уже слишком поздно.

Неожиданно его рука быстро скользнула по бедру Ляли и тут же оказалась у нее между ног. Ляля вскрикнула и изо всех сил оттолкнула от себя Риневича. Однако не тут-то было. Риневич лишь пьяно хохотнул в ответ, затем развернул Лялю и швырнул ее лицом на диван. Его сильные пальцы впились в ее волосы.

— Не нравятся мои поцелуи, сука? — рявкнул он, вдавливая рукой голову Ляли в диван. — А как насчет остального?

— Олег, пожалуйста… — стонала Ляля. — Пожалуйста, не надо…

Риневич грубо задрал ей платье.

— Ну-ка, посмотрим, что тут у тебя, бутончик… О! Да у тебя тут все, как у нормальной бабы! Значит, тебе можно засадить?

Ляля напряглась и попыталась вырваться, но алкоголь и какая-то странная, клокочущая, глухая ярость удвоили силы Риневича. Он засмеялся:

— Гляди-ка — чудеса медицины! Интересно, почувствую я себя педиком, когда буду тебя трахать, или нет? Ну-ка, попробуем.

Риневич принялся расстегивать ширинку. Однако попробовать он не успел.

Чья-то сильная рука схватила насильника за шиворот, оторвала его от Ляли и отшвырнула к стене. Риневич ударился спиной о радиатор батареи и застонал от боли. Однако быстро поднял голову и, увидев надвигающегося на него Генриха Боровского, молниеносным движением выхватил из кармана пиджака револьвер и направил его на своего бывшего друга.

— А ну стоять! — визгливо крикнул он.

Однако Боровский не остановился, тогда Риневич быстро перевел пистолет на Лялю.

— Стоять, я сказал! — снова рявкнул он.

Боровский остановился как вкопанный. Ляля тяжело поднялась с колен, оправила порванное платье, села на диван и закрыла ладонями лицо.

— Вот так-то лучше, — похвалил Риневич. — А то ишь какой грозный! Прямо как каменный гость!

Он натянуто засмеялся. Лицо Боровского оставалось бледным и неподвижным. Риневич перестал смеяться и воскликнул, указывая пистолетом на оцепеневшую Лялю и повысив голос почти до хриплого визга:

— Геня, старина, ты пойми — он же мужик! Тебе не противно, когда ты вспоминаешь, как мы когда-то были в душе? Ты же видел его член!

Боровский молчал. Из его широкой груди вырывался хрип, кулаки были крепко сжаты, он не спускал потемневших глаз с Риневича.

— Ладно, — миролюбиво сказал Риневич. — Ты сейчас слишком взволнован. Надеюсь, ты все поймешь и успокоишься. Ты ведь всегда умел трезво оценить ситуацию. Пойми, старина, я не могу допустить, чтобы мой друг жил с мужиком. Ладно бы еще с мужиком, а то с этой… тварью из преисподней.

Боровский ринулся на Риневича, но тот вновь поднял револьвер, направив его на Лялю:

— Стоять!

Боровский резко остановился, словно натолкнулся на невидимую стену.

— Ишь, какой горячий, — ухмыльнулся Риневич. — Только дернись — обоих положу! — Он сощурил свои водянистые блекло-голубые глаза и сказал угрожающим голосом: — Завтра, Геня… Завтра об этом узнают все газеты. Я сделаю это для твоего же блага, старик. Иначе эта тварь, этот гребаный гермафродит не оставит тебя в покое.

Густые брови Боровского сошлись над переносицей, превратившись в сплошную черную полосу.

— Ты не посмеешь, — тихо сказал он.

— Я? — Риневич рассмеялся. — Еще как посмею! Ты меня знаешь, Геня, я всегда выполняю свои обещания. Но ты можешь все исправить. Нет, правда, сделай все сам! Вышвырни эту мразь из своего дома! Тогда все останется в тайне, и ты будешь жить, как прежде, как нормальный мужик.

Боровский молчал. Его сжатые кулаки побелели.

— Ладно, — миролюбиво сказал Риневич. — Даю тебе на размышление сутки. Решай. — Он поднялся на ноги, по-прежнему держа Лялю в прицеле револьвера. — А сейчас я удаляюсь. И не вздумай делать резких движений. Ты знаешь, я умею пользоваться этой игрушкой.

Риневич медленно, по стеночке, дошел до конца комнаты и нырнул в полутемную прихожую. Через мгновение Генрих и Ляля услышали, как хлопнула входная дверь.

— Вот так все и случилось, — сказала Ляля. — Я хотела уйти, но Генрих запретил мне. — Взгляд Ляли был опущен в стол, щеки ее порозовели, но глаза оставались сухими. — Я думала, что если я уйду, у него все наладится, — сказала она своим хрипловатым, низким голосом. — Но он не позволил мне уйти. Он сказал, что любит меня так же крепко, как все эти годы. Я сказала: «А как же Риневич? Ведь он выполнит свое обещание». А Генрих ответил: «Не выполнит. Не такой он идиот. В любом случае — доверься мне, я решу эту проблему». — Ляля вздохнула и добавила: — Вот и решил.

Лицо Турецкого было сосредоточенным, но за этой сосредоточенностью прятались смущение и растерянность.

— Н-да, — сказал он задумчиво, поглядывая на мужчину… (женщину?) из-под нахмуренных бровей. — Значит, вы сделали операцию два года назад?

Ляля кивнула:

— Да. Это Генрих помог мне решиться. Он нашел меня два года назад. Сказал, что в Москве давно уже делают такие операции и что он все оплатит. Сначала я не хотела… мне было страшно, понимаете? Но Генрих все время был рядом со мной. В конце концов он убедил меня. А потом… — Ляля подняла взгляд на Турецкого и сказала глубоким, четким голосом: — Потом мы поженились. Мы с Генрихом любили друг друга. И поверьте мне, это не просто слова.

Турецкому захотелось курить. Он рассеянно захлопал себя по карманам.

— Скажите, Александр Борисович, — снова заговорила Ляля, — мой рассказ как-то поможет Генриху?

— Думаю, да, — кивнул Турецкий. — Теперь можно доказать, что он действовал в состоянии аффекта. А это уже совсем другая статья.

Ляля шевельнула губами и тихо спросила:

— И вы… сделаете это?

— Это моя работа, — ответил Турецкий.

Тогда Ляля улыбнулась и произнесла всего лишь одно слово, и это было слово «спасибо».

Эпилог

Ирина Генриховна открыла дверь и увидела на пороге улыбающегося Меркулова. Седая шевелюра Константина Дмитриевича была аккуратно причесана, под расстегнутым пальто виднелись костюм, белоснежная рубашка и бежевый галстук. В одной руке Меркулов держал букет тюльпанов, в другой — бумажный пакет с явно угадываемыми очертаниями бутылки.

— А, здравствуй, Костя! — Ирина впустила Меркулова в прихожую, закрыла за ним дверь и поцеловала в щеку. — Ты, я смотрю, тоже с шампанским?

— Вообще-то, с коньяком, — ответил Меркулов. — А что, в этом доме наливают шампанское?

— Только женщинам, — лукаво улыбнулась Ирина. — В знак того, что женская интуиция — реальная сила, а мужская логика — сказка для несмышленышей.

— Гм… Интересный подход к проблеме полов. Это, кстати, тебе!

Он протянул Ирине букет тюльпанов, за что был вознагражден еще одним поцелуем.

— Так что там у вас за история с шампанским? — спросил он, сняв пальто и повесив его на крючок.

— Турецкий мне проиграл, — объяснила Ирина. — Он был уверен, что в схватке Боровского и Риневича виноват бизнес. А я с самого начала утверждала, что тут что-то личное. И, как видишь, оказалась права.

— Ясно. А где сам проигравший?

— Наводит лоск в ванной. По нашему контракту он теперь целую неделю будет мыть и драить всю квартиру. А вдобавок — ходить по магазинам и готовить ужины.

— Жестоко ты с ним.

— Ничего, это пойдет ему на пользу. — Ирина стукнула в дверь ванной: — Турецкий, ты слышишь? К тебе гость. Шурик!

— Уже выхожу, — отозвался из-за двери приглушенный голос Александра Борисовича…

Мужчины сидели в гостиной — в креслах перед окном — и пили коньяк, зажевывая его тонкими кружками лимона и поглядывая на заходящее солнце, окрашивающее белоснежные высотки в тревожный розовый цвет.

Ирина, вопреки своим угрозам, освободила Александра Борисовича от приготовления ужина («Иди лучше лови своих бандитов, а на кухне от тебя одни растраты и катастрофы») и теперь резко стучала ножом о разделочную доску и гремела кастрюлями и сковородками. Из кухни уже стал доноситься слабый аромат жареного мяса, и мужчины жадно ловили этот запах носами.

— Зря ты отказался от дела Боровского, — с упреком сказал Меркулов. — Довел бы его до конца, а там… — Меркулов махнул рукой, словно указывал этим жестом на приятную перспективу, которая могла открыться перед Турецким.

Однако Александр Борисович покачал головой:

— У меня веские основания, ты же знаешь. Это называется «личная заинтересованность в исходе дела». Статья шестьдесят первая. Видишь ли, Костя, Боровский мне симпатичен, как бизнесмен и человек. Он первым в стране решился сделать свой бизнес прозрачным. А когда его жене стала угрожать опасность, он взял в руки оружие и защитил ее.

— Были и другие методы, — возразил Меркулов.

— Были, — кивнул Александр Борисович. — Но мужчина не всегда задумывается о методах, когда речь идет о спасении его семьи. К тому же Боровский действовал в состоянии аффекта. — Турецкий приложился к рюмке, подождал, пока горячительное прокатится по пищеводу, и покачал головой. — Нет, Костя, я не считаю его виноватым. И кроме того, я верю, что Лучкина достойно завершит это дело. И уж в любом случае, не хуже… да что там не хуже, намного лучше меня.

— Да, Алла — хороший следователь, — согласился Меркулов.

— К тому же работы осталось не так уж и много. Тамбовский живодер Вован дал четкие и недвусмысленные показания. И, несмотря на весь прессинг — а я уверен, что прессинг был, — не отказался от них. Он ясно показал, что заказчиком взрыва был Голиков. Никаких улик против Полякова нет. Да и дружки Вована подтвердили его слова. Так что все это дело, с таким трудом и с таким старанием сфальсифицированное Гафуровым, попросту разваливается. Но вот то, что он скрыл вновь открывшиеся обстоятельства…

— Н-да… — задумчиво сказал Меркулов. — Как говорил Ленин, «стена-то у вас есть, да стена гнилая. Ткни пальцем — и развалится». Гафурова, кстати, уже отстранили от следствия. В перспективе ему грозит большой «бадабум» за подтасовку фактов. И все это твоими стараниями.

— Да, ты говорил, — кивнул Турецкий. — Кстати, что это за дурацкое словечко «бадабум»? Уже второй раз слышу его от тебя.

Константин Дмитриевич улыбнулся:

— Из лексикона тамбовского Вована. А он его подцепил из фильма «Пятый элемент». Смотрел?

— Про больших мордастых тварей из космоса?

— Угу, — кивнул Меркулов, затем отпил из рюмки и добавил: — Наши-то местные твари пострашнее будут.

— Это точно, — усмехнувшись, согласился Турецкий.

Константин Дмитриевич допил свой коньяк, затем взял бутылку и освежил рюмки. Турецкий окинул насмешливым взглядом его рубашку и галстук и спросил:

— Ты-то чего так разрядился?

— А я с сегодняшнего дня в отпуске, — объяснил Меркулов. — Не одному же тебе наслаждаться. Да и не могу я работать в этом свинарнике, пока там заправляет Колесов. С души воротит.

— С каких это пор? — прищурился Александр Борисович.

— А с тех самых пор, как передал куда следует все твои записи. Кстати, ты знаешь, что Гафуров и Казанский уже под следствием?

Турецкий кивнул:

— Да. Только вот что будет дальше — не известно. Гафуров и Казанский не действовали самостоятельно. Они фабриковали, видимо, дела под непосредственным контролем Колесова. И думаю, что Колесов поимел с этого хороший барыш.

Меркулов вздохнул.

— Ты же знаешь, Саня, все теперь зависит не от нас с тобой, — грустно сказал он. — Дело это разбирается на самом верху. Президент в курсе всего, и исхода теперь может быть только два. Либо Колесова снимают с должности, либо нам с тобой дают пинком под зад — за то, что растревожили это вонючее болото и вывернули его наизнанку.

— И что остается делать нам?

Константин Дмитриевич посмотрел на Турецкого, улыбнулся и ответил:

— Пить коньяк и радоваться жизни, я полагаю.

Некоторое время они пили молча. Затем послышались легкие шаги Ирины, и жена Турецкого заглянула в комнату.

— Слышали известие? — спросила она звонким, веселым голосом.

— Какое? — хором спросили мужчины.

— По телевизору только что передали: сегодня специальным распоряжением президента генпрокурор Колесов был отстранен от должности. Подробности пока не сообщают.

Меркулов и Турецкий переглянулись. Потом Александр Борисович недоверчиво спросил:

— Ты это серьезно?

— А разве похоже на то, что я шучу? — вскинула брови Ирина. — Ладно, вы тут это событие обмойте как следует, а я пойду достану мясо из духовки. Оно как раз покрылось корочкой. Как вы оба любите.

Ирина снова ушла на кухню.

Мужчины еще немного помолчали. Наконец Меркулов задумчиво произнес:

— Что ж, это может быть хорошим началом.

— Или плохим концом, — скептично заметил Турецкий.

Меркулов пожал плечами:

— Подождем, поглядим… Время у нас есть.

И они вновь взялись за свои рюмки, и до самого прихода Ирины сидели в своих креслах, молча попивая коньяк и поглядывая в окно на то, как закатные лучи окрашивают белые дома в ярко-розовый цвет, цвет надежды или тревоги — смотря по тому, как повернется ситуация.

Content

Фридрих Евсеевич Незнанский
Тень Сохатого

Глава первая Убийство в «свете»

Глава вторая «У солдата тяжелая служба…»

Глава третья Сколько веревочке ни виться…

Глава четвертая Разные судьбы

Глава пятая Тамбовские волки

Глава шестая Куда падают кирпичи

Глава седьмая Начало пути

Глава восьмая Докопаться до сути

Глава девятая Не самые лучшие воспоминания

Глава десятая Начало грозы

Глава одиннадцатая Тени из прошлого

Глава двенадцатая Активизация

Глава тринадцатая Исход

Эпилог