Фридрих Евсеевич Незнанский

Славянский кокаин

КОКАИН — алкалоид, содержащийся в листьях кокаинового куста. Вызывает возбуждение, затем угнетение центральной нервной системы, подавляет чувствительность нервных окончаний. Применяется как местное обезболивающее средство. Частое употребление кокаина может привести к кокаинизму.

Большой энциклопедический словарь

О кокаине у меня было весьма смутное представление, мне почему-то казалось, что это что-то вроде алкоголя (по крайней мере по степени опасности воздействия на организм)…

От первой понюшки я не почувствовал в носу ничего, разве только, да и то лишь в мгновение, когда потянул носом, своеобразный, но не неприятный запах аптеки, тотчас же улетучившийся, лишь только я вдохнул его в себя. Снова почувствовав зубочистку у другой ноздри, я опять потянул в себя носом, на этот раз осмелев, много сильнее. Однако, видимо, перестарался, почувствовал, как втянутый порошок щекочуще достиг носоглотки, и, невольно глотнув, я тут же почувствовал, как от гортани отвратительная и острая горечь разливается слюной у меня во рту.

— Я думаю, что кокаин-то на меня не подействует, — вдруг сказал я, совсем неожиданно для себя и испытывая при этом от очищенного звука своего голоса такое удовольствие и такой подъем, будто сказал что-то ужасно умное.

М. Агеев. «Роман с кокаином»

Пролог

Сотрудник частного охранного предприятия «Глория» Филипп Агеев, больше известный среди коллег-друзей-приятелей как частный сыщик Филя, после напряженной рабочей недели решил отдохнуть и развеяться, желательно с помощью немудреной женской ласки. Он слышал, что это очень помогает. В поисках упомянутой ласки Филя отправился на дискотеку. Тут уместно заметить, что Филины старенькие «Жигули» были в ремонте, и директор «Глории» Денис Грязнов ради такого случая пожертвовал ему свой джип марки «Форд», случай уникальный, так что грех было не воспользоваться. Вообще-то работы в «Глории» последнее время было негусто, так что Денис зубами вгрызался в любую халтуру. На прошлой неделе они, в частности, искали угнанный «мерседес» 90-го года выпуска. Искал, точнее, один Филя. Было несколько наколок на подпольные конторы, специализировавшиеся на таком бизнесе и таких моделях. Искал, искал Филя — и нашел. Он ведь, в сущности, был весьма неплохой сыскарь. Поэтому на просьбу дать машину на уикенд Денис ответить отказом просто не мог. Он только внимательно посмотрел в Филины честные глаза и сказал:

— Филипп, почему у меня такое ощущение, что единственное, чего твоя душенька сейчас желает, — это хорошенько потрахаться?

— Может быть, потому, что это правда? — ответил честный Филя.

На дискотеке после прихлебывания колы и символического приплясывания Филя заприметил в танцзале двух близняшек, очень и очень хорошеньких и совершенно неразличимых. Обе были маленькие, курносенькие, рыженькие, коротко стриженные. И ужасно сексуальные. Но их было две — вот проблема! А Филя был один. Оказалось, однако, что это не проблема. Близняшки, заметив недвусмысленный Филин интерес, сами к нему ненавязчиво подкатили. Присели за столик. Разговор был обо всем и ни о чем. В общем и целом, стандартно и без особой фантазии. Филя хорошо знал, что чрезмерные интеллектуальные потуги тут неуместны.

Слово за слово — и стало ясно, что девушки явно не против, более того — после пары бокалов пива они сами предложили Филе не тратить попусту время и деньги в дискотечном баре, а пойти в магазин и затариться хорошенько, после чего махнуть с ними отдыхать на дачу, поскольку родители уехали в Турцию, и там, то есть на даче, сейчас никого. Зато какой воздух! Какой бильярд! Какой камин! Какая постель!

Филе на некоторое мгновение показалось, что он бредит. Это было слишком похоже на кино. Причем не самого высокого пошиба — что-нибудь вроде а-ля скрытая камера «Плэйбоя».

Он, однако, встряхнул головой и повел барышень на улицу, благо приехал не на «жигулях», Денисову тачку не стыдно было продемонстрировать.

Заехали в «Рамстор». Филя затарился довольно прилично, хватило бы на всю «Глорию». Но — ни слова о работе, отдыхать так отдыхать. Девочки ходили рядом, показывали маленькими пальчиками («это хочу!»), и счастливый Филя тратил гонорар за найденный «мерседес». Наконец они забрались в джип и отправились в путь-дорогу, которая предстояла не так чтобы близкая, не так чтобы далекая — дача находилась в Глаголево.

Приехали за полночь.

— Хорошо, что родители уехали, и никто не рычит, что мы свет забыли выключить, — сказала одна близняшка. Глядя на светящийся изнутри двухэтажный каменный особняк, Филя подумал, что родители у девочек люди, как минимум, не бедные.

Выгружаясь из машины, девчонки почти хором пообещали Филе, что его ждет море удовольствия. Надо только совершить последнее усилие — затащить в дом все коробки из машины.

Пыхтя, но предвкушая обещанное, Филя сделал этот марш-бросок. Когда он наконец выгрузил все, оказалось, что в доме его встречают пятеро крепко сбитых серьезных молодых (и не очень) людей.

— Водку и жратву затаскивай на кухню, — сказал самый объемный из них. — Потом топай в ванну.

— В ванну? — удивился Филя. Неужели помыться с дороги пацаны ему предлагают?

— Там — грязная посуда. Помоешь и можешь отчаливать.

Филя реально оценил превосходящие силы противника и спорить не стал. Посудой ванна была полна, горячая вода именно в эту ночь, конечно, отсутствовала, из моющих средств в наличии имелись хозяйственное мыло да песок в пожарной бочке возле дома.

В общем, как сказал на следующий день под общий хохот сотрудников «Глории» Грязнов-младший, хотел Филя потрахаться — потрахался. Кстати, дачку эту потом проверили. Оказалось, она принадлежит одному крупному врачу-онкологу, который со своей семьей последние два года жил в Америке. А дачка пока что пустовала, так что крепко сбитые молодые (и не очень) люди там тоже были в гостях.

Часть первая

Путешествие из Нью-Йорка в Москву

1

Нью-Йорк. 2002 год, осень.

Около пяти часов вечера Гриша Грингольц спустился в сабвей на станции Таймс-сквер. Он не любил американское метро всей своей неамериканской душой, и теперь, когда он работал личным водителем самого Бакатина, он мог бы в принципе преспокойно сидеть в машине и, слушая приятную музычку или попивая прохладную кока-колу, или и то и другое вместе, поджидать таким образом своего босса. Но судьбе было угодно иначе. И вот около пяти часов вечера Гриша спустился в нью-йоркский сабвей.

Ему в лицо сразу же ударил своеобразный запах подземки; хотя, возможно, никакого такого особенного запаха и не было, а Грише казалось, что веет чем-то затхлым, даже замогильным. Или просто нью-йоркский сабвей ассоциировался у Гриши с тем невеселым для него временем, когда он только вышел из тюрьмы.

Гриша прошел турникеты, перешагнул через валявшегося поперек дороги пьяного, а может быть, мертвого (кому какое дело?) нищего и очутился на подземной станции Таймс-сквер.

Америка — страна абсолютно ничего не значащих улыбок. Только что приехавший сюда русский всегда клюет на эту удочку, ему кажется, что все здесь такие доброжелательные, все рады вас видеть и все рады вам помочь. Но на самом деле американцам плевать на вас, они не ждут никакого другого ответа на свой формальный вопрос «Как дела?» кроме как «Отлично! Все в порядке!». И очень сильно удивятся, если вы скажете совсем не то, что от вас ждут, короче, расскажете, как у вас дела на самом деле. Потому что, даже если вы лежите на смертном одре и уже чувствуете холодное дыхание загробного мира на своем лице, вы обязаны будете, как китайский болванчик, покачать головой какому-нибудь «американскому другу», пришедшему проводить вас в последний путь, и синеющими губами елееле прошептать: «Все о’кей!»

Улыбка сидит на лице американца как приклеенная. Но только не в сабвее. Там жизнь совсем иная. Там — царство бедности и нищеты. А значит, и радоваться особенно нечему.

Гриша, вглядываясь в лица пассажиров в нью-йоркском метро, уже давно пришел к выводу: бедность — безобразна, богатство — изящно, восхитительно.

В метро — сплошь некрасивые, даже уродливые физиономии, как на подбор. Низенькие, кривоногие пуэрториканки, раскрашенные, словно чучела; неуклюжие китайцы с плоскими лицами; дряхлые евреи со слезящимися глазами; неопрятно одетые негры со зверскими или же, наоборот, жалкими физиономиями. Даже молодые люди, ездящие в нью-йоркском метро, некрасивы. Молодость, которая сама по себе прекрасна, здесь непостижимым образом обретает отвратительные черты. Здесь разгуливает пьяная, обкуренная и напичканная всякой гадостью агрессивная молодость.

Зато в центре, в Манхэттене, на Пятой авеню этих людей не встретишь. По Пятой авеню вдоль витрин шикарных магазинов толпами ходят только красивые люди. Они изысканны, грациозны, богато одеты, они улыбаются обворожительными улыбками, не стесняясь показывать ровные белоснежные зубы. Манекены в витринах кажутся их собственным отражением. Они блистательны! Это вам не нью-йоркский сабвей.

Гриша огляделся. Он искал глазами своего босса. Народу было не так уж много. Да и среди всего этого сброда легко было отыскать одетого в элегантный бежевый костюм Бакатина. Он стоял на платформе спиной к Грише и разговаривал с каким-то высоким, тоже очень прилично одетым моложавым мужчиной. Гриша посмотрел на него с неудовольствием, такие люди, по мнению Гриши, отлично подходили под характеристику «хлыщ и пижон».

«Да, все равно ничего не услышать», — Гриша махнул рукой и отвернулся.

Стоял какой-то непрекращающийся гул. Гриша еще раз с отвращением окинул взглядом подземную станцию. К слову говоря, у него слезы готовы были навернуться на глаза, когда он вспомнил московское метро. Да! Вот это метро так метро, наверняка лучшее во всем мире. Просто музей! Не станции, а сказочные дворцы. Стены из мрамора, люстры, как в театре. И даже люди поприятнее, чем здесь. Тут могут ограбить, зарезать, столкнуть под поезд. И никто не вступится, потому что каждому дорога своя собственная шкура. А на другого наплевать. Здесь волей-неволей с опаской вглядываешься в лица, напряженно вспоминая, не их ли ты видел вчера по телевизору в вечерних новостях, в рубрике «Их разыскивает полиция».

«О! Вот он, символ нью-йоркского сабвея», — подумал Гриша, глядя на опухшего от пьянства негра, одетого в какие-то лохмотья, из-под которых высовывались его босые, в струпьях, ноги. Он храпел, пуская пузыри, на скамье, а вокруг валялись пустые банки из-под пива.

— Эй, ты! — услышал Гриша где-то рядом с собой.

Он повернулся. Рядом с ним стоял хлипкий пуэрто-риканский подросток с наглым выражением лица. В его руках была пустая жестяная банка. «Сейчас попрошайничать станет, — пронеслось у Гриши в голове. — Какого черта я здесь стою, надо уже идти обратно».

— Мужик, ты гомик? Хочешь клиента подыщу? — Глаза подростка горели озорством, а челюсть двигалась, гоняя во рту жвачку.

— Ну-ка, свали отсюда, недоносок гребаный, — проговорил Гриша так зловеще, как умеют только отмотавшие на зоне не меньше десятка лет. Причем проговорил это на чисто русском языке.

Но по выражению лица пуэрто-риканского ребенка можно было подумать, что он понял все и каждое слово в отдельности. Незнакомый язык, тон, каким все было сказано, зверский вид и Гришина физиономия сделали свое дело. Подросток слегка попятился.

— Ша! — для пущего эффекта выкрикнул Гриша, делая пальцы козой.

Подросток припустился бежать. «Ну а теперь пора отсюда сваливать самому, пока это милое дитя не привело своих многочисленных старших братьев, их друзей и друзей их друзей», — подумал Гриша.

Милое дитя, убегая, кричало что-то угрожающее Грише, но что именно — он так и не смог разобрать из-за гула приближающегося поезда.

Зато Гриша увидел другое. Человек, разговаривающий с Бакатиным, приобнял его, будто для прощания, усмехнулся и… и…

Не может быть?!

…легонько толкнул его. Бакатин нелепо замахал руками, пытаясь сохранить равновесие, но не удержался и упал… Прямо под наезжающий поезд.

Человек пять охнули одновременно. Какая-то негритянка пронзительно закричала, закрывая лицо руками. Дико завизжали тормоза поезда.

Гриша не знал, что ему делать. В первое мгновение он ринулся к своему боссу, вернее, к тому месту, где Бакатин только что стоял, но на полпути остановился и в замешательстве застыл на какое-то время. Трудно было сказать, что именно остановило Гришу, то ли вид крови, которой он боялся, то ли сознание того, что он уже ничем не поможет, ничего не сможет предпринять…

Мимо него пробежала негритянка с воплем:

— Полиция! Кто-нибудь, вызовите полицию!

Только тогда Гриша более или менее пришел в себя. Он стал искать глазами того «хлыща», но его и след простыл. В голове Гриши вихрем проносились мысли: «Кто это был? Что мне говорить в полиции? Убийство?! Описать им этого подонка? Черт! Я не хочу закончить свои дни вот так же, под колесами поезда, или с простреленной башкой. Или рассказать? Кто меня видел? Ни Бакатин, ни этот пижон понятия не имели, что я за ними наблюдаю. А вдруг это просто несчастный случай? Вдруг тот, второй, просто по-дружески, по-приятельски хлопнул Бакатина по спине, и все. И не думал, что Бакатин не удержится и упадет, а потом испугался и убежал. Может такое быть? Вполне, — уговаривал себя Гриша, — вполне такое может быть… Да что я мелю?! Черта с два он по-дружески его похлопал. Друзья не хлопают так, чтобы человек свалился под поезд! Да и рожа у него такая была, что, видно, все подстроил, гад! Только вот с полицией встречаться в очередной раз не хочется. Стоп! Гришаня, друг, возьми себя в руки! Народу-то много! Кто-то ведь обязательно увидел, что его толкнули. Ладно, останусь на некоторое время, прощупаю почву. Только спокойно, главное — спокойствие».

Он подошел к толстой пуэрториканке с бигудями на голове («Боже мой! У нее на голове бигуди! В Москве бы ее, наверно, милиция из метро вывела!»), вытирающей слезы несвежим носовым платком и спросил:

— Что случилось?

Женщина посмотрела на него такими глазами, будто Гриша был тем единственным американцем, который еще не знал, что на Соединенные Штаты сбросили ядерную бомбу, и из ее рта полился нескончаемый поток слов. Она говорила с такой скоростью, что Гриша смог только в общих понять чертах то, что она говорила.

— Я стояла совсем рядом, — захлебывалась она. — И вдруг он покачнулся! Он, наверно, был пьян! Он замахал руками, широко открыл глаза! Если бы он был трезв, он бы удержался, но его подвела его правая нога! Она подвернулась, и он рухнул прямо под поезд! Господи! Какой ужас! Кровища так и брызнула! Я не могу об этом вспоминать!

— А вы случайно не обратили внимание, с ним рядом кто-нибудь стоял? — осторожно поинтересовался Гриша.

— Что? С ним рядом? Не знаю… Я, я была совсем рядом. О, это просто ужас! Он так взглянул на меня! Будто ждал от меня какой-то помощи! Я никогда не забуду этот взгляд!

«Н-да, очень наблюдательная женщина, — подумал Гриша. — То, что у него подвернулась нога, и то, как он взглянул на нее, она заметила, а вот что его толкнули под поезд, на это она внимания не обратила».

— Значит, вы уверены, что это несчастный случай?

— А что же еще? Стойте, вы думаете?.. Да как вы можете! Я стояла в трех метрах от него! Да как у вас совести хватило! — И она вновь залилась слезами.

Гриша быстренько ретировался от нее подальше.

Из кабинки водителя вывалился молодой человек. Он сел прямо на пол и, обхватив голову руками, стал раскачиваться из стороны в сторону. Вероятно, в его практике это был первый подобный случай.

Буквально за одну минуту на станции собралось столько народу, сколько не бывает, наверно, даже в час пик.

— Почему не убирают поезд?

— Почему не достают тело?

— Может быть, он еще жив?

— Сколько человек упало? — раздавалось со всех сторон.

И Гриша тоже задавался одним из этих вопросов.

— Почему не достают тело? — спросил он у огромного, объясняющего что-то всем одновременно негра.

— Вот приедет полиция и достанет, — уверенно произнес тот.

— А если он еще жив?

Негр только критически оглядел Гришу с ног до головы, словно какого-нибудь неандертальца.

Не прошло и пяти минут, как появилась полиция. Всех отогнали от поезда не меньше чем на пять метров, свидетелей происшествия просили остаться для дачи показаний. Правда, остались не только свидетели, но и просто любопытные, так что Гриша мог безнаказанно ошиваться среди множества людей и слушать, что очевидцы рассказывают полиции.

Первой, захлебываясь слезами, говорила пуэрториканка в бигуди. Ее версию Гриша уже слышал. Потом рассказывала негритянка, та, что побежала искать полицейских:

— Я поняла, что произошло, только тогда, когда поезд с диким свистом затормозил. Я ничего не видела… Только падающего мужчину и затормозивший поезд. И сразу же побежала звонить вам…

— Вы не видели, может быть, его кто-то толкнул? — прозвучал резонный вопрос полицейского.

Гриша удвоил внимание.

— Я не знаю… Я не видела… Я увидела только тогда, когда он стал падать… И сразу же побежала звонить вам…

— Да мы поняли, поняли уже. Но, может быть, вы обратили внимание на что-нибудь подозрительное? С ним рядом, совсем рядом никого не было? Или, может быть, вы заметили, как кто-то убегает?

— Нет, ничего я не видела… Пробежал мальчишкапопрошайка, но далеко от этого мужчины.

При словах о мальчишке-попрошайке Гриша втянул голову в плечи и спрятался за широким плечом стоящего впереди негра.

— Да он сам прыгнул, — влез в разговор какой-то молодой человек с пакетом в руках.

— Вы видели? — оживились копы.

— А чего там видеть? Стоит себе человек, все нормально. Но тут идет поезд, и человек падает. Почему бы этому придурку не упасть раньше или позже?! Но нет, он падает именно тогда, когда приближается поезд. Случайность? Ничего подобного! Не бывает таких случайностей! Ясно же, самоубийца, мать его.

— Спасибо, ваши показания очень ценны. Но, может быть, это не несчастный случай и не самоубийство?

— А что же?

«Вот дебил!» — пронеслось у Гриши в голове.

— Ну, быть может, его кто-то толкнул?

— Кто же?

— Как раз наша задача это выяснить. Людей много. Вы не заметили ничего подозрительного?

— Да перестаньте! Шутите? Что, правда убийство?

— Возможно.

— Круто!

— Дегенерат! — тихо ругнулся Грингольц.

Все остальные «свидетели» говорили примерно одно и то же: видели, как падал под поезд; ужас; наверно, был пьян или самоубийца; нет, кажется, никого рядом не было, а может быть, и был кто-то, не запомнили, но, скорее всего, никто его не толкал, просто так получилось, несчастный случай.

«Что же это такое?! — психовал Гриша. — Никто ничего не видел! Я один?.. Ну нет. Никто — ничего, а я что, самый умный? Мне лишние разговоры с полицией не нужны. Да и с другими персонажами тоже. Я где должен был ждать этого чертова Бакатина? Наверху, в машине! А что, спрашивается, я здесь делал? Кому теперь объяснишь? Ну нет, мне моя шкура дорога! Я, как положено, ждал его в машине и ничего не видел, ничего не знаю. Все, я — обычный шофер!»

Уже почти равнодушно Гриша следил за тем, как вытаскивают из-под поезда тело, все обернутое в белую материю, с красным разводом на боку. Как белая, словно чистый лист бумаги, рука вываливается из-под этой простыни. Как ее убирают обратно. Как потом тело засовывают в черный непроницаемый мешок и глухо застегивают на этом мешке молнию. Как беззвучно раскачивается из стороны в сторону машинист. И как его отпаивают какими-то таблетками. Все.

Находиться здесь больше не имело никакого смысла. Тем более что Гриша заметил несколько злобно смотрящих на него молодых пуэрториканцев и вспомнил про «милую малютку», предлагающую ему клиентов нетрадиционной ориентации.

Он быстро поднялся на улицу, сел в свой «крайслер» и рванул с места.

Был уже поздний вечер. Дождь косыми струями хлестал по лобовому стеклу, прохожие под зонтами разбегались по домам. Гриша Грингольц тоже мчался в свою скромную, предоставленную ему службой по надзору за бывшими заключенными, квартиру.

Дома он, не раздеваясь, ничком бросился на кровать. Его немного мутило. Мысленно он все возвращался туда, в нью-йоркский сабвей. Заново прокручивал в голове случившееся. Перед глазами стояло завернутое в белую простыню с красным пятном на боку тело и… и… зловещая усмешка убийцы Бакатина.

«А может быть, все-таки не было никакого убийцы? Может, и вправду несчастный случай? Да и вообще, может быть, всего этого не было? Приснилось, померещилось, показалось?»

Он усмехнулся. Нет. Уж слишком все реально для видения… да и для несчастного случая тоже.

Гриша поднялся с кровати, откашлялся (при тошноте это всегда ему помогало) и прошел на кухню. Там извлек из холодильника початую бутылку «Столичной», налил две трети стакана и залпом маханул до дна. Потом с силой выдохнул воздух, и содержимое стакана теплом разлилось по всей груди.

Гриша вернулся в комнату, сел около телефона и тупо на него уставился. Потом, видимо до чего-то додумавшись, встал, нашел в коридоре свою барсетку, достал из нее бумажку с московским телефоном, зачем-то пару раз прочел его вслух и набрал номер.

Через несколько минут его соединили.

— Да, я слушаю, — раздался в трубке приятный женский голос.

— Мм, — замешкался Гриша и даже хотел положить трубку, но передумал. — Здравствуйте, будьте добры Бакатину.

— Бакатину? — с некоторым удивлением переспросил женский голос.

— Ну да, с Майей Бакатиной я могу поговорить?

— А… Ну тогда это я. Слушаю вас…

2

Москва. 2002 год, осень.

Директор частного сыскного агентства «Глория» Денис Грязнов, по пояс обнаженный и завернутый в простыню, уже полчаса рассеянно бродил по высшему мужскому разряду Сандуновских бань. Несмотря на то что офис «Глории» находился на той же, что и Сандуны, Неглинной улице (недалеко от здания знаменитого «Лукойла»), Денис в Сандунах был впервые после их генеральной реконструкции. И, надо сказать, поначалу он испытал некоторый шок от немыслимой роскоши этого «дворца отдыха и здоровья». Правда, довольно быстро он привык к ослепительному великолепию интерьеров и уже не задирал голову, чтобы рассмотреть искусно восстановленные резные потолки из красного дерева в общем «готическом зале» и не застывал перед отреставрированными витражами на окнах, сохранившимися еще с дореволюционных времен.

Стоя перед зеркалами в удивляющем своими узорами «турецком зале», Денис упер кулаки в бока, напряг отдельно бицепсы, отдельно трицепсы, поиграл мышцами на груди и остался вполне удовлетворен своей физической формой. В огромном, от пола до потолка зеркале в резной старинной раме он увидел высокого мужчину двадцати семи лет, выглядевшего весьма представительно даже в таком виде. Широкие плечи, рельефная грудь, мускулистый подтянутый живот и дельтовидные мышцы выдавали в нем неравнодушного к спорту человека; взгляд темно-синих выразительных глаз был волевым, широкие скулы покрыты пятнами румянца. Правда, Денису всегда не нравился его продолговатый подбородок, но вроде бы есть такая точка зрения, что подбородок свидетельствует о целеустремленности, незаурядных волевых качествах, и эта мысль несколько утешала. Зато он с гордостью носил на голове отливающий темной медью ежик, и у него никогда даже мысли не возникало стесняться того, что он рыжий.

Денис нахлобучил на голову фирменную «сандуновскую» войлочную шляпу и отправился погреться в русскую парилку, повдыхать терпкие ароматы пихты и эвкалипта. Выйдя из парной, он с воплем пару раз окунулся в ледяной купели, а после проплыл из конца в конец большой, двенадцать на шесть метров, бассейн.

Несмотря на воскресный день, посетителей в общем зале высшего разряда было немного, почти вся публика этого банного дворца разместилась в 13 отдельных кабинетах, впрочем, как и сам Денис, которого пригласил в Сандуны его родной дядька, начальник Московского уголовного розыска, генерал-майор Вячеслав Иванович Грязнов. Племянник-то пригласить пригласил, а сам запаздывал. Впрочем, чему удивляться, у больших людей — большие дела (скажем потрепаться с дядей Саней, в миру — старшим следователем Управления по расследованию особо важных дел Генеральной прокуратуры А. Б. Турецким и к тому же — государственным советником юстиции 3-го класса, то бишь тоже генералом).

Обмахиваясь шляпой, Денис вернулся в роскошный трехместный кабинет, прилег на белый кожаный диван и протянул руку к телефонной трубке:

— Банщика и официанта в шестой кабинет, — сказал он и, сам слегка изумившись своему невесть откуда взявшемуся барскому тону, на всякий случай добавил: — Пожалуйста.

Хотя последнее он вполне мог и не добавлять, так как за «пожалуйста» банщики-мойщики, профессиональные парильщики, массажисты, маникюрши и прочие специалисты, здесь, естественно, не работают. Любые услуги придется оплачивать: по таксе или весомыми чаевыми; хотя бы за те же выданные Денису две простыни, шляпу, два огромных полотенца и шлепанцы. Хотел было Денис попросить у банщика еще и махровый банный халат, в каких здесь многие ходят, но решил, что в халате он будет смахивать на буржуйского жлоба, и отказался от этой затеи, удовольствовавшись тонкой широкой простыней.

Денис на несколько секунд закрыл глаза и расслабился. Интересно, что дядька собирается рассказать, зачем пригласил его сюда? Может, хочет работенку подкинуть, что было бы весьма кстати.

Десяток лет назад врио начальника МУРа Вячеслав Иванович Грязнов, серьезно поссорившись с высокопоставленными чинами МВД, намеревался было уйти из МУРа и в качестве одного из путей к отступлению открыл свое маленькое частное сыскное агентство, назвав его собственным именем «Слава», что по-латыни — «Глория». Но профессиональные недопонимания (правда, не без помощи высших правительственных инстанций) через какое-то время все же удалось преодолеть, и Грязнов-старший продолжил руководить МУРом. «Глорию» же он передал любимому племяннику, сделав его директором агентства и, стало быть, ответственным за всё и за вся. И под чутким руководством Дениса данное агентство сыщиков уже не первый год кое-как сводило концы с концами. Бывали, впрочем, времена, что в «Глории» на работу неделями никто из сыщиков не выходил, потому что просто не было ее, работы.

Денис открыл глаза и, к своему удивлению, увидел бесшумно, словно по волшебству, возникших перед ним крутобедрую в супер-пупер-мини-юбке официантку Свету — ее имя было обозначено вышивкой на кружевном белоснежном передничке, — и крупногабаритного, почти двухметрового молодого парня в ослепительно-белой униформе и такой же круглой белой тюбетейке на голове; вышивка на его нагрудном кармане гласила: «Тимур».

Света сладко улыбнулась, протянула Денису толстое меню и открыла блокнотик:

— Чего желаете?

Денис быстро полистал несколько страниц и с силой захлопнул сей талмуд:

— Светик, это не меню, а какая-то кулинарная энциклопедия, я не могу все это читать. Лучше на словах, что у вас выпить и закусить?

— У нас все! — радушно объяснила Светик. — Любые горячие и холодные закуски, алкогольные напитки — двести десять видов, от тридцати марок пива до коктейлей, текилы и сакэ; безалкогольные напитки — около семидесяти наименований…

— Ого! Ну хорошо, пусть будет какое-нибудь пиво, «Очаковское» например, две кружки… Рыбка красная какая-нибудь, вобла… — наугад начал перечислять Денис.

— Вобла, — быстро записывая, повторила Света.

— Что, и вобла есть? — удивился Денис.

— Конечно.

— Ну вы, блин, даете! Ну, раз и правда все есть, пусть тогда душа развернется: значит, мой приятель, который запаздывает, он любит коньяк КВВК и маслины, мне водку «Финляндия», но непременно со слезой. Она, конечно, безвкусная, но не хочу пьяным париться, грибочки маринованные…

— Опята, маслята, белые, шампиньоны… — затараторила было Света, но Денис ее прервал:

— Да любые! Ну хорошо, пусть будут опята. Чегонибудь из салатов и горячее — какой-нибудь нежный шашлык, на твое усмотрение. Еще «боржоми» обязательно и клюквенный сок.

Света захлопнула блокнотик и, размашисто виляя бедрами, по-хозяйски принялась пододвигать к белому дивану длинный низкий стол на колесиках, инкрустированный перламутровыми цветами. Справившись со столом, она, усиленно раскидывая свои роскошные бедра по сторонам, удалилась.

— Если понадобится парильщик, то я свободен, — сказал дожидавшийся, когда Денис обратит на него внимание, Тимур.

— Ладно-ладно, это потом, а пока принеси, Тимур, для моего друга все, что нужно: халат, полотенца там всякие, надеюсь, он скоро подъедет.

— Сей момент. — Тимур исчез так же бесшумно, как появился.

Денис поднялся с дивана и стукнул костяшками пальцев по инкрустированным красным деревом панелям — дуб или бук, определил он; затем дернул за старинную медную ручку. Как он и предполагал, под инкрустированной деревянной панелью оказался маленький холодильник, в котором лежали упаковка немецкого аспирина и пачка презервативов.

Кроме закамуфлированного холодильника в просторном кабинете находились два резных шкафа для одежды, два белых кожаных дивана — мягкий и твердый, — три таких же белых кресла; телевизор с видео, телефонный аппарат, два изящных торшера, два огромных зеркала. Висели картины — пейзаж на закате и обнаженные купальщицы на озере.

— А этот артист, кстати, сегодня у нас будет, — раздался за спиной Дениса, засмотревшегося на картину с купальщицами, голос Тимура, который принес шлепанцы, шляпу, халат, ворох простыней и полотенец.

— Какой артист?

— Который «ну вы, блин, даете», и еще этот хохмач, Ширвиндт, но тот, который отец, а не который сын, тот, что про собак по телевизору. А отец у нас завсегдатай, он тоже на сегодня кабинет заказал.

— Ну, поздравляю, — пожал плечами Денис, — автографы я брать не собираюсь, знакомиться — тоже. Надеюсь, ваши артисты отдохнуть не помешают?

— Нет-нет, они всегда тихие, если, конечно, не переберут.

— Прямо как простые смертные, — съязвил Денис. — У меня пока все, Тимур… О, да как вас много, — улыбнулся Денис вошедшей с подносом на руке Свете и второй официантке, что катила раздаточный столик с яствами, и попал впросак. Вторая официантка была откровенно страшненькая и плоская как доска.

Инкрустированный стол начал быстро заполняться бутылками, рюмками и тарелками с салатами. Чтобы не мешать, Денис вновь прилег на диван и прикрыл глаза, притворившись расслабленным после парной. Сделал он это по двум причинам: во-вторых, чтобы не видеть страшненькую, а во-первых, принялся представлять, как смахнул бы супер-пупер-мини-юбку со Светы и… что бы он увидел? Ничего нового и необычного, конечно, но нарисованной воображением картиной Денис остался вполне доволен.

— Не спи, племяш, замерзнешь! — раздался над самым ухом голос Вячеслава Ивановича — крепкого пятидесятилетнего мужчины с коротким, как у Дениса, ежиком пегих волос на голове. — А в бане это не годится.

Приподнявшись с дивана, Денис крепко пожал протянутую руку:

— Ну, какие люди и без охраны!

— Зачем мне охрана, ты же сам охрана.

— Да-а, Вячеслав Иваныч, давненько мы не виделись, видно, ты подзабыл, что я не охрана, а детектив.

Несмотря на родственные отношения, а может, и благодаря им, Денис искренне уважал дядю, но не за генеральский чин, а за высочайший профессионализм и изрядный опыт. Возможно, благодаря этому отношения у них были скорее дружески-коллегиальными, чем родственными.

— Ты — детектив? Во-он оно как!.. Это круто, как выражается нынешняя молодежь, — язвительно протянул дядя, скидывая рубаху и аккуратно вешая ее в резной шкаф для одежды. В его ироничной интонации Денис учуял скрытый подвох. — Замечательный стол, спасибо, барышни. — Грязнов-старший проводил взглядом официанток. — Эта твоя Света меня чуть бедром не опрокинула.

— Она не моя, — сморщил нос Денис.

— Понял, еще не твоя, — снимая брюки и облачаясь в халат, пошутил Вячеслав Иванович. — Извини за задержку, как воскресенье — так сразу неотложные дела. Вездесущий следователь Турецкий из Генпрокуратуры сумел-таки отловить меня по мобильному, на твое счастье. Дайка пива глотнуть…

Денис не понял, что значит «на твое счастье», но решил не задавать лишних вопросов. Он поднял свой бокал с огромной шапкой пены и легонько стукнул его о бокал дяди:

— За встречу?

— Ага, — Грязнов-старший с шумом сдул пену и сделал два крупных глотка. — Лепота-а!.. Дорогой Денис, я пригласил тебя в сей храм, чтобы устроить тебе помывку… — без перехода вкрадчиво начал дядя.

— Ну, я вроде понял, — улыбнулся Денис.

— …мозгов.

— Как чувствовал!

— Не хвались, боярин. Интуиции тут никакой не надо, чтоб чуять головомойку.

— Дядя Слава, так я ж исправлюсь. Или нет?

— Причем прощальную головомойку, — строго добавил Грязнов-старший.

— Как это? Это почему прощальную?!

— Я решил закрыть «Глорию».

— Ты, дядя Слава, шутник, конечно, — не удивился Денис, отставив бокал, пиво сразу показалось ему пресным и кислым. Однако дядя, кажется, совсем не шутил.

— Нет, я, конечно, не против, чтобы ты тусовался в «Глории» хоть до пенсии. Но мне жаль твой талант юриста и губить его я не позволю! — сурово отчеканил Вячеслав Иванович. — Каким, например, последним делом занималась «Глория»?

— Розыскными мероприятиями, — словно школьник, не выучивший урок, едва слышно ответил Денис.

— Какими?

— Угнанный «мерседес» искали, — еще более помрачнел Денис. — Вячеслав Иванович, могу представить письменный отчет о работе, проделанной за полугодие.

— Еще не хватало. И нашли?

— Нашли.

— Поздравляю. И сколько?

— Что «сколько»?

— Сколько заработали?

— Три тысячи баксов, — вздохнул Денис.

— На всю компанию? Всего-то?

— Но я же не могу обдирать клиента как липку! Искали старенький «мерседес», девяностого года выпуска, ну, что я могу поделать? Если б еще «мерседес-брабус» или джип какой-нибудь навороченный…

— Позор моим сединам на груди, — заметил Грязнов-старший. — Стыдно мне за тебя, Денис.

— Хоть ты, Вячеслав Иванович, и начальник всех начальников… — решил вдруг пойти в наступление Денис.

— И мочалок командир, — добавил Грязнов-старший, сделав очередной крупный глоток.

— Но я ведь могу и не подчиниться. Я не хочу закрывать «Глорию»! По всем документам, а значит, и по закону, я являюсь директором и владельцем агентства. А перед законом у нас, кажется, все равны…

— Вот тебе анекдотец про закон. Вернее, не анекдот, а быль, — ухмыляясь, перебил племянника Вячеслав Иванович. — Лет двадцать пять назад один сотрудник ГАИ работал на посту на площади Дзержинского — это мой давний знакомый, сегодня он высокий чин в московском ГИБДД. А тогда он только-только закончил учебу и был полон энтузиазма поддерживать идеальный порядок на вверенном ему участке. И вот раз едет черная «Волга», номера обычные, не номенклатурные, и водитель нарушает правила, пересекает не там, где положено, сплошную осевую линию. Наш инспектор тут же останавливает машину. Выходит пассажир, высокий солидный мужчина с депутатским значком на лацкане пиджака. «Я — Конотоп», — говорит он. А Конотоп в то время был Первым секретарем Московского обкома партии. Но наш гаишник ничуть не смутился: «А у нас, товарищ Конотоп, перед законом все равны», — уверенный в своей правоте, отвечает инспектор. Конотоп тут заулыбался и, похлопывая инспектора по плечу, говорит: «Сынок, у нас все равны только в бане…» И после паузы добавляет: «И то — я в одной, а ты — в другой…»

Денис коротко хохотнул:

— Согласен, насчет равенства всех перед законом — это я загнул, в полемическом, так сказать, задоре. Но мы-то с тобой в одной бане!

— Во, наконец-то дошло. Дошло?

— Не знаю, — неуверенно протянул Денис.

— Ну соображай. Мы с тобой в одной, причем лучшей бане Москвы, ты — племянник начальника МУРа, а занимаешься всякой ху…лиганской деятельностью! — вдруг рявкнул Грязнов-старший, сменив милость на гнев. — Короче, директор — ты, а закрываю «Глорию» — я. Вот так-то. Я уже неделю назад так решил.

— Но это же превышение властных родственных полномочий! — простонал Денис.

— Хм, может быть, очень даже может быть.

— Дядя Слава, ну дай еще шанс, как родственника прошу, — Денис почувствовал, как его уши стали гореть огнем.

— Кстати, какой у тебя там штат на сегодня — три калеки? — не слыша мольбы племянника, язвительно спросил Грязнов-старший.

— Почему, все здоровы: Филя Агеев, Демидыч, Кротов, Макс — он по-прежнему не вылезает из Интернета и отращивает бороду в собственный рост…

— А зарплата у них бывает?

— Конечно.

— Раз в три месяца?

— По-разному, — разглядывая свои босые ноги, буркнул Денис. — Ты, может, и прав, я никудышный директор. А что поделать, если почти все деньги сжирают телефонные счета, свет, аренда офиса, бензин… А толстые клиенты не так уж часто случаются.

— Хитрый ты, племянничек, знаешь, что чистосердечное признание смягчает приговор, — заулыбался Вячеслав Иванович. — Постой, а Крот — кто это такой? — притворно запамятовал дядя.

— Ты же сам пригласил его когда-то в агентство. Алексей Петрович Кротов, суперсыщик!

— А-а, припоминаю. И он у тебя занимается старыми угнанными стиральными машинами?! — снова рявкнул дядя Слава.

— А что мне делать?

— В глаза смотреть!

— Не могу, мне уже действительно стыдно.

— Разжалобить хочешь, не выйдет! Если бы «Глория» занималась чистой охраной, одной «личкой», я бы еще согласился. Опытные телохранители со стажем и хорошими характеристиками всегда нарасхват. Набрал бы отставников-спецназовцев, подучил бы, сам сидел бы в кабинете, бумажки перебирал, не жизнь — красота! Тебе самому я, конечно, не позволил бы заниматься охраной, потому что не хочу увидеть тебя в гробу. Но у вас ведь не тот профиль и не тот уровень. Вы талантливые мужики-сыскари, зубры, можно сказать, и не имеете работы по своим зубам! А я, в отличие от некоторых, чувствую моральную ответственность за то, чтоб были востребованы классные специалисты-следователи. Кротова пристрою в РУБОП, о чем я с начальством предварительно договорился, там собраны очень опытные сыщики, его место там. Думаю, что он не откажется. Демидыча — в СОБР, Филиппа Агеева возьму в МУР, к себе.

— А меня? — криво усмехнулся Денис.

— Тебя оставлю здесь, в бане, швейцаром при дверях.

— Не поймешь тебя, Вячеслав Иванович, то говоришь, что жаль мой талант следователя, то в баню отсылаешь, — буркнул Денис.

— Ладно, не вешай носа, для тебя мы тоже что-нибудь придумаем.

В этот момент за стеной кабинета послышались возбужденные голоса и истошный крик: «Не брал я, хоть зарежь!» — это кричал банщик Тимур.

— Ну вот! — заулыбался Вячеслав Иванович. — Я же говорил, что придумаем. Там у кого-то трусы пропали, детектив требуется. А что ты ухмыляешься? В пятизвездочных московских отелях уже давно есть собственные детективы, так почему в лучшей московской бане не может быть сыщик, для престижу, так сказать? Случайно не хочешь раскрыть преступление века?

За стеной кабинета возбужденные голоса начали затихать, правда, Тимур все еще не унимался, повторяя: «не знаю», «не видел», «не может быть!»

— «Глухаря» вешаешь, начальник? — мрачно протянул Денис.

— Смотрю я, и жалко мне тебя стало, Дениска, совсем ты какой-то убитый. А давай так: если раскроешь сейчас преступление века, тогда я не буду закрывать «Глорию».

— Серьезно? — брови Дениса взлетели вверх.

— Абсолютно. Как шведская водка.

— А то, что раньше говорил, это просто головомойка?

— Допустим. Но последняя. Договорились? Не находишь пропавшие трусы — мы агентство закрываем, найдешь — в последний раз помилую, что делать, я же добрый.

— Да ты не дядя, а золото брильянтовое! Там наверняка какая-нибудь бытовуха, а это мне как два пальца об асфальт. Договорились?

— Коне-ечно, что-то большее ты уже и не потянешь, квалификацию потерял, — ехидно протянул Грязнов-старший.

Но Денис уже его не слушал, схватив телефонную трубку, он почти прокричал:

— Пожалуйста, Тимура в шестой кабинет, срочно!

— Если повезет тебе, тогда надо будет «Глории» работенку какую подкинуть.

— Только международного масштаба! — весело добавил Денис.

— Ладно, придумаем и международного, — многозначительно пообещал Вячеслав Иванович.

Тут быстро вошел банщик Тимур, белая тюбетейка на его голове сдвинута набок, а угольно-черные глаза были круглыми и злыми.

— Тимур, ты что там стащил, признавайся, — с ходу начал допрос Денис.

— Стащил, как бы не так! У одного часы какие-то кремлевские пропали, он говорит, что часы были в бумажнике, который он мне отдал в сейф положить. Я и положил бумажник в сейф, а часы-то он не давал! Я ему бумажник сейчас принес: деньги, естественно, все на месте, но часов-то он не клал в бумажник, иначе где же они?! А он уверяет, часы были в бумажнике!

— Выходит, кто-то другой часы прихватил? — спросил Денис.

— Исключено! — вдруг сразу разволновавшись, с легким татарским акцентом громко зашептал Тимур. — У нас ведь только солидные клиенты! Конечно, публика бывает всякая, но исключено…

— Па-адажди, родной, — прервал Денис, — я что-то не понял: у вас публика только солидная или у вас публика всякая, должно быть что-то одно.

— Я и говорю, что у нас только всякая… солидная публика! — быстро нашелся Тимур. — Конечно, у нас и криминал отдыхает, но какой! Клиент из криминала высшей пробы — самые крупные и известные воры в законе и прочие уважаемые люди. Ну не может у нас быть, чтобы здесь работали карманники какие-нибудь с Черкизовского рынка — потому что такого у нас не бывает!

— Говоришь, только солидный криминал? — строго переспросил Денис.

— Однако, — пробормотал Грязнов-старший.

— Конечно, только высшие криминальные авторитеты, — подтвердил Тимур. — А еще всякие там дирижеры, академики. Архимандрит ходит два раза в месяц со своим референтом, а он, между прочим, член Священного сената…

— Синода, — поправил Грязнов-старший.

— Я и говорю! У нас пропажи исключены! И где могут быть эти часы — просто не знаю. Был, правда, однажды случай, что клиент сам дома водительские права забыл вместе с бумажником и поднял шум, будто в Сандунах украли. А потом позвонил жене и выяснил, что бумажник и права жена вытащила из кармана, ну, не дура ли? Извинялся потом, что на банщиков попер. Такое было. Но этот подмосковный купец все твердит: часы он снял, положил в бумажник и мне отдал, чтоб в сейф. Ну подумайте, зачем мне нужны его часы, пусть даже кремлевские? Да я самому Жан-Клоду Ван Дамму бутылку минеральной открывал, когда он в Сандунах был…

— Да, ты птица большого полета, — заметил Денис преувеличенно серьезно.

— Само собой, — не понял иронии Тимур. — Я своим местом дорожу, на чаевые не жалуюсь, и на меня тоже еще никто не жаловался. А Ван Дамму у нас очень понравилось, он почти четыре часа парился, даже опоздал на спектакль в Большой театр. Да если бы я хотел, я бы лучше у Ван Дамма часы стащил, на память. Я Ван Дамму и халат приносил, правда, парить его мне не доверили, его сам начальник смены парил…

— Хорошо, про Ван Дамма мы послушаем в следующий раз, — не выдержал Денис, который терпеть не мог Жан-Клода и все его фильмы.

— И Семен Фарада, это который «уно, уно момэнто», он свой день рождения тридцать первого декабря который год у нас в Сандунах справляет, — не унимался Тимур.

— А еще у вас и криминальные авторитеты отдыхают, — напомнил Грязнов-старший.

— Но у нас же только легальный криминал, это ж понимать надо!

— А-а, я действительно не понял. Раз легальный, это все меняет, веление времени, так сказать, — ухмыльнулся Вячеслав Иванович, обдумывая какие-то свои комбинации. — Легальный криминал, ну надо же!..

— Вот именно, — радостно закивал Тимур, — веление времени. И еще, как назло, наш начальник смены на вокзал уехал, родственника встречать. А он ведь знает, что сегодня начальник Московского уголовного розыска кабинет заказал. Вдруг прямо сейчас приедет? Что будет — не знаю! — развел руками Тимур.

— Да, за такую халатность на работе начальник МУРа тебя запросто и посадить может, — посочувствовал Денис.

— Не может, — успокоил Вячеслав Иванович, — гарантирую.

— Почему гарантируешь? Если ему пожалуются, он наверняка не станет разбираться, кто тут виноват, — горестно протянул Тимур.

— Я — начальник МУРа.

Челюсть Тимура беззвучно упала вниз, пару секунд он молчал, наконец кое-как собрался:

— А я думал, сначала подъедет охрана, сопровождение, референт…

— Увы, я не член Священного синода, — усмехнулся Вячеслав Иванович.

— Я, наверное, не то говорил, товарищ начальник. У нас никакого, даже легального криминала не бывает! У нас все тихо…

— Поздно, брат, отказываться от показаний, раз уже проболтался, — ехидно заметил Денис.

— Не волнуйся, Тимур, я и без тебя знаю, кто здесь бывает, — успокоил банщика Вячеслав Иванович. — А ты про часы вроде не врешь, что не брал, а? — Тимур отрицательно замотал головой. — Но если ты не брал и никто из посетителей не брал, так где они могут быть? — глядя на Дениса, спросил Грязнов-старший.

— Чего гадать, надо опросить потерпевшего и свидетелей, — поднимаясь, поправил на поясе простыню Денис, затем наклонился и негромко добавил дяде: — А ты мне — трусы, трусы… Тут часы, блин, кремлевские! Практически куранты.

— Я же говорил — преступление века, — не без сарказма парировал Вячеслав Иванович.

3

Нью-Йорк. 2000 год.

Дождь, мерзкий дождь шел весь день. Стучал по крыше, заливал лобовое стекло. Вода бежала по асфальту, пенясь и пузырясь, образовывая стремительные ручейки, которые объединялись в один широкий ревущий поток, несущийся по дороге. Грингольц дрожал от холода, хотя печка была включена на всю мощь. Он барабанил пальцами по рулю, озирался, непрестанно бормотал что-то себе под нос. Его безмерно раздражал непрекращающийся стук капель по жести и мутные водяные разводы на стеклах. На Гришу была возложена важная миссия, и он нервничал. Грингольц с детства не любил ждать. Только две вещи на свете могли довести его до исступления: ожидание и выбор. Гриша совершенно не умел этого делать. Проблема выбора, например между тапочками синего и зеленого цвета или заказа какого-либо блюда из меню в ресторане, вводила Грингольца в состояние глубочайшего ступора и оцепенения. Поэтому, отправляясь за покупками, он всегда предпочитал брать с собой кого-нибудь из знакомых, а в ресторанах всегда полагался на вкус официантов. Если же вдруг случалось такое, что помочь было некому, Гриша, напрягаясь изо всех сил, делал выбор наугад, а потом еще длительное время переживал и нервничал, что все сделал неправильно.

Ждать же Грингольц не любил потому, что ему все время казалось, что ждет он напрасно. Про него давно забыли, или нашли дела поважнее, или просто вовсе решили не приходить. Почему-то Гриша привык считать, что его скромная персона вовсе не заслуживает того, чтобы кто-то спешил к нему на встречу. Поэтому договариваясь с кем-нибудь, Грингольц всегда был в положении просящего, даже если встреча выгодна вовсе не ему.

А люди, которых ждал Гриша, все не появлялись, ручка кейса с деньгами, с большими деньгами, между прочим, жгла ладонь. Грингольц боялся даже на мгновенье выпустить его из своих рук. Столько денег в одном банальном чемодане! Раньше Гриша видел такое только в американских боевиках. Он никогда не понимал, как эти остолопы — национальные герои и крепкие парни — все время умудряются где-нибудь да потерять эти деньги. Перепутать кейсы, забыть в такси, позволить какому-нибудь мелкому воришке украсть их. «Уж я бы никогда такие деньжищи не упустил, — думал всегда Грингольц. — Я бы сумел их уберечь от всяких там покушающихся».

Гриша приспустил боковое стекло, огляделся: вокруг никого не было.

«Черт, куда все делись? Слишком сильно опаздывают. Когда едешь за такими деньгами, так не задерживаешься. Вот если бы я не появился, это еще было бы объяснимо, но тех господ я не понимаю. И почему отправили меня одного? Разве так положено? Что я смогу сделать один, если, не дай бог, непредвиденная ситуация? Буду кричать: „Спасите! Милиция!“? Или в лучших традициях американских боевиков один раскидаю по сторонам штук пятнадцать ублюдков, а затем, поставив ногу на голову одного из них, картинно произнесу: „Asta la vista, baby“?

Гриша хмыкнул. Картинка, нарисованная воображением, ему понравилась. Грингольц редко бывал героем. Говоря откровенно, никогда. И, если не считать его отважного поступка в детском саду, когда он храбро спас девочку от омерзительного рогатого жука, больше ситуаций, возводящих в ранг супермена, в Гришиной жизни не случалось.

Как-то внезапно Грингольцу вспомнилась эта девочка. Она всегда почему-то всплывала в памяти в очень важные моменты Гришиной жизни, хотя они не виделись уже лет пятнадцать. Но это была первая любовь Грингольца, а она, как известно, не забывается. Девочка носила нежное имя Алина, обладала огромными карими глазами и длинными каштановыми волосами.

Родители Грингольца всегда приводили Гришу в сад первым, и он, не двигаясь, стоял у дверей, дожидаясь свою подругу. Когда Алина приходила, дети не расставались до самого вечера и закатывали истерики с плачем и рыданиями, если жестокие мамы пытались разбить счастье влюбленных и развести по домам.

Потом они разошлись по разным школам, иногда созванивались и даже встречались по выходным под бдительным присмотром родителей. Потом мамы что-то не поделили между собой, и свидания закончились.

«Надо бы позвонить ей как-нибудь, — думал Грингольц. — Удивится, наверное. А может, и не узнает вовсе. Или замужем уже. А ведь клятвенно обещали друг другу, что поженимся, когда вырастем. Хотя чем черт не шутит! Приеду весь такой красивый из Америки и женюсь. Ну, например, сейчас скрываюсь с этими деньгами, мчу в аэропорт, беру билет на первый же рейс до Москвы и лечу. В России за пару сотен баксов делаю себе новые документы, можно даже решиться на пластическую операцию. Нет, операция потом, сначала иду к Алинке, трясу толстыми пачками долларов перед ее носом, всячески намекаю на свою состоятельность и обеспеченность. А когда она уже готова рыдать и рвать на себе волосы из-за того, что упустила такого гарного хлопца и вышла замуж за полное ничтожество, не способное обеспечить свою молодую жену, падаю на одно колено, протягиваю кольцо с бриллиантом каратов на пять и прошу ее руки. Затем непременно последуют сопли, слезы, объяснения в любви и клятвы в вечной верности. Закатим свадьбу человек на триста, но сами сразу же из ЗАГСа уедем в путешествие. А гости пускай едят и пьют за здоровье молодых без нас. Я же всегда говорил, что молодожены — самые несчастные люди в день свадьбы. Выдерживать скопище пьяных идиотов, бесчисленных родственников, каждый из которых норовит дать бесценный совет и отпустить тупую шуточку, улыбаться бесконечным гостям и малознакомым людям — это испытание тяжелое. И все в самый счастливый для пары день. Кошмар! Поэтому мы поцелуем мамочек и тетушек на пороге Дворца бракосочетания, смахнем слезы счастья с глаз и рванем в аэропорт».

Тут размечтавшегося Гришу передернуло, как от удара током: из бара, располагавшегося в доме, перед которым Грингольц припарковал машину, громко разговаривая, вышли трое. Гриша немедленно поднял густо затонированное стекло, но было поздно. Один из людей схватил двух других за рукава черных куртокбомберов, мотнул головой в сторону Гришиного автомобиля и начал что-то быстро говорить, размахивая руками.

«Чертовы латиносы, — Грингольц заерзал в водительском кресле. — Сейчас начнется».

Он не ошибся: в окно машины уже стучали.

— Чего надо? — глухо спросил Гриша через небольшую щель.

— Здорово, приятель. Что потерял в наших краях? Мы думали, что давно обо всем договорились и ты понял, что здесь тебе делать нечего. Или соскучился? Заехал навестить?

— Слушайте, я здесь по личным делам. Я больше не торгую дерьмом. — Грингольц еще сильнее вцепился в кейс.

— Ага, а здесь ты поджидаешь любимую мамочку, которая гостит у тетушки Пэм и пьет чай с черничным пирогом, — веселились давние недруги Грингольца — наркодилеры, принадлежащие к пуэрто-риканской мафии.

Когда-то давно, еще до тюрьмы, у Гриши действительно был неприятный разговор с этими ребятами. Грингольц забрел в их район, плохо зная строго регламентированные законы улиц. Просто какие-то сумасшедшие студенты выступали в защиту чего-то и организовали митинг на его улице. Везде кишели полицейские, как будто их согнали со всего штата, и торговля не шла. Пришлось перебираться к соседям. Тогда-то Гриша и встретил этих в первый раз. Возможно, Грингольца спасла все та же демонстрация. Нападать на человека в непосредственной близости от полиции этим ребятам не хотелось. Тогда договорились полюбовно: Грингольц работает в своем Бруклине и не кажет носа в Южный Бронкс. Гриша всегда добросовестно выполнял все условия этого договора, и больше столкновений не происходило. Хотя Грингольц был уверен, что его новые знакомые ждут не дождутся повода, чтобы исполнить то, что хотели сделать в их первую встречу. Но теперь, в новой жизни, Грингольц был совсем в другом амплуа и абсолютно забыл и о том давнишнем разговоре, и о возможных последствиях неожиданной встречи. Сейчас же, при появлении этих парней, все былое красной лампочкой сигнала тревоги зажглось в Гришиной голове, но он еще не потерял надежды объясниться.

— Ребята, я же говорю, что давно завязал с наркотиками. Я больше этим не занимаюсь. Просто жду приятеля, у меня здесь встреча.

— Послушай, Грин, нам абсолютно безразлично, что именно ты здесь делаешь. Ты нарушил условия, и это нам не нравится. Придется заплатить.

— За что? За то, что оказался в том же районе, что и вы? Таможней работаете? Я ведь вашему бизнесу не мешаю. Ничего не покупаю, ничего не продаю. Жду человека. Понимаете вы или нет?

— Понимаем, понимаем. Только разницы никакой. Как договаривались? Ты сюда ни ногой. Было дело? — латинос, глумливо улыбаясь, склонился над окном и дышал тяжелым смрадным дыханием прямо в лицо Грингольца.

— Было, — поморщился Гриша.

— А теперь ты здесь на двух ногах и даже четырех колесах. Нехорошо. Нужно как-то решать эту проблему.

— Сейчас уеду, — пробормотал Грингольц, но чувствовал, что так просто не отделается.

— Куда это? — поинтересовался один из латиносов. — Далеко ли? А мы думали, погостишь еще, пообщаемся. Давай-ка вылезай из машины.

— Еще чего, — огрызнулся Гриша и начал заводить автомобиль.

Парни окружили машину и не давали тронуться с места. Грингольц уже приготовился направить автомобиль прямо на них, как в боковое стекло автомобиля с огромной силой влетел булыжник, полетели осколки, стекло осыпалось на приборную доску. Чьи-то цепкие руки обхватили Грингольца и вместе с кейсом вытащили из-за руля на улицу. Все произошедшее дальше Гриша осознавал смутно. Он лежал лицом на асфальте, елозил щекой по холодной, мокрой, шершавой поверхности, машинально продолжая крепко прижимать кейс к животу. Ноги в тяжелых ботинках ожесточенно пинали его по почкам, голове, плечам, Грингольц захлебывался собственной кровью, надсадно хрипел, но почему-то наблюдал всю картину откуда-то сверху. Он видел свою маленькую скорченную фигурку на асфальте. Видел, как из-под головы разливается лужа крови, трое в черных куртках и широких джинсах топчут его тело ногами. Устав, один из них присаживается на бордюр тротуара и с интересом наблюдает за своими приятелями, затем поднимается и снова принимается за дело. Потом Гриша услышал голос:

— Все, хорош. Остановитесь. Помереть может.

— Так и пусть!

— Хватит, говорю!

— Ну ладно…

Последний голос прозвучал с явной неохотой. Грингольца перестали бить, перевернули на спину, выдернули дипломат из рук. Гриша уловил металлический звук открывающегося замка, кто-то удивленно присвистнул. Затем раздалась длинная тирада на непонятном Грингольцу испанском. И еще короткая фраза по-английски прозвучала над разбитой Гришиной головой:

— Вот теперь уходим и быстро.

А еще он увидел приближающийся к своему лицу ботинок с кованым мысом и отключился.

Через какое-то время Гриша пришел в себя. Над ним склонились какие-то люди. Толстая негритянка протяжно кричала тоненьким голосом.

— Перестань орать, дура, — зло прошипел Грингольц по-русски.

— Он пришел в себя, — сказал какой-то человек в очках, — кто-нибудь вызвал полицию?

— Не надо, не надо полиции, — Гриша пытался подняться с асфальта.

— Не двигайтесь, дождитесь врача, — приставала прыщавая назойливая девица.

— Помогите подняться, — бормотал Грингольц. — Мне нужно идти. Остановите такси.

Толпа окружила Гришу и напряженно молчала.

— Черт возьми! — рассвирепел Грингольц. — Неужели так сложно найти машину? Я же не денег у вас прошу!

Гриша был в отчаянии. Он не сомневался, что ктонибудь из этих тупоголовых янки непременно сейчас вызовет полицию и тогда неприятностей не оберешься.

Наконец один из сердобольных сочувствующих внял Гришиным просьбам, с трудом оторвал того от асфальта и поставил на ноги. Все закружилось у Грингольца перед глазами, и он бы упал снова, если бы Гришу не подхватили сильные руки и не повели к дороге. Затем его осторожно усадили в такси. Шофер все суетился и просил постелить газету на сиденье, чтобы Грингольц не испачкал чехлы своей кровью. Наконец машина тронулась, Гриша с трудом назвал адрес и снова потерял сознание. Таксист растолкал Грингольца уже на месте, тот достал из кармана несколько смятых купюр, бросил их на переднее сиденье, открыл дверь и вывалился на асфальт. Тут же из дверей магазина вышли двое безмолвных крепких парней, ни слова не говоря подняли Гришу на руки и внесли в здание. Там, в подсобке, его усадили в кресло, принесли мокрое полотенце, дали выпить стакан виски. У него перед глазами все поплыло, но почему-то полегчало. Все вокруг молчали. Грингольц, морщась, протер разбитое, искалеченное лицо, отбросил полотенце в сторону и произнес первые слова:

— Дайте зеркало.

— Не советую, Гришаня, испугаешься, — ответил один из парней.

— Я бы на твоем месте месяца два в зеркало точно не заглядывал, — добавил второй.

— Неужели все так плохо?

— Наверное, даже хуже, чем ты думаешь.

— Чудно. Давай тащи зеркало.

— Как хочешь, — первый направился к двери.

— Где Барс? — прохрипел Грингольц вдогонку.

— Здесь. Сейчас подойдет. Что случилось, расскажешь наконец? Или ты считаешь, что главный вопрос на повестке дня — твоя восхитительная морда лица? — ответили ему.

— Проклятые пуэрториканцы… — Грингольцу все еще было трудно говорить, и он махнул рукой.

Жест означал, что Гриша сейчас все расскажет в присутствии Барса, чтобы не повторяться.

В помещение вошел черноволосый плотный человек с орлиным носом, он чему-то улыбался и напевал под нос.

— Привет, Грингольц. Ты откуда такой красивый? — протянул он на мотив одной известной песни с легким кавказским акцентом.

— Из Бронкса.

— Чудесно. Ну, рассказывай, да? — продолжал петь человек.

— Я был там, должен был передать деньги Максу, заплатить за работу. Потом появились эти. Я знаю их. Им нужен был повод, видите ли, не понравилось, что я на их территории, — Гриша широко открыл рот и вдохнул воздуха, затем продолжил: — Избили, сволочи, думал копыта отбросил, забрали деньги…

Барс молчал, внимательно рассматривая Гришу.

— Теперь будут проблемы с Максом, — неуверенно добавил Грингольц.

— Пра-аблем нэ будет, — Барс глубоко затянулся сигаретой. — Все нам на руку. Расслабься, Григорий, да-арогой. Езжай домой, да? Ребята тебя отвезут, поправляй здоровье, да?

Затем бросил одному из охранников:

— Собирай народ. Чтоб к восьми все были. Поедем в гости без предупреждения, да?

— А мне что делать? — вяло поинтересовался Грингольц.

— Ты уже все сделал, брат. Я же сказал, езжай домой и успокойся. Все под контролем. Макс получит свои деньги, да?

Гришу подхватили под руки и вывели из комнаты.

4

В Южном Бронксе все затихло подозрительно рано. Перестали ездить машины, гулять люди и петь птицы. Мамашки с едва уловимой и необъяснимой тревогой в глазах вылавливали своих чумазых детей и тащили домой. К половине восьмого район вымер. Даже вечные уличные бродяги затаились в своих берлогах и не показывались на глаза.

Ровно в девять тридцать, тихо шурша колесами по асфальту, по главной улице вереницей проехали шесть черных машин. Одна за другой они остановились возле того самого бара, перед которым всего несколько часов назад жестоко избили Гришу Грингольца. Из головного автомобиля вышли четверо. Чеканными шагами они подошли к светящимся окнам и синхронно, как по команде, прикладами ружей ударили каждый свое стекло. Раздался звон, послышались крики и ругань. На улицу выбежали какие-то люди и тут же рухнули на асфальт от залпа оружейных выстрелов. Двери машин открылись, из них нескончаемым потоком выбегали люди и устремлялись в оконные проемы. Звучали непрекращающиеся выстрелы, пронзительные крики, в баре пытались отстреливаться. Но буквально в считанные секунды все было закончено. Установилась тишина. Люди Барса с брезгливостью на лицах перешагивали через мертвые тела, двое пытались вскрыть сейф.

— Эй, вы там, — раздалось снаружи, — тревога! Быстро все сюда. Тут толпа этих тварей, и они все прибывают. Лезут изо всех щелей, как тараканы…

Голос прервался выстрелом. Отовсюду неслась испанская брань. Прогремел взрыв, разноцветным пламенем заполыхал огромный черный «лендкрузер», из него выпрыгивали горящие фигуры и со звериным воем катались по земле.

— Граната? Что происходит? — кричал Толстый — поверенный Барса.

— Нет. Попали в бензобак, — отвечали ему сквозь невыносимый шум чьи-то голоса.

— Мочи всех, ребята! — Толстый метался, прячась за джипом, терзая мобильный телефон.

— Барс, братан, нужны еще люди! — орал он срывающимся голосом в трубку. — Только скорее, кореш, скорее! А то перемочат как каштанок!

— Ждите, да? — ответили в трубке.

Это было последнее, что услышал Толстый в своей жизни.

— Толстого задели, оттащите его куда-нибудь, — крикнул Вадик — высокий парень с разноцветными глазами.

— Уже незачем. У него дыра в голове размером с блюдце. Вадим, сними вон ту обезьяну за контейнером. Это он Толстого…

Железо прошила автоматная очередь, из-за контейнера вывалился кучерявый парень, почти мальчик, с пушком над верхней губой и мутными зелеными глазами. Его рука продолжала сжимать тяжелый черный пистолет.

Латиносы отступали. Появлялись свежие силы, люди Барса все прибывали и прибывали. Валил густой черный вонючий дым — горела резина. Выстрелы уже не смолкали, отовсюду неслись стоны и крики, лилась отборная брань на разных языках, кто-то просил о пощаде, кто-то испускал последний вздох. Асфальт был усеян стреляными гильзами и залит кровью. Пуэрториканцы сбивались в небольшие группки и, отстреливаясь, пытались бежать. Это удавалось очень немногим. Один за другим они падали на землю и корчились в судорогах. Все было закончено. С начала разборки до ее финала прошло пять с половиной минут.

На место развернувшейся бойни бесшумно подъехал черный «ауди», из него вышел Барс, окинул окрестности удовлетворенным взглядом, подошел к одному завывающему от боли латиносу с простреленной ногой и, склонившись над ним, произнес:

— Если выживешь, передашь шефу: даю ему сутки на сборы, да? Через двадцать четыре часа здесь не должно остаться ни одного из ваших. Отныне Южный Бронкс — наша территория, да?

Барс брезгливо вытер белоснежным носовым платком ботинки, испачканные кровью, и сел в машину. Издалека послышалось завывание полицейских сирен.

— Валим, да? — хладнокровно произнес он.

Машины мгновенно рванули с места и тут же скрылись в темноте. И вовремя — через несколько минут уже близко раздавался вой полицейских сирен.

А Гриша Грингольц плохо спал в эту ночь. Ему снились какие-то мерзкие, липкие, вязкие сны. Ему казалось, будто что-то тяжелое и темное наваливается на него, становится трудно дышать, непонятное существо душит его и громко хрипит в ухо. Потом бесформенная черная масса превратилась в одного из латиносов. Он противно скалился и шептал что-то Грингольцу. Гриша мог разобрать только отдельные слова, и они ему не нравились. Потом он вдруг оказался на какой-то поляне среди леса. Там были необыкновенной красоты цветы и травы. Гриша лежал на животе лицом вниз и чувствовал их запах. Ему было хорошо, только земля вдруг начала проваливаться, Грингольц летел куда-то вниз, пытаясь схватиться за что-нибудь, но все было бесполезно. Гриша понял, что умер, и тут же оказался на собственных похоронах. Было полно людей, но Грингольц не узнавал никого из них. Они стояли возле ямы, в которую должны будут опустить гроб с гришиным телом, лузгали семечки и плевались шелухой в могилу. Они смеялись и о чем-то оживленно болтали, и до Грингольца дошло, что все забыли, что хоронят его, Гришу. Он хотел напомнить им, крикнул, но не услышал собственного голоса и вспомнил, что мертв.

В испуге, покрытый испариной, Грингольц вскочил на кровати и тут же застонал от боли: ужасно болели ребра и ныла сломанная рука. Гриша пытался прийти в себя от ночных кошмаров, поднялся и поплелся на кухню ставить чайник. Через секунду зазвонил телефон. Грингольц поднял трубку и жалобно простонал:

— Але…

— Гришка, ты как? — отозвался собеседник на другом конце провода.

— Так себе. Это ты, Вадим?

— Я.

— Чего среди ночи-то? — недовольно поинтересовался Грингольц.

— Хотел рассказать новости. Думал, будет интересно, — слегка обиженно ответил Вадим.

— А… Ну валяй.

— Короче, мы сегодня наведались к твоим обидчикам и очень мило с ними побеседовали. За чашкой чая, блин. Не обижайся, но то, что они тебя избили, было выгодно Барсу. Он давно точил на них зуб. Теперь нашелся повод. Мы выбили их из Южного Бронкса. Так что правда восторжествовала.

— Правда… — усмехнулся Гриша. — Ну ладно, спасибо за вести. Подробности письмом. Не могу долго разговаривать. Чего-то совсем хреново.

— Ну давай, поправляйся. Заползай, когда встанешь на ноги.

— Договорились. Бывай.

Грингольц повесил трубку, с трудом доковылял до кровати, рухнул на нее как подкошенный и через десять секунд уже находился в забытьи…

5

Москва. 2002 год, осень.

Едва Денис Грязнов и Вячеслав Иванович вошли в роскошный сандуновский четырехместный кабинет, как сразу оба почувствовали буквально висящее в воздухе напряжение.

В белом кожаном кресле, стоящем под живой пальмой в кадке, сидел розовый пятидесятилетний толстячок с идеально круглым животиком и не менее круглой, наголо бритой лысиной, покрытой крупными каплями пота. Его голубые навыкате глаза блуждали по сторонам. Денис безошибочно определил, что «колобок», как он мысленно окрестил толстячка, и есть потерпевший, который находился в легком подпитии и имел крайне растерянный и оскорбленный вид.

Дениса заинтересовало, что вокруг животика «колобка» была намотана белая простыня (что в бане само собой), да вот за край простыни был засунут пучок зеленых листьев петрушки. Это еще зачем? Почему петрушку не оставить на столе?

В кабинете находились еще трое, и все такие же круглые, холеные и розовощекие. И все одинаково мрачные, несмотря на то что два столика просто ломились от закусок и напитков. А в центре главного стола, окруженный бутылками с водкой и пивом, красовался неразрезанный ананас с воткнутым в него столовым ножом.

«Врубайся скорее, пинкертон, включай свою интуицию на все сто», — мысленно подбодрил себя Денис, шаря взглядом по кабинету и краем уха слушая, как за его спиной негромко сопит Вячеслав Иванович, почесывая грудь, поросшую седыми волосами.

Так… Резной дубовый шкаф открыт, одежда — рубашка, майка, брюки — валяется на полу, он искал свои часы. Значит, «колобок» совсем не уверен, что отдавал их Тимуру. Это плюс.

— Мужики, что за шум, а драка где? — вместо приветствия как можно добродушнее спросил Денис. — Мы тут по соседству отдыхаем и вот подумали, может, помочь чем надо?

— Не надо, — буркнул «колобок».

— Я директор частного сыскного агентства Грязнов.

— А я директор подмосковного свинокомплекса, и что дальше? — еще более набычился «колобок», выкатив на Дениса свои и без того круглые глаза.

— Очень приятно. Мне Тимур сказал, у вас недостача какая-то, а я, можно сказать, почти сыщик…

— Тебе-то что? — заладил «колобок», явно не понимая слова «сыщик». — Заодно с ним, что ли? Детектива не заказывали.

— А это мой дядя, он в Московском уголовном розыске числится, — будто не и слыша «колобка», продолжил Денис и кивнул на безучастно стоящего Вячеслава Ивановича.

— Вот с ним я буду разговаривать, — вдруг оживился «колобок». — Пришел в баню, понимаешь, в часах, а уходить что, без часов придется? Или как?

— Странное дело, — кивнул Грязнов-старший, явно не желая ввязываться ни в какие разговоры.

— Часы же наверняка дома остались! Может, память того?.. — радостно предположил Денис. На это толстячок ничего не ответил, лишь отрицательно помотал головой. — Жена, небось, говорила, чтоб в баню не ходил в дорогих часах…

— Да что вы глупости городите, молодой человек! — взорвался «колобок». — Какая еще жена? У меня нет жены!

Но Денис ничуть не смутился:

— Как нет? А летом была.

— Ну была, а сейчас мы разошлись… Ты что, действительно сыщик? — уже заинтересовался «колобок», поднимаясь из кресла.

— Причем натуральный. А насчет жены, так это ж просто. На пальце полоска белая, не загорела под кольцом.

— А-а, — посмотрел потерпевший на безымянный палец. — Точно, заметно. Это она, стерва, на Кипре заставила меня кольцо носить, чтобы другие бабы не совались. Ну давайте, может, действительно найдете вора-то. — «Колобок» стрельнул глазами по своим друзьям, которые по-прежнему сидели в неловком молчании.

— У парня глаз — ватерпас, — похвалил Дениса Вячеслав Иванович, похлопав его по голому плечу, словно мальчишку-малолетку.

— Может, выпить хотите? Мы тут отмечаем получение премии купца Солодовникова…

— Поздравляю вас.

— Да не меня, это ему дали, — кивнул «колобок» на сидящего в халате толстомордого и круглопузого «колобка номер два» и еще добавил: — Тоже мне глаз-ватерпас.

— С этим ошибочка вышла, ну бывает, — пытаясь не подать виду, что слегка задет ошибкой, ответил Денис. — Поздравляю с премией. А неужели в наши дни уже натуральные купцы появились?

— Нет, это премия имени купца Гавриила Солодовникова, в номинации «За высокий профессионализм и эффективное управление предприятием в кризисных условиях», — не без скрытой гордости ответил «колобок второй».

— Федор Викентьевич — гендиректор Тушинского рынка, — пояснил для Вячеслава Ивановича «колобокпотерпевший». — Ему и «Золотого журавля» присудили, за развитие ресторанного бизнеса и предприятий общественного питания. Так он не дурак, не таскает своего журавля повсюду, как я свои часы.

— А что, дорогие?

— Да во всех смыслах! На аукционе «Сотбис» за них стартовую цену пятьдесят тысяч долларов предлагают. А у меня часы за шестьдесят восьмым номером… были… Так что сам понимаешь…

— Да-а, это вещь, — протянул Денис. — А за поясом петрушка зачем?

— Заначка, я ей водку закусываю.

Слово «заначка» резануло Дениса по ушам. Мужик-крохобор заныкивает петрушку от друзей, чтоб, значит, всю не съели, и носит часы за пятьдесят тысяч баксов.

— А он у нас хозяйственник прижимистый, — усмехнулся «колобок второй». — Все же странно получается. Пока мужики в парную ходили, я здесь огурчики-помидорчики резал и отсюда никуда не отлучался. Выходит, что, пока Василий Николаевич парился, я его часы?.. Или действительно они у банщика? Не знаю даже, что и думать. Я ведь не брал! Или, может, обыск устроим?

— А от жены вы заначку куда прятали? — спросил Денис потерпевшего, и от этого вопроса розовое лицо «колобка» мгновенно стало малиновым.

— Какую еще заначку! У нее своя кредитная карточка!

— Значит, от бывшей супруги никаких заначек раньше не делали? И ничего от нее не прятали?

— Прямо допрос какой-то, — смутился «колобок».

— Никаких допросов, я же вам помочь хочу.

— Так найди часы!

— А я что делаю? Еще раз: от бывшей жены что-нибудь когда-нибудь прятали?

— Вообще-то она мне курить не разрешала, мне врачи запретили, так я сигареты заначивал…

— А куда прятали?

— Куда-куда, в носок, куда же еще. Эта стерва мне дома курить не позволяла и обыскивала даже, когда приходил домой, чтоб я с работы сигареты не принес.

Трое друзей «колобка» разом рассмеялись, а Денис, точно зверь, почуявший добычу, ринулся к открытому шкафу, где стояли туфли, из которых торчали носки.

— Туфли ваши?

— Мои.

Денис вытащил один носок — пусто, другой — и, к счастью, интуиция не подвела! Второй носок оказался очень тяжелым, Денис сунул в него руку и вытянул из носка золотые часы.

Что тут началось: трое друзей «колобка» разом вскочили, наперебой посыпались вопли радости и крики осуждения.

— Они!

— Ну ты мудак, Василий Николаевич!

— И как я мог забыть?!

— Ты ж, признайся, на меня думал!

— Да ни на кого я не думал!

— Ну, праздник продолжается!

— Это мы сейчас обмоем!

— Дай поближе посмотреть!

Все находящиеся в кабинете, включая Вячеслава Ивановича и Дениса, собрались в кружок, рассматривая находку и осторожно передавая ее из рук в руки.

— Кремлевские…

— Видите, подпись президента, — провел ногтем по циферблату «колобок».

Действительно, когда тяжелые золотые часы дошли до Дениса, он смог различить маленькую черную подпись из пяти букв. Часы были увесистыми, с золотым гербом, поблескивавшим крупными и совсем крошечными бриллиантиками, а золотая головка для завода один в один походила на купол храма Христа Спасителя.

— Подарок президента, — не хухры-мухры, золотые часы с автографом, — быстро пояснял чуть подпрыгивающий от радости «колобок», — или, как было написано на футляре, «Наградной хронограф Президента России». А в благодарственном письме за собственноручной подписью написано: «За большой вклад в становление российской экономики, самоотдачу при исполнении заданий правительства, за успехи на благо Отечества».

— Ну ты, Василий Николаевич, странный, если не сказать точнее, подарок президента в носки прячешь!

— Чуть настроение всем не испортил!

— Это, видать, по привычке. А у вас и правда глаз это, ну как там?.. Натуральный сыщик, короче! Огромное вам… Конечно, потом сами бы нашлись, но чем раньше, тем лучше… Сколько я должен?

— Да не надо мне ничего, — засмеялся Денис, — вы, главное, отдыхайте хорошо, а мы пойдем. И я ничего не возьму! — Денис почти выбежал из кабинета.

— Нет-нет, вот вы передайте ему, — и «колобок» быстро сунул стодолларовую бумажку в руку Вячеслава Ивановича.

Вернувшийся в свой кабинет победителем, Денис разлил водку по рюмкам и, не дожидаясь, пока вернется дядя, вынужденный слушать слова благодарности, опрокинул рюмку, потом снова ее наполнил.

— Держи, раз заработал, — сказал Вячеслав Иванович, когда вернулся и протянул зеленую бумажку, — за телефон в офисе заплатишь.

Денис нехотя взял купюру:

— Ну что я за человек, я и правда от денег часто отказываюсь. Ну да, будем исправляться. Выпьем за победу?!

— За «Глорию». Пусть живет и процветает, — Вячеслав Иванович взял протянутую ему рюмку и чокнулся с племянником. Оба выпили. — Пора, кажется, начать закусывать.

— Ага, я только сейчас разок окунусь в бассейне, а то мозги так напрягал, что весь вспотел. Секунд за тридцать вроде нашел, неплохо?

— Терпимо. Ну, раз нашел, то, как и договаривались, с меня причитается… Одно международное дельце хочу тебе подкинуть. Заказчик уже едет.

— Прямо сюда? — засмеялся Денис.

— А чем здесь плохо? По-моему, роскошный банный дворец для переговоров.

— Подожди, не рассказывай. Я охлажусь, не то вообще сгорю от радости, — и Денис выбежал из кабинета.

Он быстро забрался по ступенькам и прыгнул в ледяную купель, уйдя под воду с головой. Потом рыбкой прыгнул в теплый бассейн и скоро почувствовал себя бодрым, спокойным, уверенным, готовым к новым подвигам.

Возвратившись в кабинет, Денис застал в нем Тимура.

— И я могу пропустить? — как-то неуверенно спрашивал Тимур Вячеслава Ивановича.

— Конечно.

— Но как?..

— Молча. Кабинет трехместный, одного как раз и не хватает, — ответил Грязнов-старший. — Пусть переоденется. Дай человеку халат, шляпу…

— Все понял, — улыбнулся Тимур и исчез.

— Заказчик?

— Он самый.

— А что было бы, если б я не нашел часы?

— Тогда бы кранты. Я ведь серьезно уже хотел прекратить твою малополезную деятельность, да Турецкий меня отловил, когда я в Сандуны собирался, и уговорил дать тебе и ребятам одно хитрое дельце. Так что его благодари.

6

Соединенные Штаты. Тюрьма Южный Централ. 1999 год.

Гриша Грингольц с остервенением кидал грязные голубые рубашки в ящик с бельем.

«Полтора года в этой чертовой тюрьме и полтора года копаюсь в грязных шмотках. Хорошенькое воплощение американской мечты».

Грингольц с ненавистью швырнул последнюю робу, погрузил ящик на тележку и покатил ее в подвал. Там располагалась прачечная, в которой нелегким трудом искупали свою вину товарищи по несчастью. Ровно сто пятьдесят восемь ступенек вниз по железной лестнице, толкая перед собой эту дурацкую бандуру, груженную тюремной одеждой, которая впитала в себя пот, кровь, сперму, грязь и запах сотен и сотен заключенных. Довольно мерзкая работенка, но не самая плохая, некоторые вообще сортиры драют.

Впрочем, американская тюрьма временами напоминала Грише пионерский лагерь (это при условии, что ведешь себя хорошо и не споришь с угрюмыми и безмолвными легавыми, в противном случае зверства тюремных охранников, показанные в американских боевиках, могли показаться невинными играми мальчиковподростков). А так и еда вполне сносная, выпускают гулять и даже кино иногда показывают. Спортом, опять же, заниматься можно. Правда, эти бестолковые янки играли здесь только в баскетбол. Гриша пытался сколотить футбольную команду, но желающих было маловато, да и те все время путались в правилах. Так что благое начинание загнулось на корню, и спортивная жизнь Гриши закончилась: в баскетбол Грингольц не играл, его ста шестидесяти сантиметров было явно недостаточно, тем более если учесть, что самый низкорослый из команды был негр Билл, которому до двух метров не хватало каких-то трех дюймов.

Обстановочка, конечно, мрачноватая. Больше всего Гришу поначалу раздражали бесконечные решетки, даже между камерами вместо положенных стен были они. Грингольц ощущал себя аквариумной рыбой, за которой день и ночь наблюдает толпа любопытных юнатов. Потом привык потихоньку, научился спать, не обращая внимания на надсадный храп соседа и бесконечную брань полоумного латиноса из соседней камеры.

А в общем, компания была неплохая. С некоторыми Гриша успел даже подружиться. Например, итальянец со звучной фамилией Тавиани неоднократно выручал Грингольца из сложных ситуаций, в которые тот попадал поначалу из-за плохой осведомленности о тюремных правилах совместного проживания. Гриша даже не подозревал, что этот смешливый толстяк — средний брат в семействе одной известной итальянской фамилии. Его младший брат, Антонио, был крупнейший нейрохирург, работавший в нью-йоркской окружной больнице, а старший — один из самых крупных и уважаемых главарей итальянской мафии. А когда узнал, сильно удивился и даже немного возгордился приятельскими отношениями с такой значительной фигурой.

7

США. 2000 год.

Когда же пришел долгожданный час освобождения, Грингольц получил на руки сто пятьдесят долларов новенькими, хрустящими бумажками, темно-серый костюм плохого качества, омерзительно пахнущий красителем, и билет на поезд до Нью-Йорка.

Охранник открыл перед Гришей тяжелую железную дверь, выпустил узника на свободу, лукаво подмигнул правым глазом и произнес многозначительное:

— До встречи.

— Да нет уж, лучше вы к нам, — ответил по-русски Грингольц и двинулся к автобусной остановке.

В поезде Гриша устроился поближе к окну, подложил рюкзак под вечно больную спину, сорванную в тюрьме бесконечным тасканием тележки, и огляделся. Рядом ехала девушка. Соседка не сказать чтобы была очень хороша собой — типичная американская студенточка — в очечках, потрепанных джинсах, растянутом свитере, с собранными в жиденький хвостик светлыми волосами. Но что-то разглядел Гриша в ее глазах, блеснувших за стеклами очков, какой-то застенчивый интерес, трогательность и беззащитность. Ему захотелось сказать что-нибудь приятное, но нужные слова никак не приходили на ум, он просто отвык, наверно, поэтому он широко улыбнулся и протянул шоколадку. Девушка приняла подарок, как-то непринужденно, сама собой завязалась беседа. Попутчица действительно оказалась студенткой, ее звали Клэр, и она ехала из колледжа навестить родителей.

— А откуда едете вы? — поинтересовалась она.

Гриша замялся, он соображал, что же ответить, но девушка так искренне смотрела на него, что врать совсем расхотелось, и, уставясь в пол, Грингольц выпалил:

— Из тюрьмы.

— Ну да! — засмеялась Клэр. Она не поверила.

— Ну да, — подтвердил Гриша.

— Как же так? — слегка отпрянула Клэр.

— А вот так, — буркнул Гриша, посчитав, что разговор на этом завершится.

Некоторое время молодые люди ехали молча, уставясь в окно и наблюдая индустриальный пейзаж, проносящийся мимо. Спустя какое-то время Клэр пододвинулась ближе и, виновато глядя Грише в глаза, произнесла:

— Не сердитесь, просто это немного… неожиданно прозвучало. У меня вовсе нет никаких предубеждений. Я уверена, что вы не совершили ничего ужасного, ведь правда? — В голосе девушки звучала надежда.

— Правда, — вздохнул Грингольц. — Засолил свою бабушку в бочке, а так — все в порядке.

Клэр, чтобы не завопить, зажала себе рот руками и вскочила.

— Да вы что? — испугался Гриша. — Я шучу, это у меня чувство юмора такое, ущербное немного, ну простите.

— Я так и знала, — голос Клэр звучал обрадованно. — Вы разговариваете с акцентом. Вы иностранец, да? Откуда вы приехали?

— Из России. Знаете хоть, где это? — недоверчиво спросил Гриша.

— Конечно! — радостно залопотала попутчица. — Я даже писала работу на тему: «Обострение отношений между США и Советским Союзом после Второй мировой войны». Я очень интересовалась историей вашей страны. Я уверена, у нее огромный потенциал, и вас ждет большое будущее.

«Ну вот, понеслось, — с тоской подумал Грингольц. — Сейчас начнется: перестройка, Горбачев, балалайки-матрешки, хотя нет, теперь вроде это и немодно уже на Западе…»

Но девушка вдруг прервала свою тираду, осеклась на полуслове, а потом так просто, по-домашнему попросила:

— Расскажите мне.

— О чем?

— О себе, — просто сказала она.

— Да что рассказывать-то? Банальная история, — пытался уйти от ответа Гриша.

— Не бывает банальных историй. Каждая человеческая жизнь уникальна, — настаивала Клэр.

— Ну хорошо, — Грингольц сдался, — слушайте. Родился я в совершенно обычной московской семье. Имел полный комплект любящих родителей, бабушек и дедушек. Как и было положено каждому нормальному советскому ребенку, в семь лет пошел в школу, в одиннадцать начал курить, а в тринадцать выпил первую рюмку водки.

— Но это же так вредно! — округлила глаза девушка.

— Жить тоже вредно, — отрезал Гриша. — От этого умирают. Когда мне исполнилось пятнадцать, моя мама решила, что ребенка нужно спасать от российской действительности, и, побегав по различным инстанциям, собрала и оформила документы на выезд в Израиль. Где я и жил счастливо и беззаботно, радуясь южному солнцу и теплому морю до тех пор, пока не наступила пора идти в армию. Перспектива провести несколько лет с автоматом наперевес мне вовсе не улыбалась, и я рванул искать счастья в Америке. Когда приехал сюда, сначала ошалел от этого темпа, ритма, грохота больших городов, количества людей различных рас и национальностей. Думал, буду учиться, найду приличную работу и в скором времени заживу жизнью добропорядочного американца с ежеутренней газетой и индейкой на день Благодарения. Но жизнь распорядилась по-другому. Я попал в очень неприятную ситуацию. Мой сосед по квартире, заметив, что у меня нет машины, однажды ни с того ни с сего предложил занять мне крупную сумму денег для покупки автомобиля, уверял, что мне не о чем беспокоиться, что деньги ему не к спеху, я смогу отдать их, когда встану на ноги. Хорошая машина была моей мечтой с детства, и я, даже не сомневаясь, последовал совету душки-соседа и уже через неделю разъезжал на приличном «мустанге». Правда, через две недели ко мне пришел тот самый сосед и потребовал деньги обратно, сославшись на какие-то жизненные обстоятельства. Он пообещал мне множество неприятных моментов, если я не принесу деньги через три дня. Я опрометью помчался в салон, где покупал машину, но там мне сказали, что могут вернуть мне только семьдесят процентов от стоимости автомобиля. Оставшаяся сумма все равно была слишком крупной для меня, чтобы раздобыть ее за три дня. Тогда я предложил тому парню самому забрать мою машину, но он отказался и предложил другой вариант. Он сказал, что если я соглашусь на его работу, то смогу быстро вернуть долг. Мне нечего было делать, и… и так я стал продавцом наркотиков, драгдилером, барыгой, по-нашему, по-русски.

Клэр уже не пыталась встрять в Гришин монолог, а только внимательно слушала, слегка приоткрыв рот.

— Мне выделили свою территорию в Южном Бронксе, — продолжал Грингольц. — Там я и работал и, честно скажу, не слишком сожалел о том, что все так произошло. Деньги были не сказать чтобы огромные, но приличные. Я вскоре вернул долг, но бросать это дело не спешил. Забыл про мечты об учебе, завел множество полезных знакомых и приятелей и привык к такому существованию. Тем более что наркомафия — это паутина, из которой так просто не выберешься, даже если ты совсем крошечный винтик во всем этом механизме, простой уличный торговец наркотиками, ты все равно повязан, и никто тебя не отпустит за спасибо и красивые глаза. А затем все получилось достаточно тривиально: где-то оказался стукач, и всех наших стали сдавать по цепочке, меня замели легавые. Правда, торговлю наркотиками доказать не сумели, только хранение, поэтому срок оказался небольшим, да и освободили досрочно за хорошее поведение. Полтора года без малого отдохнул и вот теперь еду домой. Только есть ли он, дом этот, не знаю. — Гриша вздохнул и замолчал, уставившись в окно.

Девушка сновала прервала тишину первой:

— Скоро я должна выходить. В Нью-Джерси меня будут встречать родители, но я оставлю свой адрес и телефон, может быть, мы сможем встретиться, когда вы уладите свои дела в Нью-Йорке.

Грингольц удивленно посмотрел на свою попутчицу, он совсем не ожидал такого поворота событий, особенно после того, что он наговорил. Но с радостью взял у Клэр бумажку с адресом и клятвенно заверил девушку, что обязательно позвонит ей, как только устроится на новом месте.

8

Москва. 2002 год, осень.

Денис налил себе пива, сделал три крупных глотка, потом сбросил мокрую простыню и стал ожесточенно вытирать мокрую голову полотенцем.

— Прошу, — услышал Денис из-под полотенца голос Грязнова-старшего. — У нас говорят: кто в Сандунах не бывал, тот Москвы не видал.

Заказчик пожаловал, собразил Денис. Не успев как следует вытереться, он скинул с головы полотенце и вместо ожидаемого заказчика увидел в кабинете «нечто», закутанное в огромный белый махровый халат не по росту, большая «сандуновская» шляпа надвинута почти до подбородка, рука торжественно держит поднятый вверх березовый веник.

Быстрым движением «нечто» сбросило шляпу в кресло, и Денис остолбенел. Под шляпой скрывалась изящная женская головка. А далее, под безразмерным халатом, обнаружилась короткая оранжевая юбка и темножелтый жакет.

— Благодарю за приглашение. Мне и букет вручили, — помахала гостья Денису веником и отправила его в кресло вслед за шляпой. И только тут Денис вспомнил, что он так и стоит без простыни на бедрах. Денис быстро прикрыл полотенцем стыд и завопил:

— Ну ведь предупреждать надо, дядя!

— А ты не знал, что гости будут?

— Так я думал…

— Характерно, что русские все — необрезанные, — вместо приветствия весело, без малейшего смущения сказала красотка.

Денис почувствовал, как краска быстро и беспощадно заливает лицо. Дядя же, судя по его довольной физиономии, вполне счастлив от того, что директор частного сыскного агентства в самом начале переговоров оказался в чем мать родила, и к тому же первое, что услышал, так это какой-то дикий и сомнительный комплимент, или что это, никто так и не понял. Денис же на несколько секунд полностью потерялся, не зная, что делать, куда деваться и что говорить.

Блондинка была невысокого роста, волосы цвета темной соломы собраны хвостом на затылке. На глаз ей было не больше двадцати пяти — двадцати шести, правда, красота ее казалась несколько холодноватой, какой-то прибалтийской, что ли, зато в светлых, желтовато-зеленоватых ее глазах поблескивало нечто загадочное, непонятное, буквально неземное; а голос звучал очень мелодично и с легким трудноуловимым акцентом.

Денис неловко (причем девушка-блонд вовсе и не думала отворачиваться) замотался простыней и немного пришел в себя:

— Извините… Собственно, мы вас ожидаем… Предлагаю отобедать. Э-э…

— Лада Панова.

— Очень приятно. Денис Грязнов, директор детективного агентства «Глория», — протянул он руку.

— Я счастлива. — Лада Панова протянула свою.

«Она счастлива, какая ирония, вы подумайте! Но такой милый голос и так искренне это прозвучало, без всяких сомнений я ей понравился, хотя, кажется, она мне понравилась больше…» — в одно мгновение пронеслось в голове у Дениса.

— А это Вячеслав Иванович, начальник МУРа и тоже Грязнов, как ни странно.

— Я уже догадалась. Уверена, что вы, — сказала она Грязнову-старшему, — предоставили мне лучшее частное агентство Москвы.

— Вне всякого сомнения, — твердо ответил Вячеслав Иванович и едва заметно подмигнул Денису.

— Присаживайтесь, что будете пить? Шампанское, вино, коньяк?..

— А что вот это? — садясь в кресло, показала Лада пальцем на бокал с красным напитком.

— Клюквенный сок.

— Вот его. А здесь у вас красиво… — оглядываясь, сказала девушка-блонд. — Только зачем меня замаскировали? Мне что, нельзя сюда входить?

— Э-э, ну-у, вообще-то здесь мужчины моются, — неуверенно протянул Вячеслав Иванович.

— Ну и что? — распахнула Лада свои удивленные глаза.

— Как ну и что? Вообще, это не принято, чтобы женщины…

— А, поняла, сегодня день для гомосексуалистов, — закивала Лада, отпивая клюквенный сок.

Дениса прошиб холодный пот.

— С чего вы взяли? Обычный день, но не ходят же мужчины и женщины вместе в одну баню!

— Правда? — Лада, кажется, не поверила. — Хотя, конечно, есть особые дни — когда только для гомосексуалистов и только для лесбиянок, вот я и подумала, что сегодня такой день.

— Сегодня не такой день! — прорычал Денис. — Вы, видимо, очень давно не были в России.

— Просто никогда не была. Утром прилетела, и почти сразу к вам.

— Удивительно. Но говорите очень чисто, — прогнулся Денис самым нехитрым образом, оказалось, однако, что Ладе это весьма приятно.

— Я ведь русская, и родители мои русские. Вообще-то я из Нью-Йорка.

— Ого! Ну и как вы там, после одиннадцатого сентября, новые небоскребы еще не построили?

— Нет еще, столько времени прошло, но до сих на месте «близнецов» ржавый железный крест стоит, сваренный из двух металлических перекрытий бывших небоскребов. А в остальном все почти забылось.

— Понятно. А чем вы занимаетесь в Нью-Йорке?

— Поскольку я по происхождению русская, то много общаюсь с русскими, всякие с ними дела делаю, — уклончиво ответила Лада.

— Интересно, — поучаствовал в разговоре Грязнов-старший, — как себя ведут в Америке наши бывшие соотечественники, преступлений много совершают?

— Конечно. Хотите знать, какой вид преступлений преобладает у русскоязычных?

— Рэкет?

— Не угадали, кражи в магазинах, затем идет мошенничество всех видов.

— А вы прекрасно осведомлены.

— Я кое-кого знаю из русской мафии Нью-Йорка.

Денис и Вячеслав Иванович переглянулись. «Только этого не хватало, чтобы начальник МУРа оказался замешанным в делах русскоязычной мафии Америки. Еще чего доброго, эта обворожительная блондинка — эмиссар мафии, которая хочет уладить свои дела при помощи агентства „Глория“?!» — подумал Денис и на всякий случай улыбнулся девушке-блонд.

— И чем же русские мафиози у вас промышляют? — спросил Денис.

— Да почти всем. Однако, мне кажется, я слишком откровенна. Вы, случайно, не забудете меня где-нибудь здесь, на дне басейна, чтобы потом меня нашли на дне какого-нибудь подмосковного водохранилища?

— Почему вы так решили?

— В Америке много пишут о чудовищной преступности в России. Я, честно сказать, даже немного побаивалась сюда лететь, ведь за последние десять лет у вас в четырнадцать с половиной раз увеличилось количество обезображенных и неопознанных трупов, которые находят в Подмосковье. Разве не так?

— Совершенно точно, в пятнадцать раз, — мрачно ответил Вячеслав Иванович.

— Но я не окажусь в их числе?

— Гарантирую, что нет, — заверил Денис.

— Я вам верю, — покорно опустила ресницы Лада.

— Так какие проблемы у русской мафии в Америке? — спросил Денис, пытаясь подвести разговор к делу, за которым Лада собирается обратиться в «Глорию».

— Кроме нью-йоркской полиции и ФБР, теоретически, никаких проблем, ну вот разве что недавно был убит крупный русский босс, якобы это был несчастный случай…

— Ясно, — кивнул Денис.

— Что вам ясно?

— Вы хотите найти заказчика убийства?

— Не совсем.

— Тогда что же привело вас сюда, если, конечно, не секрет?

— Желание побывать в настоящей русской бане, как-никак я ведь тоже русская, — улыбнулась Лада.

— Ну вы и задали проблему. В России совсем не те обычаи, что на Западе.

— Да, к сожалению, — вздохнула она.

— Мы попробуем для вас что-нибудь придумать, но в следующий раз… А вы меня, признаюсь, несколько удивили. Неужели в Америке все, скажем, хотя бы евреи — это самое… ну в смысле, все обрезанные?

— Наверное, нет. Однако у нас была в шестидесятых — семидесятых годах повальная мода обрезать мальчиков, вне зависимости от вероисповедания. Только в середине девяностых пошла другая тенденция. И как-то так получилось, что у меня еще не было необрезанного друга.

— Будет, — рассматривая лепнину на потолке, бесцеремонно брякнул Грязнов-старший. — Ладно, молодежь, вы тут развлекайтесь или делами займитесь, а я пойду погрею свои старые кости. — Вячеслав Иванович поднялся из кресла, из-за спины Лады послал Денису многозначительный взгляд и вышел из кабинета. — Тиму-ур! — закричал он, словно в лесу заблудился. — Готовь свои розги, иду сдаваться!

Денис и Лада немного помолчали. Денис был смущен, если не шокирован замечанием Грязнова-старшего, лицо же Лады оставалось непроницаемым.

— Как вам Москва? — спросил Денис.

— Как сказка. Я почти все знаю о Москве по книгам, по телевизору, и сейчас такое ощущение, что я вдруг попала в эту книжную сказку. Все такое знакомое, даже родное… А потом вдруг здесь очутилась, здесь тоже великолепно…

— Уговорили! Раздевайтесь, накиньте халат, шляпу, и пойдем, я покажу вам другие залы. Сходим в парную, на вас никто не обратит внимание.

— Не стоит, я буду себя чувствовать, как у вас говорят, не в своей тарелке.

Денис понизил голос и, подавшись из кресла вперед, словно случайно коснулся кончиками пальцев не покрытого юбкой колена Лады:

— Но я хочу сделать вашу сказку очень явной былью.

— Ни с места! — вдруг жестко ответила Лада.

— Я и так сижу.

— Полиция Нью-Йорка, советую не оказывать сопротивления! — перед глазами Дениса возник полицейский жетон.

Глядя на жетон в черной кожаной корочке, Денис на секунду обалдел. Но только на секунду.

— А мне это определенно начинает нравиться: в мужском отделении московских Сандунов вдруг оказывается симпатичная дамочка из полиции Нью-Йорка, неплохое начало, — Денис показал Ладе ряд своих крупных белых зубов и при этом плотоядно сощурил левый глаз.

— Мне тоже, — секунду подумав и глядя Денису в глаза, ответила Лада. Затем, спрятав удостоверение, добавила с многозначительной улыбкой. — А ты — славянский шкаф…

Денис, сам себе удивляясь, мгновенно расхохотался беспредельно счастливым смехом. Никогда еще слабый пол не называл его «славянским шкафом», хотя бы даже за высокий рост и широкие плечи. И это так польстило, что Денис в одну секунду воспылал страстным желанием к этой, с виду очень уверенной, но внутри слабой, нуждающейся в его помощи и защите, Ладе. Отсмеявшись, Денис заглянул в ее глаза и — о, ужас! — прочел в них то же самое желание.

Но почему «о, ужас!»? Казалось бы, наоборот. Да потому, что сейчас негде! Не в присутствии же дяди, и не в бассейне же, пардон, мужского отделения. Абсурдная получается ситуация: баня, казалось бы, для того и создана — для всех телесных удовольствий — и вот ведь незадача какая. Ну отчего Вячеслав Иванович не заказал кабинет, вернее, номер в Номерных Сандунах, которые здесь же, на Неглинной улице, только в другом строении? Там, в еще более роскошном многозальном номере-дворце с бассейнами, разными парными и прочими атрибутами класса люкс, они находились бы только втроем: «славянский шкаф», русская американка и Вячеслав Иванович (банщики и бармены, естественно, не в счет), и уж там воспылавшим страстью сердцам легко можно было бы заблудиться в одном из залов, допустим, предназначенном для массажа… Сейчас же, сидя рядом с Ладой, Денис радостно ощущал сладкое замирание своего сердца, которое играло в грудной клетке в синкопированном ритме, и не смел переходить к более решительным действиям. Вновь он негромко засмеялся.

— Что-то не так? — в ответ улыбнулась Лада.

— Нет, все о’кей, это я просто…

Денис не стал объяснять, что засмеялся от того, что подумал: «Я не просто „славянский шкаф“, я „необрезанный славянский шкаф“! — это сравнение ему тоже нравилось, как нравились и те интересные перспективы, связанные с Ладой, что уже появились на горизонте.

— И чем может помочь нью-йоркской полиции «славянский шкаф»?

— Крупная группировка русскоязычной наркомафии в Нью-Йорке… Мы с вами должны будем ее обезглавить.

— А можно поинтересоваться, кто ее глава?

— Вот это и предстоит для начала выяснить.

— Ни больше ни меньше? — усмехнулся Денис.

— И не больше и не меньше, — твердо ответила Лада.

9

США, 2000.

Клэр сошла на следующей станции, а еще через полтора часа пути Гриша ступил на перрон нью-йоркского вокзала и направился по адресу, указанному в его сопроводительном листе.

Через сорок минут он вошел в двери полицейского участка. Там его встретил хмурый коп, он недовольно взглянул в Гришины документы и, крепко взяв его за локоть, проводил к стеклянной двери, за которой Грингольц рассмотрел довольно миловидную девушку. Блондинку.

Полицейский приоткрыл дверь, обменялся несколькими словами с хозяйкой кабинета и кивком пригласил Грингольца войти. Тот переступил порог комнаты и, нацепив самую дурацкую из всех дурацких улыбок, имеющихся у него в арсенале, радостно проорал:

— Хеллоу!

— Не напрягайся, — спокойно ответила девушка, подняв голову от стола. — Мы с тобой в некотором роде соотечественники. Так что давай перейдем на великий могучий русский язык и поговорим. Тем более то, что я тебе сейчас скажу, настолько важно для твоей дальнейшей жизни, что будет гораздо лучше, если ты уяснишь все это досконально. Идет?

— Хорошенькое начало, — промямлил Гриша.

— То ли еще будет, — усмехнулась девушка. — Итак, меня зовут Лада Панова. Я инспектор по надзору за бывшими заключенными, к коим ты и относишься. С этой минуты я буду следить за каждым твоим шагом в любое время дня и ночи. Без моего ведома ты не должен даже чихать, не говоря уже про более интимные физиологические моменты, это понятно? Я должна знать, с кем ты общаешься, чем занимаешься и куда ходишь, зубной пастой какой фирмы ты чистишь зубы и какого цвета твое нижнее белье.

— Синего, — со злостью вставил Гриша.

— Спасибо, ценная информация, — холодно произнесла Лада и продолжила: — Раз в неделю, пускай это будет четверг, ты должен приходить ко мне и отмечаться. Если тебе нужно уехать из города, ты должен получить мое письменное разрешение, если ты не ночуешь дома, то должен поставить в известность меня. И еще, в течение двух недель тебе следует найти работу. Я надеюсь, все понятно?

— Куда уж понятнее, — Грингольц был взбешен. Его раздражала эта самоуверенная девица, перед которой он должен отчитываться и оправдываться, как второклассник перед строгой учительницей.

— Вот и отлично. Теперь можешь идти. Это ключи от квартиры, в которой ты будешь пока жить, и адрес, — Лада протянула небольшой конверт.

Гриша выхватил его из рук девушки и, не глядя на нее, направился к дверям.

— Эй, Грингольц! — окликнула она.

— Что еще? — не оборачиваясь, произнес Гриша.

— Запомни, ты должен стать самым добропорядочным из всех добропорядочных граждан, которых я знаю. В противном случае ты вернешься в свое уютное пристанище и проведешь там еще, как минимум, лет семь. Если только я узнаю, что ты принялся за старое или нарушил хотя бы один пункт из нашего договора, ты поймешь, что я не шучу с тобой. А теперь вали отсюда.

Гриша вышел из кабинета и даже не хлопнул дверью, но стекло все равно завибрировало и тихонько взвизгнуло.

Квартирка, в которой предстояло жить Грише, была небольшая, но довольно уютная: две крошечные комнаты-спальни, малюсенькая гостиная и кухня. Все в темно-синих тонах, немного мрачноватое и тоскливое. Предыдущий жилец съезжал, вероятно, в спешке, поэтому повсюду валялись забытые или ненужные мелочи, обрывки газет, клочки бумаги с адресами незнакомых людей, пустые банки из-под пива. Гриша скинул рюкзак и принялся за уборку. До вечера он выносил мусор, расставлял мебель по своему вкусу, уничтожал намеки на то, что он вовсе не хозяин в этом жилище, а всего лишь его временный обитатель, такой же, как десятки его предшественников и, может быть, последователей. К полуночи все было закончено. Грингольц разогрел пиццу в старенькой микроволновке и плюхнулся в потертое плюшевое кресло, в котором и заснул с одноразовой тарелкой в руках.

Проснулся Гриша с ломотой во всем теле от неудобного сна и с мерзким осадком в душе. Он совершенно не представлял, что теперь ему надлежит делать. К прежней жизни возвращаться было рискованно, да и не особенно хотелось, а как еще устроиться в этом огромном враждебном городе без друзей, знакомых и родственников, Грингольц не знал. Наскоро позавтракав остатками пиццы и запив их холодным кофе, Гриша оделся и вышел на улицу. Он не знал, куда ему следует направиться, поэтому наугад пошел вниз по улице, глазея по сторонам и изучая район, в котором придется пожить какое-то время. Грингольц был настроен довольно пессимистично: он не был нужен никому, не имел друзей и близких, работы и средств к существованию. Его мнимые приятели и знакомые бросили и наплевали на него в тот самый момент, как на гришиных запястьях защелкнулись стальные наручники, кое-какие сбережения осели в карманах адвокатов, которые все равно не смогли ничем помочь. И вот он, Гриша Грингольц, бредет по Нью-Йорку — столице мира, с десятью долларами в кармане, не подозревая даже, где будет завтра. С такими грустными мыслями Гриша добрел до супермаркета, на дверях которого красовалось объявление: требуются работники. Наудачу Грингольц завернул в магазин и вышел через десять минут, получив работу и некоторую сумму в счет будущей зарплаты.

«А жизнь-то налаживается», — с усмешкой подумал Грингольц. Он забежал в небольшую продуктовую лавчонку рядом с домом, купил кое-какой еды на ужин и поднялся в квартиру.

Гриша механически пережевывал безвкусные полуфабрикаты и тупо таращился в телевизор. Там какая-то мулатка с лицом лошади, которая из-за забора тянется за яблоком, рассказывала про преимущества одного тренажера перед всеми другими. Наконец Гриша не выдержал, выключил телевизор, отставил тарелку и задумался. На работу предстояло выходить только в понедельник. Значит, впереди четыре дня. Целых четыре долгих, тоскливых дня в безделье и скуке. Тут Грингольц вскочил, выбежал в прихожую и стал лихорадочно обшаривать карманы своей куртки. Наконец он выудил из одного из них клочок бумаги и с облегчением вздохнул. Затем подошел к телефону, набрал семь цифр номера и приготовился ждать. Но трубку на другом конце провода сняли мгновенно.

— Добрый день, — срывающимся голосом произнес Грингольц. — Могу я поговорить с Клэр?

— Кто ее спрашивает? — поинтересовался собеседник.

— Передайте, что это Грэгор, — сказал Грингольц, усмехнувшись. Ему казалось, что его имя, трансформированное на английский манер, звучит чрезвычайно дурацки.

— Минуту, — трубка стукнулась об какую-то поверхность, и Гриша услышал, как Клэр зовут к телефону.

Через минуту она ответила.

— Привет. Помнишь меня? — отозвался Грингольц.

— Конечно! Я не надеялась, что ты позвонишь.

— Я же обещал. Может, встретимся на днях? Ты будешь свободна?

— Конечно, — ответила девушка. — Ты сможешь приехать ко мне?

— Без проблем, — согласился Гриша. — Когда?

— Может быть, завтра. Мои родители уезжают к тете Энн, и мне совершенно нечем заняться.

— Идет. Встретишь меня на станции?

— Поезд из Нью-Йорка прибывает к нам в двенадцать сорок восемь, я буду ждать тебя там, договорились?

Грингольц заметно повеселел и пообещал с нетерпением ждать встречи.

— Я тоже, — чуть слышно отозвалась девушка.

На следующий день выбритый, выглаженный Гриша с букетом астр в правой руке поджидал Клэр на условленном месте. Та слегка припаздывала, поэтому когда наконец появилась из-за угла, была раскрасневшаяся и немного растрепанная. В таком виде она понравилась Грингольцу больше, чем в первый раз. Он вручил девушке букет и, по-хозяйски взяв под руку, повел в сторону уютного сквера.

… Гриша провел со своей новой знакомой три дня в Нью-Джерси. Близился понедельник, настало время уезжать. Молодые люди простились на перроне. Гриша заверил девушку, что в следующие выходные первым же поездом приедет к ней, поцеловал последний раз, запрыгнул в уже двигающийся вагон, сел на свободное место и… тут же забыл и свое обещание, и Клэр, и три безоблачных дня, проведенных с ней.

Первой, кого увидел Грингольц возле своего дома, была Лада Панова. Она сидела в своей машине и непринужденно лопала мороженое. Гриша хотел было быстро завернуть за угол и скрыться, но Лада уже заметила его и поманила к себе пальцем с длинным накрашенным ногтем. Нехотя Гриша приблизился.

— Так-так-так, господин Грингольц, и где это мы пропадали столь долгое время? — протянула Панова. — Может быть, вы сейчас расскажете мне про умирающую в соседнем штате бабушку? Или выдумаете еще какую-нибудь столь же трогательную историю?

— Да тебе-то какая разница, где я был? — огрызнулся Гриша.

— Господин Грингольц, вы, кажется, забываете, в каком положении находитесь. Я сейчас же отправляюсь в участок и пишу докладную о вашем поведении, и в течение двадцати четырех часов вы, Григорий, возвращаетесь в свою уютную каморку за решеткой, на насиженное место, которое, может быть, и занять никто не успел. В родные пенаты, так сказать.

— Э-э, мать, ты чего? За какую решетку? Я чего сделал-то? К девушке своей на выходные съездил. Это что, преступление? — Гриша искренне недоумевал.

— Гриша, милый, ты забыл о нашем договоре. Я предупреждала, что без моего разрешения ты не можешь никуда уехать даже во сне. Было такое? — насмешливо смотрела на Грингольца Панова.

— Было, — пробурчал себе под нос Гриша.

— А что будет, если ты нарушишь договор, я рассказывала?

— Рассказывала.

— Так что, получается, все честно? — Лада с любопытством уставилась Грише в глаза.

Грингольц не ответил.

— Но мне кажется, мы сможем договориться, — продолжала Панова.

— Как это? Я думал, американские полицейские взяток не берут. — Гриша нервничал.

— Правильно думал. Я предлагаю другой вариант. Мне бы очень не помешал понятливый человек в… в определенной среде.

— Ты что, мне стукачом стать предлагаешь?

— Зачем так грубо? — обиделась Лада. — Осведомителем. Если хочешь, могу называть тебя внедренным агентом в итальянскую мафию. Это даже мужественно звучит.

— Ага, разбежалась! А ты думаешь, что вся итальянская мафия целыми днями бегает по Нью-Йорку с криками: «Где же наш Гриша? Почему о нем опять ничего не слышно? Мы ведь так хотим взять его в свои крепкие сплоченные ряды!»

— Это дело техники. Ну что, согласен? — Панова выжидающе смотрела на Грингольца.

— А ты знаешь, что со мной будет, если они догадаются, кто я такой?

— Знаю. А ты знаешь, что с тобой будет в тюрьме, если я пущу слух, что ты полицейский осведомитель?

— Шантажистка хренова, — Грингольц выругался, но Лада не среагировала. — Ладно, что я должен делать?

— Пойдешь завтра по этому адресу, скажешь, что тебя прислал Нино Леоне, упомянешь, что сидел вместе с братом Джо Тавиани, а там уж они сами решат, что с тобой делать.

Гриша взял записку с адресом и, проклиная все на свете, направился к дверям.

— Удачи, Грингольц, — крикнула ему вслед Лада.

— Да пошла ты! — бросил Гриша через плечо.

10

На следующий день Гриша плелся по указанному адресу, пытаясь оттянуть трогательный момент встречи с итальянскими мафиози. Когда же наконец оказался возле нужного ему дома, тяжело вздохнул и отчаянно, как вешающийся с табуретки, шагнул в двери. Его встретил невысокий, пухленький, улыбчивый итальянец. С интересом выслушал Гришины сбивчивые объяснения, радостно воскликнул: «O’кей!» и скрылся в соседней комнате. Через некоторое время из нее вышел высокий, плотный, черноволосый человек и обратился к Грингольцу:

— Привет. Я Джо Тавиани. Так это ты сидел вместе с моим братом?

— Да, сэр.

— Зови меня Джо. Ну как он там?

— Все в порядке, Джо. С ним все хорошо.

— Отлично. Тебе нужна работа, ведь так?

— Было бы неплохо. Я недавно вышел, и мне совершенно некуда пойти, — отвечал Грингольц.

— Ну что ж, будешь моим водителем? Ты хорошо водишь машину?

— Да, Джо, я очень хороший шофер и с радостью стану твоим водителем.

— Вот и отлично. Приходи завтра в девять утра ко мне. Мы обговорим все детали.

Гриша кивнул, пожал протянутую руку и вышел на улицу.

«Ну вот, первый шаг сделан, и отступать некуда, все опять возвращается на круги своя». По спине струился холодный пот.

Гриша оказался ценным и понятливым работником. С рвением выполнял поручения шефа, прилично водил машину и никогда не задавал лишних вопросов. Тавиани был в восторге от своего нового шофера, увеличил в два раза жалованье и частенько приглашал в бар в качестве собеседника. Однажды во время одной из таких посиделок Джо сказал:

— Послушай, Грэг, ты хороший парень, ты мне нравишься, но ты какой-то напряженный.

— Разве? — осторожно выговорил Грингольц.

— Да-да, и не спорь, это последствия отсидки, я знаю. Я сперва хотел приставить тебя следить за моим младшим братом Тони. Он — известный доктор…

Грингольц кивнул головой в знак того, что слышал.

— … В чужих мозгах здорово копаться умеет, а своих так еще и не нажил, вот я и хотел узнать, что он делает в свободное время, хотя он говорит, что такого у него не бывает. Но подумал… но вот я подумал, может, тебе будет проще работать со своими. Хочешь, порекомендую тебя русским. Может, у них найдется для тебя местечко?

— Не знаю, Джо. Позволь мне подумать, — ответил Грингольц и бросился звонить Ладе.

— Это же отлично! — воскликнула Панова. — Соглашайся не раздумывая. О такой удаче я даже не могла мечтать. Ты молодец, Грингольц. Продвигаешься по карьерной лестнице, так сказать.

Так Гриша в качестве личного водителя перешел по наследству от итальянской мафии к русской. Благодаря своей исполнительности и усердию, он, путем несложных служебных перестановок, стал возить Бакатина во время его появлений в Штатах и приносить немало полезной информации Ладе Пановой.

11

День, когда Лада Панова узнала, что ей предстоит оказаться на своей исторической родине, в Москве, начался просто ужасно.

«Гришка Грингольц определенно пропал! — раздраженно думала Лада, не без брезгливости подходя к чреву нью-йоркской подземки. — Сегодня последний срок, когда ему надо отмечаться в полицейском управлении и, улыбаясь, заверять, что он по-прежнему в Нью-Йорке, живет как запуганный кролик и безмерно благодарен за то, что заботливое око добровольно-обязательной социальной защиты присматривает за ним; и что, мол, он теперь совсем паинька, поступил на курсы собачьих парикмахеров. Офицеры же полиции (те, кто не знает, что Грингольц является осведомителем) воспринимают, естественно, его объяснения как сущий бред сумасшедшего, особенно когда он говорит, что счастлив работать и возит вовсе не записного мафиози, а лучшего друга всех русских Нью-Йорка, и прочая, прочая».

Однако в квартире Грингольца третьи сутки уже никто не поднимает трубку. Этой ночью Лада пыталась дозвониться до него (для чего поставила будильник на четыре утра), но все бесполезно. И из-за этого Грингольца она сегодня совершенно не выспалась.

А день просто ужасный. За крыши небоскребов цепляются противные свинцовые тучи, но дождя нет. Просто Лондон какой-то. Сырой осенний ветер, кажется, продувает насквозь, а в воздухе неподвижно висит маслянистая дымка смога, как в самые безветренные дни. Все это Лада ощутила, когда вышла из своего серебристого «форда-мондео» последней модели и, с силой захлопнув дверцу, дала ему «подзатыльник», шлепнув ладонью по ветровому стеклу. Но безнадежно заглохший «форд» от этого и не подумал заводиться. Машину пришлось бросить на улице и до полицейского управления добираться грязными лабиринтами нью-йоркского сабвея, а перед этим еще пройти пару улиц района Куинс, где жила Лада, что тоже не самое большое удовольствие.

К своим двадцати шести годам Лада Панова сделала стремительную карьеру в полиции Нью-Йорка.

Ее родители — оба генетики — оказались в Америке по приглашению фармацевтической корпорации SUN, причем мать до самого последнего момента скрывала от американской стороны, что приехала в Америку беременной уже на третьем месяце. Так что Лада — стопроцентная американка, хотя и зачали ее в Москве.

Родители-генетики (которым в любой стране открыта зеленая улица) без проблем получили американское гражданство, однако и не думали забывать русские корни. Говорили дома почти всегда по-русски, учиться Ладу отдали в русскую школу, где, правда, девочка проучилась всего три года. Потом родителей перевели в Калифорнию, и Лада окончила уже американский колледж. В Калифорнии она чудом поступила в Полицейскую академию, которую, надо сказать, закончила лишь благодаря своиму фантастическому упорству.

Ну а дальше для всего семейства Пановых начала сбываться пресловутая американская мечта, что, как ни странно, иной раз случается с упорными работягами. Всем Пановым повезло: родителям предложили заведовать собственной исследовательской лабораторией со значительным бюджетом. Они переехали из Калифорнии в симпатичный зеленый пригород Нью-Йорка Ривердейл, правда, имеющий один существенный недостаток: из-за своего территориального расположения он считался «нежелательным». Чтобы добраться из Нью-Йорка в Ривердейл, надо проехать через Южный Бронкс и Гарлем, что в ночное время просто опасно. Но Лада после выходных, проведенных у родителей, часто возвращалась глубокой ночью в свою нью-йоркскую квартиру совершенно одна, даже без оружия, лишь с полицейским жетоном в сумочке, и при этом не испытывала ни малейшего страха.

Едва только Лада приехала из Калифорнии в Ривердейл, едва только поступила работать в полицию, как тут же пронеслась волна всеобщего внимания прессы и телевидения к новой для Америки русской мафии, и Ладу пригласили в Нью-Йоркский департамент полиции. Причем ее чуть ли не на коленях упрашивали, словно с переходом в полицию Нью-Йорка русскоязычного «копа» новомодная русская мафия должна была, испугавшись, мгновенно разбежаться.

Вначале Лада работала с нелегальными эмигрантами из России, но вскоре ее повысили в звании и перевели во вновь созданный в Нью-Йоркском департаменте полиции отдел, назначением которого было заниматься далеко не всеми русскоговорящими мафиозными группировками (к большому счастью для Лады), но только организованными русскоязычными наркоторговцами.

Несмотря на то что хороших знакомых в русском Нью-Йорке у Лады было достаточно, все же в глубине души она относилась к ним, увы, как ко второсортным эмигрантам — милым своими странными выходками (особенно по части выпивки), однако все же не коренным американцам, кем она сама считала себя. И уж совершенно Лада не переваривала эту русскую мафию (хотя и занималась ею по долгу службы очень добросовестно, даже со своеобразной любовью) — мафию беспредельно наглую, не желающую вообще соблюдать неписаные законы американского уголовного мира.

Если итальянская мафия практически никогда не решится причинить даже малейший вред американскому судье, полицейскому или адвокату, зная, что расплата будет очень суровой, то для русских что угрожать оружием окружному прокурору, что приставить дуло к виску уличного торговца крэком — одно и то же.

И ведь все русским сходит с рук! Примерно восемьдесят убийств, произошедших за девяностые годы на Брайтон-Бич, до сих пор так и нераскрыты. А знаменитый киллер-боевик Сэмми Гравано по кличке Бык (который на суде признал за собой, правда, только девятнадцать убийств), он же просто невинный младенец по сравнению с выходцем из Кишинева Моней Эльзоном, за которым числится не менее ста трупов! Ну а золотым русским рукам можно просто позавидовать, ведь группе русских «левшей» с Брайтон-Бич всего неделя понадобилась для того, чтобы научиться подделывать защищенные от всего стодолларовые купюры нового образца.

Примерно обо всем об этом думала Лада, торопясь по улице к подземке, как вдруг она внезапно остановилась перед входом в ресторан «Три медведя». Примечателен он был хотя бы тем, что принадлежал покойному господину Бакатину. На тротуаре возле входа, зазывая войти и перекусить, стоял огромный, в человеческий рост, пластмассовый медведь с вульгарно накрашенными красными глазами и малиновой пастью. Медведь держал в лапе большой пластмассовый топор, на котором был прикреплен рекламный щит, предлагавший горячий украинский борщ, блины с черной и красной икрой, вареники с вишней и прочий стандартный набор русских ресторанов. В витрине же красовались не менее чудовищных размеров (ростом выше Лады) огромная пластмассовая матрешка и такой же ванька-встанька, раскрашенные очень неумело и аляповато. Естественно, эти гигантские пластиковые игрушки были русского происхождения, американцы до такой кричащей и пошлой раскраски просто не сумели бы додуматься.

Ежась на холодном ветру и по-прежнему, словно загипнотизированная, тупо разглядывая пластмассового медведя, Лада вдруг вспомнила еще и про Додика, отчего настроение ее совершенно упало.

На протяжении последних полутора лет у нее был друг Давид (Лада называла его Додиком), родившийся в Ленинграде, в начале восьмидесятых эмигрировавший в Израиль, а оттуда уже в Америку. Если в Израиле Додик терпеть не мог иудаизм в целом и синагогу в частности, то, переехав в Америку, он вдруг воспылал страстью к религии, стал ортодоксальным иудеем, отпустил пейсы, бороду, и без широкополой черной шляпы Лада его совершенно перестала видеть. Даже в квартире Лады, где Додик жил, он всегда находился в шляпе. Хорошо хоть в постель ложился, снимая шляпу, и то, наверное, лишь потому, что только тогда и вспоминал о ней (а о том, что Додик и целовал Ладу, будучи в шляпе, об этом и говорить не стоит).

Лада снимала приличную квартиру с уютной спальней, просторной гостиной и удобным кабинетом в Куинсе, который является, естественно, не самым приятным местом в Нью-Йорке, где есть небольшие «хорошие» районы, вроде Кью-Гарденс, но куда больше районов «плохих» — типа Джамайка-Эстейт. Зато дешевле, чем в Куинсе, жилье разве только в Гарлеме, поэтому Лада в Куинсе и оказалась. Додик же работать не хотел, сидел на небольшом пособии по безработице и посвящал все время молитвам и чтению Торы.

И в итоге накрытия мозгов Додика широкополой шляпой он стал требовать, чтобы Лада тоже стала прилежно читать Тору, Талмуд и даже Зогар. Затем, несмотря на тридцатилетний возраст, Додик пошел учиться в раввинский колледж в Нью-Джерси, который закончил экстерном и, вернувшись, поступил учиться в центральную хасидскую иешиву «Томхей Тмимим», здесь же, в Нью-Йорке, намереваясь получить диплом раввина и звание «даяна» — религиозного еврейского судьи. На этом его отношения с Ладой прекратились окончательно.

Но обыкновенное женское одиночество (очень тщательно скрываемое в Америке, как положено всем деловым женщинам) за последние шесть месяцев стало очень тяготить Ладу.

Сумев оторвать-таки взгляд от гипнотического русского медведя, Лада быстрым шагом заспешила скрыться от холодного ветра в чреве нью-йоркской подземки. Однако, спускаясь уже по ступенькам, она вдруг почувствовала непреодолимое желание прямо сейчас же побывать в квартире Грингольца, иначе может оказаться поздно. Что поздно, Лада и сама не знала. Она вытащила из сумочки маленькую черную рацию VERTEX, которыми оснащена самая большая в мире полиция Нью-Йорка, и нажала кнопку:

— Чак, это Лада, у меня сломалась машина. Кэт Вильсон у себя?

— Нет, ее вызвали наверх. А что с машиной?

— Не знаю. Передай Кэт, что я задержусь, еду к моему мышонку Грингольцу.

— У тебя что-то серьезное?

— Нет. Машина застрахована, я в порядке. Просто хочу побывать в гостях, мне кажется, у нашего малыша могут оказаться серьезные проблемы.

В лабиринтах подземки беспокойство Лады за Грингольца все нарастало. Она даже вздрогнула, когда на пересадке, кажется «Манхэттен трансфер», ее случайно толкнул локтем пахнущий джином подозрительный старик без малейших запоминающихся черт. Лада начала думать всякие глупости: будто за ней следят и что новую машину сломала русская мафия, которая сейчас проводит за ней наружное наблюдение, ну хотя бы с помощью этого вот «безлицего» старика. В конце концов она отогнала все эти глупые мысли, но совсем скоро ее беспокойство более чем оправдалось.

12

А тем временем Кэт Вильсон — начальник полицейского отдела, занимающегося русскоязычной наркомафией Нью-Йорка, почти сливаясь со своим черным кожаным креслом, сидела в кабинете замдиректора Департамента нью-йоркской полиции.

Глядя на высокую, изящную Кэт, невозможно было и предположить, что уже через три года ей предстоит увольнение на заслуженную пенсию по выслуге лет. Когда-то зеленоглазая Кэт Вильсон была, между прочим, артисткой мюзик-холла. А сейчас она сидела перед Робертом Муди и слушала нечто из ряда вон выходящее.

Если бы она не знала Бобби Муди много лет, она бы подумала, что он просто сошел с ума. И такое предположение у нее возникло бы по двум причинам: вопервых, Бобби, вечно невозмутимый как айсберг, повысил на нее голос, а во-вторых, он нес совершенно несусветную чушь, правда, при этом постукивал пальцами по докладной записке, поступившей из ФБР.

Суть его повышенных интонаций сводилась к следующему довольно-таки демагогическому пассажу: «Америка проспала русскую мафию, как когда-то, в начале двадцатого века, проспала итальянскую!» Все службы, сталкивающиеся с русской преступностью, как то: ФБР, Департамент нью-йоркской полиции, окружная прокуратура Манхэттена, пограничная и таможенные службы, береговая охрана, а также главная и наиболее мощная структура страны — Управление по противодействию наркотикам при Министерстве юстиции США (штат которого уже перевалил за десять тысяч человек, а годовой бюджет за двадцать миллионов долларов!) — по-прежнему действуют разрозненно.

Слушая все это, Кэт Вильсон думала об одном: кто так надрал Бобби задницу и с какой вершины были произнесены все эти слова, если Бобби сейчас их переозвучивает? И, в конце концов, что он от бедной Кэт и ее крошечного подразделения всего в девять человек хочет?

Вершиной же, с которой текли на Кэт Вильсон потоки праведного гнева, оказался сам мэр Нью-Йорка Майкл Блумберг, который вчера вызывал к себе высшее руководство нью-йоркской полиции, чтобы кое-что им припомнить. Например, припомнить то, что в свое время (около трех лет назад) городские власти не были поставлены в известность о возможном ввозе в Нью-Йорк русского ядерного устройства, об этом мэр узнал из сообщения агентства «Рейтер». Тогда на ядерную угрозу русской мафии отреагировал даже Генеральный секретарь ООН Кофи Аннан, который, по его словам, «верит в надежность национальных служб безопасности и этим известием не слишком-то был шокирован». Хотя позже информация была признана ложной, но ФБР и другие службы безопасности были приведены в состояние повышенной готовности, а журналисты Америки в течение месяца прилежно муссировали русскую ядерную тему, поднимая тиражи своих изданий.

Вчера же мэр Майкл Блумберг делал упор на том, что гражданские власти Нью-Йорка и поныне своевременно не ставятся в известность, дабы можно было избежать распространения всевозможных панических слухов. И главной причиной беспокойства мэра являлся поступивший к нему доклад из ФБР, в котором говорилось, что за последний год в Нью-Йорке появились крупные партии кокаина (чем никого не удивишь), но кокаин этот не латиноамериканского, а российского(?!) производства, чего быть не может, потому что такого не может быть в принципе! Если бы журналисты пронюхали, что каким-то образом крупные партии кокаина можно производить где-то еще, кроме Южной Америки, это была бы мировая сенсация, а тому, кто сумел бы такое осуществить, полагалась бы уголовная Нобелевская премия.

Но в докладе ФБР подчеркивалось, что ни в фэбээровской, ни во всемирной наркокартотеке нет аналогичных образцов этого «российского» кокаина с включением микроскопического количества удобрений, а иногда сахара, но соответственно исключительно российского и украинского производства. (По линии Интерпола ФБР просило провести анализ этих включений Московский институт криминалистики, который подтвердил, что предоставленные образцы этих морально устаревших удобрений производятся только в подмосковном Воскресенске и больше… нигде в мире.)

— И если мы с тобой, дорогая Кэт, в ближайший месяц на корню не задушим в Нью-Йорке распространение нового русского кокаина, то я не могу с уверенностью сказать, что ты, уважаемая Кэт, не будешь уволена максимум через полгода, и причем без всяких почестей и причитающегося Почетного диплома за многолетние заслуги, — пригрозил Роберт Муди, поблескивая стеклами своих очков в тонкой золотой оправе и пододвигая к Кэт папку из ФБР с грифом «секретно».

— Тут явно какая-то ошибка, дорогой многоуважаемый Бобби! Почти весь мировой кокаин производится исключительно в трех странах Андского региона: в Боливии, Перу и Колумбии, причем Колумбия по-прежнему поставляет семьдесят пять — восемьдесят процентов мирового кокаина…

— Я, как и ты, дорогая Кэт, прекрасно осведомлен, где растут кусты коки и где располагаются лаборатории по производству кокаина, так что не стоит мне цитировать Мировой отчет по наркотикам, потому что ФБР, мэр Нью-Йорка, а значит, и я — все мы думаем совершенно иначе, — резко прервал ее Роберт Муди. — Разве что нам арестовать и спросить у некоего мистера Бакатина, где он берет удобренный украинским сахаром наркотик? Если я не ошибаюсь, Бакатина ведешь ты и твой долбаный отдел?

— Да. Но ни я, ни мой долбаный отдел его уже не спросят, — мрачно подтвердила Кэт Вильсон. — Он труп.

— Знаю, черт возьми! В этом-то и все дерьмо! Большая русская акула погибла на рельсах, и это ты его упустила. Кто теперь будет новым крестным отцом?

— Вообще-то, у нас никогда не было совершенной убежденности в том, что Бакатин — крестный отец русской мафии, — заметила Кэт.

Бобби нетерпеливо махнул рукой:

— Ты же понимаешь, что без полноценного крестного отца не бывает полноценной мафии. А твоя задача теперь — не допустить появления новой русской акулы. Как я чувствую, ты пока не готова ответить, кто займет место Бакатина в русской наркомафии?

— Пока нет.

— Кого ни спросишь, ну буквально все отделы крайне смутно представляют, чем занимается трехсоттысячная колония выходцев из бывшего СССР в Нью-Йорке! — безнадежно махнул рукой Бобби Муди.

— По нашим данным, Бакатин торговал наркотиками, но он никак не связан с их производством. И весь этот доклад ФБР просто противоречит здравому смыслу.

— Ты хочешь сказать, что Медельинский картель везет устаревшие удобрения из России в Колумбию, чтобы там поливать ими свои кусты коки? — окончательно взвился Бобби Муди. — А сахар в Южной Америке вообще кончился, его тоже надо из-за океана доставлять, чтобы разбавить порошок, который переправляют в Нью-Йорк люди Бакатина?

— Я согласна, согласна! Это действительно все очень странно, — простонала Кэт Вильсон.

13

Когда Лада подошла к двери в маленькую бруклинскую квартирку Грингольца, ее сердце забилось. Она даже сама себе удивилась. Дверь была приоткрыта.

— Есть кто-нибудь дома?

Молчание.

— Можно войти? — Лада толкнула ее и оказалась в прихожей, обильно забрызганной каплями крови. Быстрым движением Лада расстегнула плащ и сунула руку под жакет, нащупав под мышкой теплую рукоять своего «бульдога» в кобуре, но доставать его не стала. Она поняла, что опоздала, в квартире никого уже нет. И опоздала, может быть, совсем немного, на какие-нибудь полчаса или даже на двадцать минут — капли крови на стенах и на полу едва-едва начали подсыхать.

Одна стена в комнате была орошена брызгами крови, стол опрокинут, на полу осколки пивных бутылок и тарелок. Упавший на пол телевизор не отключен, изредка он подавал признаки жизни голубоватыми полосками и потрескиванием. Лада отключила телевизор и обратила внимание на то, что телефонный шнур обрезан, причем и на проводе засохли капли крови, значит, шнур перерезали уже после того, как… После того как убийца полоснул маленького русского по горлу? После того как вырезал сердце или, может быть, выпустил кишки, если судить по той огромной луже крови на желтом линолеуме посреди комнаты. Скорее всего, Грингольца вначале пытали, он сопротивлялся, бросился к телефону…

Правда, на кухне и в ванной комнате был относительный порядок, во всяком случае, при беглом осмотре никаких капель крови Лада не увидела. Вернувшись в комнату, она подняла с пола раскрытую книжку Майкла Фрая: «Русская мафия на Гудзоне», пролистнула пару страниц, увидела встречающиеся на полях пометки на русском, кинула книгу на стол и вытащила из сумочки рацию:

— Чак, я была права. Я в квартире Грингольца, тут все в крови.

— Угу, понял, — ответил из рации невнятный голос добродушного толстяка Чака Харриса, который, видно, уже принялся за свою ежедневную обязанность. Примерно через час после появления в отделе полиции Чак всегда доставал пластиковую баночку, приготовленную дома женой, и, ссылаясь на диабет, медленно и блаженно около сорока минут жевал куриную грудку.

— Извини, я не испортила аппетит?

— Нет, ничего. Я не понял, что ты говоришь, кто в крови?

Лада решила, что не стоит отвлекать Чака от его священнодейства.

— Кэт Вильсон где?

— Она только что вернулась от босса и не в настроении. Не рекомендую.

— Отлично, переключи меня, это срочно.

— Но…

— И никаких «но»! — разозлилась Лада.

— Я попробую, но она закрыла дверь и опустила жалюзи.

— Значит, выломай дверь и сунь ей рацию под нос! — заорала Лада.

— Я все понял, что-то серьезное, да? Сейчас попробую…

Связь отключилась. Лада начала листать отмеченные замечаниями Григория (почерк его Лада прекрасно помнила) страницы «Русской мафии на Гудзоне».

Напротив восклицательного знака на полях она прочла:

«Русские гангстеры по своему вооружению и богатству уже чрезвычайно близко подходят, а по некоторым показателям даже опережают, колумбийские картели, японскую якудзу, китайские триады, итальянскую мафию, став с середины 90-х годов основным противником ФБР. Они приехали в Америку не для того, чтобы осуществить американскую мечту, они нагло приехали украсть ее…»

…И на другой странице, против написанного на полях по-русски «ха-ха»:

«Еще в конце 80-х русская и итальянская мафии серьезно объединились на аферах с бензином. „Бензинщики“ ловко уходили от акцизных налогов, нанеся ущерб американской казне на миллиарды долларов. Бензиновая мафия покупала горючее через подставные фирмы, которые мгновенно исчезали, не заплатив налоги, составляющие до трети стоимости бензина. „Бензинщики“ не решались конфликтовать с итальянской мафией и отдавали ей по полцента с литра, что составляло до 100 миллионов в год. Причем „бензинщики“ сами искали выходы на итальянцев, ведь им нужна была „крыша“ от наездов своих же, менее удачливых группировок, за что тоже платилась дань итальянцам. Затем было изменено законодательство об акцизах, и золотая бензиновая жила иссякла.

Но не иссякла русская мафия, на сегодняшний день в Северной Америке действуют около 30 синдикатов русской мафии, которые сосредоточились в 17 городах: на первом месте стоит Нью-Йорк, затем Майами, СанФранциско, Лос-Анджелес, Денвер. И масштабы преступлений просто огромны — махинации с бензином, бриллиантами, медстраховками и перевозка наркотиков в общей сумме превысили 1 миллиард долларов ежегодно, такого «успеха» добивалась только итальянская мафия в свои лучшие «бутлегерские» годы времен «сухого закона», такого Америка еще не знала…»

— Я на связи, — послышался из рации довольно бодрый голос Кэт Вильсон, — что там у тебя?

— Вся квартира Грингольца в крови.

— А где труп?

— Трупа нет.

— В холодильнике смотрела?

— Нет.

— Так посмотри.

— Кэт, если это юмор, то неуместный.

— Никакого юмора. Вспомни прошлогоднее дело с расчлененным китайцем в холодильнике. Наверняка твой русский парень там же — голова в морозильной камере, яйца — на соответствующем месте, где и положено быть яйцам в холодильнике, — вроде бы совершенно серьезно говорила Кэт.

— Хорошо, посмотрю, — ответила Лада, не отключая рацию.

Естественно, холодильник был практически пуст: замороженная пицца, пара бутылок с пивом и… авиабилет. На внутренней стенке дверцы холодильника магнитным держателем был прикреплен авиабилет на вчерашний рейс: аэропорт им. Джона Кеннеди, рейс на Москву, Шереметьево-2. Лада кончиками ногтей, чтобы не стереть отпечатки, подцепила его и вернулась в комнату.

— Ты была права! — воскликнула она, взяв рацию.

— Ты нашла яйца? — обрадовалась Кэт.

— Нет, зато в холодильнике висел авиабилет до Москвы на имя Григория Грингольца. Кэт, сюда нужен судмедэксперт и бригада криминалистов, снять отпечатки, выяснить, чья кровь на стене…

— А кого они будут обследовать, тараканов? Ну ладно, не ной, пришлю тебе парочку криминалистов. Да, если снова появится убийца этого русского, мой тебе совет — прячься всегда в холодильнике! — И Кэт отключила рацию.

Лада совершенно явственно представила сейчас, как улыбается Кэт у себя в кабинете, показывая почти все свои белые зубы, и наверняка думает, что шутка получилась удачной. Но это значило нечто совершенно иное, потому что удельный вес юмора у Кэт увеличивался в десятки раз, когда возникали трудные жизненные ситуации. Однако Ладе сейчас было не до смеха, она очень привязалась к своему мышонку-коротышке и сейчас чувствовала в груди жгучую боль утраты.

— Чак, ты еще завтракаешь? — спросила Лада, вновь включив рацию. В ответ послышалось невнятное урчание. — Ну, извини. Когда закончишь, срочно свяжись с телефонной компанией и выясни все о междугородних звонках Грингольца за последнюю неделю, хорошо? — В ответ снова урчание, но, кажется, вполне утвердительное.

Осмотрев более тщательно всю квартиру, Лада так и не нашла орудия, которым была выпущена кровь и вынута душа Грингольца. Вскоре подъехала полицейская машина с двумя дюжими полицейскими и двумя криминалистами, которые сняли отпечатки пальцев и следов ботинок на полу, собрали окурки, соскребли образцы крови со стен и пола. Вместе с ними Лада тщательно перебрала немногочисленные неоплаченные счета Григория, и никаких записей, естественно, и никакой записной книжки она не нашла. По темному налету в унитазе несложно было понять, что в нем совсем недавно жгли бумагу.

Лишь ближе к вечеру Лада оказалась в своем отделе Департамента полиции. И первое, что она услышала от толстяка Чака, связавшегося с телефонной компанией, так это то, что Грингольц звонил в день гибели Бакатина в Москву, звонил несколько раз, причем последний звонок был уже после двенадцати ночи. Это было уже какой-то ниточкой.

— И знаешь, кому он звонил? — хитро сощурился Чак.

— Не знаю, но хочу узнать. Постой, ты хочешь сказать, что тебе это известно? — удивилась Лада.

— Не зря я же штаны тут просиживал! Я вышел на московское отделение Интерпола, и мне сразу, без всякой канцелярской волокиты, без заполнения бланков и заявок, по личному знакомству, определили этот московский номер. Грингольц звонил по номеру, который принадлежит… — Чак сделал многозначительную паузу.

— Я перестала дышать и слушаю, — улыбнулась Лада.

— Майе Рогачевской! Гражданской жене, то есть теперь уже вдове нашего безвременно почившего друга Бакатина. Если хочешь, можешь меня поцеловать вот сюда, — ткнул Чак пальцем свою пухлую щеку, что Лада с превеликой радостью и сделала.

— Может, ты еще знаешь, о чем они и говорили?

— Увы, я не Бог, — развел руками Чак.

Но уже и этой информации было вполне достаточно для размышления долгой бессонной ночью, которая, как Лада чувствовала, определенно ей предстояла.

Взглянув на застекленную дверь с уже поднятыми жалюзи, Лада увидела, что Кэт Вильсон в своем кабинете усиленно поедает пончики с кофе.

Пресловутые пончики являются непременным атрибутом приема пищи любого полицейского Нью-Йорка, но только не Кэт. В отделе все давно знали: если Чак с утра жует свою курицу — значит, все идет как положено, но если начальница вдруг нервно поглощает пончики, которые ей абсолютно противопоказаны, это вернейший признак того, что случилось нечто экстраординарное. Вдобавок к пончикам Лада разглядела, что по черным щекам Кэт медленно катятся две крупные слезы, норовя упасть в кофейную кружку. Никогда не унывающая Кэт не плакала на службе, такое на глазах Лады сегодня случилось впервые. Мгновенно в голове у нее пронеслись самые страшные предположения: значит, скончалась Лу-Лу — любимая кошка Кэт Вильсон, или несчастье с мужем Кэт — героем-пожарным, отличившимся на ликвидации последствий теракта в Нью-Йорке 11 сентября 2001 года.

В порыве женской солидарности Лада рывком распахнула дверь и ворвалась в кабинет Кэт:

— Я могу чем-нибудь помочь?

— Меня хотят уволить без Почетного диплома… — равнодушно ответила Кэт, проведя пальцем по щекам.

— И все? О, нельзя же так пугать! — облегченно вздохнула Лада.

— А Бобби Муди и не пугал меня. Я его знаю, как он сказал, так и сделает. Но это так несправедливо. Я столько лет, столько сил отдала полиции… Я не заслужила! — слезы вновь были готовы покатиться по ее иссиня-черным щекам, и только огромным усилием воли Кэт не позволила себе расплакаться в голос. — Это все долбаный новый мэр Блумберг, который сует свой нос туда, где ничего не понимает, не то что старый добрый Рудольф Джулиани, как с ним хорошо было!.. И вообще, до одиннадцатого сентября все у нас было спокойно: что-то раскрывали, кого-то сажали, все шло своим чередом, теперь словно другая эпоха…

— Но из-за чего?

— И ты не можешь догадаться? — грустно усмехнулась Кэт.

— Нет. Из-за несчастного случая с Бакатиным тебя не могут уволить. В его гибели нет никакой недоработки отдела.

— Из-за русского кокаина. Русские научились выращивать кусты коки где-то в снегах Сибири, среди белых медведей.

— Я не уверена, что в Сибири есть белые медведи.

— А где они, по-твоему, обитают?! — немедленно взвилась Кэт. — На Аляске и в Сибири. А плантации кустов коки твои соотечественники ограждают от медведей колючей проволокой под током. — И она нервно захохотала.

— Кэт, как ты можешь смеяться?

— А что мне делать, я уже плакала сегодня, хочешь, специально для тебя еще поплачу? Я не знаю, где русские выращивают кусты коки, а вот ты поедешь в Россию и все узнаешь.

— О не-ет! — протянула Лада, хотя тут же подумала, что путешествие может оказаться довольно-таки любопытным. Ведь она, объездив в студенческие годы почти всю Европу, еще ни разу так и не была на своей исторической родине.

— Я понимаю, что вышесказанное невероятно, но ФБР утверждает, будто Нью-Йорк завален кокаином, который не произведен ни в одной из стран Южной Америки, а родом откуда-то из российского региона. Кстати, ты нашла труп Грингольца?

— Пока никаких следов. Результаты экспертизы группы крови будут завтра утром.

— Я так и предполагала! Впрочем, результаты экспертизы, чувствую, уже не важны, кровь, естественно, его, и нам с этим русским придется попрощаться. Сейчас он уже догорает где-нибудь в газовой котельной китайской прачечной, а через сутки и пепла от нашего осведомителя не останется, потому что весь пепел улетит в воздух над Нью-Йорком, которым мы дышим, так что незачем даже интересоваться, где он захоронен. В наших легких, вот где! — с пафосом закончила Кэт.

Лада даже содрогнулась.

— Важно другое: о чем Грингольц говорил с московской женой Бакатина? И вопрос номер один: кто займет место шефа в русской наркомафии?! Я просто уверена, что ты запросто добудешь всю эту информацию в Москве, как ты это прекрасно умеешь делать, а заодно и окажешь Нью-Йорку еще одну маленькую услугу — ты не допустишь появления у нас нового русского крестного отца. Как тебе мое предложение? При таком раскладе я в положенное время уйду на пенсию с большим почетом, чего вполне заслуживаю.

— О, Кэт! Не могу поверить, что ты серьезно думаешь, будто я… А с кем ты меня хочешь отправить в Москву?

— Вместе с твоим прекрасным русским языком. Я все уже продумала: в России тебе будет предоставлена высокопрофессиональная команда детективов, я сделаю это по своим каналам, мы не будем обращаться в Интерпол, чтобы не тянуть время на оформление всех заявок на розыск. Договорились? Нет?! — рявкнула Кэт. — Я так и думала! С самого первого дня, как ты появилась в отделе, ты метишь на мое место! Что ж, твоя мечта скоро сбудется, всего через месяц, когда меня вышвырнут…

— Кэт! — буквально завопила Лада. — Это совершенно недозволенный прием психологического шантажа! Ты же знаешь, что это неправда! Хорошо, я на все согласна!

— Ну вот и отлично. Значит, недозволенный прием сработал. Тогда прямо сейчас я звоню своему московскому другу в Генеральную прокуратуру.

Вместо ответа Лада лишь безжизненно махнула рукой, а мгновенно приободрившаяся Кэт стала быстро нажимать кнопки телефона.

На счастье Кэт Вильсон, Александр Борисович Турецкий все еще находился в своем кабинете. Он лежал в ботинках на длинном кожаном диване с папкой изучаемого дела на груди и мирно засыпал, так и не дочитав упомянутое дело. За окном едва начинался поздний осенний рассвет. Время приближалось к пяти утра. И тут настойчивый международный звонок.

— Беспокоит Департамент полиции Нью-Йорка, мистер Алекс Турецкий?

— Да. А это черная жемчужина Кэт Вильсон? Хай, узнал, узнал… — зевая, ответил Турецкий на неплохом английском.

— Мне нужна твоя помощь. Мне надо залезть в черную задницу к одной русской, имя которой Майя Рогачевская, и перебрать все ее грязные потроха.

— Куда залезть? Ты меня, что ли, посылаешь? — не понял Турецкий. — Пожалуйста, Кэт, говори на чистом английском, а не на вашем американском слэнге, я же ничего не понимаю.

Прикрыв трубку рукой, Кэт Вильсон коротко ругнулась:

— Прости, дорогой коллега, это у меня черная задница. Я почему-то решила, что Майя Рогачевская — тоже черная. Я забыла, что у вас в России не водятся афроамериканцы.

— Негры-то? — переспросил неполиткорректный Турецкий, припоминая упомянутую часть тела Кэт, с которой некогда он был неплохо знаком.[1] — Да в Москве их пруд пруди. Только, конечно, не с фамилией Рогачевская. И потом, они довольно смирные, насколько я в курсе. А Рогачевский — был такой генерал, только он, наверно, давно копыта откинул.

Кэт молча проглотила «негров».

— Да? А у нас в Нью-Йорке все беды от арабских террористов, ниггеров и русско-итальянских мафиози, и для меня все они — одна большая черная задница!

— Кэт, у меня был вчера трудный день, я хочу спать и не стану ломать голову над твоими поэтическими сравнениями. Говори, будто отправляешь телеграмму, — потребовал Турецкий.

— Да, сэр! — радостно согласилась Кэт. — Ваша русская мафия… я понятно выражаюсь?

— Вполне, — буркнул в трубку Турецкий и снова сладко зевнул.

— У меня поперек горла! И я прошу, мистер президент русских сыщиков, дай мне шанс залезть в мозги к Майе Бакатиной, которая живет в Москве. Это имя тебе о чем-то говорит?

— Абсолютно ни о чем.

— Как?

— Так. Я не знаю и знать не желаю эту Майю.

— Ты меня огорчаешь, друг.

— Извини.

— Но ты должен был о ней хотя бы слышать! — настаивала Кэт.

— А я почему-то уверен, что не должен.

— Это вдова недавно погибшего крупного босса вашей русской наркомафии в Нью-Йорке.

— Не нашей, а вашей, — поправил ее Турецкий. Грубоватая Кэт уже начала его доставать, и если бы не приятные воспоминания, Турецкий давно бы уже положил трубку.

— О нет, это ваша русская мафия!

— Которая действует не в Москве, а в Нью-Йорке. Стало быть, это не московская мафия, а ваша, нью-йоркская русская мафия!

— Мистер Турецкий, ты решил забросить меня, как баскетбольный мяч, в корзину под названием Интерпол? Мы же столько лет помогали друг другу… Скажи, что это у тебя просто плохое настроение.

— Уже говорил, что у меня был трудный день.

— Это ничего! — успокоила Кэт.

— Ну конечно, для тебя это ничего. Ты там сидишь на своей черной заднице, и у вас там вечер, а я после сумасшедшего трудового дня еще не спал, несмотря на то что в Москве утро! — чуть не закричал в трубку Турецкий.

— О, наконец ты проснулся, мистер первый следователь России! Скажи, через пару дней ты сможешь встретить в Москве нашего лучшего агента и помочь ему поддержкой самой высокопрофессиональной команды? И никакого Интерпола с его бюрократией, все расходы оплачивает полиция Нью-Йорка. Только не говори, что ты всегда рад оказать мне любую услугу, я и так давно это знаю, дорогой Алекс!

14

На следующий день криминалистическая экспертиза подтвердила то, в чем Лада не сомневалась с самого начала: группа крови, обильно пролитой в квартире Грингольца, совпадала с его собственной. Никаких иных следов Грингольца или того, что от него осталось, обнаружить так и не удалось.

Впервые в жизни, а точнее, впервые за свою профессиональную карьеру Лада испытала нечто вроде угрызений совести. Нет, она по-прежнему была честна перед самой собой и перед своими коллегами, она выполняла свой профессиональный долг, но, видимо, всетаки по ее вине погиб этот маленький смешной человек. Лада вспомнила, как ловко заманила она его в свои сети, как лихо завербовала, и… поежилась. Грингольц попался сразу, как слепой котенок, клюнул на самую примитивную наживку, которую ему подсунули: девушку в поезде по имени Клэр, которая была подсадной уткой. Потом он втихую, как ему казалось, съездил к ней в Нью-Джерси на уикенд и автоматически нарушил закон. Закон… С точки зрения закона Ладе не в чем было себя упрекнуть. Но так ли это было на самом деле?

Она почти была рада предстоящей командировке. Ей и в самом деле захотелось немедленно уехать из Нью-Йорка. Как говаривал старик Хемингуэй, только работа излечит нас от всех напастей.

Часть вторая

В поисках следов фантома

1

Москва.

«Самая подходящая погода для похорон», — подумал Денис, выше поднимая воротник куртки. Накрапывал мелкий, противный дождь, время от времени дул ветер, срывал с деревьев редкие желтые и бордовые листья и щедро разбрасывал их, словно золото, на могилы.

Денис поежился. Кладбища всегда внушали ему какой-то мистический трепет. А такое, как Введенское, со старинными могилами и склепами, и подавно.

Возле центрального входа на кладбище в несколько рядов расположились сплошь одни иномарки. Денис посмотрел на часы: отпевание в церкви явно уже закончилось, и, значит, можно смело идти на само погребение.

Осенний воздух щекотал в носу. На фоне желтых деревьев и земли, усыпанной листьями, между многочисленных могильных плит ярко выделялась черная толпа.

Мужчины в строгих черных костюмах с поникшими головами, женщины в длинных черных платьях и пальто утирали слезы платками. Что-то негромко говорил над могилой священник.

Подходя к толпе, Денис проследовал мимо двух рабочих с лопатами. У них были опухшие, смурные лица. Они иногда усмехались друг другу, кивали в сторону священника, но, в целом, взгляды их выражали, как показалось Грязнову, недовольство или даже, скорее, нетерпение. Денис машинально прислушался к тому, о чем они говорили. До него долетело несколько более или менее внятно сказанных фраз:

— Ну че, скоро они? Богатеи своих братков, блин, часами хоронят. Тошно уже.

— Ты, слышь… Как-то постарательнее надо, может, кому пособолезновать. Авось накинут деньжат, а?

— Опух, что ли? Буду я из-за них корячиться. Богатые — они жмоты все, лишней копейки не дадут, удавятся лучше.

— Ну не знаю. Надо как-то…

«Н-да, — пронеслось в голове у Дениса, — для кого-то смерть — горе, а для кого-то — обычный бизнес. Как продажа мебели или обмен валюты. Цинично. Но факт».

Он не спеша подошел к толпе и встал так, чтобы можно было разглядывать лица присутствующих.

Лиц было много. Хмурые, удрученные, заплаканные, скучающие. Короче говоря, самые обыкновенные похороны. Обыкновенные, да не совсем. Денис волейневолей засмотрелся на гроб. Дубовый, тщательно отполированный, он блестел в тускло искрящемся осеннем воздухе. По бокам витиеватая резьба, фурнитура из бронзы. Гроб изящно (если тут подходило это слово) расширялся к плечам и сужался к голове и ногам. «Прямо саркофаг Тутанхамона, разве что не из золота, — подумал Грязнов. — Это вам не то что у простых смертных — розовая или голубая коробка с какими-то ленточками и рюшечками, словно кому в подарок».

Тут же, рядом, стояли такие же богатые венки, размерами с человеческий рост, с живыми цветами в них и трогательными надписями на алых лентах: «Упокой, Господь, душу раба твоего Валентина. Мы никогда не забудем тебя, ты в наших сердцах навечно!»

Самых интересных персонажей Денис узнал сразу. Они стояли рядом и ближе остальных к гробу: женщина посредине, а по бокам двое мужчин.

Вдова была высокой, статной женщиной. Впрочем, была ли она вдовой, Денис сказать, наверное, затруднялся. С одной стороны, законная жена Бакатина — Наталья Фейгина (между прочим, одноклассница Бакатина), жила в Нью-Йорке, с другой стороны, по ее собственному утверждению и по данным Департамента полиции, Бакатин не поддерживал с ней близких отношений вот уже почти десять лет. Чего как раз нельзя было сказать о Майе Рогачевской — с ней у Бакатина отношения были весьма близкие, прочные и устоявшиеся. Да и хоронила Бакатина ведь, в конце концов, именно она, а не Фейгина.

Красива ли Рогачевская, Денис сказать не мог, так как ее глаза скрывали темные очки, а не увидев глаза человека, Денис обычно не решался однозначно оценить красоту его лица. Ее черные волосы прятались под черный кружевной платок. Длинное пальто было расстегнуто. Под ним вдова была одета в такое же длинное, облегающее фигуру платье с глубоким декольте. Ее длинные тонкие пальцы теребили газовый шарфик, который она почему-то время от времени использовала в качестве носового платка. Хотя вообще-то ее душевное состояние сейчас Денис охарактеризовал бы как «стабильное». Она не была убита горем, а, казалось, наоборот, ждала, когда все это уже закончится. Один из мужчин поддерживал ее под локоток, и она время от времени наклонялась к нему и что-то говорила. Денису на память даже пришли ныне безымянные уже стихи, которые он читал еще в школе. Что-то там было вроде: «Жена в интересном безумье мой сморщенный лоб целовала и, крепом красиво прикрывшись, кузену о чем-то шептала…»

«Чего это я такой злой? — подумал он. — Может быть, она просто устала, а этот, как настоящий друг, ее поддерживает. Это, как я понимаю, и есть тот самый Груздь. А тот, что справа от вдовы, наверно, Мишин. Два старых школьных друга Валентина Бакатина».

Груздь был невысок, но с широченной грудной клеткой и мощными плечами, так что вид у него даже был какой-то карикатурный. Из-под черной кожаной кепки, абсолютно ко всему остальному не подходящей, смотрели живые, заинтересованные всем глаза. И, ко всему прочему, весь этот портрет живописно дополняла торчащая в разные стороны рыжеватая борода.

Второй приятель Бакатина — Николай Мишин — тоже оказался вполне колоритным. Он смахивал на заумного профессора из голливудского фантастического фильма, вроде тех, что выпускают джинна из бутылки, а потом до самого своего конца об этом сокрушаются. Он был высокий и худой, как оглобля. Глаза грустно смотрели в мир из-под круглых очков в позолоченной оправе. Нервное лицо с дергающимися тонкими губами. Длинные, по плечи, волосы пшеничного цвета не могли скрыть очень заметные проплешины на голове. Он стоял, как солдат, по стойке смирно, в наглухо застегнутом длинном пальто. Шея его была обмотана теплым коричневым шарфом.

«Вот, значит, они — школьные товарищи Бакатина. И дружат по сей день. И работают вместе. Что ж, потеряли не просто друга, но и партнера. Однако незаменимых людей, как говорится, не бывает. Так, стоп. Что же это получается? Бакатина ведь убили не просто так. Если убили из-за его бизнеса, интересно, кстати, что это за бизнес, значит, опасность грозит и тому, кто его заменит. Если это, конечно, будут не те люди, что его порешили. И скорее всего, это будут не те люди. Это будут близкие друзья Бакатина и напарники по работе. А это Мишин и Груздь. Следовательно, им тоже может угрожать опасность».

Эти мысли пронеслись у Дениса в голове со скоростью света. Он напряженно оглянулся. Сзади сидели те двое рабочих. Народу на кладбище почти не было, только несколько человек вдалеке пришли навестить своих покойников.

И вдруг, с правой стороны, чуть поодаль, Денис заметил какое-то движение. Там находилось несколько старинных склепов. Высокие чугунные решетки и множество надгробных плит, все высокие, позеленевшие от времени, закрывающие друг друга, так что даже не очень понятно было, какая из них стоит ближе, а какая дальше.

И вот Денису показалось, что среди этих плит мелькнуло что-то черное, Грязнов отделился от толпы и медленно пошел по направлению к этим склепам, стараясь держаться левой стороны, чтобы не быть очень уж заметным.

Пройдя метров двадцать и уже подумав было, что ему померещилось, Денис отчетливо увидел блеск. Такой блеск обычно выдает снайпера, когда случайный лучик солнца или света попадает на оптический прицел его винтовки. Денис возблагодарил этот случайный лучик и опрометью бросился к склепу, где прятался киллер. «Если он меня уже заметил, то ему нет никакого резона стрелять. А если еще не заметил, нужно молниеносно на него наброситься, чтобы он ничего не успел предпринять!»

Раздумывать было некогда, и Денис, перемахнув несколько оград, очутился там, откуда блеснул прицел… Но там никого уже не было. Грязнов бросился к следующему склепу, затем к следующему, тщательно обследовал каждый памятник, каждую надгробную плиту. Но снайпер как сквозь землю провалился. Никого больше не было. Только какая-то женщина лет сорока и рядом с ней дряхлая старушка одиноко сидели на скамейке у могилы, где с черного камня улыбалось лицо молодого мужчины.

— Извините, пожалуйста, — обратился к ним Денис, — вы никого тут не видели? Мимо вас никто не проходил или, может быть, даже пробегал? Вы ничего такого не заметили?

Женщина отрешенно взглянула на Дениса и отрицательно покачала головой. А бабка запричитала:

— Кого ж теперь увидишь! Теперь от горя и слез ослепла совсем! Последнего сына потеряла. Теперь ничего уже видеть не смогу.

Денис молча повернулся и пошел обратно к похоронной процессии.

«Вот черт, спугнул. Ну ладно хоть спугнул. Он выстрелить не успел, — думал Грязнов. — Или успел?» — вдруг ударило в голову. Он даже дернулся, и сердце его бешено заколотилось. Он всмотрелся в толпу. Нет, все в порядке. Все на месте, никакой паники, все спокойно провожают в последний путь своего друга. И тут Денис даже улыбнулся. Он был горд, что предотвратил еще одни похороны. «Ну спугнул, да. Ну и пусть. А если бы не спугнул, известное дело, чем бы все это закончилось. Коллективные похороны. Хоронили бы сразу троих лучших друзей в один день. Все-таки я молодец, или просто вовремя пришла мысль о том, что этим двоим тоже может угрожать опасность. Меня как будто кто-то известил об этом. Мол, вот Денис, так и так. А не оглядеться ли тебе? Провидение? Да, к черту! Какое еще провидение. Я сам молодец!»

Так Денис думал, пока подходил к собравшимся на похоронах Бакатина. Он даже поначалу не понял, почему некоторые смотрят на него с удивлением и даже негодованием. Тогда только до Дениса дошло, что он так и не убрал с лица довольную улыбку. Он сразу же принял скорбный вид. Но некоторые все еще продолжали кидать на него враждебные взгляды.

Но вот священник закончил читать отходную. Стали прощаться с Бакатиным. Потом гроб медленно опустили в могилу. При этом какая-то особенно впечатлительная женщина громко заплакала. И это была не вдова. Вдова держалась молодцом. Школьные друзья Бакатина тоже.

С профессиональным нетерпением подошли к могиле рабочие с лопатами. Настало время прощаться в последний раз.

Вдова твердой походкой подошла к могиле, зачерпнула горсть земли с протянутой ей могильщиком лопаты и кинула на гроб. При этом газовый шарфик очень кинематографично выскользнул у нее из рук и плавно опустился в могилу.

— Примите мои соболезнования, — подлизался к ней один могильщик.

Она молча покивала, указала рукой в сторону Груздя и медленно пошла прочь. Груздь с Мишиным повторили ее действия, то есть взяли по горсти земли и бросили на гроб. Груздь развернул бумажник, достал из него купюру и сунул соболезнующему рабочему. Тот взял ее, не в силах удержать радостной улыбки, сунул себе в карман рубашки и победоносно глянул на своего напарника.

Все потихоньку начали расходиться.

«Самое время познакомиться с вдовой», — подумал Денис и направился прямиком к ней.

2

— Вы поедете с нами? — поинтересовалась вдова.

— Куда? — не понял Денис.

— Домой. На поминки.

— О, мне очень лестно, что вы меня приглашаете, но мне как-то неудобно.

— Помилуйте, на поминки разве приглашают. На поминки люди приходят без приглашения, совершенно чужие, незнакомые. Это просто дань уважения покойнику.

— Но я никого не знаю…

— Бог мой, какие формальности. Не знаете, так узнаете. Так едете?

Отпираться было бесполезно. Ломаться, как девочка, поеду — не поеду, было не тактично. Отказать сейчас, после стольких уговоров, означало проявить полнейшее бескультурье. Пришлось согласиться.

Денис ехал в своем «форде», зажатый между двух черных «мерседесов», словно под конвоем, и злился сам на себя: «Ну почему бы мне не отказаться сразу? Надо было сказать, что у меня очень важные дела. А я, как дурак, как пятнадцатилетняя девочка — ой, а мне неудобно, а я никого не знаю… Вот черт!»

… Квартирка была шикарная.

«Офигеть», — так и подумал Денис. Если бы его не проводили, он заблудился бы в комнатах.

Потолки высокие, мебель шикарная, декоративные вазы на полу, картины известных художников на стенах.

«Эту картину я вроде знаю, — подумал Грязнов. — Моне, кажется».

К нему подошла вдова.

— Любуетесь Моне?

— Да. Хорошая копия.

— Это подлинник.

Денис проглотил и это.

— Цените искусство?

— Искусство ценят все. И я не исключение.

— Не скажите. А хотите, я покажу вам одну комнату, там собраны у нас многие произведения искусства. Это наша с Валей гордость.

— Если вам не трудно, — пожал плечами Денис.

— Нет, не трудно. Раз я сама предложила. И меня это как-то отвлечет.

Они прошли прямо по коридору мимо Груздя, который проводил их подозрительным взглядом, и завернули в очередную просторную комнату. Вот тут-то уж Денису точно показалось, что он попал в музей.

— Это мой любимый антикварный шкаф, — показала она на небольшой шкафчик, весь резной, на его створках с двух сторон лукаво улыбался сам черт. — Ему триста лет.

На стенах висели картины в изящных позолоченных рамках.

— Это — Моне. Это — Ренуар. Это — Дега. Это — Федотов, — будничным голосом перечисляла она. — А это — часы знаменитого мастера Буре.

Денис качал головой. Ему и правда было все это интересно, но он не понимал, что сейчас происходит, зачем она показывает практически незнакомому человеку свою антикварную коллекцию, ведь это, кажется, не самый подходящий момент — поминки. Ведь у нее горе.

— А это тоже антиквариат? — спросил Денис, указывая на шкафчик со стеклянными створками.

Там, в этом шкафчике, стояло множество фарфоровых статуэток.

— Ах, это?.. Нет, это не антиквариат. Это коллекция моего мужа, — она сразу стала печальной. — Это очень дорогой фарфор. Валя собирал статуэтки — персонажи итальянского театра. Ну, знаете, Коломбина, Арлекино, Панталлоне.

— Да, да… Очень забавно, — он тут же осекся, слово «забавно» показалось ему неуместным в данной ситуации.

Но она, кажется, не обратила на это никакого внимания. Она повернула ключ в створке и открыла шкафчик, достала оттуда какую-то белую фигурку и подала ее Денису.

— А с этим персонажем комедии Валя всегда себя отождествлял.

На Дениса взглянули печальные нарисованные глаза статуэтки с большой зеленоватой слезой на правой щеке.

— С Пьеро? — удивился Денис.

— Да.

— Но почему же? Он разве был несчастлив?

— А почему вы думаете, что Пьеро был несчастлив?

— Ну как же, печальный клоун…

— Вот вы сами все и сказали.

— Не понимаю…

— Главное — не то, что снаружи, а то, что внутри, понимаете? Душа, суть.

Она взяла у Дениса статуэтку и поставила на место. «Ну, конечно, — подумал Грязнов. — Пьеро. Может быть, скорее Карабас-Барабас? Душа! Суть! Конечно, извечные метания всех бандитов, думающих, что у них чистая, страдающая душа! Не смотрите, что я такой с виду, в душе я — сущий Пьеро. Тошно уже от этих рефлексий и слюней».

— Ну что же, Денис, пойдемте. Там, наверно, все уже расселись.

— Да, конечно, идемте. Только я попросил бы вас выделить мне место где-нибудь с самого края. А то мне, знаете, пораньше уйти нужно.

«А этот Бакатин — изрядный эстет. Статуэтки всякие, картины, антиквариат. Итальянскую комедию ценит. Может быть, он Пьеро в этом смысле? Как ценитель изящных искусств?»

Они пришли в гостиную, где был поставлен огромный стол, ломившийся от всяческих яств. Дениса усадили с самого края. Вдова села во главе стола.

В общем, если не считать многочисленных изысков кухни, поминки были самые обыкновенные. Та же кутья, те же блины с медом. Так же у стола стоял пустой стул, а перед ним тарелка и стакан с водкой, накрытый черным хлебом.

Этот обычай Денис никогда не понимал. Ему казалось дикостью вера в то, что душа умершего человека сидит вместе со всеми за столом и слушает, что о ней говорят ее родные и близкие. А если это и так на самом деле, то не кощунственно ли ставить перед горемычной душой пустую тарелку и стакан водки с черным хлебом. Однако этот вопрос такой глубокий, уходящий своими корнями, наверно, в самые древние обряды и поверья, что спорить на эту тему людям, совершенно не разбирающимся в этой проблеме, просто глупо, считал Денис и никогда и ни с кем не заводил разговор на эту тему.

Какая-то дама бальзаковского возраста, сидевшая рядом с Денисом, принялась активно его обхаживать:

— Молодой человек, вам этого салатика?

— Спасибо, я сам.

— Да вы же не дотянетесь. А я вам рекомендую вон тот. Очень вкусный, Майе он особенно удается.

— Спасибо большое.

— А вы покойному кто?

— Приятель.

— А как вас зовут?

— Антон, — зачем-то сказал Денис.

— Антон, ну что же вы такой стеснительный. Знаете что? Я вас буду называть Антуан. Вот. Нравится?

Денис-Антуан пожал плечами:

— Вот такой вот стеснительный. И потом, все-таки поминки…

— Ах, поминки. Невидаль какая! Боже ты мой. Вот уж не причина, чтобы стесняться. Меня, кстати, Любовь зовут.

«Куда как символично», — подумал Денис.

— Любовь… А по отчеству?

Дама обиженно глянула на Дениса:

— Можно и без отчества. Ах, ну вы кавалер или не кавалер, в конце концов, сейчас будут говорить речи, а у нас с вами даже не налито.

— Да, действительно. Вам вина?

— Боже упаси! Какого вина! Вином разве поминают. Водки конечно же.

Денис налил ей водки.

— Ах, полнее, — с придыханием проговорила она.

Тем временем из-за стола поднялся Груздь с полным бокалом и глуховатым голосом произнес:

— Сегодня мы хоронили своего лучшего друга. Такого, что, может быть, больше никогда не будет…

При этих словах дама громко всхлипнула, и Денис понял, что это она и была единственной, кто плакал на похоронах в полный голос.

— Он был добрым, честным, но, самое главное, хорошим, лучшим другом, — продолжал Груздь. — Он всегда помогал в беде и ни разу никому не отказал в помощи. Я вспоминаю Валю только жизнерадостным, улыбающимся человеком. Пусть он всегда останется таким в нашей памяти и в наших сердцах. Все знают, что у него была ранимая душа. Он старался скрывать от нас от всех свои неприятности и переживания, потому что он заботился о нас. Он был очень хорошим человеком. И этот несчастный случай… Это либо страшная ошибка природы, либо Господь Бог призвал его в свое священное воинство…

«О-о, сейчас он еще начнет проповедь читать», — пронеслось в голове у Дениса, но он тут же одернул себя, вспоминая, что он на поминках и что у людей горе.

— Давайте почтим память Валентина минутой молчания, — закончил Груздь.

Все встали из-за стола, выпили налитое и несколько секунд постояли молча. Дама, что сидела рядом с Денисом, оказалась на полголовы выше его, и Денис очень обрадовался этому факту, хотя слегка поразился, ведь и сам был далеко не карлик.

Потом начались обычные разговоры и воспоминания. И Денис решил, что пора бы уже и уходить, но его не отпускала Любовь.

— Антуан, ну куда же вы так рано?

— Дело в том, что у меня работа…

— Какая может быть работа, когда такое дело, поминки? Где вы работаете?

— Вы не могли бы передать мне вон тот салат?

— Ну вот, так-то лучше. Пожалуйста.

— Спасибо.

— А вы с Валей давно приятели?

— Нет, не очень.

— Расскажите что-нибудь.

— Да я не очень близко с ним знаком. Хороший, нормальный человек.

— Да нет, я не о Вале. Расскажите что-нибудь о себе.

— Да что мне о себе рассказывать? Я скучный, неинтересный человек.

— Да перестаньте. Я же вижу, что нет. Я, знаете ли, психолог человеческих душ, так сказать. Вижу, что каждый человек из себя представляет.

— Правда? Как интересно.

— Хотите расскажу о вас?

— Нет, вы знаете. Я сам о себе все знаю.

Дама опять обиделась. Она поджала губки и, гордо вскинув голову, произнесла:

— Ну как хотите. Впервые встречаю такого странного человека, как вы.

Денис расплылся в обворожительной улыбке. И зря он это сделал. Дама поняла это как благосклонный знак в ее сторону. Она поднесла бокал и грудным голосом произнесла:

— Ну что же, тогда налейте мне. Мы выпьем за знакомство. И за вас, такого загадочного.

Денис налил ей вина и сказал:

— Конечно, давайте выпьем. Только не за знакомство, а за покойного. Мы все-таки на поминках.

— Какой же вы все-таки церемонный, Антуан.

— Ну извините уж, — пожал он плечами.

Дама отвернулась от него и, видимо тоже вспомнив, где она находится, сказала:

— Майечка, может быть, ты что-нибудь скажешь о Вале.

Майя даже бровью не повела.

— Давайте оставим Майю в покое, — сказал Мишин. — Ей, по-моему, тяжелее нас всех. И она очень устала.

Майя поднялась из-за стола.

— Я сегодня действительно очень устала, — произнесла она. — Извините, пожалуйста, но я пойду наверх, очень болит голова.

Тут же встал и Денис.

— Вы тоже уже уходите? — спросила вдова.

— Да. Мне пора.

— Ну что же, пойдемте я вас провожу.

— Н-ну… спасибо.

Они вышли в коридор, и Денис с облегчением вздохнул. Он надел куртку.

— Спасибо. Еще раз — мои соболезнования, — сказал он.

— Да, да. Спасибо и вам. Что-то голова ужасно разболелась, пойду наверх. До свидания.

«У них еще и „верх“ есть».

Тут в коридоре показался Николай Мишин. Он проводил равнодушным взглядом удаляющуюся вдову, потом посмотрел, как Денис застегивает куртку, и как бы вскользь заметил:

— Я вас никогда не видел прежде…

— Я тоже вас не видел, — свободно ответил Денис. — Я, так сказать, со стороны первой жены Валентина, — добавил он, отлично понимая, что первую жену, Наталью Фейгину, свою однокашницу, Мишин должен знать хорошо. То есть это была провокация чистой воды.

— Вот оно что, — неопределенно протянул Мишин, не поддаваясь на провокацию. — Ну и как Валя жил с ней?

Денис понял, что попался. Надо было выкручиваться. И в конце концов, врать — так уже врать до конца.

— Да не так чтобы… Но вот чего я не понимаю… Точнее, как это я пропустил, когда он и Майя… Почему он в нее влюбился, как по-вашему?

Денис вовсе не ждал конкретного ответа, но Мишин сказал задумчиво, глядя сквозь Дениса:

— Он влюбился в нее, потому что она не нуждалась в постоянном подтверждении его любви. Она не разыгрывала с ним саму беззащитность. Она просто жила, улыбалась, и он влюбился в нее.

3

В офисе «Глории» Денис оказался уже около пяти часов вечера.

— Вот такая фиговина получается, господа-товарищи, — почти закончил он свой монолог о предстоящих целях и задачах, привезенных Ладой с Американского континента и повешенных на «Глорию», впрочем, к некоторому удовлетворению всех ее сотрудников. — Итак, зачем Григорий Грингольц звонил Майе Бакатиной, точнее — Рогачевской? Кто она вообще такая, эта женская фигура в трауре по своему покойному мужу — тоже должны мы выяснить. Знает она или нет, кто преемник дела ее мужа?

На разном расстоянии от овального стола, но все же как бы вокруг него сидели: щупленький Филипп Агеев; огромный и с виду неуклюжий Демидов, он же Демидыч, подпер свою щеку ладонью; Алексей Петрович Кротов, или Крот, — сыщик от Бога, полуприкрыл глаза и думал о чем-то своем; и бородатый компьютерщик Макс, который задумчиво жевал кончики своих усов.

— Вопросы? — спросил Денис после небольшой паузы.

— Имеются. У тебя на шее засос американский или отечественный? — спросил Филя Агеев.

— Американский, но славянского происхождения. Дальше?

— Это что ж за полицейская такая пожаловала… Гм… — ухмыльнулся Филя. — И почему мы до сих пор ее не видели?

— Да потому что я ее не пустил сюда! — возмущенно воскликнул Денис и многозначительно окинул взором их «совещательную» комнату с наполовину отклеившимися обоями, после того как месяц назад офис был залит прорвавшейся этажом выше канализацией. Вдоль стены стоял ряд новых колес для джипа, которые Денис уже вторую неделю не успевал поменять. — Ей же было сказано, что у нас лучшее агентство Москвы! Ну, как я ее сюда приведу?! Надо хоть уборщицу вызвать и с обоями что-то сделать. Она ведь дикая, после того как все это увидит, ты ей уже не втолкуешь, что у нас действительно неплохое агентство и что не офис украшает человека, а…

— А директор украшает офис! — хором сказали Агеев и Демидыч.

Денис только рукой на них махнул и поплелся в туалет. В коридоре его нагнал Филя.

— Ну ладно, рассказывай, чего так долго? — спросил его Филя.

— Любовь встретил, — хмуро брякнул Денис.

— Любовь? — обрадовался Филя. — Вот это дело хорошее! Вдову, что ли?

— Почему же вдову, хотя и ее тоже. Вдову зовут Майя. А эта — Любовь.

— Ах, ее зовут так. Я-то думал… Ну и что за любовь?

— Так, тетка одна. Никак меня не отпускала.

— Ну тогда это действительно любовь! А, Грязнов?

— Ты бы ее видел…

— Что, женщина в соку?

— Вот именно. На голову выше меня.

— Ого! Фотомодель, что ли? Познакомь.

— Угу, в журнале «На пенсии».

— Что ж ты глумишься! У нее, можно сказать, чувства! Дениска, а Дениска? — Филипп издевательски чмокнул его в щеку.

— Отстань, — отмахнулся Денис. — Давно вы все здесь?

— Конечно! Ждем тебя с самого утра. А ты там со своей любовью.

— Ну ладно, пошли. Посоветоваться нужно.

— Есть!

Они вернулись. Денис уселся за поцарапанный черный офисный стол. Агеев, Демидыч и Кротов внимательно смотрели на него. Макс смотрел в экран компьютера и что-то бормотал себе под нос. Впрочем, возможно, он просто напевал, такая у него была манера.

— Ну что, босс, какие дела? — спросил Кротов, вальяжно расположившийся в кресле.

— У него любовь, — проинформировал всех Филя.

— Правда? Что за любовь, рассказывай.

— Да хватит уже, а! — не стерпел Денис.

— Я вам потом расскажу. Он стесняется, — сказал Филипп.

— Ладно. Какие дела? — серьезно сказал Демидыч.

— Дела такие, что за друзьями Бакатина снайперы рыщут.

— Надеюсь, жертв не было? — спросил Кротов.

— Нет. Благодаря вашему директору.

— Что, снайпера обезвредил? — поинтересовался Филипп.

— Спугнул.

Филипп хихикнул.

— Ну что ты ржешь?! Хорошо, что я его заметил! Если бы я его не спугнул, вообще неизвестно, чем бы все кончилось!

— Почему же неизвестно. Известно. Двумя трупами, — сказал Кротов.

— Ну, вот именно! Да к нему и невозможно было незаметно подкрасться. А потом, время-то шло. Я действовал быстро.

— Быстро спугивал снайпера, — съязвил Филипп.

— Довольно, — пресек его Демидыч. — Ты, Денис, молоток, однозначно.

— Ну, я тоже так подумал. Только куда девался этот снайпер, понятия не имею. Как сквозь землю провалился.

— Он оказался быстрее тебя, — не унимался Филипп.

— Хватит уже, — сказал ему Кротов. — Иди лучше нам всем кофе сделай.

Филипп нехотя поднялся.

— Мне сахара побольше, — крикнул ему вслед Денис.

— Значит, снайперы, говоришь? — переспросил Кротов.

— Да.

— Это означает, что друзья Бакатина тоже как-то связаны с его бизнесом. И могут его, Бакатина, заменить, — добавил Кротов.

— Именно об этом я и подумал на кладбище. И вот моя интуиция меня не подвела.

— Ну что делать, — несколько снисходительным голосом произнес Демидыч. — Я полагаю, что пока нужно за ними следить.

— Согласен, — сказал Кротов. — Денис пусть ведет наблюдение за вдовой, у него с противоположным полом взаимоотношения хорошие. Любовь там всякая!

— Ну вот, теперь ты начинаешь, — обиделся Денис.

— Давай я буду за кем-нибудь тоже вести наблюдение, — сказал Демидыч.

— Мы прямо как дети, в шпионов играем. Давайте я за этим, а ты за этим, — недовольно произнес Денис.

— А какая разница-то? Ну скажи ты, за кем мне наблюдать.

— Тебе очень хочется, да?

— Денис, теперь ты как маленький. Не хочется, а надо!

— Хорошо. Ты походишь за Мишиным. А Агеев — за Груздем, они как раз друг другу подходят. Оба — шпингалеты.

— Угу, мал клоп, как говорится, да вонюч, — добавил Кротов.

В этот момент зашел Филипп с подносом в руках.

— Разбирайте быстрее свои чашки, — завопил он еще с порога. — А то не донесу.

— Короче, Филипп, мы тут подумали… Ты ведешь Груздя, — сказал Демидыч.

— Уже без меня все решили, да? — немедленно обиделся Агеев.

— Ну а что тут решать. Ты за Груздем следишь. Я — за Мишиным. А Денис — за вдовой. Нормально.

— Нормально? Может, я тоже за вдовой хочу! Почему мне вечно какие-то грузди, чтоб их, достаются?

— Ну я же говорю — детский сад, — сказал Денис.

— Нет, просто обидно…

— Все. Вопрос закрыт! Все поняли свои задачи? Отлично, — Денис победоносно глянул на обиженного Филиппа. — Совещание, как говорится, закончено. Все свободны!

— Денис, а если честно, вдова как? — спросил Кротов.

— Вдова? Ничего. Вдова как вдова. Симпатичная, конечно. Показывала мне коллекцию антиквариата.

— На поминках?! — обалдели оперативники. — Чего это она?

— Вот и я не знаю.

— Может, она чего от тебя хотела? — хитро улыбнулся Кротов.

— Может.

— Конечно, хотела. А он не догадался. Эх ты, салага! Всему тебя учить надо! — влез в разговор Агеев.

— Ну и как коллекция? — спросил Демидыч.

— Обалдеть. У них вообще хата — обалдеть! Вот так! И гроб тоже — обалдеть, как саркофаг был, разве что не из золота!

— Н-да! Живут же люди! — почесал затылок Агеев.

— Уже не живут, — успокоил всех Демидыч.

4

— Как известно, — пробормотал Денис, — поцелуй относится к разряду так называемых оральных контактов, носит кратковременный характер, протекая практически без нежелательных последствий. Вот несколько маленьких советов начинающим. Установите партнершу на ровную горизонтальную поверхность. Отсчитайте шестой позвонок снизу. Бережно обнимите девушку за талию. Нажатием на указанный позвонок приведите спину партнерши в удобное для вас положение. Поцелуи наносите плавно, без рывков. Во избежание недоразумений не стесняйтесь предварить контакт указанием предполагаемого места…

— Заткнись и иди ко мне, — сказала она.

Это было невыносимо хорошо, но как и все хорошие вещи должно было когда-то кончиться. Денис наконец оторвался от Лады, а может, это как раз она его в изнеможении оттолкнула.

— Дэн, принеси воды, — попросила Лада.

Денис встряхнул головой и попытался перевести дыхание. Это было не так-то просто после бессонной ночи. Он встал и поплелся на кухню. По пути глянул на настенные часы, но время так и не разобрал, не то девять, не то без четверти двенадцать. Да нет, скорее все-таки первое. Не глядя, сунул руку в холодильник за бутылкой «новотерской» и пошел назад в комнату. Лада лежала на спине и задумчиво смотрела в потолок. Интересно, что она там могла увидеть? Расшторить разве окна? Решиться на это Денис не успел, потому что зазвонил телефон. Он налил девушке воды и снял трубку. Это был Кротов.

— Ну что, лежебока, — сказал Алексей Петрович, — готов принимать смену?

— Ммм, — промычал Денис, — в такую рань?!

— Постеснялся бы! Полдень уже.

— Вот черт, — пробормотал Денис, — заработался, понимаешь.

— Понимаю, как же не понять. Когда тебя ждать?

— Ну… минут через сорок. А где веселая вдова?

— Только что пообедала в «Ростиксе». И я тут неподалеку.

— Это который «Ростикс»? — Денис уже включал душ.

— Который в ГУМе.

— Понял, жди.

Через четверть часа, чмокнув Ладу и набрасывая на ходу куртку, Денис уже выходил из квартиры.

5

Лада, осушив всю бутылку «новотерской», пошла на кухню в поисках апельсинового сока, но на этот счет ее ждало разочарование, так же и как относительно мюслей с молоком. Она вспомнила — этот русский умник завтракал (когда вообще это делал) яичницей с ветчиной. При мысли о яйцах ее даже слегка передернуло. Лада прислушалась к своим ощущениям. Не сказать, чтобы ее мутило или болела голова, или что там еще бывает при похмелье, нет, как раз с этими симптомами все было в порядке. Но с глазами все же происходило что-то странное, словно кто-то невидимый надавливал ей кончиками пальцев на верхние веки и тут же отпускал. Да еще какие-то странные ощущения в ногах. Впрочем, уж не секс ли тому был виной? Может, абсент тут и ни при чем?

Нет, едва ли.

Она набрала горячую ванну и, погрузившись, стала вспоминать…

Накануне вечером Денис уговорил ее, как он выразился, злоупотребить спиртными напитками. Лада вообще-то не пила. Тогда Денис сказал, что он и сам не большой специалист по этой части, и если нужна грамотная консультация или даже стажировка, то лучше всего обращаться к его дяде или Александру Борисовичу Турецкому, ну а если требуются головокружительные ощущения, впечатления и приключения, то к ним обоим вместе — не промахнешься. Ну тут дело было совсем другое. Недавно Дениса угощали абсентом, и он неделю уже ходил под впечатлением. И никакой дядя и никакой Турецкий были тут ни к чему: абсент — напиток интимного пользования!

Выяснилось, правда, что Лада даже не слыхала такого слова. Тогда Денис обрадовался еще больше и привел последний аргумент:

— Как сказал Оскар Уайльд, если вы выпьете достаточно этого напитка, то увидите все, что захотите увидеть!

— Вообще-то мы на «ты», — напомнила Лада.

— Это же цитата! — захохотал Денис.

И они заехали в «Седьмой континет» и купили бутылку чешского абсента «Hill’s», объем и крепость которого Ладу ужаснули бы, если б она вообще мало-мальски разбиралась в спиртном — 0,7 литра и 70 градусов.

Денис сообщил, что абсент обладает определенными галлюциногенными свойствами, он до сих пор запрещен во многих странах, а вот как насчет США — в этом Денис был не совсем уверен, но если абсент запрещен и там, то выходило, что Ладе представляется уникальный шанс пополнить свое образование, что тем более жизненно необходимо, поскольку по роду своей работы она занимается наркоторговцами, ну и так далее в том же духе.

Короче, уговорил. Домой они вернулись с бутылкой, в которой лениво плескалась загадочная изумрудная жидкость. Денис объяснил, что существует много способов распития чудодейственного напитка. Например, классический, он же французский. Ледяная вода наливается в абсент через вилку с лежащим на ней кубиком сахара до того момента, пока напиток не помутнеет и далее — до необходимой степени крепости.

Попробовали. Вкус показался Ладе интересным, но горьким, и не более того. Она лишь почувствовала, что это нечто более крепкое, чем мартини с грейпфрутовым соком, который она пила пару раз в году на вечеринках Департамента полиции. Ну и что? Ну и ничего.

— Есть мнение, — с пафосом сказал Денис, — что сладкая вода является катализатором действия туйона.

— А что такое туйон?

— Вот, а я думал, ты все знаешь. Туйон — это такая хреновина, которая содержится в полыни. А абсент — это же, по сути, полынная настойка. Туйон, или, иначе, монотерпин радикально действует на мозг. Вот сейчас я тебе расскажу. Абсент стал популярен еще в XIX веке, когда выяснилось, что это — любимый напиток богемы. Его пили и восхваляли Мопассан, Ван Гог, Рембо, Эдгар По, Бодлер, Оскар Уайльд. Тогда же абсент получил еще одно название — «Зеленая фея». Считалось, что зеленый огонь абсента рождает в сознании причудливые поэтические образы.

— А когда его стали запрещать?

— Уже в начале прошлого века. Появилось мнение, что он приводит к синдрому абсентизма, для которого характерны привыкание, повышенная возбудимость и галлюцинации. Все от туйона, разумеется. К двадцатым годам абсент был запрещен во многих странах Европы. Хотя… Давай выпьем еще? — Лада кивнула, зажмурилась и выполнила требуемый ритуал. — Хотя… вполне возможно, что запрет явился результатом интриг виноделов, которые несли большие убытки из-за популярности абсента. На тот момент не было серьезных исследований относительно воздействия туйона на человеческий организм, так что нельзя считать бесспорным предположение, что туйон является нейротоксической причиной абсентизма. Абсент обладает высокой крепостью, следовательно, действие алкоголя ограничивает количество принятого туйона, и даже самый стойкий свалится от опьянения прежде, чем получит большую дозу туйона.

— Эт-то… хорошо, — не совсем своим голосом сказала Лада. — Ну а как еще его можно пить? Ты же говорил, много способов…

— Вот смотри, тот же вариант, что и первый, но без ритуалов с сахаром, а в качестве long drink — с апельсиновым или ананасовым соком или тоником, лимонадом и льдом.

— Не катит! — безапелляционно заявила Лада. — Давай что-нибудь пожестче! Ой, у тебя глаза пожелтели!!!

— Ладно, — Денис ничуть не удивился такой реакции, он уже и сам был не в себе, но он, правда, догадывался, что с его-то глазами все в порядке, это просто туйон начинает действовать на Ладу. — Еще можно так, смотри…

Он предварительно смочил кусочек сахара в абсенте, после чего поджег. Дождался, когда в бокал упало некоторое количество капель расплавленного сахара, и залил сверху ледяной водой.

— Этот способ, — объяснил Денис, — позволяет еще сильнее смягчить вкус напитка, но…

— Давай! — Лада решительно оборвала его, и оба выпили.

— Но… — Денис с трудом перевел дух. — Но… опасен тем, что абсент в стакане может легко загореться, поэтому нужно все делать очень осторожно.

— Я сама!

— А еще можно просто — в чистом, сильно охлажденном виде. Но это — на любителя или, скорее даже, — профессионала.

— Что же ты сразу не сказал?!

Как закончился вечер, Лада точно не помнила, но при этом ее не покидала странная уверенность, что она не спала ни минуты. Отдельными картинками оживающее сознание напоминало, что они вчера вытворяли, и Лада иногда даже зажмуривалась от неловкости, словно она подглядывала чужую интимную жизнь…

Наконец она нашла в себе силы выбраться из ванной. Лада накинула купальный халат Дениса и пошла на кухню варить кофе, благо у Дениса была отличная кофеварка.

Пожалуй, стоило проветрить квартиру и даже, может, немного проветриться самой. Нет, на улицу она пока что не собиралась, достаточно было и балкона. Лада затянула посильнее поясок халата, влезла в мохнатые тапочки и вышла на балкон. Холодный, но еще не морозный воздух приятно проник в легкие. «Если бы я курила, — подумала она, — я бы, наверно, получила сейчас немыслимый кайф от сигареты. Но… я ведь не курю и… и так получаю немыслимый кайф…»

Она стояла на балконе, слегка облокотившись на перила, лицом к квартире. С книжного стеллажа свисала какая-то занятная брошюрка в кричаще-желтой обложке. Лада даже помотала головой — ну что за наваждение, опять желтый цвет?! Галлюцинации еще не кончились? Но нет, книжка действительно была желтой.

Лада вспомнила, что и листья же, те немногие, что еще остались на деревьях, — красно-желтые, она захотела немедленно их увидеть, но поленилась поворачиваться, просто задрала голову вверх и попыталась выгнуть шею настолько, чтобы посмотреть назад, как бы через себя. И это спасло ей жизнь.

Откуда-то сверху мягко, как кошка, спрыгнул человек, в левой руке он держал нож, уже занесенный для удара. Если бы Лада не повернулась, нож вошел бы ей в шею, и она бы не увидела лица своего убийцы. Но она даже рассмотрела, что глаза у этого человека узкие, чуть желтоватые (ох уж этот желтый цвет!), и что на оголенном предплечье у него вытатуирована какая-то фраза. Все эти мысли отнюдь не парализовали Ладу. Человек, упавший с неба, так про себя она успела его назвать, конечно, не мог знать о суммарном числе часов, проведенных Ладой в спортивных залах.

Она отступила в сторону, сделала едва уловимое движении руками, и китаец вместе со своим ножом полетел вниз.

Лада даже не сразу сообразила, что натворила.

Китаец падал, словно в замедленной съемке, — выпучивая узкие глаза и шевеля кончиками пальцев, руки свои он воздел к небу, словно вымаливая прощение. «Раньше надо было думать, урод», — отрешенно подумала Лада. Это тянулось невыносимо долго, эти несколько секунд превратились для Лады в несколько минут. Наконец он упал. Она перегнулась через балкон и увидела, что, слава богу, не на асфальт. Ушлый азиат сумел приземлиться на узенький кусочек газона возле дома. Впрочем, повезло ему не слишком, это летом там был газон, а сейчас — вымерзшая земля, едва ли смягчившая удар. Китаец лежал без движения.

По некоторым малодоступным нормальному человеческому взгляду признакам Лада решила, что это был китаец. В Полицейской академии у нее был хороший преподаватель, обучавший, как дифференцировать этнические азиатские землячества Нью-Йорка. Кроме того, иероглифы, выколотые на предплечье, были явно китайского происхождения.

Лада посмотрела наверх. Сверху тоже был балкон — вот с него-то и спрыгнул китаец.

«Надо сообщить… надо позвонить…» — лихорадочно замельтешило у нее в голове. Кому? В полицию? То есть в милицию? Или лучше — Грязнову-старшему?

Нет! Вообще-то, у Лады была четкая инструкция от Кэт Вильсон: в случае чего немедленно звонить Турецкому. Но Турецкий — просто следователь, хоть и очень крупного ранга. А Вячеслав Иванович Грязнов — начальник городского уголовного розыска, то есть человек, непосредственно занимающийся оперативной работой. Но, к черту, приказ есть приказ, сказано — звонить Турецкому, значит — Турецкому.

Она вернулась в квартиру, схватила свой телефон, в памяти которого были все многочисленные номера Турецкого. С третьей попытки Александр Борисович ответил. Лада кое-как рассказала, что произошло.

— Я думаю так, — задумчиво протянул Турецкий. — Позвоните-ка вы, милочка, Грязнову, только не тому, который Денис, а тому, который Вячеслав, в смысле Иванович. Или нет, лучше я сам ему сейчас позвоню. А вы, Лада, сидите дома и ничего не делайте. Дверь никому, кроме меня или Грязнова, не открывайте. Все поняли?

Лада, как потерянная, бродила по квартире. Денису она и сама звонить пока не хотела, он поехал следить за вдовой, неизвестно, чем сейчас занят, не стоит мешать, лучше она ему все расскажет, когда ситуация как-то разрешится.

Лада механически взяла со стеллажа ту самую кричаще-желтую книгу, полистала ее. Это оказались «Даосские притчи». Первая же попавшаяся ей на глаза была такой:

«Конфуций встретился с Лаоцзы и заговорил о милосердии и справедливости.

— Если, провеивая мякину, засоришь глаза, — сказал Лаоцзы, — то небо и земля, все четыре страны света поменяются местами. Если искусают комары и москиты, не заснешь всю ночь. Но нет смуты большей, чем печаль о милосердии и справедливости — она возмущает мое сердце».

Лада даже присела от изумления. Нет смуты большей, чем печаль о милосердии и справедливости?! Ничего себе конфуцианская мудрость! Она отшвырнула книжку.

Перед глазами стояла татуировка на руке у китайца. Лада наморщила лоб и неожиданно для самой себя перевела: «Благородный муж постигает справедливость, малый человек постигает выгоду».

Это ведь что-то из того же Конфуция, кажется!

Ну надо же… И кем же себя этот тип считал, благородным мужем или малым человеком?

Почему считал — она что, его уже в покойники записала?! Тут стоит упомянуть, что за несколько лет безупречной службы в полиции Ладе Пановой не то что не доводилось никого убивать, она даже ни разу не пользовалась оружием. Кроме тира, разумеется…

Нет, лучше бы он все-таки был жив: во-первых, может, расколется, кто и зачем его посылал, а во-вторых… во-вторых, просто — лучше бы человек, даже такой, был жив.

6

Машина Майи Рогачевской была видна издалека — желтый «фольксваген-жук». Кротов коротко рассказал Денису, чем она занималась за то время, что он за ней ездил, — ничего особенного, обычные женские маршруты: бассейн, салон красоты, магазины… В ожидании Дениса он умудрился даже составить письменный отчет.

Наблюдая за Рогачевской, неторопливо садящейся в свою машину, Денис хотел было позвонить Ладе, узнать, как она там. Но все же не стал: вдруг барышня решила еще поспать?

Он завел машину и медленно поехал вслед за Майей. «Фольксваген» вырулил с Охотного Ряда и поехал куда-то в южном направлении. Скоро это стало очевидно, когда Рогачевская доехала до Лубянки, она припарковалась возле авиакасс и вышла. Денис подождал, пока она отойдет подальше, и рискнул — подошел к ее машине. Полторы минуты ушло на то, чтобы открыть замок (сигнализация включена не была, он видел, что она не воспользовалась бипером, значит, скоро вернется). Денис нырнул в салон. На заднем сиденье пусто — никаких забытых трупов, окровавленных ножей, дымящихся гильз.

Денис открыл бардачок и чуть не открыл рот: там лежала упаковка из-под израильских наручников «дибл». Денис хорошо знал эту модель и ни секунды не сомневался. Коробка была пуста. Вот так-так!.. Он бросил тревожный взгляд назад и вовремя — как раз успел увидеть, что Рогачевская, уже почти смешавшись с толпой, спускалась в подземный переход.

Денис выскочил из машины и побежал следом. Только не хватало еще ее упустить! Не дай бог уедет на метро! Неужели засекла слежку?!

Минуты полторы у него ушло на поиски. Наконец невдалеке мелькнуло знакомое пальто. Денис резко сбавил шаг, в самом деле, немудрено и засветиться, что-то он ведет себя как дилетант последнее время… Естественно, от Лады мозги все время были набекрень. А тут еще абсент…

Оказалось, Рогачевская не собирается спускаться в метро, она использовала подземный переход по прямому назначению — переходила на другую сторону. Через пять минут Денис, держась за ней метрах в двадцати, вошел в «Детский мир». В «Детском мире» Рогачевская не плутала, а уверенно пошла к отделам, торгующим одеждой, где без долгих размышлений купила джинсы, теплый свитер и пару футболок. Пока ей это паковали, Рогачевская сходила в туалет, выпила чашку кофе, потом вернулась, забрала свертки и пошла назад — к подземному переходу.

«Интересно, интересно, — размышлял Денис, едва поспевая за ней. — Детей у Майи как будто нет. Племянники? Так ведь и братьев и сестер у нее нет, насколько мне известно. Разве что подарок кому-то? Но не слишком-то она его выбирала. Кажется, сказала продавцу размеры и, не глядя, расплатилась… Ладно, ничего, разберемся».

… Денис едва поспевал за «фольксвагеном». Наконец, уже на территории Николиной Горы, тот остановился перед огромным доминой, окруженным двухметровым каменным забором. Раздался пронзительный звук автомобильного клаксона. Тут же тяжелые раздвижные металлические ворота разошлись, машина въехала и исчезла в подземном гараже. Ворота немедленно закрылись, но Денис успел разглядеть двоих охранников, одетых в камуфляжную форму цвета хаки с укороченными автоматами Калашникова.

— Ничего себе отгородились от презренного мира! — удивленно присвистнул Грязнов-младший. — Страшно далеки они от народа, надо заметить. И что же нам теперь делать? Никак подкоп? Или веревочную лестницу плести из молодых побегов осины?

Осторожно и тихо ступая, чтобы не привлекать внимания обитателей дачи, Денис отправился изучать окрестности. Высокий кирпичный забор протянулся километра на три, как показалось Грязнову. Приблизительно через каждые пятьдесят метров были встроены камеры слежения, нацеленные на пути возможного появления нежелательных гостей. Кирпичная кладка забора заканчивалась вверху острыми стальными кольями, между которыми по всему периметру была протянута колючая проволока. Весьма кокетливая, впрочем. Какого-то золотистого цвета и причудливого плетения.

«Да, защита не слабее, чем в Лефортово будет, — подумал Денис. — Попасть незамеченным туда, пожалуй, невозможно. Не удивлюсь, если ограждение еще и под током, а с внутренней стороны вырыт ров, кишащий гремучими змеями. Или как в пирамидах — ползают проклятия фараонов — милые таракашки-скорпионы». — Денис разочарованно покачал головой.

7

— Вот, скажи, салага, я — генерал армии, сижу в этом забытом богом уголке! Это справедливо?! — бушевал Магнит Рогачевский на своей генеральской даче на Николиной Горе.

И в общем, ничего экстраординарного в этом не было.

— Я — боевой командир, полки в атаку водил, а теперь сижу в этом кукуево-мамуево и хоть бы кто вспомнил! А раньше чуть что, Магнит Игнатьевич, пожалуйте к нам, помогите ради бога, ваша стратегия, ваша сноровка… А теперь старина Магнит никому не нужен получается… Ну уж нет! Ты, Василий, запомни, заруби себе на носу: Магнит Рогачевский еще любому вшивому ФБР фору даст! А эти-то, нынешние, ничего толком сделать не могут. Посмотри, до чего страну довели! Продались ихней Америке! Предатели! Отщепенцы! Ренегаты! Я бы даже сказал, прости за грубость, оппортунисты! Авторитет России подорван! Внимаешь тому, что я говорю? Подорван, к чертовой матери! Вот. Раньше нас уважали, боялись, лебезили, чтобы мы на них ядерную бомбу не сбросили. А теперь порядки свои на нашей Родине устанавливают. Свои законы диктуют. Осудили они, видите ли, действия России в Чечне! А их, можно подумать, спрашивал кто-нибудь?! Без них не разберемся? Хотя не разберемся, конечно. Потому что командование из одних бездарей состоит. Меня бы спросили, я бы показал, что делать нужно. Я бы эту Чечню мятежную за две недели к ногтю прижал! Понимаешь?

Василий — несчастный (а может, как раз и напротив, чрезмерно счастливый) солдат-срочник, волей судьбы оказавшийся охранником на даче отставного генерала армии, — выслушивал распалившегося Рогачевского с тоской во взгляде и урчанием в желудке. Время обеда давно прошло, а он никак не мог улизнуть от разворчавшегося старика, вспомнившего вдруг боевую юность. Он то и дело кивал головой в ответ на риторические вопросы генерала и молил бога, чтобы это поскорее закончилось. Его более удачливый напарник уже давным-давно успел пообедать и теперь периодически заглядывал с улицы в окно, глумливо усмехаясь. Василий втихаря грозил тому кулаком и снова с выражением беспредельной преданности и живейшего интереса устремлял взор на Рогачевского.

Во времена неподдельного индустриального и коммунистического энтузиазма, в двадцатые — тридцатые годы новорожденных детей именовали в честь самых разных символов эпохи — Коммунистического Интернационала, Ленина, Сталина, Маркса, Энгельса как по отдельности, так и вместе взятых. И пошли по стране сотнями и тысячами Октябрины, кимы, пионерии, мэлоры и прочие экстравагантные имена.

А маленького Рогачевского родители назвали в честь строительства крупнейшего металлургического комбината. В принципе, ничего против своего имени Магнит Рогачевский не имел, бывали случаи и похуже, скажем, его одноклассника и лучшего друга Семенова звали Оюшминальдом, что расшифровывалось ни больше ни меньше, как «Отто Юльевич Шмидт на льдине»!

Некоторое время назад на дачу приехала дочь генерала, и Василий надеялся, что старик переключит свое внимание на нее. Но хозяйка только чмокнула отца в морщинистую щеку, вручила подарок — роскошный карабин с инкрустацией и чеканной вязью и тут же скрылась на своей половине дома. Но презент не надолго привлек внимание генерала. Любовно погладив оружие по стволу, Рогачевский рассеянно отложил его в сторону и продолжал:

— С чеченцами сюсюкаться не надо! Их давить нужно, как тараканов, тогда только порядок наступит! С бандитами нужно поступать по-бандитски. Правильно я говорю?

Василий опять удрученно кивнул, а сам подумал: «Ну конечно… Давить… Как же! Вы-то, старые пни, в штабе сидеть будете, а давить нам придется. Только еще неизвестно, кто кого передавит. И че им всем далась эта Чечня? Пускай делают, что хотят. Отделяются, отсоединяются, мне лично по барабану. Пускай живут люди, как хотят. Они нас не будут трогать, и мы их не станем».

— Эх, показал бы я им всем, руководителям нашим тупоголовым! Они думают, эти юнцы что-нибудь могут. Идиоты! К нам обращаться надо, к старой гвардии. Опытным, надежным, за державу радеющим. Этим, нынешним, только деньги нужны, а на Родину они плевать хотели. Я сколько раз им помощь предлагал, знаешь? Письма писал, на прием записывался. А они мне — спасибо, мол, вам, Магнит Игнатьич, но вы для России и так много сделали, теперь вам положен заслуженный отдых и клизма с шерстяными носками. А у меня сил еще о-го-го! Только не нужен никому старик Рогачевский. Вот и скажи, есть в мире справедливость?

Вопрос в ответе не нуждался, потому как с каждой новой секундой Василий все больше и больше убеждался, что справедливости в жизни никакой нет.

— А раньше у меня власть, знаешь, какая была! Однажды встретились мы с боевым моим товарищем — Лешкой Парамоновым — ну, выпили, как водится, крепко выпили, честно говоря, вышли из ресторана, ну, подшофе, конечно, но кто сказал, что это преступление? А тут на улице нас патруль милицейский останавливает, и говорят они, что слишком уж мы в нетрезвом состоянии. Мне, боевому офицеру, генералу, какие-то сержантишки указывать будут! Ну я и послал их, руку в карман запустил, а документов-то и нет. Потом уж выяснилось, что в ресторане оставил, а тогда не поверили мне, приволокли в отделение, как пьянчуг подзаборных, и к оперу дежурному. Как сейчас помню, Грязнов его фамилия была. Я ему, так, мол, и так, сказал все, что думаю о них и об их милиции. А он, сволочь, меня на пятнадцать суток за оскорбление при исполнении. Меня, генерал-майора в те времена уже! А дело поздним вечером было, в такое время суток и не позвонишь никому, пришлось в камере ночевать среди мазуриков всяких. Но наутро-то, когда все выяснилось, передо мной все их отделение навытяжку стояло, прощения просило, начальство чуть ли не на карачках ползало. А Грязнов тот в одночасье из капитана в старшего лейтенанта превратился и строгий выговор в личное дело заработал. Но это я еще его пожалел, мог бы добиться, чтоб его и вовсе в роту отправили. Вот как уважали-то раньше, сечешь?

«Секу, секу, твою мать», — обреченно вздохнул Василий и преданно мигнул генералу.

— Магнит Игнатьевич, — в комнате появился Васин напарник, — там человек какой-то прибыл. Говорит, фельдъегерь, прямо из Кремля с заказным письмом.

— Откуда? — от волнения Рогачевский даже привстал с дивана. — Из Кремля?! Ну зови, зови скорей!

Охранник скрылся за дверями, а через две минуты, чеканя шаг, в гостиную вошел молодой человек в парадной форме с золотыми галунами.

— Вам письмо от президента, товарищ генерал! — проорал посыльный.

— Не ори, не ори, сынок, — поморщился старик, — старик Рогачевский еще отлично слышит, и давай сюда скорее. — Он протянул трясущуюся морщинистую руку.

— Пожалуйте!

Рогачевский схватил конверт, торопливыми движениями сорвал печать, разорвал бумажную упаковку и, быстро бегая старческими подслеповатыми глазами по строчкам, принялся читать. С каждым новым словом в его взоре появлялось и укоренялось торжествующее выражение. Дочитав до конца, Магнит издал странный гортанный победный возглас и заорал на весь дом:

— Ну что я говорил?! Вспомнили, вспомнили субчики старика Магнита. Как прижало, так тут же прибежали за помощью! Я мог бы покапризничать, конечно, но интересы Родины важнее. Так уж и быть, мучить не буду. Раз уж умоляют принять руководство, я, как человек военный, отказаться не могу. Дайте распоряжение водителю, чтобы через пятнадцать минут был готов. Едем в Кремль! Хотя мне и своих забот хватает, но для Отчизны чего не сделаешь. Майка! Майя! — заметался генерал по гостиной. — Где мой китель парадный? Куда ты его дела?

— Майя уехала уже, товарищ генерал, — вставил один из охранников.

— Как уехала? Когда? — опешил старик.

— Да минут сорок назад. Оставила какие-то вещи и уехала сразу.

— Ну ладно, тогда ты дуй, ищи, а ты, Василий, марш ко мне в кабинет, найди там папку с бумагами, проектами моими. Ох ты черт, побриться же еще надо! — с этими словами Рогачевский вылетел из комнаты и зашлепал тапочками по мраморной лестнице.

— Вот малахольный, — глубокомысленно произнес Василий. — Ну надо же, все-таки понадобился кому-то. Ладно, — обратился он к напарнику, — пошли цацки искать.

Фельдъегерь в полном недоумении остался один. Затем выражение лица его несколько изменилось, он внимательно огляделся, выскользнул из комнаты и спустился в цокольный этаж. Там он скинул форменный пиджак, фуражку, отклеил смоляные бутафорские усы и… превратился в Дениса Грязнова. Сквозь небольшое оконце он проследил, как машина с генералом в парадном облачении покинула территорию дачи и устремилась навстречу свершениям.

— Вот ведь чудной старикан, Россию спасать поехал, — улыбнулся Грязнов-младший и направился изучать дом.

Охрана, воспользовавшись отлучкой хозяина, заперлась в своей каморке, смотрела подаренный генералу карабин и уничтожала бутылку дорогого коньяка, на радостях выставленного Рогачевским.

— Надо же, таких деньжищ стоит, а по вкусу как есть клопомор, — сокрушался Василий.

— И не говори, — вторил ему приятель. — По мне лучше водочки нашей русской нет ничего. Эти буржуи напридумывали виски там всякие, джины, а ведь отраву-то ихнюю и в рот взять невозможно.

— Так ты и не бери, а то второй стакан уже приканчиваешь, — ехидничал Вася.

— Ну надо ж деда-то уважить. От всей души все-таки выставил.

— Ну если так, то конечно, — протянул Василий. — А ружьишко-то ничего. Как тебе?

— Да ничего особенного. Не люблю я этого, цацки всякие, прибамбасы. Оружие стрелять должно, а не на стенке в гостиной висеть. Тут ведь, небось, и дальность боя никакая, и прицел смещен, отсюда вижу.

— Ну надо же какой спец!

— А то! ВДВ — это тебе не хухры-мухры!

— Ага, месяц в армии и год у Рогатого в охране — сильная подготовка для десантника, — не унимался Вася.

— А сам-то, — обиженно сопел напарник. — Можно подумать, герой Афгана!

— Так я и не выделываюсь. По мне, если хочешь знать, хорошая игрушечка. Только тяжелая больно, и прикладом по башке не двинешь — жалко, красивый он, испортить страшно.

— Вот я и говорю, что оружие стрелять должно, а с этим только фотографироваться.

Денис сквозь неплотно прикрытую дверь какое-то время прислушивался к разговору охранников, а затем, аккуратно ступая с пятки на носок, отправился дальше. Его взору открылся огромный холл с мраморным камином и шкурой медведя на полу. На стенах висели фотографии в деревянных рамках, изображающие генерала Рогачевского на различных этапах его жизни и карьеры. Вот совсем еще юный Магнит в чине лейтенанта в безразмерном ватнике и с флягой в руках сидит в заснеженном окопе. Вот он же, но уже бравый капитан в белых перчатках и с красивой молодой девушкой за руку. Вот уже генерал Рогачевский командует парадом на Красной площади. Следом шла бесконечная вереница фотографий, на которых первые лица государства что-то торжественно вручали Рогачевскому. Затем шли изображения Магнита-пенсионера. На рыбалке, в окружении солдат-охранников, генерал с огромной рыбиной в руке, генерал, величественно попирающий ногой тушу волосатого кабана, генерал с роскошной холеной легавой на поводке, и прочее, прочее, прочее. Грязнов-младший скользнул взглядом по фотографиям и отправился дальше. Дом был огромен. Не один десяток дверей, ведущих в различные комнаты, галереи, коридоры возникали каждый раз, как Денис входил в новое помещение.

«Это какой-то заколдованный лабиринт, — нервничал Денис. — Я еще заблужусь тут, пожалуй, а недели через две меня, оголодавшего, оборванного и одичавшего, выловит какой-нибудь охранник. Я к тому времени забуду человеческую речь, буду бросаться на людей и охотиться на тараканов. И вообще мое хождение здесь напоминает какую-то компьютерную стрелялку, только парабеллума в руках не хватает и виртуальных чудовищ за углами».

В какой-то момент Денис понял, что ходит по кругу: он опять оказался в зале с камином.

«Так, нужно изобрести какую-нибудь систему. Буду заходить в первую дверь и все время поворачивать налево».

Следуя выбранному маршруту, он, миновав небольшую светлую галерею, оказался на другой половине дома. Грязнов понял это сразу по изменившейся обстановке и стилю интерьера. Величественная дубовая мебель сменилась современными креслами, диванами, журнальными столиками в стиле hightech, мрачные бордовые паласы — нежными ворсистыми ковриками веселеньких расцветок, вместо фотографий генерала на стенах стали появляться современные картины. Когда же Денис забрел в спальню, он окончательно убедился в том, что попал во владения Майи Рогачевской. Это была явно женская спальня. На туалетном столике возле зеркала выстроилась целая батарея всевозможных флаконов с духами, тюбиков помады, кремов, лосьонов и коробочек с косметикой. Окна выходили в сад, ажурные, прозрачные васильковые занавески колыхались от легкого ветерка.

«Так-так-так, мы во владениях Хозяйки медной горы. Надо быть внимательнее».

Грязнов-младший даже хотел обыскать комнату, но решил оставить это на потом, а пока тщательно обследовать другие помещения. Но в залах не было ничего подозрительного. Чистота, порядок и безупречный стиль обстановки. Комнаты были настолько совершенны, что напоминали скорее мебельный салон, чем жилые помещения.

— Как в музее. Здесь, наверное, жить страшно, чтобы не дай бог не пролить пиво на белоснежную обивку и не стряхнуть ненароком пепел на ковер, — бормотал Денис себе под нос. — То ли дело у меня — вечный бедлам, зато как уютно! Я всегда знаю, что пульт от телевизора нужно искать под грудой рубашек, а часы всегда оказываются под кроватью. И если я вылью даже тарелку борща на ковер, это не будет слишком бросаться в глаза.

С такими мыслями он дошел до самой дальней на первом этаже комнаты, располагавшейся в конце узенького коридорчика. Перед закрытой дверью Денис заметил предмет, привлекший его внимание.

«Где же я видел этот сверток? Не могу сообразить… вот ведь склеротик. Наверное, начинается сказываться дезориентация в пространстве и времени. А в самом деле, выберусь на улицу, а там снег идет, и народ Новый год празднует. Ага! — мелькнуло в голове Дениса. — Да ведь с этим самым свертком Майя вышла из магазина, и там, если я не ошибаюсь, детская одежда».

Денис осторожно развернул бумагу и извлек из упаковки джинсы, темно-зеленую и красную футболки и теплый вязаный свитер.

«Так и есть. Ну — одежда и одежда. Хотя интересно, для кого эта одежда? Размер и рост явно небольшой. Так, на подростка лет пятнадцати, не старше. А ведь у Бакатиных же нет детей. (В смысле, у Бакатина и Майи Рогачевской. Впрочем, и у первой жены, Фейгиной, от Бакатина детей тоже не было.) Странный, однако, набор — наручники и комплект детской одежды. Рогачевская — педофилка? Господи, какой бред в голову лезет! Пожалуй, стоит заглянуть с той стороны в окошко, посмотреть на узника».

Денис не сомневался, что в комнате что-то скрывают, потому что на двери висел замок, хотя все остальные помещения в доме были нараспашку.

По широкой застекленной галерее Денис вышел во двор, осторожно выглянул из-за угла и, обнаружив, что путь свободен, стал огибать дом, чтобы достичь нужного окна. Наконец Грязнов-младший добрался до него. Поднявшись на широкий выступ, возвышавшийся сантиметров на тридцать над фундаментом, Денис заглянул в комнату. Через стекло он увидел худощавого паренька. Тот сидел на кровати в какой-то неестественной позе. Приглядевшись, Грязнов понял, что узник прикован наручниками к спинке кровати и поэтому не может принять удобное положение.

«Очень интересно. Вдова занялась киднепингом? Веселая вдова, нечего сказать… Или это гном, которого откармливает зловредная колдунья, чтобы сожрать потом на праздничный обед?»

Осторожно, чтобы не привлечь внимание узника, Грязнов извлек из кармана пиджака компактный цифровой фотоаппарат и сделал несколько снимков человека в комнате. Затем тихонько спустился на землю и, решив, что отыскал нужную улику, направился к въездным воротам.

Денис расслабился от столь свободного передвижения по охраняемой даче и поэтому, не скрываясь, шагал по широкой садовой аллее к выходу, думая о маленьком человеке в заточенье и пытаясь сопоставить факты. Тут из кирпичной сторожки вылетел Василий, а за ним с коллекционным карабином наперевес его напарник. Василий убегал что есть мочи, попутно матерясь и ругаясь. Его приятель несся следом, изрыгая пьяным голосом проклятия в адрес своего товарища.

— Догоню, пристрелю как собаку! — вопил он. — Я солдат срочной службы, бля, стою на страже рубежей отчизны, а ты надо мной, паскуда, издеваешься?!

— Леха, успокойся! — кричал удирающий Василий. — Я же пошутил просто! Убери карабин, он же заряжен!

Денис еле успел прыгнуть за кусты, как мимо него пронесся Вася.

— Сам знаю, что заряжен! Сейчас попляшешь у меня! Так кто тут алкаш деревенский? Я, да? — не унимался Леха.

— Пошутил же! Ну прости, братан, опусти оружие, я тебя умоляю!

— А шестерка генеральская кто?! Тоже я? Да перестань ты скакать, дай прицелиться. Или попробовать все-таки прикладом по башке? Мне-то не жалко.

— Тебя посадят, точно тебе говорю, — пытался вразумить приятеля Василий.

— А по фигу! Мне один хрен, где сидеть, в тюряге или на этой даче долбаной. Остановись, по-хорошему предупреждаю, — бушевал генеральский охранник.

Приятели с дикими воплями нарезали круги вокруг укрытия Дениса, и тот никак не мог выйти.

«Да, видать, хорошо подействовал генеральский коньяк, — усмехнулся Грязнов. — Главное, чтобы не заметили, а то в таком состоянии пристрелят и не посомневаются. Да этот накушавшийся Алексей сейчас вообще все живое перестреляет. Бедный Василий, не завидую ему. Надо парня спасать».

Денис вздохнул и материализовался из кустов прямо перед вооруженным подарочным карабином охранником.

— Ты кто? — опешил тот.

— Равняйсь! Смирно! — гаркнул Грязнов.

Тот от неожиданности выронил оружие в траву и вытянулся в стойке.

— Что за безобразие на вверенном мне объекте? — наступал Денис.

— Кто вы? — осипшим от волнения голосом мямлил охранник.

Василий стоял неподалеку, выпучив осоловевшие глаза.

— Специальный агент Кремлевской канцелярии. Прислан личным указанием президента, который в данный момент ведет беседу с вашим командиром, для охранения особо важного объекта — дачи генерала армии Магнита Игнатьевича Рогачевского!

«Господи! Что за бред несу? Какая канцелярия? Какой президент? Слышал бы это кто-нибудь», — пробегали мысли в голове Грязнова. Но отступать было поздно, что называется, Остапа несло.

— В то время как ваш непосредственный начальник решает судьбы государства, вы — его надежда и опора — устраиваете пьяный дебош на секретном объекте. Безобразие! Преступление! Под трибунал!

— Мы больше не будем, — икнув от волнения, прошептал Василий, как второклассник перед директором школы. — Мы просто шутили. Правда, Лех?

— Угу, — пробормотал приятель, больше ни слова из себя он выдавить не мог.

— Значит, так, — скомандовал Денис. — Оружие поднять. Разрядить.

Протрезвевший от страха Леха бросился выполнять приказание.

— Теперь шагом марш на пост. И запомните: никого не видели, ничего не слышали. Мы будем за вами следить. Еще одна провинность, и отправитесь в штрафбат, ясно?

— Так точно, товарищ командир, — хором ответили солдаты.

— Вот и чудно, — сказал вдруг Грязнов тоном заботливой мамочки. — Теперь в постельку и баиньки. А то Магнит Игнатьич вернется, по попе настучит за такое поведение.

Шатающейся походкой приятели с безумным выражением во взгляде поковыляли к своей сторожке. Денис подождал, пока за ними закроется дверь, открыл железную калитку и оказался за пределами дачной территории Рогачевского.

«Вот ведь остолопы, — веселился он, направляясь к машине. — А если бы я сказал, что посланник Папы Римского или гонец Аида из царства мертвых, поверили бы? Хотя на последнего, наверное, в их глазах я был похож больше».

Он завел автомобиль и одновременно набрал телефонный номер.

— Макс, здорово. Грязнов. Ты на месте? Сейчас завезу тебе пару снимков, выведешь?

— Нет проблем, жду.

— В течение часа буду, — Грязнов отключил телефон, надавил на газ и уже через пять минут был далеко от генеральской дачи, перепуганных охранников и загадочного узника Бакатиной.

8

По дороге в «Глорию» Денис созвонился с Вячеславом Ивановичем и узнал о последних новостях — о нападении на Ладу. Тогда он изменил маршрут и поехал на Петровку, чтобы забрать ее у дяди.

Ладу он, к некоторому своему изумлению, нашел в полном порядке. Глядя на эту обворожительную молодую женщину, весело перебрасывающуюся шутками с начальником МУРа, невозможно было и представить себе, что не так давно она была на волосок от гибели.

Грязнов-старший сообщил, что китаец (да-да, именно китаец!) пришел в себя, но все отрицает, несмотря даже на то, что на ноже, разумеется, остались отпечатки его пальцев. Говорит, что был в гостях у приятеля, тот ушел за пивом, а он, китаец, вышел подышать на балкон, перегнулся через перила, не удержал равновесия и упал вниз. Такая вот история.

— Н-да, — покачала головой Лада. — А ведь почти так все и было…

— А что говорит хозяин этой самой квартиры? — спросил Денис.

— Хозяйка, — поправил Грязнов-старший, — хозяйка, отрок! Не знаешь своих соседей, что ли? Там живет старая холостячка, профессорша МГУ Софья Никоноровна Пальцева. Всю жизнь научный коммунизм преподавала, теперь на даче круглый год ковыряется. Не было ее дома в этот день. Как, впрочем, и во многие предыдущие.

— Экспертизу замка делали?

— Какой шустрый! Кто тебе за день результаты выдаст?! А впрочем, я и так скажу. Замок фуфло, сам смотрел, его безо всяких фомок распотрошить можно, не проблема. Надо разрабатывать этого китайца. Подождем, пока оклемается, и возьмем в оборот. Заодно проследим, не проявляет ли к нему кто повышенного интереса. Может, его теперь самого убрать попытаются. Неудачливый киллер — мертвый киллер, знаешь ли.

Денис про себя подумал, что китайца надо брать в оборот как раз сейчас, пока не оклемался, но вслух не сказал — на то он, в конце концов, и частный детектив, а не государственный. У него свои методы найдутся.

Он молча вздохнул и повернулся к Ладе:

— Поехали домой? Я устал как сволочь.

Она кивнула с пониманием и добавила:

— Только давай сегодня в «Седьмой континент» заезжать не будем, ладно?

Денис расхохотался. Дядя с непониманием уставился на них, потом махнул рукой: валите, мол, отсюда, оглоеды, и без вас проблем хватает.

9

Минут через пятнадцать она сказала:

— Ты пропустил поворот.

— Знаю. Хочу в агентство заехать, посмотреть фотографии, которые на даче у Рогачевских сделал. Не против?

Лада усмехнулась.

— Ты что?

— Да так. Удивляюсь. До чего же оптимистичный ты человек. Может быть, рассчитываешь, что Майя сама поймала убийцу Бакатина и теперь посадила его под домашний арест?

Денис молча пожал плечами, свернул на Неглинную и остановился около офиса «Глории». Они спустились на цокольный этаж. Денис открыл дверь своим ключом. Заглянул к Максу. Того уже не было.

— Придется самому, — вздохнул он. — Не очень-то я это умею, но попробую, — сказал он Ладе.

— Может, позвонить Максу, пусть возвращается? За что, в конце концов, ты ему деньги платишь?

— Не плачу уже два месяца, — сознался Денис. — Да и честно сказать, оно и к лучшему. Не хочу сейчас ни с кем разговаривать.

— Ладно, иди к компьютеру, а я зайду к ребятам. Потом подойду.

— Хорошо.

Денис прошел прямо в свой кабинет. Слава богу, никого не было, ему действительно не хотелось никого видеть, ни с кем разговаривать. Он достал свой цифровой фотоаппарат и стал подсоединять его к компьютеру.

— Ну давай, где ты, малыш, — приговаривал он тихо.

Наконец в компьютере возникли фотографии, сделанные Денисом в доме генерала. На них был небольшого роста человечек с нервным припухшим лицом. Лица, впрочем, почти нигде видно не было, за исключением кадра, где он отрешенно уставился куда-то в одну точку.

«Кто же он такой? — размышлял Денис. — И почему Майя держит его взаперти?»

Тихо вошла Лада.

— Ну что, получились фотографии? — спросила она у Дениса.

— Так себе. Лица почти нигде не видно.

— Дай посмотрю, — Лада села рядом с Денисом за компьютер.

Он показал ей несколько фотографий.

— Странное ощущение, — произнесла Лада. — То ли дежа вю, то ли…

— Вот, пожалуй, самая лучшая фотография, — Денис, не прислушиваясь к ее интонации, вывел на монитор изображение человека, печально смотрящего в окно. Объектив четко поймал взгляд этого человека, словно специально вглядывающегося в камеру.

Лада со странным выражением лица откинулась на спинку стула, закрыла глаза рукой.

— Ты что? — спросил Денис.

Она усмехнулась и покачала головой. Потом еще раз всмотрелась в фотографию и, опять усмехнувшись, сказала:

— Ты знаешь, кто это?

— Нет, а ты? — в свою очередь поинтересовался Денис.

— А я знаю…

— Кто?

— Это Гришка, мерзавец!

— Какой Гриша?

— Тот самый Гриша Грингольц. Я тебе рассказывала.

— Ты же говорила, его убили? — Денис поднял брови.

— Угу, убили. Значит, не на смерть. Ну подлец! Как все обставил! Значит, он жив и невредим.

— Значит, жив, курилка! — повторил Денис. — А ты говоришь, плохо быть оптимистом.

Денис в возбуждении забегал по офису, размахивая руками.

— Усопший Грингольц, говоришь? — в сотый раз терзал он Ладу.

— Он самый, — с легким раздражением отвечала та. — Что, никак не можешь поверить своему счастью? Вернее, моему?

— Честно говоря, не могу. Чувствую себя героем американского триллера: узники, прикованные наручниками, ожившие покойники. Красота. Я в детстве хотел летчиком стать, думал, жизнь интересная. Хорошо, что не стал. Представляешь, какая у них скукотища: проснулся, умылся, оделся, полетал немного, спать лег. А тут такая романтика. Просто «Возвращение живых мертвецов», часть четвертая.

— Ладно, перестань болтать, — перебила Панова. — Делать-то что будем?

— К дяде поедем, — ответил Денис.

— Думаешь, он по тебе уже соскучился?

— Просто уверен в этом. Пошли скорее.

Молодые люди запрыгнули в машину и снова отправились на Петровку. Но сделать это оказалось не так-то просто. Огромная пробка растянулась на несколько кварталов. Грязнов нервничал, постоянно давил на сигнал, чем довел Ладу и окружающих до исступления, и матерился про себя на обнаглевших «чайников».

— Почему ты так дергаешься? — не выдержала Лада.

— Да потому что я уже подумал, что это безрезультатное дело, и мы никогда не докопаемся до истины! Я ненавижу проигрывать. А теперь вновь появилась надежда распутать это дело.

— Ага, рвешься в бой. Остынь. В таком состоянии плохо соображается. Дела нужно распутывать с холодной головой.

— И чистыми руками, — вставил Денис. — Они тоже не помешают. Кстати, ты знаешь, что в твоем родном отечестве — в США то бишь — стояние в пробках перевели в конкретные цифры потерь национального дохода?

— Первый раз слышу, — призналась Лада.

— Семьдесят восемь миллиардов долларов — то-то же. Больше чем весь российский годовой бюджет, между прочим.

Грязнов-старший, увидев переступившего порог его кабинета племянника с американской спутницей, с трудом удержался от улыбки.

— С чем пожаловал?

— Тут дельце одно есть, — сообщил Денис.

— Да ну? Удивил старика. Я-то понадеялся, что любимый племянничек заскочил с плюшками дядьку своего проведать после длительной разлуки, а ты разочаровываешь меня. Нехорошо.

Денис обиженно покосился на хмыкнувшую Ладу.

— Хватит издеваться. Помощь нужна.

— Ну и кого арестовать, кого к стенке поставить? Вертолет с ОМОНом заказывать, или так обойдемся?

— Обойдемся. Я думаю, автобуса со спецназом будет достаточно, — оскорбленно прогудел Денис.

— Да что случилось, наконец?!

— Нужно человечка одного из заточения вызволить. Он на дачке одной парится. Нам бы несколько крепких ребят на всякий случай, и делов-то на пятнадцать минут.

— Ну-ну, быстрый какой, — охладил пыл Дениса Грязнов-старший. — Что за дачка-то?

— А дачка принадлежит государственной важности человеку. Генералу армии в отставке Магниту Игнатьевичу Рогачевскому. Знаешь такого?

— Иди ты! — усмехнулся начальник МУРа. — Генерал армии? Широко шагал товарищ Рогачевский. Как не знать такую значительную фигуру. Он лет двадцать назад кровушки моей вволю попил, старый солдафон.

— Как это? — удивился Грязнов.

— Расскажите, — попросила Лада.

— Ох, если вкратце, этот нехороший человек однажды напился и непотребно себя вел. Оскорблял советскую милицию вообще и отдельных ее сотрудников в частности, приставал на улице к мирным, ни в чем не повинным людям и пытался укусить девушку за ногу. Поэтому я решил, что пятнадцать суток тюремного содержания подействуют на него облагораживающе, а он решил, что такие люди, как я, не достойны носить гордое звание капитана милиции, и сделал все возможное, чтобы я перевоплотился в лейтенанта. Но это еще не все, начальство мое, показывая свое рвение, отстранило меня от всех мало-мальски серьезных дел и обязало заниматься трудными подростками и бумажками. На них я убил полтора года своей молодой жизни, пока снова не доказал свою профессиональность и лояльность. Вот так, подробности письмом, а пока давайте выкладывайте, что за человек с генеральской дачи вам понадобился.

— Есть некий Гриша Грингольц, который умер, а оказалось, что вовсе он и не умер, а сидит себе преспокойненько в гостях у генерала Рогачевского, который в свободное от решения государственных вопросов время является папенькой Майи Рогачевской, гражданской вдовы, если можно так сказать, усопшего Валентина Бакатина соответственно.

— Грингольц — это тот, по делу которого я приехала, — напомнила Лада.

— Понятно. То есть, как всегда, совсем ничего не понятно. Тут умер, тут не умер. Это как? Больной скорее жив, чем мертв?

— Дядь, подробности письмом. Сейчас надо Гришу вызволять. Так поможешь?

— Ну что сказать тебе, Денис? Видно, придется тебе меня в свое агентство на штатную должность оформить, да и ребяток из ОМОНа тоже. А то они, бедолаги, вечно твои вопросы решают.

— Без проблем, возьму на ставку, — ответил Денис. — Ну что, получится?

— Ох, не даешь старику отдохнуть. Едем, — Грязнов поднял трубку и начал набирать номер.

— Дядя Слава, а тебе-то чего надрываться? Мы и сами справимся. Охраны там всего два человека. Никаких проблем возникнуть не должно.

— Ну да, — Вячеслав Иванович укоризненно посмотрел на Дениса. — Во-первых, генерал армии — это тебе не Грингольц какой-нибудь, а во-вторых, мне с ним и самому повидаться охота. Вспомнить молодость, так сказать.

— Ну если только так. Будешь жестоко мстить? Арестуешь старика генерала за сокрытие особо опасного преступника?

— На месте посмотрим, — ответил Грязнов-старший.

10

Через час машина Дениса снова остановилась у генеральской дачи. Из нее вышел Грязнов-старший и, с любопытством окинув взглядом дом, произнес:

— Ничего себе отстроился. Что-то ребятишки мои запаздывают. Говорил я тебе, не гони так.

— Да ладно, тут дорога одна, скоро подъедут, — ответил Денис.

И действительно, из-за поворота показался милицейский микроавтобус с мигалкой. Он притормозил рядом с машиной Грязнова, и из него выскочили с десяток здоровенных парней в синей камуфляжной форме и масках.

— Ну пошли, что ли? — обратился Грязнов-старший к племяннику.

— Не-а, иди один, я здесь подожду, — отказался Денис.

— Чего это? То в бой рвешься, то в кусты?

— Да мы с Магнитом Игнатьевичем уже встречались при… забавных обстоятельствах. Не хотелось бы снова попасться на глаза.

— Опять нахулиганил, обормот? — вкрадчиво поинтересовался Грязнов.

— Ну есть маленько, — ответил племянник.

— Ясно. Жди тогда.

С этими словами Грязнов-старший нажал кнопку звонка над калиткой. Открыл Василий, под правым глазом у него лиловел огромный синяк.

«Интересно, кто это его так? Неужели Рогачевский в расстройстве чувств? Да нет, скорее Леха своего добился. Отомстил за поруганную честь», — подумал Денис, глядя через тонированное стекло.

— Мне нужно увидеться с генералом Рогачевским, — произнес Грязнов.

— А вы из Кремля, да? — поинтересовался Василий, уважительно глядя на ребят из ОМОНа.

— Что? — несколько удивился Вячеслав Иванович. — Ну в общем, почти. Московский уголовный розыск, генерал Грязнов. Так что, хозяина-то видеть можно?

— Заходите, — Василий отстранился от прохода.

Процессия во главе с Грязновым-старшим шагнула внутрь, калитка за ними тотчас же закрылась.

11

Рогачевский встретил гостей на пороге.

— Товарищ генерал из МУРа, — доложил охранник.

— Ох, как кстати! — всплеснул руками Магнит Игнатьевич. — Проходите, коллега. Тут такие форменные безобразия творятся, вы себе представить не можете. Я настойчиво прошу вас разобраться и принять меры. Кстати, с кем имею честь?

— Начальник МУРа, генерал-майор Грязнов, — безо всякого выражения произнес Грязнов.

— Очень приятно, — заискивающе улыбнулся Рогачевский. Но потом в голове его произошел некий мыслительный процесс, и улыбка тихонько стала сползать с генеральского лица.

— Неужели тот самый? — ахнул Рогачевский.

— Тот самый, Магнит Игнатьевич.

— Бог мой, какая незадача, — засуетился старик. — Кто бы мог подумать. Вы уж простите, не держите зла. Погорячился я тогда, смалодушничал.

Магнит замолчал и, часто мигая выцветшими глазами, уставился на Грязнова.

— Да ладно, кто старое помянет, — великодушно высказался Грязнов. — Так что же случилось у вас?

— Ах, как неудобно! — не мог успокоиться генерал. — Но вы, я смотрю, многого добились. Мой поступок, к счастью, не слишком повлиял на вашу службу.

— Еще как повлиял, — усмехнулся Грязнов. — Ну хватит об этом. Рассказывайте о своей неприятности.

— Да-да! — спохватился Рогачевский. — Дело в том, что заявился ко мне недавно некий молодой наглец, представился фельдъегерем из Кремля, вручил пакет с печатью сургучной. А я-то, старый осел, поверил. Помчался на встречу с президентом… Представляете, издевательство какое над старым человеком, боевым генералом?! Я уж когда домой вернулся, пакет повнимательнее рассмотрел, а там сургуч с клеймом московского почтамта.

Грязнов-старший мысленно захохотал.

— Вы уж найдите этого жулика.

— Всенепременно. Думаю, это займет меньше времени, чем вы предполагаете. Преступник уже известен и находится в наших цепких руках.

— Вот хорошо-то как! Молодцы! Оперативно работаете. А откуда вы узнали про мое несчастье? Я ведь в милицию-то только завтра собирался. Сегодня нехорошо мне как-то, сердце прихватило.

— А мы, Магнит Игнатьевич, к вам совсем по другому делу, — ответил Грязнов.

— Вот как? По какому же?

— Имеются сведения, что в вашем доме скрывается международный преступник.

— Да что вы! — засмеялся Рогачевский. — Это, простите мне грубое солдатское выражение, нонсенс. Мимо меня здесь ни одна муха не пролетит! Никого постороннего тут быть не может!

— Но все же сведения у нас точные, — настаивал начальник МУРа. — Я надеюсь, вы не будете возражать, если мы осмотрим дом?

— Да осматривайте на здоровье! Только вы все равно здесь ничего не найдете. Но я понимаю, служба есть служба, сведения нужно проверять. Только потом мы с вами обязательно выпьем в знак примирения и забытия былых обид, идет? — Рогачевский почти умоляюще смотрел на Грязнова.

— Идет, — ответил тот. Он ведь действительно давно уже не держал зла на этого старика.

— Ну что ж, прошу вас, — сказал Магнит Игнатьевич и махнул рукой, приглашая гостей проследовать в глубь дома.

Грязнов дал несколько коротких команд бойцам и уверенно направился по нарисованному ему Денисом маршруту. Вскрыв дверь обозначенной комнаты, Грязнов обнаружил маленького человечка, который, скрючившись, дремал на кровати.

— С добрым утром! — гаркнул Грязнов.

Человечек испуганно привстал и молча уставился на гостей.

— Ну, здорово. Ты, если я не ошибаюсь, Грингольц?

Гриша утвердительно мотнул головой.

— Ну а я генерал Грязнов, начальник уголовного розыска.

— Чудно, просто великолепно, — произнес Грингольц первые слова. — Но я вроде ни в чем не виноват.

— Разберемся! — пообещал Грязнов. — Ребята, давайте, отстегивайте его, — бросил Грязнов омоновцам.

Те освободили Гришу от наручников и вынесли его на улицу. Ноги почти не слушались Грингольца. Вслед за омоновцами, едва поспевая за ними, семенил Рогачевский, причитая на ходу:

— Да что же это такое? Откуда он здесь взялся? Что за безобразие? Охрана! Ко мне! Быстро!

Тут же, как из-под земли, нарисовались Василий с Алексеем, со следами похмелья и недоумения на лице.

— Это кто такой? — бесновался Рогачевский. — Откуда он здесь взялся, я вас спрашиваю? Что вы молчите как истуканы?

— Дак это, — выдавил наконец из себя Василий. — Хозяйка привезла. Велела кормить и приглядывать.

— А мне почему не доложили? — не успокаивался Магнит Игнатьевич.

Охранники виновато молчали.

— Не слышу ответа! Почему я не знал, что в доме находится посторонний человек?!

— Она нам денег дала, — прошептал Леха. — Чтобы мы вам не говорили ничего.

— Денег дала! — всплеснул руками генерал. — Охрана подкуплена. Бойцы советской армии продались! Под суд! Под трибунал! На передовую!

Наконец Рогачевский умолк, помолчал минуту и тихо поинтересовался:

— И что, много дала?

— Много, — вздохнули хором солдаты.

— И куда дели? Пропили, небось?

— Мамкам в деревню отправили, — отвечали охранники, глядя в пол.

— Ну, черт с вами. Идите с глаз долой, — прикрикнул Магнит Игнатьевич.

Солдаты мгновенно испарились.

— Ну и как их накажешь после этого? — обратился Рогачевский к Грязнову. — У одного мать с четырьмя детьми без мужа мается, а у другого сестренка малая больная.

Грязнов кивнул, взял поникшего старика под локоть и, проводив до комнаты, усадил в кресло.

— Вот что, Магнит Игнатьевич, вам сейчас отдохнуть нужно от переживаний. А выпить мы с вами всегда успеем. Заскочу к вам на днях, тогда и обмоем продолжение знакомства.

— Обещаете?

— Честное генеральское. А теперь отдыхайте, — ответил Грязнов и направился к выходу.

— А дочка, — спросил вдогонку старик, — с ней ничего не будет?

— Пока не могу вам ничего обещать, но… постараюсь.

— Спасибо, — прошептал Рогачевский и закрыл глаза.

12

Денис с Ладой долго ждали в машине возвращения Грязнова-старшего. Лада нервничала и постоянно смотрела на часы, Денис беспрестанно переключал кнопки радиостанций на приемнике, пока Лада весьма ощутимо не треснула его по руке.

— Чего дерешься?

— Ты меня нервируешь. Перестань.

— Ну вот. Несколько дней знакомы, а она уже руки распускает, — констатировал Денис. — Одного с балкона скинула, меня так вообще, наверно, искалечит. Вот они — современные эмансипированные женщины. А куда делись девушки-кошечки, ласковые и нежные, как флёрдоранж?

— Не бурчи, — прервала его Лада. — Девушкой-кошечкой буду дома, а сейчас я при исполнении.

— Договорились. — Грязнов чмокнул ее в щеку.

Тем временем ворота дачи открылись, и омоновцы вынесли на руках Грингольца.

— А вот и герой! — воскликнула Лада.

— Ну что, давай его сюда?

— Нет, пускай в их машине едет, будет сюрприз, — отозвалась Лада.

Денис подал знак бойцам, и они отнесли Гришу к своему автобусу.

Минут через пять появился Грязнов-старший.

— Поехали? — И Денис рванул с места.

— Ну, куда везем клиента? — поинтересовался после недолгого молчания дядя.

— Давай к тебе? Я думаю, стены Петровки подействуют на него магическим образом, и он все нам расскажет, — предположил Денис.

— Ладно, как прикажете. Ты вот что скажи мне, Дениска, ты пошто дедушку обидел?

— Рогачевского-то? Да я его не обижал вовсе, наоборот, подарил несколько минут торжества. Разве плохо?

— Ага, а старичок, значит, уже сердцем мается от жестокого разочарования.

— Ну виноват, может, самую малость, не хотел ранить его в самую душу. Но надо же было его как-нибудь вытащить из дома.

— Да уж, вытащил. Он на тебя телегу писать собрался. Совсем сдал старик. А тут еще и дочка подарочек подкинула, — подытожил Грязнов.

Когда машины подъехали к МУРу, Грязнов-старший отдал приказ отвести Грингольца к своему кабинету и не спускать с него глаз. Затем, выпив по чашке кофе, все трое, Лада, Денис и дядя, поднялись туда же.

Грингольц сидел на краешке стула и не без интереса изучал обстановку приемной. Когда вошли Грязнов-старший и Денис, он развязно улыбнулся и радостно помахал им рукой.

— Ну наконец-то, а то когда уже, думаю, меня допрашивать будут?

— Вот и дождался, Грегор, — Лада вынырнула из-за широких спин своих спутников.

У Грингольца вытянулась физиономия.

— Ты чего загрустил-то, Гриша? Или не рад видеть знакомые лица на исторической родине? — не унималась Панова.

— Очень рад. Просто безумно, — выдавил из себя тот.

— Ну так рассказывай, дорогой, как там вообще?

— Где?

— Как это где? — делано удивилась Лада. — На том свете, конечно.

— А… Отлично. Знакомых много.

— Я рада, что тебе понравилось, но пришла пора возвращаться на нашу грешную землю. Нам есть о чем поговорить, верно? Например, расскажи мне все с того самого момента, как тебе пришло в голову инсценировать собственное убийство.

— Ладно. Я все расскажу. Только поесть принесите.

— Проголодался никак? Чего, плохо кормили на генеральской даче?

— Хорошо. Но мало, — буркнул Грингольц.

— Ладно, потерпи, сейчас придумаем что-нибудь, — сжалился Грязнов-старший.

Он нажал кнопку селектора и попросил секретаршу раздобыть какого-нибудь провианта. Через десять минут Гриша уписывал за обе щеки горячие пирожки с мясом и запивал их сладким чаем. Когда с трапезой было покончено, Грингольц вытер рот салфеткой и сказал:

— Все дело в том, что я видел, как убили Бакатина.

— Убили?! — вскинулась Лада.

— Убили, — веско повторил Грингольц. — Его на моих глазах скинул под поезд какой-то человек.

— Почему ты не рассказал об этом полиции? Описать его сможешь?

— Вы смеетесь? Я не хотел последовать вслед за шефом.

— Но мы смогли бы позаботиться о тебе. Существует, в конце концов, программа защиты свидетелей.

— Ага, — криво усмехнулся Гриша. — Кто бы стал защищать судимого эмигранта, работающего на мафию? Я предпочел другой путь. Позвонил московской жене Бакатина. Я не знал, что на самом деле они не женаты… Спросил Бакатину… Мне нужно было заключить с ней сделку. Я отдаю ей ценную информацию, касаемую мужа, его банковских счетов и прочих дел, а она помогает мне вернуться в Россию и устроиться здесь. Майя согласилась, поспособствовала, через своих людей в Америке передала новые документы. Затем мы разыграли спектакль с моей безвременной кончиной…

— Стоп, стоп! Кто это мы?!

— Так я и сказал. Хватит уже из меня стукача лепить. Здесь вам не Штаты. Скажу только, что у меня есть знакомый доктор, который раздобыл кровь моей группы, а остальное — дело техники.

— Ясно, — кивнула Лада, — без братцев Тавиани, как обычно, не обошлось. Кажется, младший из них Антонио — нейрохирург, верно?

Гриша только молча открыл рот и молча закрыл его.

— Ну ладно, что дальше было?

— Дальше… В тот же день я вылетел в Москву. Я не ожидал, что в Шереметьеве меня будут встречать. Думал, созвонимся, я отдам дискету с информацией и больше никогда и ни за что не встречусь с этой семейкой и вообще забуду все как страшный сон. Заживу другой жизнью. Даже жениться собирался! Вот.

— Как это трогательно, — воскликнула Лада. — Раскаявшийся Грингольц в мечтах о счастливом будущем! И на ком же ты намерен жениться? Уж не на бакатинской ли осиротевшей подруге? Что-то не похоже, судя по тому, как она тебя принимала.

— На однокашнице, — буркнул Грингольц. — По детскому саду.

Денис и Лада покатились со смеху. Грязнов-старший по-прежнему невозмутимо молчал.

— Никогда не понимал стремления отдельных индивидуумов всеми возможными способами осложнить себе жизнь и навертеть в одну секунду столько проблем, которые придется расхлебывать десятилетиями, — сказал Денис.

— Перестаньте галдеть, — возмутился Грязнов-старший. — Пускай продолжает.

Грингольц потребовал еще чашку чая и снова заговорил:

— Ну так вот. В аэропорту меня ждала сама Майя, когда я показался, ее люди крепко взяли меня в оборот и заявили, что я поеду с ними. Их лица не предвещали мне ничего хорошего. Я понял, что, если отдам им дискету, меня тут же убьют. Так что я не без труда отпросился в туалет и спрятал дискету там.

— Другого места не нашел? — поинтересовался Денис.

— Да говорю же, не отпускали меня никуда, в сортир и то следом пошли. Хорошо хоть в кабинку без присмотра запустили. Ну а потом запихнули в машину и привезли на дачу. Там стали требовать дискету, а я сказал, что смогу отдать информацию, только когда буду полностью уверен в своей безопасности. А Бакатина… ну то есть Рогачевская, сказала, что я не выйду оттуда, пока она не получит того, что ей нужно. Замкнутый круг, словом. Меня заперли и оставили. Предложили время на обдумывание ситуации. Я уже готов был сдаться, но тут появились вы…

— И вырвали из лап коварных злодеев, — закончил Денис.

— Вот именно, — подтвердил Грингольц.

— Долго репетировал? — поинтересовалась Лада.

— Кончайте балаган, — прикрикнул Грязнов-старший. — Дуй, давай, за дискетой. — Вячеслав Иванович повернулся к Денису.

Денис разозлился:

— Лучшего места ты, Григорий, для важных документов и не мог отыскать?!

— А чего тебя так напрягает? — взвился и Грингольц. — Я же ее не в коровьем навозе закопал.

— Отдельное за это спасибо. И куда же ты ее дел?

— Спрятал за плиткой. Там в одном месте плитка отходит, я вынул ее осторожно, положил дискету в нишу и вставил обратно.

— Ты можешь себе представить, как я обстукиваю всю плиточную кладку на предмет обнаружения дискеты?

— Не надо ничего обстукивать, двадцать пятая плитка сверху и шестая слева.

— Надо же какой Штирлиц! Долго, наверное, в туалете-то сидел, все плитки пересчитал. Преследователи твои, поди, заждались. Какая кабинка?

— Не помню.

— Как это не помню?!

— А вот не помню, и все. — Грингольц прекрасно все помнил, но хотел хоть немного помучить этого наглого молодого сыщика.

— Ненавижу, — процедил Грязнов и поднялся.

— Куда ты? — удивилась Лада.

— На экскурсию по туалетам Шереметьева.

Тут уж засмеялись все.

13

Денису не повезло. Помещение с заветной табличкой WC встретило его очередью. Тяжело вздохнув, Денис к ней присоединился. Томительные минуты ожидания, и, наконец, Грязнов проник в кабинку и бросился отсчитывать плитки. Двадцать пятая сверху… Шестая слева… Квадрат кафеля держался, как влитой, не выдавая никаких признаков тайника Грингольца.

Он вышел, постоял возле зеркала, помыл руки и снова встал в очередь — в следующую кабинку. Последовали еще несколько томительных минут ожидания — и снова неудача. Денис отстоял в очереди семь раз, изучил все таблички и интересные надписи на стенах. Каждый раз, выходя ни с чем, Денис проклинал несчастного Грингольца и все больше подозревал, что его провели…

И вот в последней кабинке двадцать пятая плитка сверху и она же шестая слева поддалась под нажатием руки и отошла от стены, под ней Грязнов-младший увидел черный квадрат дискеты, приклеенный жвачкой.

Через час он примчался в МУР. Грингольца в кабинете дяди уже не было. Вячеслав Иванович с Ладой о чем-то мило ворковали. Девушка смеялась, а Грязнов-старший, распушив перья, вышагивал вокруг ее кресла и что-то рассказывал.

— А вот и Коломбо! — обрадовался он. — Ну и как успехи?

— Лучше не бывает. Провел в туалете времени побольше, чем за всю свою предыдущую жизнь.

— Дискету нашел?

Вместо ответа Денис осторожно извлек дискету из кармана.

— А Грингольц-то где?

— Отправили в КПЗ, пускай отдохнет пока там, потом решим, что с ним делать. Ну, давай свою дискету, вставляй, что ли.

Денис подошел к компьютеру, который находился в дядином кабинете больше для интерьера, поскольку писать Грязнов-старший предпочитал от руки, а изучать новомодные электронные программы ему было недосуг. Воцарилось тягостное молчание. Денис стучал по клавишам, шарил мышкой по экрану компьютера, несколько раз перезагружал машину. Все было бесполезно — дискета не открывалась.

— Я не справлюсь. Дискетка защищена. Нужно к Максу ехать, — вздохнул Денис, обессиленно откинувшись на стул.

Через полчаса они были в «Глории». Всклокоченный и небритый Макс бродил по Интернету и изучал сайты сомнительного содержания.

— И как ты только эту гадость рассматриваешь — не понимаю, — Лада заглянула ему через плечо.

— Исключительно из любопытства, — буркнул Макс.

— Ну конечно, — скептически протянула Лада. — Из любопытства! Просто мужчинами правят животные и первобытные инстинкты.

— Сказала! — возмутился Денис. — То есть все мужики — грязные животные?

— В общей массе.

— Господи! Что эта долбаная Америка с людьми делает! — сокрушенно произнес Макс.

— Ладно, для вас я сделаю исключение. Если, конечно, ты перестанешь изучать эту дрянь и займешься делом.

— Нет проблем, — ответил Макс. — Чем могу быть полезен?

— Да вот, дискетку бы прочитать. — Денис протянул конверт с дискетой.

— Айн момент, подождите, сейчас все будет.

— Пойдем пока кофе выпьем, — предложил Денис.

Молодые люди устроились в кабинете Дениса. Грязнов несколько рассеянно целовал Ладу в шею, а она сосредоточенно что-то обдумывала и так же рассеянно отмахивалась от него. Денис уже собирался было обидеться, как в кабинет просунулся хмурый Макс.

— Ну и зачем ты мне эту пустышку всучил?

— Что значит зачем?! Нам нужна информация с этой дискеты. У тебя получилось?

— Фигня полная.

— Ну так что же?

— А то, что на дискете нет ничего.

— Совсем ничего?!

Макс пожал плечами и вышел.

Денис с Ладой растерянно переглянулись.

— Получается, что Грингольц с самого начала блефовал?

— Выходит, так, — согласилась Лада. — Но… зачем это ему было нужно?

— Черт, черт, черт! Дай подумать… — Денис зашагал по кабинету. — Может быть, в противном случае Майя не стала бы ему помогать, а сам бы он не выпутался из этой истории? Вот он и сочинил эту сказку с дискетой и тайной банковской информацией. Годится такой вариант?

— Вот плут! — воскликнула Лада. — Надавать бы ему по шее.

— Успеем, а сейчас надо дядюшке позвонить, отчитаться. Вот он повеселится: племянник провел два часа своей молодой жизни в общественном туалете, чтобы раздобыть пустую дискету.

Денис придвинул к себе телефон.

К сожалению, все оказалось именно так, как предположил Денис, — Грингольц сочинил абсолютно все, только чтобы удрать из Америки. А к сожалению — потому что это не продвигало их в расследовании ни на йоту.

14

Эммануил Степанович Сазонов был уникальным специалистом по созданию даже не фотороботов, отнюдь, — натуральных портретов со слов свидетелей и очевидцев. Сазонов занимался этим почтенным занятием всю сознательную жизнь, то есть больше сорока лет, и у него имелся в наличии уникальный криминалистический талант. Во-первых, он был просто блестящим рисовальщиком, а во-вторых, обладал беспрецедентным чутьем, которое не могли заменить никакие супер-пупер-компьютерные программы. Вячеслав Иванович не однажды в этом убеждался и надеялся, что не будет разочарован и в этот раз. Правда, прошло уже больше трех недель с тех пор, как Грингольц стал невольным свидетелем убийства своего шефа — Валентина Бакатина. Но в том-то и заключалась уникальная грань дарования Сазонова — он словно «раскачивал» свидетеля, своими мягкими вопросами и предположениями оживляя и реставрируя картину прошлого.

Сначала Грингольц и слышать не хотел ни о каком фотороботе, но Вячеславу Ивановичу пришлось напомнить ему, что он (Грингольц) пересек государственную границу России с поддельными документами, а перед тем выехал из пределов другого государства с теми же поддельными документами. Грингольц вздохнул раз пятьдесят и согласился. Все, что он смог вспомнить самостоятельно, это то, что убийца был «пижон и хлыщ» и что улыбка у него была «омерзительнейшая». И еще: перед тем как сбросить Бакатина на рельсы, он как бы по-дружески слегка приобнимал его.

Начали с роста. Про это Грингольц не помнил ничего.

— А как далеко вы находились от Бакатина? — неназойливо поинтересовался Сазонов.

— Трудно сказать, я ведь только спустился на станцию и… и шел в его направлении потихоньку.

— И все же?

— Ну… не ближе десяти — пятнадцати метров.

— У вас хорошее зрение, молодой человек?

— Очков пока не ношу, — буркнул Гриша.

— Замечательно. Итак, он, этот убийца, был выше или ниже Бакатина?

— Хм… Бакатин стоял ко мне спиной, а этого типа я сразу успел увидеть, значит, выше. Да, точно выше.

— Ну вот видите, как славно, — обрадовался Сазонов, — а мы знаем, что рост покойного составлял сто восемьдесят три сантиметра. Значит, другой человек был уже откровенно высокого роста. Правильно?

— Вам виднее.

— Вот именно, мой юный друг! Итак, пойдем дальше. Был ли он лыс?

— Хм… Нет, не был.

— Лысоват?

— Я же сказал уже.

— Это не одно и то же, — с удовлетворением сообщил Сазонов и провел ладонью по своему наголо бритому черепу. — У человека, то бишь мужчины, могут быть залысины, может быть проплешина на затылке. Была проплешина? Были залысины?

Грингольц задумался и через некоторое время отрицательно покачал головой.

Сазонов покивал и показал Грише, что он успел нарисовать. Все время их разговора он делал наброски. И сейчас Гриша с некоторой долей изумления рассматривал рисунки, на которых в разных ракурсах изображалась станция метро, он, Грингольц собственной персоной, из-за колонны поглядывающий на двух мужчин, дальний из которых был чуть выше ближнего.

— Так? — мягко спросил Сазонов.

— Только люстр там таких нет, это ж не московское метро все-таки…

Сазонов снова быстро закивал и ликвидировал люстры.

А Гриша с удивлением почувствовал, как эта картинка начинает словно оживать у него в голове…

Сазонов тем временем придвинул ему новый лист — это был уже фрагмент предыдущего рисунка — двое мужчин крупным планом. Сначала Бакатин спиной, затем — в профиль (Грязнов-старший снабдил Сазонова фотографиями покойника, и портретист-криминалист уже успел хорошо изучить это лицо). И глядя на хорошо знакомый ему абрис Бакатина, Грингольц неожиданно для себя самого сказал:

— Только уши вот побольше были…

— Разве? — засомневался Сазонов.

— Да я про второго говорю! Я вспомнил, уши такие длинные и как бы острые слегка, как у актера Басова, знаете?

Сазонов энергично закивал и сделал уши необходимой формы. Лицо по-прежнему оставалось белой маской и Сазонов, по опыту зная, что это не будет теперь выходить у Грингольца из головы, рисовал все новые мизансцены… Вот незнакомец приобнимает Бакатина… Вот он толкает его вниз…

По просьбе Лады портрет убийцы отослали в Нью-Йорк, но пока что это ничего не дало. Ни в досье Департамента полиции, ни даже в центральном компьютере ФБР человек с такой внешностью не фигурировал. А между тем Грингольц божился, что портрет, выполненный Сазоновым, настолько близок к оригиналу, что он теперь плохо спит (это, между прочим, было наглое вранье: Грязнов-старший договорился о смягченном режиме для Грингольца в камере-одиночке в Лефортово, куда его перевели и откуда Вячеслав Иванович регулярно имел теперь подробный отчет о Грингольце).

Наталья Фейгина, законная жена Бакатина, незнакомца не опознала, впрочем, на нее особых надежд и не было: Бакатин уже много лет не поддерживал с семейством Фейгиных никаких связей. Работники ресторана «Три медведя», принадлежавшего Бакатину, тоже ясности не внесли. По личному указанию Кэт Вильсон под вымышленным предлогом были допрошены видные члены итальянской и русской преступных группировок, но тоже абсолютно безрезультатно, убийцу они не признали. Разумеется, ни с внешностью Эдуарда Сванидзе по кличке Барс, ни тем более толстяков — братьев Тавиани, убийца не имел никакого сходства. Конечно, это мог быть нанятый киллер со стороны. Но тут стоило вспомнить, что до того, как Бакатин упал под поезд, разговаривал он с таинственным незнакомцем вполне по-дружески: тот даже приобнял его в какой-то момент.

Итак, облик убийцы был известен, но и только, даже о его национальной принадлежности приходилось только догадываться. Впрочем, оставалась еще Майя Рогачевская.

В городской квартире ее не было, и Денис съездил на Николину Гору.

Во дворе, метрах в пятнадцати от дома, был небольшой пруд, даже не пруд — так, заводь. Половина его периметра была ограждена невысоким парапетом, выложенным из крупных булыжников, кое-где обросших мхом. Майя Магнитовна Рогачевская ползала перед этим парапетом на карачках и всовывала между камнями пучки какого-то растения, нечто среднее между репейником и лопухом.

— Что вы делаете? — удивился Денис.

— Цветы сажаю, — неприветливо ответила Рогачевская.

— Разве в такое время года это делают? Холодно ведь уже… И потом, что тут прорастет — на камняхто? — заметил Денис и совершенно некстати вспомнил фразу «и на камнях растут деревья». Вслух, однако, произносить ее не стал.

Рогачевская вздохнула, поднялась на ноги, похлопала руками в садовых перчатках и сказала:

— Это растение называется «живучка ползучая».

— Шутите?

— Какие там шутки? Так и называется. Уникальное существо, приживается где угодно.

— Очень советское название, — заметил Денис. — Да и поведение, в сущности, тоже.

Рогачевская молча кивнула и выжидательно посмотрела на него.

Денис достал из портфеля портрет, сделанный Сазоновым, и продемонстрировал его Рогачевской, но подруга Бакатина только покачала головой. Потом, впрочем, попросила показать снова.

— Что-то напоминает? — поинтересовался Денис. — Видели кого-то похожего?

— Знаете, не могу так сказать. Но отчего-то привлекает внимание.

«Еще бы, — Денис подавил глубокий вздох. — Если бы ты знала, что сделал этот человек… Сказать ей разве что? Да нет, пожалуй, не стоит».

Оставалась еще одна ниточка — китаец, напавший на Ладу. Пора было решительно взяться за него, пока его в самом деле не убрали свои же.

15

— Нас вообще пустят в палату?!

— А вы кем приходитесь пострадавшему? — спросила молоденькая девушка в приемной.

— Мы вообще-то из милиции, — сказала Лада.

— Вам должны были звонить, — нагло соврал Денис.

— Да?

— Да. И нужно допросить пострадавшего.

— Одну минуту, — попросила девушка и позвонила заведующему отделением.

Через минуту к ним спустился врач, пожилой мужчина с немного отекшей, как показалось Ладе и Денису, физиономией.

— Покажите ваши документы, — строго сказал он.

— Вот, — Лада продемонстрировала американское удостоверение.

Денис же взмахнул своей карточкой агентства «Глория», не раскрывая ее.

Они поднимались в лифте, и доктор говорил:

— Вообще-то я не знаю… Он находится в тяжелейшем состоянии. В таких случаях мы не пускаем посетителей к больным.

— Да поймите же, мы не просто посетители, — доказывал Денис. — Этот человек не просто больной, как вы говорите, а опасный преступник…

— Для меня он — прежде всего больной, — гордо парировал доктор.

— Конечно, я понимаю. Но он совершил преступление, и если мы не сможем его допросить, то, возможно, у вас больных станет намного больше.

Завотделением слегка изумился, а потом сказал:

— Я понимаю. Я просто хотел сказать, что в том состоянии, в котором он находится сейчас, вам трудно будет от него что-либо узнать.

Они вышли из лифта и направились за врачом.

— Он еще в реанимации. Только прошу вас, обязательно наденьте халаты. Я уже устал скандалить с вашими коллегами, которые охраняют моего не приходящего в сознание пациента. Они разводят такую антисанитарию! Наши работники даже иногда застают их курящими в окошко. Ну неужели так трудно выйти на улицу? Пожалуйста, сделайте им отдельный выговор. Это больница, а не отделение милиции, в конце концов! Александра, — обратился он к дежурной сестре, — будьте любезны, принесите два халата.

Около дверей в реанимацию расположились два милиционера. Когда Денис и Лада подошли, они потребовали документы. Лада показала удостоверение, а доктор тихо бурчал:

— Бардак! И это служители закона. Подчиненные не знают своих начальников! А если вот так какой-нибудь бандит придет и покажет какой-нибудь документик, сейчас же все можно подделать, они его тоже пропустят к больному?

Один из охранников так глянул на бедного доктора, что тот сразу же примолк.

Но вот наконец Александра принесла два халата. Денис и Лада надели их, а засуетившийся врач затараторил:

— Я все понимаю, но больной действительно находится в критическом состоянии, множественные переломы, к тому же тяжелейшее сотрясение мозга. Я, как доктор, просто не могу вам позволить долго там находиться! Прошу вас, не больше десяти минут. Я буду стоять здесь, за дверью, и как только десять минут истекут, я войду за вами в палату. Предупреждаю!

— Мы все поняли, — сказал Денис.

Но доктор не унимался:

— Я понимаю, я чту закон! Вы стремитесь все разузнать по горячим следам, но, поймите, если вы превысите время, то, возможно, вообще никогда больше не сможете допросить пострадавшего!

— Да поняли мы, поняли! — рявкнула Лада и втолкнула Дениса в палату. — «Пострадавший»! Ничего себе. Кто еще тут пострадавший — это вопрос.

У самого окошка на высокой кровати лежал китаец, который напал на Ладу. Вокруг него вились трубочки и проводки, мониторы показывали биение его пульса и еще что-то непонятное. Вид у него был, прямо сказать, не самый здоровый. Черные круги под глазами, перебинтованная голова, гипса килограммов десять.

— Ничего себе ты его отделала, — открыл рот Денис.

— Не надо преувеличивать, я его не отделывала, я его с балкона скинула, — уточнила Лада.

— Да, да, забыл. Ну и как мы его допрашивать будем? Он же лежит как труп. Без сознания, наверно.

— Если бы он был без сознания, врач бы нам об этом сказал и не пустил бы.

— Так он и не пускал…

Лада подошла к кровати и нагнулась над китайцем.

— Эй, вы можете говорить? — пропела она ему над ухом.

Китаец дернулся и медленно открыл глаза.

— Оао! — хрипло произнес он, щурясь от света и узнавая Ладу.

Но рука не поднималась, а доставляла, судя по всему, нестерпимую боль, так же как и голова.

— Лежите спокойно, и через десять минут мы уйдем. От вас требуются только односложные ответы на наши тоже совсем несложные вопросы. Если вам легче кивать, можете это делать. Кивните.

Он кивнул и тут же опять хрипло запричитал.

— Тогда лучше отвечайте. Как вас зовут?

Тот что-то проговорил на своем языке.

— Отлично! Он что, не знает русского? — спросил Денис.

— Не понимай, — простонал китаец.

— Уважаемый, — склонилась опять над ним Лада. — Когда мы попросили вас кивнуть головой, вы кивнули. В вашем нынешнем состоянии у вас плохо получается притворяться.

Китаец молчал, только все сильнее щурил свои и так узкие глаза.

— Ладно, — сказал Денис. — А если я тебя немного по голове постучу, ты вспомнишь хоть какие-нибудь русские слова?

Китаец немедленно отреагировал:

— Да, да! Я знай русский слова!

— Как вас зовут? — спросила его Лада.

— Чайна…

— Хм… — удивилась Лада. — А, тогда так. Откуда вы?

— Цин Янг Пак…

— Кто поручил вам мое убийство…

При слове убийство Цин Янг запричитал еще больше.

— Оао. Не понимать… Ваша звать врача. Очень плохо!

— Начинается! — сплюнул Денис.

— Послушайте, Цин, — терпеливо продолжала Лада. — Вам угрожает опасность.

— Какая? — тут же четким голосом спросил китаец.

— Этого мы пока не знаем. Знаем только, что угрожает. Мы можем вас оградить от этой опасности. Если вы нам все расскажете…

— Позовите врача, мне правда плохо, — уже чисто и без малейшего акцента сказал китаец.

— Охотно верю. Но у нас с врачом договор. Он не придет, пока мы отсюда не выйдем, — при этих словах Лада обеспокоенно посмотрела на часы. — А мы, будьте уверены, не выйдем отсюда, пока вы нам все не расскажете.

— И потом вы не слишком-то доверяйте этому врачу, Цин, — загадочным тоном произнес Денис. — Кто его знает, может быть, он подставной. Его еще проверить надо. Ну сами посудите, задание вы провалили, ваша жертва жива. Значит, она теперь мешает еще сильнее, чем прежде. Да и вы живы… пока. А зачем это нужно людям?..

— Каким? — встревожился испуганный китаец.

— Каким? Это у вас нужно спросить. Скажите нам, кому вы теперь не нужны? И мы сможем вас защитить, обещаем. Кто заказал убийство? — таким железным голосом проскрежетала Лада, что даже Денис вздрогнул.

По щеке китайца скатилась самая настоящая слеза. Решение давалось ему непросто. Он побледнел и выдавил из себя:

— Колмаченко…

В эту секунду в палате появился доктор:

— Все! Вам пора!

Китаец дернулся и хрипло выкрикнул:

— Не надо доктора. Я боюсь… Уберите… Помогите!

Но силы оставили его, физическое и психическое напряжение дали о себе знать, и он потерял сознание. Лада и Денис вежливо улыбнулись и, попрощавшись, оставили изумленного доктора с его пациентом.

— Кто такой этот Колмаченко? — спросила Лада.

— Сейчас выясним. — Он достал сотовый и набрал номер своего дяди. — Привет, это Денис. Ну почему ты всегда меня узнаешь, эх, не быть богатым! Конечно, как всегда по делу… Да, нужна помощь. Когда я тебя в последний раз просил? Хорошо, тогда этот будет последним. Понимаешь, счет идет на минуты, надо как можно скорее… Сегодня… Спасибо, ты меня правда очень выручаешь! Мы едем… Я и Лада… Ну вот видишь, и тебе приятно будет… Пока.

Он отключил телефон и сказал Ладе:

— Ну что, поехали, он жаждет тебя видеть!

Уже в машине Денис пробормотал в некотором смущении:

— Лада, у тебя есть какие-то идеи насчет этого китайца?

— Какие там идеи, он же все сказал — надо искать этого Колмаченко.

— Да нет, я о другом. Ты ведь в Москве еще никак не засветилась и никому на хвост не наступила. А ктото уже начеку. Что происходит, а?

Лада внимательно посмотрела на Дениса, открыла рот, потом закрыла его. Вытащила мобильный телефон, позвонила в Нью-Йорк своему шефу.

— Кэт, это Лада.

— Лада, детка, что у тебя слышно? Как там русские? Не сильно пристают?

— Кэт, я сама русская. Я вот что подумала. Как-то странно, что я еще ничего толком не успела узнать, а на меня уже было совершено покушение…

— Что?!

— Ну да.

— Ты цела?!

— Да все в порядке.

— Ну вот что! Немедленно уматывай из этой ужасной страны!

— Кэт, не говори глупостей, я еще ничего не сделала из того, что мне было поручено…

— Это приказ, слышишь меня?!

— Прости, что-то со связью, что ты там говоришь?

— Я говорю, немедленно возвращайся!

— Кэт, я перезвоню, совсем тебя слышать перестала… Но… Кэт, если ты все-таки еще на проводе, подумай над моими словами, хорошо?

Лада отключила телефон и положила его в карман.

16

Определить код на двери подъезда, где была квартира шестьдесят девять, в которой проживал Николай Николаевич Мишин с семьей, для Демидыча не составило труда. Как он и предполагал, в каждом подъезде этого сталинского дома до сих пор сохранились старинные распределительные щитки телефонных линий.

Набросив на плечи зеленую куртку с надписью на спине «Мосремкабель», он принялся быстро перебирать отмычки, чтобы открыть немудреный внутренний замок металлического синего шкафа в стене рядом с лифтом.

Всего тридцать секунд ему понадобилось, чтобы проникнуть за железную дверцу, подсоединиться к одной из клемм, связанных с телефонным кабелем, и набрать на наборнике номер квартиры Мишина, но в зеленом окошечке прибора сигнала не было. Он попробовал соседнюю клемму, что рядом — сигнал отсутствовал. Еще несколько попыток и, наконец, удача! Демидыч поставил прослушивающий «жучок», на всякий случай замаскировав его сверху синей изолентой, и, никем не замеченный, вышел из подъезда.

Неподалеку от подъезда, оглянувшись, он сунул в песок, аккуратно окружавший молодой тополек, коробочку усилителя сигнала. И почти сразу — везение. Демидыч воткнул в ухо наушник, и только завел свою темно-синюю «девятку», как в наушнике послышался щелчок, затем гудки.

«— Да, — сняла трубку жена Мишина.

— Дорогая, я не могу за тобой приехать и отвезти вас на дачу, вызови такси.

— Что значит не можешь? — ответил недовольный женский голос.

— Я застрял в страшной пробке на Цветном бульваре! Неужели сто раз надо повторять?! — раздался вопль Мишина. — Я могу тут час простоять и тогда опоздаю в аэропорт!

— А ты надолго уезжаешь?

— А тебе хочется, чтобы уехал навсегда, как Бакатин?!

— Нет, конечно, нет, ну что за вздор!

— Раз я сказал, что так надо, значит надо?! Неужели не понимаешь, что на даче вам будет спокойнее, там охрана, там бассейн, камин, в конце концов! Я не могу вас оставить в Москве без присмотра! А? Сто раз еще повторить?! Сколько? Двести? А?!

— Пожалуйста, успокойся, я понимаю, что сидеть в пробке — это всегда тебя бесит, но успокойся. Хорошо, я вызываю такси. Через какое время ты вернешься?

— Пока не знаю, может быть, скоро, через две недели.

— Хорошо, я тебя целую.

— Аналогично».

Короткие гудки.

Демидыч, улыбаясь, потер руки и положил их на руль. Его «девятка» выехала со двора и направилась к Цветному бульвару. Притормозив возле киоска, Демидыч выскочил из машины, купил штук пять журналов — «Автомобиль», «Автошоу», еще каких-то, и снова запрыгнул в машину. При первых признаках наметившегося впереди автомобильного затора он остановился у тротуара, вышел из машины, достал из багажника оранжевую куртку с надписью «пресса», повесил на шею бинокль и сверху надел оранжевую куртку.

Расталкивая прохожих, держа под мышкой журналы, он минут пять бежал в сторону пробки, временами останавливаясь и обшаривая крыши автомобилей в поиске черного верха пятисотого «мерседеса» Мишина.

Вот он! Или не он? Всего два черных «мерседеса» на горизонте, и оба, скорее всего, пятисотки. Демидыч побежал еще быстрей, остановился, не обращая внимания на прохожих, приставил бинокль к глазам и, к счатью, разглядел в бинокль за тонированными стеклами машины худое лицо Мишина.

Лавируя между автомобилями, подняв журналы над головой, Демидыч побежал по направлению к черному пятисотому «мерседесу», на всякий случай пару раз остановился, без долгих разговоров сунул водителям в открытые окна по журналу и приблизился к автомобилю Мишина.

Демидыч помахал перед лобовым стеклом журналом и крикнул:

— Презентация нового номера, всего десять рублей, в каждом номере — купон, вы непременно выиграете автомагнитолу! — Но Мишин и не думал опускать стекло окна.

— Пожалуйста, возьмите, мне надо выполнять план! Я инвалид, у меня порок сердца, жена голодная на даче сидит, ну всего десять рублей, ну что вам стоит? — чуть не плакал огромный Демидыч, не слишком-то умело изображая несчастного инвалида.

Кажется, сердце Мишина дрогнуло, он зашевелился, и боковое стекло машины опустилось, но всего лишь на каких-нибудь пять сантиметров. Демидыч хотел было просунуть в окно журнал, но Мишин отрицательно помотал головой, из окна была выброшена десятирублевая купюра, стекло тут же поползло вверх, но Демидыч все же ухитрился двумя пальцами незаметно бросить за стекло в салон «мерседеса» маленький шарик репейника, размером с косточку вишни. Правда, в отличие от настоящего репейника, этот шарик своими колючками вполне спокойно мог приклеиваться к любой поверхности, в том числе и к смазанному маслом стеклу; сейчас же не замеченный Мишиным «жучок» благополучно упал на пол, рядом с сиденьем водителя. Но Мишину было не до жучков.

Минут через десять в правом наушнике (левый был предназначен для связи с офисом «Глории», где постоянно дежурил компьютерщик Макс) Демидыч услышал шумное сопение Мишина, затем звуки набираемого на сотовом телефоне номера.

«Милая, мне так плохо… Ну, не надо меня успокаивать! Я своих отправил на дачу, и ты уезжай, сегодня же, в Екатеринбург, к маме! Да, это приказ… Ну что это значит, любовницы не подчиняются приказам, я же за тебя отвечаю! В общем, считай, что меня уже нет, а тебе еще жить и жить. На твой счет я перевел вчера сто тысяч… Молчи! Пойми, когда меня не станет, ты можешь быть под подозрением, тебя тоже могут убрать, а перед этим — даже страшно подумать… Как — зачем, чтобы ты рассказала, что знаешь обо мне, а ведь ты же ничего не знаешь, моя милая! Короче, я сказал, ты уматываешь из Москвы сегодня же! Да, я скоро вернусь, но это не главное… Вовсе у меня не депрессия, я просто знаю, что за Бакатиным последую я. Прекрати глупые утешения! Все, я тебя целую! И не звони мне больше, я отключаю сотовый».

И далее уже сдавленные рыдания Мишина.

«Мерседес», продвигаясь по Ярославке (где, на удивление, сегодня не было пробок), быстро направлялся прочь из Москвы, он уже пересек окружную Кольцевую и ехал в сторону Мытищ. Стараясь не потерять Мишина из виду, но все же и не приближаясь близко, Демидов преследовал его на своей «девятке».

Мишин въехал в Мытищи, свернул в сторону военного городка. Остановился возле высоких железных ворот бывшего завода железобетонных конструкций, а ныне ЗАО «Матрешка» — во всяком случае, именно такую надпись на воротах разглядел в бинокль Демидыч, который остановился метрах в двухстах поодаль.

Демидыч вспомнил анекдот, который недавно рассказывал Денис.

На один бывший военный завод, начавший выпускать после конверсии вместо военных самолетов глиняные свистульки, приехала американская делегация:

«Зачем вам миллион свистулек в год?» — спрашивают гости.

«За каждую свистульку нам Казахстан дает по барану».

«А что вы делаете с миллионом баранов?»

«За каждого барана нам Латвия дает по электромотору».

«А что вы делаете с электромоторами?»

«За каждый мотор нам Украина дает по трактору».

«А не много ли для вас миллион тракторов в год?»

«За эти тракторы Индия дает нам глину для свистулек».

Похоже, и здесь было нечто подобное….

Наконец ворота раскрылись, в них мелькнул охранник с короткоствольным автоматом на боку. В ушах Демидыча по-прежнему кроме поскрипывания ворот слышалось лишь резкое и какое-то натужное дыхание Мишина, который, остановив машину, вышел из нее, с силой хлопнув дверцей.

«Вон! Все вон отсюда! Все уволены! Убирайтесь сейчас же!» — затихая, послышались в наушниках Демидыча истеричные вопли Мишина, он быстро удалялся от своей машины.

Демидыч тронулся с места, быстро проехал ворота и по проселочной дороге, уходящей в лесок, покатил вдоль высокого железобетонного забора, сверху обильно приправленного мотками серебристой колючей проволоки, играющей на солнце своими длинными лезвиями, острыми как бритва.

Дальше забор уходил влево, дорога — вправо. Демидыч остановился. Что делать? Этот забор действительно неприступен, даже если, запрыгнув, подтянуться на руках, затем в кевларовых перчатках ухватиться за край колючки (ее лезвия не разрежут пуленепробиваемый кевлар), но ее там столько намотано, что если даже максимально грамотно и быстро перекусывать, то на это все равно уйдет как минимум полчаса. А в наушниках по-прежнему тишина. Но делать нечего, стоит попробовать.

В этот момент послышался приглушенный одиночный выстрел. Стреляли в здании за забором, по звуку Демидыч определил автомат Калашникова.

«Неужели этот психопат кого-то застрелил? Или сам покончил с собой?» Возиться с колючей проволокой уже не было времени. Если Мишин там действительно кого-то грохнул, то тут уж не до конспирации. Демидыч бросился к машине и, развернувшись, погнал обратно, к воротам ЗАО «Матрешка».

Он даже не удивился, обнаружив, что на сей раз ворота были гостеприимно распахнуты, а по дороге прочь от них ехали белая «Нива» и серый «ауди», в обеих машинах сидели люди в комуфляжной форме. За рулем «Нивы» Демидыч без особого труда рассмотрел охранника, который открывал Мишину ворота.

Демидыч выскочил из машины и бросился в раскрытые ворота. Оказавшись на территории «Матрешки», он увидел множество железнодорожных контейнеров, стоящих в два ряда вдоль забора, далее располагался серый заводской корпус, в котором когда-то месили бетон и изготавливали железобетонные плиты.

Высокие металлические двери были закрыты, зато открыта маленькая дверца сбоку.

Вынув из кобуры под мышкой пистолет «глок», Демидыч бросился в дверь, и то, что он увидел внутри, заставило его остановиться.

В огромном помещении стояли и лежали многочисленные высокие пластмассовые фигуры — уже раскрашенные и еще нет — в человеческий рост пузатые матрешки, нарумяненные ваньки-встаньки, пугающие алыми языками огромные медведи на задних лапах, с занесенными над головой пластмассовыми топорами. И за всем этим количеством кукол нигде не было видно Мишина. Только вот запах… Запах разлитого бензина! Едва Демидыч успел об этом подумать, как невдалеке раздался взрыв, и огромное огненное облако стремительно понеслось к нему, мгновенно воспламеняя фигуру за фигурой, облитые бензином.

— Стой! — зачем-то крикнул Демидыч, пятясь к выходу. Его рука автоматически потянулась к рации в нагрудном кармане, чтобы нажать на кнопку «SOS», сигнал тут же будет услышан сидящим в «Глории» на связи Максом, и…

Успел он нажать или нет, Демидыч так и не понял. Он почувствовал, что взлетает, словно его подбросило сеткой батута, перед ним рванула еще одна открытая бочка с бензином. И дальше наступила темнота.

17

Грязнов-старший вальяжно раскинулся в кожаном кресле, но, как истинный джентльмен, при виде Лады вскочил со своего места и кинулся целовать ручку.

— Со мной бы хоть поздоровался, я тоже тут, — Денис помахал дяде ручкой.

— Как вы? — любезно поинтересовался Грязнов-старший.

— Хреново мы, — садясь на стул, сказал Денис. — А вот твои оперативники, судя по всему, — еще хуже. Не смогли вообще ничего из этого долбаного китаезы выжать — да это же курам на смех!

— Денис! Во-первых, до сегодняшнего дня долбаный китаеза был без сознания. А во-вторых, ты сейчас заставишь меня ругаться на тебя, как в детстве. Сдерживай эмоции. Тем более в обществе столь очаровательной дамы, — он ласково посмотрел на Ладу.

Лада засмеялась.

— Вот видишь, у человека, судя по всему, проблем не меньше, чем у тебя, а точнее, такие же, однако она находит в себе силы посмеяться, а не психует, как ты, без поводов…

— Ну конечно! Я псих! А поводов у меня — ноль!

— Ладно, что случилось-то?

— Никак не можем распутать дело. Остались буквально считанные секунды. Все либо разъезжаются, кто куда, либо умирают…

— Денис, — перебил его Грязнов-старший. — Ты, пожалуйста, мыслью по древу не растекайся. Ты приехал за помощью, так говори, чем конкретно я могу тебе помочь.

— Нам нужно выяснить, кто такой Колмаченко.

— А кто такой Колмаченко?

— Это тот, кто заказал китайцу Ладу!

Вячеслав Иванович даже слегка побледнел. Такого Денис давно не видел. Пару секунд он молчал, затем поднялся и вышел из кабинета.

— Куда это он? — удивилась Лада.

— За Колмаченко, надеюсь. Сейчас в свой кабинет за ручку приведет, — съязвил Денис.

Через три минуты Грязнов-старший вернулся и сразу сказал:

— Ладочка, вы так прекрасно выглядите!

— Большое спасибо, хотя мы уже виделись, — засмеялась Лада. — Но вы тоже в отличной форме.

Денис слушал их обмен любезностями и думал: «Может, влюбился на старости лет? Действительно, давно я его таким не видел».

Наконец появился молодой человек с папкой.

— Ну что? — спросил дядя.

— Константин Колмаченко, 1958 года рождения. Образование среднее специальное — повар. Судим не был. Официально он — директор ресторана «Желтый дракон». Но, однако, известно, что связан с криминальным авторитетом Сергеем Молчановым по кличке Маркиз, лидером мытищинской преступной группировки. По крайней мере, Молчанов в «Желтом драконе» регулярно ужинает.

— Это все? — строго спросил начальник МУРа. — Свободны.

Молодой человек с папочкой откланялся.

— Что скажете, молодежь? — поинтересовался Вячеслав Иванович. Он-то как раз кое-что знал о мытищинской группировке, но озвучивать свои знания пока что не торопился.

— Мытищинской! — присвистнул Денис. — Мытищинской, блин!!! Так ведь и Бакатин, и Груздь, и Мишин — все родом из Мытищ. Может, двое последних как раз Ладу и заказали.

— Это еще ничего не значит и не доказывает, — возразил Вячеслав Иванович.

— Может, и так, но связь не случайна!

— «Желтый дракон», это, вероятно, какая-то восточная кухня? — спросила Лада.

— Вот откуда взялся этот китаец, — подсказал Денис.

— Ну что, довольна твоя душенька? — спросил Грязнов-старший.

— Да.

— Но все равно ничего не ясно, — возразила Лада.

— В одном я уже уверен, — сказал Денис. — Этот Колмаченко — мелкая сошка. Ну зачем ему тебя заказывать, Лада? Чушь. Ясно же как день, что он не заказчик и инициатор, а просто посредник.

— Ну и как же ты можешь быть в этом уверен?

— Не знаю еще, но уверен. Давай поедем, возьмем его за жабры и все выясним, сама убедишься, что я прав.

— Стоп, стоп, стоп. Подождите, — вмешался Грязнов-старший. — Я, конечно, все понимаю. Но не собираешься же ты беседовать с бандитом за жизнь. Или собираешься?

Денис пожал плечами.

— Я себе это так представляю, — издевался дядя. — «Желтый дракон» — это какой-нибудь симпатичный ресторанчик. Крыша-пагода, красные бумажные фонарики у входа. Заказывает, значит, Денис в «Желтом драконе» что-нибудь типа мозгов обезьяны, или змеиный суп, или собаку по-корейски, в конце концов. Потом, ссылаясь на несвежесть блюда, требует директора ресторана. Колмаченко суетливо подбегает к привередливому заказчику, а заказчик ему: «Здравствуй, Костян. Присаживайся. Меня Денис зовут. Но ты меня не знаешь. Меня вообще пока мало кто знает. Но это зря! Потому что я — твоя совесть! Ты пошто, Костян, убийство живого человека заказал, а? Не стыдно тебе?» Ну, Костян конечно же в слезы: «Каюсь, каюсь, мил человек Денис. Но ведь не я один в этом участвовал. Я, можно сказать, и ни при чем здесь вовсе. А вот есть один…»

— Все, хватит, — остановил его Денис.

Лада весело посмеивалась.

— Тогда не знаю, как еще ты собирался, — пожал плечами Грязнов-старший.

— Давай его арестуем на фиг, — немного помолчав, предложил Денис. — Наверняка в Генпрокуратуре могут помочь.

— Люблю твою скромность! — ответил дядя.

Но тут в игру вступила Лада, ей уж Грязнов-старший отказать никак не мог.

— Вы оба правы, — сказала она. — Действительно, не разговаривать же Денису с этим Колмаченко по душам. А больше вариантов никаких и нет. Выходит, проиграли мы это дело. Честно признаться, я себе этого никогда не прощу. И Кэт мне не простит, разочаруется во мне. Однако она будет знать, что я приложила все усилия, какие только могла, использовала все шансы. Сейчас наш последний шанс — это вы. Помогите нам, пожалуйста.

— Разве я могу отказать такой женщине! Да кем я тогда буду? Поезжайте с моими оперативниками и привозите этого Колмаченко сюда. Будем его пытать тихо, по-домашнему. Пошли, — он встал из-за стола.

Когда они выходили из дядюшкиного кабинета, Грязнов-старший тихо шепнул на ухо Денису:

— Только ради нее и действительно в последний раз.

18

В «Желтом драконе» за соседним от Дениса и Лады столиком сидела компания, внешний вид и манеры которой не вызывали никаких сомнений — типичные «братки». Видно, заведение было еще то.

Пока муровские оперативники отыскивали Колмаченко в служебных помещениях ресторана, Денис невольно прислушался к разговору за соседним столиком: ребята болтали не таясь.

— И что потом было, Колян?

— Ну так прикинь, подъехали мы, короче, к железнодорожному переезду. Переезд закрыт, поезда вроде нет. Стоим, ждем. Ты помнишь нашу тачку?

— Тонированный «крузер»?

— Ну! Классная тачила. Так вот, перед нами — куча машин. Но мы опаздываем на стрелку конкретно, нервы сдают. Короче, водила наш, Толян, выруливает и становится впереди всех других тачек. Все стоим. Ждем поезда. Вдруг к переезду выруливает тонированная «пятерка» и… становится впереди джипа. Ну принаглели пацаны, а?! Мы прямо на измене все! Но сидим минуты две спокойно, думаем, короче. Поезда, однако, нет. Значит, время есть. Тогда мы молча открыли двери и вылазим втроем — я, Толян и Лысый…

Денис краем глаза заметил, что рассказчик и сам был лыс как бильярдный шар.

— Подваливаем к этой «пятерке» и… отрываем зеркала заднего вида.

Слушатели радостно и одобрительно заржали.

— Да это не все, не все! Я, честно скажу, хотел еще и дворники обломать, но чего-то не стал. Как чувствовал, наверно. Ну, дальше спокойненько так садимся в свой джип. Сидим, ждем поезда дальше. Поезда нет. Все стоим. Потом — бац! Открываются двери «пятерки», и оттуда вылетают… омоновцы, в натуре! Пять человек, здоровенные шкафы! Двое наставляют автоматы в лобовое и боковое, а остальные уроды прикладами разбивают все к едреной фене — зеркала, фары, габаритники, короче, все по полной программе! Мы сидим, только что не обделались. Потом они так же быстро запрыгивают назад, в свою «пятерку». И полная тишина. Опять стоим, ждем поезда.

— Нда-а-а… — похоронными голосами сказали слушатели. — Сочувствуем, Колян…

Денис чуть не подавился в немом хохоте. Лада, похоже, так и не поняла комизма истории.

… Через час с четвертью Колмаченко уже сидел в комнате для допросов в МУРе. Дядя сидел за столом, Лада — рядом с ним, а Денис допрашивал задержанного. Колмаченко оказался загорелым подтянутым мужчиной средних лет, эдакий моложавый Аристотель Онассис.

— Нам известно, — спрашивал Денис, — что через вас был сделан заказ убийства женщины по фамилии Панова.

Колмаченко едва заметно вздрогнул. Минуту подумал, потом сказал:

— Это официальный допрос? Я ведь могу отказаться отвечать без своего адвоката.

— А он у вас есть? — неприязненно поинтересовался Денис.

— Нет, — честно сообщил Колмаченко. — Но это не вопрос, разумеется.

— Разумеется, — вздохнул Грязнов-младший. — Чего вы хотите?

— Чего я хочу? Быть уверенным, что наша дружеская беседа никак не фиксируется. А уверенным я могу в этом быть только на своей территории.

— Я могу легко вас задержать на сутки под любым предлогом, — сказал Грязнов-старший, — и тогда наша дружеская беседа мигом превратится в недружескую.

— Вам решать, — вздохнул Колмаченко.

— Ладно, — сказал Вячеслав Иванович, — поехали обратно, в этот ваш дурацкий «Дракон».

— Ну зачем же так, — обиделся Колмаченко, — вы еще не пробовали нашей кухни.

Через сорок пять минут, уже снова в «Желтом драконе», Колмаченко сообщил совершенно спокойным и даже несколько наглым голосом, устраиваясь поудобнее в любимом кресле:

— Да, был такой заказ. Но заказчик не я.

Денис, не веря своему счастью, победоносно глянул на Ладу и на дядю.

— Нам известно, что вы лишь посредник. Но кто же был заказчиком?

— Я получил заказ от Маркиза.

Дениса удивило, что Колмаченко спокойно во всем признается. Тут был какой-то подвох.

Грязнов-старший и вовсе нахмурился.

— Маркиз, это, если я не ошибаюсь, Сергей Молчанов?

— Вроде бы. Его так давно никто не называл по имени. Разве что в ваших кругах.

— Продолжайте.

— А что продолжать? Поступил заказ на убийство женщины по имени Лада Панова с описанием ее внешности и адресом, где она проживает. Я переправил это дело Янгу, как он и просил…

— Это тот, который Цин, — прокомментировал Денис.

Колмаченко кивнул:

— И тот, который меня уже заложил, судя по всему.

Грязнов-старший ухмыльнулся.

— Почем вы знаете? Может, китаец молчал? Может, мы вас на понт берем? Может, китаец вообще насмерть разбился?

— Ну конечно, — протянул Колмаченко. — Я эту братию узкоглазую знаю. В общем, считайте мое признание явкой с повинной.

— Зачем Маркизу нужно было это убийство? — спросил Денис.

— Спросите чего попроще. Откуда мне знать! Я только посредник.

Денис повернулся к дяде:

— Все ясно, надо как-то выходить на этого Маркиза, может быть, тогда все более или менее прояснится.

— Ведешь себя как мальчишка, — сказал ему дядя. — Кто ты и кто этот Маркиз? Как ты с ним собираешься разговаривать?

— Уж как-нибудь. Может, через этого Колмаченко. Видишь же, кажется, он не прочь с нами сотрудничать… Ну вот что, вы готовы с нами сотрудничать?

Колмаченко воскликнул с издевательским энтузиазмом:

— Ну конечно! Я всегда готов помочь родной милиции, когда она во мне нуждается!

— Вы знаете, где сейчас находится этот Маркиз? Хотя бы приблизительно. Он вообще в городе?

— О, конечно, я точно знаю, где сейчас находится Маркиз. Он точно в городе, а именно в одном из московских моргов, в каком точно, извините, не знаю.

— Как в морге?!

— Вот так! — захохотал Колмаченко. — Вчера вечером его не стало. Видите ли, повернул ключи зажигания в собственной машине, и — бум! — Он широко и как бы радушно, словно приглашая в гости, развел руками. — Взлетел на воздух!

«Вот почему Колмаченко так запросто нам все выложил. Потому что заказчика уже нет в живых. А на нет и суда нет».

— Ну что, племяш, прокольчик вышел. Завалилось дельце? Ты не расстраивайся, — похлопал Дениса по плечу Грязнов-старший.

— Как всегда умеешь обнадежить, — отозвался Денис.

— Ну а что теперь делать? С каждым бывает. Я тебе теперь, Денис, наверно, больше ничем помочь не могу. Ты как думаешь?

— Да чем уж теперь помогать? Все, спасибо и на этом.

Грязнов-старший пожал плечами, достал мобильный телефон и сказал пару слов оперативникам, оставшимся на улице. Через минуту на Колмаченко надевали наручники.

— Ничего-ничего, — успокаивал его Вячеслав Иванович, — у меня во всех московских тюрьмах блат имеется. Получишь одиночку с теплым клозетом, обещаю…

Тем временем Денис, совершенно убитый, сел в машину, Лада — рядом.

— Домой? — спросил он ее.

— Нет, в ресторан — праздновать поражение! — горько усмехнулась она, достала из сумки длинные сигареты и тоже закурила.

Денис завел машину, и они поехали по мокрому асфальту. Погода стояла промозгло-плаксивая. Было прекрасно слышно, как за окнами машины шумит ветер, поднимая с дороги намокший мусор и подкидывая в небо. А на душе было и того мерзостнее. Двое молодых, успешных (до недавнего времени), амбициозных человека потерпели поражение.

— Ну ладно, что мы как на похоронах, — нарушила тишину Лада.

— Это я все сорвал. Ты приехала специально за моей помощью, а я…

— У нас обоих не получилось. Так, знаешь ли, бывает.

— Да, но у тебя из-за этого будет явно больше проблем, чем у меня.

19

Вячеслав Иванович Грязнов еще по пути к себе на Петровку затребовал сводку вчерашних происшествий. Все оказалось действительно так, как говорил Колмаченко.

В 11.24 Сергей Молчанов, известный также в определенных кругах как Маркиз, вышел из развлекательного клуба «Распутин», сел в свою машину, серебристый «Ауди А6», и после поворота ключа в зажигании взлетел на воздух. Свидетелей этому происшествию была масса. В «Распутине» Молчанов провел всю ночь, был там в компании двух спутниц, однако уезжал оттуда один. Видеосъемка, которая ведется на всей охраняемой территории «Распутина», включая автостоянку, ни ночью, ни утром не зафиксировала никого возле машины Молчанова, это позволяло сделать немудреное предположение, что взрывное устройство было радиоуправляемое и что Маркиз-Молчанов приехал в «Распутин» в уже начиненной взрывчаткой машине. Его «ауди» был последний раз в автосервисе больше месяца назад, и теперь тщательно проверялся список лиц, имевших доступ к нему в последнее время. Но Грязнов уже знал, что все это — напрасная трата времени, налицо была высокопрофессиональная работа, после которой не остается следов. Незаурядность ситуации заключалась в том, что убрали не исполнителя неудавшегося покушения на Ладу, не посредника, а самого заказчика. Если только и он не был посредником в этой цепочке. Но такая крупная фигура, как Маркиз, не годилась в рядовые посредники: либо у него в этом деле был свой кровный интерес, либо, что более всего вероятно, он получил от кого-то прямое указание организовать убийство Лады Пановой. Убийство сорвалось, а Маркиз знает прямого заказчика и становится опасен. Кем же может быть такой могущественный и таинственный заказчик? Разве что каким-нибудь Князем Монако?

Вячеслав Иванович криво ухмыльнулся. Ну нет, это слишком.

Кстати, раз, судя по всему, Колмаченко в этой ситуации абсолютно служебная фигура, не владеющая никакой стратегической информацией, то и китаец — тем паче. Значит, за его сохранность можно не особенно опасаться.

Грязнов затребовал все имеющиеся материалы на Маркиза и изучал их до вечера.

Тридцатитрехлетний Сергей Афанасьевич Молчанов, он же Маркиз, он же некогда — Куцый, родом был не то что не из Мытищ, даже не из Московской области. Он родился и вырос в маленьком шахтерском городе Краснокаменске в Читинской области. Там же совершил свое первое преступление: в девятнадцать лет возглавил вооруженное нападение на единственную инкассаторскую машину, развозившую зарплату по шахтам города. Отсидев семь лет в одном из мордовских лагерей, вышел по амнистии будучи уже не Куцым, а Маркизом — его короновали на вора в законе прямо в зоне. Ходили неясные слухи о том, что у Маркиза в Москве какие-то крупные покровители, которые чуть ли не весь этот лагерь держали у себя за пазухой. Слухи, впрочем, так и остались слухами, но, когда Маркиз вышел на свободу, он обосновался в ближнем Подмосковье, в Мытищах, достаточно быстро прибрал к рукам местный машиностроительный завод и стал главным акционером НПО «Химволокно». Легальный бизнесмен, не придерешься.

Маркиз, Маркиз, значит…

Грязнов-старший барабанил пальцами по стеклу. Он стоял, прислонившись к окну, и смотрел на пробку, которая образовалась на Петровке прямо напротив муровских ворот.

Еще шесть лет назад, в 1996 году, к Грязнову стали поступать оперативные сведения, что к северу от Москвы действует хорошо организованное преступное сообщество, так называемая мытищинская группировка. Сфера ее интересов была весьма разнообразна. Им приписывались самые громкие заказные убийства и ограбления банков прямо в центре столицы, и бог знает что еще. Однако все крупные дела так и остались нераскрытыми за исключением частных эпизодов, по которым удалось посадить лишь какую-то мелкую сошку. Но уже тогда поползли слухи, что за всем этим стоит таинственный и неуловимый Князь Монако. Не маркиз, нет, — именно князь, ни больше ни меньше. Разумеется, проще всего было предположить, что Маркиз — это и есть Князь Монако. И такая гипотеза одно время пользовалась популярностью и в МУРе, и в ГУБОПе, и даже в Генпрокуратуре.

Однако Вячеслав Иванович, в ту пору еще заместитель начальника МУРа, во-первых, хорошо знал, что криминальные авторитеты своими кличками не разбрасываются и не меняют их почем зря, а во-вторых, сильно подозревал, что Князь Монако — призрак, фантом, несуществующий монстр, изобретательно сочиненный кем-то из криминальных философов для запугивания всех и вся, с одной стороны, и для отвода глаз и ложного следа — с другой. У него были для того основания. Однажды удалось взять с поличным одного из помощников Маркиза — адвоката Филиппа Сухорукова, когда тот покупал героин у подсадного драгдилера возле знаменитой аптеки № 1 в самом центре столицы.

Сухорукова мариновали в одиночке до тех пор, пока у него не началась ломка. Жестоко, конечно, но это был единственный способ развязать ему язык. И Сухоруков разговорился. Он, впрочем, не дал никакой компрометирующей информации на Молчанова и даже выразил некоторое недоумение, когда Грязнов назвал Молчанова Маркизом, но зато оживился при упоминании Князя Монако. Грязнов сам запустил пробный шар:

— Говорят, что Князь Монако — просто мясник. Непревзойденный мясник-психопат… Но мне сомнительно, очень сомнительно. Нет ведь никакого князя, верно Сухоруков? — сказал Грязнов.

— Шутите, да?!

— И кто же он?

— Я не знаю точно. Говорили, что какой-то молдаванин. Потом — что румын. С таким же успехом существовали «еврейская» и «немецкая» версии. Но это все неважно. Суть в другом.

— Вы сами когда-нибудь видели его, Сухоруков?

— Не знаю… Может, и видел, но не знал об этом… Но однажды мне рассказали историю, в которую я поверил. Это было еще когда он не был тем, кто он теперь. В начале девяностых московские чеченцы решили организоваться в настоящую мафию. Они поняли: чтобы иметь действительную власть, в первую очередь нужно не оружие, не деньги — нужно просто иметь волю, чтобы сделать то, что никто больше не в состоянии! Через некоторое время они нарастили-таки мышцы и решили показать, кто в доме хозяин. И они решили разобраться с Князем. Тогда казалось, что это еще возможно, тогда он был еще какой-то мелочью, хотя все о нем уже слышали. Чеченцы рассудили так. Если они разделаются с ним, отберут весь его доход, все его дело, то на остальные московские группировки это произведет решающее впечатление.

Они пришли к нему домой ночью. Застали его жену и детей и решили ждать самого Князя. И вот он приезжает домой и видит: его жена изнасилована, дети напуганы. Чеченцы знали, что Князь крут и что с ним шутить — значит напрасно тратить время. И они дали ему понять, что говорят серьезно: едва Князь вошел, как у него на глазах старшему сыну перерезали горло. Чеченцы сказали, что им нужна его территория, весь его бизнес. Один чеченец при этом уже держал нож у горла дочери Князя.

Князь посмотрел на свою семью и показал чеченцам, что такое воля на самом деле. Он сказал им, что лучше увидит смерть своей семьи, чем проживет еще один день после такого. И он застрелил двух чеченцев, попадая каждому точно в переносицу. Тогда последний оставшийся в живых чеченец схватил дочь Князя, поставил ее перед собой, направив ей в голову помповое ружье. Жена Князя, парализованная от этого не прекращающегося ужаса, сжалась на диване. И тогда Князь на глазах у чеченца застрелил сначала ее. Собственную жену! Вот что такое воля! Изумленный чеченец поднял свой ствол кверху. И тогда Князь застрелил и свою дочь! И отпустил чеченца! Чтобы тот рассказал всем, что видел!

А Князь начал мстить всей оставшейся чеченской мафии. Он убивал их детей, он убивал их жен, он убивал их любовниц. Он убивал даже людей, которые были должны им деньги! Это, кстати, чеченцев потрясло больше всего…

Эта история произвела тогда на всех ошеломляющее впечатление. На всех, кроме Грязнова.

— Откуда такие подробности? — поморщился Вячеслав Иванович.

— Подробности? — не понял Сухоруков.

— Ну помповое ружье, там, и все остальное.

Сухоруков только пожал плечами и продолжил:

— А потом Князь Монако исчез. С тех пор его не видел вообще никто. Он стал легендой, страшной сказкой, которую бандиты рассказывают на ночь своим детям. Дескать, настучишь на своего папочку — тебя заберет Князь Монако. И никто теперь не верит в его существование. А напрасно.

— А вы верите, Сухоруков? — спросил Вячеслав Иванович.

— Один мой знакомый всегда говорит: я не верю в Бога, но боюсь его.

— Вы своего патрона Молчанова имеете в виду? Маркиза?

Сухоруков снова пожал плечами и закончил:

— Ну так вот. А я верю в Бога. Но боюсь я только Князя Монако… Ну так что, дозу дадите мне наконец?!

И вот теперь, шесть лет спустя, Грязнов засомневался. А так ли уж он был прав тогда? Маркиз, то есть Сергей Молчанов, убит. Убит человек, который был заинтересован в устранении американского детектива, приехавшего в Россию практически в частном порядке. Кому мешала Лада Панова, если только не Маркизу лично? Кто знал о ее миссии? Почему Маркиз погиб сразу же после неудачного покушения на Ладу? Потому что не справился с устранением американки и к тому же одновременно являлся носителем нежелательной информации? Какой информации? Он знал заказчика? Скорей всего.

Часть третья

По следам фантома

1

В начале третьего Денис Грязнов терпеливо ждал, когда в школе закончатся занятия. Собственно, вся школа № 11 его мало интересовала. Он договорился о встрече с директрисой Натальей Ивановной Седых. Она преподавала русский язык и литературу в выпускных классах, а когда-то, немногим больше двадцати лет назад, была классной руководительницей в классе, в котором учился покойный теперь Валентин Бакатин. И, как знать, может быть, могла пролить свет на некоторые пробелы в его биографии, вернее, даже не столько в биографии, сколько в образе Бакатина. Сколько ни бился Денис над реконструкцией его портрета, ничего толком не выходило — криминальный бизнесмен и наркоторговец на родине имел устойчивую репутацию образцового гражданина и человека. Денис обратил внимание, что на похоронах, равно как и на последовавших вслед за ними поминках, как будто не было друзей Бакатина по институту. Он обратился к Майе Рогачевской, и она подтвердила эту догадку: Бакатин поддерживал отношения только со школьными друзьями. Вот что привело Грязнова-младшего в Мытищи, точнее на станцию Тайнинская, где находилась школа, которую закончили некогда Бакатин, Виктор Груздь и Николай Мишин. (По Ярославской железной дороге это было всего лишь в получасе езды от Москвы.)

Наконец урок закончился, и из класса высыпали школьники. Денис посторонился: эти здоровые лбы вполне могли затоптать кого угодно; одиннадцатиклассники чем-то походили на футбольных фанатов, выходящих со стадиона.

Наталья Ивановна что-то писала в журнале. Денис вошел в класс и уселся напротив нее за первую парту. Странные чувства овладели им, он не мог их четко идентифицировать… Ностальгия? Он ведь тоже не вчера закончил школу. Съездить, что ли, как-нибудь на встречу выпускников? Денис встряхнул головой, отгоняя неуместные рефлексии.

В этот момент директриса подняла на него глаза, и на лице ее отразилось недоумение. Видно было, что она пытается угадать, кто перед ней сидит. Родитель? Слишком молод. Бывший ученик? Хм, на память Наталья Ивановна, несмотря на седьмой десяток, пока не жаловалась.

Тогда Денис сказал одно лишь слово:

— Бакатин…

Это прозвучало как пароль. Директриса тут же расплылась в невольной улыбке, во-первых, она вспомнила утренний телефонный разговор с этим частным детективом, во-вторых, никаких иных эмоций, кроме положительных, слово «Бакатин» у нее никогда не вызывало — ни двадцать лет назад, ни сегодня. Впрочем, улыбка тут же уступила место более скорбному выражению лица. Наталья Ивановна вспомнила, что Вали Бакатина больше нет, нет ее любимого ученика, на свете остались одни лишь бездельники и лоботрясы. И зачем ему надо было уезжать в эту дурацкую Америку? Наталья Ивановна недаром преподавала русскую литературу. Из Достоевского она вынесла стойкое убеждение: Америка до добра не доводит. Она так и сказала этому частному детективу.

— Вон Кириллов в «Бесах» — вообще с собой покончил!

— Так ведь он в России уже застрелился, — проявил неожиданную эрудицию частный детектив. — Когда вернулся из Америки. Или я что-то путаю?

— Ладно, — нахмурилась Наталья Ивановна. — Что именно вас интересует?

Денис развел руками.

— Если б я знал конкретно… Наверно, все, что вам покажется значительным. Вот, скажем, с кем Валентин дружил?

— С Груздем и этим химиком, как, бишь, его…

— С Мишиным, — подсказал Денис.

— Вот-вот. Так вы все знаете, оказывается?

— Ну что вы, просто я видел их на похоронах Бакатина. А с девочками?

— Тут я вас ничем не обрадую. Никаких таких глупостей у него тогда в голове не было, — поджала губы Наталья Ивановна.

Денис перед встречей навел справки о ней самой и теперь знал, что Наталья Ивановна — старая холостячка.

— А вот была такая Наташа Фейгина…

— Ну была, ну и что?! — несколько агрессивно отреагировала директриса. — Это она на него глаз положила, а вовсе не наоборот!

— Так они же вроде поженились потом, — заметил Денис.

— Я и говорю, задурила парню голову! — загремела директриса. — Наверно, это она его Америкой и совратила!

«Да уж, не иначе», — подумал Денис и попытался перевести тему:

— А были у него враги? Те, кто не слишком ему симпатизировал, те, кто его боялся, или наоборот?

— Не думаю, не думаю… Хотя, возможно, Доморацкий? Никита Доморацкий, пожалуй… У них вроде как общая компания была, но Доморацкий Валечку явно недолюбливал.

— А вы что-нибудь знаете об этом Доморацком? Чем он после школы занимался?

— Понятия не имею. Это был не самый благодарный ученик, знаете ли. После выпускного бала я его никогда больше и не видела.

«Можно вообразить, Бакатина видела», — не без раздражения подумал Денис.

2

Пожалуй, во всем, кроме химии, Валя Бакатин был старательным мальчиком. Первая учительница не могла нахвалиться его усидчивостью, усердием, исполнительностью и обязательностью, умением схватывать на лету любую тему и безупречно выполнять домашние задания. Мама, возвращаясь с родительских собраний, смеялась и говорила, что ей даже неловко посещать подобные мероприятия. А большинство остальных родителей с плохо скрываемым раздражением и завистью бросали на нее испепеляющие взоры.

В первом классе Валя был командиром октябрятской звездочки. В конце второй четверти он стал санитаром — весьма почетная должность — проверял чистоту рук одноклассников на входе в кабинет, следил за ношением сменной обуви и даже готовил доклады о здоровом образе жизни. Во втором же классе отличник Бакатин единогласно был выбран старостой. В то время как все его одноклассники и приятели по двору с дикими воплями носились по улицам, то играя в «войнушку», то изображая из себя гордых и отважных индейцев западных прерий, Валя сидел с книжками дома. В первый же месяц учебного года он умудрялся перерешать весь задачник по арифметике, прочитать весь курс литературы и подготовить несколько великолепных докладов по разным предметам. Мать, временами силой и скандалами, заставляла сына отвлечься от учебников и выгоняла того на улицу. Но Бакатину было скучно там. Он не понимал прелести размахивания палками, имитирующими мечи, не видел практической пользы от лазанья по деревьям и пальбы из рогатки в голубей — это пришло позже, когда он подружился с Груздем и Мишиным, и роль «ботаника» в их компании окончательно перешла к последнему. А пока что Бакатин наблюдал за своими сверстниками с недетской иронической улыбкой и возвращался домой. Мать в отчаянии всплескивала руками и оставляла ребенка в покое.

Валя имел твердый, независимый характер, пользовался уважением среди ровесников. К его мнению всегда прислушивались, его слово в спорах всегда было решающим, а ребята считали за счастье и великую привилегию дружбу с Валей Бакатиным.

С течением времени Бакатин без труда дослужился до гордого звания командира пионерской дружины, стал лицом начальствующим, принимал участие в решении внутришкольных вопросов и проблем и завоевал авторитет человека вдумчивого и надежного. Он получал какое-то сложно объяснимое удовольствие от выступлений на собраниях пионерии, читки докладов и вынесения строгих выговоров хулиганам и двоечникам. Валин школьный дневник кишел отличными оценками и хвалебными записями, он с неистовством вел общественную работу, организовывал пионерский досуг и выпускал стенгазету, в которой протаскивались неугодные Бакатину соученики. От его мнения вообще зависела школьная судьба ребят. Стоило только Вале рассориться с кем-нибудь из приятелей, как в классе тотчас объявлялся негласный бойкот, ребенок немедленно становился изгоем. С ним никто не садился за одну парту, не разговаривал и не играл на переменках. Все это продолжалось до тех пор, пока Бакатин милостиво не соизволял заговорить с отщепенцем. И тогда вдруг все окружающие вновь начинали его замечать, общаться и давали списывать задачки.

Половина старшеклассниц были влюблены в Бакатина, присылали многозначительные записки и назначали свидания. Одна Наташенька Фейгина чего стоила! Валя поливал их презрением, не обращал никакого внимания и считал глупыми курицами. Девчонки мучались, изводились ревностью и рыдали друг у друга на плечах в школьном туалете. А жестокосердный герой был непреклонен, уверенно ступал по девичьим сердцам, слегка морщась от их хруста.

Однажды, задержавшись в читальном зале, сидя за дальним столом, спрятанным за стеллажом с книгами, Бакатин подслушал разговор двух учительниц. Те не заметили ученика и беспечно разговаривали о своем.

— У тебя сколько отличников будет?

— Ох, два от силы. Совсем дети мои разленились. Нахватали двоек к концу четверти. Да и эта грымза старая, химичка, взбесилась, проставила всему классу неуды за контрольную, теперь вот ходят, исправляют. А у тебя как?

— А у меня и того хуже, — отвечала Валина классная руководительница. — Один Бакатин. Но тот уж без сомнения. Удивительно способный парень, схватывает на лету. И главное, — с какой легкостью. Ведь если бы зубрил — так нет же. Но зато упорный, волевой. Если что-то не получается, сутки будет сидеть, пока не добьется своего.

— Ты думаешь, это хорошо? — спросила другая.

— А как же?! Настойчивость для мужчины — отличное качество.

— Но он же как будто не ребенок. Я ни разу не видела, чтобы он с мальчишками развлекался, глупости какие-нибудь делал.

— Слушай, я тебя не понимаю, что плохого в том, что парень не делает глупостей? — возмутилась Наталья Ивановна.

— Но ведь каждый нормальный мальчишка должен делать глупости. Так положено, это закон такой. Он должен драться, ссориться с родителями, хулиганить. Одним словом, быть нормальным подростком, а этот странный какой-то.

— Он не странный, — заступалась за любимого ученика классная. — Он просто умный и серьезный. У него времени на всякую дурь нет. Он делом занимается, у него впереди большое будущее.

— Не сомневаюсь. Но ему же вспомнить будет нечего, кроме того, как он на собраниях выступал. Посмотри, все уже перевлюблялись давно, а Бакатина я даже ни разу не видела разговаривающим с девочкой не по пионерским вопросам.

— Ты к чему детей толкаешь, я не понимаю? К тому, чтобы они переженились в десятом классе?

— Да при чем здесь это? Я о другом говорю. Я пытаюсь объяснить, как должен вести себя нормальный живой ребенок. Хулиганить, влюбляться, переживать, хватать двойки, набивать шишки. А Бакатин, он как робот. Механизм, работающий без сбоев, не дающий осечек. Жуть. Мне ему в глаза смотреть страшно, там такая пустота пугающая, никаких эмоций. Кажется, он когда смотрит на тебя, по гаечке разбирает и изучает, что там у тебя внутри.

— Да ну тебя, — обиделась Наталья Ивановна. — Единственный нормальный ребенок на всю школу, а ты бред какой-то несешь. — Классная махнула рукой и застучала каблуками по коридору, ее приятельница, вздохнув, отправилась за ней.

3

Сперва Груздь пообедал. Сделал он это на Зубовском бульваре в ресторане «Три пескаря». У Филиппа Агеева, который не упускал его из виду, денег на подобное заведение не было, так что он купил в ближайшей забегаловке пару гамбургеров и припарковался метрах в двадцати от поворота к «Трем пескарям» — заведение общепита располагалось не непосредственно на бульваре, а в глубине двора.

Филя запивал еду «быстрого приготовления» «фантой» и с неудовольствием прислушивался к собственным ощущениям. От второго гамбургера у него заболел живот. От третьего глотка «фанты» — горло. Больше он не успел ни откусить, ни отпить, потому как позвонил Денис и чрезвычайно сухо сообщил, что Демидыч упустил Мишина, сам он теперь (Демидыч, не Мишин) находится в больнице и что если еще и Филя умудрится сделать то же самое со своим подопечным, то лавочку, то бишь «Глорию», можно будет смело закрывать. Филя выкинул остатки своей еды и впился взглядом в выход из ресторана. Смотрел он так, не отрываясь, несколько минут и обдумывал незамысловатый тезис, что вот ведь странно же получается: у Бакатина в Нью-Йорке имелся ресторан «Три медведя», а Груздь в Москве посещает «Три пескаря». Впрочем, едва ли здесь какая-то связь.

Наконец Груздь вышел на улицу. Тут же к нему подъехало такси. Филя не удивился. Он таскался за ним по городу третий день и уже знал, что Груздь сам садится за руль в редчайших случаях — то есть, видимо, когда не пьет, а такого пока что не случалось.

На такси Груздь уехал недалеко — ровно до казино «Остров сокровищ», находящегося все на том же Зубовском бульваре, дорога заняла меньше трех минут. Филя посмотрел на часы: было 15.40. Едва ли в это время в этом казино было много посетителей, но нечего делать, пришлось рискнуть. Филя припарковался на казиношной стоянке и зашел внутрь.

Пришлось и зарегистрироваться, и на последние полторы тысячи рублей купить входные фишки — так называемые «лаки чип». Филя знал, что обратно на деньги ему их при выходе не поменяют, можно было лишь сыграть в расчете на то, что удастся за игровым столом превратить их в кэш — фишки, являющиеся прямым эквивалентом наличных долларов, в данном случае — пятидесяти «уе».

«Остров» представлял собой живописную местность. Сперва на входе в форт, окруженный частоколом, Филю встретил швейцар в форме боцмана. Филя разделся, его куртка скрылась в гардеробе, украшенном черным пиратским флагом с «Веселым Роджером». Фишки «лаки чип» — то есть якобы счастливые — были украшены черными метками. «Нас пугают, а нам не страшно», — подумал Филя, но это было не совсем так, он волновался по поводу денег.

Игровые столы стояли не на ножках, а на бочонках. На стенах висели мушкеты, кривые ножи и карты с указанием мест возможных сокровищ. Бар был стилизован под английскую таверну XVIII века. Девушки-официантки в тельняшках резво бегали между столиками. Среди игроков, кажется, особой популярностью пользовался любимый напиток Билли Бонса — ром. Разумеется, имелся и попугай, время от времени вопящий «Пиастры! Пиастры!».

Груздь сидел в дальнем зале. Хотя сказать, что он сидел, было бы преувеличением. Он носился между тремя столами — рулеткой, блек-джеком и карибским стад-покером, везде оставляя ставки от ста пятидесяти долларов и выше. Филя, которому нужно было во что бы то ни стало сберечь свои последние деньги, смотреть на это не мог. Если бы Груздь собрался уходить, все равно иной дороги, как мимо Фили, у него бы не было. И Агеев сосредоточил свое внимание на рулеточном столе, ставки на котором были минимальны. Впрочем, разницы, на какой стол поставить пять фишек по десять долларов каждая, не было.

Когда-то Денис Грязнов объяснял ему, как можно обналичить «лаки чип», но у Фили, как назло, все выветрилось из головы. Позвонить, что ли, шефу, в самом деле? Говорить об этом прямо в игровом зале, на глазах крупье и питбоссов, он посчитал неудобным и, глянув еще раз на Груздя (не сбежит ли за это время? Едва ли, на всех трех столах у него была рассыпана куча фишек), Филя отправился в туалет. Туалет тоже был не совсем туалет, а нечто стилизованное, с иллюминатором, в общем, гальюн.

— Ну, что случилось еще? — послышался в трубке хмурый голос Дениса. — Только не говори мне, что ты его упустил. — У Дениса на мобильном телефоне стоял определитель номера, и с некоторых пор он завел себе эту дурацкую привычку, не здороваясь, первым начинать разговор, когда ему звонили.

— Не рычи, — зашептал Филя. — Лучше скажи мне, как правильно в рулетку играть.

— Чего?!

— Да ничего! Он в казино засел. Я — за ним. Пришлось фишки купить. На последнее бабло, между прочим. Ты, кстати, зарплату платить в этом месяце собираешься?

— Ближе к телу.

— Ну а тогда за предыдущий? — вкрадчиво поинтересовался Филя.

— Ты за этим позвонил?

— Ладно, скажи мне, как мне все свои ноги отсюда унести, пока в Сильвера какого-нибудь не превратился. Ты говорил, что с «лаки чип» всегда можно назад свои вернуть. Это правда?

— Можно, — подтвердил Денис.

— Ура. А как?

— Сколько у тебя фишек?

— Пять штук по десять грин каждая.

— Маловато. Нужна еще одна, чтобы все поле закрыть.

— А где ж я ее возьму?

— Ну купи еще фишек на десять баксов.

— Да денег больше нет!

— Что же ты, остолоп, внутрь поперся? Не мог снаружи в машине подождать?

— Сам же сказал — глаз с него не сводить! А если бы он ушел как-нибудь? Ну что теперь делать? У меня что, никаких шансов нет?

— Да шансов у тебя навалом! На рулетке тридцать шесть цифр, не считая нуля, конечно. У тебя пять фишек, значит, ты можешь, выставляя каждую на сикслайны, то есть на шесть цифр, закрыть тридцать из них. Итого, твои шансы: пять из шести. Уловил?

— Вроде, — пробормотал Филя, дал отбой и спустил воду в туалете.

Он вернулся в зал и сразу же увидел, что в соседнем появились новые игроки, но Груздя-то, Груздя там уже не было!

Филе стало жарко.

Первое желание было — немедленно бежать наверх, на улицу, и он с трудом подавил его. Делано неторопливо повернулся, потянулся и пошел в сторону ресторана — Груздь не дурак пожрать, почему бы в самом деле ему не оказаться там? Однако, увы, в ресторане Груздя не было.

Тогда Филя вразвалочку подошел к менеджеру и лениво поинтересовался, что тут, собственно, есть еще. Оказалось, в «Острове сокровищ» имеется букмекерский клуб — на втором этаже. Честные граждане, равно как и пираты, любят проводить там время, ставя на футбол, борзых и скачки.

Филя поднялся на второй этаж. Но и там Груздя не оказалось.

Филя почти запаниковал. Он решил-таки выйти на улицу — мало ли что?

Но, к счастью, этого делать не пришлось — Груздь нашелся возле кассы — он покупал фишки. У Фили немедленно поднялось настроение, словно он уже удвоил свои несчастные пятьдесят долларов. Он вернулся к облюбованному столу и стал наблюдать процесс. Там за это время сменился крупье. Вместо мордоворота с плотно прижатыми ушами появилась тоненькая улыбающаяся барышня с табличкой на груди, из которой следовало, что зовут ее Альбина. Настроение у Фили подпрыгнуло еще выше. Он решил, что с Альбиной он наверняка не проиграет. В конце концов, главное — верить.

Альбина для начала бросила единицу, потом тройку, потом снова единицу, а затем: 36, 23, 5 и 14. Тут только Филя заметил, что все эти числа были красного цвета. Поставить на черное? Наверное, уже пора? Но это совершенно противоречило подсказке Дениса — ставить на пять шестых поля. Поставить на цвет — это шансы один к одному. Но ведь было уже шесть красных, когда-нибудь это должно было кончиться? Минимальная ставка на цвет составляла двадцать пять долларов. То есть, в идеале, Филя мог поставить дважды, но у него было пять фишек по десять долларов каждая, которые никак нельзя было разделить поровну. Можно, конечно, сделать ставку в тридцать долларов, но тогда в случае проигрыша останется всего двадцать, и спрашивается, что же с ними делать?! И потом, красное — красным, черное — черным, но ведь есть еще и зеро, в случае выпадения которого сгорает все остальное.

Филя так расстроился, словно уже проиграл эти тридцать, а между тем ставку ведь он так и не сделал. К реальности его вернула крупье Альбина. Тоненьким голосом крупье сообщила:

— Заканчиваем делать ставки… — И еще через несколько секунд: — Спасибо, ставок больше нет. — И еще секунд черед пятнадцать шарик закончил свой бег и, лихо перепрыгнув зеро, четко улегся в лунку с номером двадцать шесть. Черное.

Черное! Вот ведь черт.

Филя только затылок почесал. Ведь рискнул бы — так выиграл! Черт, черт, черт! Хотелось громко материться. А еще хотелось есть. Правда, живот покалывало по-прежнему. Филя попросил минеральной воды, благо напитки были бесплатны.

На другой зал он оглядывался, только когда там кто-нибудь разговаривал по мобильному телефону.

В конце концов Филя взял себя в руки и решил не отклоняться от плана, предложенного Денисом. В конце концов, пять к шести это значительно выше, чем один к одному. Предстояло только разработать схему, согласно которой нужно было сделать решающий ход. Ну, например, крупье кидает шесть раз подряд только малые числа (от одного до восемнадцати) или только большие (от девятнадцати до тридцати шести), после чего можно закрыть противоположную половину (три фишки, каждая — на шесть чисел), а оставшиеся две — на два из трех сикслайнов из противоположной половины. Короче, шансы пять к шести.

Выпадения шести «малых» или «больших» Филя безуспешно прождал не меньше двадцати минут. Часто были серии по четыре числа, пару раз даже по пять, но до шести подряд так и не доходило.

Вдруг Филя услышал глуховатый голос Груздя. То есть он слышал его и раньше, когда тот швырял фишки: «По сто на первую вторую дюжину!», «Двести на ваузен», «Добавьте еще столько же на анте!», но сейчас в этом голосе не было обычного холодного пренебрежения, голос стал напряженным и выдавал концентрацию мысли. И это несмотря на то что Груздь говорил по телефону односложно, в основном междометиями. Разговор закончился фразой: «Понял. Еду». Груздь стал менять оставшиеся фишки на кэш.

Филя занервничал. У него в кармане все еще мертвым грузом лежало пятьдесят долларов в виде бесполезных «лаки чип».

— Делайте ваши ставки, господа, — пропела Альбина.

И Филя решился. Груздь явно уходил. И Филя выставил пять своих фишек на пять ближайших к нему сикслайнов. Шансы были пять к шести, то есть очень даже ничего.

«Только бы не ноль, — подумал Филя. — Только бы не ноль».

Груздь уже направлялся в гардероб. Лицо его не выражало никаких эмоций. Сколько же он тут проиграл?

«Только не зеро, только не зеро, только не зеро», — молился Филя, боясь даже смотреть на стол.

И зеро не выпало. Филя закрыл числа от одного до тридцати, но зеро не выпало. Выпало тридцать один. Тридцать один…

Пятясь к выходу, Филя, словно загипнотизированный, смотрел, как Альбина своими тоненькими пальчиками лихо сметает его фишки со стола. Наконец он нашел в себе силы повернуться, взял куртку, кивнул гардеробщику, напрасно ожидавшему чаевых, и выскочил на улицу.

Груздя, оказывается, уже снова ждало такси.

Филя выждал некоторое время, чтобы соблюсти дистанцию, и вырулил вслед за ними. Пока что маршрут Груздя был неясен. Эх, знать бы с кем и о чем он говорил! Накануне Филя долго вынашивал сокровенный план, как повесить на своего подопечного «жучок», но удобный случай так и не представился. Вот и приходилось теперь гадать на кофейной гуще. Впрочем, ничего страшного, главное — не упускать субчика из виду. Кстати, чашечка хорошего кофе сейчас бы точно не повредила.

Такси Груздя миновало Полянку, похоже, он ехал в сторону Китай-города. Через четверть часа стояния в пробке Филя убедился, что так оно и есть. Немного попетляв и заехав почему-то на Кузнецкий мост, он вырулил на Маросейку и остановился возле магазина «Кондиционеры и обогреватели». Почесывая рыжую бороду, Груздь расплатился и вошел в подъезд, да, это был именно подъезд — лестница вела наверх, и если верить вывеске, помимо «Кондиционеров и обогревателей» там была еще скупка драгметаллов.

Филя остановил машину и стал ждать.

Ну спрашивается, какого черта Груздю надо было в «кондиционерах» или в скупке? Разве что там работал человек, с которым он говорил по телефону и который, возможно, попросил его приехать? Очень может быть.

Филя прождал пять минут, но Груздь не появлялся. Тогда Филя решил сменить дислокацию. Кто знает, может, он уже примелькался Груздю, лучше все-таки наблюдать с некоторого расстояния, а идеально — с противоположной стороны.

Филя вышел из машины и пересек дорогу. Что Груздь выйдет и вдруг поедет в обратную сторону, можно было не переживать: на Маросейке одностороннее движение. Филя зашел в «Макдоналдс» и присел за столик возле окна. Это было не совсем напротив подъезда, но обзор все равно отличный. С другой стороны столика сидели двое подростков. Уплетая бигмаки и картошку по-деревенски, они говорили вроде бы по-русски, но как бы и не совсем: ни одного слова Филя не понимал. Наконец последовал анекдот, рассказанный более-менее связно:

«Пpогpаммисты квасят на пpиpоде. Идут pазговоpы, тpали-вали… Один pассказывает: „Познакомился тут с девушкой на дискотеке. Бесподобная деваха! И фигуpка, и мозги есть, и танцует хоpошо! Так вот, pешил ее пpигласить к себе домой. Она согласилась. Пpишли, выпили винца, поговорили о том, о сем, музыку послушали. Потом я ее поцеловал, посадил на клавиатуpу, пpиподнял юбку…“

Остальные: «Так у тебя компьютеp дома стоит! А какой?!!»

«Это юные компьютерные гении», — сообразил Филя. Вот Макс бы их понял… Ну ладно, где наш гриб, в смысле Груздь? Филя посмотрел на часы. Прошло уже тридцать две минуты с того момента, как Груздь вошел внутрь. Филя занервничал. Юнцы, напротив, все не успокаивались, они снова набрали полные подносы и стали засыпать друг друга компьютерными анекдотами, в которых Филя не понимал ничего. Впрочем, оно было и к лучшему — не отвлекало. Только вот от запаха еды ему стало совсем нехорошо. Филя уговаривал себя тем, что она все равно вредная и плохо усваиваемая.

Он прождал еще четверть часа и снова перешел улицу. Вошел в подъезд. Поднялся по лестнице. Прямо был магазин кондиционеров и обогревателей, слева — скупка, справа — железная дверь без признаков жизни. Филя на всякий случай ее подергал — безрезультатно. Тогда он зашел в магазин кондиционеров. Там за прилавком сидели пожилой мужчина и тетка лет сорока. Они играли в нарды.

— Я своего приятеля ищу, — сказал Филя. — Он зашел к вам полчаса назад…

— Приятельницу, хочешь сказать, — поправил его продавец, не отрывая взгляд от доски.

В скупке драгметаллов вышло примерно то же самое. Словно бы Груздь в этот подъезд и не заходил. А между тем в одном из двух случаев это было наглое вранье.

Несолоно хлебавши Филя вышел на улицу в полном недоумении. Итак, Груздь растворился. В том, что он внутри одного из этих двух заведений и что у него там сообщники, которые его защищают, сомнений не было. Но как он почувствовал слежку, ведь Филя был так осторожен! Ай да Груздь…

Начинался дождь. Филя механически поднял голову и, к некоторому своему удивлению, обнаружил, что на втором этаже справа открыты окна — то есть со стороны той самой железной двери, пространство за которой показалось ему совершенно необитаемым. Филя снова метнулся наверх и обследовал дверь повторно и — снова безрезультатно. Тогда он постучал. Дверь была обита жестью, и стук вышел хоть и не звонкий, но внушительный. Но и это ни к чему не привело.

Филя задумчиво почесал голову. Но как-то же туда люди попадают? Судя по открытым чистым окнам и жалюзи, пространство вполне обитаемо. Разве что из соседних офисов? Но Филя помнил, что слева, где фотомагазин, — хода наверх нет, а справа — продуктовый, который все-таки находится слишком далеко, но не исключено, что переход из него в это таинственное пространство имеется. Хотя опять-таки — на второй этаж? Хм, хм…

Разве что проникнуть как-нибудь в подсобку продуктового? С этой малоперспективной мыслью Филя стал в очередной раз спускаться по лестнице. Он уже выходил из подъезда, когда боковым зрением уловил нечто, что могло иметь отношение к разрешению его проблемы. Это была панель домофона. И на ней было три кнопки. Филя, недолго думая, нажал на первую, и через несколько секунд отозвался голос:

— Скупка…

Под второй кнопкой и так была надпись: «Кондишн».

Оставалась последняя. Филя ткнул в нее и прождал с полминуты, пока на звонок ответили. Звонкий девичий голос произнес:

— Извините, мы тут цветы поливали… Светка, не мешай… Слушаю вас.

— Хотел бы подняться, — Филя сдержанно кашлянул в кулак.

— Конечно, извините.

Он не успел снова преодолеть лестницу, как дверь со скрипом отворилась, и на пороге его встретила хорошенькая девушка лет двадцати пяти, не больше, в белой блузе. Филя уже готов был расплыться в улыбке, но вспомнил ушлую барышню Альбину из «Острова сокровищ» и не стал. Кто знает, какие еще сирены встанут сегодня на его пути.

За железной дверью оказалось авиаагентство. Там работали человек пять. На высоком шкафу стояли горшки с цветами, которые, очевидно, как раз и поливали.

Филя сразу же заметил, что есть второй выход, а точнее, вход, гораздо более цивильный, чем первый, хотя и со стороны двора. Не теряя времени, он снова запел песню про потерявшегося приятеля, и ему сразу же подтвердили, что человек с описываемой внешностью двадцать минут назад появлялся тут, он взял билет на самолет из Шереметьева на сегодняшний вечер, но простите, это все, чем можем вам помочь, информация конфиденциальная.

4

Кто считает Мытищи банальным пригородом Москвы, тот сильно ошибается. Во-первых, он известен с пятнадцатого века, во-вторых, это крупный железнодорожный узел, и он напичкан заводами: машино — и приборостроительными, электромеханическим, химическим и прочими. Имеются даже два собственных вуза. А в-третьих, вокруг всего этого богатства живут сто пятьдесят тысяч человек. Вот из такого городка и был родом Виктор Груздь.

Витька Груздь всегда был уверен, что друзей, как и родителей, не выбирают, видимо, так уж устроен мир. Они сами приходят в его жизнь, возникая словно из ниоткуда. Друзья вдруг вылупляются, чаще всего это происходит в детстве, будто цыплята из яиц — и нате вам, оказывается, это твой друг по жизни. А хороший он или плохой — это значения не имеет, потому что от него тебе уже никуда не деться, он тебе дан Судьбой. И кем выйдет из детства твой желторотый друг — этого, естественно, до поры до времени тоже никому знать не дано.

Примерно таким образом и обстояло дело, когда в десятом классе школы № 11, что в подмосковных Мытищах, Витька Груздь, Валька Бакатин и Колька Мишин вдруг неожиданно для себя обнаружили, что они друзья по жизни, несмотря на то что все абсолютно разные по характеру. Еще совсем недавно Груздь и Мишин приятельствовали с Никитой Доморацким и были с ним не разлей вода, но все течет, все меняется, и вот вакантное место лидера в их компании занял такой прежде неприступный Валька Бакатин.

И впервые они явно это ощутили, когда комсорг школы, педант и круглый отличник Бакатин предложил угнать ночью соседские «Жигули» и покататься. Груздь и Мишин слегка ошалели от такой идеи и… согласились. Неделю друзья готовились к тайной операции. Груздь сказал соседу, что он бесплатно помоет машину, на что тот с радостью согласился и отдал ключи. Валентин снял слепок с ключей, и несколько дней все трое вытачивали отмычку. А так как в начале восьмидесятых в Подмосковье мало у кого была поставлена сигнализация, то угнать машину не составило проблемы.

Полночи друзья катались по проселочным дорогам, хохоча и накачивая себя пивом.

Приключение с ночной прогулкой прошло успешно, машину не помяли, не поцарапали, и сосед не догадался, что ночью ею кто-то пользовался.

Как-то так само собой вышло, что, когда Валька Бакатин проявил интерес к их компании, Доморацкий почти тут же «сделал ноги». По какой-то неясной причине Никита его не переваривал, если не сказать — боялся. Вообще-то у них с Никитой сохранились нормальные отношения — у Груздя с Мишиным, но в присутствии Бакатина Никита неизменно испарялся. Интересно, что Витька сам неоднократно спрашивал у Вальки Бакатина, в чем тут дело, но тот только пожимал плечами.

В глубине души Груздь считал себя трусом, не в пример Бакатину, но вот если зайца загнать в угол — страшнее зверя нет. Это выражение было на сто процентов про Груздя, у которого до седьмого класса была астма, и он частенько задыхался, отчего и считал себя слабым. Из-за астмы родители отдали его в оздоровительную группу, которая логично вылилась в спортивную школу, где хотелось только есть и спать. Причем всегда побеждало второе желание, и засыпал Груздь обычно голодный, с недожеванным бутербродом во рту.

Груздь занимался плаванием, и с большим успехом. Мать Виктора — бухгалтер местного НПО «Химволокно» — и отец — заведующий рыбным магазином — не могли нарадоваться хотя бы такой успеваемости сына, в обычной школе — круглого троечника.

Вся троица была неразлучна: ходили в походы по рекам на плотах и байдарках; случалось, для куража воровали — когда им отказывались по молодости лет продать пива, потом устраивали в ближайшем лесу, а то и на чердаке, импровизированный банкет (заводилой в этих «отовариваниях» был уже не Бакатин, а Груздь); немного фарцевали американской жевательной резинкой в своей и соседней школах; сидя на чердаке, пробовали было нюхать клей в полиэтиленовых пакетах, но не понравилось, и снова перешли на пиво и портвейн.

Пить горькую, иногда и помногу, Груздь начал на втором курсе Плехановского института, куда он, как подающий надежды спортсмен (мастер спорта по плаванию вольным стилем на дистанциях четыреста и восемьсот метров), поступил с легкостью. Школьные друзья разлетелись кто куда по другим институтам, и как раз тут снова появился в жизни Груздя недавний одноклассник Никита Доморацкий. Теперь он был студентом МГИМО, стал неожиданно загадочным, породистым и даже поначалу немыслимо щедрым. Вышло так, что подруга Никиты училась в Плехановском, вот почему и он частенько бывал в общежитии института, где временами, как студенту из Подмосковья, Груздю тоже выделяли место и регулярно отбирали, в зависимости от количества незачетов в сессии.

Доморацкий уже в те доперестроечные времена часто шуршал в карманах настоящими американскими баксами, на которые в «Березке» покупал и с легкостью дарил, а не фарцевал(!) институтским девочкам французские колготки, а Груздю ни за что вдруг отваливал то пару бутылок коньяка «Наполеон», то японский стереоплеер.

Никита Доморацкий был заядлым профессиональным преферансистом, да и вообще крутым картежником. Вместо здорового секса со своей подругой в общежитии Плехановского, он мог всю ночь провести за карточным столом в компании с Груздем и еще парочкой начинающих картежников. И если начиналась «большая игра», то уже никакими ухищрениями подруга Доморацкого не могла его оторвать от карточного стола, хотя регулярно и устраивала перед преферансистами довольно-таки привлекательный стриптиз.

Чаще и больше всех выигрывал, конечно, Доморацкий. Не оплаченные «бедными студентами» карточные долги он аккуратно записывал в драгоценную записную книжку из крокодиловой кожи.

— Когда-нибудь отдашь или рассчитаешься как-нибудь, например дачу протопишь зимой перед моим приездом с компанией, идет?

И все соглашались. А долги в крокодиловой записной книжке имели тенденцию расти, хотя медленно и неумолимо. Уже к третьему курсу стало ясно, что спортсмена международного класса из Груздя не выйдет, да и тяга к спиртному перевешивала. А кроме того, он превратился уже в законченного игрока, и преферанс был лишь малой частью его азартных увлечений.

Груздю иной раз начинало необъяснимо везти, и он отыгрывался по-крупному, но этот подъем неизменно заканчивался еще более крутым спадом. К 1986 году Доморацкий исключительно из дружеского расположения скупил все долговые расписки Груздя и перевел его долги в более конвертируемую валюту, и общая сумма составила около двадцати одной тысячи долларов. Таких денег Груздю, заканчивающему институт, было не заработать за всю его будущую советско-инженерную жизнь. А впрочем, кто знает, времена менялись.

5

Агеев теперь следовал за своим подопечным по пятам. Он боялся хотя бы на минуту упустить его широкую спину в темном пиджаке из виду. Следить в аэропорту за Груздем было не так уж комфортно, тому почему-то совсем не сиделось на месте, он метался по залу, то и дело выбегал на улицу курить, хотя никакой необходимости в этом в Шереметьеве нет, а еще несколько раз ходил за кофе. И каждый раз, рискуя выдать себя, Филя, как привязанный, плелся за ним.

Наконец Груздь как будто угомонился, присел, почесал свою рыжеватую бороду и прикрыл глаза. Но поспать ему не удалось. Спустя три с половиной минуты к нему подошел какой-то человек. Агеев присмотрелся внимательно и узнал Мишина, фото которого лежало у него в кармане куртки. Друзья пожали друг другу руки, перекинулись парой слов и, настороженно оглядываясь, куда-то направились.

«Вот, блин, — сплюнул в сердцах Агеев. — Не сидится им на месте. Куда они на этот раз поперлись? А бедный несчастный Филиппушка, не зная ни сна, ни роздыха, должен мотаться за ними повсюду».

Груздь и Мишин отправились в ресторан на втором этаже, проследовали к дальнему угловому столику, уселись и подозвали официантку. «Опять Груздь жрать будет», — тоскливо сообразил Агеев. Он устроился в другом углу, чтобы не привлекать внимания. Через пять минут девушка принесла заказ, и приятели принялись уплетать салаты, бутерброды с икрой, а чуть позже — и мясо в горшочках. Не без водочки, конечно. У Фили засосало под ложечкой, он вспомнил, что с утра ничего не ел, и решил, не теряя времени, тоже перекусить. Он попросил меню и принялся выбирать блюда. В тот самый момент, когда буйное воображение нарисовало Филе огромный, поджаренный, дымящийся кусок свиной отбивной в окружении свежих овощей и хрустящего золотистого картофеля, в голове, подобно разрыву артиллерийского снаряда, вспыхнула страшная мысль. Агеев похолодел сердцем, медленно и осторожно опустил руку в карман. Тотчас же на его лице отразились муки жестокого страдания: бумажник он оставил в машине. Агеев приподнялся и начал лихорадочно обыскивать карманы: из джинсов удалось выгрести три рубля сорок восемь копеек. Зато небольшой сюрприз ожидал Филю, когда он запустил руку в куртку: дыра в подкладке подарила целые полсотни. Выбор оказался непростой: за пятьдесят рублей Агеев мог заказать либо порцию ненавистных картофельных чипсов, либо выпить чашку кофе. Скрепя сердце и сделав реверанс в пользу чувства собственного достоинства, Филипп проклял все.

А между тем Мишин с Груздем справились с холодными закусками и на глазах у страдающего оперативника принялись поглощать мясо в горшочках. Судя по запаху, как назло доносившемуся до Фили, это была баранина. Агеев был на грани помешательства, он не мог оторвать глаз от накрытого стола соседей и то и дело сглатывал слюну.

— Принести что-нибудь еще? — раздалось у Фили над ухом.

Он поднял голову, увидел перед собой улыбающуюся официантку и решил, что над ним издеваются. Поэтому бросил коротко:

— Счет.

Филя чувствовал себя самым несчастным человеком на этом свете. Он не выспался, зверски хотел есть и ко всему прочему начал мерзнуть. После плохого кофе во рту остался горький привкус, да и глаза начали слезиться: иногда, как правило, в самый неподходящий момент, у него вдруг просыпалась аллергия на табачный дым. Но больше всего Агеева взбесило то обстоятельство, что, покончив с заказанной снедью, приятели решили, что не наелись, и повторили заказ.

«Свиньи. Просто свиньи, — сделал нехитрые умозаключения Филя. — Я, наверное, сейчас захлебнусь собственной слюной. Какая глупая и бездарная смерть».

В зале ресторана появился человек в длинном светлом плаще. Он остановился, окинул взглядом помещение и направился к соседнему с приятелями столику. Устроившись в уютном кресле, посетитель заказал бокал пива, сразу же расплатился с официантом, достал газету и целиком погрузился в чтение. Агеев тут же потерял к нему всякий интерес и снова переключил свое внимание на Мишина с Груздем. Филя напрягал слух, но не слышал, о чем они говорят. А они размахивали руками и, кажется, спорили. Но даже издалека было видно, что друзья нервничают и чем-то расстроены.

6

Кофе был давно допит, денег больше не осталось, и Агеев молил Бога, чтобы приятели скорее закончили свою трапезу и куда-нибудь пошли. Но их стол по-прежнему был заставлен тарелками с едой, так что на скорое избавление надеяться было бессмысленно. Филя совсем заскучал. Поэтому достал телефон и набрал номер Дениса.

— Алло, — откликнулся тот мгновенно.

— Привет. Как поживаете?

— Неплохо. А ты?

— Да вот мотаюсь по всей Москве за этим Груздем. В данный момент сижу в ресторане Шереметьева.

— Ага, шикуешь там, по ресторанам разгуливаешь, а я-то думал, трудишься в поте лица.

— Шикую — не то слово. Сейчас просто разорвет от обилия съеденной пищи.

— Хорошо тебе. А мы вот тут разыскали с Ладой кое-что интересное.

— С Ла-адой… — обиженно протянул Агеев.

— С Ла-адой, — передразнил Денис. — А что в этом такого?

— Да ничего. Просто несправедливо. Ты с Ладой, а я с Груздем. Чувствуешь разницу? Кстати, знаешь, кто повстречался господину Груздю в аэропорту? Не догадываешься?

— У меня есть определенные пожелания на этот счет, — пробурчал Денис, — но я оставлю их при себе. Не тяни.

— Кстати, как там наш Демидыч? — вспомнил вдруг Филя. — Угорел мужик сильно? Хоть кости целы?

— Ничего, полежит под капельницей, подышит чистым кислородом — будет как новенький. Ну не тяни, что ты там раскопал?

— Ладно. Повстречался Груздю его старый добрый друг — Николай Мишин. Как думаешь, Демидыч будет счастлив?

— Я уже счастлив! — признался Денис. — Что они делают?

— Водку жрут, сволочи, — вздохнул Агеев.

— Филя, зависть — смертный грех, — напомнил Денис. — Что еще делают?

— Кажется, собираются покинуть наш гостеприимный город и улететь в чужие края. Или не в чужие, не знаю пока.

— Обязательно проследи их маршрут или маршруты! Узнай, куда, когда и каким рейсом они летят? Следи в оба, не упускай из виду. Но будь осторожным. Там у тебя происходит что-то странное.

— Слушаюсь, мамочка, — ответил Агеев. — И ты там будь осторожен. Эти женщины… Им имя вероломство, ты запомни.

— Да ну тебя, — беззлобно огрызнулся Денис. — Не завидуй, будет и на твоей улице праздник.

— А то как же! Будет, конечно. В лице какого-нибудь очередного Груздя или еще какого паразита, за которым следить надо. Вот говорят, что шестьдесят пять процентов семейных пар познакомились на работе. А мне и познакомиться не с кем. Почему-то на работе попадаются только малосимпатичные мужчины. Скажи, почему ты никогда не поручаешь мне следить за симпатичными женщинами?

— Потому что это нанесло бы невосполнимый урон нашему общему делу. Общайся с симпатичными женщинами вне работы.

— Ну да, а когда последний раз у меня было это самое вне работы? — сокрушенно вздохнул Филипп.

— Не ной. Обещаю, разберемся с этим делом, будешь гулять неделю. А еще беру на себя ответственность в поисках подруги жизни для тебя.

— Нет уж, с этим я сам справлюсь!

— А чего ты испугался так? — удивился Грязнов.

— Я твоему вкусу не доверяю. Найдешь такую же, как Лада твоя.

— А чем тебе Лада не нравится? — обиделся Денис.

— Да я ее боюсь! Мне вообще такие женщины внушают подозрение.

— Ну конечно, тебе подозрение не внушает только лик Иосифа Кобзона на рекламном плакате.

— Просто я люблю женщин слабых, а не тех, которые коня на скаку…

— Филя, милый, я бы с большим интересом и удовольствием выслушал твои взгляды на жизнь, женщин и взаимоотношения полов, но давай отложим это на потом, а сейчас будем заниматься делами, — перебил Агеева Денис.

— Ладно, иди, делай свои дела, а я буду дальше давиться слюной.

— Что-что? — переспросил Грязнов.

— Да неважно, потом расскажу.

Агеев небрежным жестом отправил телефон в карман.

Новый посетитель поднялся из своего кресла и неторопливой походкой покинул ресторан. Филя проводил его равнодушным взглядом и скорбно вздохнул. Его желудок уже давно издавал угрожающее урчание. Агеев скользнул глазами по залу и насторожился. Человек в плаще оставил полный стакан пива, было похоже, что он к нему вовсе не притронулся, газета также осталась на столе, рядом, на кресле, лежал черный пластиковый пакет.

Филя смерил расстояние между пакетом и столиком приятелей и с громким криком: «Ложись!» молниеносно вскочил со своего места и бросился к Мишину и Груздю. Тут же раздался мощный взрыв, посыпалось разбитое стекло, послышались истошные крики боли. Агеева откинуло к стене, он ударился затылком и потерял сознание.

…Филя очнулся от едкого дыма, режущего глаза. Из-за него в ресторане невозможно было ничего разобрать. Он попытался подняться, но перед глазами все поплыло и завертелось, во рту ощутился металлический привкус крови, ужасно болели ребра. Тогда Филипп, с трудом встав на колени и упершись руками в пол, осторожно пополз в ту сторону, где до взрыва сидели друзья. С облегчением он вспомнил, что за секунду до взрыва официантка вышла из помещения, а больше в зале никого не было.

Филя с трудом пробирался вперед, он порезал руки об осколки стекла и распорол колено, наткнувшись на обломок металлической ножки стула. Пахло гарью, на занавесках уже бесновались языки пламени, начинался пожар. Агеев боялся не успеть. С трудом Филя добрался до двух бесчувственных тел. Груздь лежал лицом вниз, широко раскинув руки. Вокруг растекалась лужа крови. Агеев не был врачом, но мгновенно понял, что Груздь мертв — поза его была такой неестественной и обреченной, что сомнений не оставалось. Тогда Филя кинулся к Мишину, тот широко открытыми глазами смотрел в потолок. Он был завален обломками столов, стульев, засыпан осколками стекла и кусками штукатурки. Агеев с трудом дотянулся до его шеи и нащупал слабый пульс. Затем он схватил Мишина под руки и потащил к двери, пламя охватило почти весь ресторан. Филя кое-как волок бесчувственное тело и чудом умудрялся уберегать его от огня. На помощь уже спешила милиция и пожарные. Люди в оранжевых комбинезонах оперативно уложили Мишина на носилки и потащили к «скорой», чьи-то руки подхватили Агеева, усадили на невесть откуда взявшееся пуховое одеяло, сунули под нос вату, он почувствовал резкий запах нашатыря, в голове прояснилось.

— Как тот мужчина? — неопределенно мотнул головой Агеев.

— Один мертв, другой в шоке. Возможно, сломаны обе ноги. Множественные осколочные ранения, ожоги. Скорее всего, еще и черепно-мозговая травма. Но это ему повезло, мог бы задохнуться от угарного газа, если бы ты его не вытащил, — отвечал молоденький парнишка в милицейской форме.

— Куда его повезли? В какую больницу?

— А что, знакомый твой? Так это мы разузнаем, по журналу проверим. А пока отдыхай, сейчас вторая машина за тобой приедет.

— Какая машина? — не понял Агеев.

— Как — какая? «Скорая», разумеется.

— Не, ребята, я в больницу не хочу, у меня времени нет.

— Ты даешь! — изумился милиционер. — Это ты с врачами договариваться будешь. А наше дело их вызвать.

— Понятно. Договорюсь как-нибудь, — ответил Филя, хотя голова ужасно кружилась, и даже слегка подташнивало. И еще Филе показалось, что он стал хуже слышать. Во всяком случае, голос собеседника доносился словно из какого-то вакуума.

— А как все произошло-то, ты видел? — любопытствовал паренек.

— Да практически ничего не заметил. Сейчас ваши там разберутся. А я видел мужика одного, так… Ну, если что, описать смогу.

Через полчаса пламя было погашено, всюду разлились белые пенные реки, туда-сюда сновали пожарные, милиционеры, эксперты. Агеев договорился с докторами, написал отказ от госпитализации, и теперь он, грязный, покрытый копотью, окровавленный и пораненный, наблюдал за работой специалистов и профессионалов, дожидаясь машины из агентства.

Вот только было непонятно, откуда в этом хаосе взялась заплаканная официантка в ослепительно белом переднике. Она подошла к нему и, положив ему руку на плечо, тихонько спросила:

— С вами все в порядке? Вам нужна помощь?

— Спасибо. Все в порядке, я справлюсь. А что вы здесь делаете? — спросил Фил.

— Мне сказали, что милиция хочет со мной поговорить, допросить. А я, честное слово, ничего не знаю. Я только вышла позвонить на минуточку, и тут все это произошло. Я так испугалась! Вы себе представить не можете!

Девушка заплакала.

— Ну, будет вам, — постарался успокоить ее Агеев. — Все благополучно закончилось. Вы живы-здоровы, ничего не случилось.

— Как же! Ничего не случилось! Один — труп, другой — ранен, вы только чудом спаслись, ресторан разгромлен. Я, может, теперь работу потеряю… И вообще я ужасно испугалась!

— Ну перестаньте. Могло бы быть и хуже. Поблагодарите бога, что было так мало посетителей, что ваших подруг не оказалось в зале в тот момент, что так быстро приехали пожарные и «скорая» и удалось спасти человека. Правильно я говорю?

Девушка кивала сквозь слезы.

— А я слышала, что это вы спасли того человека, правда?

— Ну, — немного засмущавшись, ответил Филипп.

— Да вы же тогда просто герой… Как вы не испугались? Я бы убежала сразу же, если бы хватило сил.

— Ну, наверное, у меня просто не хватило сил, чтобы убежать, — рассмеялся Агеев.

— Нет, вы все равно герой. А этот человек ваш друг? — Девушка смотрела на Фила огромными восхищенными глазами.

— Нет. Мы вовсе с ним не знакомы.

— Надо же! Вы возвращаете мне веру в человечество.

— А что, в столь юном возрасте вы уже успели в нем разувериться? — Филипп с удивлением поймал себя на мысли, что сейчас, спустя всего каких-то полчаса после взрыва, с туманной головой и болью во всем теле, он флиртует с хорошенькой официанткой.

«Вот уж воистину причуды человеческой психики необъяснимы», — подумал он.

— Поработайте официанткой в ресторане, — отвечала на вопрос Агеева девушка. — И сразу разуверитесь и в человечестве, и во всем, в чем только можно разочароваться.

— Что, неужели так тяжело? — удивился Филипп.

— Конечно, тяжело, особенно если ты молодая девушка.

— Ну я, слава богу, не молодая девушка, поэтому не смогу убедиться в ваших словах, но защитить молодую девушку от всяких… пожалуй, смогу.

— Правда? — первый раз улыбнулась девушка.

— Правда, — твердо ответил Агеев.

— Может быть, вам нужно чего-нибудь? — спохватилась девушка.

Напряженная работа мысли отразилась на лице Филиппа. Он раздумывал, насколько уместно и удобно попросить об этом. Но наконец человеческие желания взяли верх над врожденной вежливостью, и Агеев сказал:

— А вы не могли бы раздобыть что-нибудь поесть?

— Поесть? — изумилась девушка.

— Ну да. Вам будет сложно это сделать?

— Нет-нет, нисколько. Просто это слегка неожиданно прозвучало в такой момент. Боюсь, что на кухню меня не пустят, там все оцеплено. Но в сумочке у меня есть бутерброды и йогурт, я вечером собиралась ехать к родителям в другой город, вот и приготовила с собой в дорогу. Вы любите сыр?

— Сейчас я люблю все, — ответил Филипп. — Несите скорее ваши бутерброды.

Официантка принесла свои скромные припасы, и Агеев с удовольствием начал их уничтожать, размышляя о превратностях судьбы и о сюрпризах, которые она иногда преподносит. В машину Фил уселся относительно сытый и вполне веселый, потому как увозил с собой в кармане домашний телефон симпатичной официантки. Вот только он забыл спросить, как ее зовут.

7

Криминалистическая экспертиза, исследовавшая то немногое, что можно было исследовать на пепелище ЗАО «Матрешка», пришла к неожиданному выводу. Во-первых, на территории бывшего завода железобетонных конструкций имелся цех с фармацевтическим оборудованием. Во-вторых, в этом цеху был только один технологический процесс, в результате которого некий белый порошок-полуфабрикат перерабатывался в таблетки. Химический анализ уцелевших таблеток определил, что это чистейший кокаин. В-третьих, несмотря на то что большинство матрешек, ванек-встанек и прочих игрушек сгорели, удалось достоверно установить, что в их полостях содержались пластиковые пакеты с кокаином же. Оперативно проведенные допросы охранников ЗАО «Матрешка» ничего не дали. Возможно, они действительно не знали, что происходит на охраняемой ими территории. Они лишь смогли сообщить список сотрудников Мишина. Он состоял из одиннадцати человек, двое из которых были профессиональными фармацевтами, еще один — инженером, а остальные — просто наемными рабочими. Все они были объявлены в розыск. Наемных рабочих установить удалось сразу. Все восемь человек жили тут же, в Мытищах. И все они категорически утверждали, что понятия не имели, с чем работали. Обыски, проведенные у них на квартирах, ничего не дали. Фармацевтов и инженера найти пока что не удалось.

Предположительные объемы кокаина, который перерабатывался в таблетки, судя по словам рабочих, потрясал воображение. Поисками коллег Мишина — кандидатов наук супругов Илларионовых, а также главного инженера-технолога Артюхова занимались лучшие оперативные силы МУРа.

Масштабы происшествия оказались настолько впечатляющими, что из городской прокуратуры дело забрала к себе Генеральная прокуратура, и оно (это дело) попало на контроль к заместителю генерального прокурора по следствию — Меркулову Константину Дмитриевичу.

8

Денис ходил по комнате, обхватив рукой подбородок. Лада внимательно за ним наблюдала. Наконец она тихо произнесла:

— Денис, сядь, пожалуйста.

Денис остановился. С минуту он стоял так, потом молча опустился в кресло, закрыл глаза. В воздухе повисла напряженная тишина.

— Я так больше не могу. — Лада встала и начала сама прохаживаться по комнате взад-вперед, точно так же, как это делал минуту назад Денис. — Не понимаю, — задумчиво произнесла Лада. — Над нами ктото мерзко издевается? — Она указала на небо. — Вот все идет хорошо, кажется, лучше некуда, и вдруг — облом. Такой, что уже ну ничего сделать невозможно. Но тут опять нам подбрасывается какая-то ниточка, маленькая надежда, за которую мы цепляемся, выкарабкиваемся по ней, а она опять приводит нас к поражению. Это что, такой извращенный вид издевательства, садизма?

Денис открыл глаза, сел прямо. Потом протянул перед собой ладонь и, задумчиво глядя на нее, стал загибать пальцы, приговаривая:

— Бакатина грохнули — раз. Груздь погиб — два. Грингольц, гад, нас обманул, и на его дискете ничего нет — три. Гребаный завод сгорел со всеми потрохами — четыре. И то, что мы знаем, что там кокаин расфасовывали, ни черта нам не дает! Даже Маркиза, и этого на тот свет отправили! Пять! Все! Пальцы кончились! Все нити оборваны! — Он скорбно взглянул на свою руку, потом протянул перед собой другую, и тут в его кармане зазвонил телефон. Денис вытащил его, включил, послушал кого-то молча, потом коротко сказал «спасибо» и дал отбой. Посмотрел на Ладу и сказал:

— У Мишина и Груздя были билеты в Бухарест.

— В Бухарест? — удивилась она. — Не лучшее место, чтобы спрятаться, если предположить, что они чего-то или кого-то боялись. И ведь небезосновательно боялись.

Денис задумчиво почесал подбородок.

— Остался один Мишин. Мишин, который лежит в больнице в коме, или что там с ним; который забыл все на свете; которому теперь на все наплевать и который сам может отдать концы не сегодня, так завтра. Все! — Его рука печально обвисла, он тихо выругался.

— М-да, — протянула Лада. — И что же делать?

— А что теперь сделаешь? — горько усмехнулся Денис.

— Ну, может быть, он еще выйдет из комы?

— Когда? Ты себе можешь представить, когда это произойдет?

— Что же остается? Нужно выяснить у врачей точный диагноз и есть ли надежда на то, что в ближайшее время он придет в себя, — сказала Лада. — И ждать…

— Ну вот, теперь выясняется, что неисправимый оптимист — это ты, — сказал Денис.

«Она ведь говорит все правильно, — подумал Денис, — что я раскис, в самом деле?! Узнать все точно у докторов. А потом, когда уже будем уверены, что ничего сделать нельзя, когда уйдет последняя надежда, тогда уже можно предаваться меланхолии сколько угодно».

— Ну вот, уже улыбаешься, — заметила Лада. — Значит, ты — в больницу. А я свяжусь с обеими женщинами Мишина и тоже в больницу! Ага?

— Ага.

9

В офис «Глории» с электронной почтой пришло письмо — заказ на выполнение работы. Транспортировка груза в Москву, груз надо было принять на подмосковной трассе, на севере от столицы между населенными пунктами Чашниково и Дурыкино. Заказчик — некий ООО «Феникс», получатель — неизвестен, его имя прояснится, лишь когда «Глория» непосредственно примет груз. Надо полагать, будет указано в сопроводительных документах. В принципе, ничего необычного в такой ситуации не было. Репутация «Глории» как частного охранного предприятия была широко известна в узких кругах, и удивляться тому, что они получили такое предложение, не приходилось. Одновременно поступило банковское уведомление о поступлении аванса за работу на счет «Глории». Деньги предлагались не выдающиеся, но нормальные, с учетом оперативности предполагаемого бизнеса. Нужно было немедленно принимать решение, поскольку работу требовалось сделать сегодня.

Письмо читали каждый про себя, но отдельные слоги вырывались одновременно из четырех глоток.

— На подставу вроде не похоже, — сказал Филипп Агеев, не глядя хлебнув растворимого кофе. Он закатил глаза, посмотрел на чашку и, с трудом проглотив жидкость, простонал: — Демидыч, у тебя не кружка, а термос настоящий.

Демидыча уже отпустили из больницы, и он утверждал, что чувствует себя словно после курорта, но Денис посматривал на него с подозрением и поклялся про себя ни на какие авантюрные мероприятия Демидыча в ближайшее время не посылать.

Что касалось кружек: напитки сотрудники «Глории» потребляли каждый из своей кружки, которые были абсолютно одинаковыми, но на боку у каждой красовался фотопортрет хозяина. Владимир Афанасьевич Демидов нашел чашку с Филиной физиономией, сделал продолжительный глоток и сказал:

— Ладно, хлебай из моей. Где собаку-то брать будем?!

— Зачем собаку? — завертел головой компьютерщик Макс.

— Да, без собаки никак, — заметил и Филя.

Денис подумал, что мужики-то, в принципе, правы. Без собаки прикасаться к посылке и тем более везти ее в Москву — занятие для самоубийцы или всадника без головы. Денис лихорадочно соображал, кто без лишних вопросов даст стоящего пса на ближайшие три — пять часов. По всему выходило, что никто. Беспокоить дядю совсем не хотелось, и даже не потому, что он и так обязан Вячеславу Ивановичу, как говорится, по гроб жизни. Он не представлял, как сформулировать свою просьбу, точнее, обойтись без подробностей, которые Грязнов-старший, безусловно, потребует. Времени на решение всех проблем было в обрез.

По просьбе Дениса Макс попытался выяснить, что такое ООО «Фениск» и с чем его едят. Оказалось, что фирма с таким названием зарегистрирована в Зеленограде, но телефон не отвечал.

К 12.30 неизвестные «почтальоны» доставляли посылку на девятый километр к северу от Чашниково. Разумеется, они примерные описания поклажи предоставили. Три бочки для вина или огурцов, весом от семидесяти килограмм. Короче, в самый раз для перевозки чего-нибудь взрывоопасного или химически отравляющего.

Если найти извозчика для любого груза проще простого, то совместить неприкосновенность этого груза с законом и собственным душевным равновесием — серьезная задача. Опять-таки, пункт назначения оставался загадкой.

— А эрдель не подойдет? — вдруг поинтересовался Макс.

— Максим, тут дело не в породе, а в выучке, — пробормотал Филя. — Ты же по ящику, наверно, хоть раз да видел, как правильные собаки всякие подозрительные пакеты нюхают?

— Я телевизор не смотрю, а вот у моей герлы папаша-пенсионер склад с пиротехникой сторожит, — не унимался хакер.

— Ты хочешь сказать, что отец твоей девушки насобачился порох вынюхивать? — Филя явно распустил свой обожженный язык.

Денис вмешался:

— Макс, не тяни. Есть собака или нет?

— Так я и говорю, не у меня, у отца девушки. Ему пса дома жена не разрешила держать, так он два года назад взял щенка и вырастил его прямо там, на складе… Собака с родословной и с медалями!!! — выпалил компьютерный монстр.

— Звони, — Денис поставил перед носом Макса телефонный аппарат.

Тот отрицательно замотал головой:

— Мне не дадут.

Тогда трубка осталась в руках Агеева, главного специалиста по авторитетным разговорам. Пока тренькал набор номера, Агеев спросил:

— Как зовут?

Макс отвернулся к компьютеру.

— Собаку?

— Хозяина!

— Виктор Степаныч.

— Это не Черномырдин случайно? — захихикал Филя.

Он нажал на аппарате кнопку громкой связи. Через несколько секунд послышался женский голос.

Филя вежливо попросил разрешения поговорить с Виктором Степановичем. Ему отказали, но женщина спросила, должна ли она что-то передать, когда Виктор проснется.

— Это Ольга Федоровна, — прошептал Макс, — мама герлы. Она тоже на пенсии, работает домашним цербером.

Филя поморщился и ответил даме:

— Большое спасибо. Не могли бы вы записать…

— На что вы намекаете, молодой человек! — возмутилась Ольга Церберовна. — У меня безупречная память!

— Извините, но определенные обстоятельства не позволяют… гм… на нее надеяться.

Ольга помолчала, переваривая, и, наконец, сказала:

— Я поищу ручку.

Очевидно, хозяйка отправилась на поиски с телефоном в руках, некоторое время в эфире были помехи и доносилась возня.

— Секунду, я очки надену. Надела. Так. Извините, но я не помню, как вас зовут.

— Я не представлялся, Ольга Федоровна.

— А откуда вы знаете мое имя?

— У нас работа такая, — сухо, как бы между прочим, заметил Агеев. — Мне нужно, чтобы ваш муж позвонил сегодня по телефону… 924-31-58 и спросил Агеева.

— Что это за телефон? — деловито переспросила дама.

— Приемная ФСБ.

Денис, Демидыч и Макс буквально зашлись от смеха. Кротов оставался невозмутим.

— Как вы сказали?

— Приемная Филиппа, Семена, Бориса.

Ольга Федоровна, видимо, записывала все имена полностью, потому что вдруг сказала:

— Минутку, что-то стержень не пишет…

Снова повисла тишина, нарушаемая радиошорохами от перемещения хозяйки по комнатам.

— Квартирка-то не маленькая, — прошептал неугомонный Филя.

— Четыре комнаты, — подсказал Макс.

— Я слушаю, — прокашлялся на том конце встревоженный мужской голос.

Агеев улыбнулся и отключил громкую связь. Этот голос определенно не мог принадлежать Ольге Федоровне. Убедить Виктора Степановича в том, что все фээсбэшные ищейки слегка простудились и не готовы выполнять ответственную работу, уже не составляло особого труда. В остальном Филя постарался собачника не обманывать.

Меньше чем через час и двадцать минут они подобрали хозяина и собаку на Рязанке. Виктор Степанович выглядел немного усталым, но волнение заметно бодрило его.

Демидыч хотел посадить старика рядом с собой на переднее сиденье, но тот, как мальчишка, с большой радостью полез назад, внутрь «броневика» вместе с собакой. Броневиком в «Глории» служил закамуфлированный инкассаторский «рафик», доставшийся натурой от одного обанкротившегося коммерческого банка. На улице машина смотрелась достойно, но кушала много бензина и часто ломалась, поэтому Грязнов использовал автомобиль в особых случаях или когда нужно было выпендриться перед клиентом. До назначенной встречи оставалось минут тридцать пять.

Виктор Степанович появился в переговорном окошке и начал знакомиться.

— Вас как зовут?

— Демидыч, — ответил Демидов и зыркнул на пассажира в зеркальце заднего вида, которое в броневике их конструкции было абсолютно не нужно.

— Меня — Степаныч, — представился пиротехнический сторож, — но, вы знаете, я вашему сотруднику говорил. Я свою собаку на пластид особенно натаскивал! Это уж я вам гарантирую — непременно учует! Если будет пластид — она его точно найдет!

— А собаку как зовут?

— Нобель.

Демидыч хмыкнул и проговорил:

— Это сильно. Ну вот и посмотрим, подтвердит ли он свое прозвище.

Управление броневиком Демидов никому не доверял. Он получил свою первую бронированную машину еще в Афганистане, с тех пор ему казалось, что другой техники, лучше всего приспособленной для мирной жизни, просто нет, и столичные дороги стали единственным местом, где он щедро демонстрировал свои боевые навыки. Понаблюдав за водителем и дорогой, собачник смекнул, что поболтать можно в другой раз, забился в конец салона, обнял псину и стал ждать своей участи. Бронемобиль шел вторым, старательно выдерживая минимально безопасную дистанцию с Денисовым джипом скромной марки «форд». Кавалькада свернула с Кольцевой в сторону области.

В кабине «рафика» хрюкнула рация.

— Демидыч, нам до точки минут десять, — это был голос Дениса Грязнова. — Тебе — немного больше. Значит, ты не спеша подкатывай, а мы поторопимся. Твой танк раньше времени засвечивать не нужно.

Демидов ответил:

— Дениска, я не против, но как вы без Нобеля будете?

— Без кого?

— Нобеля, Нобеля, собачку так зовут.

Из радиостанции послышался дружный мужской хохот. Сам Нобель, услышав свое имя, недовольно гавкнул.

— Честно говоря, мы про него забыли, — отозвались в первой машине. — Ладно, Владимир Афанасьевич, береги пассажиров как зеницу ока. До встречи.

«Форд» набрал скорость и ушел вперед. Виктор Степанович заметно расслабился, а освобожденный Нобель прильнул глазом к одной из бойниц.

— Да, у Дениски помягче ход будет, — констатировал Демидыч и перевел машину в правый ряд. При всем желании афганец не мог выжать из тяжелого «рафика» больше восьмидесяти.

Они опоздали минут на пять.

Демидов притормозил напротив запыленного трейлера. При появлении инкассаторского автомобиля из кабины грузовика выпрыгнул водитель и быстро пошел к противоположному концу автопоезда, где Агеев переговаривался еще с одним водителем. Денис протирал лобовое стекло джипа в недоступных «дворникам» углах и одновременно разговаривал по мобильному. Не отрываясь от разговора, он махнул Демидову, указав место, куда ставить машину.

Быстро вильнув по встречной полосе, броневик замер между трейлером и джипом.

Демидыч помог Виктору Степановичу справиться с дверью, но первым на землю выпрыгнул пес. Его хозяин, уже привыкший к сумрачному пространству «рафика», поначалу потерял из виду оживившегося питомца. Хозяева грузовика мрачно поглядывали на обнюхивающую их четвероногую ищейку. Все ждали Грязнова, который на ходу заканчивал разговор.

— Макс, дорогой, у тебя меньше часа. Звони немедленно, как только что-нибудь выяснишь.

Денис отключился и подошел к своей оперативной группе.

— Все, мужики, — обратился он к водилам. — Думаю, еще минут пять, и ваша миссия будет окончена.

Потом он поздоровался с пиротехническим сторожем и отвел его в сторонку:

— Значит, так, Виктор Степанович. По внутренним правилам, я вам не должен ничего объяснять, но исходя из возможного продолжения нашего сотрудничества, скажу лишь, что это контрольная проверка, каких, как вы знаете, сейчас на дорогах много.

— Знаю, знаю, — собачник понимающе закивал головой.

Денис продолжил:

— Я понимаю, что мы рискуем, но ведь кому-то надо делать эту работу.

— О чем речь! Конечно, надо, — снова согласился собачник и переспросил: — Так что мне надо делать?

— Не вам — Нобелю. Его нужно запустить вон в тот фургон. Он понюхает одну вешь, а дальше посмотрим.

— Но я предупреждаю, — Виктор Степанович попытался повторить свои предупреждения насчет пластида, однако ему не дали.

— Я все знаю. Действуйте! — неожиданно для себя приказал Грязнов-младший.

— Слушаюсь, — так же неожиданно ответил пенсионер.

Оказалось, что никаких сопроводительных документов у водителей не было. Они действительно получили груз в Зеленограде. Расплатились с ними наличкой. Все это было незаконно в той же степени, в какой и в порядке вещей. Но, в конце концов, и частный извоз пассажиров незаконен. А пол-Москвы этим кормится, и ничего. Денис записал номер трейлера и умыл руки. В конце концов, надо было довести дело до конца.

Пенсионер тем временем решительно потянул на себя поводок, сграбастал эрделя в охапку и зашагал к распахнутым дверям грузовика. Ощутив лапами стальной пол фуры, собака сообразила, что от нее хотят, и, поглядывая на хозяина, начала нюхать перед собой, постепенно подбираясь к объемному пластиковому бочонку, придвинутому к выходу.

— Это? — спросил Виктор Степанович у стоявшего рядом Демидыча.

Демидыч сумрачно кивнул и показал на еще два таких же. Предчувствие у него было нехорошее.

Между тем Нобель приступил к знакомству с посылкой, не сумев обежать бочонок вокруг, потерял интерес и повернул морду к остальному грузу, находящемуся в прохладном фургоне. Пес сделал шаг, насторожился, осторожно приблизился к стенке из больших коробок, под которыми в «фундаменте» виднелась пара похожих по размеру пластиковых бочек. Мирное виляние хвоста прекратилось, Нобель двигался по фургону как опытный сапер. Наконец, все обойдя, он рванулся обратно к хозяину.

Виктор Степанович спустил собаку на землю и посмотрел на Дениса.

— Что скажете? — спросил Денис.

— Но вы же сами видели, — немного обиженно заметил пенсионер. — Все в порядке. Пластида наверняка нет!

«Дался ему этот пластид», — с досадой подумал Денис. Он повернулся к дальнобойщикам:

— Мужики, только без понтов, говорите откровенно. Вы туда уже заглядывали?

Водитель постарше, который только что закурил и выпустил из себя большую первую затяжку, возмутился так, что даже закашлялся:

— Да вы что, блин! Не первый рейс пилим! Я, блин, не знаю, прям! Не хотите — не берите! Если так, то мы его все равно на дороге можем оставить! Хочешь здесь, хочешь поближе к Москве. Такое указание тоже дадено.

Младший кивнул в подтверждение.

Денис должен был сделать выбор. Нобель отработал честно, какой-никакой, но результат получен.

Денис тоскливо осмотрел внутренности фургона. На боку опломбированного бочонка отчетливо просматривалась надпись, сделанная от руки толстым фломастером: «Фор Директ инвестментс». В раздумье Денис достал телефон, но тот неожиданно заработал в его руке. Денис посмотрел на определитель номера — звонок был из «Глории».

— Макс, я тебя слушаю, — сказал Денис, стараясь не выдавать свое неважное настроение.

Через несколько секунд разговора он поймал на себе вопрошающие взгляды Агеева и Демидыча и, прикрыв микрофон, ответил им:

— Берем.

10

Денис не зря рассчитывал на Макса. Десять минут назад все, что он знал о предложенном заказе, заканчивалось двумя словами «Директ» и «Инвестментс».

По-русски: «Прямые инвестиции». О дальнейшем пути следования «прямых инвестиций» дальнобойщики, доставившие груз, ничего не ведали. Надпись на посылке могла быть единственным указателем на место ее доставки. Не дожидаясь прибытия собаки, Денис позвонил в контору и дал Максу указание срочно отыскать все возможные концы.

И хакер выяснил, что «Прямые инвестиции» — это название реально существующей российско-американской коммерческой структуры. Компания или фонд — это уже неважно, главное, что имеются адрес и телефоны — и то и другое московское. Правда, глава компании оставался неизвестен, но так ли уж это было принципиально?

Словом, шансы получить обещанный гонорар увеличились в сторону благополучного исхода. Теперь, чтобы окончательно смыть все подозрения в розыгрыше, нужно было пробиться в этот «Директ инвестментс» и задать ряд вопросов.

Денис набрал телефон московского офиса. На том конце провода заиграла «Маленькая ночная серенада» Моцарта и бархатный женский голос убедительно произнес на двух языках:

— Вы соединились с компанией «Директ инвестментс», нам нужен ваш звонок, поэтому, пожалуйста, дождитесь ответа оператора или наберите ноль, а после сигнала — добавочный номер в тоновом режиме.

Грязнов выругался про себя, но терпеливо выслушал сообщение еще два раза, и наконец серенада прервалась.

— Гуд монин, спик плиз. Ту ю лисен.

Особа, поднявшая трубку, явно гордилась своим произношением, но разговаривать с русской девушкой по-английски Денис не стал и сунул трубку Агееву. Филя, натренированный как овчарка, мгновенно уловил задачу по однозначному жесту Дениса: продолжительное движение указательного пальца против часовой стрелки.

— Здравствуйте, барышня, подождите минуточку, сейчас с вами будут говорить. — Он произнес это таинственным, гипнотизирующим баском.

За это время Денис преобразился, взял трубку и произнес с отработанным кавказским акцентом: «Алле-ё?»

Через минуту разговора он знал, что шеф в отпуске, вернется через неделю, никакой груз в свой адрес они не ждут, но в компании есть люди, которые могут принять посылку. Болтливая секретарша кокетливо заметила:

— Если это не бомба, конечно.

«Кавказец» хотел промолчать, но не смог:

— Бомбы закончились, остались только розы!

Денис дал отбой и посмотрел на бочонки, зажатые двумя запасными колесами в конце салона. Пришло время поразмышлять о плодах долго отрабатываемого профессионализма. Без проколов они везли правильную посылку в правильное место. Вся цепочка на ходу придуманной схемы работала подозрительно четко. В данный момент Филя отвозит пиротехнического сторожа и собаку домой. Макс продолжает сидеть в своей электронной засаде. Бронемобиль пересекает спальные районы Москвы. Денис и Демидыч отвозят посылку непосредственно в офис «Прямых инвестиций». Через двадцать пять — сорок минут они уже должны быть на месте. Там Грязнов войдет в Интернет и пошлет письмо в ООО «Феникс» о потверждении доставки, а заодно — загрузит в компьютер «Прямых инвестиций» вирус, который возьмет в своем личном электронном почтовом ящике (все это заранее подготовлено Максом). «Феникс» тоже получит этот вирус-шпион, который при благоприятном развитии событий (электронном контакте «Феникса» и «Прямых инвестиций» между собой) поможет установить истину.

Необходимость использования этого не очень благородного варианта оправдывали два вопроса.

1. Почему скрывалось до последнего место получения посылки?

2. Что же все-таки за хреновина содержится в холодных пластиковых бочонках?

Впрочем, все вопросы будут ликвидированы денежным переводом на счет охранного агентства «Глория». Осталось подождать совсем немного.

Ровно в два часа дня они были на месте. «Почтальонов» в офисе «Прямых инвестиций» встретили немного напряженно, что и немудрено — груз выглядел анонимным, несмотря на уверения Дениса Грязнова в том, что он является лишь курьером-посредником между получателем и ООО «Феникс».

Дальше, впрочем, все как будто пошло по плану. Денис отправил «Фениксу» сообщение о выполнении работы, запустил вирус и в компьютер «Прямых инвестиций». После чего попросил разрешения задержаться в офисе, поскольку ждал звонка от своего сотрудника.

В 15.08 на мобильный телефон Дениса Грязнова позвонил Макс и доложил, что деньги начислены.

В 15.09 в помещение комнаты отдыха, где секьюрити «Прямых инвестиций» разрешили посидеть Грязнову и Агееву, ворвались восемь человек в масках и камуфляжной форме и положили частных детективов на пол. Перед этим, правда, Денис успел вырубить двоих, но получил удар в затылок. Филипп защищался не менее достойно, но численное преимущество противника было реализовано.

Люди в камуфляже оказались из ФСБ, как выяснилось спустя несколько минут к обоюдному удовольствию.

11

Уже в половине пятого вечера Дениса Грязнова допрашивали на Лубянке. Напротив него сидел фээсбэшник, затянутый в хороший костюм, — дюжий пятидесятилетний мужчина с лицом потомственного сталевара и по имени полковник Иванчук, именно так он сам представился: «Меня зовут полковник Иванчук». Денису это что-то смутно напомнило, но не более того.

По словам Иванчука, в трех бочках, привезенных Денисом в «Прямые инвестиции», лежали три расчлененных тела, двоих мужчин и женщины.

«Ай да Нобель, — подумал Денис, — ай да собачка. Понюхала бочонки и прочь пошла. Впрочем, что с пса взять, трупы».

— Грязнов, от кого вы получили заказ на транспортировку такого груза? С кем общались?

— Да я никого в глаза не видел. Заказ пришел по электронной почте, через Интернет.

— Придумайте что-нибудь поостроумнее.

— Я могу показать вам наш почтовый ящик, письмо все еще лежит там. А лучше всего побеседуйте с нашим компьютерщиком Максимом, он по этой части лучше меня все объяснит.

— Побеседуем, побеседуем, — пообещал Иванчук. — Но сперва вы мне все расскажете. Главным образом меня интересует вот что. Первое: кто лежит в этих бочках. Второе: кто поручил вам доставить груз.

Денис вздохнул. Фээсбэшник был непрошибаем.

— А я могу позвонить?

Иванчук молчал.

— Послушайте, полковник, дайте позвонить.

Молчание.

— У меня есть право на звонок? Я же не арестован? И даже тогда оно было бы. У меня вообще-то юридическое образование имеется.

— Должен вам заметить, молодой человек, — сказал вдруг Иванчук, придвигая ему телефон, — что то, что вы однофамилец крупного эмвэдэшного генерала, не производит на меня никакого впечатления.

— Не понял, — сказал слегка опешивший, но не желавший показать это Денис, — вы начальника МУРа, что ли, имеете в виду? — «Он что, в самом деле не знает, что мы родственники? Тогда, может, дяде Славе лучше и не звонить… Но что же делать… надо же как-то выбираться из этого дерьма». Денис вспомнил, как Лада рассказывала, что, сбросив китайца с балкона, хотела было позвонить Грязнову-старшему, но передумала и позвонила Турецкому, а тот все равно обратился к Славе… «Стоп! Вот оно! Вот откуда это знакомое „полковник Иванчук“! Именно! Турецкий же рассказывал, что когда-то работал с фээсбешником, который именно так представляется: „Меня зовут полковник Иванчук!“[2]

Денис позвонил Турецкому на второй мобильный телефон. Этот его номер был известен буквально нескольким людям, и Турецкий откликался сразу же, когда по нему звонили, где бы он в тот момент ни был.

Так, к счастью, вышло и на сей раз.

— Сан Борисыч, я…

— Надеюсь, Дениска, ты как минимум в тюрьме, — прошипел Турецкий, — потому что я — на коллегии Генпрокуратуры!

— Так и есть. То есть фактически — да, — поправился Денис. — Меня наняли перевезти груз, содержание которого я не знал. В результате забрали на Лубянку, Сан Борисыч. И сейчас меня допрашивает человек по имени полковник Иванчук. — При этих словах Дениса Иванчук проявил некоторое беспокойство и даже привстал. — Это вам говорит что-нибудь?

— Вот ведь… — Турецкий не выругался, и Денис понял, что это правда, он действительно сейчас сидит в каком-то высоком собрании. — Ну-ка дай ему трубку.

Денис улыбнулся Иванчуку и протянул ему трубку:

— Оказывается, это вас.

— Меня? — опешил Иванчук.

— Да. Генпрокуратура, — улыбнулся Денис.

Турецкий приехал через сорок минут. Он молча пожал руку Иванчуку и по-хозяйски выставил Дениса из кабинета. Минут через пять дверь распахнулась, и Турецкий поманил его обратно.

— Дениска, ты обедал сегодня?

— Когда? — усмехнулся Денис.

— Ну тогда вот что. У нас с полковником есть местечко, где мы всегда обсуждаем общие проблемы. Поехали, я угощаю. Как?

Денис, разумеется, не возражал, Иванчук, после некоторых размышлений, тоже сумрачно кивнул.

Они отправились на Тверской бульвар в ресторан «Пушкинъ». Денис там прежде не бывал, и, как он убедился, этот «Пушкинъ» писался именно через «ять». На первом этаже «Пушкина» располагалось кафе, но Иванчук и Турецкий уверенно прошагали к лифту, да-да, там имелся и лифт с кружевным литьем.

К дорогим гостям мигом подлетел метрдотель, лично усаживая и предлагая меню. Впрочем, и Турецкий и Иванчук сказали только:

— Как обычно.

— А молодой человек?

— Рекомендую минеральную воду, — сквозь зубы обронил Турецкий.

«То ли у него мало денег, то ли он действительно сильно разозлился на меня, то ли опасается, что мои умственные способности будут приторможены переполненным желудком. А вот шиш вам», — подумал Денис, разозлившись, в свою очередь, заглянул в меню, стилизованное под газету с заголовком «Гастрономический вестник». Есть хотелось смертельно. Даже не есть, а жрать, тупо набивать брюхо. Но раз есть выбор и приличная еда, почему бы не воспользоваться случаем. И он заказал то же, что и Иванчук: солянку и холодец.

Денис осмотрелся. Интерьер а-ля рюс. На стене висела «Сравнительная таблица скорости некоторых движений» — парохода, велосипеда, скаковой лошади, пушечного ядра и звука.

В результате вмешательства Турецкого выяснилось, что фээсбэшников вызвали непосредственно работники «Прямых инвестиций», едва вскрыли первый бочонок с грузом. Второй и третий они трогать сами не рискнули.

Оперативные мероприятия Иванчука дали некоторый результат. Например, что такое заказчик Дениса — фирма «Феникс» — и с чем ее едят. Это была фикция. Фирма с таким названием, зарегистрированная в Зеленограде, перестала существовать два года назад. Это была очевидная «пустышка». Трейлер, номера которого Денис, разумеется, зафиксировал, нашли довольно быстро. Но его водители ничего внятного рассказать не смогли. Их нанял в Туле некий кавказец, который, не исключено, сам был переходным звеном в цепи.

Отрицательный результат — тоже результат. Отсутствие заказчика заставило пристальнее приглядеться к получателю. Выяснилось, что фирма «Прямые инвестиции» принадлежит… Николаю Мишину.

Узнав об этом, Денис едва не подавился десертом.

— Тогда, — сказал он Иванчуку, — я знаю ответ на ваш вопрос.

— Вы знаете, кто заказчик этой перевозки?

— Нет, думаю, что догадался, чьи тела лежали в бочонках. Это исчезнувшие фармацевты и главный инженер-технолог ЗАО «Матрешка». Первые двое — супруги Илларионовы, а фамилия инженера Артюхов. Попробуйте проверить. Их, в принципе, муровские оперы уже ищут некоторое время, они поделятся информацией, если попросите хорошо.

Полковник Иванчук растерянно посмотрел на Турецкого, и тот важно кивнул: мол, доверяй, хоть и проверяй, этот парень зря болтать не станет.

12

Коля Мишин был способным мальчиком, особенно в области химии и физики. На родительских собраниях в тайнинской школе № 11 учителя всегда положительно о нем отзывались, только намекали родителям на не очень подходящую для маленького гения компанию. Эти обалдуи — Груздь и Доморацкий — могли не лучшим образом повлиять на Колю, которому, быть может, предопределено великое будущее. Груздя честили почем свет, а Доморацкого, впрочем, трогать особо не рисковали, говаривали, что не то дед, не то двоюродный дядя был у него видный гэбэшник, настолько видный, что самолично некогда пытал других в прошлом видных гэбэшников. Но Никита Доморацкий, по крайней мере, в те времена еще был своим в доску парнем.

А что касается Колиных родителей, то они, врачи и вольнодумцы, сами всегда говорили о свободе человека выбирать себе свой путь, своих друзей, поэтому указывать Коле, с кем ему дружить, а с кем нет, они считали себя не вправе.

Время шло, Коля взрослел. А его родителям говорили о нем всегда одно и то же. И после восьмого класса они перестали ходить на родительские собрания вообще.

— Неужели тебе дали свободу? — усмехнулся Груздь. Его родители давно уже игнорировали просьбы учителей зайти в школу.

— Так надо же это дело отметить! Мы все втроем прошли процесс инициации, заключающийся в освобождении от строгого родительского надзора. Напьемся? — предложил Доморацкий.

Конечно, они уже и курили, и выпивали перед школьными дискотеками, но вот так просто собраться в будний день и отметить свой приход во взрослую жизнь — это пока было новинкой.

— А чего пить-то будем? — был резонный вопрос Мишина.

— Ну, может быть, ты нам что-нибудь сварганишь, химик?

— Легко. Только где взять ингредиенты?

— А что нужно-то?

— Лучше всего обыкновенный спирт.

— Это я тебе достану, — махнул рукой Никита Доморацкий. — У моей бабки где-то целая бутылка заначена. Она им протирает всех, кто болеет.

Решено было встретиться в доморацком дворе, в шесть часов вечера.

Коля шел во двор, высоко подняв голову, то и дело придвигая очки к переносице указательным пальцем. Он и правда ощущал себя таким большим и крутым парнем! Если бы его спросил сейчас какой-нибудь приятель, куда это он намылился, Коля свысока и так небрежно кинул бы ему:

— Да вот, с друганами идем одно дельце обмывать.

Во дворе на скамейке уже сидел нахохлившийся Груздь, рядом с ним стоял белый целлофановый пакет.

— Здорово! — поприветствовал его Коля. — А что в пакете?

— Закусон. Хлеб и огурцы соленые. У маман стырил.

— Молодец! Надо бы еще воды где-нибудь надыбать. Или сока какого.

— Да ладно. И этого хватит, — Груздь кивнул на пакет.

— Опух, что ли? А спирт мы чем разбавлять будем?

— А! Вода нужна, чтобы спирт разбавлять?!

— Ты просто гений! Как это до тебя так быстро дошло!

— Да так сразу бы и сказал! Это мы и без тебя знаем, что спирт обычно водой разбавляют. Я думал, ты чегонибудь еще нахимичишь, какое-нибудь новое пойло.

— Ну-ну, — протянул Коля. — А где Никита?

— Иди, мути воду, — сказал Груздь, — а я его буду дожидаться.

— А чего сразу я?

— Ничего. Потому что самый умный! Потому что Ник тащит спирт, я — закуску. А ты что?

— А я делаю!

— Чего там делать-то? Спирт водой разбавить? Это мы и без тебя сделаем. Так что вот дуй за водой.

Пришлось возвращаться домой за водой. Когда он вернулся в доморацкий двор, прошло не меньше получаса, а на скамейке все так же одиноко сидел скукоженный Груздь.

— Ник что, до сих пор не выходил?

— У-у, — отрицательно покачал головой Витя Груздь. — Чувствую я, сорвалось все! Давай, Колюнь, открывай бутылочку. Сейчас мы с тобой будем пить простую водичку и закусывать ее солененькими огурчиками.

— Нет уж, подожди. Надо за ним зайти. Хотя бы узнаем, в чем дело.

Дверь открыл Никита и трагически глянул на приятелей. Оказалось, что его бабушка плохо себя чувствовала, лежала на кровати и выманить ее из своей комнаты, чтобы достать заветную бутылочку спирта, было абсолютно невозможно.

Так сорвалась их первая возможность по-взрослому напиться. Груздь и Мишин с поникшими головами вышли из подъезда Доморацкого и отправились по домам.

Зато очень скоро судьба благосклонно предоставила-таки друзьям возможность напиться. Да так, что Мишина чуть было не поперли из школы.

В тот день Ник Доморацкий прибежал на первый урок с сияющими глазами, подозвал друзей и таинственным жестом указал на свой портфель. Там среди тетрадок и учебников приютилась заветная бутылочка.

— Валим с уроков?

— Сегодня же контрольная по химии.

— Коль, ну какая, на фиг, контрольная?! У тебя и так пятерка по химии. Зачем тебе эта контрольная?

— Она же подготовительная перед экзаменом!

— Да? Вот черт! — почесал голову Никита. — Ну и черт с ней, в конце концов, перепишем!

— Не, не пойдет, — вмешался Груздь. — Ты как будто нашу химозу не знаешь.

— Может, подождем до выходных? — предложил Мишин.

— Блин! Что разнылись?! Не надоело вам ждать? Все! Я эту бутылку больше таскать не буду. Пошли вы!

Доморацкий был лидером компании (по крайней мере, до тех пор пока в нее не влился Бакатин), и, следовательно, его слово было закон. К тому же серьезно подействовала угроза не увидеть больше заветной бутылочки. Короче, они сбежали с занятий и распили на троих в какой-то подворотне эту бутылку.

— Мужики, — шептал пьяный Никита. — В соседней школе, в девятом «Б», такая девчонка клевая. Может, мне ее на дискач в ДК Химволокна пригласить?

— Это которая? — спросил Груздь. Он окосел чуть поменьше, чем его приятели. А вот у Кольки все взлетало перед глазами. Он сидел, обхватив себя руками, и безуспешно пытался концентрировать плывущую реальность. Или нереальность.

— Та, которая Ленка Афанасьева, — сказал Никита.

— Ха, Ленку и без тебя пригласят, — отозвался Груздь.

— Чего? Кто это?

— Да хотя бы тот же Александров.

— Чего? Александров? Он что, к Ленке подкатывает? Да я его…

— Тихо, — сказал Груздь. — А тебе что, своих девчонок уже мало?

— Наши? Это неинтересно. Ну а ты чего раскис? — Никита повернулся к Мишину.

— Ничего. Вот думаю, как бы не стошнило.

— Не о том думаешь, мужик! У нас взрослые разговоры.

— Давай, колись, — подхватил Груздь.

— Да что колоться-то?

— А может, мы тебе поможем личную жизнь устроить!

— Я знаю, по кому он сохнет, — с усмешкой произнес Груздь.

— Ну и по кому же?

— По химичке! — оба закатились от смеха.

— Козел, — печально проронил Мишин. — Точнее, козлы.

— Да ну, чего ты в самом деле!

— Я ни по кому не сохну! И по мне тоже никто… — слезливо добавил Мишин.

— Опять двадцать пять, начинается! Никто меня не любит, никто не приголубит, пойду я на болото, наемся червяков! Ну а ты что хотел? Девчонки отвязных мужиков любят. Вот и получается, что, допустим, у Парфенова девок хоть отбавляй, одна Людка чего стоит! А у тебя — хрен на палочке!

При упоминании о Людке Мишин вздрогнул. Никто из его друзей и не догадывался, что эта Людка, самая классная девчонка соседней школы и девушка отпетого хулигана, и была причиной Колькиных страданий. Все знали, что о ней и мечтать надо забыть, потому что никому не нужны разборки с Севой Парфеновым. Мишин тоже знал, однако мечтать о ней не переставал. Наверно, это и была его первая настоящая любовь.

Сева еще не так давно учился с ними в одной школе, только два года назад его наконец-таки выгнали, что обещались сделать едва ли не с первого класса. С тех пор он как будто учился в ПТУ, но все знали, что это фикция. Сева не был примитивным хулиганом, которого все боятся. У него уже была своя машина. Все знали, что он «чем-то таким» занимается, что у него водятся деньги. Короче, его уважали.

А Люда жила в том же доме, где и Мишин, в соседнем подъезде. И Мишин каждый день после уроков торчал на скамейке в ожидании, когда она изящной походкой продефилирует мимо него. Иногда ее провожал Сева Парфенов. И тогда они заходили в подъезд и там целовались, Мишин видел это. Часами! Так казалось Мишину. Это доставляло ему невыносимые страдания, но он ничего не мог с собой поделать, запретный плод сладок, и чем недостижимее она для Коли была, тем сильнее он влюблялся.

Но однажды Люда снизошла до него, и он целый день просто летал на крыльях любви и думал, что он самый счастливый человек на свете.

В тот день он застрял после уроков у Груздя. А когда пришел домой, обнаружил приколотую ко входной двери записку от родителей. В ней сообщалось, что они в гостях, будут поздно, если вообще не завтра, что суп в холодильнике в красной кастрюле и так далее. Мишин сначала просто порадовался тому факту, что он дома один. Но радость его прошла в момент, когда он вспомнил, что, опаздывая сегодня утром в школу, впопыхах забыл ключи.

Отлично! Просто замечательно! В смысле, ужасное невезение. Куда теперь податься? У Доморацкого больная бабушка. У Груздя, наверно, уже родители с работы пришли — не слишком милые люди. А больше друзей у него не было. Придется до появления родителей торчать во дворе.

Было уже около десяти вечера, когда одиноко сидевший на лавочке Коля увидел ее… Длинные рыжие волосы подрагивали на ветру.

Она прошла было мимо Мишина, но потом остановилась, подошла и присела рядом. Сердце у него подпрыгнуло к горлу.

— Время сколько? — поинтересовалась Люда.

— Время? — он прокашлялся. — Да… около десяти, наверно.

Она достала из кармана куртки пачку сигарет.

— Куришь? — спросила небрежно.

— Давай, — согласился он и дрожащими пальцами полез в пачку.

Ему было наплевать на то, что увидят соседи, да и родители в это время уже могли вернуться, — самое главное, не показать себя слюнтяем! Как настоящий джентльмен, Мишин поднес зажженную спичку к Людиной сигарете. Огонек дрожал на ветру, и рука Мишина тоже дрожала. Люда насмешливо покосилась на Колю.

— Тебя как зовут-то? Я тебя часто здесь вижу. Ты же из соседней школы, кажется.

— Коля меня зовут.

— Попробую запомнить. Ну а меня…

— Людмила, — перебил он ее.

Она слегка качнула головой и сделала вид, что удивилась.

— Тебя все знают, — с глупой улыбкой сказал он.

— Да? И что же обо мне знают?

— Ну… — Он замялся. — Ты встречаешься с Севой…

Ее губы вытянулись в ниточку, лицо стало злым и острым.

— Значит, все меня знают только потому, что я девушка Парфенова?

Мишин сидел как истукан и испуганными глазами смотрел на Люду. А она — на него в ожидании ответа. Коля вдруг понял, что ее лицо не злое, а скорее обиженное. И еще он окончательно понял, что оно самое удивительное на свете. И сказал:

— Нет. Тебя все знают, потому что ты самая красивая девушка.

Она еще несколько секунд все так же смотрела на него, потом усмехнулась, выкинула сигарету и тут же достала вторую.

— Ты похож на галчонка, — сказала она.

— Почему?

— Такой же худой и удивленный. И еще с открытым ртом.

Коля понял, что все время действительно сидел с открытым ртом.

— А ты чего тут сидишь? — спросила она.

— Ключи забыл.

— Да я тебя вообще часто на этой лавке вижу. Ты что, все время ключи забываешь?

Коля молчал. В его душе боролись такие своеобразные вихри чувств, что он уже готов был ей все выложить: что влюблен в нее безумно, что Сева Парфенов — гад, каких поискать, что он не стоит и ее мизинца, что у него, помимо нее, еще куча девчонок (хотя об этом она, наверно, знала, ведь глупо же, если знает весь район, а она нет). И вот, пока он собирался с силами, к подъезду подкатила «двадцать четвертая» «Волга» и из нее вылез Сева Парфенов.

Он ни слова не сказал Мишину, а встал напротив Люды и произнес:

— Ну ты чего психуешь? Характер решила показать?

— Пошел ты. — Она отвернулась.

— Ах, я пошел, да? Значит, теперь вот этот… кролик, — он кивнул головой на Мишина.

Люда молчала. Мишин тоже, он не знал, что сделать. С одной стороны, связываться с Парфеновым себе дороже. Но Сева оскорбил его, оскорбил Люду. «Ладно, — решил Коля, — если еще хоть раз он ее оскорбит, я ему врежу!» Коля не раз представлял себе эту сцену. И все, конечно, из-за Люды. Потом, правда, его мечты приобретали некоторые черты реальности: Парфенов бил его, Мишина, а Люда закрывала его своими руками и кричала, чтобы «подонок оставил мальчика в покое».

— Солнышко, садись в машину, а? — присел рядом с ней Сева.

Она молчала.

— Или останешься с этим химиком? — Сева схватил Мишина за подбородок. — Что, мою девочку захотел, да? — усмехнулся он.

Мишин грубо убрал его руку, хотел что-то сказать, но в голову не пришло ничего подходящего к случаю; сердце его дико колотилось.

— О! Какой он у тебя нервный! Слушай, ну что ты ломаешься! Ну я приехал за тобой, ты своего добилась, ну чего тебе еще нужно?!

Люда встала, отпихнула его руку и быстрым шагом пошла домой.

— Вот сука! — выругался Парфенов.

Мишин был переполнен ненавистью. Он ждал, что сейчас начнутся разборки, и уже решил, что ни за что не сдастся, прорабатывал в уме многочисленные дворовые оскорбления. Но Сева достал сигареты и спокойно спросил:

— Курить будешь?

— Нет! — дерзко выкрикнул Мишин.

Парфенов удивленно посмотрел на него, пожал плечами и сказал:

— Нет так нет. — Он сел в машину, крикнул оттуда: — Будь здоров, отличник! — И нажал на газ.

На следующий день Коля рассказывал своим друзьям о том, как он запросто сидел с Людой на лавочке и трепался за жизнь. Люда теперь с ним здоровалась. Правда, через несколько дней она помирилась с Парфеновым, и мучения Мишина возобновились с новой силой. А Парфенов не упускал возможности подколоть его и звал не иначе как «герой-любовник». Правда, теперь Колины страдания носили несколько иной характер, они, так сказать, были сладкими. Потому что в его душе зачем-то росла глупая, не оправданная ничем надежда.

— И что же мне делать? — спросил Мишин друзей, возвращаясь к разговору о том, что девчонки любят хулиганов.

— Ну не знаю, — протянул Доморацкий. — Совершить какой-нибудь поступок.

— Какой?

— Это в зависимости от того, какая девчонка тебе нравится.

Мишин сглотнул слюну.

— Ну, какая? — Доморацкий и Груздь все превратились в слух.

— Да ну вас, — отмахнулся Мишин и чуть не упал со скамейки.

— Мы же твои друзья! Мы тебе вон все рассказали.

— Людка, — немного помолчав, сказал Мишин.

— Чего Людка? Какая Людка?

— Севина Людка мне нравится.

— Сдурел, что ли! — выкрикнул Груздь.

— Сдурел! — шмыгнул носом Коля.

— И думать забудь!

— Эта девочка любит только отморозков, судя по ее выбору, — вполне резонно заметил пьяный Доморацкий.

Все помолчали. Коля встал и неровной походкой направился к школе.

— Ты чего? Ты куда? — завопили Груздь с Доморацким.

— На контрольную.

— Совсем свихнулся?! Ну какая, на фиг, контрольная! Под душ и в койку!

— Отвалите от меня, — отпихивался от них Мишин.

— Ну ты, блин, прирожденный ботан! Учиться, учиться и еще раз учиться! Как завещал великий Ленин? Даже в пьяном виде!

— Иди ты! — брыкался Мишин.

Он уперся так, что не было никакой возможности его остановить.

— Ты сейчас куда? — спросил Груздь у Доморацкого.

— Куда-куда? Домой, конечно. Я-то точно не сумасшедший, чтобы сейчас к химичке переть.

— Ладно. А я провожу этого идиота до парты.

Всю дорогу до школы Груздь уговаривал Мишина не ходить в школу, но все было безрезультатно.

Они пришли в класс, сели за последнюю парту.

— Только не рыпайся! Молчи, я тебя умоляю! — уговаривал Груздь чертыхающегося Мишина, когда химичка раздавала контрольные задания.

Груздь мало что понимал в химии, ему на нее было глубоко наплевать. Однако иметь в четверти тройку ему тоже не хотелось.

— Коль, посмотри, как это задание делать? — толкнул он плечом Мишина.

Толкнул его легонько, но Мишина уже так развезло, что он вывалился из-за парты в проход, напротив которого стоял химичкин стол.

— В чем дело? — Она встала из-за стола и подошла.

Груздь обхватил голову руками и зажмурился.

— Николай! В чем дело? — строго спросила химичка.

Мишин кое-как поднялся и, покачиваясь, смотрел затуманенным взглядом на учительницу.

— Ничече, Маргрита Алессанна, — еле выговорил он.

Коля Мишин, конечно, был ее любимчиком, но никакая ее любовь не могла терпеть пьяного ученика на своих занятиях.

— Идем со мной, — выдавила она сквозь зубы.

— Ну, Маргарита… Алексанна…

— Я сказала! — Она схватила его за локоть, но Мишин вырвал свою руку.

— Не ожидала от тебя! — задохнулась учительница. — Ладно же! Вижу, ты не в состоянии дойти до директорского кабинета! Что же, директор у нас не такой гордый, как ты! — И она выскочила за дверь.

По классу побежали разговорчики, смешки, одобрения и порицания.

— Ну ты, блин, дал, пацан! — повернулся к Мишину Антошка Кирюхин.

— А чего? — искренне удивился Мишин.

— Да сядь ты! — дернул его Груздь. — Ну какого ты?!

— Что я! Какого ты! Меня толкнули. Ты же видишь…

— Да какого ты вообще приперся! Тебя же теперь, наверно, из школы попрут! Идиот! Химоза к директору побежала. Ты в это-то хоть врубился?!

Мишин вдруг сел и заплакал пьяными слезами.

— Держись, пацан! — похлопал его по плечу Антошка. — Мы никогда не забудем твоего героического поступка!

Вдруг Мишин сорвался с места и побежал в лабораторию, соседнюю с кабинетом химии комнату.

— Куда ты? — только и успел крикнуть Груздь.

Мишин даже по прошествии многих лет никак не мог понять, что конкретно его, скромного мальчика, отличника, химика и просто гения, сподвигло на такой шаг. Алкоголь? Может быть, обида за то, что он такой одинокий и никому, кроме химички, не нужный (хотя выходило, что теперь он и химичке не нужен)? А может, несчастная любовь?

Как бы там ни было, он взял металлический натрий, который хранился в банке под слоем керосина, и опустил его в концентрированную серную кислоту, упаковал в полиэтиленовый пакет в несколько слоев, чтоб не сразу проело… Он часто бывал в этой лаборатории, химичка разрешала ему проводить здесь всяческие интересные опыты, и он хорошо знал, что где находится. «Значит, они только отморозков любят, да?!» — И чиркнул спичкой.

— Где Мишин? — профессионально строгим голосом сказад директор, входя вместе с химичкой в класс.

Тут же из лаборатории, качаясь и закрывая уши руками, вышел Мишин. А через секунду раздался взрыв.

Потом были долгие разбирательства. Но Мишина не выгнали. Его отец был в неплохих отношениях с директором. К тому же, в конце концов, за Колю попросила и сама химичка. А вдруг, выгнав его из школы, они испортят жизнь талантливому мальчику и, может быть, великому ученому в будущем. Она явно осознавала, что такого ученика у нее больше не будет. И на педсовете напирала на то, что он просто попал в дурную компанию, где его, примерного и способного мальчика, напоили и испортили. Мишин, конечно, выгораживал друзей как мог. Но все-таки вопрос стоял о нем, а не о его собутыльниках. В результате ограничились тем, что взяли с Мишина клятвенное обещание, что он впредь не будет поддаваться пагубным примерам своих приятелей, а лучше и вообще перестанет с ними общаться. Ну, конечно, родителям пришлось заплатить за два выбитых в результате взрыва окна и еще за покупку некоторого химического оборудования и материала.

Затем последовали домашний скандал и домашний арест. Но вместе с тем и всеобщее уважение школьных товарищей. Даже Сева Парфенов как-то подошел к Коле:

— Силен, мужик! Значит, так тебя все достало? И ты решил совершить самоубийство, укокошив заодно с собой всех одноклассников и директора с химичкой? Горжусь! Уважаю! А Людка, та вообще в экстазе забилась, когда об этом случае узнала.

Зима заканчивалась. Мишин ходил несчастный, но в то же время и счастливый. Это было какое-то странное, пограничное состояние между эйфорией и депрессией. Настроения сменялись, как погода весной. Кстати, вскоре пришла и она — весна. Колины родители к этому моменту уже достаточно остыли, для того чтобы выпустить сына из-под домашнего ареста.

13

Денис постучался в кабинет к доктору Лапину. Тот в очках с позолоченной оправой сидел за столом и что-то напряженно изучал.

— Извините, — сказал Денис. — Меня зовут Денис Грязнов, мы с вами по телефону…

Доктор из-под очков взглянул на Грязнова.

— Вы из агентства, которое сотрудничает с милицией?

— Точно, по поводу Мишина Николая Николаевича.

— Да, я вспомнил. Ну что ж вы там в дверях встали, проходите, садитесь.

Лапин походил на Айболита — седой, борода клинышком и живые яркие глаза.

— Тяжелое состояние? — спросил Денис, присаживаясь на колченогий, но мягкий стул.

— Зато стабильное, — неожиданно ответил доктор.

— Но он же, кажется, в коме?

— Нет, вовсе он не в коме. У него сильный эмоциональный шок, и просто какое-то время он не мог говорить и самостоятельно передвигаться. Собственно, он и сейчас не передвигается, конечно.

— То есть он в сознании?

— Ну как вам сказать. В общем, да. Но в очень слабом. Еще у него частичная амнезия. Но это все общая реакция организма на сверхсильное болевое и психическое раздражение. А это, в свою очередь, характеризуется расстройством жизненно важных функций нервной и эндокринной систем, кровообращения, обмена веществ. Вот и судите сами, в сознании он или нет.

— Знаете, я учился в медицинском институте, но все-таки что-то не понимаю… Пациент может находиться либо в бессознательном состоянии, либо он как-то всетаки воспринимает окружающую действительность — видит, слышит, говорит, понимает. Ну или, может быть, у него какое-то пограничное состояние?

— Он пока не встает с кровати. Совершенно определенно, что он видит и воспринимает окружающую его действительность, как вы изволили выразиться. Слышит. Но все это мало на него воздействует. Ему, как я полагаю, все равно. Знаете, судя по всему, наш пациент — человек вообще легко поддающийся разного рода стрессам и потрясениям. Кроме того, судя по всему… как бы это сказать… не чурающийся кокаина. Поэтому я могу почти с полной уверенностью утверждать, что сейчас он обитает в каком-то своем подсознательном мире. Из нашего реального мира до него долетают отдельные раздражители, какие-то звуки, яркий свет или прикосновения. Но он мало понимает все это. К тому же ничего не помнит.

— Вы пытались с ним разговаривать?

— Он не понимает, что я ему говорю. Хотя сам разговаривает, если это можно так назвать. Бурчит что-то себе под нос. Ничего внятного.

— А вы не знаете, сколько продлится такое состояние.

— Пока прогнозировать что-либо сложно. Иногда эмоциональный шок переходит в стадию истерического припадка. Но в случае Мишина, я надеюсь, этого можно не опасаться.

— Нет, доктор, вы не поняли. Я имел в виду, когда он придет в нормальное для человека состояние?

— О-о! Этого я вам сказать, голубчик, не могу. В зависимости от лечения. А чаще всего и лечение тут ни при чем. Зависит от человека. Есть ли у него волевое стремление к нормальной жизни, к реальности, найдет ли он в себе силы. Честно сказать, пока что, глядя на этого пациента, я бы предположил, что у него очень велико желание остаться в том мире, в котором он находится сейчас.

— То есть надежды никакой?

— Ну я не хотел бы быть столь категоричным.

— И от лечения тоже ничего не зависит?

— Ну почему же. Лечение никогда не повредит. А потом, это смотря какое лечение.

— То есть?

— Ну, знаете, есть щадящее пассивное лечение. А есть такие способы, которые могут вылечить мгновенно.

— Правда? — оживился Денис. — А можно поподробнее.

— Это, так сказать, клин клином. Довольно радикальный метод, но нередко очень действенный. Смотрите, мы имеем дело с эмоциональным шоком и всеми вытекающими отсюда последствиями. А есть и такое понятие, как шокотерапия. Другими словами, как это ни странно звучит, лечение шока шоком.

— То есть вы хотите сказать, что если Мишин испытает какой-нибудь шок, по силе равный тому, который он получил при взрыве, то он опять станет нормальным человеком?

— Я ничего не хочу сказать, я лишь констатирую факты.

— Но это же шанс! Или нет?

— Стоп, стоп! Вы хотите… Я вижу, как загорелись ваши глаза! Нет уж, извините, молодой человек, но этого я разрешить не могу. Я понимаю, что вы, блюстители закона и порядка, готовы ради своей цели пойти на все. Но я не могу позволить вам такие опасные опыты. Во-первых, мы не можем знать наверное, что именно произведет на пациента сильное впечатление. Во-вторых, согласно статистике, далеко не все случаи были удачными. И наконец, в-третьих, подобные кардинальные методы могут не просто не помочь человеку, а уничтожить последнюю надежду, сделать его инвалидом, а то и вообще вогнать в гроб. Так что нет, нет и нет! И не смотрите на меня так. Будем лечить поэтапно, медленно, зато проверенным щадящим способом. Это человек, в конце концов, а не какой-нибудь подопытный кролик.

— Да я и не предлагаю ничего. Нет, значит, нет. Спасибо за информацию.

Лада уже ждала его в вестибюле.

— Что узнал? Выздоровление Мишина намечается или нет? — спросила она.

— Нет, если мы сами его не наметим.

— Как это?

— Когда наконец приедет с дачи его жена?

— Завтра. Ты мне наконец расскажешь?

Денис покосился на выходящего из кабинета Айболита:

— Пойдем вниз, сядем в машину. — В машине он продолжил: — Вернуть его в нормальное состояние поможет какой-нибудь другой шок, эмоциональная встряска, равная той, которую он уже испытал.

— Равная уже испытанной? Интересно, в чем измеряются шоковые встряски?

— Почем я знаю. Может быть, еще один взрыв ему организовать?

Лада выразительно постучала себя по лбу.

— Правда. И доктор какой-то попался старомодный. Не разрешаю, говорит, вам проводить такие опасные опыты. Лучше мы, говорит, будем лечить больного испытанными методами… Угу, всю жизнь!

— Значит, все? Последняя ниточка оборвалась?

Денис засмеялся:

— Мы с тобой постоянно меняемся ролями. Когда я — оптимист, ты — пессимист, и наоборот, когда пессимист — я, ты пытаешься быть оптимистом.

— Очень смешно, — вздохнула Лада.

— Когда приедет жена, мы постараемся у нее выяснить, были ли в жизни Мишина какие-нибудь серьезные потрясения. Ведь не может же такого быть, чтобы человек всю свою жизнь жил спокойно. Постараемся ухватиться за последнюю ниточку.

— Ох, — вздохнула Лада. — Когда же уже наконец эти ниточки закончатся!

14

Жена Мишина, не очень молодая, не очень стройная и не очень красивая, приехала в больницу вся в черном, как будто уже на похороны. Ее вид вообще можно было охарактеризовать совершенно точно — не очень.

Денис и Лада проводили ее до палаты мужа.

— Взрыв! — то и дело всхлипывала она. — Боже мой! Кому это было нужно!

Денис открыл перед ней дверь и добавил:

— Если нужна будет какая-нибудь помощь, я жду здесь, в коридоре.

Она кивнула, всхлипнула и вошла внутрь.

Через некоторое время к Денису и к Ладе подошла медсестра и сделала глазами знак куда-то в неопределенную сторону. В конце коридора стояла женщина в меховом полупальто и длинной юбке. Она облокотилась на окно.

— Ты что, и любовницу оповестила? — спросил Денис Ладу.

— А почему бы и нет. Она тоже человек и тоже волнуется.

Лада направилась к ней, а Денис тихонько пробормотал:

— Вот такой вот он, Мишин, химический гений и неприметный мужчина, помимо жены еще и любовницу имеет.

Лада подошла к женщине. На вид той было лет тридцать пять, и она была откровенно хороша: ровные белые зубы, широкий чувственный рот, и даже легкие морщины вокруг глаз совсем не портили ее.

Она молча подала Ладе руку.

— Здравствуйте, — ответила Лада и тоже протянула руку.

Женщина неловко заулыбалась, видно было, что она сильно нервничает и в любой момент готова расплакаться.

— Как он? — спросила она.

— Вы не разговаривали с врачом? — поинтересовалась Лада.

— Нет, там была… Колина жена.

Лада понимающе кивнула и рассказала, что случилось с Мишиным.

Через некоторое время из палаты вышла плачущая супруга. Денис поспешил к ней.

— Он меня не узнает! Все бесполезно, — причитала та.

— Давайте я вас провожу.

Они медленно шли по коридору, Денис поддерживал ее под локоть.

— Может быть, дети? Может быть, он узнает детей? — спросил Денис.

— Да? — Ее взгляд просветлел, но тут же она увидела ее… свою соперницу.

Сразу же лицо ее сделалось непроницаемым, и она нарочито громко произнесла:

— Нет. Никаких шансов. Он не узнает никого! Доктор сказал, что все бесполезно.

— Но попытка — не пытка, стоит попробовать. — Денис уводил супругу Мишина от отвернувшейся к окну женщины.

— Вы что, друг друга знаете? — не удержалась Лада.

— Я ее да, а она меня… Вот уж не знаю, возможно…

— Мне просто показалось, что все сказанное ею имело целью задеть вас. Поразительно, до чего эгоистичны порой бывают люди. Даже в минуту такого несчастья не упускают шанса поиздеваться над соперником! Дикость какая-то… — удивилась Лада.

— Упоение садомазохизмом, — согласилась та. — Вы не против, если я загляну к нему?

— Да, конечно, пойдемте. Простите, я хотела у вас спросить… Вы не знаете, была ли в жизни Николая какая-то ситуация, которая его бы потрясла очень-очень сильно? И на долгие годы?

— Зачем вам? — насторожилась женщина.

— Понимаете, это может его спасти. Из этого состояния его может вывести сильное потрясение.

— Да, ситуация такая была. Он рассказывал мне однажды… Из-за него погиб один человек. И он живет с чувством вины до сих пор. Он не любил об этом разговаривать, поэтому я не знаю никаких подробностей. Но это было сильнейшее потрясение его жизни.

— Большое спасибо за информацию. Мы вам очень признательны.

15

Близилась мартовская дискотека. Мишин размышлял, отпустят его родители или нет.

— А ты им ничего не говори, — посоветовал Доморацкий.

— Ну конечно! Чтоб меня опять дома заперли, уже навсегда?

— Скажи, что у меня ночевать будешь в этот день, что у меня, ну например, день рождения. Тебе же предки говорят, что твое право на выбор своих друзей неоспоримо? — предложил Груздь. — Так воспользуйся.

— Неоспоримо-то оно неоспоримо. Только навряд ли меня и на день рождения отпустят, так же как и на дискотеку. Я же вроде обещал себя хорошо вести, а приход на дискач для наших педагогов, сами знаете, уже плохой поступок. Хорошие мальчики на дискотеки не ходят, а сидят дома и долбаные умные книжки читают. Так что, чувствую я, никакого дня рождения не получится…

— Ну это уж вообще… Не отпустить сына на день рождения лучшего друга?!

— Да не в этом дело, Витька! Какой смысл что-то выдумывать! Если на день рождения отпустят, то тогда и на дискотеку отпустят. Да ладно, правду им скажу.

Но судьба как будто благоволила Мишину. Или, наоборот… издевалась.

В тот день его родители уехали к отцовскому другу, на проводы в армию его сына. Все складывалось как нельзя лучше. Перед дискотекой друзья собрались у Мишина дома. Доморацкий принес бутылочку бражки.

— Нет уж, я пить не буду, — отказался Мишин. — А то меня вообще не впустят.

— Да уж. Все знают, какими это чревато последствиями, — хохотнул Груздь. — Пьяный Мишин — ходячая бомба. В самом прямом смысле этого слова!

И Доморацкий и Груздь выпили вдвоем. Пришли на дискотеку не к самому началу, а в разгар веселья («К самому началу только лохи приходят», — доходчиво объяснил Доморацкий). Актовый зал мигал в темноте цветными огонечками, на сцене крутился самодельный стеклянный шар, как в самых заправских клубах Москвы, — вообще-то это был глобус, обклеенный маленькими зеркальными осколками. Народ отрывался по полной программе. Кое-где уже целовались парочки. Кое-где назревали разборки. Груздь и Доморацкий сразу же пустились в пляс под лихое диско.

А Мишин увидел ее… Люда была одета в светлую блузку и новомодные джинсики «в облипочку». Она зазывающе вертела бедрами, а руки и ноги выписывали модные танцевальные движения. Рядом как козлик подпрыгивал Сева и выкрикивал что-то задорное охрипшим голосом.

Потом начался «медляк» — тихая плавная музыка. И Мишин совсем загрустил, глядя на то, как она прижимается к Парфенову, а его рука сползает с ее спины.

— Что скис? — подбежал к Коле Груздь, потом проследил за Колиным взглядом и строго покачал головой: — Не, приятель. Не мечтай. Забудь! И самому легче станет.

Доморацкий поддержал приятеля:

— Ну! Пригласи на танец какую-нибудь телку! Они же теперь все тебя хотят, после твоего геройского поступка!

Мишин улыбнулся, но остался неподвижным.

— Ладно. Пойду Антонову приглашу. — И Груздь потерялся среди танцующих парочек.

Вскоре танец закончился. Люда ушла, а Сева направился прямиком к Мишину. Сел рядом и по-приятельски хлопнул по плечу. От него сильно пахло каким-то терпким парфюмом.

— Здорово. Что не танцуем?

— Не хочу.

— А может, не умеешь?

— Может, не умею, — равнодушно подтвердил Мишин.

— Ну так попросил бы Людку. Она бы тебя так научила! — Он сделал странные движения руками, не очень похожие на обозначения танцев. — Она клево танцует!

Коля удивленно посмотрел на Парфенова.

— Она же тебе нравится, а? — продолжал тот. — Я же вижу. Да она всем нравится. А будет с тобой!

— Чего? — не понял Мишин.

— Чего, чего! Нравится тебе Людка?

— Что? — У Мишина в мозгах не укладывалось, что парень вот так запросто может предложить другому парню свою девушку. И не простую, а самую красивую в районе.

— Заело, что ли? Людка тебе нравится?

— Ну допустим.

— «Допустим»! — хмыкнул Сева. — Сразу видно, что ботан. Я ее тебе дарю.

Обалдевший Мишин только хлопал глазами.

— Пацан! Расслабься! Ты мне нравишься. Особенно после того, что ты сделал! Расшевелил всех, мать их! Да и Людка, честно говоря, не против. Говорит, что ты ее заводишь. Ну а мне-то… Сначала, конечно, поревновал немного. А потом думаю — а фиг ли! Ты хороший пацан. И что бы мне не устроить ваше личное счастье? Да кто же я буду, если это не сделаю?! И, короче, после всего, сам понимаешь, можешь ее себе оставить. Мне она уже не нужна. Выпьем?

— Выпьем, — качнул головой потрясенный Мишин.

— Пошли на улицу. Тебе здесь нельзя. Да и Людка тебя там ждет. И еще кое-что…

Они вышли на улицу. Обворожительная Людка курила, облокотившись на парфеновскую «Волгу». Они отхлебнули по глотку вермута из бутылки, припрятанной у Севы во внутреннем кармане куртки.

— Держи, — Сева вложил в Колину руку ключи от машины, в Людину — бутылку. — Покатайтесь, поразвлекайтесь, детки! — И ушел обратно.

— Садиться? — спросила Люда.

Мишин никак не мог понять, в чем дело. Видя его нерешительность, она подошла к нему и нежно поцеловала в губы.

Обезумевший от счастья Коля прыгнул в машину, Люда села рядом.

— Водить-то хоть умеешь?

— У меня дядя — таксист. Учил меня. Куда хочешь?

— Сначала покатаемся, а потом видно будет.

Автомобиль тронулся и покатился по ночному шоссе.

Люда вставила в магнитолу кассету с музыкой «Абба», открыла вермут, сделала несколько глотков.

— Давай и ты, — сунула она ему бутылку.

Коля сначала хотел отказаться, ведь он был за рулем, но потом взял — затуманенные счастьем мозги и непреодолимое желание казаться крутым парнем сделали свое дело.

Через полчаса в машине царил настоящий драйв: музыка на полную катушку, дергающиеся в такт с ней Мишин и девушка, выпивка, сигареты, поцелуи прямо за рулем, на полной скорости.

— Кайф! — откинувшись на спинку сиденья, произнесла Люда. — Ну а теперь притормози, что ли, где-нибудь. Займемся чем-нибудь поинтереснее.

«Конечно, крошка!» — прозвучали у Коли в голове слова какого-то мачо из какого-то американского фильма, и он, сбавив скорость, нажал на тормоз. Но педаль провалилась куда-то в пол.

— Не тормозится, — хмыкнул Мишин, еще не понимая сложившейся ситуации.

— Да поворачивай уже! — Она со смехом дернула руль в свою сторону.

Педаль опять утопилась в полу. Прямо перед лобовым стеклом вдруг откуда-то взялся столб. Мощный удар. Машина перевернулась и, сделав несколько оборотов, упала в кювет. И темнота.

…Невыносимая боль вернула Мишина в действительность. Он очнулся и с неимоверным трудом поднял голову. Кровь залила ему глаза — он разбил лицо о руль. Все вертелось и кружилось, дико тошнило. Он кое-как выбрался из машины, упал на землю и его тут же вырвало.

Потом он обернулся и глянул на «Волгу».

— Мать твою, — только и смог пробормотать Мишин.

Стекла вдребезги! Фары вдребезги! Капот помят, как морда у бульдога! На боках вмятины и царапины! Но самое главное — где Люда?! Эта вспыхнувшая в его мозгу мысль и страх за нее придали ему столько сил, что он вскочил на ноги и подбежал к машине. В салоне ее не было. Коля обежал «Волгу»… Метрах в трех от него в странной неестественной позе, с подвернутой под себя ногой, лежала Люда. Крови видно не было, только над верхней губой маленькое пятнышко.

Коля медленно подошел к ней, как будто боялся, что что-то спугнет, и тронул ее за плечо, сначала легонько, потом с силой. От этого ее голова безвольно запрокинулась назад. Она не дышала. Мишин рухнул на колени и заплакал в голос. В такой позе его и нашли где-то через час после аварии.

Коля не ел два дня. Мама отпаивала его какими-то таблетками, гладила по голове, говорила какие-то слова, которые Коля слышал, но не мог понять их смысл. Хотя, в общем-то, он и не стремился, ему было все равно. Отец тоже ходил на цыпочках. Из такого состояния Коля вышел лишь на третий день. Отец зашел в его комнату. Мать все время находилась рядом с Колей. Отец тихо спросил:

— Там Валя Бакатин Колю спрашивает. Хочет узнать, пойдет ли он на похороны Людмилы. Что сказать-то?

Мать даже не успела ничего ответить, как Мишин затряс головой и замычал. Вскочил с кровати и побежал в ванную. Там он заперся, схватил лезвие и полоснул себя по венам.

Так он оказался в больнице, где его больше лечил врач-психиатр, нежели какие-либо другие.

Первым к нему пришел… Сева Парфенов.

— Спокойно, пацан, — сказал он. — Все нормально. Я тебе тут мандаринов принес. Ты как?

Коля молча пожал плечами. Он думал — самое главное не смотреть на него.

— Вижу, что хреново, — сказал Сева. — Медсестры тут классные. А вот соседи твои что-то не очень.

Он немного помолчал.

— Ну что ты в самом деле! Слушай, с кем не бывает! Да я простил тебя давно! Ну? Не хочешь со мной разговаривать? Так и скажи. Я уйду. Уйти?

Мишин закивал головой.

— Ладно. Все понял. Только сначала один вопрос решим, и я тебя покину. Простить-то я тебя простил. Только за «Волгу» как-то расплачиваться надо. Согласись, твоя вина.

Мишин посмотрел на него полными слез и ненависти глазами:

— Значит, машину гребаную ты мне не простил, а то, что я девчонку молодую угробил, простил, да?

— Тихо, тихо. Ну, ничего уже не вернешь. А машина хоть и гребаная, а денег стоит. Кроме того, она не моя.

— Как не твоя?! — опешил Коля. — Ты ее угнал, что ли?

Сева захохотал.

— Ну ты скажешь! Угнал… Ох, не могу… Угнал… По доверенности я ездил, понял? А теперь что мне людям говорить?

— Каким людям?

— Хозяевам тачки, лопух!

— А что это за люди?

— Не твое дело. То есть твое, конечно, — спохватился Сева. — Когда показания будешь давать, меня не упоминай, уловил?

— Да…

— Вот я тебе напишу на бумажке фамилию, чтобы ты не забыл… А теперь вернемся к деньгам. Когда расплачиваться будешь?

— У меня нет таких денег.

— Значит, у родителей попроси. Объясни, что попал ты по полной программе, неужели родители для любимого чада пожалеют?

— У родителей тоже таких денег нет.

— Ну да, — задумчиво произнес Сева. — Предки, небось, еще долги отдают за твой прошлый смелый поступок. Ну что я тебе на это сказать могу. Придется как-нибудь по-другому расплачиваться. Ну какими-нибудь услугами. А? Согласен?

— Мне плевать. Услугами так услугами.

— Ну и отлично. Сговорчивый ты парень! Приятно дело иметь. Сразу фишку просекаешь. Значит, договорились. Не забудь же… Все, удаляюсь. Кушай мандаринчики и поправляйся! Ты мне здоровым нужен.

…Колю навещали одноклассники, друзья. Но они были ему в тягость. Он никого не хотел видеть. Они вновь и вновь напоминали ему о случившемся, хотя и слова об этом не говорили. Он не читал, не смотрел телевизор, не слушал музыку, ел мало. Только спал или часами глядел в белый потолок.

Через несколько недель его выписали из больницы. Вскоре состоялся суд. Как и договорились с Парфеновым, он ничего не сообщил о роли Севы в этой истории. Вина Николая Мишина была признана, и он получил два года условно. Врачи посоветовали ему съездить на море, отдохнуть. В школе освободили от занятий до конца учебного года. А экзамены перенесли на осень. «У мальчика психологическая травма…»

Только травма эта до осени не прошла. А осталась в душе у Мишина огромным черным рубцом. И как тяжело с ним жить, понимал только сам Николай Мишин.

16

Мишин не узнавал ни жену, ни любовницу, ни собственных детей. Близился решающий разговор.

— Марина Алексеевна, — обратился Денис к жене Мишина. — Нам нужно очень серьезно с вами поговорить. Это касается выздоровления вашего мужа.

— Я вся — внимание.

— Вспомните, пожалуйста, были ли в жизни вашего мужа такие ситуации, которые потрясли бы его так сильно, что он помнил бы о них всю жизнь.

— Не понимаю, — пожала плечами Мишина.

— Что же тут непонятного, — удивилась Лада, ей не нравилась Мишина, особенно после того замечания, сделанного специально для соперницы. — По-моему, очень простой и понятный вопрос.

— Нет, я не поняла, к чему вы задали его?

— К тому, что ваш муж находится в тяжелейшем состоянии, — продолжил Денис. — А вылечить его всетаки можно. Причем моментально. Вы слышали о шокотерапии? Если ваш муж вновь испытает сильнейшее потрясение, возможно, он выйдет из того состояния, в котором он находится сейчас. Вот к чему, собственно, был мой вопрос.

— Но я не знаю, боюсь, что сейчас даже и не припомню. — Она нахмурила брови и стала перечислять совершенно рядовые происшествия, какие бывают у каждого человека. — Наше знакомство, свадьба, рождение Алика, Леночки…

— В жизни не встречала такой тупости и эгоизма, — шепнула Лада Денису на ухо, а громко сказала: — Вы, возможно, не поняли вопроса. Нас интересует не то, что поразило вас, а что поразило вашего мужа. И не такие обыкновенные факты, а что-нибудь из ряда вон выходящее.

— Но что? — пожала плечами Мишина.

— Ваш муж никогда не рассказывал вам о некой автокатастрофе, в которой по его вине разбилась девушка?

— Ах, это… Да, рассказывал.

«До чего же женщина может дойти в своей ревности… Даже ради спасения жизни своего мужа она не захочет вспомнить то, что может его действительно спасти. Будет обманывать себя и других в своей уверенности, что спасти его может только она и все, что с ней связано», — со злостью подумала Лада.

— Мы слушаем. Расскажите нам эту историю, — попросил Денис.

— Ну это было еще в школе. Коля был влюблен в девушку одного хулигана, якобы очень страдал, ну, знаете, первая любовь, мальчишеские переживания, все такое. И однажды, уж не знаю, за какие заслуги, этот хулиган подарил ему эту свою девушку…

— Как? Вот так просто взял и подарил? — удивилась Лада. — А как же она сама?

— Вот уж не знаю. И ко всему прочему, этот хулиган дал Коле свою машину покататься. Авария. Девушка погибла. И Коля до сих пор считает себя виноватым.

— Как звали эту девушку, не помните? — поинтересовался Денис.

— О боже мой. Кажется, Люда. Да, Люда Романова. Но как все это может помочь? Она же умерла!

— Большое спасибо. Вы нам очень помогли, — Лада дала понять, что разговор окончен.

— И все-таки?

— Мы еще сами ничего не знаем. Как только мы соберемся предпринять какие-нибудь действия, мы вас известим, — отчеканил Денис.

Мишина пожала плечами, неторопливо встала и гордо удалилась.

— Ну что, какие мысли? — спросила Лада Дениса, недовольным взглядом провожая Мишину.

— Мысль только одна. Нужно найти девушку, похожую на эту Люду.

— Ты не телепат? Читаешь мои мысли.

— Но это же будет сложно сделать. Все равно точного двойника мы не найдем. Да и надо было у Мишиной тогда фотографии попросить…

— Угу, конечно. Ты думаешь, эта грымза дала бы тебе ее фотографии! Да она, если они и были, небось, сожгла их давным-давно. Терпеть не могу таких женщин. Они не оставляют мужчине право на выбор и делают их жизнь невыносимой. Врут всем и, самое главное, себе, что они — одни-единственные и любимые у мужа, а бедных мужей от них уже тошнит.

Денис с удивлением и уважением посмотрел на свою подругу, а она продолжала:

— Можно предположить, что кто-то из родственников той девочки может быть на нее по крайней мере похож. Согласись, Денис, что бегать по улице в поисках похожей на эту Люду девочки или объявлять своеобразный конкурс двойников уже нет времени.

— Ты права. Надо найти кого-нибудь из родственников этой Романовой и переговорить с ними по этому вопросу.

17

Макс закинул ноги в огромных ботинках на свой компьютерный стол и хмуро слушал Дениса.

— Дэн, ты хоть представляешь, сколько в Москве людей с фамилией Романова?! Наверняка даже из императорской фамилии найдутся.

— Макс, ты заставишь меня перестать тебя уважать. Ты компьютерный гений или нет, в конце концов?! Я выдаю тебе море информации: девчонку звали Людмила Романова, жила она в одном доме с Мишиным, училась в соседней школе. Ищи. Мне нужны ее ближайшие родственники. Через сколько примерно зайти?

Макс почесал щеку.

— Я тебе сам все притараню, когда найду.

— Но это хоть сегодня будет?

— Ну, может, где-то часа через полтора…

Через пару часов Макс появился в кабинете Грязнова.

— Что делаешь?

— В пасьянс режусь, — сказал Денис, отрываясь от компьютера. — Ну что, нашел?

— Нашел. И тебе очень интересно будет узнать…

— Что там такое? — Денис с интересом наклонился к распечатке в руках у Макса.

— Улица Бориса Галушкина, дом десять, квартира семьдесят девять, — стал читать Макс. — Но самое интересное, что квартира записана на Романову Людмилу Владимировну, которая когда-то жила в Мытищах и училась в соседней с Мишиным школе. Парадокс?

— Странно. Ты… хочешь сказать, что эта Романова — та самая покойная Романова?

— Какими сложными фразами ты изъясняешься!

— Может быть, тезка и однофамилица?

— Денис, ты мне не доверяешь? Нет, конечно, я тоже могу ошибаться…

— Ладно, ладно, разберемся. Просто очень странно все это… В любом случае, все предстоит выяснить.

18

Ровно в шесть вечера Лада и Денис стояли перед дверью в квартиру номер семьдесят девять, по улице Бориса Галушкина, десять. Лада звонила уже несколько минут, прежде чем за дверью послышались шаги.

— Кто там? — спросил за дверью приятный женский голос.

— Это из милиции, — вздохнул Денис.

Дверь слегка приоткрылась, и из-за нее выглянуло обеспокоенное женское лицо с волосами, обмотанными полотенцем. Лада издалека продемонстрировала свое удостоверение.

— Что случилось? — спросила женщина.

— Собственно, ничего такого страшного, что могло бы вас обеспокоить. Мы из уголовного розыска, расследуем дело, в котором вы могли бы нам помочь.

— Я? Но почему? Я ничего такого подозрительного последнее время не видела…

— Скажите, кем вам приходится Романова Людмила Владимировна?

— Это я и есть.

Денис и Лада многозначительно переглянулись.

— Постойте. По нашим сведениям, Людмила Владимировна Романова погибла в 1981 году в автокатастрофе.

— Что? — Женщина открыла дверь. — На меня есть такие сведения?

— Собственно говоря, уголовный розыск не интересовался вашей личностью до тех пор, пока нам не пришлось расследовать дело некоего Николая Николаевича Мишина.

Женщина заметно вздрогнула.

— Вам это имя о чем-нибудь говорит?

Она сказала коротко:

— Проходите.

— Нам действительно очень нужна ваша помощь, — доказывал ей Денис. — Я не понимаю, чего вы боитесь.

Женщина вытирала глаза носовым платком. Можно было без труда догадаться, что в молодости она была очень красивой. Сейчас она была интересной, но не более того. Мелкие морщинки, усталые погасшие глаза, белые тонкие волосы, вытравленные всякими перекисями (полотенце она сняла), неплохо сохранившаяся фигура, закутанная в махровый банный халат.

— Я боюсь, что против меня заведут дело, — всхлипывала она.

— Да какое еще дело! Никто не собирается заводить на вас дело. Мы вас вообще не в милицию, а в больницу приглашаем. Перестаньте. Вы можете спасти человека!

— Кого? — еще больше испугалась Романова.

— Мишина.

— Но как?! Каким образом?

— Сейчас мы вам все объясним, — пообещала Лада. — Только сначала и вы нам… Как это вы сумели оказаться живой и невредимой?

Женщина опять затрясла головой и заплакала:

— Вы обещаете…

— Да успокойтесь вы. Обещаем! Мы гарантируем, что никто не будет заводить на вас уголовное дело. Итак, вы едете с Мишиным в машине, потом авария. И он находит вас бездыханной, то есть мертвой…

— Я тогда встречалась с одним…

— Местным хулиганом, — подсказала Лада.

— Да, можно так сказать. Он занимался всякими там темными делишками, и у него всегда водились деньги…

— Да, машина у восемнадцатилетнего парня в то время — это, конечно, не хухры-мухры, — пробормотал Денис.

— Я была влюблена по уши, — продолжала Людмила. — А ему зачем-то понадобился Мишин. Говорил, что этот химик ему пригодится. Нужно было как-то поймать его на крючок. И вот Сева придумал эту идиотскую подставу, как сейчас говорят… Мишин был влюблен в меня до умопомрачения. И вот Сева якобы меня ему подарил. Дал свою машину для всяческих наших увеселений. Машина была испорчена с самого начала, Сева сделал что-то с тормозами. Я должна была спровоцировать как-то эту аварию. Сева сказал, что самое безопасное — это съехать на полной скорости в кювет, только не забыть пристегнуться. И когда мы сели в машину, я пристегнулась тут же, Коля был настолько очумевшим от свалившегося на него счастья, что сам не пристегнулся. Еще мы подвыпили. В общем, когда он снизил скорость, я дернула руль на себя. Тормоза были сломаны, и мы свалились в кювет. Я тогда сильно ударилась головой, но и только. Я отстегнула ремни безопасности, проверила, жив ли Коля, он что-то бурчал в бессознанке. Я вылезла из машины и улеглась на траве, как мертвая. Вот и все.

Лада была поражена:

— Как же вы на такое согласились? Вам не было его жаль?

— Да я себе этого простить не могу! Каждый день много лет потом говорила себе: надо найти его телефон, позвонить, сказать, что я жива, но не могла, не могла, боялась, очень боялась. Только сяду у телефона, и такая на меня жуть нападает. Да и что я ему могла сказать…

Дениса интересовало другое:

— Но ведь были же натуральные похороны, нам жена Мишина говорила…

Люда только махнула рукой:

— Да не было никаких похорон. Это все Севка придумал: подослал кого-то к Мишину, чтобы на похороны, дескать, шел. Он верно, гад, рассчитал, что тот не сможет.

В крематории Сева заплатил кому надо… А меня в Москву перевез. С родителями моими тоже договорился, он это умел… а они и помалкивали… рады были меня с рук сбыть… А Сева меня бросил через полгода…

Лада, однако, не унималась:

— А вы знаете, что Мишин себе из-за этого вены резал? Вы представляете, какая это травма и как он жил с постоянным чувством вины?

Людмила заплакала.

— Так как же вы на это решились?

— Не знаю. Как-то не особо раздумывая. Я тогда очень любила Севу. А потом он так грамотно все объяснил, разложил по полочкам, что я ничего не боялась, а воспринимала это как очередное приключение. Мозговто не было совсем. Хотелось только приключений. Тогда был бум на все эти американские боевики и приключения. И я представляла себя героиней какого-нибудь фильма. Я же хотела быть актрисой. Собиралась поступать в театральный. И то, что нужно было проваляться на сырой траве, притворяясь мертвой, я воспринимала как определенный экзамен: выдержу, стану актрисой, не выдержу, значит, и соваться незачем.

— Поступили? — поинтересовалась Лада.

— Нет. Провалилась на втором туре. Жизнь и выступление перед огромной комиссией, оказывается, совершенно разные вещи. Я больше и не пыталась никогда.

— Ну а о том, что сам Мишин в этой аварии мог погибнуть, вы не думали?

— Нет. Сева так хорошо все объяснил, как и что нужно делать. Я была уверена, что все обойдется.

Лада почти с ненавистью смотрела на нее.

— Это вы? — спросил Денис, разглядывая фотографию молодой девушки за стеклом шкафа — в майке и расклешенных джинсах.

— Да. Как раз в те времена.

— Вот что, — сказал Денис. — Вы говорили, что жалеете обо всем, что случилось, что вас до сих пор преследует чувство вины. Так?

Она молча кивнула.

— Тогда вы можете спасти Мишина.

— Но как? Объясните наконец!

— Он находится в эмоциональном шоке. Ничего не помнит. Но его можно вывести из этого состояния другим потрясением, по силе равным тому, что с ним уже произошло. Мы думаем, что, если он увидит перед собой вас, живую и невредимую, для него это будет настоящим потрясением, и он придет в себя.

Людмила помолчала некоторое время.

— Ничего не получится, — сказала она.

— Но почему? Вы же… Вы не хотите ему помочь? — чуть не задохнулась Лада.

— Нет, вы неправильно поняли. Я очень хочу. Я… может быть… сделаю все от меня зависящее. Я пойду к нему в больницу… Но из этого ничего не получится. Он меня не узнает.

Все замолчали, понимая, что это действительно так.

— Я сильно изменилась. Посмотрите на фотографию и сравните. Ну, что вы скажете?

Денису очень не хотелось признавать этот факт, но это действительно было так. Перед ним стояла совершенно другая женщина, нежели на фотографии.

Раздался звонок в дверь.

— Извините, — сказала Людмила и пошла открывать.

— Ну все, — сказал Денис Ладе. — На этот раз — все! Полный провал.

— Мама, я на десять минут, — раздался в коридоре звонкий голосок.

— Как это на десять!

— Ну у нас там туса идет. Меня ждут, короче. Я только переоденусь.

— Никаких тус! Мы же с тобой договорились, что ты сегодня наконец-то побудешь один вечер дома!

— Ну вот еще, размечталась! А у нас че, гости, что ли?

В комнату заглянуло веселое личико с всклокоченными рыжими волосами. Денис замер. Это был натуральный двойник фотографии, той, что стояла в шкафу. Времени на раздумья не было, к тому же девчонка могла в любую минуту улепетнуть на свою тусовку. И он бросился в коридор:

— Людмила Владимировна! Нам срочно нужна ваша дочь! Вы только посмотрите на нее и на свою фотографию!

Романова механически так и сделала.

— Чего-чего? Чего это я нужна? Я ухожу! Если хочешь, пошли со мной. — Девочка задорно подмигнула Денису. — Кому это я вдруг понадобилась?

— Милиции, — спокойно произнес Денис.

Девчонка изменилась в лице. Ее за руку ввели в комнату.

— Расскажите все, — обратилась Лада к Людмиле.

— Она же меня возненавидит, — шепнула та ей на ухо.

— Неужели!

Но Денис взял все в свои руки:

— Видишь ли… Как тебя зовут-то?

— Женя.

— Видишь ли, Женя. Одному человеку очень нужна твоя помощь…

— Мужчине, — добавила Лада.

— Да ну! — прыснула Женя.

— Ты слушай внимательно. Этот человек находится в эмоциональном шоке. Ничего не помнит, не узнает своих детей. Чтобы его вывести из этого состояния, он должен испытать какое-то очень сильное потрясение…

— Клин клином вышибают, — перебила его Женя.

— Именно. А этот человек когда-то очень давно любил твою маму. Но почему-то подумал, что она умерла. Он не знает, что она жива, до сих пор.

— А че это он? — выпучила глаза Женя.

— Ну так жизнь сложилась. Так вот, для него потрясением будет, если он увидит перед собой ту девочку, которую когда-то любил, живой и невредимой. Но твоя мама уже не похожа на ту девочку, которой была…

— Это точно. — Женя окинула мать критическим взглядом.

— Зато ты похожа, — напомнил Денис. — Поможешь нам?

— Так че, я должна перед ним вместо матери предстать?

— Угу.

Женя почесала затылок, но думала недолго.

— Ну и ладно. Мне не западло человеку помочь.

— У вас очень хорошая дочь, — жестко произнесла Лада Людмиле.

Та молча опустила голову.

19

— Как ты думаешь, почему этот Сева подставил Мишина? — сказала Лада, когда они ехали в больницу.

Денис даже вздрогнул и посмотрел на нее с некоторым испугом.

— Мысли читаешь… Я тоже сейчас об этом думаю. Если выяснится, что этот Парфенов сыграл потом в жизни Мишина некоторую роль…

— Можешь не сомневаться, — перебила Лада, — уже ведь ясно, что сыграл, да еще какую — такое потрясение испытать…

— Нет, я имею в виду, если окажется, что они потом еще пересекались и имели какие-то отношения, то это может значить только одно: что он, Всеволод Парфенов, делал все это с дальним прицелом, он имел над Мишиным некую власть.

— Ладно, не будем забегать вперед, — снова оборвала Дениса Лада. — А то я уже нервничать начинаю. А пока что не с чего.

…Мишин сидел на кровати. Он походил на человека, который плохо слышит, — он как будто был одурманен и с трудом воспринимал окружающий мир. Он теребил в руках уголок простыни и что-то негромко бормотал или напевал.

— А он не псих? — спросила Женя у Дениса.

— Это последствия шока.

— Он со мной ничего не сделает?

— Возможно, он даже не обратит на тебя никакого внимания, — вздохнул Денис. — Но ты не волнуйся, я рядом. Давай подержу твой букетик.

— Нет. Это я специально для него собрала. — Она сжала в руке несколько ярко-желтых и бордовых кленовых листьев. — Как его называть?

— Коля, — ответил Денис. — Ну давай, смелее.

Девочка шагнула по направлении к нему, остановилась и обернулась на Дениса:

— Что, так прямо и называть — Коля?

— Да.

— Я… не могу. Он мне в отцы годится.

— Вот же ж, какая вежливая! — не удержался Денис. — Он ровесник твоей матери, а ты сейчас выступаешь от ее лица. Поняла?

Она медленно подошла к его кровати.

— Привет, — тихо сказала она.

Мишин продолжал сидеть все в той же позе.

— Помнишь меня? Я же… тьфу ты, Люда… Я Люда, Коля.

Ноль внимания, ноль реакции. Она обернулась на Дениса. Тот сделал ей жест рукой, мол, будь посмелее.

Она кивнула головой.

— Можно я присяду рядом? — Она уселась рядом. — Что это у тебя, простыня? Зачем ты ее теребишь? На лучше вот, смотри, какие листья, я специально для тебя собирала, — она протянула ему букет.

Мишин отрешенно посмотрел на него. Тогда она взяла его руку и вложила листья в нее. Он уставился на листья.

— Красивые, правда? Я вообще люблю осень. Она такая грустная и непонятная… Как ты… Коленька. — Она гладила его руку.

Мишин долго смотрел на это, потом его взгляд поднялся вверх по руке, к Жениному лицу. Она удивленно посмотрела на него. Он не отрываясь смотрел в ее глаза.

— Ну что ты на меня так смотришь? Узнаешь?

Денис успел заметить, что взгляд Мишина словно изменился, стал осмысленнее. В его глазах вдруг мелькнула растерянность.

— Привет, Коля! — Она робко улыбнулась.

Мишин вздрогнул. Грязнов с напряжением и с надеждой следил за происходящим. И тут Женя начала плести всякую околесицу:

— Мне химичка двойку вчера влепила. Ну да, ну не сделала я домашнего задания, ну поставила ты мне двойку и успокойся! Че орать-то? А она у нас вообще бешеная, истеричка. А мне так обидно стало. Я ей и говорю, что она не имеет права на меня орать. А ей хоть бы что! Подлетела, схватила мои вещи и за дверь выкинула. Вот дура, а?! Я маме рассказываю, а она мне говорит, что я сама виновата. Ну никакой поддержки! Маме вообще плевать! Я ушла на улицу и ходила под дождем. Целый вечер, представляешь. Ой, а ты чего плачешь? Тебе меня жалко, да? Мне самой себя жалко. Ну хватит! А то я сейчас тоже расплачусь! Лучше давай на листья смотреть, они успокаивают. Эх, была бы я такой же красивой, легкой и беззаботной, как этот листок.

Плечи Мишина содрогались в немом плаче, по щекам текли слезы. Он смотрел на Женю и гладил своей рукой ее щеку. Женя сначала испуганно дернулась, но потом поняла, что он ничего страшного не сделает. А Мишин, всхлипывая, тихонько, но очень отчетливо произнес:

— Люда, Людочка, неужели…

20

Когда настала заветная пора комсомола, без особого обдумывания и сомнений Бакатин перешел в чин комсорга класса, а потом и школы, тем самым обеспечив себе золотую медаль и безболезненное поступление в Бауманское училище, где также не сторонился комсомольской работы.

Через полгода старательной работы в комитете комсомола Бакатин открыл для себя новые заманчивые стороны невиданной доселе жизни. Оказалось, что комсомольские работники умели развлекаться. Старшее звено — уже лысеющие и обрюзгшие комсомольцы — веселилось по-крупному: с финской баней, девочками, морем выпивки и запрещенными пластинками. Днем они читали доклады на комсомольских слетах о тлетворном влиянии Запада на неокрепшие мозги отдельных представителей советской молодежи, а вечером под звуки разлагающей капиталистической музыки совращали невинных комсомолок в банях трудовых лагерей. Молодняк же, комсомольские работники среднего звена, пока ограничивался только обильными возлияниями. Но каждый мечтал как можно скорее проползти, проникнуть, просочиться повыше, туда, где удовольствия становились все более и более ощутимыми, а власть приобретала физические черты и открывала двери в большое будущее. Бакатину первому из молодых удалось достичь цели. Он стал своим, посвященным, избранным и с головой кинулся в новый увлекательный мир. Там было все: лучшие женщины, власть, слуги, не хватало только одного — денег. Они оседали в карманах первого звена, слабым ручейком достигая чиновников ранга Бакатина.

Финансовое неблагополучие сильно ударяло по самолюбию Валентина. Он уже привык быть первым везде и получать все. Деньги были необходимы. Бакатин быстро сообразил, что они приносят с собой девяносто процентов жизненного успеха. Он метался, как голодная собака в поисках куска мяса, пытаясь хоть где-нибудь найти неиссякаемый живительный денежный источник. И такой конечно же нашелся.

Сева Парфенов — первый мытищинский хулиган, не доучившийся все в той же одиннадцатой школе, — по странному стечению обстоятельств являлся одним из близких друзей положительного кристального Бакатина. Он был хорош собой, пользовался сумасшедшим успехом у противоположного пола, занимался сомнительными делами, всегда был при деньгах и в окружении многочисленной свиты. Вокруг него вились какие-то сомнительные типы, смотрящие ему в рот и готовые выполнить любое приказание. Парфенов был жутким модником и на общем сером фоне выглядел, как английский аристократ, случайно в легком подпитии забредший в портовый бар. У него всегда была лучшая одежда и дорогие американские сигареты. Он всегда заказывал лучшую выпивку и имел самых красивых женщин. Никто не понимал, чем он занимается и как зарабатывает на жизнь. Люди, знающие его, разделялись на две равных части. Одна половина искренне восхищалась им, другая люто ненавидела, равнодушных не было. Вокруг него все время возникали сплетни, слухи и домыслы. Рассказывали о какой-то несчастной девушке, дочери высокого номенклатурного работника, наложившей на себя руки из-за несчастной любви к Парфенову. Знающие люди туманно намекали на немыслимые Севины связи и влиятельные знакомства. Парфенов не пытался ни подтвердить, ни опровергнуть эти слухи — хранил молчание. Только иногда, если кто-то заводил подобный разговор в его присутствии, загадочно и многозначительно улыбался.

Дружба Севы и Бакатина была странной. Никто не понимал, что может их связывать. Они были полными противоположностями друг друга, имели разные интересы, положение в обществе и круг знакомых. Но в одном они, пожалуй, все же были похожи — оба считались первыми и лучшими в своем окружении. Впрочем, дружба их была не явной, внешне казалось, что их связывают небрежно-приятельские отношения. И даже ближайшие друзья Валентина — Груздь и Коля Мишин — не были осведомлены о том, насколько тесные отношения связывают Бакатина с Севой. На этой конфиденциальности настоял Сева, Бакатин не понимал зачем, но пожал плечами и перечить не стал: ну что ж поделать, раз у его приятеля такой бзик. Если бы Валентин оказался тогда чуть проницательней и сообразил, что происходит, если бы он был чуть меньше зациклен на себе, любимом, если бы он заметил, что Сева уже поймал на крючок Мишина, то кто знает, в каком бы направлении повернула эта история…

И еще была одна особенность. Подобные же отношения связывали Парфенова с Никитой Доморацким, еще одним недавним приятелем Груздя и Мишина.

А пока что, хоть дружба молодых людей и держалась в тайне, но Бакатин частенько бывал в компании «морально разлагающейся молодежи» и, надо заметить, получал от этого удовольствие не меньшее, чем во время комсомольских слетов.

— Знаешь, — разоткровенничался однажды Бакатин. — Я никогда не думал, что где-то существует такая жизнь. Я смотрел на своих родителей, и мне становилось жутко от сознания того, что я также могу прожить всю жизнь. Радуясь нищенской зарплате в сто двадцать рублей и покупая раз в месяц батон сырокопченой колбасы. Ходить раз в две недели в кино, встречаться с друзьями по воскресеньям, расписать жизнь на двадцать лет вперед и радоваться от возможности стабильного существования. Застрелиться можно, правда? Мне повезло, что я оказался в комсомоле, здесь совсем все по-другому. По-настоящему.

— Дело не в твоем вшивом комсомоле, — презрительно усмехнулся Парфенов в ответ.

— А в чем же? Кем я был до этого? Отличником Бакатиным? Председателем комсомольского собрания? Большая честь! А сейчас у меня есть почти все. Я многое могу и многое получаю. В чем же еще может быть дело?

— Есть такое сладкое слово — «власть». Понимаешь меня? — начал Сева, и глаза его загорелись нехорошим огнем. — Это слово делает из людей королей и слуг. Если у тебя есть власть, будь уверен, будет и все остальное. Все вокруг будут стелиться ковровой дорожкой у тебя под ногами. Сотни людей станут умолять оказать им услугу и обещать отблагодарить. Будут деньги, будет положение в обществе, будут друзья. Все будет, одним словом. Но главное не это. А знаешь что?

— Что? — прошептал Бакатин, завороженный Севиным монологом.

— Страх. Тебя будут бояться. Будут трястись при одном только упоминании твоего имени, дрожать от случайного взгляда, обращенного в их сторону.

— Так что хорошего в том, что тебя боятся? — недоумевал Валентин.

— Ох, Валя, — снисходительно улыбнулся Парфенов. — Страх — это страшная сила. Страх делает из людей рабов, безмолвное, бестолковое стадо, которое молится на тебя, подчиняется тебе, готово выполнить любое приказание. А это здорово. Но есть одна опасность…

— Какая? — Парфенов начинал пугать Валентина.

— Опасность сдать позиции, потерять контроль, упустить бразды правления из рук. Стадо не прощает своего страха. Оно почувствует твою слабость, даже минутную, и сметет с лица земли, затопчет копытами, разотрет в порошок. Так что шагай осторожно, Бакатин, потому как дело тут не в месте работы, а во внутренней силе человека, в его личностных ресурсах, магнетизме, если хочешь. Вот такая теория. — Сева дал понять, что разговор окончен.

Бакатин не до конца воспринял Парфенова, но этот разговор надолго засел в его голове. Он часто думал о нем, и мороз пробирал Валентина до костей, когда в его памяти всплывал странный горящий взгляд Севы.

Однажды Сева, прослышав про финансовые трудности приятеля, предложил Бакатину схему, простую, как теорема Пифагора, и выгодную, как патент на изобретение колеса. Всего лишь одно слово несло в себе и златые горы, и реки, полные вина. И слово это было просто и тривиально до неприличия — «фарцовка». Это было рискованно, опасно, попахивало статьей, но Валентин согласился не раздумывая, целиком положился на более опытного приятеля и приготовился быть лицом исполнительным.

Парфенов быстренько разыскал несколько единомышленников, составил из них цепочку, каждое звено в которой прочно цеплялось за следующее, но понятия не имело о других. Затем Сева определил круг клиентов и запустил механизм. Он, сначала тяжело вращая лопастями, постепенно разошелся и вскоре завертелся как бешеный.

Бакатину в этом механизме была уготована скромная, но ответственная роль. Он был винтиком, договаривающимся с проводниками поездов западного направления, водителями аэропортовских автобусов и мелкими работниками посольств дружественных нам стран. Проводники за определенную сумму пускали Валентина в вагон с иностранными туристами за пару остановок до Москвы, водители автобусов останавливали машину в пятистах метрах от здания аэропорта, давая Бакатину возможность договориться с пассажирами о покупке вещей, а посольские уборщики и электрики предлагали хозяевам выменять сигареты, зажигалки и прочую штампованную ерунду на русские сувениры. Валентин тоннами скупал матрешек, деревянные ложки, шапки-ушанки и даже валенки. Путем несложных манипуляций получал взамен их французские духи, ношеные американские джинсы, женские нейлоновые колготки и всякий западный ширпотреб. Еще двое брались за реализацию товара. Оптовых покупателей (случались и такие) каким-то образом находил сам Парфенов. А вылавливание состоятельных дамочек, охотившихся за модными тряпками, богатеньких старушек, рыскающих по магазинам в поисках подарка для любимого внука или мужа-генерала, ложилось на плечи других.

Дело было рискованное, но приносило неплохие доходы. Сева умело делил барыши, не обижая себя, но и не обделяя сообщников. Вскоре денежный поток, текущий в карманы приятелей, превратился в мощный финансовый водопад.

Был и еще один вариант получения товара. Водитель автокара, везущего багаж иностранных пассажиров от самолета в здание аэропорта, притормаживал возле чахлых кустов, его напарник молниеносным движением руки скидывал в них пару буржуйских чемоданов, и машина ехала дальше. Содержимое их опять же поступало на реализацию к Севе. Выручка делилась. Но от этого способа в дальнейшем пришлось отказаться, поскольку водители, напирая на повышенную опасность их части работы, обнаглели и стали требовать чуть ли не всю прибыль себе. Вскоре до Бакатина дошли слухи, что одного из их цепочки взяли в крупном универмаге, когда тот попытался продать женские туфли милиционеру в штатском. Пойманный за руку делец начал сдавать всех, кого знал, и молодые люди испытали несколько неприятных моментов. Они временно залегли на дно и каждый день с содроганием в душе ждали визита непрошеных гостей. Но в тот раз все обошлось благополучно, приятелей никто не побеспокоил, хотя Бакатин искренне недоумевал, не понимая, как такое могло случиться.

Сначала Валентин был предельно осторожен. Попросту говоря, он трясся каждый раз, идя на дело. Но постепенно шальные заработки и полная безнаказанность вскружили голову. Бакатин стал швыряться деньгами, носить дорогую одежду и даже подумывал о покупке автомобиля, но Парфенов отговорил его от этого шага, пригрозив лишить доли в совместном предприятии.

Валентин вновь ощущал себя королем, чувствовал незыблемую уверенность в себе и своих силах и был убежден в собственном всемогуществе. Проводил каждый вечер в ресторанах в компании сомнительных приятелей и девиц, перестал появляться в институте, а отметки за зачеты и экзамены выменивал на кубинский ром и французскую косметику.

Предусмотрительный и расчетливый Парфенов не раз предупреждал друга о возможных последствиях, но тот только отмахивался от ненужных ему советов и размахивал в воздухе красной корочкой райкома комсомола.

Но однажды произошла катастрофа. В валютном магазине Бакатина, расплачивающегося долларами за японский транзисторный приемник, окружили какието люди, заломили руки, надели наручники и отвезли в отделение милиции.

Там молодой и индифферентный следователь с блеклыми рыбьими глазами бесцветным голосом пообещал засадить его на много-много лет за незаконные операции с валютой и спекуляцию. Он долго и монотонно рассказывал Бакатину о всех прелестях, ожидавших того в дальнейшем, запугивал, угрожал, уговаривал сознаться во всем. Валентин молчал. Но вовсе не из-за чувства порядочности, не позволяющего продать друга. Просто на Бакатина напал какой-то животный ужас, в голове помутилось. Он не понимал смысла вопросов, физически не мог говорить и даже свалился в обморок.

Удостоверение комсомольского работника, изъятое у Валентина вместе с остальными личными вещами, не произвело никакого впечатления на работников органов правопорядка, и запуганный, трясущийся Бакатин, пребывавший на грани помешательства, провел бессонную ночь на каменном полу тюремной камеры. Он даже не мог представить, что случится с ним дальше, и почти был готов к самоубийству. Мысленно он уже прощался с беззаботной жизнью, предвкушал позор, ногтями царапал в отчаянии кирпичную стену своей темницы, скулил, и по его небритым щекам текли крупные мутные слезы.

С утра молодой лейтенант снова проводил Валентина в кабинет следователя. Теперь Бакатин был готов рассказать все, надеясь на послабление в наказании за чистосердечное признание. Но следователь, мрачно улыбаясь одной стороной рта, вернул молодому человеку его вещи, дал расписаться на какой-то бумаге и… отпустил на волю.

Во дворе Бакатина встретил жизнерадостный Сева.

— Ну что, Валька, предупреждал я тебя? — спросил он, глубоко затягиваясь сигаретой и засовывая пачку «Мальборо» в карман роскошного вельветового пиджака.

— Что теперь будет? — прошептал посеревший от страха и переживаний Валентин.

— А что будет? Умнее, надеюсь, станешь.

— Со мной что теперь будет? Почему меня отпустили? За мной будут следить?

— Вот параноик! — расхохотался Парфенов. — Успокойся, все в ажуре. Я обо всем договорился.

— Но как? — прохрипел ошеломленный Бакатин.

— Люди гибнут за металл, — оперным голосом пропел Сева. — Заплатил я им очень много денег. Ты себе даже представить не можешь, насколько много.

— С-с-спасибо, друг. — Валентин был готов ползать на коленях перед своим спасителем. — Век не забуду. Я тебе отдам все до копейки, да я по гроб жизни тебе обязан…

— Молчи, — резко перебил его Парфенов. — И запомни: денег мне твоих не надо, не нуждаюсь. Но, возможно, придет день, и я от тебя потребую одну услугу в счет оплаты долга. Договорились?

И Бакатин часто закивал, демонстрируя полную готовность выполнить все, что прикажет его лучший друг.

21

— Знаете, что такое одиночество? — сказал Мишин Денису Грязнову.

— Ну… в вашем случае это, наверно, страх, — предположил Денис.

Мишин отрицательно покачал головой.

— Я уже устал бояться. Нет. Настоящее одиночество? Это когда вы всю ночь говорите сами с собой, и вас не понимают… Я потерял сам себя. Пора возвращаться.

Николай Мишин оказался первым человеком, решительно опознавшим портрет убийцы Бакатина. Это был Всеволод Парфенов по прозвищу Князь Монако. С некоторым, впрочем, сомнением это подтвердила и Людмила Романова. Она, в частности, сообщила, что мужчина на портрете чертами лица похож на того двадцатилетнего парня, в которого она была некогда влюблена и который давно уже исчез из ее жизни. Еще Парфенова мог бы опознать покойный Груздь, пожалуй, он да Мишин — только два человека, не считая также покойного авторитета Маркиза, в последние годы знали о редких визитах Парфенова в Москву и были тому свидетелями.

Лада стояла в Шереметьеве у стойки, за которой должна была начаться регистрация на ее рейс. Когда Денис отлучился за минеральной водой, у нее в кармане ожил мобильный телефон. Лада не хотела сейчас ни с кем разговаривать, но, глянув на определитель номера, увидела, что это звонит высокое начальство — Кэт Вильсон. Вздохнула и включила клавишу «talk». Впрочем, не пожалела, хорошо знакомый голос мигом ее взбодрил:

— Лада, детка, я очень виновата перед тобой…

Лада ушам своим не поверила, ничего подобного ей прежде слышать не приходилось.

— Кэт, ты… здорова?!

— К сожалению. Лучше бы эти сволочи на меня напали!

— Ничего не понимаю.

— Это все этот мерзавец Чак!

— Да о чем ты говоришь?!

— Чак стучал обо всем, что у нас происходит, русским мафиозо — лично Барсу, то есть Сванидзе. А уж тот кому — одному богу известно… Но мы взяли гада за задницу, я лично из него все дерьмо выбью!

«Ах вот оно что, — подумала Лада. — Вот откуда китайцы на балконах заводятся… Ну и, положим, кому стучал Барс, известно уже не одному богу…»

История «русского» кокаина

В Генеральную прокуратуру России. Старшему следователю Управления по расследованию особо важных дел государственному советнику юстиции 3-го класса Турецкому А. Б.

1. Валентин Бакатин, в отличие от своих приятелей, гораздо раньше выяснил, что честный труд в родном отечестве плохо способствует накоплению капитала. В какой-то момент он решил рвануть на Запад, в Соединенные Штаты. Но как русскому мужику да еще с изрядным комсомольским прошлым это сделать? Оказалось, что возможности есть. И самая надежная из них — женитьба. Но не просто женитьба, а брак с лицом еврейской национальности. Таким лицом оказалась школьная подруга Наталья Фейгина, которая давно уже по нему сохла. Несмотря на бурный роман с Майей Рогачевской, Бакатин оперативно оформил брак с Фейгиной. Рогачевская была дочерью генерала армии в отставке, но времена, когда это имело определяющее значение, безвозвратно ушли, теперь гораздо уместнее оказалось жениться на еврейке — не как на женщине, а как на средстве передвижения.

Он знал, что родители Фейгиной давно уже подали прошение в американское посольство. И он не ошибся в своих расчетах. Через полгода пришло разрешение на эмиграцию: благо основания были, родной брат отца Фейгиной уже больше десяти лет проживал в Нью-Йорке.

Перед отъездом Бакатин сказал своим друзьям Груздю и Мишину, что никогда не забудет о них, в том числе и когда будет искать новые пути к обогащению. И это были не просто слова. Он ехал на Запад не так как многие другие, а будучи оснащенным оригинальной идеей, которая и должна была позволить им всем навсегда забыть про деньги. Бакатин не все рассказывал друзьям, они не знали, что уже некоторое время он был связан с мытищинской преступной группировкой, во главе которой стоял таинственный и неуловимый, правоохранительными структурами почитаемый за несуществующего Князь Монако, а на самом деле вполне реальный человек, выходец из все той же тайнинской школы номер одинадцать — Всеволод Парфенов. В российских правоохранительных органах не верили в то, что Князь Монако реально существует. И немудрено! Никто никогда не был знаком ни с ним, ни с тем, кто напрямую работал на него. Все каким-то непостижимым образом осуществлялось через посредников, которые никогда потом не появлялись снова. Кто угодно мог работать на Князя Монако! В этом его сила. Выдающаяся хитрость дьявола заключалась в том, что он убедил всех в своей нереальности.

Вероятно, доверенным лицом Князя Монако в России был криминальный авторитет Сергей Молчанов по кличке Маркиз. Именно ему было поручено организовать убийство американской полицейской, отправившейся в Москву разматывать клубок русской наркомафии. Маркиз не справился с этим заданием и поплатился за это жизнью.

Валентин Бакатин, по всей вероятности, в свою очередь не знал того, что его приятели Мишин и Груздь были в долгу у Парфенова не меньше, чем он сам. Впрочем, все эти так называемые долги были подставкой, хорошо спланированной Парфеновым. Едва ли Бакатин, Груздь и Мишин в самом деле были ему серьезно обязаны, но Парфенов, умевший приобретать власть над людьми, убедил их в этом.

Сразу же по приезде в Нью-Йорк Бакатин принялся исполнять инструкции Князя Монако. Оказалось, что в США и Канаде уже действует хорошо организованная и отлаженная сеть по распространению наркотиков. Сеть эту создали бывшие советские эмигранты. В синдикате были и русские, и украинцы, и евреи, и армяне, и многие другие выходцы из бывшего СССР. Тщательно следуя рекомендациям Парфенова, довольно быстро Бакатин стал в этой системе важным человеком. С Фейгиной не разводился, ее большая интеллигентная семья была для него неплохим прикрытием. Он открыл ресторан русской кухни «Три медведя», и это была его легальная деятельность.

Легенда оказалась столь натуральной, а дела свои Бакатин вел столь искусно, что нью-йоркскому полицейскому Департаменту долгое время не было до него никакого дела. Заинтересовались им, лишь когда в его ресторане «Три медведя» побывал Эдуард Георгиевич Сванидзе, известный также под кличкой Барс, являвшийся доверенным лицом русской мафии в мафии итальянской. С некоторого момента встречи Бакатина и Сванидзе стали носить регулярный характер. Тогда ФБР взяло его в разработку и через некоторое время передало полицейскому департаменту. Но, разумеется, теперь уже очевидно, что Бакатин никогда не был крестным отцом русской мафии. Хитрый и дальновидный Парфенов с самого начала сделал его надводной частью айсберга.

С начала девяностых годов Бакатин стал часто бывать в Москве и, помимо того, что конечно же общался с друзьями, возобновил роман с Майей Рогачевской.

2. «Ботаник» Коля Мишин еще школьником в конце семидесятых годов ездил в «Артек», где ребят возили на экскурсию в Сухумский ботанический сад. Там, когда экскурсовод показывал кусты южноамериканского растения кока, Коля стащил несколько красноватых костянковидных плодов, привез их в Москву и посадил в горшочек. А плоды взяли и проросли. С этого, пожалуй, все и началось.

Мишин увлекся ботаникой, стал разводить кусты у себя на даче, на зиму их, конечно, выкапывая и перевозя домой. Потом ему попалась под руку самиздатовская машинописная рукопись, где Мишин с огромным интересом прочел следующее:

«В горном массиве Анд в Перу и Боливии растет невысокий (до 4 метров) кустарник, который называют деревом или кустом коки (Eryhoxylum coca). Из молодых листьев этого растения и получают сильнодействующий наркотик-стимулятор — кокаин, история которого уходит своими корнями в глубокую древность.

Кокаиновый куст с любовью изображен на гербе Перу и Боливии. Местные жители — инки и их исторические преемники — веками жевали листья «священной» коки. Помимо жевания листья заваривали и как чай. Именно кокаиновый чай матедекока советуют пить для привыкания к высокогорью, ведь в самом по себе листе коки содержится весьма незначительное количество этого наркотика, приблизительно 1,3 %.

Первые сведения об этом растении проникли в Европу еще в 1499 году, когда европейцам стало известно, что индейцы жуют листья коки, прибавляя к ним немного золы или извести, или употребляют их в пищу в толченом и смешанном с пережженными раковинами виде. Этим вызывалось сильное нервное возбуждение, позволяющее индейцам легко переносить громадные переходы по горным дорогам.

Европейские врачи впервые обратили на коку свое внимание, когда австрийская кругосветная экспедиция на «Наварре» привезла в Европу значительные количества листьев этого растения.

В 1859–1860 годах Альберт Ниманн выделил из листа коки алкалоид кокаин и установил его структуру, а в 1878 году американский врач Бентли попробовал использовать кокаин в качестве заменителя для борьбы с морфинизмом. Но такое «лечение» превращалось в новый порок — кокаинизм, а иногда больные становились двойными наркоманами — морфинизма и кокаинизма. Так появилась новая разновидность наркомании, более опасная и тяжелая, чем та, с которой велась борьба. В химии делались попытки устранения вредного действия кокаина путем изменения его структуры. Но пока шли поиски «неядовитого» кокаина, число его жертв возрастало.

Действие кокаина на психику и жизненно важные центры вызывало большой интерес у многих представителей медицинского мира, в том числе у психиатра Зигмунда Фрейда. Сейчас Зигмунд Фрейд всем известен как основатель психоанализа, однако его первый труд был посвящен именно кокаину.

Фрейд попробовал кокаин на себе в 1884 году и понял, что нашел просто удивительное вещество. В своей первой крупной публикации «О коке» он пропагандировал кокаин как местное обезболивающее, лекарство от депрессии, несварения желудка, астмы, неврозов, сифилиса, наркомании и алкоголизма. Он также полагал, что кокаин усиливает сексуальность.

Однако, продолжая исследования действия кокаина на себе, довольно скоро Фрейд почувствовал то разрушительное действие, которое он оказывал, и уже в последующих статьях энтузиазм в отношении кокаина у него исчез полностью.

Но было уже поздно. В восьмидесятых годах XIX века началась кокаиновая эпидемия. Тогда кокаин часто прописывали врачи, в аптеках без рецепта продавались запатентованные лекарства, содержащие его, а вино из коки «Мариани» стало рекордсменом по объему продаж в Европе.

Кокаин быстро пробрался в музыку и литературу: он придавал Шерлоку Холмсу бодрость и улучшал его дедуктивные способности. Стивенсон лечился кокаином от туберкулеза. Прекрасные отзывы о кокаине давали Томас Эдисон, Жюль Верн, Эмиль Золя, Генрих Ибсен и президент Грант.

Ораторы, певцы и актеры обнаружили, что вино из коки прекрасно укрепляет голосовые связки. Атлеты, бегуны и бейсболисты на собственном опыте убедились, что употребление коки как до, так и после соревнований придает силы и энергию и заметно снижает усталость. А пожилые люди узнали, что это самое надежное возбуждающее средство, лучшее из известных. Естественно, с такой рекламой кокаину нетрудно было стать популярным.

Во время Первой мировой войны все фармацевтические фабрики, как России, так и Европы, были завалены заказами на кокаин, исходившими из армейских частей. В самые первые дни войны полевые и гарнизонные врачи стали активно использовать в качестве обезболивающего при ранениях морфин. Но позже вслед за морфиновой ломкой приходило состояние болезненной апатии, с которым и боролись при помощи кокаина.

С фронта и из тыловых госпиталей, а также со складов фармацевтических фабрик и лабораторий кокаин попал в города, где он моментально расходился среди штатских любителей. В России в это время действовал сухой закон, водка и самогон были малодоступны, и тогда москвичи и петроградцы нашли прекрасную замену алкоголю в виде этого недорогого на первых порах порошка…»

Юному исследователю Мишину очень нравилось экспериментировать с домашними кустами коки, заваривать чай и даже самому пытаться получить чистый кокаин, но тогда он для этого был еще слишком мал.

Родители Коли Мишина отправились на два года в Йемен повышать квалификацию местных врачей, и почти год Коля прожил в Йемене, где, естественно, не забыл свою ботаническо-садоводческую деятельность с кустами коки. На его удивление, в горных районах страны климат вполне подошел для кустов коки, и они принялись бурно расти, опять же не без участия юного ботаника-новатора.

Начитавшись об опытах с генетикой, Коля решил облучать рентгеновским аппаратом как сами молодые растения, так и их плоды в рентгеновском кабинете больницы имени Советско-йеменской дружбы, благо его отец-рентгенолог не имел от сына больших секретов и не запирал рентгенкабинет.

Некоторые растения гибли, но некоторые стали интенсивно развиваться, и в них существенно повысился уровень алкалоидов, в том числе и кокаина, что поначалу Коля явно чувствовал на себе (только через годы его предположения подтвердились химическими анализами, содержание кокаина в листьях повысилось до 2,3–2,6 %).

3. Но лишь когда Мишин столкнулся со всесильным Севой Парфеновым и был вынужден выплачивать ему долги, только тогда ему и пришлось вплотную заняться оставленными в Йемене и благополучно растущими кустарниковыми рощицами. Произошло это, впрочем, далеко не сразу, а лишь по окончании Мишиным института, к каковому времени Парфенов методично подготавливал почву. И в 1986 году Парфенов вместе с Мишиным отправились в Йемен, и через восемь месяцев почти все было поставлено на промышленную основу.

Йемен — самая населенная и самая бедная страна Аравийского полуострова. Соседствуя с богатейшими нефтяными монархиями, он давно стал поставщиком рабочей силы в эти государства. До сих пор в Йемене свято хранятся обычаи старины: дома строят согласно проектам двухсотлетней давности и одеваются и едят йеменцы так же, как несколько столетий назад, и эта живучесть традиций вызывает подлинное удивление.

В этой стране жители оказались поголовно вооружены не только джамбиями — длинными кинжалами в ножнах, предназначенными совсем не для нарезания хлеба, а исключительно для того, чтобы пронзить сердце врага, — но и всем чем угодно (на шестнадцать миллионов жителей приходится пятьдесят миллионов автоматов, винтовок, пистолетов и пулеметов), таким образом каждый крестьянин является свободным средневековым воином.

В Йемене сугубо традиционная архитектура: обыкновенные крестьяне живут в громадных домах-крепостях, возносящихся над горными долинами, где узкие лестничные марши, окна с витражами и непременная длинная комната для приема гостей и жевания ката — растения, вызывающего легкий кайф, сродни наркотическому. Для жевания ката здесь алюминиевые плевательницы, высокие наргиле (кальяны) посреди ковра (кат в стране курят и жуют всегда и всюду, буквально в каждом доме!).

Но едва только йеменцы попробовали листья коки, а через какое-то время и сам кокаин, как верность традициям мгновенно стала забываться. И многие крестьяне за один американский доллар в день с радостью кинулись возделывать уже не свои скудные поля, а выращивать листья коки, к тому же жевание кокаиновой пасты, смешанной с катом, вызывало куда более мощное экстатическое воздействие, чем просто кат. Женщины и дети собирали молодой лист коки в большие мешки. Каждый член семьи, проработав от рассвета до заката, собирал за день до двадцати пяти килограммов сырого листа. Но после просушки на солнце этот вес сокращался до десяти кило. Сушеные листья обрабатывали щелочным раствором извести или поташа, в результате чего из листа выделяли четырнадцать алкалоидов. И один из них кокаин.

Если обычно кокаин нюхают, то йеменцы, не желая нарушать традиции, почти все поголовно стали жевать его с катом и реже курить.

Практически весь горный Йемен покрыт древними неприступными крепостями. В одной из таких крепостей и была сооружена Парфеновым и Мишиным оснащенная по последнему слову техники лаборатория по производству кокаина.

Из Йемена кокаин переправлялся в Россию под видом «черепицы для крыш» в пятитонных контейнерах, причем ни разу еще не было прокола, так как в Одесском порту контейнеры всегда встречали «наши» таможенники, находящиеся на финансировании у Парфенова. Далее черепица вагонами ехала в подмосковные Мытищи, разгружалась на складах полимерной фабрики под названием ЗАО «Матрешка». Черепица осторожно разбивалась, и изнутри вынимались пластиковые пакетики с белым порошком, и далее этим порошком заполняли канистры, расположенные в нижнем основании больших пластмассовых матрешек (необходимые для устойчивости фигур) и медведей, которые пользовались большим успехом в Европе. Парфенов знал, что в Мытищах его никто не тронет. С кокаином он вообще попал в десятку. К середине девяностых годов, то есть к тому моменту, когда Князь Монако развил свое предприятие на полную мощность, именно кокаин стал наиболее популярным наркотиком в Европе и особенно в Великобритании.

Какая же роль отводилась в этой схеме остальным участникам? Груздь, закончивший Плехановский институт и формально имевший финансовое образование, стал генеральным директором ЗАО «Матрешка». А Мишин, незаурядный химик, осуществлял сугубо научное руководство.

Но тут вдруг появилось непредвиденное препятствие. Парфенов и Бакатин, естественно, всегда «катили пробные шары» — первые партии матрешек, ванек-встанек и медведей отправляли фурами в Париж, Марсель и самолетом в Нью-Йорк, но без кокаина в медвежьих нижних лапах, а заполняли их пластмассой, идентичной по удельному весу с весом кокаина. И Нью-Йорк определенно давал сбой: таможня и первую, и вторую, и третью пробную партию матрешек выборочно проверяла на наличие внутри них чего-либо недозволенного к ввозу в Штаты. Зато Париж принимал «игрушки» с распростертыми объятиями.

Решено было переправлять пластмассовые скульптуры в Марсель, где круглые пластиковые канистры с порошком изымались из днища тех же матрешек и грузились на зафрахтованную прогулочную яхту, которая уходила далеко в океан. (Опустошенные же матрешки и мишки кое-как запаивались и продавались за бесценок, а чаще их просто отвозили на сожжение на мусорный завод.)

В квадрате таком-то в определенные часы всплывал радиобуй, на зов которого на всех парах летела яхта. Затем возле радиомаяка всплывала старая советская подводная лодка. (Зарплата нанятого отставного капитана, командовавшего подлодкой, и семерых ее матросов составляла соответственно сто и шестьсот долларов в месяц.) За один рейс подлодка перевозила минимум двенадцать, максимум шестнадцать тонн кокаина.

Обходя пути торговых кораблей (в соответствии с договоренностью Министерства обороны России с Пентагоном о том, что данная учебная подлодка будет находиться в таких-то квадратах и в такое-то время), она спокойно плыла к берегам Америки, где ее уже ожидала подобная марсельской прогулочная яхта, принадлежащая известному американскому художнику, который писал портреты президентов и артистов и был вне всяких подозрений. Художник не знал ничего про наркотики, он просто временами сдавал свою яхту в аренду, когда это надо было одному хорошему русскому парню Бакатину, заказавшему ему написать свой безумно дорогой портрет.

И все же, что наверняка проходило в Европе, могло не сработать в Соединенных Штатах, а точнее, с их дотошной таможней. Нужен был более надежный способ транспортировки наркотиков. И в середине девяностых годов он был создан. В фармацевтическом цеху группа энергичных фармацевтов под руководством Мишина преобразовывала продукцию из порошка в таблетки серого цвета, которые загружались в пресс-формы. Вес шел на тонны. Вот это уже было ноу-хау Парфенова, о котором преступный мир еще не слыхивал.

4. Пресс-форма — специальный автомат, предназначенный для изготовления пластика, синтетических изделий и полиэтилена. В пазы этой формы запрятывали шестьдесят килограммов кокаина. Придуманный Мишиным способ был довольно изящным, поскольку полиэтилен надежно защищал кокаин от собак-ищеек, а также от просвечивания спецаппаратурой в аэропортах. Оттуда в контейнерах с различными агрегатами, аппаратами и машинами, предназначенными для экономики Румынии, кокаин попадал в Бухарест, где постоянно находился представитель преступного сообщества, а в миру — торговый атташе российского посольства Никита Доморацкий. Через подставное лицо Доморацкий владел в Румынии частной авиакомпанией, самолетами которой переправлял кокаин в Штаты в том же виде и даже с тем же сопутствующим грузом, который по документам теперь уже проходил как цветной металлический лом, что обещало режим наибольшего благоприятствования для ввоза в США. Теперь уже прибыли пошли совершенно иного порядка. Впрочем, это изменение Мишин с Груздем не слишком на себе ощутили. По признанию Мишина, его годовой доход составлявший в начале девяностых триста — четыреста тысяч долларов, если и вырос, то не перевалил за отметку в полмиллиона.

А вот Бакатин, который не мог светиться нахлынувшим богатством в США, на вырученные деньги приобрел недвижимость в Испании. Парфенов, по неподтвержденным пока данным, — на Антильских островах и в княжестве Монако. Все шло гладко, по накатанной колее, пока все участники черного бизнеса получали свои дивиденды, но в конце концов, как водится, возник конфликт. По утверждению Мишина, в общем виде, всю концепцию Йемен — Мытищи — Нью-Йорк придумал и разработал Бакатин, и он справедливо требовал от компаньона — Князя Монако — свою долю глобальной прибыли — около трехсот пятидесяти миллионов долларов. Мишин и Груздь поддержали Бакатина, полагая, что их дружба с ним перевешивает их давние долги Парфенову. Они посчитали, что заработали достаточно, чтобы спокойно существовать, и решили отказаться от работы на мафию. Этого Парфенов, Сванидзе и Доморацкий стерпеть не могли. В адрес Мишина и Груздя посыпались угрозы. Фирма «Матрешка» стала напоминать растревоженный улей.

Впрочем, весь этот скандал в благородном семействе случился, так сказать, заочно. Ни Мишин, ни Груздь, в отличие от Бакатина, много лет не видели Парфенова, который жил преимущественно в Европе.

И вот в середине октября 2002 года старинные приятели Парфенов и Бакатин договорились разрешить конфликт при личной встрече, для чего Парфенов даже прибыл в США, правда, американская эмиграционная служба не зафиксировала въезд в страну человека с таким именем. Но очевидно, что для преступника подобного масштаба и размаха пересечь границу было делом техники. И 21 октября на станции «Таймс-сквер» Валентина Бакатина столкнул под поезд человек с внешностью Всеволода Парфенова. Свидетель этого преступления, Григорий Грингольц, взят под охрану Национальной программой защиты свидетелей.

В Нью-Йорке арестован Эдуард Сванидзе, являвшийся доверенным лицом Парфенова в итальянской мафии, а несколько лет назад возглавлявший русских боевиков. Также арестован и уже дал первые показания полицейский Чарльз Харрис, снабжавший информацией Эдуарда Сванидзе. Именно через него Парфенову в конечном итоге стало известно, что нью-йоркский Департамент полиции направил в Россию своего человека.

В деле, которое предстоит вам расследовать, господин Турецкий, остается много белых пятен. Кто устроил взрыв в Шереметьеве, в результате которого погиб Виктор Груздь и был ранен Николай Мишин? Кто взорвал криминального авторитета Молчанова? Кто организовал гибель фармацевтов и инженера из ЗАО «Матрешка»? Ясно лишь, что все это звенья одной цепи, которая могла привести к вдохновителю и организатору производства русского кокаина — Всеволоду Парфенову. Вот кто теперь должен находиться у вас на прицеле. И пусть Парфенов знает, что фантом, за которым он скрывался столько лет, призрак Князя Монако, больше не будет слепить глаза сыщикам и следователям, ибо он материализовался, теперь он как человек-невидимка, который все еще прозрачен, но уже ранен и оставляет кровавые следы.

Нью-йоркский департамент полиции.

St. Lada Panova

Эпилог

В конце ноября 2002 года возле дома генерала Рогачевского на Николиной Горе остановилась черная «Волга». Из нее вышел офицер в странной форме с золотыми галунами. Он представился… фельдъегерем, доставившим генералу Рогачевскому «срочное донесение из Кремля». Охранники Рогачевского Алексей и Василий сперва даже растерялись от такой наглости. Но потом все же тщательно проверили у «посланца Кремля» документы и, посовещавшись, доложили-таки своему патрону. Тот выскочил из дома, несмотря на нешуточный мороз, в легком спортивном костюме, держа в руках подарок дочери — роскошный карабин с инкрустацией и чеканной вязью — и со словами: «Второй раз на понт не возьмете, сукины дети!!!» выстрелил в сторону фельдъегеря, не целясь. Видимо, последнее обстоятельство фельдъегеря и спасло. Пуля попала в боковое стекло «Волги».

Охранники Рогачевского, зная крутой нрав генерала, молча попадали на землю. Обалдевший фельдъегерь успел все же запрыгнуть в машину, которая немедленно рванула с места. А генерал побурчал несколько минут, потом почесал затылок и вдруг, почувствовав прилив хорошего настроения, позвал обоих бойцов в дом — пить глинтвейн.

Полтора часа спустя, когда под душевный разговор за жизнь (футбол, чеченцы, американский президент, Саддам Хусейн, мать его, наш президент, снова футбол) выпито было всего едва ли две бутылки, в доме раздался телефонный звонок. Трубку снял Василий и через несколько секунд молча передал ее генералу. Рогачевский, полагая, что звонит дочь, на которую он был в тот день сердит за какую-то вчерашнюю мелочь (какую, к сожалению, забыл, и это сердило вдвойне), трубку взял неохотно. Оттуда, впрочем, послышался незнакомый мужской голос:

— Генерал Рогачевский? Одну секунду, сейчас с вами будут говорить.

И спустя несколько мгновений раздался другой голос, знакомый очень хорошо, слишком часто Рогачевский слушал его по телевизору, чтобы не узнать, — голос, знакомый миллионам его соотечественников. Голос у этого человека был еще вполне молодой, доброжелательный, даже мягкий, но вместе с тем излучающий недюжинную силу и непреклонную волю.

— Магнит Игнатьевич? Что же вы моих сотрудников так горячо встречаете? Значит, есть еще порох? А ведь они так толком и не успели вам сообщить… Я намерен создать консультативную группу при Президентском совете из старых, опытных военачальников и хочу, чтобы возглавили ее именно вы. Что скажете?

Примечания

1

1 См.: Незнанский Ф. Выбор оружия. Роман. М., 2001.

2

2 См.: Незнанский Ф. Поражающий агент. Роман. М., 2002.

Content

Фридрих Евсеевич Незнанский
Славянский кокаин

Пролог

Часть первая Путешествие из Нью-Йорка в Москву

Часть вторая В поисках следов фантома

Часть третья По следам фантома

История «русского» кокаина

Эпилог

Примечания