Фридрих Евсеевич Незнанский

Мировая девчонка

Пролог

ВОЗВРАЩЕНИЕ

Раздавливая в кровь губы убийце, Турецкий вогнал ему по самую глотку ствол пистолета. Осталось только нажать на спусковую скобу, и тогда плешивый, словно обтянутый пергаментом череп разлетится во все стороны липкими ошметками, от которых потом не отстираешься. Он взглянул в глаза лежащего на полу уголовника. В них уже не было жизни, животный ужас затянул их красной пеленой. Турецкий не бывал на бойнях и свиней ни разу в жизни не резал собственноручно, но, показалось, что именно так выглядит взгляд скотины, над которой навис нож забойщика.

Стрелять уже не было нужды, этот ублюдок, валявшийся навзничь на янтарно-желтом полу и судорожно прижимавший левой рукой к груди простреленную кисть правой, пятная рубашку, был самым натуральным живым покойником. Нет, он дышал, делал судорожные движения горлом, но жизни в нем не осталось — только безумный страх буравящей его горло смерти. Даже лютая ненависть исчезла, с которой он только что безрассудно расстрелял целую обойму в неуловимого «следака». Давно знал Турецкий, что эти «отмороженные» убийцы на самом деле больше всего боятся собственной смерти, и — вот оно, лишнее подтверждение. Он рывком, с хрустом зубов, выдернул ствол из его рта, перешагнул через лежащее тело и пошел навстречу полицейским, чтобы отдать им оружие вместе с поверженным преступником и забрать у забавного помощника адвоката свою обувь.

Этому молодому Димитрасу наверняка не приходилось бывать в подобных переделках, и его водянистые глаза с розовыми веками и ресничками альбиноса смотрели с испугом, но и с почтением. И такой торжественный момент определенно требовал какого-то значительного резюме. Но на ум Александру Борисовичу не приходило ничего, кроме давней реплики старого друга, бывшего генерала милиции Славки Грязнова: «И кто ж тебя, Саня, научил стрелять в живых людей?» Ответ был очевиден: «Ты, друг мой…» И поскольку ничего иного в голове не нашлось, Турецкий повторил известное, приноравливаясь к ситуации:

— Постарайтесь, молодой человек, никогда не стрелять в живых людей, даже таких… Это до рвоты противно…

И прочитал одобрение в глазах шефа этого Димитраса, самого господина адвоката, бывшего, кстати, следователя по особо важным делам — давно, еще при Советской власти.

У Александра Борисовича было действительно противно на душе. Но не оттого, что не пристрелил мерзавца, убийцу, не разнес вдребезги его поганый череп, а потому что и не смог бы его пристрелить как последнюю собаку, выплеснув из себя всю ненависть к нему, хладнокровному сукиному сыну.

Ну, вот и закончилось…

Колеса поезда отстукивали ночную ритмику дороги, складывая необязательные слова в строчки позабытых детских стишков, звякала пустая чашка, елозя по блюдцу, и всхрапывал сосед. За окном медленно светлело. А Турецкий так и не смог заснуть. Перед глазами то и дело возникала одна и та же картинка: лежащее на цинковом столе тело женщины с темно-сизыми вмятинами на шее, у горла, — следами пальцев ее безжалостного душителя. Женщина была поразительного, снежно-розового цвета, как на полотнах импрессионистов. Кажется, он ей так и сказал: что-то о Ренуаре… Она смеялась… Нет, кожа ее приобрела уже неживой, будто искусственный, серо-голубоватый, холодный оттенок. Но ритуальная служба постаралась женщина в белом венце показалась ему уснувшей принцессой из сказки. Он заметил, что избегает называть ее по имени, будто, если оно прозвучит, женщина умрет окончательно — и в памяти. А так она еще жива… она где-то затерялась, отстала… Наверное, пусть так и будет, пускай и Елена Георгиевна тоже поверит, что ее расставание с дочерью ненадолго, и это придаст ей хоть какие-то силы. Остаться совершенно одинокой в ее возрасте… Увы, и это тоже жизнь…

Уголовное преследование в отношении Александра Борисовича Турецкого, подозревавшегося в убийстве гражданки Латвии, прекращено в связи с задержанием подлинного убийцы. Сам же и вычислил, сам и задержал. А на душе все равно погано. Словно несуществующая вина по-прежнему не отпускала. Так нередко случается: пуля, метившая в тебя, убила невинную женщину. И только потому, что она оказалась рядом. Есть тут твоя прямая вина? По большому счету, конечно, есть. Да вот только кто, кроме тебя самого, и предъявит тебе этот счет?…

— Ну, все, — сказал себе Турецкий, — хватит. Надо кончать с самоедством. Ни к чему хорошему не приведет… Интересно, чем сейчас заняты ребятки?

За «латвийскими хлопотами» у него совершенно вылетели из головы текущие проблемы охранно-розыскного агентства «Глория», оперативным сотрудником которого он имел честь состоять. И Александр Борисович решил, что прямо с вокзала он отправится не домой, чтобы «обрадовать» своим появлением супругу Ирину Генриховну, — что уж, совсем она разве не догадывается, откуда и по какой причине возникло подозрение у следственных органов относительно ее благоверного? — а сначала заехать в агентство, чтобы сходу «озаботиться» именно проблемами. Когда голова занята чем-то действительно важным, легче оперировать полуправдой, хоть и в малой степени, однако все же обеляющей тебя. Но оправдываться, придумывать несуществующие аргументы в собственную защиту все равно, видно, придется, покорно размышлял Турецкий, не уставая верить в то, что за годы совместной супружеской жизни подобные ситуации наверняка уже настолько надоели Ирке, что однажды она просто прекратит обращать внимание на кобелиные выходки мужа. Тем более что они никоим образом не наносят урона семейной жизни. Если ее без конца не будоражить подозрениями. Нелепыми, разумеется. И бездоказательными… Ну мало ли, что своими глазами видела?! Вон чего на заборе, как говорится, хулиганами написано! А там — дрова. Или почти по Козьме Пруткову. Если на клетке с тигром написано: жираф, или какой-то другой зверь, то — чего? Правильно, не верь глазам своим. Что, не так? Ах, не совсем так? Ну и какая, в сущности, разница?! Ирка, давай не будем мелочиться!.. Как легко и просто наедине с самим собой разрешаются любые конфликты!..

Он открыл дверь своим ключом и сразу унюхал чудный аромат свежезаваренного кофе. Да неужто Алевтина!.. Нет, в такую рань? А ведь, похоже, малость соскучился по этой чертовски заманчивой девчонке! И тут же одернул себя: нельзя же так, в самом деле! Только что фактически дал себе слово…

И Турецкий вздохнул с некоторым облегчением: соблазна на месте еще не было. За столом у телефона сидел озабоченный Плетнев и с удивлением разглядывал «явление важняка народу».

Несколько минут ушло на разглядывание, взаимные приветствия и приготовление следующей партии кофе.

— Что так рано? — перешел к текучке Турецкий.

— Элка звонила домой вчера поздно вечером… Очень волновалась, а я мотался весь день и мобильник здесь забыл. Вот жду теперь, как договорились. Чего-то у них там опять…

Вообще-то Элку звали изысканно — Элеонорой Владиславовной, это уж в процессе знакомства произошло упрощение. Вполне естественно, что произнесенное полностью имя-отчество этой восхитительно зрелой во всех отношениях дамы нередко вызвало в воображении некоторых ее легкомысленно настроенных собеседников смутные видения из истории польского королевского двора с его величественными полонезами и стремительными мазурками, сиянием шитых золотом мундиров и шикарными кринолинами высокородных пани. Но Элка была заместителем директора небольшой кондитерской фабрички, и главное достоинство этого предприятия заключалось не только в отменном качестве ее пирожных-мороженных, но и в том, что само предприятие до сих пор находилось в пределах Садового кольца и стоимость земли под ним исчислялась длинными нулями. Был уже наезд, активно поддержанный решительными мальчиками из вневедомственной охраны, явно соблазненными обещаниями будущих инвесторов, однако до решающей битвы дело не дошло. «Глория» по слезной просьбе коллектива, в ту пору возглавляемого исполнявшей обязанности руководителя «пани Элеонорой», вмешалась в конфликт, и после этого «вмешательства» даже у господ «вневедомственных» ментов неожиданно проснулись и совесть, и гражданская позиция.

А что, и так случается, ничего тут особенного и нет — ну, такого, чтоб из ряда вон. Главное, все надо поспевать делать вовремя. Ах, как Элка была благодарна! Она б и не так еще отблагодарила, кабы сыщики оказались податливей на ее чары. Но директор агентства, женатый Сева Голованов, на которого и собиралась пасть, в первую очередь, горячая благодарность «ясновельможной пани», оказался до тупости упертым в своих жизненных принципах, от которых сам же и страдал, и неудавшаяся попытка скороспелого сближения закончилась между ними более чем устойчивой дружбой. К вящему удовольствию сотрудников агентства. Ибо Элкины «кондитерские сладости», отдаленно напоминавшие те самые гусарские мундиры и кринолины, нередко украшали с тех пор «чайный» стол агентства «Глории» по пятницам.

Короче, разобрались — и ладно. Но это было еще до появления в «Глории» и Турецкого, и Плетнева. Александр Борисович, конечно же, знал про ту «сладкую» историю, но не участвовал в ней, а теперь следовало понимать так, что уже Антон становился мишенью пристального интереса горделивой паненки? Или там, на «кондитерских девочек», вновь очередные охотники возбудились?

— Нет, у них, понимаешь ли, Саша, какой-то внутренний конфликт. Элка очень переживает, но по телефону не рассказала, только, говорит, при личной встрече. Она, по-моему, считает, что все наши телефоны прослушиваются.

— Ага, спецслужбами и бандитами. Ну, хорошо, — как бы подвел итог Александр Борисович, — если других, более значительных событий, помимо вашей личной встречи, пока не предвидится, я отправляюсь домой. Чего понадобится, так я дома, надо все-таки в себя прийти. Отдышаться. Всю ночь не мог заснуть.

— Сдаваться? — ухмыльнулся Плетенев, который был полностью в курсе печально деликатного дела, которым вынужден был заниматься Турецкий.

— Примерно, — уклончиво ответил «великий сыщик».

— Тогда беги, — с улыбкой посоветовал Антон, — потом расскажешь, чем там у тебя с латышами закончилось, ладно? А то с минуты на минуту еще и Алевтина пожалует.

«О, боже! — мысленно взмолился Александр Борисович. — Да что ж это все им известно?! Как жить прикажете на этом свете, господа? Где с тебя никто глаз не спускает — от сослуживцев и приятелей до родной жены!»

Однако бежать было надо, тут Антон абсолютно прав. Вот явится младший юрист Алька, притомившиеся в ожидании его возвращения в агентство глазки девушки вспыхнут, как два стоп-сигнала, и сидеть тебе потом, Турецкий, придумывая для Ирки очередную убедительную версию на предмет собственного оправдания… И что они все в нем нашли, господи?!.. Старый, усталый, ленивый, черт побери… Глаза б не смотрели!.. Или еще не совсем? Впрочем, как говорится в старом одесском анекдоте, «наверное, им все-таки видней»…

Александр Борисович все же поторопился. Что обычно говорят? Уходя — уходи! А если ты возвращаешься домой, таки возвращайся, наконец, и не морочь тетям головы! У них и без тебя…

Глава первая

ЗАБОТЫ ОДИНОКИХ МАТЕРЕЙ

Мария Васильевна была соседкой Турецкого по дому. Когда-то, лет десять назад, в одном подъезде проживали, на соседних этажах, — до трагического случая.

Она работала, как было известно в семье Турецких, воспитательницей в детском саду — во дворе напротив, через Комсомольский проспект. В Нинкином детстве Ирке случалось иной раз просить тетю Машу приглядеть за маленькой дочкой.

А мужем Марии Васильевны был тезка Турецкого — Сашка, работавший до пенсии водителем автобуса на маршруте. Квартиру в этом, считавшемся когда-то элитным, доме на Фрунзенской набережной Сашка получил давно, за какие-то особые заслуги на производстве. Но за свою жизнь заработал всего-то на «Московича» и сборный железный гараж во дворе, в котором, уже выйдя на пенсию, держал всякий инструмент, необходимый для срочного ремонта автомобилей, сантехники и прочего. Чем и пользовались охотно Сашкины соседи-автомобилисты, зная про его «золотые» руки. А еще Сашка подрабатывал дворником, ибо в последние годы перед новым тысячелетием никакими «трудовыми мигрантами» в столице еще не пахло, и содержание московских дворов в относительной чистоте было серьезной проблемой у городского руководства.

С этим неуемным балагуром и вполне нормальным, толковым мужиком молодой следователь Турецкий частенько «спускался в народ», распивая под тенью лип, среди сирени на лавочке, «портвешок» — под плавленый сырок «Дружба». Славный человек он был — Сашка, не доживший, как собирался, до глубокой старости.

Где-то в середине девяностых годов, или ближе к концу века уже, когда жестокий передел, захват собственности коснулся буквально всех сторон и аспектов жизни общества, включая и средства массовой информации, на короткое время соседом Турецкого по лестничной площадке стал один из руководителей крупной телекомпании, некто Бирюк. Однажды они случайно столкнулись у лифта, так и познакомились — в ожидании прибытия кабины. Александр в те дни как раз занимался расследованием чрезвычайно неприятного уголовного дела — зверским убийством двух молодых людей, компьютерных техников. Этот Бирюк, которого звали Олегом — так он представился, немедленно заинтересовался подробностями, причем с таким повышенным вниманием, будто лично был в нем заинтересован. И стал настойчиво приглашать Александра к себе в машину — в роскошный серебристый «бумер» седьмой модели. Турецкий и сам не помнил причины, по которой ему удалось отказаться, отложить разговор до вечера, и пошел к своему «Жигуленку». Позже посчитал, что Господь его спас. Потому что едва Олег сел в свою машину, как громыхнул взрыв такой силы, будто в тот «бумер» заложили не менее пуда взрывчатки. Вспыхнули и стоявшие рядом автомашины, к ним нельзя было и близко подойти.

А погибли тогда только двое. Ну, хозяин — это понятно. Но еще и Сашка, оказавшийся со своей метлой в непосредственной близости от взорвавшегося автомобиля. Его отшвырнуло взрывом в сторону, а кусок оторванного железа вспорол живот бедняге, он и трех минут не прожил, так и умер, ничего не успев понять, на руках у Турецкого. Такая вот горькая история…

А Бирюк тот, как удалось установить в процессе дальнейшего расследования, которое успешно завершил-таки Александр Борисович, был, оказывается, напрямую причастен к гибели тех «компьютерных» парней — вот и понимай, как знаешь!..

Время было тяжелое, жить не на что, и Мария Васильевна решила поменять свою хорошую двухкомнатную квартиру на однокомнатную. И что тут началось! Раз тебе платить за жилье и коммунальные услуги нечем, вали отсюда на окраину, в общежитие! Освобождай престижную жилплощадь, на которую немедленно нашлось множество желающих. С немалым трудом нескольким жильцам, помнившим Сашку, и Турецкому, в первую очередь, удалось отбить атаки новых хозяев жизни и помочь Марии Васильевне совершить обмен в своем же доме. С тех пор одинокая женщина до самой пенсии продолжала трудиться в детском саду, а потом стала помогать соседям, у которых появлялись малыши, — и нянькой, и домработницей — где как повезет. Женщина она была нешумная, скромная, работящая, Турецкие ее уважали. Александр вообще всегда первым с ней здоровался…

Подходя к своему подъезду, Александр Борисович увидел Марию Васильевну, сидящую на лавочке, где, бывало, сиживали два Сашки, разговаривая «за жизнь». Рядом с женщиной стояли две, очевидно, тяжелые сумки с продуктами. Устала, наверное.

Турецкий поздоровался с легким поклоном, спросил о здоровье — вежливо, но необязательно. Мария Васильевна бессильно отмахнулась:

— Ах, Сашенька, да какое там здоровье! Ты-то сам, что? Гляжу, усталый вид.

— Из командировки, теть Маш.

— А здоровье-то как? — Она знала о ранениях и контузии Турецкого, да многие в доме знали. Газеты читают, телевизор по вечерам глядят.

— Нормально… Устала, да? Помочь донести? — он показал на сумки.

— Ну, если не трудно, Сашенька. На второй этаж. Лифт грешно вызывать, а подниматься, возраст уже сказывается.

— Никакой не грех, пошли! У кого сейчас?

— А у Дины Петровны. Махоткина, может, помнишь? С восьмого этажа. Людочка у нее, в десятый класс перешла, умница девочка. Отличница. Да вот… прямо хоть плачь, никакой помощи! Где она, ваша социальная справедливость-то, Саша?

— Господи, нашла, про что спрашивать! — засмеялся Турецкий. — И слова-то какие древние откопала? Старые газеты просматриваешь?

— То-то вот и оно! — неизвестно кому погрозила пальцем Мария Васильевна. — Кому, значит, все, а кому — пошел вон! Рылом, значит, не вышли! Это справедливо, скажи?

— Так о чем речь-то, теть Маш?

— Девчонка учится — одни пятерки! Умница, говорю, уж кому и знать-то? Стажировку им, что ль, придумали. Во Францию ехать — и на целый год, представляешь? А Люсенька по-ихнему, как по-нашему, шпарит! Книжки ихние читает ночи напролет! Все имеет, кроме одного: папочки у нее богатого, вишь ты, нету! Мать-одиночка ее вырастила, все от себя отрывала, пока дочку не подняла. И уж все у них в этом, которое в наше-то время районо называлось, решили уж! Сказано было — готовьтесь! Приготовились! Пока этот «мохнатый» не появился! С лапой своей! И — в момент переиначили! Катись, стало быть, на все четыре стороны! Отличница! Ишь, ты! А мы не отличники, зато лапы у нас мохнатые, нам Францию подавай — и бесплатно! Своих-то денег уж и девать некуда! Поди, задницы ими подтирают!.. Ну, правильно так, скажи?

— А что это самое… ну, начальство-то ее говорит?

— А что оно может говорить? В следующий раз, если такой случай еще представится, попробуем. Ну, а нет, так и слов, стало быть, нет. Вот и весь сказ. Дина вся в слезах… Единственный шанс был дочке выбиться. Уж так готовились, так радовались! Ей же, Люсеньке-то, специальное приглашение оттуда пришло! Так все ж здесь уже перевернули, гады! Зла на них не хватает, Сашенька… Ну, пойдем, у тебя, чай, и своих забот полон рот, а тут я еще… прости старуху…

— Пойдем, — хмуро кивнул Турецкий. — А в какой она школе? Округ-то хоть какой, знаешь? И район?

— Да на Савиновской набережной, неподалеку от Новодевичьего…

— Значит, Центральный. И район — наш, Хамовнический. А как сейчас бывший районо называется, не знаешь?

— Да Диночка-то говорила… дай, Бог, память… А, Сашенька, кажись, Центральное окружное управление образования, во как! А куда его черт занес, не знаю, милый, ты уж по своим-то каналам бы, а? Тебе ж как бы сподручнее… А про школу чего скажу? Тетка там противная — директрисой. Я видела ее, помогала Люсеньке в школу книжки относить, тут же недалеко… Хорошая школа, по-французски разговаривают. А вот эта баба противная мутит. Взятку ей тот, мохнатый, дал, вот она и старается, отрабатывает, сучка старая!.. Крыса противная…

— Ух, как ты ее! — засмеялся Турецкий. — Узнай лучше, как ее зовут. Ты ж мой домашний телефон знаешь, теть Маш, вот и позвони. Обещать я ничего не могу, сама понимаешь, я уже не работаю в Генеральной прокуратуре. Частный сыщик… — Турецкий вздохнул. — Но попробую что-нибудь разузнать. Только ты пока ничего никому не говори, а то люди узнают, надеяться станут, а у нас с тобой — пшик. И вроде как трепачами мы с тобой будем выглядеть оба, правильно говорю?

— Да правильно-то оно, Саш, конечно, правильно, только, я думаю, совсем это неправильно, чтоб так было. В наше время, Саш, не бывало такого!

— Не так, значит, иначе… чего вспоминать? Мало ли, чего у нас не так бывало?…

— Все равно, — настаивала Мария Васильевна, с трудом поднимаясь со скамейки.

И как же это она с такими тяжелыми сумками ходит? Да, старость — не радость, а что делать? Жить-то надо… Интересно, чем Дина Петровна-то занимается? Оказывается что-то преподавала в пединституте. Или университете. Нет, как-то не мог себе представить эту женщину Турецкий — в смысле, внешность ее. И девочку тоже не помнил, да и растут они, как грибы после дождичка. Все их в колясках возят, а потом вдруг глядишь — невеста идет! А что в промежутке было — неизвестно, не видел, не успел и заметить.

Вот и с Нинкой — та же история. Выросла, вытянулась… Стала совсем взрослой, даже тембр голоса резко изменился. То все — девчонка, а тут — уже взрослая девушка. Рассудительность, какой-то опыт, непонятно только, откуда он… Ну да, конечно, самостоятельная жизнь в британском колледже — это важные условия взросления. Под присмотром, разумеется. Старина Питер уверяет, что его шпионы там, в Кембридже, глаз не спускают. Но это все шутки, разумеется, а правда в том, что даже относительная самостоятельность делает молодого человека или девушку взрослыми, ответственными. А отсюда все остальное — и характер, и поведение, и взгляд на окружение, и, в конечном счете, перспектива. Тут уж не станешь уверять, что тебе чего-то недодали родители, обидели в чем-то. Школа жизни…

Турецкий думал о дочери, которая уже второй год училась в английском колледже, в который в недавние, смутные для Александра Борисовича времена уговорил его определить девочку Питер Реддвей, старый друг и соратник, директор Международной школы, расположенной в германском городке Гармиш-Партенкирхен. Это та школа, где готовят лучших на сегодняшний день специалистов по антитеррору из оперативных работников разных стран мира. Турецкий сам преподавал в этом, недавно еще суперсекретном заведении и даже участвовал в некоторых операциях ее «учеников». Как все-таки хорошо, что он послушался в свое время советов старых друзей — того же Питера, Славку Грязнова, да Ирку, наконец, и отправил Нинку в британский колледж. Уже человек вырос, есть, о ком говорить!

С Нинки мысль перекинулась на Люсеньку со второго этажа, которой вот чуть-чуть не повезло, а то бы и она… Зато сильно повезло чьему-то отпрыску, у которого «крутой» папаша с мохнатыми, как выражается тетя Маша, лапами… Нет, конечно, Нинка сама прекрасно знала, чего хотела, и с английским у нее тоже был полный порядок. А отцовская помощь — она просто как толчок в нужное время и в нужном направлении. И только. Этого немало, особенно, если оказано вовремя…

Интересно, а кто это писал, что добро должно быть с кулаками? И, прежде всего, получается, чтобы защищаться, а не дорогу себе пробивать. Злу-то, оказывается, дополнительная защита не нужна… Нет, а в самом деле, любопытно, кто этот добрый папочка, у которого денег куры не клюют, а он все на халяву норовит? Очень любопытно…

Эта мысль не оставляла Александра Борисовича до самого вечера, чем бы он ни занимался. Он и обед приготовил, и душ принял, и даже поспал немного в ожидании жены, которая уже знала, что муж, наконец, дома. Кто-то из «Глории» ей позвонил, наверное, либо она сама поинтересовалась.

Отучившись на спецкурсах, повышающих квалификацию психологов-криминалистов, Ирина Генриховна стажировалась в МУРе, у бывшего Славкиного зама, генерала Володи Яковлева, и довольно успешно, при нужде сотрудничала с «Глорией», словом, нашла себя в новой профессии. Но самой практики было мало, а сидеть без дела Ирина не любила, у нее сразу начинал портиться характер. А потом и совместная работа с мужем тоже была для нее далеко не сахаром, Турецкий с великим трудом все-таки вникал в «женскую логику», полагаясь, в основном, на свой собственный немалый опыт. Отсюда и «производственные» конфликты, возникавшие на службе и продолжавшиеся дома. Вот Ирина и решила, что, хотя бы во имя сохранения семьи, ей следует отодвинуть пока на второй план свои психологические опыты при расследовании запутанных преступлений и вернуться к основной профессии — продолжать преподавать музыку, уж это у нее отлично получалось. И руководство «Гнесинки» охотно пошло навстречу, предоставив своему заслуженному педагогу необходимые часы. Короче, и волки сыты, и овцы, то бишь члены семьи пребывают в целости и сохранности, мире и спокойствии.

Но Александр Борисович, иногда даже из чувства самосохранения, посвящал жену в свои заботы, как бы испрашивая ее совета в некоторых ситуациях. Разрешал ей высказать собственную точку зрения и делал вид, что соглашается. А что, семейная жизнь — это та же политика, только более тонкая, на грани интуиции. Наверное, Ирина тоже это прекрасно понимала, — кто ж, ближе нее, и мог-то знать Турецкого? И реагировала соответственно — ни на чем не настаивая и постоянно повторяя, что совет, он тем и хорош, что им можно легко пренебречь. Вот тут их точки зрения полностью совпадали…

За обедом, а точнее, долгим ужином, Турецкий, не сильно вдаваясь в подробности, рассказал жене о завершении операции по захвату убийцы, о своих ощущениях в тот момент, о помощи бывших латышских коллег, проявивших, надо отметить, настоящую профессиональную солидарность. И, наконец, о похоронах нелепо погибшей женщины, которую они знали оба, а на кладбище самой многочисленной группой провожавших оказались могильщики — хоть было кому гроб опустить в могилу. А так — старуха-мать и Турецкий. Никого больше не осталось — ни других родных, ни знакомых. Мать не знала подруг дочери, та не говорила. С оставшимся без «головы» бизнесом еще разбираться и разбираться. И что он собой представляет, тоже никто толком не знает. Ну, еще адвокат подошел, договориться со старушкой о дальнейших действиях… Вот так, жалкое зрелище… Никто никому не нужен…

И уже в самом конце ужина, когда он заметил, что от разговоров их обоих в сон потянуло, вспомнил о дневной беседе с Марией Васильевной. Рассказал Ирине. Та выслушала, неопределенно пожала плечами, словно эта история ее совершенно не касалась и не интересовала. Турецкого же такая, мягко говоря, прохладная, реакция жены почему-то вдруг задела за живое. И он попытался высказаться в том плане, что вот, мол, как меняется отношение успокоенных людей, благополучно миновавших те же препятствия, которые возникают перед другими людьми, просто потому, что тем не дано возможности их преодолеть. Но, опять-таки, не потому, что такова их судьба, предначертание у них такое, а по причине того, что некий мелкий мерзавец считает себя исполнителем воли этой самой судьбы. Так где же действительно она, эта высшая справедливость?

Вопрос, конечно, риторический, однако ответ на него напрашивался совершенно недвусмысленный и конкретный. И в прежние времена Ирка наверняка сказала бы: «Шурик, а ты возьми да и узнай, в чем дело, и стукни кулаком, как ты это можешь! Что тебя, убудет? Или как?» А теперь не сказала. Зевнула устало. Покачала головой и вывела резюме:

— Да, плохо дело… Какое счастье, что мы с тобой не опоздали с Нинкой… — Потом посмотрела на мужа и спросила: — А ты хочешь сдвинуть с места эту воровскую, бюрократическую махину? По силам ли? При твоем-то здоровье?… — Еще помолчала и закончила странной фразой: — Жалко, конечно… некрасивая, старая уже баба, все в дочку вложила, а что теперь поделаешь?… Париж, Шурик, слишком лакомый кусок, чтоб его отдали без боя… Ну, что ж, я в душ и — бай-бай. А ты? Или у тебя еще какие-то планы на сегодня? — она хитрыми глазами уставилась на мужа и засмеялась. — А за чудный обед еще раз огромное спасибо тебе, мой милый! Давно не было так вкусно. Ты меня просто закормил…

Все правильно и все вовремя: и как бы приглашение «пройти в койку», и благодарность, но почему же, однако, — «некрасивая и старая»? Это что — в качестве предостережения мужу? Мол, нечего тебе там делать, не обломится? Какая глупость!.. Но предостерегающий какой-то подтекст явно прозвучал. И это обстоятельство стоило обдумать…

Светлана Владимировна Васенина весь предыдущий день провела в клинической больнице, где лежал Игорек.

Ситуация складывалась отчаянная. Сыну требовалась срочная, да что там срочная — экстренная операция. Хирург Сергей Александрович так прямо и сказал, отбросив в сторону всяческую врачебную этику: «Завтра… В самом крайнем случае, послезавтра. В четверг будет поздно…» Лейкоз — страшная болезнь.

Светлана Владимировна сидела на стуле у кровати сына и держала его худенькую руку. На манжете у запястья были закреплены провода каких-то датчиков, а сами приборы, как чемоданы, собранные перед дальней дорогой, стояли напротив кровати, один на другом, и по затемненному экрану одного из них беспрерывно ползла дрожащая светлая дорожка. Она словно привораживала, и Светлана Владимировна с огромным трудом заставляла себя отводить от нее взгляд.

Бледное до синевы, вытянутое лицо Игорька зияло темными глазными впадинами. Такие лица почему-то называют иконописными. Но почему? Может быть оттого, что они слишком явственно выражают страдание? А без страдания нет и спасения? «Господи, — мать готова была креститься, молиться, лбом биться об пол, что угодно делать, лишь бы избавиться от тяжких мыслей, — да что же такое лезет мне в голову?!»

— Мам, ты только не волнуйся, — высвобождая рот из кислородной маски, слабым голосом сказал Игорек. — Доктор сказал, что операция очень простая…

— Я и не волнуюсь, — едва сдерживая себя, чтобы не разрыдаться, и, словно сжав все силы в кулачки, прижатые к коленям, ответила Светлана Владимировна. — С чего ты взял, сынок?

— Ага, — слабо усмехнулся он, — а у самой руки дрожат…

— Это меня просто знобит немного, там, у нас, на работе… сквозняки кругом… гуляют, — попыталась она оправдать свое нервное состояние. — Ничего, ты не волнуйся, я продержусь, не заболею, пока не пройдет твоя операция… Я тоже разговаривала с доктором…

В палату вошла медсестра Оля — полная девушка в светло-зеленых брючках, белом халате и кокетливой белой же пилоточке на убранных под нее черных волосах.

— Ну как, Игореха? — улыбнулась она, и восточные ее глаза сузились до щелочек. — Хвост морковкой? К бою готов?

Игорь снова нос из маски:

— Я-то готов, тетя Оля, а мама волнуется.

— А на то они и мамы, чтоб волноваться, — бодро заметила Оля, наклоняясь к Светлане Владимировне. — Сергей Александрович просил напомнить. Он у себя.

— Да-да, я сейчас зайду, — заторопилась женщина. — Ну, хорошо, мой маленький, — с трудом сдерживая дыхание, наклонилась она к сыну, — лежи, мой хороший, готовься… Ты у меня настоящий герой!

— Как наш папка… был?

— Да, как он…

Светлана Владимировна, может быть, слишком торопливо покинула палату, но Оля понимала ее состояние: мать и без того держалась из последних сил. И мальчик — такая умница, и какая жалость, если… Ну почему всегда получается, что хорошим людям не везет, а всякая дрянь… Ох, грех на душу, а что поделаешь!.. Из-за каких-то проклятых «баксов» жизнь человеческая валится под откос…

Но это уже не Олины мысли были, а Светланы Владимировны, ибо она знала, о чем пойдет в очередной раз речь у хирурга…

А Оля внимательно разглядывала показания приборов, бросая косые взгляды на мальчика и наблюдая, как менялось выражение его лица — с якобы безмятежного на страдальческое, болезненное. Было понятно, что он очень устал от краткого разговора с матерью.

— Плохо, Игорек? — спросила Оля, набирая шприцем лекарство для внутривенного вливания. Капельница нависала над кроватью, а на сгибе локтя мальчика был прижат пластырем катетер, куда Оля собиралась теперь вставить иглу капельницы. — Ты уж потерпи еще немного…

И подумала: «Немного — это сколько?…»

— Потерплю, — прошептал он. — Маме не говорите, тетя Оля…

Сергей Александрович в зеленом костюме и тщательно отглаженном, ослепительно белом халате писал что-то, сидя у своего стола. Он мельком взглянул на вошедшую после короткого стука Светлану Владимировну, кивнул ей, так же, кивком, указал на стул и продолжил свою писанину. Наконец закончил писать, снял очки и отложил их в сторону. На последний лист положил два других, тоже исписанных, и скрепил их степплером.

— Вот и все, — сказал как бы самому себе. — А к вам, Светлана Владимировна, вопрос у меня только один и не новый. Как у вас с деньгами?

— Я думаю, что все будет в порядке. Мне обещали помочь… коллеги… у нас на производстве. Твердо обещали.

— Ну, и слава Богу. Хорошие у вас коллеги. Значит, операцию не откладываем. Вам известно уже, чего мы опасались…

— Да-да, упаси, Боже! — почти взмолилась Светлана Владимировна, для которой отек легких у сына означал его верную смерть.

— Вот здесь, — говорил между тем доктор, — я подготовил для вас полный список тех лекарств, которые нам необходимы. На первой страничке — то, что нужно будет, самое позднее, послезавтра утром, перед операцией, для химиотерапии. На второй, — он перекинул страницу, — то, что на следующий день. И, наконец, третья — на последующие двадцать дней. А вот это, — он придвинул к себе маленький, рецептурный листок и стал снова писать, — адрес и фамилия того господина, который обеспечивает донора и передаст вам требуемые лекарства для подавления развития раковых клеток. Мы проведем стернальную пункцию… Ну, чтоб вам было понятно, прямое переливание костного мозга. И введем здоровые стволовые клетки, вам наверняка уже приходилось слышать такое название… Я пишу его телефон, зовут Семен Абрамович, созвонитесь — от моего имени — и подъезжайте. Это недалеко от центра, на Кожуховской набережной.

— Когда, доктор? — Светлана Владимировна замерла от страха: денег-то еще не было.

— Как говорится, — улыбнулся тот, — как только, так сразу. Можете сегодня, если еще успеете. Можете завтра. Но не позже. И не волнуйтесь, у меня с ним тоже договоренность… твердая. Он, как это теперь называется, посредник. Но нас еще ни разу не подвел, не подставил… — Лицо Сергея Александровича стало немного хмурым. — Я прикинул, выходит, в общем, как раз около семи тысяч долларов. Хотя курс и немного скачет. Ну, придется предусмотреть и это обстоятельство, сами понимаете.

— Скажите, Сергей Александрович… — начала Васенина и замолчала.

— Да, я слушаю вас?

— А сколько…

— Что именно? — доктор посмотрел на нее и улыбнулся. — Ну, смелее.

— Сколько будет стоить сама операция? — решилась, наконец, она.

— Это в каком смысле? — словно бы удивился доктор, но глаза его были серьезны.

— Ну… Сколько я буду должна вам лично?… Я же понимаю…

— Ничего вы не понимаете, — хмыкнул доктор. — Светлана Владимировна, возможно, я вас несколько разочарую, но, видите ли… как бы сказать? Я — хирург, а не взяточник. И те деньги, о которых мы с вами говорим, пойдут исключительно и целиком на необходимые лекарства и донора. Вы должны знать, что нам нужен не первый попавшийся донор, а только тот, генетические показатели которого совпадают с показателями мальчика. И соответствующие лекарственные препараты, которых вот тут, у нас, — он потряс разведенными в стороны руками, — просто нет. Это понимаете?

Она неуверенно кивнула и хотела еще что-то добавить, но он опередил:

— Вот и славно. — Доктор снова улыбнулся. — И не извиняйтесь. Я тоже прекрасно вас понимаю. Я ведь не в облаках витаю, а живу, как и вы, на грешной земле. Ну а если теперь жизнь вот так поворачивается, что же нам с вами остается? Противостоять, по мере сил… А вот почему я оперирую долларами, объясняю. Все эти лекарства импортные, и оплачивать их вам придется в валюте. Имейте это в виду и заранее поменяйте деньги.

— Спасибо, доктор, — едва не плача, сказала Светлана Владимировна, вставая. — Но как я могу, чтобы вы?…

— Ну, если уж очень хотите, — он подчеркнул слово «очень», — тогда давайте дождемся конца операции, и когда все закончится благополучно, а так и будет, я уверен, вы зайдете ко мне, и я налью вам и себе по маленькой рюмочке коньяку. И мы с вами чокнемся. Так? — Он засмеялся. — А потом закусим каким-нибудь пирожным, которые, я слышал, с успехом выпускает ваша фирма. Только учтите, что ни теста, ни сладкого я фактически не ем, но лично для вас, так и быть, сделаю такое крохотное, — он показал двумя пальцами, — исключение. А теперь бегите и держите себя в руках. Мальчик у вас — просто молодец! Мужественный человечек…

Об этом разговоре Антону Плетневу рассказали Элеонора Владиславовна и Светлана Владимировна, примчавшиеся в «Глорию» в таком состоянии, будто на их глазах только что ожила, стала несусветной реальностью картина «Последний день Помпеи».

Хорошая, почти в натуральную величину, копия этого широко известного полотна висела в холле агентства, как раз напротив входных дверей, приобретенная у какого-то способного копииста еще прежним, покойным ныне, директором Денисом Грязновым. Считалось, что посетителям, приходящим в поисках помощи в охранно-разыскное агентство, собственные страхи и мытарства на фоне подлинного исторического кошмара не будут казаться столь уж тягостными и безнадежными.

Однако было похоже на то, что «живописный намек» резко усилил совершенно реальное отчаяние женщин. Ну, все уже было у них в порядке, все, кажется, устроилось. Они были абсолютно уверены, что это именно так… Но события следующего дня неожиданно развернулись в таком направлении, что любой бы в подобной ситуации поверил, будто на его голову действительно обрушился смертоносной лавой вулкан Везувий…

Глава вторая

ИСПЫТАНИЕ

Они с самого утра только тем и занимались, что считали и пересчитывали поступавшие от работников и служащих фабрики деньги. На призыв Элеоноры Владиславовны, в не такие уж и далекие, казалось бы, годы, в дни своей бурной молодости возглавлявшей фабричные профсоюзы, откликнулись все. Руководители отделов и цехов разложили требуемую для операции мальчику сумму на количество своих сотрудников и постановили в среду утром деньги собрать и представить в бухгалтерию.

Элеонора Владиславовна сама пришла в тесный кабинет бухгалтерии и уселась вместе с Валентиной Григорьевной, главбухом, и кассиршей Машей раскладывать деньги по пачкам — десятки к десяткам, сотни к сотням, и так далее. Их они собирались передать Васениной, чтобы та отправилась в ближайший же обменный пункт, не теряя ни минуты драгоценного уже времени.

Но, естественно, что с такой крупной суммой отправлять Светлану Владимировну одну в валютный обменник, где всякие только и ждут, чтоб ты зазевался, было бы неразумно, и Элеонора решила и тут взять на себя миссию помощницы. Но пока она считала деньги, шевеля губами, как, впрочем, и остальные. Очередные десять тысяч она пересчитывала повторно и оборачивала полоской бумажки, а затем передавала бухгалтерше, и та отмечала на калькуляторе. То же самое делала и Маша. Лохматые пачки денег приобретали «цивильный» вид.

— Кто у нас еще остался? — озабоченно спросила Элеонора. — Чего-то маловато пока…

— А еще из фасовочного не приносили, Маргарита побежала, — Валентина Григорьевна указала на стол, за которым сидела Элеонора, — и грузчиков не видно.

— Элеонора Владиславна, — Маша подняла голову от очередной пачки, — а почему такая дорогая операция?

— Ах, Машенька, — вздохнула Элеонора, — да разве это дорого? Это только на самые необходимые лекарства… За саму операцию доктор ничего не берет. А там ведь, сказал, костный мозг нужен, прямое переливание… Ой, и подумать страшно, не то что говорить!

— А муж Светланы, он-то — что ж? Почему не помогает?

— Да нет мужа… Вертолетчик он был, погиб…

— На испытаниях, наверное?

— Нет, Светлана говорила, в Чечне, о, Господи!.. Ну и сколько, Валя, у нас еще не хватает?

— Сто пятьдесят пять… Еще двадцать надо. Это если по сегодняшнему курсу. Эля, только вы уж там поищите, где по двадцать пять берут за доллар, а то, я видела, курс кое-где и пониже. Вот же спекулянты!

— А что ты хочешь, Валюша? Каждый теперь делает деньги, как может, на совесть никто давно уж не ссылается. Капитализм, одно слово… Ну, где ж твоя Маргарита? Время-то идет!

— Сейчас прибежит, куда денется?…

— Элеонора Владиславовна, — снова встряла Маша, пышноволосая девушка с прической «под Аллу», — а если б мы не собрали, тогда что?

— Умер бы Игорек. А ему двенадцать всего… Я видела, когда его увозили в клинику, совсем прозрачный стал… Но хороший мальчик, держится, ты, говорит, мама, за меня не волнуйся… Не о себе думает.

— А хороший у нас все-таки коллектив, — задумчиво сказала Маша и тряхнула волосами. — Откликнулись… А дирекция чего ж?

— Здрассьте! — укоризненно покачала головой Элеонора. — Мы ж единовременную выписали! Сама и выдавала, уже забыла, что ли? Пятьдесят тысяч — они что, на земле валяются? Выписали, сколько могли…

— Точно! — Маша засмеялась. — Совсем забыла… Ну, где ж она? — воскликнула нетерпеливо.

И, словно откликнувшись на ее вопрос, в кабинет почти вбежала Маргарита, высокая, худая женщина, с металлической коробкой от печенья в руках.

— Вот! — сообщила она торжественно и брякнула коробку на стол перед Элеонорой. — Теперь уже все сдали! Никто не отказал! А ребята с погрузки, так те заявили, что если чего надо, они помогут: перевезти там, доставить куда…

— Ладно, будем иметь в виду, — кивнула Элеонора. — Здесь у тебя сколько? — спросила она, открывая банку.

— Должно быть восемнадцать, а что? Мы так и планировали.

— Не хватает двух тысяч, — морщась, сказала Валентина Григорьевна. — Ну, у меня… — она достала из ящика стола свой кошелек, — вот, четыреста пятьдесят при себе, больше ни копейки, девочки.

— Я посмотрю, — Маша тоже полезла в свою сумку. Потом поднялась и, торжественно подойдя к Элеоноре, шлепнула ладошкой по столу и убрала, оставив лежать тысячу рублей. Гордо и независимо посмотрела на присутствующих — мол, знай наших, и вернулась к своему столу.

— Ну, Машка! — восхищенно отреагировала Элеонора. — Ну, молодчина! К сожалению, не могу последовать твоему примеру, у меня… — она заглянула в собственный кошелек, — только «пятисотка». Сколько еще не хватает?

— Пятидесяти, — ответила Маргарита и заторопилась, — я дам, у меня есть… Только в коробку это все не поместится, — она указала на пачки денег, сложенные на столе перед главбухом.

— Да, сто семьдесят пять тысяч… — покачала головой Элеонора Владиславовна. — И машины нет, укатил наш генеральный. — Она имела в виду генерального директора акционерного общества, владевшего, в частности, и этой кондитерской фабрикой. — А как везти? Может, сумку какую-нибудь приспособить?

— Ты еще в авоську сложи! — с укоризной воскликнула Валентина Григорьевна, вызвав общий смех. — Давай-ка мы тебя лучше, девушка, на минуточку беременной сделаем, а?

Все посмотрели на нее удивленно.

— Ну, чего уставились? — засмеялась главбух. — Сложим в пакет, привяжем тебе к животу, кофту натянешь сверху, так и пойдешь. Правда, в твоем возрасте… — с сомнением и ухмылкой поглядела она на Элеонору.

— Чего, стара, по-твоему? — воинственно вскинулась Элеонора и выпрямилась во весь свой гренадерский рост.

— Да нет, почему, конечно, если на любителя?…

И снова все захохотали. Рады, конечно, были, что получилось у них. Сумма-то огромная, если подумать, но, главное, никто не отказал — вот, что важно! Нормальные люди работают…

— А что, — отсмеявшись, с заметной грустинкой сказала Элеонора, — приглядывалась я тут к одному любителю, всем вроде хорош, одна беда — женатый он уже, а так — у-у, девоньки, какой шикарный кавалер! С ним бы не только детей делать! Да-а… Ну, и что теперь? Смешно буду выглядеть, говоришь?

— Да вы внимания не обращайте, Элеонора Владиславовна, — посоветовала Маргарита. — Кому какое дело, в каком возрасте женщина рожать собралась? А потом, сорок лет — совсем не потолок для нормальной, здоровой женщины.

— Сорок третий, — серьезно поправила ее Элеонора.

— Гляди, испугала! — хмыкнула Валентина Григорьевна. — Вот до моих лет доберешься, тогда…

— Ладно, — решительно отмахнулась Элеонора, — дите бабу не портит! Привязывайте! А то время идет, и Светлана, поди, уже волнуется, а нам еще менять, а потом далеко ехать, на Кожуховскую набережную.

— Светлана-то где сейчас? — спросила Маргарита.

— Да у метро будет ждать, у «Фрунзенской».

— Ну, все, — решительно сказала Валентина Григорьевна, — давайте, девочки, паковать нашу предводительшу. Маша, принеси из фасовочного большой пакет… А при твоем росте, Эля, думаю, сойдет, не вызовет подозрений… Ты, между прочим, если чего, прямо животом вперед и напирай! Президент чего велел? Рожать! Всем бабам! Вот мы и стараемся! Государственная политика, пусть только попробуют!..

Маша, смеясь, убежала в фасовочный цех.

Не зря, наверное, говорят, что если уж сначала не повезет, то либо бросай дело, либо откладывай…

Светлана Владимировна «барражировала» у выхода из метро «Фрунзенская». Термин еще от мужа покойного в памяти остался. Она не знала, откуда появится Элеонора — из метро или на такси подъедет? И каждая минута ожидания становилась для нее натуральной пыткой. Казалось, что надеждам на то, что люди откликнутся на ее нужду, сбыться не суждено. Да и откуда сейчас у таких же, как она сама, работниц лишние деньги? Это ведь просто сказать: возьми, да и отдай постороннему человеку тысячу рублей! Ну, может, не совсем постороннему, все-таки пятнадцать лет отбегала на фабрику, не шутка… Но, в любом случае, собрать такие немыслимые для нее деньги, это было бы похоже на чудо. И всякий раз, когда думала об этом, перед глазами вставало измученное лицо Игорька: «Ты только не волнуйся, мама…» Если бы могла, вернее, если б помогло сыну, не задумываясь, жизнь за него отдала бы!..

Отдала бы… А дальше — что? Как он один, без нее останется?… Сплошной заколдованный круг…

Господи, только бы успеть!..

Ну, наконец-то! Из дверей метро буквально вынесло Элеонору. Светлана Владимировна сперва узнала ее, но тут же подумала, что ошиблась, обозналась. К ней неспешным шагом вперевалку приближалась и Эля, и вроде не она. Крупная беременная женщина, причем не просто беременная, а на последнем месяце, если не на последнем, прости, Господи, дне! Да она ж прямо тут сейчас и разродится!

Светлана и испугалась, и растерялась, потому что ничего не могла понять. А Эля, между тем, приблизилась почти вплотную, даже животом своим огромным задела и, будто заговорщик, быстро заговорила:

— Не разевай свой рот! Пакет у меня под кофтой… Не в авоське ж таскать! А на такси уже и денег нет, последнее выгребли… Ладно, пошли, где тут твой обменник?

— Побежали, это недалеко, вон у того магазина!..

— Да не несись ты так! Чего люди-то подумают? Гонки, понимаешь, беременных…

«Действительно, черт-те что получается», — подумала Васенина и усмехнулась: от сердца, кажется, отлегло.

Но в ближайшем обменном пункте сказали, что такой крупной суммы, как семь тысяч, у них сейчас нет, надо специально заказывать, а сделать это можно будет только после обеденного перерыва, да пока еще подвезут. В общем, езжайте, дамочки, в ближайший банк.

Где-то подальше, кажется, у кинотеатра «Горизонт», — кто-то говорил Светлане Владимировне, — есть еще обменный пункт. Придется топать туда. Ну, в самом деле, а где тут ближайший банк? Кто скажет?… Прохожие пожимали плечами, разводили руками и… показывали в сторону кинотеатра. Уж там-то — точно есть! Но тут же кто-то посоветовал идти в обратную сторону, видно, пожалел беременную женщину, по направлению к выставочному центру, к строительной выставке, уж там-то точно есть, где поменять валюту. Светлана Владимировна и сама удивилась, почему пошла в обратную сторону: ведь между 2-й и 3-й Фрунзенскими улицами как раз и располагается лечебный центр, где будут оперировать Игорька. Она ж была, причем, постоянно, видела, но, вероятно, голова была не тем занята… А что-то похожее на обменный пункт там действительно есть, даже, помнится, цифры валютных курсов на табло красным светились…

Короче говоря, пока дошли, «живот» доконал Элеонору Владиславовну. Она уже сожалела, что согласилась на такое представление, надо было сложить деньги в обычную хозяйственную сумку и — все! И никаких тебе мучений, да и косых взглядов, которые просто достали уже! Скорей бы снять это все с себя… Так надо ж еще и место найти удобное, чтоб вытащить из-под юбки. А то ведь и сраму не оберешься…

Но и здесь им не повезло. На окошке обменного пункта, за дверью, в тесном помещении, висело объявление: «Технический перерыв». Само окно плотно закрыто. А сколько будет длиться перерыв и когда окно, наконец, откроется, никто сказать не мог. Дверь в сам обменник была заперта, на стук никто не откликнулся. Стоять тут и ждать не было ни малейшего смысла. Женщины вышли на улицу.

— Ну, и что? — тяжко вздохнула изрядно вспотевшая Элеонора Владиславовна. — Едем в центр? Господи, и не вытащить теперь! Не попрешь ведь в руках мешок из-под печенья! Вот же дурь какая!

Они стояли напротив обменного пункта и думали, где тут еще есть что-нибудь. И в этот момент к обменному пункту подъехала машина. Красивая такая иномарка черного цвета, но с немного помятым задним справа задним крылом. Светлана Владимировна в их названиях не шибко разбиралась, это Игорек знал много и подсказывал матери, когда… О, Господи, когда был здоров… А когда это было?…

Из машины вышел водитель — молодой, симпатичный мужчина лет тридцати с небольшим, хорошо одетый, — и бегом направился к обменному пункту. Вошел внутрь, женщины смотрели на него, переглянулись и печально улыбнулись. А мужчина появился из дверей, огляделся, увидел женщин, посмотрел вопросительно.

— Вы, простите, не сюда?

Светлана Владимировна невольно развела руками: мол, да, но что поделаешь?

— Так до сих пор и закрыты? А не знаете, когда откроют? Не говорили? Может, обедают?

— Не знаем, молодой человек, — ответила Элеонора. — Ну, пойдем, Света? Надо другой пункт поискать, чего ожидать у моря погоды?…

— Простите… — как-то стеснительно спросил парень. — А вы… это… Сдаете? Или покупаете?

— Нам доллары нужны, — недовольно буркнула Элеонора. — Пошли, Света. — И повернулась, чтобы идти.

Но парень не отставал.

— А много долларов? Сколько вам надо?

— Слушайте, молодой человек, сколько нам надо, мы сами знаем. Света, ну, что ты стоишь? Идем?

— Нет, вы извините, — парень уже не обращал внимания на Элеонору, он смотрел на Светлану. — Ищите, ради Бога, да только я уже всю округу объехал. Либо денег нет, либо курс совсем грабительский, — он огорченно поморщился. — Билеты для туристической группы надо срочно выкупать, прилетели аж из Новосибирска, и все — в долларах! У нас же в авиакассах валюту не принимают, вот и мучаюсь теперь…

— Ну, а что, Эля, в конце-то концов? — вдруг решительно заговорила Светлана Владимировна. — Может, никуда и бегать не надо? Вам сколько нужно, молодой человек? — уже с надеждой спросила она.

— Ой, мне, к сожалению, много, — словно стесняясь своей нужды, со вздохом ответил он. — А вам что, наоборот, доллары нужны?

— Перестань, поехали! — заторопила ее Элеонора, дергая за рукав.

Но на Светлану словно что-то нашло. Позже она так и не сможет объяснить, что произошло — затмение или действие какого-то непонятного гипноза…

— Да, и много… Целых семь тысяч!

— Ой, слушайте! — воскликнул мужчина. — Да вы ж мои спасители! Это ж, если по этому курсу… — он посмотрел на светящийся указатель. — Почти на двести тысяч! Женщины, выручайте!

— Света! — почти взмолилась Элеонора. — Ну, нельзя же так! Первый встречный! Ты что делаешь?!

— Дамочки, милые мои, да чего вы боитесь? — почти взмолился мужчина. — Забирайтесь в машину и считайте себе, сколько угодно, да я и близко не подойду, если вы боитесь! Пожалуйста! — он кинулся к своей машине и широко распахнул заднюю дверцу. — Садитесь, считайте! А доллары у меня — вот! — Он раскрыл кожаную сумку, висевшую у него на локте, и вытащил оттуда толстую пачку долларов.

Светлана тут же, не обращая внимания на слабые протесты подруги, решительно потянула Элеонору за собой и первой забралась в машину…

Ну, достать бумажный сверток из-под юбки Элеоноре Владиславовне было, конечно, не просто, но они и достали, и раскрыли его. Подавали по три пачки по десять тысяч рублей каждая, как складывали в бухгалтерии, молодому мужчине. А тот, стоя возле открытой передней дверцы, брал их, бегло пересчитывал и тут же передавал женщинам тысячу двести долларов, которые доставал из своей сумки. И женщины, в свою очередь, тоже тщательно пересчитывали американские купюры, внимательно осматривая каждую из них, чтобы не попалась какая-нибудь испорченная. Или, не дай, Бог, фальшивая, — будто они сами могли это определить, сидя тут, в чужой машине… Эту операцию, определенно чувствуя жуткое неудобство и странную боязнь, они проделали пять раз, а на последний пришлись две с половиной пачки, соответствующие тысяче долларов. Потом, уже стесняясь собственной настырности, они еще раз, уже целиком пересчитали доллары, успокоились, потому что цифры сошлись, сложили валюту в тот же бумажный пакет, который стал много тоньше, и покинули машину. Мужчина, облегченно улыбаясь, с нетерпением ждал, пока они не закончили своего подсчета, а по завершении операции немедленно вскочил за руль и включил зажигание.

Он только и успел помахать женщинам рукой через опущенное стекло, как наперерез его машине откуда-то, словно из-под земли, вылетели белые милицейские «Жигули» с синей полосой и синей же мигалкой на крыше. Эта машина резко затормозила перед радиатором иномарки, из машины выскочили двое милиционер и парень в гражданской одежде, как оперативник. Кинулись к водителю иномарки. Шофер милицейского автомобиля остался за рулем. Один оперативник как-то грубо, но ловко выдернул мужчину из-за руля, заставил его положить обе руки на капот и нагнулся над ним. А второй, долговязый милиционер, ухватил за рукава обеих женщин и с силой, хотя они и не думали сопротивляться, буквально подтащил их к своему автомобилю.

— Что у вас в пакете? — грубо спросил он.

— Деньги, — растерянно выдавила из себя Васенина. — Мы поменяли…

— Можете мне не рассказывать всякие байки! — зло закричал на них милиционер. — У нас кинокамера все зафиксировала! Весь ваш процесс! Полищук! Того жулика — в наручники и — в машину. И — за мной, в отделение! Садись за руль! А этих, — он презрительно оглядел насмерть перепуганных женщин и угрожающе сплюнул, — мы сами доставим! — И рявкнул на них: — Я вам приказал! Немедленно садитесь в машину!

Ничего не понимая в происходящем, Элеонора и Светлана покорно и испуганно полезли на заднее сиденье. Слов не было, как и ясных, определенных чувств — злости, например, ярости, — именно тихий, покорный ужас от того, что происходило вокруг, словно придавил их. Вот в таком состоянии и привезли их в какое-то отделение милиции, затем долговязый приказал им выйти, прошел к дверям отделения, открыл и, показав рукой, велел подняться на второй этаж, в семнадцатый кабинет. Туда же сейчас поднимутся и они, конвоируя жулика, — его машина только подъезжала к милиции.

Все и так уже было похоже на страшный, абсурдный сон, но когда женщины поднялись наверх и обнаружили на месте семнадцатого кабинета обыкновенный туалет, с Васениной случилась истерика…

Естественно, что они, как сумасшедшие, ничего еще не понимая, но догадываясь, что случилась катастрофа, кинулись обратно, на улицу. Но никаких автомобилей у подъезда уже не было, а дежурный и три милиционера, находившихся там же, с ним, в «дежурке», при входе в отделение, долго хохотали, когда дослушали слезную историю до конца. Им было очень весело оттого, что какие-то жулики так лихо и ловко развели этих здоровых дур…

Потом совершенно убитая уже Светлана Владимировна, под диктовку Элеоноры Владиславовны, старавшейся все же сохранять хоть какое-то самообладание, дрожащей рукой написала заявление в милицию. Дежурный принял его, но очень неохотно. И по его поведению, по выражению его лица, обеим женщинам стало предельно ясно, что и действовать «эта милиция» станет точно так же — очень неохотно. И уж, во всяком случае, не торопясь.

Светлана Владимировна отчетливо, наконец, поняла: это конец. Уж такого испытания она не выдержит. Да и что объяснять этим веселым ментам, что вот прямо сейчас, только что, фактически на их глазах, какие-то мерзавцы украли жизнь у маленького человечка?! Не поймут, им же сейчас так весело…

Глава третья

ФРАНЦУЗСКИЕ ЗАМОРОЧКИ

«Некрасивая и старая»… Эти слова жены не выходили из головы. Турецкий пробовал их и так, и этак, словно неизвестно зачем облизывал позеленевший советский пятак, но кисловатого, противного привкуса металла не ощущал. Что-то в его воображении все-таки не складывалось.

Ирина с утра пораньше умчалась по своим делам, успокоенная и даже умиротворенная, в определенном смысле, добрым и послушным мужем, вспомнившем, кажется, что он, в конце концов, — муж, а не жилец в собственной квартире. По этой же причине и Александр Борисович никуда не торопился. Срочных дел в агентстве на сегодня не намечалось. Плетневские заботы его не интересовали. Нужны будут советы «старшего товарища» или помощь, позвонят, это у них не задержится. А вот вчерашняя информация, точнее, жалоба Марии Васильевны, никак не выходила из головы. Впрочем, чего тут думать, проще позвонить тетке и выяснить поподробнее, что там и как. А вот номер телефона?… Кажется, он где-то был записан, — Сашкин, разумеется, ее мужа покойного. Когда в моторе покопаться надо было, под рукой находился…

Александр Борисович решил, что пора кончать валяться, поднялся, привел себя в порядок и полез в верхний ящик своего письменного стола, где валялись всякие бумажки, которые сто лет назад еще надо было вымести отсюда, но они продолжали заполнять ящик, и каждый раз находилась причина ничего «лишнего» не выбрасывать. Даже в манию превратилось, — так считала Ирина, издеваясь на «плюшкинскими» повадками мужа.

Самое смешное, что бумажка с домашним телефоном Сашки Глебова — вовремя вспомнилась фамилия — нашлась почти сразу. И Турецкий набрал номер.

— Теть Маш, — бодро начал он, — это Турецкий Саша. Я вспомнил наш вчерашний разговор. Ну, по поводу Франции…

— Да-да, милый, а как же!

— Дина… как ее? Петровна? Она сейчас дома, не знаешь?

— А ты чего, поговорить хочешь? Вот бы молодец-то! Как бы я была рада, если б ты сумел ей помочь! Ой, Сашенька, так сердце болит… — И совсем уже другим голосом — энергичным и деловым — закончила: — Так, запиши-ка номер-то, дома она сейчас. У нее после обеда лекции, а я, стало быть, до обеда свободна. Люсенька-то в школе, звони, милый, а я, со своей стороны, если чего надо… Ну, ты понимаешь, всегда на мою помощь можете с Ирочкой рассчитывать…

Да, она все про одно: нянчить кого… Забыла, поди, что Нинка совсем взрослая, и ей уже не нянька, а скоро жених потребуется. Ох, как быстро растут!..

Или она на что-то другое намекала? Мелькнула вдруг такая вот, шалая, мыслишка. Но на смену ей немедленно всплыла другая, та, что все утро морочила голову: «Старая и некрасивая…».

— А вот мы сейчас и проверим, — неожиданно повеселел Турецкий. — Пойдем и проверим. Чего проще? — И он снова поднял трубку.

После пары долгих гудков отозвался низкий женский голос.

— Здравствуйте, я вас слушаю, кто звонит?

И было в немудреной интонации вопроса столько обертонов, как выражается Ирка, что Александр Борисович непроизвольно довольно громко хмыкнул. И тут же последовал новый вопрос:

— Извините, я не поняла, чем вызвана ваша ирония?

— Да никакая не ирония, Дина Петровна, — засмеялся Турецкий. — Здравствуйте. Сосед ваш беспокоит, меня Александром Борисовичем зовут. А фамилия — Турецкий. Может, приходилось слышать?

— Здравствуйте, ну, как же! — в ее низком голосе, можно сказать, глубоком контральто, появилось тепло. — Не далее, как вчера… да, тетя Маша рассказала о встрече с вами. Вы ведь с ее покойным мужем дружили?

— Увы, я оказался единственным свидетелем Сашиной гибели. Едва и сам не сыграл в тот же ящик… Но дело не в этом.

— А в чем?

Нет, не услышал в вопросе Турецкий явного интереса к своей персоне. Значит, тетя Маша блюла договоренность. И, вообще-то, с какой стати и о каком интересе может идти речь? Но надо ж было протянуть хотя бы тонкие ниточки для пробуждения взаимного интереса.

— Вы удивились, а я не иронизировал. Просто не ожидал услышать такой голос, — он подчеркнул «такой», — низкий, глубокий, почти оперный, хотя, как мне стало известно от тети Маши, вы — педагог в институте, да?

— Да, я преподаю… А вам нужна консультация? Что-нибудь связанное с нашим педагогическим университетом?

— Молодец, теть Маша! Умеет хранить тайны.

— Я не поняла, извините, какие тайны?

— Если разрешите к вам заглянуть, то обязательно узнаете. Вы где живете?

— Вас номер квартиры интересует? Так это над вами. У вас, кажется, сорок восьмая, а у меня — пятьдесят вторая.

— Ага, двушка, отлично представляю. Мы с супругой полтора десятка лет в такой прожили. Напротив нынешней моей. Ну, так я поднимусь?

— Пожалуйста, только не обращайте внимания на некоторый утренний беспорядок.

Александр Борисович осмотрел себя в зеркале и остался доволен. Нормальный для своих паспортных данных мужик, бритый, можно и одеколончику — но самую малость, чтоб не разило, а только навевало. «Старые и некрасивые» женщины особенно ценят в мужчине сдержанность — во всем, кроме… Но об этом будем думать потом, по возвращении, решил Турецкий.

Он не хотел выглядеть запыхавшимся мальчишкой, поэтому поднимался с достоинством, не торопясь. И так же, с достоинством, позвонил у двери — коротко, два раза. Услышал шлепающие шаги и поворот замка. Дверь открылась.

И это у нее называется — старая и некрасивая?! Турецкий первым делом захотел вернуть собственную челюсть на место, полагая, что она у него безвольно отвисла. Ну, Ирка! Это ж надо такое сочинить!..

Женщина с пышным узлом роскошных, пепельного оттенка, волос смотрела на него удивленно, потом словно смутилась, кашлянула и отступила в прихожую.

— Здравствуйте, заходите, Александр Борисович. Что вы так смотрите?

— Как? — «Старая, — мелькнуло в голове, — из-за цвета волос, что ли? Глупости!»

— Странно. Будто видите впервые, а мы ведь когда-то были даже знакомы. Правда, очень давно. Наверное, за гранью… веков? — она улыбнулась, и ее удлиненное, суховатое и несколько аскетическое лицо словно бы расправилось, подобрело и стало как-то необычно привлекательным. — Вы не помните, я вижу. А ведь было время, вы часто встречались с моим бывшим супругом. Володя, художник с Мосфильма, забыли?

— О, Господи! — воскликнул Турецкий. — Ну, конечно! А я смотрю: такое знакомое лицо! Да, время, разумеется, жизнь еще эта… Сплошной сумасшедший дом! Все через, — он взмахнул руками, — извините… Калейдоскоп, будь он неладен! Но как же я не узнал сразу? Поразительно! Значит, не готов был…

— К чему? — она засмеялась.

— А сам не знаю… Надо подумать. Так можно войти?

— Прошу, конечно. Если не возражаете, то, пожалуйста, на кухню. А я вас кофе угощу. Сама собралась, да вы как раз позвонили. Не против?

— Наоборот, с удовольствием!

«Стоп, Турецкий, не гони коней! — остановил он себя. — Ты — по делу, а не флиртовать!..» «Хотя одно другому никогда не мешало», — возразил внутренний голос.

Нет, но как же все-таки годы меняют человека! Была ведь эта Динка тощей и совсем не привлекательной девицей — возможно, с тех лет и запомнила ее Ирка. И на том своем воспоминании зациклилась. А сейчас это была дама с восхитительным голосом, и все необходимое привлекательной женской фигуре у нее тоже находилось на своих местах, вот разве что некоторая сутулость. Но ведь это вполне исправимо. Надо только распрямиться, — и физически, и по жизни — вообще. Турецкий уже размышлял так, будто сам собирался немедленно приступить к необходимым исправлениям.

Прекрасно зная расположение комнат в такой квартире, Турецкий прошел на кухню, повернулся и увидел, как следом за ним вошла Дина Петровна. Вот теперь он сумел разглядеть всю ее фигуру, не то, что в полутемной прихожей. И вовсе она не старая, врала Ирка. Скорее всего, ее ровесница, если не моложе. Володька-художник, кажется, был на целых три года младше Александра, и брать в жены девушку старше себя вряд ли бы захотел. Впрочем, художники — народ странный.

— Садитесь, — Дина улыбнулась, и лицо ее приняло лукавое выражение, — и расскажите мне, отчего все же вы иронически хмыкнули, услышав мой вопрос, и что у вас за тайные такие переговоры с тетей Машей?

— Честно?

— Ну, не знаю, как вы привыкли у себя на службе… Хотелось бы правды. Или не надо?

— Ладно, скажу, только не обижайтесь на меня, обещаете?

Она, по-прежнему стоя у двери, одетая в туго обтягивающий ее халатик, жестом показала, что никаких обид быть не может. Вот же балда — прекрасная фигура! Ну, Ирка!

— Я, правда, после всяких неприятных событий многое позабыл. И когда вчера у меня совершенно случайно возник разговор с теть Машей, то никак поначалу не мог вас вспомнить. С Володькой-то вы у меня не ассоциировались, да и были совершенно другой — худющей и длинной.

— Да, — засмеялась она, — он вешалкой меня обзывал. Были такие — вертикальные, полированные палки на ножках и с крючками поверху — по окружности, помните?

— Ну, как же! И прибавьте еще возрастное смещение. Встречаю старых знакомых, гляжу: Боже, как они постарели! Забывая, что они — это и я тоже.

— Кажется, я поняла, — сказала она мягким и низким голосом, от которого у Александра Борисовича вмиг стало томительно где-то в области живота, и снова засмеялась. — Думали, думали и вспомнили, что вешалка — уже старая и совсем некрасивая… А если чего и осталось?… То ничего не осталось, верно? Одни крючки, — и в упор взглянула с печальной улыбкой.

— Знаете, Дина, — с задумчивым видом покачал головой Турецкий, — самым неумным в моем положении сейчас было бы немедленно пасть на колени и начать бурно протестовать, убеждая вас в том, что вы категорически не правы. Что все как раз с точностью до наоборот! А, впрочем, так оно и есть, можете мне поверить. Но я не стану ни в чем вас убеждать — исключительно из упрямства. Хотя очень хочется, — и он хитрым взглядом уставился на нее.

Она хорошо умела смеяться. И он охотно к ней присоединился.

— Ох, насмешили… — она внешней стороной ладони словно бы промокнула глаза. — Ну, сейчас будет готов кофе… Так какие у вас проблемы, Александр Борисович?

— А давайте, как когда-то? Саша, Дина… Или этого не было?

— А давайте, — легко согласилась она и, обернувшись от плиты, задорно подмигнула.

— Значит, Дина, слушайте. Свою проблему я еще год назад, или чуть больше, благополучно решил. Ну, друзья, приятели, в том числе там, — он махнул рукой в сторону окна. — И Нинка моя уже второй год учится в Кембридже, в колледже. Со всеми дальнейшими, вытекающими из этого обстоятельствами, понимаете?

Он взглянул на Дину и увидел, что та будто застыла у плиты, и лицо ее приняло строгое, даже отчужденное, неприятное выражение. «Вот оно, в чем дело-то! — мелькнуло в голове. — Да, а вот такая женщина уже вряд ли заговорит голосом, волнующим душу. Скорее рубанет топором, причем с размаху и не глядя. Надо и это иметь в виду…»

Но Турецкий сделал вид, что ничего не заметил.

— То, о чем мне вчера рассказала теть Маша, имеет свое название, свою твердую оценку и соответствующую реакцию, но, к сожалению, только в приличном обществе. А в данной ситуации, как говорится, и рад бы, но не могу молчать. Подождите, я не закончил, — жестом остановил он женщину, которая уже готова была что-то вставить в его монолог, и, вероятно, не самое приятное. — А поскольку мы с вами, госпожа Дина, не имеем приличного общества, то нам поневоле приходится приноравливаться к законам того, которое существует. А как вы хотели? С волками жить, мадам… И только поэтому я пришел, точнее, напросился, чтобы посоветоваться с вами. Вот и давайте подумаем сейчас вместе, как нам устроить небольшой взрыв, но направленного действия, чтобы волна выброшенного дерьма не обрушилась на вашу Люську. Людмилу Владимировну, надо понимать. Если она — Володькина дочь.

— А чья же еще?… — печально отозвалась Дина. — Только это не я, как тут некоторые… считают, довела его. Мы расстались задолго… Фактически из-за Люси. Он становился страшным деспотом. При постоянном пьянстве… Это было страшно, Саша, поверьте.

— Я и не собираюсь вам возражать… Ну, ладно, а теперь, надеюсь, вы мне сами подробно расскажете, что там за «мохнатый» всплыл на горизонте, а также посвятите в предысторию вопроса. Честно скажу, я не могу вот тут, прямо сейчас, пообещать, что мы сумеем решить вопрос в свою пользу, есть некоторые… — Турецкий поморщился. — Ну, скажем, обстоятельства, которые не будут помогать, главное, чтоб не мешали. Однако могу обещать лишь одно: что смогу, то сделаю. Мы с Иркой вчера заговорили на эту тему, она со мной полностью согласна, хотя и смотрит скептически. А еще произнесла одну фразу, которую надо обязательно иметь в виду. Париж — действительно слишком жирный кусок, чтобы его отдали без боя. Особенно, когда он еще и халявный, как нынче выражаются. Слышали, небось, такое слово?

— А то!

— Вот поэтому давайте-ка мы с вами некоторое время, пока будем заниматься этим вопросом, помолчим, никому не станем ничего говорить, чтобы не сглазить, к примеру, так? И девочке пока тоже знать необязательно. Не дай, Бог, еще одно разочарование! Зачем, верно? Ну, а… как только, так — сразу. Согласны?

— Вам-то это зачем? — после долгой паузы спросила Дина. — Из спортивного интереса? Вряд ли… Скажите правду, Саша.

— Мне? Ишь, как вы! А вот вчера теть Маша спросила: «А где она, твоя, Сашенька, социальная справедливость?» Знаете, как задело вдруг? Сам от себя не ожидал…

— Да будет вам…

— Нет, серьезно! — он заметил блеснувшие в глазах Дины слезинки и хмыкнул насмешливо. — А я ей отвечаю: «Старых газет, поди, начиталась?» А сам думаю: действительно, а где? Вот и решил. Восстановить! — он расхохотался. — А что еще остается? И потом голос этот грудной, томный такой, из другой эпохи: «Здравствуйте, я вас слушаю, кто звонит?» С ума сойти… Вот и решился. Вы-то возражать не будете?

Дина посмотрела на него, потом мизинцем провела по нижним векам и вздохнула:

— Давайте лучше пить кофе… Саша.

«Господи, а она совсем слабая женщина, хочет казаться сильной, но не получается», — подумал он.

— А можно, я вам еще немного горчички добавлю?

— Если очень хочется… Только зачем? За какие мои грехи?

— Хочется хочется, можете быть уверены. Это иногда просто необходимо. Вот когда мы начали разговор, у вас лицо вдруг стало отчужденным, ужасно неприятным. А потом улыбнулись и — чудо! Просто влюбиться хочется. Вы имейте это в виду, — уже деловым тоном закончил Турецкий. — Женская неприступность, между прочим, может быть и ласковой. И доброй. И даже очень нежной. Обманчиво нежной, заметьте.

— Вы психолог? — Дина усмехнулась.

— Нет, что вы, это Ирка у меня криминальной психологией занимается — на досуге, — так-то она преподает музыку в Гнесинке. Ну, а я всю сознательную жизнь убийц и бандитов ловлю. И сажаю их в тюрьму. А когда выхода уже нет, стреляю. Обычно попадаю. И в меня стреляют, иногда тоже попадают, тогда я лечусь. И этот процесс был бы бесконечным, если бы… а, впрочем, это уже неинтересно.

— Да, я что-то слышала. Но почему же неинтересно?

— Ну, конечно, в нашем дворе уже все давно известно.

— К дворовым сплетням я не прислушиваюсь, а тетя Маша говорила. А потом я и сама видела теленовости. Так что немного в курсе. А потом мы ж — соседи. Слышала даже, что вы ушли из прокуратуры.

— Было дело. Но кое-какие контакты, как вы можете догадываться, остались. И я намерен их всерьез использовать.

— Саша, я хочу повторить свой вопрос: зачем вам эти заморочки? Отложим в сторону социальную справедливость и прочие химеры прошлого. Может быть, у вас другая цель?

— Ну, например? — заинтересовался Турецкий.

— Например?… Ну, может быть, что-нибудь, связанное с моей преподавательской работой в университете? Протекция там, не знаю. Я не представляю, чтобы вас могли привлечь в качестве какой-то благодарности мои чисто женские достоинства.

— Университет не проходит категорически, а вот насчет женских достоинств, этот пассаж лично мне гораздо интереснее…А вы продолжайте, пожалуйста, — он масляно ухмыльнулся, даже губы облизнул, но она не отреагировала. — И поподробнее, если можно.

— Впрочем, если у вас с женой нелады, и такое, возможно, случается, — сказала она совершенно серьезно, без тени иронии.

— Продолжайте, продолжайте! — ухмылялся Турецкий. — Вы чрезвычайно интересную тему подняли. Я с удовольствием вас послушаю и… кто знает? А что, нелады, они в каждой семье бывают. И я, в общем-то, представляю, как обычно от них лечатся. Опять же и опыт какой-никакой, верите?

— Ну и как же, доктор? — она усмехнулась.

— О! Наконец-то я вижу улыбку! И все сразу становится на свои места. А я ведь, когда поднимался к вам, ей-богу, поначалу не собирался флиртовать. Ну, может, самую малость, исключительно для затравки. Все же незнакомая женщина, молодая, то, се, — вы меня прекрасно понимаете. Опять же и обстоятельства вроде бы обязывают. А насчет того, как лечить, скажу откровенно: единственный выход — отчаянно влюбиться!

— В жену?

— Да Бог с вами! — Турецкий в испуге округлил глаза. — И даже не в ее ближайшую подругу, которая, как правило, заранее на все соглашается. Нет! Только в постороннюю женщину! Это для того, чтоб у тебя глаза вдруг вспыхнули, заблестели. Чтоб дыхание неожиданно сбивалось во время разговоров. Суетливость появилась в движениях и… в планах. Чтоб отвечал невпопад. Ну, то есть, чтобы стали заметны даже невооруженному глазу все признаки начинающегося сумасшествия. Только это все должно быть абсолютно искренним, чистой правдой. Тогда и выход из подобной ситуации, и семейное примирение достойны кисти очень большого художника. Но это, повторяю, только мой личный опыт. Пока, правда, он меня не очень подводил. Но и сразу желаемого результата тоже не давал. И тем не менее…

— Вы простите меня, конечно, Саша, но то, что вы говорите, мне представляется не совсем… ну, как бы… приличным. Извините за это «как бы»…

— О, Боже, да ведь рамки приличий устанавливаем мы же сами! В зависимости от уровня собственной честности перед собой — в первую очередь.

— Очень удобная философия! — весело фыркнула она. — И в каком же состоянии сейчас ваши супружеские отношения? Не секрет?

— Полный порядок. И это несколько смущает… Знаете, а вот я скажу сейчас правду, и вы меня прогоните, и кофе больше не нальете — хороший, кстати, я такой варить не умею, хотя знаю много редких рецептов.

— Не прогоню и кофе, если попросите, еще сварю. Мне, правда, интересно с вами, Саша.

Хорошо она это сказала — просто, без какого-либо затаенного, двусмысленного подтекста, — по-дружески. А вот интересно, могут ли быть близкие друзья у такой женщины?…

Проходя на кухню, Александр Борисович бросил мимолетные взгляды в обе комнаты, двери которых были приоткрыты. Богатством здесь — это понятно — никогда не пахло, даже, вероятно, в лучшие Володькины времена. А если судить по той же кухне, то обстановка в квартире слишком проста для каких-то претенциозных семейных замыслов и планов. И одета Дина тоже без претензий, но аккуратно и строго, видимо, в соответствии с собственными взглядами. Интересно было бы взглянуть и на Люсю. Как тут, в доме, — все для дочки, или принципы — общие для всех? А тогда ответ на этот вопрос и станет ключом к пониманию характера Дины. И еще, что гораздо важнее, сразу определит уровень допустимого в отношениях с нею. А что, интересная задачка!..

Впрочем, мужская половина человечества только тем и занимается все века своего существования, что пытается постичь характер женщины. А те из них, которые уверяют, будто уже постигли, безбожно врут. И еще обижаются, когда им не верят! Кто-то из классиков указал на попытку самооправдания идиота, как на одну из самых распространенных форм утверждения собственной никчемной жизненной позиции. Сидит, понимаешь, такой козел и занимается самоедством, ищет для себя всяческие оправдания, вместо того чтобы живым делом заниматься, да хотя б тех же, обиженных им женщин утешать!

Этот, так сказать, экзерсис Александр Борисович в привычном для него легкомысленном тоне и выложил перед Диной. А она смеялась, и он с удовольствием наблюдал за ее мимикой. И, чтоб уже совсем не оставить сомнений на свой счет, сделал решительный вывод:

— А что касается личной жизненной позиции уже известного вам, надо полагать, из разных недостоверных источников, А Бэ Турецкого, то могу вас заверить, что он никакая не загадка, а типичный бабник. И в этом его постоянно убеждают друзья, коллеги и даже родные, как будто у них все-таки еще остаются на этот счет какие-то сомнения. Но он им не верит, и правильно, между прочим, делает. Жизнь гораздо сложнее некоторых примитивных и часто обывательских представлений, которые в конечном счете так же условны, как и сама наша жизнь. Вот!..

И он шумно выдохнул, изложив свое кредо и демонстрируя, что только так его и следует понимать. И принимать, коли есть охота. А в общем, он почувствовал себя на коне.

— Ну, так что вы там преподаете? — небрежно спросил он. — У себя, в вашем педагогическом универе, как нынче выражаются?

— Философию, — она скромно потупилась, хотя было видно, что едва сдерживалась от хохота.

— Да ну?! — шумно обрадовался он. — Тогда мои постулаты, что называется, прямо в яблочко! Считаю, я произвел просто блестящий выстрел! И главное — точно по адресу. А вы разве так не считаете?

Ох, как она смеялась! Как прелестно сверкали ее глаза! И как сама она была хороша, черт побери!..

Жаль, что женщины не видят своих лиц в тот момент, когда они счастливы. Они б никогда больше не сердились…

Ну, посмеялись, и слава Богу. Настроение у Дины явно исправилось. Она промокнула слезы, сварила новую турку действительно превосходного кофе, и они, уже обретя серьезность, заговорили о деле.

Весь предыдущий балаган помог-таки установлению открытых и, кажется, полностью доверительных отношений. Дина выложила перед Сашей всю подноготную историю с приглашением Люси в колледж Сорбонны. А затем рассказала о том, какие мощные силы возникли и объединились вдруг с одной только целью: убрать из-под ног какую-то девчонку, чтобы освободить дорогу сыну нужного человека — ее, кстати, однокласснику. И вот теперь девочка, воспитанная матерью на определенных принципах благородства, честности, искренности, вынуждена, помимо своей воли, участвовать в грязных играх взрослых людей — ее учителей, наставников, которые после всех своих мерзостей еще и требуют к себе почтительного отношения и уважения со стороны учеников!

Ну, не хотят они, чтобы дочь никому неизвестной вузовской преподавательницы пользовалась свалившимся, в буквальном смысле, с неба благодеянием, когда на нем можно сделать для себя хорошие деньги, получить определенные дивиденды, да хотя бы и для той же школы выбить что-нибудь дорогостоящее и полезное — из богатого папаши! Что ж, получается, они по-своему правы. Но зачем же убивать в ребенке веру в совесть и справедливость? А для других учеников это какой ужасный пример? Кого воспитывают?!

Да, вопрос, конечно, риторический. Но ведь и успокоить их невозможно. Они требуют, чтобы девочка сама отказалась от приглашения! Сама! Иначе… Что иначе, и говорить страшно: прямо хоть школу бросай! Люсеньку уже начинают «товарищи» сынка того Базыкина, одноклассника, троечника Платона, давить со всех сторон, вплоть до открытых угроз уже доходит дело. А что такое грамотно организованная детская травля, говорить не приходится. Вот и оказалась маленькая семья Махоткиных перед дилеммой: пытаться продолжать воевать за справедливость или связаться с руководством Сорбоннского колледжа и официально отказаться от их приглашения? То есть послать их всех — и французов, и своих районных чиновников и педагогов к чертовой матери, чтобы сохранить собственное здоровье и, не исключено, даже саму жизнь? Ведь эти мерзавцы, богатенькие папаша с сыном Базыкины, они, оказывается, на все способны! Вон по телевизору изо дня в день показывают одно и то же, в разных вариантах: похищения, избиения, насилия, убийства… Словно учат, заранее предупреждают! Имей в виду, что с тобой может случиться, если ты проявишь строптивость! А ведь впереди еще два года учебы! Как представишь, чем это грозит, страшно становится…

Словом, картина Турецкому была более чем понятна. Ирка тут права, слишком жирный этот пирог, много охотников уже нашлось откусить свою долю. Халява — будь она проклята! Никто не желает упустить упавшей в руки выгоды. И какой же выход?

А что в таких случаях рекомендует обычная человеческая совесть?

Такой вопрос, как увидел Александр Борисович, едва не поставил Дину в тупик. Ну, это уж было слишком! Знать, действительно, достали ее, как говорят.

— Знаете, Дина, чем моя профессия разительно отличается от вашей? — спросил Турецкий.

— Догадываюсь, наверное, — хмуря брови, ответила она неохотно. Собственный рассказ вызвал в ней самой шквал отрицательных эмоций.

— Да тут нечего догадываться. Она у меня никаких иллюзий не оставляет. И не только призывает, но и понуждает к конкретным действиям, а вовсе не к самооправданиям. Да, случаются и неудачи. Но они не останавливают. А потом еще и от компании зависит, в которой ты вращаешься, — в силу разных причин. Иной раз и послал бы, отмахнувшись, а тебе говорят: «Ты чего, парень? Спятил? Испугался?!» И так стыдно становится. Нет, по правде, — не всегда. Когда впереди нет подходящей цели, или там — мельницы ветряные, можно и отмахнуться: хрен с вами! А если есть, то — как же? — Турецкий развел руками.

— Но в данном-то случае, какая у вас может быть цель, если вы все уже про нас с Люсей знаете? И мы с ней ровным счетом ничего ценного ни в общечеловеческом, ни в данном, конкретном случае собой не представляем, увы. Это без всякого кокетства говорю вам. Поэтому, на какой выигрыш вы надеетесь? Или вы — из чистого альтруизма?

— А что альтруизм? Вы хоть иногда в ящик смотрите? — он кивнул на маленький телевизор, установленный на полочке над столом.

— Вот именно, иногда, — хмыкнула она.

— Ну, так вам должно быть известно, каждый из нас по-своему альтруист. Мы теперь дальше пошли, задаемся важными вопросами, — других же проблем у нас в стране нет, — альтруистичны ли животные, зверье разное? Волки там, медведи, скажем. Я не парламентское большинство имею в виду, вы меня понимаете…

— Саша, я прошу вас… — она звонко рассмеялась.

— Вот поэтому и цель у меня тоже, конечно же, есть! — заявил Александр Борисович. — Здесь вы угадали. Хотите знать, какая? — Он сделал паузу и словно нырнул в воду: — Вы!

— Я-а-а?! — изумилась Дина.

— Ну разумеется, а кто же еще? Рядом же с нами больше никого нет. Мне, например, совсем не нравится, когда вы мрачно хмуритесь. Даже повеситься почему-то хочется. И, наоборот, очень понравилось, как улыбаетесь. Разве это недостойная цель? Вот и давайте — для общей ясности — на ней пока и остановимся. На вашей улыбке.

Пауза длилась долго. Бог знает, о чем думала сосредоточенная на своих нелегких, наверное, размышлениях женщина. Но явно не о любовных каких-то вариациях… Потом подняла голову и пытливо посмотрела в глаза улыбающемуся Турецкому:

— Саша, но ведь я догадываюсь, что любые расследования, всякие там ваши действия — они же потребуют больших денег, а у меня — откуда? Ну, что-то я, возможно, и наберу, но…

— Погодите вы о деньгах, — сморщившись, как от горького лекарства, отмахнулся он. — Дойдет до них речь, тогда и поговорим. Контора, в которой я работаю, увы, не благотворительная организация, но на все имеются расценки и они могут, в зависимости от тех или иных обстоятельств, соответственно, и варьироваться… Далее, с основной целью мы с вами тоже, кажется, определились, да? И что осталось? — Он с откровенным ожиданием, чуть прищурившись, уставился на Дину.

Кто знает, что у нее в этот момент завертелось в голове, но… она смутилась. Что ж, и это неплохо. Но Турецкий изобразил «непонимание».

— Дина, что с вами? Нам же надо обязательно закрепить наш с вами договор.

Она молчала, но ее смущение достигло, кажется, уже крайней черты. Дальше гнуть было уже опасно.

— Интересное дело! — он театрально всплеснул руками. — Ну и как же я буду защищать ваши кровные интересы, изучая французские заморочки без всякого на то права? Без официального документа? Да меня первый же школьный охранник пошлет к чертовой матери и будет прав! Вы должны написать заявление, я вам скажу, на чье имя. Вы подробно изложите в нем основные моменты нашей с вами беседы, а затем и суть вашей просьбы: защитить там, то, другое, — это мы еще сформулируем по ходу дела. А потом, собственно, и сам договор надо будет между нами заключить — с одной стороны, с другой стороны. И закрепить вашей подписью. А как же иначе? Так положено, мы ж официальная организация, и нас тоже налоговые органы проверяют. А кстати, не слышали насчет «с одной стороны… с другой стороны…»? Был такой старый анекдот. Некто Цыпервич решил подработать на покраске парохода. Заключил с капитаном договор и приступил к работе. Наконец приходит, говорит: работа, согласно нашему с вами договору, закончена, гоните денежки. Капитан выходит посмотреть и видит, что окрашена только одна сторона парохода, а вторая так и осталась облупленной. «В чем дело? — кричит. — Ты жулик!». «Отнюдь, — отвечает Цыперович, — вот ваш договор». И читает ему вслух: «Договор на покраску парохода. Точка. Капитан — с одной стороны, и Цыперович — с другой стороны, заключили договор на покраску парохода…» Ну, чего нос повесили?

— Господи, вы — жуткий хитрец, но как с вами легко, — отсмеявшись, сказала Дина. — Это ж надо таким редким характером обладать!..

— А эти уверяют, что у меня гадский характер.

— Не верьте этим… — Дина прикрыла глаза ладонью.

— Ладно, — согласился Турецкий и наклонился в ее сторону так близко, что унюхал легкий и очень тонкий аромат духов: — А можно я у вас спрошу, а вы скажете правду?

Она отняла ладонь от лица и внимательно посмотрела ему в глаза.

— Что вы хотите услышать, Саша?

— Чистый пустяк, — он смешно сморщил нос. — О чем вы подумали, когда я предложил вам закрепить наш договор?

— А вам, я вижу, очень нравится ставить женщину в неловкое, двусмысленное положение?

— Очень. Именно в этой ситуации она, чаще всего, и становится самой собой. Истинной женщиной. Без макияжа и прочих дамских обманок. Такая интересная! Будто книга откровений…

— И что же дальше? — тихо спросила она.

— А дальше — тишина… Так у Шекспира сказано, помните? Вот, где страсти-то кипели, не нам чета… Тащите-ка пару листов бумаги и авторучку, буду диктовать вам текст жалобы, которая обязательно достанет до глубины души не только подлых чиновников от образования, но и твердокаменных сыщиков. А уж это я точно умею…

Глава четвертая

«КИДАЛЫ»

Смотреть на рыдающую в безысходном отчаянии женщину — это тяжелейший и неблагодарнейший труд. В этом убедился Плетнев. А все оттого, что для нее собственное ее горе — конец света. Да так оно, в общем-то, и получалось: потеря такой суммы — не только финансовый крах для нее, но, что страшнее, смерть сына. Можно, конечно, еще квартиру заложить, продать, но это время, а лекарства для операции нужны уже сегодня, самое позднее — завтра. А у него — никаких концов на руках…

И, что самое невероятное, обе эти великовозрастные дуры, пытавшиеся изображать чуть ли не шпионов, попались на удочку какого-то ловкого проходимца на такой лаже, что элементарнее и придумать невозможно. Вот уж, действительно, захочет Бог наказать, так разума лишит.

Что запомнили? Да ни черта, оказывается, не запомнили…

Нет, ну как же! Обменный пункт они же вспомнили! И объявление, что висело на окошке кассы.

Как он выглядел, этот жулик? Молодой, красивый. А еще что? И снова — молодой и красивый. Да, и машина черная. Какая марка? Большая. А на радиаторе?

Тут «великородная пани», судорожно наморщив лоб, принялась рисовать на листе бумаги кружки, оказавшиеся кольцами. И когда закончила изображать третье и принялась выводить четвертое, Плетнев ее остановил. Уточнил только, не было ли пятого? Нет, пятого не было, с облегчением вспомнила Элеонора Владиславовна. А Васенина ничего не могла подтвердить, потому что находилась, как выражаются иностранные, а может, и отечественные, боксеры, в состоянии «грогги». Ну, или нокдауна, то есть ничего не соображала. И для ее ума, как понял Антон, это была просто непосильная задача.

Однако появлялись неожиданно и проблески в сознании, и когда Элеонора сказала, что жулик был похож на Ричарда Гира, Светлана возразила, что не на Гира, а, скорее, на Жан-Поля Бельмондо. У жулика лицо было не суховатое и вытянутое, а мясистое. И этот факт стал у них предметом серьезных взаимных упреков и возражений. Каждая сторона принялась утверждать свою точку зрения, и, хотя смысла в их споре не было решительно никакого, Антону полегчало. Раз спорят, значит, оживают, приходят в себя, и, значит, еще не все потеряно.

У него не было ни малейшего желания заниматься розыском «кидалы» и его подельников, изображавших милиционеров. Тем более что в форме был только один, да и тот, скорее всего, к милиции ни малейшего отношения не имел. А откуда берутся «мигалки», и как лепятся синие полосы по бокам обычного белого «Жигуленка» и большие буквы на капот и крышку багажника, вообще объяснять не надо. Задачка для «первоклашек». Словом, у «девушек» ничего не имелось в помощь сыщику. Зато в обилии проливались слезы, а в пленительных глазах «ясновельможной» дамы колыхалось столько упреков и сострадания, столько мольбы и обещания, что вытерпеть подобное испытание и остаться суровым и непреклонным мог бы разве что только самый закоренелый, зловредный и мстительный женофоб. Либо потомственный импотент. Ни тем, ни другим Антон Владимирович Плетнев не страдал, как не мог и гордиться.

— В милицию вы хоть сообщили? Заявление написали?

— А что толку? Они посмеялись и сказали: идите. Даже брать не хотели. Но мы… — Элеонора смутилась. — Мы так стали кричать, что взяли, но… ничего не обещали. Это там, рядом, в сто седьмом отделении, мы можем показать.

— А что толку показывать? — Антон вздохнул. Глядя на него, вздохнула и Элка. — У вас что, не было поблизости нормального мужика? Почему сами-то ринулись? Вас же облапошить, как два пальца… тьфу! Извините!

— Ее мужик… — Элка осторожно кивнула на Васенину, — погиб. В Чечне. Афган прошел — ничего, а дома, фактически на родине, вот… Летчик он. На вертолете…

Светлана не выдержала и стала громко всхлипывать. А Элка посмотрела на Антона осуждающим взглядом и негромко проговорила:

— У нее, кроме сына, никого больше нет, Антон. Ты извини нас. Наверное, само небо уже против нее и мальчика… — Элка привстала, но Антон резким жестом ладони приказал, чтобы она села на место.

— Ну, ладно, хватит реветь! — уже криком попытался он остановить и вернуть в берега реальности море разливанное безутешного горя и робких надежд. — Запомнили, говорите, возле какого обменного пункта это произошло?

— Запомнили… — сквозь всхлипы услышал Плетнев. — Не совсем же мы… идиотки… это… на «Фрунзенской»…

— Тогда поехали.

— Зачем? — робко спросила Элка. — Мы думали… ты…

— Вот еще новости! Я ж не видел вашего Бельмондо, или кто он там на самом деле! Интересно, как же я без вашей помощи его узнаю?

— Я обязательно узнаю! — решительно всхлипнула в последний раз Светлана.

— Хорошо, тогда и я тоже поеду… — заключила Элка.

— Ну, вот и славно, — облегченно выдохнул Антон. — Айда в машину, но из нее — ни шагу! Это мой приказ!

— А как же мы будем узнавать?

— Молча! — уже «загрохотал» Плетнев. — Вы что, собираетесь его за руки хватать? Или опознавать на ощупь? Боже, с кем я дело имею?! Сидите, глядите в окна и не высовывайтесь! Иначе я пошлю вас… подальше! И не стану ничем заниматься!

— Мы не будем, мы не будем… Не сердись, пожалуйста, Антошенька!..

О, Господи! Ну, как такое пережить?…

— Нет, девушки, я вижу, у вас и в самом деле не все в порядке с мозгами…

— Но мы же хотели, как лучше! — почти взмолилась Элка.

— Нам доллары были очень нужны! — в тон ей «застонала» Света.

— А вы покажите мне того, кому они не нужны.

— Завтра — крайний срок операции у Игорька, — убитым голосом прошептала Света.

— И вы думаете, что я найду вашего «кидалу» до завтра?

— Но Антон! — проникновенно уставилась на него Элка, и ее ангельский взгляд, и протянутые к нему руки, да и сама поза обращенной к нему с мольбой, жаждущей взаимного понимания, пышной женщины, говорили только об одном: о безграничной вере в его сверхъестественные возможности. — Ты же всегда был готов нам помочь! Ты и тогда сказал мне, что только попробуешь, и ведь все у тебя получилось! Ну, Антошенька, ну, миленький!

Ах, какой надрыв! И что они только творят с нами, мужчинами, эти удивительные, уверенные в наших силах женщины!..

Однако сейчас у Антона твердой уверенности не было, а врать им и обещать впустую он не хотел. Не о потерянном же кошельке шла речь, а о человеческой жизни. О сынишке этой Светланы.

— В общем, так, девушки. Я ничего вам обещать не могу, да и не буду. А вот постараться — это постараюсь. Если дело выгорит, поставим Богу свечку. Ну, а если… то сами понимаете, объяснять не буду.

Он открыл ящик письменного стола, достал несколько удостоверений, раскрыл их, посмотрел и, выбрав «следователя прокуратуры», сунул в боковой карман куртки. Остальные бросил обратно в ящик и закрыл его на ключ. Сунул в карман также и старую рацию — на всякий случай. Она работала, в смысле, громко шипела, создавая видимость настоящей, действующей, да только кто будет вслушиваться?…

— Поехали!..

Элка сказала, что возле обменного пункта сейчас картина была точно такой же, как накануне. Никого народу, входная дверь в сам пункт открыта, но «окошко» не работает. И на нем висит все то же объявление: «Технический перерыв». Такая же табличка болтается на веревочке, повешенная на гвоздь, вбитый в деревянный дверной косяк снаружи. Более того, подъезжая к обменному пункту по малой дорожке, они даже успели заметить, как из дверей вышел мужчина и быстрым движением нацепил на гвоздь эту табличку, после чего исчез за дверью.

Антон отметил, что действия его при этом были странные, как у знаменитого голубого воришки Альхена, — целенаправленно вкрадчивые. Вроде и не хотел вешать ее, но обстоятельства требовали, а вот свидетели при этом были бы нежелательны.

В общем, механизм мошенничества стал Антону понятным. Подъездная дорожка одна, если едет машина, то определенно к «обменнику», больше тут свернуть некуда. Потенциальных клиентов мальчики, сидящие в кассе, естественно, видят. Ну а дальше механика уже отработанная. Следом за разочарованным покупателем появляется «благодетель», нуждающийся в рублях либо в валюте, в зависимости от обстоятельств. И фальшивые «менты» тоже где-то здесь, уже наготове. Вот и вся технология. И знают о ней люди, а все равно «покупаются», как дети малые.

«Что ж, раз уже сходу предлагаются прежние условия, значит, они ничего не боятся. Попробуем сыграть по их правилам», — сказал себе Антон и обернулся к женщинам.

— Сидеть и не рыпаться! И носа наружу не высовывать. И к стеклам не липнуть! Иначе кто-то из них может вас узнать, и тогда, считайте, наши усилия — впустую.

Он вышел из машины. «Тойота» его была далеко не новой, что знал сам Антон. Зато внешне она выглядела чистенькой, отмытой и производила впечатление дорогой машины. В данном случае это было ему на руку. Медленной развалистой походкой, придерживая под мышкой туго набитую большую барсетку, Антон направился ко входу в обменный пункт. На табличку он, разумеется, не обратил внимания. Вошел внутрь, прочитал про технический перерыв и требовательно постучал в окошко. Никто не откликнулся, хотя шаги внутри он вроде бы услышал. Но они не приближались к двери, а удалялись, или так показалось.

Ворча и сплевывая, он вышел за дверь и увидел, как с проспекта на ту же дорожку сворачивает зеленая «девятка». У того мошенника была черная «ауди». Значит, другой. Ну да, тут же наверняка целый синдикат пашет…

Из-за руля вышел водитель — крепенький такой мужичок годам к тридцати, но явно не Ричард Гир и не Бельмондо, хотя одет прилично — в длинном, модном таком плаще. Он остановил свою машину за Плетневской «тойотой» и, проходя мимо нее, не удержался, кинул взгляд на тонированные стекла в салон. Потом стремительно перепрыгнул через две ступеньки у входа и исчез за открытой дверью. И так же стремительно вышел обратно и остановился, оглядываясь. Явно сделал вид, что «неожиданно» увидел Плетнева и повернулся к нему.

— Вы тоже сюда?

Антон молча кивнул. Может, этот и не «кидала», но кругом, что называется, сплошные совпадения. Как в заранее срежиссированом спектакле. Ну вот, сейчас должен последовать вопрос: что меняете? Вернее что вам требуется? В зависимости от ответа «клиента» и будет сделано конкретное предложение.

— Давно ждете?

Антон снова неохотно кивнул.

— Черт возьми! — воскликнул мужчина. — Такой район, а обменников — раз, два и обчелся!.. У кинотеатра был, тоже не работает…

«Это он как бы предупреждает, что соваться в другие места не стоит…»

— И чем они, эти бездельники, занимаются?… — мужчина оглянулся на обменник, недоуменно пожал плечами и достал из кармана сигареты. Похлопал себя по карманам.

— Огоньку не найдется?

«Налаживает контакт…», — сказал себе Плетнев и достал из кармана зажигалку.

— Я, кажется, свою в машине забыл, — сказал тот, наклоняясь в огоньку.

«Не хочет уходить…».

— У вас тоже срочно? — небрежно спросил мужчина, выпуская струйку дыма.

Антон покивал с безнадежным видом. Бросил взгляд на свою машину и увидел прильнувшее к лобовому стеклу лицо Элеоноры, которая, похоже, хотела ему что-то сказать, но не решалась выйти из машины.

— Чего ей надо? У-у, зануда! — вслух произнес Антон, вызвав улыбку у мужчины, и пошел к машине, открыл дверцу и заглянул: — Что случилось? — он хотел уже отругать ее за то, что она без нужды «светится»

— Антошенька, милый, это не он! — выпучив глаза, горячо зашептала Элка.

— Знаю, — отрубил он. — Их тут, я чую, целая бригада работает. Так ты-то чего хочешь, чтоб я искал вашего, или ждал, когда он сам тут появится? А он, может, теперь только через месяц соизволит объявиться!

— Нет-нет, что ты!

— Тогда сидите и не высовывайтесь! И не отсвечивайте!.. Вот интересно, что я ему сейчас скажу? Бестолковые вы, ей-богу!

Он сердито захлопнул дверцу и вернулся к обменнику. Мужик по-прежнему курил и уходить не собирался.

— А вы стучали? — с усталой интонацией спросил Плетнев.

— Конечно. Тишина, мать их…

— А у «Лужников» не знаете? Не проезжали?

— У ярмарки, что ли? Не был. Но там, мне сказали, курс грабительский. Да оно и здесь не лучше…

— Да, и здесь, согласен с вами, — Антон покачал головой. — А по телеку называли совсем другой, гораздо выше.

— А какой на сегодня? — с интересом спросил мужчина.

— Двадцать пять с копейками. А этот — вон, почти полтинник на каждой тысяче «наваривает». В центр, что ли, поехать, так там тоже нарочно занижают. Нет, наверное, отправлюсь подальше, на Вернадского… — И Антон, не прощаясь, повернулся, чтобы идти к машине.

— Куда, вы сказали?

Ага! Не выдержал мужик… Нельзя же позволить потенциальному клиенту свалить! И Антон, не оборачиваясь, лишь махнул рукой в сторону, противоположную от центра.

— А вы, собственно, в чем нуждаетесь-то? В валюте или в «деревянных»?

«Ну, вот, наконец!..»

— Мне рубли нужны, — Антон поморщился, как от зубной боли, и сделал еще пару шагов к машине.

— Погодите! Может, мы между собой? Мне-то как раз валюта — в любом виде! И «баксы», и «еврики», — один черт! Может, столкуемся? Я готов и по хорошему курсу.

— Это ж по сколько? — Плетнев остановился и обернулся, глядя недоверчиво.

— Ну, вы слышали по двадцать пять? А чего, вполне, я считаю. Вам много надо-то?

— К сожалению, много, в этом и вся проблема, — обреченно махнул рукой Плетнев, отворачиваясь, чтобы идти дальше.

— Ну… как много?

Мужчина вмиг насторожился, интонация выдала его жгучий интерес. И теперь, как бы Антон ни крутил и не вилял, он не отвяжется, больше того, он будет готов даже нереальный курс предложить, лишь бы не упустить «клиента», ибо сам, в конечном счете, ничем не рискует.

— Так там не двадцать пять, там больше получается, — проявил «жлобскую» жадность Плетнев.

— Ну, ведь не больше двадцати шести? — резонно возразил мужчина. — Такой курс весной был. А сейчас? Ну, двадцать пять — тридцать… сорок даже. Но не больше.

«Ага, торгуется…»

— А что? — всерьез «задумался» Антон. — По сорок я бы, наверное, уступил…

— У вас при себе?

— Нет, в машине. Но… — Антон оглянулся на свою «тойоту». — Мне бы не хотелось при супруге, понимаете?…

— Отлично понимаю! — даже обрадовался мужик. — Разница курсов… все правильно, зачем ей знать истинную стоимость сделки, верно? Давайте в моей посчитаем. Какая сумма?

— У меня… — Плетнев помялся, оглядываясь на свою машину. — Сто пятьдесят тысяч.

— Это нормально, столько наберу. Давайте тогда, забирайте ваши рублики и пойдемте в мою машину, там у меня есть калькулятор, посчитаем, лады?

— Согласен.

Антон забрался к себе в машину, взял сумку и сказал женщинам, притихшим на заднем сиденье, словно замерзшим голубям на карнизе:

— Сейчас я пересяду к нему. А вы закройте все двери — нажмите все кнопки, и, что бы ни происходило, молчите и никому не открывайте, даже если потребует милиция. С ними я сам разберусь. Ясно? — жестко закончил он.

— Мы будем слушаться, — робко произнесла Элеонора, но в глазах ее, заметил-таки Плетнев, вспыхивали «чертики». Ох, и баба!..

Мужчина сидел за рулем, перед ним, на приборной панели, лежал калькулятор. Плетнев открыл дверь и сел рядом, положив сумку на колени. Сказал нетерпеливо:

— Только давайте поскорей, у меня серьезное дело горит, понимаете?

— Хы! Как не понять! У меня у самого — товар пришел, а оплата только рублями. Теперь же про «баксы» даже говорить запрещено! Вот дурь, а? Как это говорят? Слова нет, а жопа есть! — И он облегченно захохотал, почувствовал уже, видно, что «обул»-таки очередного лоха, отчего ж не расслабиться? — Так доставай, тебе сколько?

Уже на «ты» заговорил, значит, потерял уважение к «клиенту»: рыбка сама нырнула в сети…

Антон полез во внутренний карман куртки и достал красные «корочки». Раскрыл, сунул мужчине под нос и сказал спокойно:

— Прокуратура. Следователь по особо важным… Читать умеешь? Молодец… Значит, договоримся.

— Чего?! — опешил тот.

— Прокуратура, баран! А теперь заткнись и внимательно слушай. Вчера…

Мужчина вдруг резко дернулся и попытался ударить Плетнева кулаком левой в лицо. Неудобно это было ему: в правой он держал калькулятор. А его левую Антон легко перехватил и свой правый кулак с резким поворотом вогнал ему под дых. Как раз под рулем кулак прошел. Очень удобно получилось.

Мужик утробно «гыкнул» и навалился грудью на руль. Но Антон сбил с него шляпу и откинул его голову на подголовник спинки сиденья. Потом двумя пальцами взял за кадык и несильно сжал. Тот задергался.

— Ну, ты понял? Или повторим?

— Не надо… — одним горлом просипел мужчина.

— Тогда слушай меня внимательно, — Антон отпустил его голову, и тот стал делать быстрые глотательные движения. — Вчера тут твои подельники «кинули» женщину. А через час ее нашли в парке убитой, сечешь? Если ты мне прямо сейчас называешь их имена, ну, тех, что работали у этого обменника вчера, я тебя, пожалуй, отпущу. А будешь молчать, везу прямиком в прокуратуру. Но сперва хорошо с тобой побалакаю, на нашем языке, на профессиональном.

— Не понимаю, о чем речь… — совершенно искренне заверил мужчина.

Другой бы усомнился, но не Антон.

— Не понимаешь… — печально сказал он и неожиданно, с новой силой ударил того в живот. Под рулем, так удобно. Водитель громко рыгнул и снова улегся на баранку. А Плетнев защелкнул у него на левом запястье наручник и пристегнул его к рулевой колонке. Потом пару раз с силой «приложил» ладонь к его загривку, и тот пришел в себя.

— Ну, что ж, мужик, не хочешь по-человечески, буду как всегда. — Антон достал рацию, включил, и из нее донеслось громкое шипение. — Береза?… Я — тополь, подгоняй транспорт, пакуем клиента. И налоговиков давай, будем шмонать обменник. Все в цвет, сошлось! — и выключил шипящую рацию.

Мужик, наконец, допер, что игрушки не прошли.

— Погоди… — выдохнул он.

— Те, — сказал Плетнев.

— Чего — те? — не «врубился» мужик.

— Погоди-те надо говорить.

— А-а… ладно… Я скажу.

Рация в руках Антона снова зашипела.

— Береза, пока отбой.

— Тут, наверное, «турист» вчера работал. Его дела, я к ним отношения не имею, клянусь.

— Легко клянешься, не верю, — спокойно сказал Антон и покачал в руке рацию. — Как он выглядит? Давай фамилию и адрес! Номер его черной «ауди»! Ну? Соображай быстрее, а то там, за углом, твои козлы в белых «Жигулях» в недоумении, почему мы так долго деньги считаем.

Мужик сгорбился, словно ожидая нового удара, помолчал и, наконец, сморщившись, сказал:

— Фамилии не знаю. Просто «турист». Но он не убивал. Мы никого не убиваем. Лажа, начальник!

— Лажа? — удивился Плетнев. — Ну, что ж, тогда едем в прокуратуру. Надоел ты мне. Пусть с тобой сперва мои хлопцы побеседуют. Сейчас я обойду машину, а ты пересядешь на мое место.

Он взялся за ручку двери, чтобы выйти наружу, и в его руке снова зашипела рация.

— Я вспомнил! — воскликнул мужик.

— Вот это другой разговор, — констатировал Плетнев, выключая рацию. — Говори, слушаю.

— «Ауди»-сотка. В 162 АН 177. А где живет, не знаю…

Плетнев скривился и медленно отвел кулак с зажатой в нем рацией — острием антенны вперед — словно примерился, в какое место в животе у мужика воткнуть ее. И красноречивого жеста оказалось достаточно, чтобы тот заторопился:

— Снимает квартиру в районе Пресни. В общем, Прокудинский переулок, где аптека. Квартиру не помню, ей-богу, но как раз над аптекой. А зовут Серегой…

— Дальше!

— Чего — дальше?

— Фамилию говори! — рявкнул Плетнев.

— Акимов… Серега Акимов…

Плетнев резким движением снова прижал затылок мужика к подголовнику спинки сиденья и залез во внутренний карман его пальто. Достал бумажник с правами. Приказал:

— Сидеть тихо!

Он вынул из бумажника права, прочитал. Техталон на машину и водительское удостоверение, сравнив фотографию с «оригиналом», сунул к себе в карман. Бумажник же швырнул ему под ноги.

— Значит, так, Борис Краснов, — как бы подвел он итог. — Обыскивать и забирать твой паспорт я не буду, он наверняка у тебя липовый. Прав твоих мне вполне достаточно. Ты теперь будешь сидеть тихо и не рыпаться. Тогда, возможно, для тебя как-нибудь еще и обойдется. Надеюсь, не надо объяснять также, что если этого туриста Сереги Акимова не окажется на месте, если ты вдруг захочешь его предупредить, то отыскать через наши службы некоего Бориса Краснова мне никакого труда не составит, — это понятно?

— А вдруг он выехал? — испугался-таки Краснов.

— Если выехал, тебе, солнышко, не светит. Повесим «мочилово» на твою шею. И хрен отбояришься, ферштеешь? Ну, соображаешь, наконец, двоечник?

— Понял, — пробурчал Борис Краснов, морщась и налегая грудью на руль.

— А раз понял, сиди спокойно… — Плетнев отстегнул наручники и сунул их в карман. Забрав сумку, добавил: — А этим гаврикам своим, когда я уеду, пойдешь и скажешь, что клиент передумал. И если я за собой «хвост» увижу либо по указанному тобой адресу не обнаружу Серегу Акимова, «туриста», ты сам понимаешь, что я с тобой сделаю, не маленький. Давай, диктуй сюда номер своей «мобилы», когда закончу, позвоню и, может быть, верну тебе права. Мы ж тоже люди, зря никого не обижаем. Если с нами по-человечески. Усек, Краснов?…

Тот продиктовал, и Плетнев, достав ручку, записал на листке от блокнота, прикрепленного на присоске к лобовому стеклу. После чего оторвал его и, словно бы неуклюже, устало так, вылез из «девятки» и потопал к своей «тойоте». Надо было торопиться, времени оставалось в обрез.

Он сел, нагнулся, чтобы закрыть противоположную дверь, и из его кармана выпало на пол красиво оформленное удостоверение «следователя прокуратуры». Антон усмехнулся, поднял его и, понимая, что больше оно ему сегодня не понадобится, ибо вопрос придется решать исключительно силовым способом, кинул красные «корочки» в бардачок.

В принципе, эту красиво выполненную в виде солидного удостоверения личности «туфту» можно купить у любого современного «офени» возле метро «Арбатская» либо на самом Старом Арбате. И «действовали» такие книжечки лишь на определенную категорию публики, — вроде таджикских дворников, кавказских выходцев на базарах и прочих представителей Юго-Восточной Азии. Ну, еще на бомжей. В то время как подлинное удостоверение сотрудника частного охранного агентства ни на кого, даже из вышеперечисленных «господ», впечатления не производило. Никто толком и не понимает, что такое частный сыск. Но поскольку сыщик не знает, в какой среде он может оказаться в данный момент в связи со своей разыскной нуждой, то и приходится таскать «следователя прокуратуры», «старшего оперуполномоченного» или еще кого-то подобного, обладающего несколько устрашающими правами. А на нормальных людей подобные «ксивы» производили действие лишь в тех случаях, когда те, кому тыкали ими под нос, были уже запуганы до такой степени, что ничего не соображали. Антон изредка брал с собой «следователя», но, как правило, не пользовался этими красными корочками с золотым тиснением «Прокуратура». При его солидной фигуре ему хватало обычно простого упоминания места своей службы. Ну и… определенные физические данные, отточенные в спецназе, быстро ставили «сомневающегося» на место.

Объезжая зеленую «девятку», Плетнев поглядывал в зеркальце заднего обзора. Его интересовало, что станет делать этот Краснов: подождет, пока несостоявшийся клиент уедет и потом двинется к своим фальшивым ментам, которые, вообще-то говоря, вполне могут оказаться вовсе и не фальшивыми, а обычными — продажными, или кинется сразу, следом, чтобы не упустить своего обидчика? Но тот сидел, не выходя из машины, возможно, еще не пришел в себя. И белые «Жигули» Антон тоже нигде не увидел, значит, ловко маскируются, хорошее место знают, опытные ребятки.

Зато, когда Плетнев свернул с малой дорожки на 2-ю Фрунзенскую, он заметил, что точно так же, следуя за ним, повернула и черная машина с помятым справа передком. Это была либо «восьмерка», либо «девятка». Но милиция на такой ездить не могла. Кто же тогда, сообщники? Не отстала она и при повороте на набережную. Так и висела «на хвосте» до самого Садового, вызывая у Антона томительное беспокойство: был бы еще один — ладно, куда ни шло, а когда позади у тебя две дамы с неустойчивой психикой? Им же только новых приключений и не хватало на их ненормальные головы!

Но уже на Зубовской площади Плетнев потерял «черного» из виду. Еще пару раз оглянулся, естественно, вызвав беспокойство Элеоноры, но, так и не заметив больше преследователя, успокоился. Наверное, обознался. Но всегда лучше обознаться, чем не углядеть вовремя…

Глава пятая

ШТАБНЫЕ ИГРЫ

Турецкий позвонил в «Глорию», был самый разгар рабочего дня. Алевтина, находившаяся на «хозяйстве», обрадовалась появлению «в эфире» ее обожаемого Сашеньки — Господи, и эта туда же! — и немедленно выложила все последние новости.

Голованов с Володей Демидовым утрясали в МУРе детали уже фактически оконченного ими расследования. Началось с поиска гражданина, признанного в суде безвестно отсутствующим, а чисто разыскное дело вскоре вылилось в элементарное уголовное преступление, расследовать которое в дальнейшем положено было уже официальным органам. Так что скоро их ожидать не приходилось.

Николай Щербак привычно охранял «нервную» супругу какого-то, средней руки, «бизнес-перца» и тоскливо таскался за ней по арбатским бутикам, мечтая о том, чтоб она поскорей убралась вместе с «крутым» муженьком в свой заштатный Кислодрищенск. Этим названием в «Глории» именовался любой провинциальный городишко, выступавший со «столичными претензиями».

Макс, как обычно, «ночевал» у своих компьютеров и был недоступен для обычных человеческих эмоций.

И, наконец, Филипп Агеев — вот он отдыхал. Варил кофе и развлекал Алевтину своими бесчисленными байками из времен службы в спецназе ГРУ Генштаба МО СССР. Так выглядел адрес бывшего его, как и его коллег в агентстве, «работодателя».

Ну а Плетнев — тот где-то мотался со своими «девушками», и сведений ни о нем, ни от него с утра пока не поступало.

А затем последовал и ожидаемый Турецким, естественно, «тонкий» намек, включенный в вопрос Алевтины: когда следует ожидать на службе уважаемого Александра Борисовича? И разве не хватило ему целой ночи, чтобы привести, наконец, в образцовый порядок свои отношения с супругой, очаровательной Ириной Генриховной?

О, сколько забавной иронии, сколько скрытой зависти вылилось из очаровательных Алькиных уст! Казалось бы, вот так и разорвала бы на части, на мелкие кусочки, этого отвратительного Турецкого, который прибыл из опасной командировки и не удосужился хотя бы дождаться прихода самим же им и рекомендованной на работу в агентстве Алевтины Григорьевны Дудкиной, дипломированного младшего юриста. Сбежал ведь, значит, наверняка рыльце в пушку!

Даже пользуясь обыкновенным телефоном, Александр Борисович видел девушку насквозь. Ну, было, Алька, ну, что теперь прикажешь делать? Оно ж, так называемое «чувство», а скорее, все-таки инстинктивное желание, возникало, как правило, тогда, когда в семье Турецких назревал очередной серьезный конфликт, чреватый вполне возможными негативными последствиями. Но последний из них, кстати, в немалой степени и спровоцированный Алькиными стараниями, благополучно исчерпался. Так о каком бурном продолжении романа может идти речь? Нет, ну, если при случае… отчего же?… Но, увы, не устраивал, видно, «неустойчивый», случайный вариант единственную дочку помощника министра обороны. И вызывал беспокойство вопрос: а вдруг это состояние у нее будет длиться до тех пор, пока не придет новый министр обороны? Там, у них, в «Арбатском военном округе», правда, поговаривают уже… И Александру Борисовичу иной раз казалось, что благополучие его собственной семьи в немалой степени зависит от кадровой политики президента. Но это — так, шутка. Хотя в каждой истинной шутке обязательно бывает заложена трезвая мыслишка…

Чтобы не способствовать нагнетанию и накаливанию атмосферы, Турецкий пообещал скоро подъехать и попросил сказать Филе, чтобы тот задержался. А для Макса передал через Алю просьбу залезть, куда там ему требуется, и скачать по возможности наиболее полную информацию о бизнесмене Базыкине Григории Илларионовиче.

Задание убедило Алевтину в том, что прибытие Сашеньки в «Глорию» теперь уже неизбежно. Как неизбежна была в свое время, в чем советский народ постоянно уверяли многочисленные лозунги, и победа коммунизма. Турецкий, между прочим, хоть и не был упертым фрондером, но, тем не менее, позволял себе некоторое сомнение: ведь если победа неизбежна, значит, кому-то все-таки очень хотелось ее «избежать»? И время показало правоту иронии. А они с Вячеславом Ивановичем Грязновым, уже в ту пору начальником МУРа, частенько острили по этому поводу. Но — мягко и не задиристо, как это принято у интеллигентных людей…

Разговор с Диной, каким бы ни казался он доверительным, все же утомил его. И прежде всего потому, что вообще всякие длительные беседы с умными женщинами, связанные с их личными проблемами и заставляющие мужчин поневоле держаться в строгих рамках, напрягают — никуда от этого не денешься. А у Александра Борисовича, привыкшего к нетрудным, мягко выражаясь, победам, от собственных стараний и нарочитой сдержанности начинала болеть голова — вероятно, следствие все той же, недавней контузии. Но когда он ушел, наконец, оставив-таки некую надежду этой милой и чем-то глубоко тронувшей его душу женщине, мысли завертелись с удвоенной быстротой. И даже обозначился не совсем, правда, четкий, но приблизительно верный ход дальнейших действий. И в них определенную роль он отводил для Филиппа Агеева.

Тут надо иметь в виду, конечно, не задание, а, скорее, просьбу Турецкого к Филе о дружеской помощи. Хотя Дина и говорила о каких-то средствах для оплаты работы сыщиков, но они, конечно, небольшие — откуда у нее большие-то? Однако даже в чисто формальном плане этот факт давал возможность Турецкому какие-то действия оформить официально. По низшим расценкам. Да, в принципе, само дело-то, по идее, не стоило и выеденного яйца. А вот атмосферу вокруг него уже накалили до такой степени, что это самое яйцо можно было давно уже считать и без кипятка сваренным вкрутую.

Один момент представлялся Турецкому особенно важным для полного понимания расстановки сил и конкретных пружин, задействованных в конфликте. Это резкая смена позиций окружного управления образования и школы. Но сам Александр Борисович, до поры до времени, просто не должен был совать туда свой нос, ни в коем случае не «засвечиваться» и не демонстрировать публике свою заинтересованность в установлении истины. Зато это мог с успехом сделать Филя Агеев. И тому были очевидные причины: проблемы учеников и учителей были ему не новы.

Таким образом, если Турецкий принимал на себя роль стратегической авиации, с далекими рейдами и прицельным бомбометанием, то Агееву надлежало заняться ближними, тактическими задачами. Бить по переднему краю, «по передку», как выражаются военные. В чем же выражалась их суть?

На девочку и на ее мать давили в переносном и прямом смыслах — и морально, и физически, то есть угрожая, в случае непослушания, перейти к прямым действиям. Что это означает на практике, давно и широко известно. Значит, первое, чем следовало заняться, это постараться подвести дело к тому, чтобы словесные угрозы, высказываемые в адрес девочки, и которые, в свою очередь, должны быть жестко зафиксированы, обрели, наконец, форму попытки физической расправы. Ну, до драки дело не дойдет, Филя не допустит, в этих делах он мастер, но драчуны должны клюнуть на приманку. А дальше — дело техники.

Однако тут имеется и неясный момент. Он касается девочки. Если она согласится сыграть роль приманки до конца, дело выгорит. А если откажется? В самом деле, поедет — не поедет, а как она будет смотреть в глаза подругам? Или ей уже все равно? Насколько тверда ее собственная позиция?

Словом, придется сесть вчетвером и открыто выложить на стол конкретный план собственных акций. А для этого необходимо иметь заранее твердые факты на руках. Одними словами не обойтись. Эмоции тут только помешают.

Дина говорила, что Базыкин через классную руководительницу уже пытался передать ей свое предложение. Она должна вернуть в управление народного образования официальное письмо из Франции вместе со своим письменным объяснением, почему ее дочь не может в настоящее время принять приглашение продолжить учебу в их колледже. Причина должна быть указана серьезная, чтобы французы не сочли отказ каким-то капризом или, не дай Бог, махинацией московских чиновников. Надо сослаться на плохое состояние здоровья девочки, на необходимость срочного лечения и так далее. А господин Базыкин, как он уже пообещал, если будет полностью выполнено его условие, готов оплатить это «лечение» — в разумных, естественно, пределах. И сделать это надо немедленно, иначе…

Что подразумевалось под словом «иначе», классной руководительницей произнесено, конечно, не было, да и сама она, по ее словам, оставалась на стороне Людочки Махоткиной, но она настойчиво посоветовала уважаемой Дине Петровне не связываться с этим бандитом — это ее доподлинное выражение, — чтобы не сделать девочке хуже. Базыкин, говорят, ни перед чем не останавливается, когда что-то желает получить. И в данном случае его целью оказалась Сорбонна, куда запросто попасть его сынку никак не светит, а тут такой удобный случай представился! И он уже не отступится. Так что попытки Дины продолжать борьбу были, по большому счету, бессмысленными. Контрпродуктивными, как любят выражаться некоторые политики, копируя действительно умного академика, возглавлявшего одно время правительство России.

А в школе директриса, Алла Максимовна Кросова, вызывала к себе Людмилу Махоткину, чтобы «посоветовать» ей не становиться на пути мчащегося поезда. Результат, мол, всегда в подобных случаях предрешен. Причем тон мадам директрисы был непререкаемым, будто отказ ею уже получен. Взамен же предлагалось довольно примитивное благодеяние. Ты снимаешь свою кандидатуру, а школа, в свою очередь, может пообещать, что учительский состав в дальнейшем готов смотреть сквозь пальцы на некоторые твои трудности в учебе и посодействует в выдвижении твоей кандидатуры на золотую медаль. Вот такой приятный манок! Давай, девочка, ты же ничем, в сущности, не рискуешь! Впереди еще два года, и получится у тебя — не получится, а учиться-то придется. Имей это в виду.

То есть, надо понимать, что они все хотели — ну, отчасти кроме классной, если это действительно так, — чтобы отказ Люды от поездки не лишил их гранта, так сказать, на продолжение учебы в Сорбонне. Короче, и рыбку съесть, и… удобно устроиться при этом. Хорошие люди! Настоящие педагоги!.. И все, им кажется, устраивается правильно. Тем более что уже и в окружном управлении народного образования заместитель начальника управления, та дама, которая с самого начала занималась этим вопросом, успела каким-то удобным образом изменить свое мнение на полностью противоположное и… не рекомендовать ученицу… имярек для поездки во Францию по программе обмена учащимися. В общем, откажитесь, родительница! А Дина не послушалась и не отказалась, не зная толком, на что сама рассчитывает.

Такая вот ситуация. Такие дела, как говорил классик…

В разговоре с Филей, который, исключительно для разнообразия, Александр Борисович предложил назвать «штабными играми», разумеется, немедленно приняла самое деятельное участие и Алевтина. Она уже ничуть не скрывала своего полного удовлетворения оттого, что вошедший в холл Турецкий первым делом обнял ее и облобызал с такой силой и уверенностью, что другая на ее месте, несомненно, родила бы. Чем вызвал добродушную усмешку Агеева, прекрасно понимавшего истинный смысл «защитных» действий Александра Борисовича. Потом они тоже поздоровались и уселись у круглого стола. Аля пристроилась рядом с Сашей. Обращаться к «Сашеньке» было бы рискованно, это и она понимала. И Турецкий постарался максимально полно передать им суть конфликта, в который влез, по собственному выражению, не до конца осознав, о чем может идти речь, скорее, по инерции, по первому зову души.

Это уже был новый поворот в теме, и Алевтина Григорьевна, хоть и с любопытством, но и с изрядной долей сомнения, уставилась на Турецкого и не задержалась с вопросом. На него, видимо, полагала она, у нее уже было право:

— А кто, собственно, эта женщина?

— Дина-то? — не обратил почему-то внимания на интонацию Александр Борисович, — Вдова моего бывшего знакомого. Соседа по дому.

Секундная пауза, и Алевтина спросила строгим голосом нудной такой классной наставницы:

— Красивая? Молодая?

До мужчин дошло. Они переглянулись и… дружно застонали, гигантскими усилиями заставляя себя не взорваться от хохота. А вот Аля все равно обиделась. Что ее, за девочку, что ли, держат здесь?! Турецкий немедленно предоставил Филе право успокоить Алевтину тем, что оба они ничего конкретного против нее не имели и относятся к ней с одинаково добрыми товарищескими чувствами. Ну, тут Агеев немножечко обобщил, хотя — сошло. «Одинаково добрые»… Ага, знал бы Филя…

Но смех смехом, а реакция на полученную информацию у Филиппа была неоднозначная. Что касалось устройства легкой провокации, то такая операция особой сложности не представляла. Тут будет более важна точно сыгранная роль самой девочки. Достанет ли ей таланту, да и желания — это вопрос.

Далее. Переговоры с учителями, знакомыми с ситуацией, Филипп тоже мог бы взять на себя, следовало только уточнить, с кем из них. Но и это — тоже не впервой.

Расследуя вместе несколько лет назад очень в высшей степени неприятное дело об убийстве школьницы, дочери крупного бизнесмена, изнасилованной и убитой ее же школьными друзьями, они впервые, можно сказать, столкнулись с такой круговой порукой в том учебном заведении для «избранных», что сами не поверили. Но Филипп сумел-таки найти верные подходы к нужной учительнице, которая потом помогла им с Турецким распутать ту грязную историю. Так что для Фили это был бы уже не первый опыт общения на уровне учителей и школьников.

А вот со своей стороны Александр Борисович наметил начать действия с Франции. Для этого следовало возобновить, а отчасти и воскресить старые связи с французами, которых он сам же и учил еще в середине девяностых годов. Тогда впервые набрали в некоторых европейских странах и США уже отчасти подготовленных «студентов» для дальнейшей учебы в Центре по подготовке специалистов по антитеррористическим операциям. По сути, из них делали высококлассных специальных агентов, работающих в любых условиях. Но время шло, и многие из них уже перешли на государственную службу при правительствах своих стран. С некоторыми из них Александр, или Алекс, как они его завали, поддерживал связи. В частности, с американцами. Перезванивался, иногда встречался — как правило, во время зарубежных командировок, связанных с поиском и задержанием скрывающихся от правосудия преступников. Старые друзья тоже обращались к нему за помощью или советом. И все в конечном счете выходили на своего «вечного» директора — генерала Питера Реддвея, руководившего Центром подготовки в тихом баварском городке Гармиш-Партенкирхен, где по улицам по сей день бродят украшенные бантиками коровы.

Вот и в этой ситуации Турецкий счел возможным для связи с Францией попробовать привлечь свои прошлые контакты. Интересно, где сейчас и чем занимается та роскошная блондинка, в которую были влюблены все «студенты»? Где Маргарет Ляффон? Свои ее звали Марго, российские парни — естественно, по-русски — Машей. Бывало, что и Ритой. Но она всегда сердито поправляла: «Я — Марго!», и это превращалось в своеобразную игру.

Турецкий поставил перед собой задачу: не дать продажным господам московским чиновникам от образования заморочить головы доверчивым французам. Попытаться сделать так, чтобы его информация, доставленная в нужное время и в нужные руки, стала неплохим подспорьем во время возможного диалога французских спонсоров с российскими радетелями господина Базыкина. И кто же смог бы ему помочь лучше, чем Маша? Или Рита. Ну, хорошо, пусть — Марго!

А дело в том, что ясная позиция французов лишила бы Базыкина возможности «катить бочку» против Дины Махоткиной и ее дочери. Уж они-то в таком случае причем? Если и суждено поездке сорваться, так пусть это будет для всех приятным сюрпризом. А вообще-то, как известно, бабка еще надвое сказала!

И, наконец, последний вопрос — обеспечение необходимой техникой, — он, в принципе, и не стоял. Таковая в агентстве имелась, оставалось немного научить девочку ею пользоваться. Да она, нынешняя молодежь, куда грамотнее их — «стариков», ее и учить-то особо не надо.

За разговором, перемежаемым традиционным питьем кофе, появилась информация и от Макса. Вечный Бродяга выдал Турецкому несколько листов распечатки и, жуя, как обычно, попкорн, отчего его речь была малоразборчивой, сказал, что это пока все, но у него еще есть кое-что в запасе — позже.

Александр Борисович уселся снова за стол и, читая страницы, передавал их Филиппу. Аля же сочла этот акт уже не столь необходимым для себя и занялась секретарскими делами. Но по ее беглым и в то же время решительным взглядам, которые она время от времени кидала на него, Александр Борисович понял, что девушку оправдания насчет вдовы приятеля ничуть не успокоили, а, возможно, даже и еще больше раздразнили ее неуемное воображение. И когда Филипп, которому кто-то позвонил по мобильнику, перешел на минутку в свободный директорский кабинет Севы Голованова, — мало ли, какие могут поступить сведения! — Аля коршуном кинулась к Саше и грозно нависла над ним.

— Так, что это еще за вдова у нас объявилась? — почти зашипела она, сверля его ястребиным взглядом.

— Старая и некрасивая, — мысленно перекрестившись и заочно попросив у Дины прощения, беспечно ухмыльнулся и быстро, как попугай, без всякого выражения повторил слова жены Турецкий. — Кстати, Ирка точно так же считает. Это, в буквальном смысле, ее выражение. А что, у тебя есть какие-либо возражения против того, чтобы я занялся этим делом?

Возражений у девушки, конечно, не было. Но Турецкий сделал верный ход: ревновать его к Ирине Аля просто не имела права. Однако, отходя к своему столу, она сильно и нервно напрягла скулы и многозначительно сощурилась, отчего личико ее стало просто очаровательно уморительным:

— Смотри у меня…

Она не уследила, что возвратившийся Филипп успел заметить выражение ее лица, услышал реплику и молча усмехнулся, красноречиво подмигнув Турецкому, в том плане, что, ох, смотри, мол, Сан Борисыч, рискуешь ты, однако, как сказал бы твой знакомый чукча!..

«Штабные игры продолжились». Заговорили о Григории Илларионовиче Базыкине…

Наверное, жизнь и деятельность руководителя строительно-монтажного управления была бы ничем не примечательна в данной ситуации, если бы его специализированное СМУ не проводило годом раньше коренной реконструкции, совмещенной с капитальным ремонтом вышеуказанной, также специализированной школы, в которой учились его сын и Людмила Махоткина. Но ведь известно, когда от начальника прибывших на объект строителей зависят продолжительность и качество работ, где каждая составляющая является главной, его фигура поневоле вырастает до высот недосягаемых. Вероятно, «глубокое понимание» своей общественной значимости и позволило господину Базыкину — вполне возможно, по-своему, хорошему родителю и отличному семьянину — неоправданно высоко поставить себя над жизнью и заботами обычных, нормальных людей.

Как широко известно из многочисленных и заслуживающих доверия источников, матерщина издавна почему-то считается особой, что ли, привилегией строителей вообще, вне зависимости от уровня их профессионализма и ответственности. Причем это привилегия именно российских строителей. Объяснение тут, возможно, простое: вечное «давай-давай», помноженное на обыкновенную неразбериху и бестолковость организаторов самого трудового процесса. Плюс постоянная необходимость проявления различных форм героизма уже в процессе производства. Речь идет, надо понимать и отдавать себе в этом отчет, именно о России.

Но если все вышесказанное не является новостью или откровением для высокого начальства, то, значит, сей постулат можно принять за некую норму «общения» не только на строительной площадке, но и вокруг нее. Что нередко и фиксируется незрелыми умами, в первую очередь (и чаще всего) страдающих от этого «пережитка» женщин. Да, им, к сожалению, приходится «понимать», как невыносимо трудно бедным мужчинам справляться с такой тяжкой работой, на которой не только рака не к месту помянешь, но и сам, как говорится, раком станешь…

Григорий Илларионович лично прошел все ступени этой профессии — от простого когда-то монтажника до начальника одного из ведущих столичных СМУ, а затем и сам стал хозяином фирмы, объединяющей уже несколько строительно-монтажных управлений, проводящих специализированные работы с объектами, имеющими охранный статус памятников старины или объектов особого внимания правительства.

В некоторых случаях высокая ответственность, как известно, делает руководителя государственным человеком, однако нередко происходит и наоборот. Пример с Базыкиным мог бы стать хорошей иллюстрацией второго, нежелательного, варианта.

В девяностых годах прошлого столетия россияне, в одночасье становившиеся богатыми и сверхбогатыми — первопричины стремительных взлетов не уточняются, — в подавляющем большинстве случаев были обязаны своими успехами исключительно собственным махинаторским способностям, совмещенным с откровенно циничным отношением к безуспешно пропагандируемым коммунистами принципам равенства и братства. Поэтому «большинство» вполне могло бы соответствовать известной русской присказке: из грязи — в князи. Да так оно и было на самом деле, о какой там культуре можно было рассуждать? Даже о внешней, ибо о внутренней, выстраданной, и речи не шло. Вот потому вместе со своим очевидным, личным успехом они дружно принесли в разрозненное общество не только малиновые «клубные» пиджаки, — если бы только ими все закончилось! Они принесли свое мерзкое отношение ко всем, кто не встал рядом с ними, не поднялся к вершине богатства и властного передела «под себя» «ничейного» имущества. Знаменитый президентский лозунг — «Все, что не запрещено, — разрешено!», — выдвинутый в пику разиням-большевикам, дал стране бандитов. А другой — о крайней необходимости немедленного создания «среднего» класса — стал, по известной американской модели, превращать бандитов в легальных бизнесменов. Тем более что «штатовский» опыт столетней давности уже демонстрировал реальность и даже успешность процесса перетекания пиратских капиталов в банковские.

Одним из таких удачливых бизнесменов и стал Григорий Илларионович. И поскольку внешне все в его проектах выглядело законно, за малыми исключениями, на которые российское правосудие смотрело сквозь пальцы, то он не без основания считал себя «столпом нового общества». А «столпу», как известно, серьезной альтернативы быть не может — только другой, конкурентоспособный «столп», жизненные интересы которого смогли бы обеспечить его собственные «спонсоры», равные по силе и возможностям тем, кто держал зонтик над головой Базыкина. Но до этого в строительно-реставрационной нише, уже занятой Григорием Илларионовичем, дело, по его разумению, еще не дошло.

Он искренно не понимал, почему во Францию едет какая-то девчонка — да будь она хоть и семи пядей во лбу, — а не его сын? Сын человека, который столько доброго сделал для этой вшивой школы! И причем тут какие-то языковые способности? Даст Платону пару раз по затылку, укажет, к какой матери тот должен немедленно отправляться, и — будьте уверены! — и по-французски затрещит, и по-другому, и пусть только попробует иначе! Он так хочет! Отец! А если кому не нравится, так пускай тот, которому это не нравится, сперва займет кресло Базыкина. Если сможет. Если еще заимеет такое кресло! А то получается, что не они — ему, а он кому-то должен быть обязанным!..

И такие вещи, как конверты с определенными суммами, которые те, кому положено отвечать за решение подобных вопросов, охотно опускали в свои карманы, он не считал чем-то зазорным, взятками там или вроде того — сувенирами к Рождеству. Ты сделал — тебе благодарность. Какие вопросы? Другое не лезло, в его понимании, ни в какие ворота: взял, твердо пообещал, а теперь, понимаешь, руками разводит! Непредвиденные, мол, обстоятельства! А где ты раньше был? Или этих обстоятельств не существовало, когда ты конверт в карман клал? Ненавидел таких людей Григорий Илларионович и считал, что он абсолютно прав…

Собственно, эти соображения и стали предметом обсуждения между Турецким и Агеевым. И, притом что они оба не возражали против такого понимания данным господином основ нынешней жизни, сыщиков категорически не устраивало хамство, с которым пер напролом этот новоявленный «хозяин жизни». И если имеется возможность поставить его на место, то отчего же ею не воспользоваться? Глядишь, и другим, подобным, аукнется при случае. Да и вообще, что это за телефонные разговоры? «Я… тебя…» — и через каждое слово пресловутый «блин» — современный литературный аналог известной женской профессии, сильно оживившейся в России на переходном от социализма к капитализму этапе. Нет, так дело не пойдет. Но необходимо, чтобы живая и образная речь не передавалась, как «строительный фольклор», из уст в уста и уши, а была четко и грамотно зафиксирована на бумаге. И с той минуты она становилась бы следственным документом. Угрозой. Оскорблением. То есть деяниями, квалифицируемыми по признакам статей 119 и 130 Уголовного кодекса РФ. С соответствующими сроками, отведенными законом на исправление осужденного. А как же иначе-то? Им же только позволь!

Вот в таком плане, как говорил когда-то незабвенный Аркадий Исаакович Райкин, в таком разрезе…

Глава шестая

КРУТАЯ РАЗБОРКА

С Садовой-Кудринской улицы Плетнев свернул на Баррикадную, дальше на Красную Пресню и, развернувшись, переулками пробрался в Прокудинский. Искомую аптеку увидел издалека. Объехав длинный дом, нашел въезд во двор и первое, что увидел, была черная «ауди» с номером, соответствующим тому, что записал Антон со слов «кидалы» Бориса Краснова. Все правильно: В 162 АН… А «как раз над аптекой» получалось несколько квартир. И что теперь прикажешь делать? Звонить и толкаться в каждую, спрашивая, не ваша ли там машина? Не вы ли ограбили вчера женщину у обменного пункта валюты? Самое оно…

Плетнев заехал обоими правыми колесами на тротуар, чтобы не мешать тем, кто поедет мимо по узкой дорожке, и, снова приказав своим дамам «сидеть и не шевелиться», вышел из машины. Затем он медленно прошел мимо «ауди» и подумал, что «кидалы» обосновались здесь прочно — машина поставлена уже привычно, по-хозяйски занимая большую часть тротуара, — и сейчас они наверняка дома. Квартиру бы только узнать!

У дальнего подъезда возле третьей модели «Жигулей» с поднятым капотом — даже странно, что до сих пор сохранилась — возился мужичок. С третьего этажа, с балкона, за ним, вероятно, наблюдала женщина. Мужик время от времени задирал голову и что-то ей показывал руками.

Антон приблизился к нему, кивнул, как почти знакомому, и взглянул на двигатель.

— Добрый день, — кинул небрежно.

— Здоров, — сердито, не поднимая головы из-под капота, отозвался тот.

— Не заводится, что ли? — участливо поинтересовался Плетнев.

— Да… — только что не выматерился хозяин «Жигулей». — Будь он проклят, керогаз вонючий!.. Продам на хрен, пока хоть что-то дают! И забыть, как страшный сон… Опять аккумулятор сел!..

Сверху прилетела какая-то неразборчивая фраза, но хозяин только отмахнулся яростно, а потом, задрав голову, закричал почти в истерике:

— Ну чего ты мне душу утюжишь?! Видишь — хана! Топай пешком!.. — Он опустил голову к двигателю и стал что-то ковырять в «кишках» мотора. Добавил негромко: — Или пехом топай, блин горелый…

— Простите, вы случайно не знаете, чья вон та «ауди».

— Слушай, мужик! — поднял на Плетнева совсем уже озверелые глаза хозяин раздолбанной машины. — Ты видишь?!

Что он имел в виду, Антон не понял, скорее всего, у того просто сил уже не оставалось, и он готов был сорвать свою ярость на первом же попавшемся прохожем. И Антон оказался в нужное время в нужном месте.

— Погоди, не шуми, — примирительно сказал Плетнев и тоже склонился над двигателем. — Ну-ка, сядь за руль!

— Да е!.. — пробормотал в бессильной ярости мужик, но обошел машину и плюхнулся на сиденье.

Плетнев уже заметил причину того, что двигатель не заводился. Видимо, проверяя аккумулятор, мужик не закрепил одну клемму, к тому же она была покрыта сверху коркой грязи. Антон протянул руку.

— Ключик дай, на десять… — Он взял ключ, поскреб снизу клемму и плотно и крепко закрутил ее гайкой. Сказал, отдавая ключ: — Заводи.

Мотор заработал с первой же попытки. У водителя глаза, в буквальном смысле, вылезли на лоб.

— Слушай… — растерянно произнес он. — Ну, ты, блин, даешь! Чего было-то?

— Услуга за услугу, — Плетнев поднял руку. — Ты мне — про «ауди», а я тебе — отгадку, идет?

— Какая? — хозяин ловко выбрался из-за руля и взглянул на черную машину впереди. — Вон та, что ли?

— Она самая.

— Знаю я, погоди… — он наморщил лоб, потом поднял голову к балкону и крикнул: — Завелась, видишь? Вот, хороший человек помог… Слушай, Нюр, а чья вон та тачка, не помнишь? Колян еще ругался!

— Не… — донеслось сверху.

— Вот блин… — огорченно похлопал себя руками по карманам водитель. — И мобилу дома оставил. Погоди, мужик, сейчас… — Он снова задрал голову: — Нюр, а Нюр! Ну, куда ты исчезла?

— Да здесь я, собираюсь!

— Погоди, набери Коляна и спроси…

— Да чего спросить-то? — раздраженно закричала женщина. — Сам спрашивай!

— Да телефон дома. Спроси, кто хозяин?

— И номер квартиры, если можно, — вставил Плетнев.

— Ага! И номер квартиры!

Женщина исчезла, а Плетнев с хозяином застыли в ожидании с поднятыми к балкону головами. Наконец, женщина появилась.

— Лень, он не знает, как зовут, а живут в двести четырнадцатой. Ну, и зачем тебе?

— Ладно, все! — решительно отмахнулся хозяин «Жигулей». — Давай, спускайся! — и посмотрел на Антона. — Точно, в двести четырнадцатой. Их там два брата. А самая падла который, так того зовут Федор. Второго не знаю. Наглые, суки, на Колькино место ставят свою тачку, и хоть бы хны! Не уважают, блин! Сами приезжие, а ведут себя, как те чечены, никого не боятся. Будто они — хозяева кругом! Веришь, во уже! — мужик схватился двумя пальцами за свой кадык.

— А они разве не чечены? — чтоб поддержать разговор, спросил Антон.

— Да нет, наши, сволочи… Ты это… — он погрозил Плетневу пальцем. — Если чего, нас позови. Мы с Коляном поможем, у меня давно на них кулаки чешутся.

— Ладно, спасибо, — усмехнулся Антон. — Только я не по этому делу… У меня для «ауди» хорошие диски есть, хочу предложить.

— А-а… — водитель сразу потерял интерес, даже спросить про загадку еще раз забыл. Но Антон напомнил:

— Ты это… когда будешь с аккумулятором в следующий раз возиться, клеммы проверяй.

— Ну, е-о! — захохотал мужик. — Ну, спасибо!..

Антон махнул ему рукой и пошел ко второму подъезду, возле которого — на чужом месте, так следовало теперь понимать, — стояла черная «ауди».

Плетнев не обратил внимания, что из-за второго дома во двор тихо въехала черная «восьмерка» и остановилась у дальнего подъезда. Из нее выбрался невысокий, плешивый, но крепкий на вид мужчина в поношенном сером костюме и темной водолазке и неспеша пошел по направлению к его «тойоте». Он шел, глядя под ноги, — обычный прохожий, никто и не стал бы обращать на него внимание. Но он прекрасно слышал весь разговор, точнее, переговоры, водителя «Жигулей» со своей Нюрой. И когда Антон, махнув рукой на прощанье, направился ко второму подъезду, этот неприметный мужик пошел за ним следом, но вовсе не стремясь догнать его. И в подъезд он вошел так же, когда дверь с кодовым замком уже готова была закрыться со щелчком. Успел, ногу подставил, а потом переждал немного, прислушиваясь, прежде чем войти в подъезд…

Антон поднялся на лифте, вышел на просторную лестничную площадку и посмотрел, где квартира № 214.

Расстегнул рубашку почти до пояса, куртку снял и накинул на плечи, словно бы наспех одевался. И только после этого стал звонить в дверь прерывистыми, «тревожными» звонками. Послышались шаги, характерное отхаркивание курильщика. Наконец, раздалось хриплое:

— Кто?

— Сосед над вами.

— Че надо?

— Парень, глянь, я тебя не залил? У меня, блин, сортир потек…

— Федя! — закричал жилец. — Глянь поди! Тут этот, сверху, залил нам сортир! — Он приоткрыл дверь, выставил жующую физиономию и окинул презрительным взглядом Плетнева. — Ну, если чего, мужик, ты залетел!.. — Он криво ухмыльнулся и повернул голову внутрь квартиры.

Антон взялся за дверную ручку. Изнутри послышался голос:

— Ни хрена! Сухо! Пошли его, Серега!..

— Повезло тебе, мужик, — ощерил жующий рот Серега Акимов. Вот, кто он.

— Жаль, — Антон покачал головой.

— Че те жаль? — с вызовом напрягся парень.

— Жаль, что ты, козел, не похож на Бельмондо!

— Че-о? — определенно не понял тот, о чем или о ком шла речь.

Антон в ответ резко дернул дверь на себя, и Серега, поневоле вылетев ему навстречу, поскольку он крепко держал дверную ручку, нарвался подбородком прямо на выставленный кулак. И вдогонку, когда он уже валился на пол прихожей, его достал-таки еще и правый кулак Плетнева. Парень с грохотом рухнул на пол. Антон мягким прыжком ворвался в прихожую, перепрыгнув через лежащее тело.

Из кухни ему навстречу попытался выскочить второй, Федор. Он был высокого роста, но тощий. И руки длинные со сжатыми кулаками уже были выставлены для удара. Но не успел он прийти на помощь брату. Антон ногой толкнул навстречу тому открытую кухонную дверь с застекленной серединой. Удар стеклянной плоскости двери пришелся точно на кулаки и лицо Феди. Но стекло было с внутренней арматурой, и потому не развалилось на куски, а только треснуло и прогнулось. Однако Федору и этого удара оказалось вполне достаточно: он тоже рухнул навзничь как подкошенный, сильно стукнувшись головой об пол.

Услышав сзади нарастающий рев, Плетнев обернулся и увидел прыгающего на него Серегу — ишь, ты, оказывается, быстро пришел в себя! И снова того встретил сильнейший удар кулака. Парень упал, но тут же вскочил на ноги и медленно теперь пошел на Плетнева, прикрывшись, как понимающий дело боксер.

— Все, падла, ты покойник… — с усилием засипел Серега, пытаясь отхаркаться, но, соблюдая, однако, осторожность, то есть не приближаясь на длину вытянутой руки Антона. Он чего-то определенно ждал. И дождался. Плетнев спиной почувствовал движение сзади. Резко обернулся и увидел подступающего к нему со стороны кухни Федора с большим столовым ножом в руке. Тоже очухался, но только лицо его было красным от крови. О стекла порезался.

— Ошиблись вы, засранцы, — хмыкнул, хотя было вовсе не до смеха, Антон.

Он сделал короткое обманное движение в сторону Федора, и тот кошкой отпрыгнул назад, выставив перед собой нож, как в каком-нибудь южно-американском боевике. Насмотрелись!.. А Плетнев в тот же момент, резко оттолкнувшись правой ногой, вытянутой в струну левой с силой засадил каблук в грудь Сереге, и тот снова опрокинулся на спину. И вот теперь подошла очередь Феди.

Тот принялся отчаянно размахивать ножом, делая устрашающие ложные выпады, и глаза его горели волчьими огнями. Для Плетнева эти игры были действительно детскими. Два-три движения, и нож вылетел из руки долговязого парня, а сам он, от удара ноги Антона поперек его живота, согнулся и клубком завалился на пол — между газовой плитой и посудомойной раковиной. Вот теперь уже подольше полежит. А после этого настала очередь Сереги…

Плетнев отыгрывался с удовольствием, будто вспоминал давние уже свои «спецназовские» годы, рисковые, а чаще — смертельно опасные операции, в которых пленных брать не было нужды и на которых бойцы оттачивали свое страшное ремесло, почему-то называвшееся искусством убивать…

Плетнев рывками подбрасывал за шиворот тело Сереги и ударами кулака снова швырял его на пол. Методичная, упорная работа, от которой человек довольно быстро утомляется. И звереет, соответственно…

Плетнев волоком перетащил обоих братьев из прихожей в комнату. Вид у нее был неухоженный, больше напоминавший склад различного барахла, среди груд которого две койки-раскладушки были единственными предметами, позволявшими назвать это помещение жилым. На небольшом свободном пространстве между койками, которые Антон просто отбросил ногой в стороны, он и посадил парней на пол, спинами друг к другу, и накрепко связал кисти их рук наперекрест куском электрического шнура, валявшимся тут же.

После этого принес чайник с водой и стал методично лить воду на затылки, за шивороты, пока парни не начали приходить в себя.

Первым замычал Серега. Рот его был цел, зубы не выбиты. Плетнев бил «грамотно», ему ведь предстояло еще разговаривать с этими подонками. Но всякая воля к сопротивлению в них должна была уже отсутствовать, — так он думал. Но, когда увидел, что оба пришли в себя и осознали, наконец, свое положение, он спросил, готовы ли те к разговору, парни посмотрели на него несколько снисходительно, будто хорошо знали себе цену. Это даже задело Плетнева: работал-то он с ними профессионально, неужели, как говорится, «прицел сбился»? Так, может, продолжить?

Эту фразу он произнес как бы в раздумье, прикидывая, с кого из них снова начать? И вот уже это «спокойствие», видно, сильно смутило парней, полагавших, что в каждой драке всегда кто-то выигрывает, но выигрыш, как правило, временный. И, следовательно, у них еще имеется шанс на реванш. Но Плетнев решил лишить их этого шанса.

Он сграбастал пятерней воротник Феди, приподнял его подбородок, посмотрел внимательно, без всякой угрозы, в глаза и отпустил. Затем проделал то же самое с Серегой. Но подержал во вздернутом состоянии подольше, словно присматриваясь, куда лучшие ударить. И тоже отбросил, потому что натянутый воротник рубахи перекрывал тому «дыхалку», и Серега начинал уже дергаться: руки-то были вывернуты за спину. После этого Антон вернулся к Федору, снова за воротник вытянул наверх его подбородок и несильно, но точно ударил. А когда отпустил, голова парня безвольно опустилась на грудь.

— Так, — сказал себе Плетнев, — один пока отдыхает. Послушаем второго.

Он опустился на корточки напротив Сереги, но вне досягаемости его ног, потому что тот сдуру мог начать брыкаться. А это надо?

— Повторяю вопрос…

— Не надо… я понял… — выдавил из себя парень. Горевший презрительной яростью, взгляд его потух. — Говори, чего от нас хочешь…

— Ты — Серега Акимов, «турист», так?

— Какой турист? — сделал невинные глаза парень.

— Ага, — кивнул Антон, — не понял… — И стал медленно подниматься, нарочито покряхтывая при этом — ну прямо дед старый, замученный радикулитами. Но взгляд его был пустой и равнодушный, словно не человек перед ним сидел, а стояла пустая картонная коробка, которую следовало убрать с дороги, чтоб под ногами не мешалась.

Он так и сделал. Обернулся, огляделся, увидел несколько коробок, стоявших одна на другой, и взял верхнюю. Небрежно сорвал с крышек полосу скотча и, перевернув, высыпал на пол содержимое. Кучей вывалились целлофановые пакеты с кружевным, женским, надо понимать, нижним бельем. Разноцветные упаковки с кружевами красного, синего, желтого, белого цветов. Антон небрежно, ногой отшвырнул упаковки в сторону и, даже наступив на одну из них, — с голубыми кружавчиками, — смаху надел пустую коробку Сереге на голову. И тот, вероятно, понял, что может случиться дальше, задергался, завопил, мотая головой из стороны в сторону и пытаясь сбросить коробку.

Плетнев левой рукой приподнял ее, открыв лицо парня, и спросил спокойно:

— Ты чего? Дурак, для твоей же пользы…

Он потянулся правой рукой себе за спину, где оперативники, да и бандиты тоже, любят носить оружие — сзади, под ремнем. И куртка нараспашку, и ствола не видно, а достать удобно. Это ж все — из опыта, а не по обезьяньей привычке.

— Мало кто способен зырить в очко ствола, по опыту знаю. А ты чего, обосраться хочешь?

И сказано было настолько безразлично, что до Сереги дошло: «базара» с ним не будет, этот нажмет на спуск без раздумья. А Федька увидит и с перепугу все выложит… Так стоит ли?

— Ну, чего, — Плетнев демонстративно решил «оставить пистолет на месте», коробку сбросил с головы Сереги, а сам достал из брючного кармана упаковку «орбита», выдавил один квадратик и сунул себе в рот. И стал жевать, как лошадь, двигая челюстью. — Еще разок повторить? Ты — «турист»?

— Ну, я… — Серега сглотнул свое «я». — А ты откуда? Солнцевский? Или долгопрудненский? Мы готовы платить, скажи, сколько?

— Решу, — махнул рукой. Плетнев. — Я пока сам по себе… Женщину на семь штук вы вчера кинули на Комсомольском?

— Не помню… Мы вчера с троими работали.

— С подругой она была. У обменника напротив метро «Фрунзенская». Вспоминаешь?

— А… ну да… было. А тебе она кто? Для телки вроде старая… Жена, что ли?

— Ха! Была б жена, у меня с тобой уже и базара бы не было, — ухмыльнулся Антон.

В это время за спиной Сереги заворочался Федя — приходил в себя. Все верно, кивнул себе Антон, как доктор прописал. Он тут же подошел к парню, пальцем задрал его подбородок.

— Говори, кто ментом одевался?

Федя дернулся и поднял глаза, сказал тоскливо:

— Да я говорил, не надо было… Я это…

— Братан, — попробовал повернуть к Антону непослушную голову Серега, — ну, пошутили… Клянусь, больше не будем! И вернем, чего взяли, без балды!..

— Где деньги? — спросил Плетнев.

— Ну… — Серега запнулся. — Нет сейчас, но через неделю соберу, гадом буду, и все отдам! Поверь, братан!

— Гадом ты не будешь, ты уже — гад ползучий, — Антон вернулся к Сереге и коротким ударом в челюсть отрубил его. Затем перешел к Федору. — Где деньги, ну?

Тот сжался, но выдавил:

— На кухне… Под плитой ее «бабки» лежат…

— Поглядим, — сказал Антон и ушел на кухню.

Вернулся с бумажным свертком. Он был таким, каким его описала Элеонора. Плетнев развернул его, стал вытаскивать пачки денег, перетянутые аптечными резинками. А ведь были обернуты бумажными лентами, так говорили обе женщины. И Антон вопросительно посмотрел на Федю. Тот понял суть молчаливого вопроса:

— Это мы уже, — хрипло сказал он. — Пересчитывали… Но все деньги на месте, ничего не брали. Можешь даже не считать. Сколько было, столько… — он словно подавился, с горлом у него был явный непорядок. И он стал усиленно глотать, издавая натужные звуки.

— А валюта где? Та, что вы женщинам всучили, а потом забрали? Где, спрашиваю?

— Так… это ж не наша, — Федя сжался, понимая, что теперь и его очередь. — Они и забрали…

— Кто — они? Выкладывай! — рявкнул Плетнев, грозно нависая над парнем.

— Гришка с Ником — из обменника. Это не наши, ихние «бабки».

— Ага, значит, они вам дают во временное пользование и тут же забирают? А что от вас имеют? Сколько отстегиваете?

— Не мы. У них с хозяином расчеты. Я не знаю, не положено.

— Хозяина как зовут?

— Не знаю, — испугался Федя.

И Антон увидел, что сейчас — бей его, не бей, ничего больше не скажет: видно, имя хозяина вызывает ужас, — надо же! Можно было, конечно, нажать, да времени уйдет немало, а там «девушки», небось, уже с ума сходят. И Антон решил кончать с допросом, в конце-то концов, ему какое дело до этих жуликов? Свое вернули — и достаточно пока. Надо будет Петьке Щеткину рассказать, пусть этими МУР займется — их дело.

— Ну, ладно, разберемся и с ними, — Плетнев кивнул, заворачивая пакет с деньгами. — Учти, если чего отсюда взяли, вернусь, и тогда живыми вас уже не оставлю, усек, Акимов Федя?

— Усек, — пробормотал тот. — Так ты от кого, братан?

— От прокуратуры. Устроит?

— Ну, ты — шутник!

— Ага, и вы — тоже.

— Может, развяжешь?

— Сейчас. Бегу и падаю. Сами поработайте. Серега твой через пятнадцать минут проснется. Так что зря можешь не рыпаться.

Плетнев захлопнул за собой дверь комнаты и ушел, хлопнув также и входной дверью. Федор услышал щелчок дверного замка, громко выдохнул и устало привалился к спине брата. Пронесло, кажется, окутанный каким-то непонятным ему туманом, подумал он. Одному развязать затянутый узел электрического шнура было почти невозможно, и Федор стал терпеливо дожидаться, пока очнется Серега, чтобы попытаться развязать себе руки вдвоем.

Нет, не простой мужик был здесь, думал он. И, очевидно, не братан — те так уверенно и ловко действовать не умеют… Хотя, с другой стороны, прикинул он, среди братвы немало и тех, кто прошел и Афган, и Чечню. Бывшие спецназовцы хорошо владели разными приемами, они их не в кино проходили, а в деле. Вот и этот, скорей всего, тоже из этих. Поэтому, наверное, и правильно, что не стали долго тянуть, отдали «бабки», а что еще оставалось? Они ж, эти бывшие, блин, как танки — давят, не глядя. Считай, значит, что сегодня повезло… А лохи? Да их всегда хватит! Придется только просить теперь хозяина, чтоб точки позволил сменить, видишь, как легко этот их вычислил! И точно на адрес вышел. Или кто-то из своих же заложил? Тогда совсем плохо! Придется с Серегой всерьез обмозговать… Да чего ж он никак в себя-то не придет?…

Федор подергал руками, пошевелил плечами, хотя тело сильно болело, — он силен оказался, этот молотобоец! Пожалуй, завтра и не до работы будет…

Серега наконец очнулся, и они уже вдвоем стали растягивать, пытаясь освободить руки, жесткий шнур. Больно было, но тянули, пока не почувствовали, что одна из петель вроде бы ослабла. И появилась уверенность, что еще немного… А когда Федя вытащил, наконец, свою правую руку из петли, а потом, облегченно вздохнув, замер, устало лежа на полу, до его чуткого слуха донесся непонятный, почти нереальный, легкий такой скрежет откуда-то из прихожей…

Элеонора и Светлана сидели молча, почему-то даже стараясь и дышать как можно тише, в машине Плетнева и смотрели в лобовое стекло — там, в конце длинного дома был подъезд, в который ушел Антон. Давно уже ушел. Время тянулось утомительно медленно, просто до сердечных спазм, трудно, а его все не было. Ну, что он мог там делать?

Ведь, по идее, он хотел просто забрать у мошенников отнятые жульническим образом деньги и уйти со спокойной совестью. И сколько на это надо времени? Час, два? Но, казалось, уже вечность прошла, а из подъезда за все это бесконечное время вышел только один человек — мужчина в сером костюме, и больше никто не появлялся. А этот прошел мимо их «тойоты» — Элеонора теперь знала, как называется машина Антона, — даже вроде бы попытался заглянуть в салон, но ничего не увидел и прошел мимо. Женщины отметили этот незначительный факт без всякого интереса и сразу же забыли о нем. Сидеть дальше и бесцельно ожидать неизвестно чего было уже невыносимо. И Элеонора, шумно вздохнув, решительно открыла дверь машины.

— Пойду подышу, — сердито сказала она, — не могу больше!

— Он же не велел уходить! — всполошилась Светлана.

— А я что, ухожу, что ли? — возразила Элеонора, выставляя ноги наружу. — Да и нет никого вокруг, сама видишь…

— Да, в самом деле, никого… — задумчиво ответила Светлана и тоже открыла дверцу — со своей стороны. — Правда, подышать надо, а то я совсем уже…

Что — совсем, она не сказала, но Элеоноре было достаточно и беглого взгляда, чтобы увидеть, что Светлана держится только на нервах, и тех осталось немного.

— Да что мы, в конце концов, — чуть не обозлилась она, — сидим, как привязанные?! Ну кому мы тут нужны, сама подумай? Зато проведем… рекогносцировку, вот, — Элеонора не без труда произнесла это слово.

— А что это? — насторожилась Светлана.

— Потом скажу, — отмахнулась подруга.

Светлана спорить и выяснять не стала, а просто вышла из машины и облегченно вздохнула, распрямляя затекшую в непрерывном ожидании спину.

Они по-прежнему неотрывно наблюдали за подъездом и как-то, видимо, невольно, не сговариваясь, — это точно, — медленно отправились к нему. Такое бывает. Когда идешь навстречу тому, кого давно ожидаешь, то думаешь, что поневоле ускоришь его появление. Это чисто машинальное. Тем более что и машина-то — вон, в десяти шагах сзади, а вокруг ни одного подозрительного человека. Не станешь ведь подозревать в попытке угона машины вон ту бабушку, что сидит на лавочке слева, под сенью кустов? И это ее внук, наверное, играет в песочнице. Элеонора посмотрела и отвернулась, ее все больше притягивал тот подъезд. Как, впрочем, и Светлану.

Женщины неторопливо, сдерживая свое естественное волнение, прошлись до подъезда, постояли и так же медленно отправились обратно, оглядываясь, словно боясь пропустить Антона. Вернулись к машине. Но снова забираться в душную тесноту — это при Элкиных-то замечательных габаритах, — не хотелось. И они неспешным, почти прогулочным шагом, отправились обратно, к подъезду.

Озабоченные женщины не обращали внимания ни на что постороннее. То есть, они фактически точно выполняли команду Плетнева — за одним, малым исключением: не сидели в машине, а прогуливались туда и обратно. И в данный момент шли туда, в сторону подъезда, наблюдая исключительно за ним. С машиной, по их мнению, ничего не могло произойти…

Позади «тойоты» как-то совсем незаметно возник серый тощий мужчина с плешивой головой. Он беспечной, развалистой походкой шел по тротуару мимо Плетневской машины, но, подойдя к ней вплотную, замедлил шаг и вдруг быстро открыл правую дверь и нырнул в салон, на переднее сиденье. Дверь захлопывать не стал, лишь прикрыл за собой. А короткое время спустя так же быстро и ловко он выскользнул из машины, опять-таки не хлопая дверцей, и пошел дальше, по направлению к прогуливающимся женщинам, которые собирались уже поворачивать обратно. Проходя мимо них, он даже слегка склонил голову и, бросив неразборчивое «здрассьте», взялся за ручку двери подъезда. Набирать цифры дверного кода ему нужды не было, маленький обломок кирпича, которым мальчишки, вероятно, пользовались для той же цели, аккуратно лежал в углу металлического косяка, не позволяя двери закрыться до конца. Со стороны небольшая щель была практически незаметна, зато она избавляла от хлопот.

Оглянувшись на уходящих женщин, серый мужчина удовлетворенно хмыкнул и исчез в подъезде…

Глава седьмая

ПЕРВЫЕ ХОДЫ

— Хелло, Алекс! — «грохотал» Питер Реддвей. — Я рад слышать твой живой голос! Вот, кстати, что такое «вертеть углы»? Это не связано с приготовлением пирогов?

Турецкий ухмыльнулся: старина Пит верен себе.

— А у тебя что, беда какая? Майданник на хапок взял? — небрежно спросил он и замер в ожидании ответа.

— Алекс… — после длительной паузы прорезался бас Питера. — Я глубоко уважаю твои лингвистические познания, но… однако…

Дальше он мог не говорить, Турецкий хохотал.

— Старина, все сказанное — проще пареной репы…

— О! — воскликнул тот. — Подожди, опять не торопись… Пареная репа… проще… Это как? — Он, очевидно, записывал новое выражение в свою книжечку.

— Тогда сначала, Пит, — Турецкий отсмеялся. — Вертеть углы — это значит, воровать чемоданы. На фене. А феня — это воровской жаргон. Я тебе когда-то книжечку такую подарил. Вот я и предположил, что у тебя какой-то вор в поезде украл чемодан. Или не было?

— Конечно, нет! Какой поезд? Я в последний раз ездил поездом, когда между нами была холодная война. Нет, я русского писателя читал… И не понял, хм… Ну, а репа?

— Это такой овощ, вроде большой желтой редиски. А выражение означает пустяк, — нечего делать, не о чем и говорить. Для любителя много и вкусно поесть это пустяк, не аппетитно. Едят для похудения.

— Боже избавь! Но — любопытно. И твой звонок, можно понимать, как простое дружеское пожелание узнать о здоровье старины Пита? Отвечаю: проще пареной репы. У тебя больше ничего нет? По моему вкусу?

— Есть, старина, мне твоя подсказка нужна, я одну девушку ищу.

— Я ее разве знаю?

— Еще как! Очень красивая и очень умная.

— Так бывает? — серьезно спросил Реддвей.

— Наша студентка, Пит! Первый выпуск, мы ее Машкой звали…

— А-а-а!.. — почти взвыл Реддвей. — Так это же Марго?! Она теперь очень большой человек, Алекс! Ты к ней на этой… Один момент! Сейчас, я должен посмотреть… — Он, видимо, листал свою записную книжку. — Вот, нашел! На козе не приедешь! (9)

— Да? Ишь, ты… И чем же она у нас занимается? Она, вообще-то, достижима по нашим каналам?

— Она для меня всегда достижима, — значительно и со вкусом произнес Питер. Это он, определенно, набивал себе цену. — Она — личный советник французского президента по вопросам культуры и образования.

— Быть того не может! — воскликнул Турецкий. — Так это ж в самую точку, Пит! Давай скорее ее координаты! Как с ней связаться, старина?

— Как связаться? — с задумчивой значительностью заговорил Реддвей. — Знаешь ли, Алекс, я должен обдумать, как тебе правильно посоветовать…

Вот это да! Кажется, Питера начинает заносить! Ну, жирный негодяй! Нет, немедленно — на грешную землю! Немедленно!

— Так это же превосходно! Значит, все мои надежды теперь только на тебя? А я уж подумывал было, стоит ли, вообще, говорить с тобой по моему делу? Ну, что, мол, сегодня может старина Пит? Правда? А вот когда-то… О-о-о! Президенты великих государств вежливо склоняли головы при встрече…

Турецкий привирал: никакие президенты ничего перед Реддвеем не склоняли, но, что уважали его — это точно. Однако даже такая примитивная лесть отставному генералу все равно была приятна. И, следовательно, одно вытекало из другого: теперь, воздав должное, можно было просить, чего надо.

— Да, было… было… — с достоинством подтвердил Питер.

«Все стареем», — подумал Турецкий.

— Тогда послушай меня, старина, — сказал он, — я по-телеграфному кратко постараюсь изложить тебе суть моего дела, а потом ты сам подумай и сделай вывод: стоит ли мне обращаться с такой просьбой к нашей Маргаритке. К слову, как она сейчас выглядит?

— Давай, я тебе сначала послушаю, — важно ответил Питер.

— Ну, валяй, — кинул Турецкий и спохватился: Питер мог прицепиться к любому, непонятному ему слову или выражению, и тогда весь разговор превратится в сплошной обмен лингвистическими хохмами и изыскам.

И Александр Борисович начал в темпе излагать краткую историю приглашения десятиклассницы Люси Махоткиной во французский колледж, а также — что из этого вышло. К чести Питера, он ни разу не перебил Алекса и не задал ни одного наводящего вопроса. Более того, можно было подумать, что ему, в принципе, безразлична причина, по которой высококлассный следователь Турецкий вдруг с жаром взялся за решение какой-то пустяковой проблемки, вроде той самой пареной репы, и собирается привлечь в качестве помощников чуть ли не самого президента Франции… Так, во всяком случае, могло выглядеть дело в пересказе Турецкого. Но когда рассказ был окончен, Питер позволил себе, наконец, задать и встречный вопрос:

— Алекс, я понял тебя, что ты хочешь обратиться за поддержкой прямо к их президенту? К Николя Саркази? Минуя при этом — тут я не могу не согласиться с тобой — действительно никому не нужных чиновников от образования, да? Которые обожают изображать свои ведомства в виде длинной и неприступной линии Мажино? Я думаю, это было бы очень большой ошибкой с твоей стороны. Если тебя интересует мое собственное мнение.

— Неужели ты именно так понял меня? — опешил Турецкий. — И в мыслях не имел! Я хочу попросить Марго о личном одолжении. Помочь мне каким-то образом связаться с конкретными людьми из приглашающей стороны, чтобы объяснить им всю абсурдность ситуации, в которой оказалась талантливая девочка исключительно по причине российского чиновничьего маразма. Они же этого не знают! Им врут, что она чуть ли не смертельно больна! А на самом деле пытаются воткнуть на это место, предназначенное французами для нее, своего, удобного и нужного им человечка, сынка совершенно охамевшего от вседозволенности богатого российского нувориша. Эти ж наивные французы способны легко клюнуть на элементарную фальшивку!

— Нет, это я как раз понял. Я другого не понимаю, Алекс. Зачем этому твоему отцу потребуется такой сложный и извилистый путь, когда можно все гораздо просто? Сын может сдать экзамен, отец может оплатить учебу в самом престижном учебном заведении. Где проблема?

— Я почти уверен, Пит, что соль данной проблемы заключается в том, что парень никогда не сдаст никакого экзамена. И папашины деньги тут не помогут. А в нашем варианте парень получает возможность учиться во Франции бесплатно. И без всяких экзаменов. То есть, фактически, у нас совершается обыкновенный подлог, участвовать в котором заставляют и саму девочку, и ее мать. Им даже угрожают сделать большие неприятности, если они не откажутся добровольно от приглашения! — Турецкий едва не чертыхнулся: постоянно, разговаривая с Реддвеем и подбирая наиболее точные выражения, чтобы не терять потом времени на «расшифровку» привычных российских идиом, он ловил себя на том, что и сам начинал говорить, как иностранец. Это ж надо так выразиться: «Сделать большие неприятности!» Впрочем, ладно, сойдет, мысленно отмахнулся он. — Пит, их заставляют брать взятки, чтоб они только отказались от приглашения. Ну, а про наших чиновников и некоторых школьных педагогов я тебе и говорить стесняюсь, те уже, как я знаю, взяли, причем без всякого зазрения совести. А вот отца у девочки нет, и защитить некому. Он был хорошим художником, писал симпатичные картины, в кино работал, я давно его знал, мы в одном доме жили. К сожалению, он умер, как многие его собратья. Тяжелые недавние годы, отсутствие заказов, денег… Да что я объясняю, ты понимаешь… Мать воспитала девочку в одиночку. И хорошо воспитала. А вот средств для оплаты ее учебы во французском колледже у нее, естественно, нет, она самая обыкновенная, — ты сейчас будешь смеяться, Пит, — преподавательница философии в педагогическом университете. И зарплата у нее мизерная. На уровне, примерно, московских дворников. Вот так по-доброму и заботливо мы относимся к тем, кто воспитывает наших детей!.. Скажу больше, я полагал, что и само приглашение девочки, и выделенный ей грант на продолжение учебы во Франции, были сделаны и по этой причине тоже. Понимаешь теперь, какую наши чиновники затеяли грязную возню, и какую несправедливость готовятся совершить? И разве могу я пройти мимо?

— Насчет философии, наверное, не совсем смешно… Но очень плохо, Алекс… что у вас так относятся… А мать девочки — еще не очень старая, очевидно?

Турецкий мысленно усмехнулся: ай, да старина! В самый корень пытается проникнуть! Ясен ведь, как на духу, смысл «тонкого» вопроса.

— Самая обыкновенная женщина, Пит. Про таких часто говорят: пройдет — и не заметишь…

И подумал: «Ну да, как же, не заметишь! Еще как заметишь! И задумаешься… А скажи об этом Ирке, считай, нарвался на скандал».

— Так ты хочешь подключить Марго к их департаменту образования, я правильно понял? Чтобы они могли немного надавить, да?

— Вот именно. К тому же веское слово советника президента для французских чиновников всегда много значит.

— Тогда, может быть, тебе приехать и поговорить самому?

— Честно, Пит? Сегодня это и для меня дороговато. Тебе ведь известно мое положение. Нет, на крайний случай обязательно что-нибудь найдется, но я пока не думаю, что мы все уже — на краю. Да мне, собственно, немного и надо. Мы постараемся, чтобы угрозы не превратились в реальность. И никаких отказов от приглашения также не будет. Хотелось бы лишь одного: чтобы французский департамент образования подтвердил еще раз, и в недвусмысленной форме, свое решение относительно Люси Махоткиной. С остальными преградами, я полагаю, мы справимся сами.

— Ты так заступаешься, Алекс, да? Ты, возможно, хорошо знаешь эту девочку Люсю?

— Разумеется! — не моргнув глазом, соврал Турецкий. А что, интересно, он мог еще сказать? — Мировая девчонка, Пит!.. Ну, прямо, как моя Нинка, за которую я тебе, старый дружище, буду всю жизнь благодарен.

— Ну… что ты, Алекс! Мы же… ты прекрасно знаешь… Но ты сказал: мировая девчонка? Это интересно, подожди, я записываю… Ты сейчас объяснишь, да?

— О чем речь, старина! Конечно! Но мне хотелось бы все-таки услышать твое мнение.

— Мы сделаем просто, я позвоню Маргарет сам и объясню. А потом дам ей твой номер телефона, и выясню, сможешь ли и ты позвонить ей. Ты ведь, кажется, был неравнодушен к чарам этой восхитительной блондинки, не так?

— У-у! Еще как неравнодушен!.. Я и не помню ни одного равнодушного среди наших парней. Начиная, по-моему, с самого генерала Реддвея, если не ошибаюсь? Или у тебя на этот счет была своя собственная точка зрения?

— О-хо-хо-хо! — довольно «раскатился» басистым смехом Питер. — Да, это, пожалуй, действительно тот редчайший случай, когда ум и красота в женщине… как это?… Хорошие соседи, да?

— Нет слов, Питер! Твои логические построения иногда просто потрясают меня. Да что я говорю, сам помнишь, я всегда утверждал, что ты у нас…

— Прекрасно, прекрасно, — остановил поток незамысловатой лести Реддвей. — А теперь объясни мне получше про эту твою мировую девчонку…

Дина Петровна должна была вернуться после лекций домой в районе шести вечера. К этому времени возвращалась из школы и Люся. Созвонившись с Диной, Турецкий договорился одновременно и с Филиппом, что тот подъедет к школе и встретит девочку. Незаметно. И проводит ее до дому. После чего они вчетвером сядут за стол и поговорят, что и как надо будет сделать. А чтоб Филя легко ее узнал, Александр Борисович передал ему фотографию Люси, которую взял у Дины, когда приходил к Махоткиным в первый раз. И Филипп Агеев отправился на своей серой, оперативной «девятке» в Хамовники, к специализированной школе с углубленным изучением французского языка.

Поскольку девочка ходила обычно в школу и обратно пешком, то, вероятно, чтобы сократить путь, она проходила не только переулками, пересекая семь шумных улиц с напряженным автомобильным движением, главным образом, на Большой Пироговской и Комсомольском проспекте, но и привычными для жителей этого района дорожками между домами. А во дворах — много зелени, густой кустарник. То есть, другими словами, если бы кто-то захотел устроить Людмиле «темную», для него это было бы не вопросом. Вот Филипп и решил оставить машину у ограды школы, в переулке, а самому пройтись следом, как ходит она, чтобы составить для себя, ну, и для нее, в первую очередь, наиболее удобный и безопасный маршрут.

Он узнал ее легко, видно, фотографировалась девочка недавно. До Пироговской несколько девочек, изображавших из себя барышень, а не школьниц, шли дружной стайкой, и свойственных ученицам рюкзачков и ранцев у них не было, их заменяли модные сумочки. Ну, понятное дело, взрослые ведь!

После района Усачевского рынка попутчиц у Люси осталось мало, только двое, и те оставили ее почти перед проспектом. Вот, вероятно, где-то здесь и может для нее таиться опасность. Даже и не на самом проспекте, а чуть подальше, уже в путанице проездов и дорожек между проспектом и набережной. Тут незнающий человек запросто запутается. Но Люся — местная и, следовательно, наверняка уже выработала для себя определенный, кратчайший маршрут, по которому обычно и ходит. Это вполне логично. Вот его и надо досконально изучить, потому что идти за ней от самой школы до дома, пытаясь при этом быть еще и незаметным, это, конечно, абсурдная задача. В компании с другими девочками ей, разумеется, нечего бояться. Но только в том случае, если эти подруги сами не участвуют в травле. Это она должна знать.

Дом, в котором проживал Турецкий, Филипп, естественно, прекрасно знал, и сам, бывало, не раз выскакивал из подъезда и бегал в «красный магазин», в винный отдел, если собирались у Александра Борисовича, и вдруг выяснялось, что чего-то не хватает. Поэтому он тоже знал здесь кратчайшие тропинки мимо детского лечебного центра, и через детские площадки, окруженные кустами разросшейся сирени.

Шагая независимой, небрежной походкой за девочкой, которая, по его мнению, проявляла поразительное легкомыслие — ни разу не оглянулась, не посмотрела по сторонам, не сторонилась парочки молодежных компаний, которые занимали лавочки у подъездов и вокруг столиков для игроков домино, — Филя запомнил этот маршрут. И даже определил для себя несколько удобных мест, где можно спокойно стоять, не привлекая ничьего внимания и в то же время быть готовым в течение максимум полуминуты, прийти на выручку. Обычно ведь эти «волчата», или, правильнее назвать, мелкие «шакалы», сразу не нападают, они какое-то время «ведут» свою жертву, ибо и сами боятся, — и милиции, и просто ненормальных взрослых, у которых еще сохранились дурацкие понятия, что девочек обижать, например, нельзя. И могут сорвать «операцию», да еще и по шеям надавать. А если нападение будет организовано из-за угла и сразу, то этих уж Филя как-нибудь заметит. Это они думают, что их никто не замечает, такие они все умные и таинственные. Ничего, такого рода разочарования нередко идут на пользу подрастающему организму. В другой раз, говорят, неповадно будет…

У Фили был свой взгляд на воспитание молодого человека. И он считал, что таскать хулигана в милицию, это себя унижать, когда можно легко и доходчиво разрешить любой конфликт на месте. Котенка ведь, или щенка, обгадившего пол, тычут носом в место его преступления, а не ведут куда-то в сторону учить уму-разуму. Оно и вернее, и доходчивее…

Наконец, девочка вошла в свой подъезд, и Филя вздохнул с некоторым облегчением. Ну, все, можно возвращаться за машиной, оставленной возле школы. Пока шел обратно, в голове созрели еще парочка «вариантов спасения». Но это уже, решил он, по обстоятельствам. Да и не будет это дело у Александра Борисовича тянуться вечно, максимум неделя, да и не целый день занят, а каких-то полчаса всего. Правда, остальное время девочке придется дома посидеть, и ничего в этом нет страшного. А может, вопрос решится еще скорее…

Филипп позвонил Турецкому, и Александр Борисович, узнав, где «телохранитель», позвал его к себе, — переждать, пока не подъедет Дина Петровна, а заодно и перекусить за разговором.

Мать Людмилы позвонила сама. Выходя из квартиры Турецкого, мужчины буквально столкнулись с возвращавшейся домой вместе с Плетневским сыном Васькой Ириной Генриховной, которая, увидев их вдвоем, поднимавшихся по лестнице, не без сарказма заметила, что операция «Сорбонна» у них, кажется, вошла в решающую стадию. Это она так «с юмором» назвала дело, которым занялся Турецкий исключительно по собственной прихоти. Делом, по ее убеждению, не сулившим мужу и его коллеге ни славы, ни навара.

— Ну да, — немедленно прозвучал ответ Александра, будто был подготовлен заранее, — у нас же, Филя, теперь в семье четкие исходные. Либо — либо, а все остальное — туфта, или не стоящее нашего внимания… хм, ладно. Обед еще не остыл, Ирочка! — излишне ласково улыбнулся муж. А площадкой выше, негромко добавил: — Никак не может простить себе промашки с возрастом и внешностью воображаемой соперницы, представляешь?

— Нет, — сознался честный Филя.

— А вот сейчас увидишь, — пообещал Турецкий и, словно копируя голос жены, сказал: — Но она же старая и некрасивая… ах, бедняжка!

Он нажал на кнопку звонка, и дверь немедленно открыла, будто нарочно стояла у двери, стройная женщина с очень милым лицом, глубокими темными глазами и шапкой пепельных волос. Филя вежливо склонил голову и успел искоса заметить выражение лица Турецкого. Произнес нечто неразборчивое, типа «м-да», после чего протянул женщине руку и скромно представился:

— Филипп Кузьмич.

— Очень приятно, проходите, пожалуйста. Саша, прошу вас…

Первое впечатление, как правило, Агеева не обманывало. Поэтому, когда Турецкий попросил его о помощи и в двух словах описал ситуацию, в которой оказалась знакомая Александру Борисовичу семья, Филипп отнесся к делу, как к обычной мелкой благотворительности. Такое случалось у них в агентстве нередко — тому надо помочь, этому. Иной раз за помощь даже и гонорар брать неловко. Видимо, и тут было нечто подобное. Но когда Филя увидел открывшую им дверь тихую и скромную женщину, взглянул в ее глаза, представляясь, и ощутил, наконец, пожатие ее мягкой руки, у него в голове что-то сместилось. Нет, тут не благотворительность, тут гораздо сложнее. И, кажется, Александр Борисович в очередной раз, сам того не замечая, влипает в историю с неизменным продолжением. Видит Бог, быть новому семейному скандалу, уж больно непримиримы супруги относительно внешних данных своей соседки. Смешно, вроде бы, а ведь черт его знает, чем кончится?…

Разговаривали не на кухне, где, казалось, было бы сподручней, а в комнате, у круглого стола. Собственно, поначалу был и не разговор, а просто попросили Люсю подробно рассказать, с какими предложениями к ней обращались, кто конкретно обращался, чего требовал, чего обещал взамен, если угрожали, то как, и так далее, желательно во всех подробностях.

Турецкий, по мере рассказа, записывал фамилли, имена-отчества и должности упоминавшихся лиц, еще что-то отмечал для себя на сложенном вчетверо листе бумаги.

Потом слушали Дину Петровну. Ей было неудобно, словно она жаловалась на то, что ее притесняли нехорошие люди, и ей стыдно в этом сознаваться. И снова — фамилии.

Затем сам Александр Борисович кратко проинформировал о своем телефонном разговоре с Питером Реддвеем, попутно объясняя, кто это такой, и какое отношение он может иметь к истории с французским колледжем.

И, наконец, перешли к главному вопросу. Тут инициатива была предоставлена Филиппу. Он рассказал красневшей от смущения девочке, как шел сегодня за ней и ее подругами, о чем думал и к каким пришел выводам. В общем, она должна была понять, что с этой минуты находится под постоянным наблюдением своего телохранителя — можно и так сказать. Но только в то время, когда идет в школу или возвращается домой. Обо всех остальных передвижениях необходимо договариваться заранее, чтобы не произошло осечки, а, следовательно, и неожиданной беды. Какой конкретно? Тут Филе, как говорится, сам Бог — в помощь. Он перечислил, даже не задумываясь, десятка полтора различных вариантов нападения, к которым Люсе придется какое-то время быть постоянно готовой. То есть, не терять бдительности.

Слушая приятеля, Турецкий просто диву давался. Филя нашел поразительно верный тон и форму разговора. Он словно бы превращал информацию об угрозе здоровью и даже жизни девочки в увлекательную игру, в которой она вынуждена участвовать не по своей воле, но раз уж так получилось, то противникам нельзя предоставить шансов на случайный выигрыш. Пусть стараются перехитрить, а вот как это у них получится, будут судить профессионалы. Мало, конечно, забавного, а если уж усмешка, так, скорее, горькая, однако реальность приходится принимать таковой, какая она есть. Это надо понять и ни на шаг не отступать от установленных правил поведения. Тогда, как говорится, победа за нами…

Ну, а завтра Люсю подвезет к школе по пути на работу Александр Борисович. И она, если будет такая возможность, покажет ему тех мальчиков, которые проявляют «наибольшую активность». Филя оставил ему свой фотоаппарат. Машину предполагалось поставить с утра напротив калитки в школьной ограде. Люся будет показывать и называть фамилии, а Турецкий немного «пощелкает», поразвлекается, вспомнит оперативную молодость. А все вместе это будет похоже на забавную игру в шпионов, не больше. Зато Филя получит своеобразную картотеку, с которой сможет в любую минуту свериться, если возникнет острая необходимость. А что она возникнет, в этом ни у него, ни у Турецкого сомнений не было.

Почему-то казалось, что она обязательно возникнет, и дай, как говорится, Бог, ошибиться…

Глава восьмая

НЕОЖИДАННЫЙ СОЮЗНИК

Выходя из подъезда, Плетнев, конечно, обратил внимание, что дверь была не закрыта, и сразу углядел камень в торце. Предпочитающий во всех своих делах порядок, Антон носком ботинка выкинул этот обломок кирпича наружу и немедленно обратил внимание на беспечно прогуливающихся по тротуару вдоль подъездов двух своих женщин. Ну вот, всегда так: он — там, понимаешь… а они — тут, черт знает что! И ведь нарочно предупредил! Ну, что за?… Хотел вслух выругаться, но увидел, как вальяжно и даже призывно, мать их… прямо-таки «играют» на ходу пышные Элкины бедра, ухмыльнулся и махнул рукой. Ладно, что теперь?… Дело-то сделано… Эта курица будет, разумеется, стонать от радости, что все для нее закончилось благополучно, а Элка?… Нет, с ней так просто не закончится. Она наверняка потребует, чтобы он предоставил ей возможность отблагодарить его как следует. А что, может, и не стоит сопротивляться? Пойти, к примеру, на поводу чужой идеи, пока Васька в школе? Мол, как возражать, если в крупных формах тоже имеется своя, особая прелесть…

Всеволод Михайлович Голованов, не раз уже видевший Элеонору Владиславовну и успевший в полной мере — чисто визуально, разумеется, как она ни старалась «закадрить» могучего Севу, — оценить ее несомненные, а главное, многочисленные, достоинства, заметил как-то, причем совершенно серьезно, что придало его предложению еще более комичный подтекст:

— А чего б тебе, в самом деле, Антоша, не воспользоваться сладкими услугами прекрасной бомбардирши? Представляешь, вся жизнь протечет потом среди кремов и цукатов! А Ваське твоему — так вообще вечный кайф!

Филя, зараза, аж под стол залез от хохота. Потому что, когда перед этим обсуждали его кандидатуру на роль временного спутника кондитерской богини, Антон сострил, что такая пара больше подошла бы для съемок немого кино начала прошлого века. Но Филя не обиделся, зато с лихвой отыгрался, разрабатывая Севину идею насчет Антоши в кремовом царстве. Нет, что говорить, хорошо посмеялись. А ведь смех смехом, но дело близится к финалу, а за ним грядет благодарность!.. Ишь, как вышагивает, ну, баба!.. Правильно говорят: кому — ничего, а кому — все! Здесь явно второй случай…

— Курицы безмозглые! — громко зашептал он, угрожающе нависая над женщинами сзади. — Я чего вам велел?

Они разом вздрогнули, вскрикнули, обернулись и, увидев, что Антон не сердится, а только притворяется, немного расцвели.

— А мы… реку… гэ… — начала Светлана, и глаза ее засветились надеждой.

— Реку… ты сам говорил! — возразила Элеонора, по-прежнему глядя с тревожным ожиданием. — Реку… гнос… ой, забыла!

— Реку — кукареку! — фальшиво «рыкнул» Плетнев и рассмеялся. — Рекогносцировка, что ль? — женщины дружно закивали. — Я ж и говорю: курицы — одно слово. Все, можете успокоиться, вот ваши деньги! — он вынул из-под мышки бумажный пакет и вручил его Светлане. — Сейчас усядемся, отъедем отсюда и давайте пересчитывайте. По идее, все должны быть на месте. Мне там, правда, самому считать некогда было, да и неудобно, вы ведь тут уже, поди, от сомнений и страхов извелись, верно?

Из глаз Светланы неожиданно двумя ручьями хлынули слезы — это ж надо так! «Вот она — истина, — прорезалась мысль. — С какой оплатой сравнится?…» А Элеонора отреагировала иначе:

— Антоша! — по-девчоночьи взвизгнула она и кинулась его целовать.

Нет, девушка была, конечно, здорова, крепка и надежна, даже, можно сказать, достаточно аппетитна, чтобы он отказался от такого щедрого проявления благодарности. Но ему показалось, что и Светлана тоже, кажется, готова была сделать то же самое, просто ей пакет с деньгами мешал. И еще подруга, кажется, решила честно отработать за двоих. А две благодарности на виду у всего двора — это уже, показалось ему, будет многовато. И он, ухватив сильной рукой Элкину крепкую талию, скорее, инстинктивно, со страстью прижал к себе. «Девушка» только охнула и уставилась на него настолько ошалелыми глазами, что Антон быстро сообразил: он поторопился! Кажется, перебор! Вот теперь уже точно, плавать ему в кремовом океане без всякой надежды благополучно выбраться на бисквитный берег…

Женщины быстренько устроились снова на заднем сиденье — теперь им было очень удобно и почему-то совсем не тесно — и, раскрыв пакет, начали пересчитывать купюры в пачках, записывая суммы на самом пакете. Чтоб потом все вместе сложить. Откуда у Антона в машине калькулятор?! Сами-то о чем думали?

Они поинтересовались, куда девались бумажные полоски, которыми они оборачивали пухлые пачки? Почему резинки? Антон ответил, что так, наверное, тем было удобнее.

Потом Элка спросила, механически пересчитывая очередную пачку купюр, как ему удалось заполучить деньги обратно? Этот вопрос был интереснее.

Антон, обернувшись к ней, машинально положил руку на спинку правого переднего сиденья, и Элка не могла не заметить содранную кожицу на костяшках Плетневского кулака и немного кровоточащие ссадины, на которые он сам не обратил внимания. А теперь увидел ее явно заинтересованный взгляд и быстро убрал руку. Объясняй еще, почему да что, да как?… Но она успела спросить:

— Где это ты так? Подожди, у меня чистый платок есть…

— Не надо, — успокоил он. — В лифте темно было. Дверь тугая, вот и… задел…

Дурацкое, конечно, оправдание, но другого под рукой в данный момент не нашлось. Однако Элка испытующе уставилась на Плетнева, хмыкнула и сказала:

— Ну да, конечно… он не заметил!

Все она прекрасно поняла. Это Светке можно было лапшу вешать, а ее-то не проведешь. Да и вид у Антона был такой, с каким выходит из боя победитель, а не побежденный. Или миротворец там какой-нибудь.

— Ты знаешь, — оценил Антон ее красноречивый взгляд, — там оказались очень понимающие люди. Я просто постарался доходчиво объяснить им, куда эти деньги были предназначены, про лекарства редкие рассказал, про то, другое, про срочную операцию мальчику, они меня внимательно выслушали и… поняли. Да, и на прощанье еще просили передать вам, что больше не будут. А вообще-то они таким вот образом обычно ворон наказывают. Вроде бы курсы у них организованы по переподготовке специалистов различных направлений, понимаешь? И это у них как бы практика. И надо же было именно вам нарваться на нерадивых студентов! Они уж так извинялись, так извинялись, что мне даже неудобно стало. Ладно, говорю, прощают они вас. На всякий случай сказал.

— Антошенька! — словно капризная девчонка, откровенно уже играя, заканючила Элка, шмыгая носом. — Ну, мы же не знали! А тебя рядом не было… А вот если б ты был с нами, тогда?…

Она искоса кинула на него хитрый взгляд и подмигнула — вероятно для того, чтобы он не подумал, будто она такая уж глупая, что не понимает, где правда, а где выдумка.

И Антон тоже сообразил, что «тогда» уже безо всяких утомительных разговоров и уговоров переносится на «теперь». И вот теперь-то!.. Да, нелегка роль благодетеля, когда речь идет о масштабных проектах…

Покинув двор, он проехал два-три квартала и остановился, чтобы женщины могли спокойно завершить, наконец, свой подсчет. И сам решил тоже «подбить» собственные «бабки», ибо, как известно, уважал четкий порядок.

— Все, — сказал он себе, — полагаю, что больше нам сегодня никакая «липа» уже не понадобится.

Он полез во внутренний карман куртки, достал удостоверение «Глории», снова стал шарить в кармане, удивился и полез в другой карман.

— Интересно, куда ж я ее задевал?

— Что, Антош? — немедленно отозвалась Элка.

— Да «ксиву»… А-а, — вспомнил он. — Я ее в бардачок кинул!

Он открыл крышку «бардачка», пошарил там, потом, перегнувшись, заглянул, но удостоверения не нашел.

— Эй, девчата! Куда ж она девалась?

— А какая «ксива», Антоша? — снова спросила Элка, не отрывая взгляда от пересчитываемой пачки.

— Да обычная фальшивка. Правда, хорошо сделанная… А в машину, пока вы гуляли, никто не забирался?

— Да ты что?! — возмутилась Элка. — Мы же глаз не спускали! Верно, Светик? Ведь не спускали?

— Не-а, — покачала та отрицательно головой.

— Ну, вот, девушки, не спускали, а удостоверение — ку-ку! А может, под сиденье упало?

Он выбрался из машины и обследовал пол в салоне, но ничего не нашел.

— Плохо дело, — констатировал, морща лоб.

Но его заботы были в настоящий момент совершенно чужды беспечным женщинам.

— А почему плохо, Антоша? — соизволила все же поинтересоваться Элка.

— Потому что сама «ксива» ровным счетом ничего собой не представляет, таких на Старом Арбате сотню купить можно. Но на ней — моя фотография. Как говорится, легко узнаваемый вещдок. Вот, почему… Ладно, нечего пока волну гнать, вернусь, осмотрю машину повнимательнее. Не могло удостоверение само пропасть. Я точно помню, что сюда сунул перед тем, как наверх отправился… Вот же черт! Не одно, так другое!..

— А это очень важно, Антоша? — озабоченно спросила Элка, которую монолог Плетнева насторожил.

— Да, ну, как сказать? С одной стороны… С другой стороны… Нехорошо, конечно. Смотря, в чьих руках окажется, если я все-таки потерял где-то… Неужели ошибся, и оно там выпало?… Вернуться проверить? Это ж все — начинай по новой! Нет, Бог даст… Поехали! Слишком долго телимся, девушки дорогие…

Они обе расплылись от удовольствия.

Чтобы избежать новых, совершенно ненужных неожиданностей, а пуще того — проколов, Плетнев привез своих дам в центр, в переулки у Сретенских ворот, где в одном из валютных обменников обычно меняли свои деньги сотрудники «Глории» и где их хорошо уже знала работавшая в кассе не первый год Катюша.

Антон наклонился к окошку.

— Привет, Катенька!

— А, здравствуйте! — весело откликнулась та. — Много сегодня нужно?

— Много, но только в обратном порядке. Сколько там у нас требуется? — обернулся он к Светлане, прижимавшей пакет с деньгами к груди.

А Элеонора крупной своей фигурой перекрывала вход в «валютник», ставший мгновенно тесным.

— Семь тысяч, — почему-то шепотом ответила Света. — И еще немного, тут курс вон какой, — она кивнула на цифры над окошком.

— Тут для нас — самый выгодный курс, верно, Катенька?

Кассирша засмеялась:

— Так сколько надо?

— Семь тысяч с копейками. В доллариях, девушка!

— Это наберу, — успокоила кассирша, — давайте.

— Становись сюда, открывай свою заначку и выкладывай пачки. Катюш, а ты не падай в обморок, деньги вскладчину собирали — на святое дело.

Та засмеялась было, но когда в ее совок стали укладываться пачки, перетянутые резинками, поняла, что дело серьезное. Но работа, тем не менее, закипела.

С улицы кто-то спросил, скоро ли? И Элеонора, обернувшись, но прохода не освободив, независимым тоном важной начальницы объявила, что происходит обмен крупной суммы, и если кто торопится, то лучше поискать соседний обменник.

Антон оставил Светлану у окошка, а сам повернулся к Элке.

— Ну, что у вас дальше-то запланировано?

— А ты хочешь и дальше помочь нам? — со вспыхнувшей надеждой спросила она.

Видно, решила, что он свою миссию завершил и сейчас уйдет в свое агентство. А им с новыми тысячами еще ехать на Кожуховскую набережную, а потом с лекарствами мчаться в район Комсомольского проспекта, в Лечебный центр, где и будут оперировать сына Светланы. В общем, туда-сюда, и концы, вроде, невеликие, но — общественный транспорт, пересадки, толчея, — Господи, и когда ж эти мучения закончатся?!

Элеонора Владиславовна, как женщина ответственная, сознавала, что в данный момент оставлять Светлану одну — это преступление, особенно, в ее-то душевном состоянии. Такое пережить — не шутка! И если бы Антон со своей машиной?… Хоть и долго, если иметь в виду пробки, но ведь и безопасно! Однако просить его об этом после всего, что он уже для них сделал, она считала не совсем приличным. Вот если б он догадался и сам предложил?…

Все эти мысли были настолько отчетливо написаны на ее круглом, озабоченном и таком милом лице, что Антон засмеялся. А она словно загрустила.

— Ну чего ты? — подмигнул ей теперь уже он. — Помогу я вам, куда ж мне от вас сейчас? Не дай, Бог, у вас еще и эти отнимут, тогда — совсем…

Он махнул ладонью, а она цепко поймала ее и мгновенно прижала к своей груди, будто хотела убедить его, что ее сердце бурно колотится от волнения. Действительно колотится. И хорошо колотится — крепко, ритмично, знать, здоровья не занимать…

А, была не была! Она увидела, что он решился, и расплылась в улыбке. С этой минуты она совершенно успокоилась.

Антон отвез женщин на Кожуховскую набережную, в офис Семена Абрамовича. Светлана пошла к нему одна и вскоре вернулась с двумя целлофановыми пакетами, в которых находились коробки с лекарствами. Не так их и много было, но — валютные. В швейцариях всяких произведены, в америках и прочих европах. Где она — великая советская фармакология?! Антон-то знал, какими лекарствами надо, или можно, пользоваться. Раньше как говорили? Когда надо, мы умеем. И там, где работал спецназ, своих лекарств им всегда хватало. А теперь их нет. Были — и нет. Посредники зато есть, и много их… Да что тут говорить!.. Спасибо, что хоть за валюту, но достать можно. Значит, и вариант с мальчиком, Игорьком, далеко не смертельный, — вот как получается, добрый доктор Айболит. Зла не хватает…

А, собственно, чего злиться-то? По дороге в Хамовники поговорили, застревая в дорожных пробках, позлословили, а толку? Никуда ж от реальности не денешься…

Когда проезжали мимо обменника, где «обули» «девушек», Плетнев усмехнулся и кивнул им за окно. Они посмотрели, переглянулись — Элка теперь сидела на переднем сиденье, куда перебралась, пока Света ходила за лекарствами, да так и осталась, — покачали удрученно головами и… заулыбались, глядя на Антона.

Ну, все, наконец, прибыли. Антон вышел, открыл заднюю дверцу и помог Светлане выйти, подал пакеты с лекарствами. Она смотрела на него, желая что-то сказать, но не решаясь. Он засмеялся:

— Дайте, Света, я вас поцелую, и пусть Бог вам поможет. И хороший доктор.

— Вы не представляете, как я вам благодарна, — прошептала она, и слезы снова стали скапливаться в ее глазах.

— Отлично представляю. И глубоко сочувствую. А вот плакать не надо. И зачем красивой женщине плакать? Все будет хорошо, верьте!

— Хотелось бы… — почти выдохнула она.

Плетнев, проявив неожиданную решительность, с приятельской развязностью потянулся к ней губами, хотел просто чмокнуть — ну, как ребенка или подружку, но неожиданно ощутил бархатное и такое нежное тепло ее кожи, что задержал губы, прижав их к ее щеке. А она не отстранилась и даже, показалось, сама, как бы инстинктивно, тоже прижалась щекой к нему, словно к своей защите. Глубоко вздохнула, набрала в грудь воздуха и, замерев, медленно повернула голову и совсем близко посмотрела ему в глаза. Явно хотела сказать еще что-то, даже губы ее приоткрылись и чуть вытянулись к его губам. Но что-то произошло. Она вздрогнула, и он немедленно отстранился, не понимая, из-за чего, по какой причине.

— Ну вот… — тихо выдохнула Светлана и прикрыла глаза ладонью. — Я больше не могу… Простите, Антон Владимирович… Мне надо к Игорьку.

— Да, да, конечно, — заторопился он, чувствуя, что своей торопливостью лишает себя сейчас чего-то очень важного, однако это непонятное нечто, которое неожиданно возникло, нельзя трогать руками. Вообще трогать нельзя, даже мысленно. — Желаю вам… Светлана Владимировна, ой! — он засмеялся. Она удивленно обернулась. — Я и не обратил внимания, что у нас с вами один отец — Владимир.

Она на миг задумалась и улыбнулась в ответ:

— Надо же… — Так сказала, будто это «открытие» могло иметь для нее важное значение.

— А вы там… долго? Может быть, вас подождать? Операция, как я понял, ведь только завтра? А вам бы отдохнуть… ну, после всех этих… а?

— Я ничего не могу сказать. И потом… мне очень неловко. Вы и так уже… И Элла тоже… Наверное, и у нее еще дела, а я злоупотребляю…

— Да о чем вы, Господи? Идите, разговаривайте, уточняйте. Я пока отвезу Элку, куда ей надо, и вернусь, вам же совсем на другой конец Москвы, да?

— Ну, что вы, это далеко, я ведь в Отрадном живу.

— Вот и отлично. Тогда я все сделаю и вернусь, а вы выходите. Света, ну, уж помогать, так помогать, верно?

Она ничего не ответила, лишь зажмурилась и быстро покивала. У Антона мелькнуло: «А почему она сказала: я больше не могу? Чего она не может? Наверное, столько переживаний сразу?»… Он посмотрел ей вслед, сел в машину и включил зажигание.

— Тебе теперь куда? — спросил у Элки, которая смотрела на него странными глазами. Надо понимать, она слышала их разговор и, разумеется, обратила внимание на мимолетный поцелуй. — Ты чего это?

— Эх, ты, частный сыщик…

— Не все в жизни, Элка, имеет конкретную цену. А потом ты, вероятно, забыла, что это была все-таки твоя личная просьба о помощи. Так какие теперь ко мне вопросы? Или, может, ты считала, что я должен был говорить со Светланой об оплате? Так какие деньги — в ее-то положении? Надо ж соображать…

— Нет, я не про деньги.

— А про что?

Но она промолчала, и тогда Плетнев, глядя на ее шикарные коленки, которые Элка, сидя полубоком к нему, вызывающе выставила напоказ, широко ухмыльнулся:

— Тогда девушка, как говорил один юморист, прикройте коленки, а то шофер дороги не видит.

Она радостно расхохоталась, но, замолчав буквально на несколько секунд, заговорила уже с легкой грустинкой:

— Я полагала, что твой рабочий день на сегодня закончен, срочных забот у тебя нет, и, значит, имела все основания пригласить тебя к себе домой на обед. Но ты ловко переиграл ситуацию. Ты это сделал нарочно, да? Чтобы меня, разумеется, сильно обидеть? Как это по-мужски! — она даже фыркнула презрительно.

— Элка! — удивился Плетнев, хотя удивляться было абсолютно нечему, все к тому и шло. — Ты с ума сошла? Как это у меня нет дел? Их всегда полно.

— Не ври! Хочешь, я позвоню твоему шефу Голованову?

— Пригласишь и его на обед? Ну, позвони. Если он сможет. А я должен сына накормить ужином, он дома уроки делает. Один, между прочим, в ожидании, когда его бесшабашный папаша с делами закончит. И потом, ничего я против тебя не придумывал, зря ты на меня бочку катишь. А по большому счету, и сама прекрасно понимаешь, что Свете надо помочь. После всех передряг она же одна домой не доберется! Не ночевать же ей в больнице? А я — что, не мужик, что ли?

— Вот именно! — она ткнула в него пальцем. — Это меня как раз больше всего и смущает, что хороший мужик… А Светка — женщина тонкая, умная, не как я — балаболка. Она за военным замужем была, уж возьмет, так возьмет. Не боишься?… — Элеонора ехидно засмеялась и продолжила подначивать: — А что, девка она — в самом соку, хотя вон уж сколько лет вдовствует, это сейчас посмурнела, из-за сына, а так — загляденье была. За ней ухлестывали, да только все без толку. Светка строгая, ты не гляди, что она сейчас так, размякла…

— Девки, вы с ума посходили? Вы о чем думаете?

— Все о том же, Антошенька, — с комичной грустью вздохнула Элка, еще больше обнажая неотразимые свои ноги. — Да только что ж теперь поделаешь, раз ты уже пообещал?… Ох, и как же это я, дура, не углядела?… Ну, хоть отвези меня домой, если хочешь узнать, где живет печальная, одинокая женщина — одна в пустой квартире… Езжай прямо, я потом покажу, где повернуть. И скажу, какой код, этаж и номер квартиры… Если у одного хорошего мужика появится желание помочь другой, не самой плохой, наверное, бабе… Ха, ну, надо же! До чего, девки, дожили!..

Она, определенно, еще не отказывалась от своих планов. А ведь он посчитал, что говорил убедительно. И даже про Ваську вовремя вспомнил. Правда, его, наверное, сегодня уже встретила и привела не к нему, а к себе домой Ирина Генриховна, которая взяла над Васькой шефство, как бы под свою опеку. А это, в свою очередь, не понравится Саше. Но тот промолчит, хотя будет потом дуться. Так что, позвонить им сейчас? Извиниться и предупредить, что операция по возврату денег еще не закончена? То есть попросту соврать? Чего-то не то… Или признаться Сашке, что вот так, мол, сложилось и никуда не денешься — принципы дороже? Помогите и мне, ребята. А Васька пусть пока у них побудет? Не первый же раз. Ох, нехорошо это все…

Но, с другой стороны, как быть? Нет, Светлану-то он обязательно отвезет сегодня, это уже — без обсуждений. Так, может, не стоит огорчать Элку и вернуться к ней попозже? Жить-то надо как-то? И кто, как не тот же Сашка, и поймет Плетнева? Во всяком случае, это хоть по-честному будет…

Он размышлял, а Элка, словно почувствовав перемену в его мыслях, совсем как девчонка, беспечно и без умолку тараторила, рассказывая, какой у нее обед приготовлен, будто она заранее была уверена, что все у Антошеньки получится, и деньги он вернет, и лекарства Светка достанет, и операция у Игорька пройдет вовремя и успешно. И вот, как загадала, так и получилось, а почему? А потому, что была в нем твердо уверена! Потому что не может он иначе, не умеет! Словом, он в последнее время — главный герой ее одиноких сновидений. И это — так здорово, что она просто не знает…

А вот о чем она «не знает», можно было не говорить, это активно демонстрировали ее сильные коленки, все время находившиеся в движении, будто они нервничали, и Элка, по всему было видно, вовсе и не собиралась их прикрывать. Зачем, если есть, чем гордиться, есть, за что подержаться?… Или мужики настоящие все-таки перевелись?

А вопрос-то, между прочим, по существу…

Услышав легкий скрежет у входной двери, Федя замер, чувствуя, как сердце неожиданно бухнуло и словно провалилось куда-то, в самый низ живота, и снова, как недавно, стало трудно, почти невозможно дышать. Но Серега, слух которого еще не пришел в норму, завозился, стал натужно материться, вытаскивая и свою руку, и Федор ничего больше не смог услышать. А надо бы, потому что у него сразу мелькнуло в голове, что, может, он не усмотрел чего, и Серега успел-таки сунуть в карман какую-нибудь пачку из тех, что они вчера пересчитывали. А если так, и этот братан обнаружил недостачу, то «базарить» он больше не захочет и, значит… Что это могло означать для них двоих, и без «базара» было понятно. Но только вряд ли тот успел пересчитать все деньги в пакете, на что уж они с Серегой научились быстро «бабки» считать, и то вон, сколько времени потратили!

Может, тот с отмычкой возится? Ну, да, ключа-то он не забрал, дверь и захлопнулась… Но, как ни прислушивался Федор, ничего больше не слышал. И он стал торопливыми, судорожными движениями освобождать от тугих петель вторую свою руку. И когда удалось это сделать, он вскочил на ноги, открыл дверь в прихожую и, никого в ней не обнаружив, подхватил валявшийся на полу столовый нож. Снова прислушался, глядя на входную дверь, но за ней было тихо. Подумал, что, возможно, ему показалось или кто-то просто прошел по лестнице.

— А этот… бабки забрал? — неожиданно подал голос Серега.

— А ты как думал? — вопросом на вопрос ответил Федор. — Или хотел, чтоб тут два трупа валялись?

Серега в ответ забористо выругался и окатил брата такими грубыми матюками, что Федя не выдержал и сам заорал на него. Они так и орали друг на друга, ничего не слыша вокруг, а если б сил хватило, то наверняка еще и сцепились бы.

Аргументы Сереги заключались в том, что тот мужик был братан не настоящий, не отмороженный, а просто «накачанный козел», и «сделал» он их так же, как они сами кидают «лохов». Потому и не стал их «мочить», ведь ему не они, не лишние трупы, а «бабло» той «лахудры» было необходимо. Зачем — это не их тема. А, вообще, зачем они бывают нужны, «бабульки»-то? Вот поэтому Серега полагал, что им можно было бы еще потянуть время, пока Копыто, то есть Борька Краснов, подвалил бы. Он же в конце дня обещал подскочить. И уж с этим козлом он справился бы, это ясно, — как два пальца…

Но Федор продолжал сомневаться, что обошлось бы, хотя и знал, что Борькин удар «копытом», как они называли кулак Краснова, многих сходу отправлял в нокаут.

Серега продолжал настаивать, что не надо было отдавать деньги. Ну, порезвился бы еще этот гад, — впервой, что ль, можно было и перетерпеть за такие «бабки»…

— Но дело сделано, чего теперь жалеть?…

— Да потому и сделано, что…

И снова крик, почти до драки: это ж надо, так лажануться! Семь кусков «зелени» просрать! Каждый день, что ль, такая пруха?! Взаимные обвинения и матерная брань изливались потоками из обоих ртов.

Они и не могли услышать за собственными криками, как осторожно, скребя металлом, отъехал язычок замка, как затем медленно, почти незаметно, отворилась входная дверь, и в прихожую осторожно вступил плешивый мужик в сером костюме и темной водолазке. Оглянувшись и прислушавшись к крикам из комнаты, он первым делом выключил верхний свет в прихожей.

Разбушевавшиеся братья не обратили внимания на то, что за приоткрытой дверью неожиданно погас свет, не до того им было. «Бабульки», которые забрал с собой тот козлина, или кто он там, уже были взяты на учет самим Вахтангом, который, собственно, и «крышевал» пункты обмена валюты, позволяя своим «кидалам», таким как братья Акимовы, к примеру, «работать» с клиентами. А эти семь «зеленых» кусков у них сегодня вечером должен был забрать Копыто, чтобы отвезти недельную выручку хозяину. Самих «кидал» Вахтанг у себя не принимал, они для него были мелочью, не представлявшей интереса, их контролировали его помощники, типа того же Копыта. А про самого хозяина рассказывали другие парни, которые видели его, что он — мужик «крутой», сбоев не признает, нерадивых ставит на «счетчик». И если бы братья не поторопились похвастаться перед Копытом своим успехом, может, еще и обошлось бы как-то. Но раз Копыто оказался в курсе, он наверняка сказал и хозяину.

В общем, когда в руках «молотобойца» Серега быстро отключился, Федя понял, что дело совсем хреново, и следующая очередь — его, и он решил здоровьем не рисковать. Какая теперь разница, кем был тот мужик — таким же «кидалой» или «мокрушником»?

А с Вахтангом? Ну, что с Вахтангом, авось пронесет… Опять же и веский аргумент имелся: ведь не сами «хвост» за собой привели, кто-то определенно их сдал, узнать бы, кто? Вот пусть Копыто этим и занимается.

И еще Федор знал, что семь тысяч баксов сегодня им не собрать, не было на руках такой суммы, даже если бы прямо сейчас они смогли продать все шмотье, которое скопилось в квартире. Его реализацией, тяготясь опасной работой у обменников, и собирался заняться Федя, потихоньку выходя из «дела». На свою долю от процентов приобретал — мирная коммерция, считал, получше будет… Вот только будет ли?… Да теперь вообще ничего не понятно, сваливать, что ли, пока до крутой разборки уже у самого Вахтанга не дошло? Только куда сваливать-то?…

Ушедший в свои тягостные мысли, Федя снова услышал шуршание, или тихие шаги, в прихожей: кто-то там определенно находился. Он оглянулся на дверь и сообразил, наконец, что в прихожей темно! Его сперва бросило в жар, и он вмиг вспотел, но тут же почувствовал, что его спина словно заледенела, — а вот это, наверное, уже от страха…

Он взял нож, в котором видел весьма слабую защиту, но все-таки, и стал осторожно подвигаться к двери. Подкрадываться… И когда уже остановился напротив темного дверного проема и набирал в грудь воздуха — для придания себе достаточной решимости, — прямо перед ним, словно привидение, возникла фигура человека в сером костюме и с размытыми чертами лица.

Федя вздрогнул, отпрыгнул — или ему так показалось, — и судорожным движением вытянул перед собой руку с зажатым в кулаке ножом. Но привидение даже не шевельнулось. Только хриплый, низкий голос услышали парни:

— Не балуй с перышком, дурачок… Или вовсе жизнь не дорога?

— А ты кто?! — дрожащим голосом воскликнул Федор.

В ответ он услышал матерное название того «предмета», который одевается в пальто. Значит, это было не привидение, а живой человек. Однако столовый нож парень не опустил, только обернулся на мгновенье к Сереге — за поддержкой. Но старший брат отреагировал как-то непонятно. Вместо того чтобы помочь младшему брату, он медленно поднялся с пола и, покачиваясь, — еще не мог твердо держаться на ногах, — взял в руки кирпич, невесть каким образом оказавшийся в комнате. Кажется, им что-то прижимали, для того и принесли с улицы. С кирпичом в руке Серега почувствовал себя уверенней.

— Тя кто прислал? — щеря рот, с блатной интонацией спросил он.

— Никто. Сам зашел, — уверенно ответил «серый». — А вас тут КамАЗ утюжил, да?

— Не твоего ума… Че надо? — уже с вызовом выкрикнул Серега. А Федор продолжал трясущейся от напряжения рукой держать перед собой нож.

— Че надо, за тем и пришел, — грубо ответил мужик, не входя, однако, в комнату. Он и держался подальше от двери, и за его спиной было темно, так что и непонятно, один он там или с кем-то.

— А че те надо?

— Это кто ж вас, пидоров, отдуплил так? Плетнев, что ль?

— Какой еще Плетнев? — насторожился Федор, которому произнесенная фамилия ни о чем не говорила.

— Обыкновенный. Который таких, как вы, кидал давит. Как клопов.

— Ты как сюда вошел? — переменил тему Серега.

— Через дверь. А вы фильтруйте базар, не то вас обоих через нее ногами вперед вынесут. Отвечайте! Чего ему от вас надо было? Ну?!

Крик был грозный, и Федя решил не обострять снова, и так уже досталось сегодня. А этот мужик хоть и хилым кажется, однако неизвестно, что он умеет. Сам-то спокоен, руки в карманах. Вдруг там ствол? Он и «базарить» не станет, а просто влепит пулю, и…

— Чего надо… — примирительно пробормотал Федор. — А хрен его знает! «Бабки» отнял и ушел.

— Много?

— Семь штук… — подумал Федя и добавил: — Зеленых.

— Во, молодец!.. — прохрипел «серый». — И вы отдали?

— А ты бы в драку полез, — ехидно ответил, сплюнув при этом, Серега. — Он же, падла, неожиданно! Знали б, так он сам тут бы остался… — Парень зло сощурился, глядя на непрошенного гостя. — Ну? Узнал, чего хотел, и отваливай!

Серега подкинул в руке кирпич, недвусмысленно намекая, что мужик ему надоел, но бить его они не собираются.

Однако мужик не уходил, даже и не шевельнулся, чтобы уйти.

— А почему он к вам приперся за «бабками» этими? Должок, что ль?

— Нет, — «прорезался» снова Федя. — Это мы двух теток кинули. А он — за них.

— Погоди, тощой, — сразу «определил» Федора мужик. — Это вы не у Фрунзенского метро? У обменника?

— А ты-то откуда знаешь? — насторожился Серега.

— Знаю, если спрашиваю. Ну?

— Там, а что, нельзя, скажешь? Так это ты не нам говори…

— Заткни хлебало, малыш, — мужик вынул руку из кармана и махнул ему. — Сядь и не «кипеши»… Когда «обули»-то, сегодня?

— Вчера еще, — буркнул Серега, не отводя настороженного взгляда от мужика.

— А он — только сегодня, да?… — И не дожидаясь ответа, продолжил: — Я знаю, кто его на вас навел. Там, у обменника, был такой же, как вы, козел в длинном черном пальто и шляпе. Они «базарили» в зеленой «девятке», а потом Плетнев пересел в «тойоту» и — прямиком к вам. Известный вам такой — в шляпе?

Братья тревожно переглянулись. Если верить «серому», то получалось, что заложил их сам Копыто! А зачем ему это надо было? Может, Плетнев с Копытом вместе работают, в паре? Они «пахали», а Копыто узнал об их удаче и навел Плетнева. Тот явился, выбил «бабки», и теперь они поделятся, а Вахтангу скажут, что братья Акимовы утаили, и ведь ничего не докажешь! А их за это — на счетчик! Во, падлы! Ну, конечно! Вот теперь все стало на свои места, все окончательно прояснилось!.. А теперь, значит, сюда приедет Копыто и начнет им лапшу вешать?…

Ярость охватила братьев. Окажись сейчас здесь — неважно, кто, — Плетнев этот или тот же Копыто, то есть Борька Краснов, ничего б не пожалели, чтоб задавить гадов! В братьях вспыхнула такая решимость идти до края, что «серый» понял: парням надо только помочь, подтолкнуть, а дальше они и сами справятся… Ну, к таким вещам бывалому человеку не привыкать. И он примирительно поднял руку, чтобы остановить братьев.

— Ладно, парни, уж так и быть, помогу я вам ваши «бабки» вернуть. Только тогда и вы немного постарайтесь. Согласны?

— А чего надо? — нахмурился Серега.

— Я ж говорю, немного. Пошли на кухню. А то, я вижу, вам после такой встряски неплохо бы по глотку принять… Пошли-пошли, у меня есть, — и он вытащил из заднего кармана плоскую стеклянную фляжку с коньяком. — Зажрать чем найдете?

— Найдем, — буркнул Серега, отбрасывая ненужный уже кирпич в сторону.

Старшего брата здорово мутило, и глоток ему был просто необходим, как лекарство. А вот младший, в характере которого решительности было гораздо меньше, сомневался, нужен ли им такой неожиданный союзник. Но в настоящий момент спорить не стал, потому что не мог угадать, какую выгоду с этого дела собирается поиметь сам «серый». А то, что он был настоящим уголовником, у Федора с первой минуты никаких сомнений и не возникло. Вот только зачем они ему — это вопрос…

Глава девятая

ЖЕНСКОЕ ТЕПЛО

Оказалось, что Александру Борисовичу ничего объяснять не пришлось.

Едва Антон сказал, что вот тут, у него, в настоящий момент такая сложилась ситуация, что… как Александр Борисович, весьма неучтиво перебив Плетнева, спросил сам:

— Это ты к Элке в лапы, что ль, загудел-таки?

— Ну, Саш, ну, ты…

Антон крайне смутился, полагая, что рядом с Турецким непременно находится его жена, да и Васька крутится там же, и такой разговор им слышать совершенно ни к чему. Но Александр Борисович «хамским», как он сам называл его, голосом захохотал и заявил, что Антон может не волноваться, ибо рядом никого нет. А Васька уже сделал уроки, и они пошли с Иркой во двор, погулять, покачаться на качелях. А когда вернутся, Васька, естественно, ляжет спать, а завтра утром… Турецкий бы и дальше продолжил, но ему надоело, он так и сказал. И нечего повторять сто раз известное. Вот пусть лучше Антоша про крем-безе расскажет поподробнее. И в деталях, в деталях!

— Огласите весь список, пожалуйста! — копируя известную фразу из «Шурика», нетрезвым голосом произнес он. — Что там — шоколад, цукаты, а чем угощали помимо?

Ну, ясное дело, издевался. Правда, Антон и не думал обижаться. Обычные дела, охота позубоскалить. А тут дома никого нет, делать нечего, и вдруг — такой шикарный повод!

— Нет, Саш, до безе с цукатами дело так и не дошло. Я тут, кстати, неподалеку от тебя, у детской клиники, жду главное действующее лицо, чтобы отвезти домой, а это — на краю света.

— Все понятно. А на краю света и разговор другой. Если он вообще нужен. Это правильно. Ну, и как она тебе показалась?

— Кто?

— Ну, не про Элку же разговор! — возмущенным голосом сказал Турецкий. — Про нее обществу и без тебя все известно. Я про твое новое действующее лицо. Мамаша-то у нас как, а? Достойна? Вполне?

— Нормальная, симпатичная, между прочим… женщина.

— Ты мне скажи, тепло от нее исходит? Почуял?

— Слушай, ты откуда?…

— Эх, Антоша, — поучительно вздохнул Турецкий. — Я старый и опытный человек. И знаю наперед, какая может быть реакция.

— Да я тебя не моложе, ну и что? Причем тут реакция?

— Все равно я старше. Опыта в этом деле больше. Так вот, я к чему? Если исходит тепло, мой тебе дружеский совет: обязательно согрейся. Не упускай случая, потом жалеть будешь.

— Ну, ты вообще…

— Я еще и умный, Антоша. А Ирке, так уж и быть, объясню, что операция по спасению только выходит на финишную прямую. Вариант «почти все сделано» всегда предпочтительнее варианта «там еще какие-то вопросы остались», понимаешь? Для женской логики. И тот и другой процессы могут тянуться без конца, зато первый уж точно не вызовет вопросов. Спрошу прямо, где ночуешь? Не смущаю?

— Ну, как сказать?… — замялся Антон от действительно неожиданного вопроса.

— Можешь не объяснять. Оставь Элку в качестве запасного аэродрома. Уж он-то никогда не подведет. А у вдовы?… Она ведь уже, насколько я слышал, давно вдова. И если до сих пор исходит тепло, то — ты понимаешь? Это же такой мощный взрыв эмоций! Это смертельный номер под куполом цирка, Антоша! Акробатика на туго натянутой проволоке — без лонжи и страховочной сетки! Это — немыслимые и неизгладимые впечатления!

— Ну, ты — педагог! Макаренко!..

— Был еще такой — Песталоцци. Мне его фамилия больше нравится. Словом, не теряй времени. А за босяка своего не беспокойся. Там снова родителя в школу вызывают, ну, Ирка сходит, ей не привыкать. В нас мужик пошел.

— Ничего серьезного, не знаешь? — забеспокоился Плетнев.

— А что может быть серьезнее жизни, Антоша? — философским тоном спросил Турецкий.

По вальяжному тону и несколько растянутым словам Плетнев уже понял, что Саша, конечно, поддал. Ну, правильно, они же с Филей сегодня тоже «проворачивали» «дело о вдове», как в шутку обмолвился Сашка утром в агентстве. Сострил: что-то нас, ребятки, в последнее время вдовушки одолели, как прикажете понимать? Может, пора кого-то женить? Обрадовались, естественно: женитьба Плетнева — идефикс всего агентства. А тут еще и Элеонора снова появилась на горизонте со своими пирожными-безе. Да и Сева подлил масла, предположив, что жизнь среди кремов с цукатами — Васькина затаенная мечта.

Но как при этих словах, заметил Антон, хищно облизнулась и сверкнула остренькими своими, ослепительными зубками Алька, Алевтина Григорьевна, кинув быстрый взгляд на Сашку, — это было надо, конечно, видеть!

Нет, пришел к окончательному выводу Плетнев, Сашка Турецкий — поистине бесстрашный человек. Столько романов одновременно — это большой мужской подвиг. Для того, кто разбирается в таких делах, разумеется…

Но, в принципе, Сашина реакция успокоила Антона, и он решил теперь ждать Светлану до упора. В самом деле, не останется же она здесь, в клинике, ночевать? Впрочем, можно и проверить…

Антон запер машину и вошел в клинику. Было еще не поздно, приходили посетители к больным детям. Плетнев спросил у дежурной женщины, как узнать, где лежит Игорь Васенин, его готовят к завтрашней операции. Та посмотрела и назвала этаж и палату. Антон получил халат — дети все-таки, в других больницах уже давно не выдают, — и поднялся. Светлану он увидел в конце длинного коридора. Она беседовала с мужчиной в зеленой форме. Антон подошел поближе, но «навязываться» не стал, остановился в ожидании.

Светлана почувствовала его настойчивый, вероятно, взгляд и обернулась. Увидела и кивнула. Потом она договорила с доктором, видимо, тот пожал ей руку, и она пошла к Антону.

— Вы все-таки приехали, — мягко сказала она и слабо улыбнулась. — А я думала…

— Совершено зря, — перебил Плетнев. — Мы ж, кажется, договорились? Или вы передумали, Света?

— Нет, но я…

— Вот и хорошо, что вы. У вас больше здесь дел сегодня нет?

— Нет, наверное. И Сергей Александрович тоже посоветовал сейчас поехать домой, а не сидеть… Это — хирург, который будет…

Ну, ясно, что будет.

— А вы собирались остаться? — обидчиво сказал Антон и спокойно, будто делал так всегда, взял ее под руку и повел к лестнице. — Сижу, жду, голодный, как волк, а вас все нет и нет. Дай, думаю…

— Спасибо, Антон Владимирович, — вздохнула Светлана.

— Давайте просто — Антон, а то и я стану звать вас по имени-отчеству, и будем общаться, как на собрании, а вам это надо?

Она отрицательно замотала головой и ответила:

— Только боюсь, что мне вас особо нечем будет накормить. Мне ж некогда готовить… да и не для кого…

— Ох, бедненькая, — искренно посочувствовал Антон. — Тогда купим чего-нибудь по дороге, и я уж сам вас накормлю, не возражаете, надеюсь? Несмотря на то что я такой, я умею готовить, правда.

Она посмотрела на него с непонятной застенчивостью и молча кивнула.

— А во сколько завтра вам надо… сюда?

— Утром начнут… Ну, ничего, я встану пораньше…

— А можно я вас попрошу кое о чем? — Антон остановился на лестнице и пытливо посмотрел ей в глаза.

— Конечно.

— Вы станете сильно возражать, если завтра я вас сам привезу сюда? — сказал и замолчал, глядя чуть исподлобья.

Она посмотрела, склонила голову направо, налево, потом улыбнулась и ответила:

— Я поняла чрезвычайно хитрый смысл вашего вопроса, Антон.

— То есть, ну, ни капли хитрости! — воскликнул он и смущенно оглянулся, — больница все-таки, тут не кричат. — Я просто потому…

— Ну, а как же? Вы наверняка подумали, будто я такая скверная баба, что без зазрения совести выставлю вас посреди ночи на улицу? И это после всего того, что вы уже сделали для меня, так? Антон, как же вам не стыдно?

— Мне очень стыдно, — быстро сказал Плетнев, — но я не совсем понял ваше чрезвычайно любопытное выражение «посреди ночи». Это как надо понимать?… То есть, нет, я не про то… другими словами, если посреди ночи, то можно предположить, что первую ее часть… Нет, знаете, что, давайте будем считать, что я не задал вам этого очень хитрого и скользкого вопроса.

— Ой, хулига-ан! — тонко произнесла она и засмеялась, и эта искренняя улыбка, в буквальном смысле, озарила ее усталое лицо.

«А ведь очень интересная женщина!», — мелькнуло у Антона. Или он подумал об этом, и не мельком, потому что она не пропустила его взгляда и соответствующей оценки, все успела заметить, и, наверное, поэтому щеки ее смущенно заалели.

— Ну, почему же сразу хулиган? — будто сам у себя, спросил Плетнев, бережно ведя ее к выходу. — Не сразу…

— А потому, Антон, что вы могли бы совершенно спокойно и ни в чем не сомневаясь просто сказать мне: «Света, вы мне нравитесь». И я ответила бы вам тем же: «Антон, и вы мне тоже очень нравитесь. Но только вряд ли я смогу, в моем нынешнем положении, составить вам приятную компанию».

— Давайте сразу договоримся, Света: у вас нет передо мной решительно никаких обязательств. Никто никому ничего не должен. Но раз вы уже сами ответственно заявили, что я вам нравлюсь, вот пусть это ваше убеждение таковым и останется, меня оно вполне устраивает. Поэтому если я вам еще раз поцелую ручку… или лучше щечку… вы же не влепите мне пощечину?

— Нет, а зачем? — она посмотрела на него с любопытством, и Антон отметил, что от его трепа Светлана словно оживает на глазах. Вот уже и кокетство появляется, — очень хорошо.

— Ну, мало ли? Знаете, у меня есть друг в агентстве — Саша Турецкий…

— Да, конечно, я много о нем слышала от Элеоноры.

— Он любит и умеет рассказывать анекдоты, и у него их в запасе несметное количество, — на каждый случай жизни. Я потом вам скажу одну его фразу, которая меня сегодня просто потрясла. О вас, между прочим.

— Да? А откуда он…

— В том-то и дело, что вас он не видел, а сказал так, что… ну, ладно, напомните… Так вот, анекдот. От него. Жена собирается, одевается, что-то примеряет. Муж смотрит, хмурится. «Куда собралась?» — «К зубному врачу». — «А французское белье зачем надела?» — «А вдруг он окажется нахалом?» Это я к вашему вопросу: а зачем? Объяснил — нет?

Светлана громко прыснула и сконфуженно обернулась. И потом, до самой машины, тихо смеялась, поглядывая сбоку на него и покачивая головой.

Хорошая реакция, отметил про себя Плетнев. И, конечно, умеет она «отшивать» непрошенных кавалеров. А тут — сразу и откровенно. Интересно, надо подумать…

— Хулиганы вы, смотрю… — говорила она между тем. — Как мальчишки… Нет, вы только не обижайтесь, Антон, это хорошо, что вы именно так живете. Я ведь знаю от Элки про ваши боевые подвиги. И про Александра Борисовича — тоже… И про ваших товарищей — про Севу, других. У вас, я поняла, отличная команда, так?

— Отменные мужики.

— Вот Элеонора и сказала: если они возьмутся, можно уже ни о чем больше не беспокоиться. А я была просто в отчаяньи… Ой, Антон, вы не представляете себе… Ну, ладно, это уже — прошлое. Так что сказал Александр Борисович? Вы обещали…

— Если скажу, перейдем на «ты»?

— Запросто! — улыбнулась она.

— Фактически минут пятнадцать назад у нас с ним был разговор. Ну, я сказал, что жду здесь вас. А его дом — вон там, чуть подальше, на набережной. И жена его, Ирина Генриховна, с моим Васькой сейчас гуляет. Десятый босяку. Завтра опять родителя в школу вызывают. Короче, жду, говорю, чтобы отвезти девушку на край света, ты, мол, уж прости. Ну, что они с Васькой постоянно возятся. Я люблю сына, но отец, вижу, из меня… — Антон отрицательно повертел головой, — что-то не очень. Вы уж там как-нибудь, говорю, без меня, ребята, можете сегодня? А он спрашивает, кого конкретно везешь? Я отвечаю, что самое главное действующее лицо. Не Элку, разумеется. И вдруг он говорит: «Тепло от нее исходит? Ты почуял?» Ну, представляете, вот когда я недавно коснулся вашей щеки губами, то почувствовал прямо жар какой-то от… тебя. Не веришь?

Она смотрела на него и улыбалась.

— Честное слово. Я и отвечаю: а тебе откуда известно? Знаете, что он ответил? Засмеялся и говорит: я — опытный, старый, а еще — умный. И вот тебе мой совет: если от нее исходит тепло и ты это чувствуешь, обязательно согрейся. Иначе потом всю жизнь жалеть будешь… Представляете, Света? Ну, что прикажете мне теперь делать? — с дурашливой наивностью спросил Плетнев, поворачивая Светлану лицом к себе и беря ее обеими руками за локти.

Она посмотрела на него, снова мягко улыбнулась и сказала:

— В самом деле, пора перейти на «ты», Антон. А то у нас с тобой ни то, ни се получается.

Он напрягся, чуть сжал ее локти, испытывая просто невыносимое желание резко притянуть женщину к себе, но сдержался, разжал пальцы и предложил:

— Надо быстрей ехать, вот что, а то ведь еще готовить ужин… ты не против?

— Да, — негромко засмеялась она, — время летит удивительно быстро…

Дневное происшествие с непонятным образом потерявшимся удостоверением время от времени всплывало перед Плетневым, оставляя неприятный, более того, тревожный осадок. Антон уже успел внимательно осмотреть машину, но «корочек» не обнаружил. Мысленно проверял себя, где и что делал. И по всему выходило, что случайно обронить не мог нигде, оно должно было находиться в машине, точнее, в бардачке. Оно же именно в салоне и выпало из кармана, а он его в бардачок и сунул. И нет! Чертовщина какая-то! Женщины говорили, что к машине никто не подходил, но ведь — нет же! Фотография была наклеена, и фамилия с именем и отчеством указаны правильно. Зря так сделал, надо было хоть какой-нибудь оперативный псевдоним себе придумать, как у других… Ну, почему такой дурак?! Вот и ломай теперь себе голову…

Мысли сбил вопрос Светланы:

— А почему ж все-таки возникло само это понятие — тепло? Чем оно вызвано, Антон?

— Тут, я тебе скажу, может быть самое простое объяснение. Все дело в хорошо развитой интуиции.

— Не совсем понимаю…

— Сейчас проясню, — сказал Плетнев, отгоняя мысли об утерянном удостоверении. — Давай разберем ситуацию логически. Саша знал, чем я занимаюсь и с кем. Элка ему тоже прекрасно знакома, но о тебе он совершенно не в курсе, кроме той информации, которую получил от меня. Суть информации: две симпатичные раззявы стали жертвами профессиональных «кидал». Смысл операции — вернуть деньги, иначе… и так далее. Поэтому, когда я ему сказал, что ожидаю одну из девушек, — ну, извини, так уж я вас представляю, — чтобы отвезти ее домой, наверняка он мог спросить, кого из двух, верно? — Дождавшись кивка, продолжил, слегка хохотнув при этом: — Но с Элкой — все ясно, он спросил: «Она, что ли?», — я ответил: «Нет».

— А ведь она так хотела, чтобы ты поехал к ней обедать. Она и меня звала, но я не могла, ты знаешь…

— Знаю. Поэтому и я не мог. И когда Саша понял, что речь идет о тебе, ему, вероятно, уже по одной моей интонации стало понятно, почему возникла именно ты. Он, понимаешь ли, сыщик от Бога, как говорится. И уже по одной интонации, с какой ты упоминаешь, к примеру, имя человека, опытный сыщик может сделать точный вывод о твоем отношении к нему. Наверное, я так сказал про тебя, что Саша мог и сам почувствовать то тепло, которое я успел ощутить. Но, тем не менее, уточнил. А я подтвердил. Вот и вывод: согреться можно только рядом с тем человеком, который излучает тепло, а не поглощает чужое и вокруг себя распространяет один только холод. Элка, кстати, и не может излучать такого вот тихого, но пронизывающего тебя насквозь тепла, потому что она вся постоянно пылает… Ну, знаешь, видела, наверное, на стройках? Набросают здоровенную кучу из досок, палок, деревянных обломков, обрезков, стружки, потом подожгут, и огонь — до неба, а толку от него — никакого. Горит, пылает, трещит, искры во все стороны, а подойти и погреться невозможно. Понимаешь? Вот и суть ее огня мне представляется где-то в этом смысле…

— Ну, зачем ты так? — Антону показалось, что Светлана собиралась обидеться за подругу.

— А я разве плохо думаю или собираюсь ее обидеть? Да она — отличная, просто замечательная баба! Наоборот, если б мне захотелось вдруг оторваться, раскрутиться, ну, такое сотворить, чтоб дом качался, чтоб крики, стоны, вопли, визги и тэ дэ, то лучшей партнерши, я уверен, и нельзя придумать. Я про себя говорю, а не про кого-то другого. У другого — свои взгляды, принципы там, интересы, другой тип женщин нравится. Но мне сейчас меньше всего нужна раскрутка. Я, правда, по человеческому теплу соскучился. Пытался уже, но не получается почему-то. Скорей всего, сам дурак. А тут, понимаешь, так хорошо от тебя повеяло… Вот я и… — Его печальный взгляд выразил полнейшую безысходность: — Короче, — пых! — и бобик сдох.

— Смотри-ка, действительно как все просто, и не надо никакой огород городить… — задумчиво сказала, словно подвела итог, Светлана.

Она сидела, выпрямив спину и положив длинные, неподвижные пальцы на свою сумочку, неотрывно глядела перед собой. Антон исподтишка поглядывал на ее строгий профиль: сильная женщина.

— Но почему ж ты не соблазнился такими прекрасными Элкиными коленками? — спросила она с неожиданной язвинкой и повернула голову к Антону. — Она ж так старалась, прямо вся из себя лезла, я видела. И взгляд твой — тоже, между прочим, — она хитро хихикнула. — Так и прикипел! Скажешь, нет? Ну, скажи хоть раз правду.

— А чего коленки? — усмехнулся он. — Коленки очень хорошие. А я вот не видел, ты зачем-то закрываешь, но думаю, что твои, пожалуй, смотрятся гораздо лучше. Но вот зачем закрываешь, — это большой вопрос для меня. Стесняешься? Или что-то другое? Элка говорила, что ты многим мужикам отлуп хороший дала. Так это что, игра в строгую и недоступную барышню?

Она удивленно вскинула брови, и Плетнев заторопился, подумав, что она его неверно поняла.

— Нет, я хотел сказать, что и про мужа знаю, и про Игорька, естественно, но всему, как говорится, свое время, свой предел. И у тебя не всегда же было плохо? Или я не прав?

— Последним вопросом ты сам себе и ответил.

— Ох, бедненькая ты моя… — вздохнул Плетнев. — Это ж надо, чтоб на одни плечи, да столько сразу…

— У тебя ведь тоже было что-то подобное, жену потерял, да?

— Было, было… Может, поэтому нам и легче понять друг друга? И погреться друг от друга.

— От тебя, я заметила, исходит энергия, причем не злая, а, скорей, добрая. Я поэтому и поверила, когда Элка сказала, что ты обязательно поможешь. А то, ей-богу, руки б наложила, такое было состояние…

— Ну, что было, то прошло, скажи-ка, что ты хочешь на ужин?

— А что, есть выбор, кроме стандартных сосисок? — хмыкнула она.

— С тобой понятно, девушка… Слушай, — нарочито поморщился он, — ну, ей-богу, не носи ты этого вдовьего платья. Честное слово, дай глазам отдохнуть на чем-нибудь красивом!

— Ишь, какие вы, мужики, хитрые! Элка мне, кстати, уже сообщила по телефону твое мнение по поводу коленок и взгляда водителя!

— Надо же! И когда успела? — изумился Плетнев. — Между прочим, это не я сказал, по телевизору слышал… Ну, Элка! Я ж говорю: бессмысленный костер!

Светлана взглянула на него и рассмеялась.

— Хм, бессмысленный!.. Не скажи. Женщина она эффектная, не то, что я, и очень притягательная. И вообще…

— Слушай, Светка, — он впервые обратился к ней так вольно, — уж не сватаешь ли ты меня? А зачем? Пожар в доме — это, смотря с какой точки зрения, — тоже бывает очень эффектным и даже притягательным, по-своему. Ну, и что? Пускай себе горит. Найдется ловкий пожарный. Шланг свой вытянет, — Плетнев сделал не совсем, мягко выражаясь, приличный жест, — да как даст сильной струей! И погасит все огни разом, а как же? На то они и пожарные, их специально этому делу учат.

Светлана схватилась обеими руками за голову и, раскачиваясь, начала безудержно хохотать. А Плетнев добавил «перчику»:

— Мы тут, в конторе своей, совещались, — серьезно заговорил он, — и Сашка с толковым предложением выступил. В системе МЧС — там сейчас просто отличные мужики собрались, — организовать отдел СПП, ну, Скорой половой помощи. Говорит, востребованность — до тысячи процентов. И мне представляется, что Элка может запросто возглавить в этом отделе сектор оперативной консультации. Ты согласна со мной?

Светлана стонала, причем так хорошо и так сладко, что Плетнев, негромко похмыкав по поводу довольно удачного своего хода, поскольку Элкина тема теперь уже будет прочно закрыта, прижал машину к бордюру тротуара, рядом с большим универсамом.

— Ладно уж, советчица… Сиди, не высовывайся. И чтоб больше никаких рекогносцировок тут! А я быстренько сбегаю и возьму, что надо. Чего тебе больше хочется? Мяса, птицы, рыбы?

— Антон, — всхлипнула, с трудом успокаиваясь, Светлана, — мне абсолютно все равно. Я и лягушку, кажется, сейчас съела бы. Что приготовишь, за то и поклонюсь.

— О-о, девушка, — тонким голосом протянул он, — сдается мне, что тебе тогда придется всю ночь бить поклоны…

— Да? — она мокрыми от хохота глазами посмотрела на него и спросила с надрывом в голосе: — А мы… не хвастаемся?

— Не-а, — в тон ей совсем жалостно простонал Плетнев.

Ему пришлось переждать новый приступ ее хохота. Это — тоже реакция, понял он. Дождавшись, когда она, наконец, успокоилась и стала вытирать платочком глаза, он обнял ее правой рукой за шею и совсем близко наклонился к ней, так что даже неслышный выдох почувствовал.

«Эх, сейчас бы ей влепить та-акой поцелуище, чтоб дыхалку перекрыло, чтоб вся задергалась, заелозила!» — мелькнуло в голове. А она бесстрашно, не отводя взгляда, смотрела в упор ему в глаза. И Антон только легко коснулся ее губ своими губами, — мягко и осторожно. Коснулся и все. И тут же резко откачнулся, взялся за ручку двери, но не открыл, а снова посмотрел на женщину.

— Да, мне еще показалось, будто ты что-то сказала? Или намекнула… нет?

— Я-а? — удивилась Светлана, щурясь. — Разве? Ах, да, я, помнится, хотела сказать одному хвастуну: мы еще посмотрим.

— Хм… посмотрим, говоришь? — он подмигнул ей и потянулся, расправив плечи, да так, что сам крякнул от наслаждения. — А ты случайно не обиделась на то, что я не обнаглел до крайности?

— Пых! — передразнила она его. — И не подумала!

— И это правильно, всему свое время, — сказал Антон, наставительно тыкая в ее сторону указательным пальцем. — А теперь сиди и покорно жди!

Она, улыбаясь, медленно кивнула и, закрыв глаза, откинула голову на спинку сиденья, будто ее неожиданно потянуло в сон.

У Светланы с сыном была большая трехкомнатная квартира в Отрадном, недалеко от метро, в хорошем, хоть и старом, доме. Плетнев понял так, что это у них все, что осталось от летчика, майора Васенина, чей увеличенный фотопортрет висел под стеклом в комнате, называвшейся гостиной. Была здесь еще спальня и комната Игорька. Но на мебели, как и всем остальном, лежала заметная печать какой-то страной неухоженности. Вроде все чисто, а не очень уютно, — бывает так. Видно, уже долгое время руки хозяйки не доходили до устройства уюта, настроения не было, или стимула. Время-то на другие заботы улетучивалось…

Зато, как стало понятно сразу, вся жизнь была сосредоточена на кухне. Она была большая, даже диванчику место нашлось. И на нем лежали, сложенные стопкой, подушка и свернутый плед. И это объясняло смысл бытия, — хозяйка наверняка и спала тут. А на таком диванчике и ноги-то путем не вытянешь — вон, и кухонная табуретка в торце приставлена. Значит, и тут — одиночество. Как запертая на ржавый замок государственная граница.

Светлана, вероятно, прочитала его мысли по этому поводу и излишне торопливо, даже с легкой суетливостью, поспешила убрать «свидетельство» своих ночных одиночеств, подхватила и унесла в спальню. А, вернувшись, не глядя в глаза, сказала, что в последние дни была все время в напряжении, поэтому…

Да чего объяснять? Плетнев понимающе пожал плечами и сделал вид, будто ничего, нуждающегося в пояснениях, не заметил. Он разбирал свои пакеты из магазина и при этом без остановки говорил, чтобы у хозяйки пропала скованность, — давно здесь не было мужчины, это заметно.

— Я несколько пакетов пельменей взял на всякий случай, только сегодня они вряд ли пригодятся. Именно эти — очень вкусные, Васька, как утенок, десятками заглатывает. И гораздо полезнее лягушек, хотя… кто знает? Кидай их в морозилку, она у тебя совсем пустая. Вот… А лопать мы будем, если не возражаешь, цыплят-табака. Они специально такие здоровенные выросли, как индюки. Это чтоб их руками можно было есть! — он повысил голос, видя, что Света, накрывая на стол, кладет вилки с ножами.

— Зачем? Можно ведь и нормально, как все люди? — удивилась она. — Зачем же руками?

— Вот как раз такую птицу и едят руками.

— Где едят? В Африке? — это она съязвила, демонстрируя свою широкую осведомленность.

— И в Африке — тоже, — Антон кивнул. — Только там потом пальцы облизывают, или собакам дают облизывать, а «белые люди» обычно моют. Пойдем в ванную, я тебя буду держать, а ты будешь их мыть. А вот потом… а что у нас, кстати, потом? — Он помолчал, не услышал ответа и высыпал на стол из другого пакета разнообразные фрукты. — Эти все помой и складывай, чтоб были чистыми… Слушай, а я тут еще свинячьей колбаски прихватил — тоже пожарим, ладно? Ох, люблю!.. А ты разве не любишь?

— Наверное, когда-то любила… Не до нее мне, Антоша, — вдруг с ласковой интонацией Элки произнесла она.

И он немедленно отреагировал. Отставив в сторону пальцы, лоснящиеся свиным жиром из развернутого целлофанового пакета, он локтем притянул к своей груди голову Светланы и с огромным наслаждением, уже не опасаясь ничего, с силой сжал ее губы своими, да с таким глубоким засосом, что она и в самом деле задергалась было, но немедленно закинула свои руки ему на шею и приникла всем телом, дрожа, словно в сильном ознобе…

Ух, какой это был поцелуй! Правильно говорил Саша, если очень сильная женщина долго сдерживает себя, а внутри у нее пожары бушуют, то однажды огонь вырвется наружу, как из жерла вулкана, и тому, кто попадет под этот огненный ливень, мало не покажется. Немыслимые и неизгладимые впечатления… Или воспоминания?…

Она первая разжала объятья и отпустила его, отошла и села на свой диванчик. Помолчала, потом подняла глаза, словно хотела о чем-то спросить, но Антон опередил:

— Да, девушка, скажу я тебе, — он с восхищением покачал головой. — У-у-у, что будет, что будет! Как бы я действительно не перехвстался, со мной такое иногда случается… Знаешь, — он хитро сощурился, — давай-ка лучше я пока не буду приставать к тебе, ладно? А то, боюсь, мы с тобой без ужина останемся. — И сказал это с такой дурашливой интонацией, что вмиг снял нараставшее, как ему показалось, напряжение. — Да, кстати, ты ведь так и не ответила на мой прямой вопрос: а что у нас будет потом?

Светлана невольно приняла, причем с большой охотой, стиль его разговора. Она открыла рот, чтобы что-то сказать, но смогла только выдохнуть: «Пых!» — и тут же снова залилась смехом, как девчонка, почти до слез, так это у нее получилось уморительно. А он, махнув безнадежно рукой, стремительно «залепил» ей прямо в нос поцелуй и в темпе занялся бройлерными цыплятами…

Потом заметил заставленный кухонными принадлежностями тостер, которым наверняка сто лет в этом доме не пользовались. Обрадовался.

— Я чего предлагаю? Он работает? — он кивнул на прибор для приготовления тостов.

Света неопределенно кивнула, добавив, что не умеет им пользоваться, вот муж умел, но с тех пор как-то не приходилось…

— А ничего здесь хитрого. Сейчас проверим. Давай-ка, пока цыплята будут жариться, червячка заморим? Я сделаю бутерброды с ветчиной и сыром — вкуснющие! Язык проглотишь! И винца немножко тяпнем, не злоупотребляя, а то у тебя там завтра будет нелегкий день. Но немного расслабиться сегодня надо обязательно, сама крепче себя потом будешь чувствовать. Соглашайся с мнением профессионала в этих вопросах! И освобождай мне тостер. А вон в том пакете — батоны… Резать наискось… Нет, нет, положи нож, лучше я сам сделаю!

И Светлана безропотно выполняла все его команды. Вот, что значит — мужчина в доме. Как, наверное, приятно ей подчиняться!.. И он командовал, что-то попутно объяснял, шутил, подмигивал, то есть продолжал активно снимать с нее напряжение.

А цыплята шкворчали на двух сковородках, придавленные перевернутыми тарелками с грузом сверху, и разносили по кухне и всей квартире давно, похоже, непривычный здесь острый аромат чеснока, перца, зелени. И Светлана на миг замирала, шумно и смешно втягивая запахи носом, и улыбалась, словно к ней пришел праздник. А то вдруг словно скучнела, опускала голову, переставала обращать внимание на то, что происходит вокруг. Это об Игорьке думала, о завтрашнем дне.

В один из таких моментов Антон снова осторожно притянул к себе ее голову, посмотрел сверху в глаза и сказал негромко:

— Ты, Светка, вот о чем лучше думай… Ну, сделает завтра твой доктор операцию. Это связано с переливанием костного мозга, я знаю. И, если все пройдет удачно, а иначе, я думаю, и быть не может, сама говорила — доктор хороший, у Игоря наступит улучшение. А еще, я слышал, уже есть в Европе лекарство, оно дорогое, но не в этом дело, главное, оно действительно лечит, а не просто продляет, так сказать, понимаешь? Вот о чем тебе надо размышлять. А чтоб правильно размышлять, нужно, чтоб голова была способной это делать, а не только страдать бесконечно. А голову кормить надо, давать ей передышки, отвлекать, даже развлекать, честное слово, это не мои шальные идеи. Это все — релаксация, сечешь? Законное дело. Вот я и предлагаю тебе на сегодня полностью отключиться и подумать только о себе самой. О том, что ты — красивая и умная женщина. О том, что ты желанна, что на тебя смотреть — одно сплошное удовольствие, что ты очень даже способна и наслаждаться, и сама дарить наслаждение. А держать тебя в объятьях — это вообще! Тебе мало — на первый случай? Тогда мы еще чего-нибудь придумаем, — он улыбнулся и почесал ей пальцем кончик носа. — Зато завтра ты будешь выглядеть сильной, бодрой, уверенной — словом, на все сто! Игорек тебя увидит и обязательно поверит, что все пройдет удачно. А ему, в первую очередь, и нужна эта твоя уверенность. Примеров — сколько угодно. Вон, тот же Сашка. После ранений и контузии в коме находился. Доктора заявили, что ничего не могут даже предположить. Выйдет — не выйдет, никто не знал, а врачи были — дай Бог! Но Ирка ходила к нему, сидела, разговаривала, потому что была уверена, что он и в коме ее слышит. И ведь добилась! И Сашка поднялся, на ноги встал, хотя врачи категорически не верили. И не только встал, еще и бандита уделал, которого мы целой толпой выслеживали и догоняли. Вот так, моя хорошая. Убедил? — строго спросил он.

Она закивала, моргая повлажневшими ресницами.

— Вот так, — повторил он. — А теперь садись и готовься лопать, страна голодных и обиженных!.. Кстати, ты насчет того лекарства у доктора своего все-таки спроси, он должен знать название. А мы через Сашкины связи — знаешь, у него какие? Личные помощники президентов! — любые таблетки с порошками добудем, и сомнений нет…

— Господи, — Светлана смотрела на него с надеждой, — слушаю и не верю…

— Поверишь, куда ты денешься… А, каково?! — воскликнул он, доставая из тостер зарумяненные бутерброды с ветчиной и оплавленным сыром. — Стоп, теперь немного вина, иначе такую красоту грешно употреблять помимо этого, как говорится. — Он открыл бутылку красного вина, разлил по бокалам и поднял свой: — Давай за твоего героя! — Он кивнул на бутерброды. — Под дичь, как говорит один мой приятель. Чтоб завтра все у нас прошло нормально!..

Она смотрела на него так, что Антон больше не сомневался: извержение вулкана может стать поистине катастрофическим…

Посреди ночи, когда Светлана лежала на кровати в спальне, широко раскинув руки и тяжело, со всхлипами, дыша, Антон, сам с трудом приводивший свое дыхание в норму, прижал губы к ее влажному виску и тихо-тихо произнес:

— Знаешь, что я скажу, Светка? Тебе надо еще ребенка родить… обязательно…

Она медленно повернула к нему лицо, посмотрела в глаза и тихо и выдохнула с почти невидимой усмешкой:

— Пых! — очень понравилась ей, видно, эта маленькая шутка. — Для кого, Антошенька… сладкий ты мой?

— Хорошо хоть не спросила: от кого, — пробормотал он.

— Нахал… — мягко протянула она.

— Ну, что ж, первый шажок, будем считать, уже нами сделан. А с него, как говорят мудрые китайцы, начинается любая, даже бесконечная, дорога…

— Ах ты, философ-хулиган… — прошептала она и, повернувшись, плотно улеглась ему на грудь и обхватила, стиснула руками. А потом сказала одними губами, словно в забытьи: — Не отпущу…

И это было последнее, что она могла еще внятно произнести. А он так и вообще не собирался больше разговаривать — дурной, что ли?… Дел других нет?…

Глава десятая

ПОВОДЫ ДЛЯ ВОЛНЕНИЙ

Чем больше Александр Борисович наблюдал за Люсей, тем больше она ему нравилась. Поначалу он не мог себе объяснить притягательной силы этой девочки: ну, вот ее не было рядом, и словно чего-то не хватало в жизни. Но понял: это он безумно соскучился по Нинке. Все-таки она была его дочкой больше, чем Иркиной. И по большому счету, ему, конечно же, следовало бы бросить свои дела к чертовой матери, слетать в Лондон, явиться в Кембридж, поселиться там в симпатичной гостиничке, где однажды уже останавливался, и провести с дочерью хотя бы недельку. Душой отдохнуть с умным собеседником. А Нинка стала какой-то новой, проницательной — вероятно, полная самостоятельность в чужой стране научила ее ответственности, привила нехарактерные прежде качества, такие как рассудительность, неторопливость, спокойствие. И все вместе это выглядело как заново приобретенное достоинство. Уже теперь, вероятно, и тональность разговоров у него с ней изменится… Не говоря, о темах…

Так он думал, глядя на Люсю и представляя себе, что через какое-то время, после года или чуть больше, учебы в Сорбонне такой же станет, наверное, и она. Интересно, как это у нее будет выглядеть? Как у Нинки? Или иначе, по-своему?

Он еще не разговаривал с Диной на эту тему, хотя о Люсе у них разговоры шли. Но мать больше всего беспокоила ситуация, в которой девочка невольно оказалась, и ее остро заботила только одна проблема: чтобы дочка не сломалась. Не ушла в себя, не озлобилась. Не утеряла своего доброго отношения к людям. Да, в конце концов, ради спокойствия и здоровья, можно и плюнуть на это приглашение! Не было его — и жили ведь! А теперь не жизнь, а одни сплошные неприятности. Всего надо опасаться, всего бояться, постоянно оглядываться! Да сколько ж можно терпеть?!

Но, как видел Александр Борисович, из материнских опасений и растерянности вызревало не желание добиться справедливости, а смиренное ощущение собственной обреченности. Не протест, а попытка оправдать свое бессилие.

Нет, может быть, — если бы речь шла только о Дине Петровне и угрозы ни в коей мере не касались ее дочери, — она бы избрала другой вариант, более решительных действий. И Турецкий, внутренне протестуя, тем не менее понимал ее позицию. Не окажись его самого рядом с Иркой и случись с Нинкой подобная история, вряд ли бы Ирина избрала путь бескомпромиссной борьбы. И тогда Англия им только снилась бы… Не у каждого ведь есть в заначке тот же Питер Реддвей или его приятель — из бывших шпионов, «пришедших с холода», а ныне вполне благополучных и благопристойных «отцов» всемирного образования. Все меняют времена, ничто не остается абсолютно неизменным — ни вера, ни убеждения, ни приоритеты, ни окончательные цели. Разве что моральный кодекс внутри каждого из сущих на земле, изумивший еще великого старика Канта. А про его же непознанное звездное небо над головой уже так и не скажешь, вот ведь как нынче с парадоксами…

Турецкий слушал легкую болтовню Люси, наблюдавшей через затемненное стекло машины за школьной калиткой. Александр Борисович специально взял у Филиппа его неприметную, не бросающуюся в глаза «девятку». И сам сидел, держа фотоаппарат в руках и «щелкая» через слегка приспущенное боковое стекло тех, кого называла ему девочка. И одновременно тщательно соблюдал на листочке очередность фамилий мальчишек. А думал о своем. Ну, прямо как Юлий Цезарь.

А почему размышлял именно о девочке, невольно раскрывавшей сейчас перед ним качества своего характера, это и самому показалось интересным. Нинка, конечно, постарше — на год с небольшим. И взрослее, естественно. Причины понятны. А Люся еще кажется ребенком, но с одним уже явным и потому удивительным качеством: она не видела ни в ком из тех, что прошли в калитку, ни одного человека, о котором захотела бы сказать что-то плохое. Просто поразительно. И это в сегодняшнем-то мире!

Володька Прохоров. Дурачок, но очень милый. Легко поддается чужому влиянию и может совершить глупость. Нет, не зло, на это он не способен. Просто похулиганить. Он говорит: это у меня башня едет.

Коля Машинский. Умный, много времени проводит в интернете. А дома еще и большая, от деда, библиотека. Бывает, пошумит, даже подерется, но без злобы, девочек никогда не обижает. В классе самый справедливый. Его слушаются.

А вон — Платошка Базыкин. Тупой, как пробка. Но это он так представляется, чтоб учителя верили и не приставали к нему. А сам умный, только учиться не любит. Его страсть — мотоциклы, и в них он разбирается, как настоящий мастер. Но отец его давит. Вот и приходится ему изображать «крутого». И Париж ему нужен, как козе баян. Он сам так и сказал однажды. Это его отец заставляет, из престижа!

А это прошел Хавский Толя. У него мать — уборщица в школе. Он стесняется, говорит с ней грубо, а сам, наверное, переживает, потому что Люся видела, как он зимой, по вечерам, когда мать заканчивала работу, прибегал за ней, чтобы проводить домой. И не такой он уж злой и грубый, как хочет казаться.

Генка Панкратьев. У него отец — большой начальник, на машине в младших классах привозил сына в школу, а тут идти — два квартала. Вот он и был такой — до восьмого класса. А сейчас изменился, нормальный стал, чего попросишь, поможет.

И вот так — фактически обо всех. Так кто же тогда обещал ей «башку проломить»? Хорошие мальчики? Или она совершенно зря рассчитывает на то, что все они нормальные и по-доброму к девочкам относятся? Не мало ли этого для более справедливых оценок своих одноклассников? Люся настаивала, что нет, достаточно. А кто избить обещал, она и сама не знает, говорили по телефону, голос изменили специально. Что же касается одноклассников, то они, в общем-то, напрямую ей не угрожали, это больше мамины страхи. А разговоры на эту тему были. Какие? Надо вспомнить…

Но вспомнилось Люсе немногое, и в том же, позитивном плане.

«Справедливый» Коля Машинский, это уже после Люсиного разговора в кабинете директрисы, когда та на нее давила, чтоб отказалась от приглашения во Францию, сказал ей по-приятельски, без всяких задних мыслей:

— Люська, слышь, ты бы не брыкалась, что ли? Чего тебе эта Сорбонна? Ты ж толковая девчонка, и голова у тебя на месте. Все, что тебе в том колледже скажут, ты выучишь здесь и сама. Еще и умней будешь. А Платошкин папаша жить тебе нормально не даст. Он не понимает, что деньги — это не все в жизни.

— Ты со мной говоришь, как с ребенком, — возразила ему Люся.

— Угадала. И оставайся такой подольше. Не спорь, откажись, в жизни есть и еще будут у тебя вещи и события гораздо важнее. И ты сумеешь им противостоять. Но только позже, а сейчас тебе никто не поможет. Крысова сильнее. Жизнь испоганит, как она это здорово умеет делать. Пожалей мать.

Крысовой ученики между собой называли директора школы Кросову Аллу Максимовну.

Вот такой был разговор.

— И что ты решила? — спросил Турецкий.

— Маму жалко, но мне хотелось бы побороться. Неужели Колька действительно прав, и надо подчиняться обстоятельствам?

— А другие ребята как смотрят на это дело?

— Хавка — слабый, и он на побегушках у Платошки. А тот и не замечает, что унижает приятеля. Так, в порядке вещей. Хавка первый и сказал, что у папаши Платошкиного полно приезжих всяких на стройках, которые и за небольшие деньги отлупят, кого им прикажут. Если не хуже. И не найти виноватых, они все на одно лицо, особенно те, что из Средней Азии.

— Предупредил, значит?

— Ну… да, наверное.

— А ты?

— Я пока не отказалась.

— А другие ребята?

— Да все примерно одно и то же говорят. Предостерегают. Сами, конечно, не угрожают, им-то незачем, все равно не светит, но намекают, что бывает с теми, кто упрямится и не слушает сильных. Противно, дядя Саша.

— Ну, о предложении Базыкина-старшего, чтобы ты притворилась больной, а он якобы оплатит твое лечение, я уже слышал. Оно исходило от кого конкретно?

— Классная мне предлагала. Говорила, будут большие деньги, но сумму не называла.

— А ты согласилась бы, если б знала, что сумма действительно большая?

— Дядя Саша, а почему у нас все должно обязательно продаваться? Сколько можно?

— Согласен с тобой. А эта классная ваша, она как, ничего тетка? Или вы ее не любите? В смысле, не уважаете?

— Да она сама-то как раз ничего. Не злая. Только боится всего. Крысова у нас на дух не принимает самостоятельно мыслящих. А у Гориной — двое детей. И она без мужа. Поневоле, наверное, приходится слушаться.

Турецкий удивлялся точным выводам этой девочки. Мировая девчонка, что говорить? Он там, у матери, еще при первой встрече, так Люсе и сказал. Ты — мировая девчонка и постарайся оставаться ею столько, сколько можешь. А получилось прямо по Кольке-«справедливому». Значит, не один он так думает…

— Люсь, а тебе было бы очень обидно, если бы вместо тебя поехал Платон Базыкин?

— Вот если б Коля, я бы и не возражала. Или Генка, у него хорошие языковые данные. Только Генкин отец и сам может его отправить куда угодно, в любой колледж. А Платошке-то — зачем? Это же бред! Не станет он там учиться. Там же именно учиться надо. Или унесется, сломя голову, чтоб только подальше от папаши своего крутого! Да у нас же все знают об этом, дядя Саша. А он мечтает поступить на подготовительные курсы при МАДИ. Поэтому я и считаю, что все угрозы в мой адрес — это чья-то бредовая выдумка. Ну, пусть попугают, если им нравится. Не станут же убивать из-за этого?

«Ах, девочка, девочка… — огорченно думал Турецкий. — Как для тебя все ясно и просто! Кабы мне твою уверенность… Нет, тут далеко не все так примитивно, как тебе кажется… А за что убивают у нас, дай тебе Бог узнать как можно позже. И не на примерах твоих близких…»

— Меня другое очень беспокоит, дядя Саша…

— Что именно?

— Я за маму свою боюсь.

— Это почему же? Разве есть причины?

Турецкий предполагал, о чем может подумать девочка, но хотел услышать это от нее самой: головка-то у нее «варит» в правильном направлении. Однако он уже замечал, что, высказывая свое мнение по поводу тех или иных событий, она невольно упускает то, что представляется ей как будто неважным. Не понимая в силу своего не столь уж и великого возраста, ну, и жизненного опыта, естественно, что в отдельных, якобы незначительных мелочах и может гнездиться главная для нее опасность. Которая внешне вроде бы незаметна, но она-то есть, вот в чем беда…

— Не знаю, дядя Саша, явных причин вроде бы нет. Но у меня складывается такое ощущение из всех разговоров вокруг Франции, что где-то этот вопрос уже решен, а мое несогласие — это мелкое препятствие, которое легко отодвинуть в сторону.

— Это каким же образом? И где решили твой вопрос? Что тебе известно?

— Да в окружном департаменте и решили… Там же Базыкин — свой человек. Все эти реконструкции и ремонты вне всяких очередей — это его рук дело. И он считает, что все теперь ему прочно обязаны. А тут какая-то сопля, — она усмехнулась, — его не слушается! Прохор, ну, Володька наш, так и сказал: «Подотрут тобой, Маха, и оглянуться не успеешь. А тебе это сильно надо? Напрягает, что ли?»

— Ну, Прохор — мне понятно, это хулиган Прохоров, да? А Маха?

— Так я же — Махоткина. А Маха — короче.

— Ну, что ж, я смотрю, хорошие у тебя друзья: все предостерегают, а вот помочь что-то никто не торопится?

— А что они могут и зачем им, дядя Саша? По логике вещей они правы. Да и какая от них помощь? Я за маму боюсь.

— Ты это уже говорила. Но — почему? В чем причина? Сильно волноваться будет? Со здоровьем у нее плохо?

— Нет, тут другое… Не знаю, может, я все насочиняла — у меня есть такая манера: выдавать придуманное за действительное.

— Интересно. Так что?

Турецкий почувствовал, что, возможно, сейчас и должно прозвучать то самое главное, о чем девочка не решалась до сих пор говорить. Тем более дома, при матери.

— Ну, сами представьте, — рассудительным тоном взрослой женщины заговорила Люся, — после всех явных и мнимых угроз, после предупреждений Крысовой и классной, разве решится кто-то… к примеру, избить меня? Чтоб я потом долго лечилась и никуда не могла уехать? Всем же сразу станет понятно, от кого исходили угрозы, правда? И кто организовал это дело, кто в нем заинтересован. А это, вы сами говорите, уголовное преступление. Так захочет ли рисковать Базыкин своей репутацией до такой степени? Известно ведь уже и в департаменте, и у нас в школе, чего он добивается! Нет, я уверена, меня трогать не станут. И мстить будут не мне, а маме, вот кому. Дядя Саша, я и кино смотрю, и в телеке видела, и представляю себе, как нечаянно какая-нибудь машина вдруг сбивает человека, от которого хотят избавиться. Вы и сами, наверное, знаете. И тогда вопрос с моей поездкой будет решен в один миг и окончательно. Если с мамой случится даже небольшое несчастье, если она пострадает, пусть и несильно, я же никуда не поеду. Это понятно даже Платошке! Я останусь с мамой, и ее ни за что не брошу. А они наверняка об этом знают.

«А девочка-то мудрей, чем я думал, — сказал себе Александр Борисович, стараясь оставаться спокойным и не высказывать своего восхищения. — Ах, молодчина! Ведь она же абсолютно права…»

— С мамой говорила об этом?

— Боюсь…

— Но почему?! — вот этого уж никак не мог понять Александр Борисович.

— Если я вам скажу, что моя мама излишне доброжелательна к людям, причем ко всем, вы мне поверите?

— Не знаю, возможно… Но у меня как-то не создалось такого впечатления.

— Вот-вот, она умеет обманывать. Делает вид, а сама вздрагивает каждый раз от страха, чтоб о ней не подумали, будто она кому-то может не поверить. Или настоять на своем. Или поругаться, что уже совсем невероятно. Не говоря о том, чтобы причинить какой-нибудь вред. Она у меня не от мира сего, дядя Саша. Вот такая уродилась, понимаете? Добрая, умная, доверчивая… А вспылить она может только на меня, потому что я до сих пор для нее — ребенок, который ничего не понимает в жизни. И я действительно так и не могу представить себе, что ее подвигло разрешить мне самостоятельную поездку во Францию? И не на день, не на месяц, а на целый год! Это просто невероятно… По-моему, она сама уже испугалась своего решения и будет делать все, чтобы я никуда не уехала. Тем более, когда еще и угрозы со всех сторон. Ну, вот такая она у меня. После смерти папы она стала совсем беспомощной. Хотя они много ссорились, я знаю. Несколько раз расходились, пока окончательно не порвали отношений. Это все происходило из-за его неудач в последнее время, он сильно переживал, стал выпивать, чтоб заглушить, наверное, свой стыд перед нами. Но мы его старались понять, мама утешала, а он кричал. А когда я защищала маму, он срывал злость на мне. И тут мама не выдерживала… Это был какой-то заколдованный, нескончаемый круг, дядя Саша. И в конце концов оказалось, что для папы наше сочувствие было больше ядом, чем надеждой на спасение. Но он был все-таки жив, пусть находился и не с нами. И не появлялся, и почти не звонил, никем из нас не интересовался. Но само его присутствие в этой жизни маму, очевидно, вполне устраивало. Вам трудно, наверное, понять, да? Мне и самой очень нелегко было, пока я не разобралась, что к чему, — с грустинкой в голосе как бы подвела она итог.

Турецкий не мог поверить, что слышит подобный вывод, в сущности, еще от ребенка. Вот уж, что действительно невероятно…

— А знаешь, Люсенька, — он внимательно посмотрел на девочку, чтобы не упустить из внимания возможную ее реакцию, — мне почему-то не показалось, что мама твоя такая уж слабая женщина. Тебе, конечно, виднее, ты постоянно за ней наблюдаешь. Но мне она беспомощной совсем не кажется. Наоборот, по-моему, она как-то даже нарочито собранно держится. Или я ошибаюсь?

— Думаю, что нет.

— Но тогда чем же объяснить такое противоречие?

— А это она с вами, дядя Саша. Вы человек новый, вот она и концентрирует свое внимание, чтобы не выглядеть совсем уж беспомощной в ваших глазах. Она ж вот так, близко, почти не сходится с людьми. А вы, как я вижу, пришлись ей по душе. Сумели установить душевный контакт. Потому она и хочет казаться перед вами решительной и мужественной. Но долго не сумеет, уж природа возьмет свое, и мама вернется в обычное состояние. Опять начнет ходить через калитку. А вы и сами очень скоро заметите в глазах ее полнейшую растерянность и беззащитность… Ну, прямо такая растеряха беспомощная, что просто ужас!

— Да-а? — с некоторым сомнением протянул Александр Борисович, тщательно скрыв ухмылку.

Чего-то ему не верилось. Да и порядок в квартире у «растеряхи» был почти идеальный — для ее жизненных условий. И все — чинно, как говорится, и благородно. Но это — совсем другое. А из собственного опыта уж он-то отлично знал, какие чувства испытывает мужчина, когда женщина, которую все считают беззащитной, растерянной и беспомощной, вдруг вспыхивает в его объятьях ярчайшим пламенем и творит, казалось бы, ну, совершенно невероятное… уму непостижимое.

— Интересно… Но ведь она же преподаватель. Да и философия — наука непростая, не каждому по сердцу. И как же с таким характером Дина Петровна справляется со студентами? Уж мне-то точно, а тебе, я думаю, тоже, хотя бы и отчасти, известно, что это за публика?

— Они ее обожают.

— Да-а-а?! — снова, но уже с изумлением протянул Турецкий. — А причина?

— Мама охотно вникает в их проблемы, искренне сочувствует и никогда не ставит плохих оценок. А они, тем не менее, стараются не пропускать ее «пар». Без острой необходимости. Которая ей всегда так понятна, улавливаете? — улыбнулась Люся.

— Фантастика… — пробормотал Александр Борисович.

— Все это было бы хорошо, дядя Саша, но я не знаю, как она здесь будет одна, без меня. Если я уеду. Понимаете, именно этот вопрос сейчас и является для меня самым главным. А остальное — решаемо, как смешно сказал вчера Филипп Кузьмич. Он, правда, такой сильный, что может одним пальцем человека покалечить?

— Только не проси его показать, — засмеялся Турецкий.

— Почему? Он неправду сказал?

— Нет, дорогая моя, просто мне хотелось бы надеяться, что ты — не столь кровожадна.

— Да, тут задумаешься… — Люся засмеялась, а потом медленно, с сомнением покачала головой.

Они еще немного поговорили, а время, между тем, подводило собеседников к началу школьных занятий. И как ни жаль было прерывать эту своеобразную исповедь Люси, разговор надо было заканчивать. Александр Борисович сказал, что проедет немного вперед, чтоб не «отсвечивать» тут, напротив калитки, за которой наверняка наблюдает охранная камера слежения. Там, немного подальше, Люся выйдет из машины и вернется к школе. А в конце занятий за ней подъедет Филипп Кузьмич. Наверное, на этой же машине. Но Люсе обращать на него внимание не следует. Он сам знает, что надо делать. А вот что касается ее соображений относительно мамы, то за это Александр Борисович просто обязан объявить девочке особую личную благодарность. И, разумеется, теперь за Диной Петровной он будет лично смотреть, чтобы ненароком чего-нибудь, в самом деле, не произошло.

— Дядя Саша, я вас очень прошу, ладно? А то она у меня такая беспечная! Вечно под удар лезет. Думает, если на асфальте зебра, то все водители обязаны тормозить, и не смотрит по сторонам…

Тоже, между прочим, ценное наблюдение.

— Ну, беги, и за маму не волнуйся, — с улыбкой сказал Люсе Турецкий и добавил самому себе: «Теперь я буду волноваться…»

Александр Борисович проследил в зеркальце заднего обзора, как Люся дошла до калитки, повернула на школьный двор, и успокоился. Мысленно пробежал основные моменты беседы с девочкой, еще раз подивился точности и «взрослости» ее оценок. Одна ему очень понравилась — касательно калитки. Это когда Люся обмолвилась, что скоро у мамы все вернется на круги свои, и она снова начнет ходить через калитку. Он не понял смысла фразы, и девочка пояснила, что так она обычно определяет для себя мамино душевное состояние. А суть вот в чем.

— Представьте себе, дядя Саша, что перед вами длинный и высокий забор. В нем — дыра, и через нее ходят люди. Даже тропинку давно уже протоптали. А калитка в заборе, где проходит асфальтированная дорожка, на целый квартал дальше. Увидели? — и когда он кивнул, выдала: — Так вот, мама в любой ситуации будет ходить только через калитку. А если она полезла, как все, в дыру, значит, у нее в голове временно завелись тараканы. Но это — ненадолго. Тараканы скоро уйдут, и мама отправится «правильным путем»! Теперь понятно?

— Еще как!

«Поразительная вещь, — думал он, — можно шутить, хохотать, изумляться, но… не любить таких женщин просто нельзя!.. Что ж ты, Володька… сукин сын?! Грех, говорят, так-то о покойном… А что делать прикажешь?… Неудачник! Страшное слово. И тем оно страшнее, когда ты убежденно оцениваешь им себя, подводишь итог и ставишь точку. Вот и приходится потом посторонним людям заботиться о самом твоем дорогом. О самом бесценном…»

Турецкий тронул машину и свернул за угол школьной ограды, чтобы вообще убраться с глаз школьной охраны. Сейчас сюда подъедет на машине Александра Борисовича Филипп Агеев, и они поменяются автомобилями. Тут же, в бардачке у Фили, смонтировано прослушивающее устройство, а микрофончик — в сумке у Люси. Тоже целая история, пока удалось ее убедить, что ни одно услышанное слово не будет употреблено во зло, и она согласилась. Да, принципы… Нет слов, мировая девчонка! А по поводу ее проницательности, точности характеристик и говорить не приходится. Дочь преподавательницы философии? Вот уж воистину! И она действительно, по-настоящему, без всяких соплей, любит свою мать. Ну, как же им не помочь?!

Тут, пожалуй, наиболее сложный и ответственный момент наступит тогда, когда возникнет острейшая необходимость убеждать Ирку в том, что данное дело являет собой самый натуральный альтруизм в идеально чистом его виде. И ничто иное.

А вот как объяснить? Значит, загодя надо готовиться, Александр Борисович, чтоб очередная и вполне ожидаемая гроза не застала тебя врасплох…

Глава одиннадцатая

ХОЛОДНЫЙ ДУШ

Вид у Антона Плетнева, когда он с утра явился в агентство, был явно утомленный, о чем свидетельствовал несколько воспаленный блеск глаз, нехарактерные, замедленные движения, некая общая помятость, но, в общем, было видно, что он доволен, как всякий сытый, ленивый котяра. На этом факте не преминул поставить акцент Турецкий, знавший причину заметных изменений во внешности приятеля и коллеги, но не с ехидством, а просто так, констатируя очевидное. Но Антон, вопреки ожиданию, набычился: знать, не понравилось. С чего бы это? Уже успели поссориться, что ли?

Турецкому, разумеется, хватило такта спросить об этом не при всех — имелась в виду только вездесущая Алевтина Григорьевна, — а лишь когда Всеволод Михайлович вызвал Альку к себе в кабинет, где у него сидел первый утренний посетитель. Наверное, им там какие-нибудь сведения понадобились, и она на короткое время исчезла.

— Ну так чего? — и не пытаясь сдержать ухмылки, спросил Александр Борисович.

— Да ничего? Откуда ты взял, будто что-то не так?

— А ты чего, не умывался, что ли? — не отставал Турецкий.

— Сашка, кончай, ну тебя к черту! — едва не взорвался Плетнев.

— И руки мыл? — не отставал Турецкий, но увидел, как вспыхнули глаза Антона, и демонстративно зажал себе рот ладонью.

— Эй, народ, не мешайте, — басом прогудел Володя Демидов, который сверял со Щербаком какие-то документы. — Девушку с пути истинного сбиваете. Постесняйтесь!

— Какая девушка? Где? — почти хором откликнулись Плетнев с Турецким и уставились на коллег.

— О! — поднял указательный палец Щербак. — У голодной куме одно на уме! Идите на улице покурите, вам же есть, о чем поговорить? Обменяйтесь взаимными впечатлениями, что ли…

— Ну, контора! Все про все знают! Интересно, кто продал, Филя наверняка?

Общий смех снял назревавшее было напряжение у Антона.

— Ну чего ты дурью маешься, Сашка? — тем не менее пробурчал он, выходя за Турецким на улицу и доставая сигареты.

— Какая ж дурь? Должен ведь я как-то внятно объяснить Ирке, почему у Васьки такой беспутный папаша? Она поинтересуется, а что я ей скажу? Нет, у меня, конечно, есть некоторые варианты объяснений, но… вряд ли они устроят… самого папашу. Так что давай, колись, добрый молодец, много ли дров нарубил — в общих чертах, ибо деталями не интересуюсь.

— Да ладно тебе, — сыто отмахнулся Плетнев и добавил с теплотой в голосе: — Хорошая женщина, Сашка…

— Ну и слава Богу. А количество этих самых… ваших, кинутых… мне знать незачем, — небрежно бросил Турецкий.

— Спасибо, добрый барин, — низко поклонился Антон. — А я уж подумал было, что придется подробный отчет писать, где, когда, в котором часу… Уважил!

— Да, уважил. Пока. А будешь острить, заставлю ведь и писать. А ты как думал? Он, значит, будет по ночам по бабам бегать, а я с его сыном задачки решать? Он будет, понимаешь, кайф получать, а моя бедная супруга — к директору бегать и оплачивать разбитое в школьном сортире стекло, да? Смотри-ка, а он — у-умный! Ну, ладно уж, в кои-то веки повезло нашему мальчонке… фиг с тобой. Скажи лучше, чем у вас там вчера закончилось?

— Чем-чем! Неужели непонятно? — Плетнев даже руками развел.

— Погоди, — спокойно сказал Турецкий, — ты про что? Про Светлану, да?

Антон кивнул.

— Хорошая реакция, но, как говорят киношные американцы, неправильный ответ. А я — про доллары и про тех «кидал». Ты можешь, наконец, освободить свою башку от бурных ночных эмоций? Или на сегодня у тебя… ну, как ты показываешь? Пых — и с копыт?

— Прости, ради Бога, — рассмеялся Плетнев. — И, правда, вроде что-то с катушками, ну, съехало маленько… К сожалению, не все нормально закончилось…

И Плетнев достаточно подробно рассказал Турецкому о том, как он нашел «кидал», как разобрался с ними, ну, и о благополучном завершении акции. Это уже у посредника, что с лекарствами работает, и в больнице. А операция, судя по всему, будет после обеда или завтра с утра, сегодня парень на лекарствах. Специально заезжали, в смысле, он завез Светлану и сам поинтересовался. Доктор сказал, что надеется на положительный результат. И на том спасибо. А в конце Антон рассказал о потерянном удостоверении.

Турецкий прямо клещом в него впился: давай со всеми деталями — где, что, как и когда? И Плетнев повторил, вспоминая последовательность всех своих дел. Вспомнил и о черной «девятке», что преследовала его, а потом отстала.

— Точно отстала?

— Саш, ну, я смотрел, вроде не было. Да и какой смысл?

— Вот ни хрена ты, Антоша, все-таки не сыщик. Как можно быть таким беспечным? А насчет того, какой смысл, это мы обычно узнаем тогда, когда, как правило, бывает поздно думать, потому что поезд уже ушел, и соображать следовало раньше. «Ксива» это твоя — чушь, конечно, но фамилия-то там подлинная и фото — тоже. Найдется какой-нибудь сукин сын и так обыграет, что мало не покажется. Это ж чистая фальшивка! Девиц своих не расспрашивал? Не вертелся ли там кто-то, на кого они могли не обратить внимания?

— Спрашивал, нет, говорят…

Антон снова почувствовал гнетущее беспокойство, которое он еще вчера пробовал «утопить» в себе более приятными делами и заботами. Казалось бы, ничего страшного, но Сашка-то беспокоится. А не нарочно ли он так нагнетает? Антон пытливо вслушивался в то, что говорил Турецкий, и видел только действительное беспокойство, без розыгрыша, хотя он большой любитель по этой части.

— Ну, ладно, — как бы подвел итог Турецкий. — Я тебе вот что посоветую сделать. Знаешь, как говорится, на всякий пожарный… Пойдем обратно, ты ни с кем, кроме Севы, эти вопросы больше пока не обсуждай. Не потому что кто-то трепаться начнет направо и налево, а просто, как в известном анекдоте армянского радио, советами замучают. Мы, как я понимаю, заниматься «кидалами» и прочими аферистами из обменников не будем. Заказчиков не найдется. А этот твой Вартан…

— Вахтанг, Саша.

— Один черт!

— А почему — мой?

— Ну, хорошо, общий, не придирайся к словам. Он наверняка «держит» обменники по согласованию с компетентными господами. И мы до него просто не дотянемся. Поэтому всю ту версию, что изложили тебе братья Акимовы, в свою очередь, изложи подробнейшим образом в заявлении на имя начальника МУРа. Сева ему лично передаст, а не по службе. А хочешь, и я могу. МУРу в заявлении от пострадавшего нет острой нужды: есть — хорошо, нет — ничего страшного, достаточно агентурных данных, которые не раскрываются для широкой общественности в лице господ, «крышующих» нашего с тобой Вахтанга, понимаешь? Вот и ладушки. И сделай это прямо сейчас, чтоб сегодня и передать, нечего тянуть. Ну, и водительское удостоверение — тоже. Этот твой хмырь, можешь быть уверен, не поверил тебе, что ты вернешь ему права. Он не такой осел, чтобы поверить в честного «следака» из прокуратуры. И твоей вины в этом нет. А вот по поводу твоей «ксивы»?…

— Погоди, Саш, давай с одним закончим? Я бы хотел, чтобы и Сева тоже, ну, как директор… чтоб не через голову, что ли?

— А, ты вон о чем? Да ради Бога, хочешь терять время, повтори и ему. Но только я уверен, он тебе ничего нового не скажет. Напиши и дай прочитать готовое — лучше будет. И вообще, запомни на будущее одно канцелярское правило: не заставляй начальство думать за тебя. Приходи с готовым решением, а еще лучше — с готовым текстом такого решения, и предлагай как один из возможных вариантов для обсуждения. С формулировкой: «Хотелось бы услышать ваше мнение». И всегда будешь в выигрыше. Это тебе задачка на психологическую совместимость с начальником, понял? А по поводу своего удостоверения? Тоже изложи на отдельной бумажке. На Севино имя. И пусть у него пока хранится. На всякий случай. Проставь число, время, место. Ну, как обычно положено докладывать об утере документа. Представь себе, что мы их каждый день теряем, а? Если менты найдут, специально начнут тебя дергать. Ну, чтобы «пришить» к тебе другие, нераскрытые аферы. Ведь, в самом деле, может, ты специально этой фальшивкой пользовался? В корытсных целях? Они ж обожают такие формулировки. А так ты уже знаешь, как с ними объясняться. И начальство твое — в курсе. В случае чего, поддержит, защитит. Понял?

— Понял, — хмуро ответил Плетнев.

— Не вижу радости, с которой ты сегодня прибыл.

— Кстати, по поводу радости… Саш, я не знаю, что делать.

— В смысле?

— Ну… короче, кажется, запала она в душу.

— Так — кажется или запала?

— Да запала! — нервно воскликнул Плетнев. — Не понимаешь, что ли? Тут — Васька, а там — больной парень, двенадцать ему. Она говорит, что, наконец, себя женщиной, человеком почувствовала. Ожила… ну и все такое.

— Ты-то как считаешь, может быть у вас серьезно?

— Хотелось бы. Но, сам понимаешь, пока одни эмоции. Слишком все получилось стремительно и неожиданно. И тысяча разных проблем… в общем, даже не знаю…

— Так чего, не знаю? Разобраться надо. Кто за тебя-то решать станет? Васька, что ли? Нет же… А кстати, насчет Васьки. Я думаю, ничего страшного не случится, если он у нас недельку-другую побудет. Будем условно считать — для него, что ты — в командировке. Мне он спать не мешает, а я дома только сплю. Советы о том, чтобы Ирка вышла за тебя замуж, а со мной развелась, я думаю, он больше давать не будет — вроде, поумнел с лета. Ирке заботы о нем не мешают, скорей наоборот. Так что ничего особо и не изменится. А ты на время обретешь необходимую тебе свободу… сновидений.

— А это при чем? — опешил Антон.

— Ни причем, — без тени юмора ответил Турецкий. — Это в дни моей университетской молодости говорили, что если у нас в стране и поднимется волна протеста, то демонстрации трудящихся пройдут под общим лозунгом «Свобода сновидений!». Помнишь, может быть? Мы ж ходили все — «Свободу Манолису Глезосу!», «Свободу Луису Корвалану!», еще там кому-то… Я уж забыл, за кого мы активно боролись. Опять же, чего-то просили для Анжелы Дэвис. Там еще был какой-то профессиональный нищий у Капитолия. О себе некогда было думать… Опять же, и Афган подступал — с ножом к горлу…

— Смешно, — мрачно кивнул Антон. Эта тема и у него вызывала забытые болезненные ощущения. Но это — давнее прошлое. А вот напоминание о Васькином выступлении было прямо ножом у горла, то есть очень неприятным.

Еще летом в Новороссийске, где они с Турецким расследовали обстоятельства теракта на местной электростанции, Васька, которого привезла на юг, к Плетневу, Ирина, неожиданно выкинул такой номер. Решил навести порядок в семье Турецких, а заодно и обрести мать для себя в лице тети Иры, в которую он был, естественно, влюблен. Та ж с ним возилась с утра до вечера и все позволяла, чего бы ему ни захотелось. Вот и обнаглел шкет. А результатом этого было то, что Плетнев с Турецким неделю не разговаривали, и даже крепко запили, пока общие дела не заставили помириться. Ирина поссорилась с мужем и умчалась с Васькой в Москву. А Сашка встретил женщину и закрутил с ней самый настоящий роман. Или там все наоборот получилось? Сперва он закрутил, а потом уж и Ирина умчалась? Да разве теперь в этом дело? Просто начался полный разброд, который, слава Богу, завершился к концу лета относительным миром и согласием с семействе Турецких.

Нет, конечно, напоминание о Ваське было сделано не случайно, уж это Антону было ясно. Сознавал он и то, что Саша, как мужик, прекрасно его понимал, сам, мол, не безгрешен, влюбчив, — что говорить! Но отчетливо просматривался и намек: ты, Антон, поступай, как знаешь, но старайся, чтоб все было по уму — не наглей, не вешай на других свои заботы и, вообще, будь мужиком. Сам отвечай за свои поступки. Нет, оно все правильно…

А по идее, надо поехать сейчас в эту клинику и поддержать Светку морально: ей сейчас такая поддержка очень важна.

Поглядывая на Плетнева, Турецкий видел, что тот сейчас не здесь, не в агентстве, — в другом месте блуждали его мысли, там. Где ему, определенно, медом намазано.

— Я бы все-таки написал… на твоем месте, — с мягким юмором напомнил Александр Борисович.

— А?… Ну, конечно, ага, сейчас сделаю… — но думал он о другом.

Ну, вот, все признаки известной болезни — налицо, мог с уверенностью констатировать Турецкий. Интересно, а с чего обычно у мужиков начинается любовная лихорадка? С постели или с гипертрофированной заботы, с непреодолимого желания немедленно, очертя голову, кидаться на помощь? Он не ответил себе на этот вопрос, потому что перед глазами привычно уже возникла Дина. Это понятно, все время приходится думать о ней… Нет, ни о какой любви тут и речи пока не идет, скорее, желание помочь — такое естественное у нормальных людей. Надо просто отмахнуться от глупостей и заняться конкретным делом. А оно заключалось в том, чтобы добиться реальной помощи от Питера Реддвея.

И Турецкий взялся за телефон, чтобы напомнить старине Питу о необходимости установления скорейшего контакта с Марго. Разумеется, Дина нуждалась в помощи… в его заботе, — кто ж еще, если не он? Но вот была ли забота, как таковая, его главной целью или же только средством для достижения этой цели на такой непростой вопрос Александру Борисовичу, видимо, еще предстояло ответить. И время на это тоже имелось…

Антон создал-таки «исторический трактат», как выразился Турецкий, внимательно прочитав две с половиной страницы. И подвел итог часовым стараниям сыщика, исправив предварительно три грамматических ошибки. Это не произвело на Плетнева ни малейшего впечатления.

— Ладно, оставляй и отваливай. На большее ты все равно не способен.

И Плетнев охотно, если не сказать — радостно, именно отвалил. Прямо в клинику, где с утра находилась Светлана, ожидавшая, когда доктор начнет операцию по переливанию от донора костного мозга. Выражение «стернальная пункция» ее откровенно страшило. И когда в разговорах с хирургом Сергеем Александровичем заходила речь о химиотерапии и введении стволовых клеток, о специальном доноре, она боялась упасть в обморок, хотя и считала себя достаточно сильной женщиной. Ну, все она понимает, однако медицина, все эти страшные длинные иглы, видимо, не для нее…

Она и Антону пожаловалась на эту свою слабость, а он стал ее утешать, даже попытался рассказать о собственных боевых эпизодах в особой группе спецназа, осуществлявшей братскую помощь в Анголе. Вот уж где врачам-то было бы раздолье, окажись спецназовцы послабее духом и здоровьем! Он-то хотел показать ей, что ничего страшного в медицинских делах, в принципе, нет, а оказалось, еще больше напугал. И пришлось активно разогревать дрожавшее, словно в сильном ознобе, ее ладное и податливое тело. И уж так разогрел, что и сам остановиться не мог, пока она умолять не начала, чтоб пожалел ее и сделал передышку, а то уж и сил никаких больше не осталось. Но он-то почувствовал, что Светка лукавила, просто растягивала наслаждение. Соскучилась баба по настоящей мужской ласке…

И опять: расскажи про себя, хочу все про тебя знать… А как слушала! Давно не встречал Антон такой благодарной и внимательной слушательницы. И он, не мудрствуя, что называется, лукаво, выложил ей всю свою подноготную. Про жену любимую и малолетнего сына. Про то, как ее изнасиловали и зарезали двое молодых подонков. Про то, как, вернувшись из «фронтовой» загранкомандировки, он узнал, что убийц-то нашли, да вот с доказательствами у следствия оказалось почему-то туго. И тогда он сам и бесспорные доказательства нашел, и правосудие осуществил лично. И за свои зверские — так квалифицировали его приговор насильникам и убийцам — действия должен был он получить бесконечный срок. Суд вынес свой приговор, но вмешался Сашка Турецкий, в чьи руки попало дело по протесту адвоката, и Антона отправили вместо колонии строгого режима в психиатрическую клинику. Сами же утверждали в суде, господа, что нормальный человек не может совершить столь зверского преступления! Только вот сына, которого по тому же решению суда лишили отца, отправили в детский дом. Но, в конце концов, справедливость, хоть и поздно, однако восторжествовала. Антона выпустили из клиники, даже сына помогли вернуть, восстановить отцовство. И живи теперь, Плетнев, как говорится, того же Сашку благодари, а все что-то не так. Вот ведь и женщины какие-то были, и привязанности, а любовь, такую, чтоб душу до конца выплеснуть, как отрезало… Пока ее не встретил, Светку… Ну, и что? И опять поцелуи взасос, до стона, до крика, до обморока…

И вдруг — внимательный, в упор, глубокий до черноты, взгляд Светланы, и ее почти надрывный шепот — из губ в губы:

— Я боюсь… Антошенька…

— Чего, моя хорошая? Что случилось?

— Не знаю… Я все время хочу тебе сказать…

— Ну, говори, я тебя слушаю… Ты думаешь, там, в больнице, что-то случилось? Но ведь мы звонили… нормально… все идет, как надо… доктор хороший, ты сама говорила.

— Нет, я не про больницу… я — про нас с тобой…

— А что у нас с тобой может быть, кроме…

— Вот и я про это… Если Игорек узнает про меня… про нас… я не знаю, что отвечу. Я одна у него, Антошенька! — почти со слезами выкрикнула она.

— И я у Васьки один. И что же теперь? Все бросить и отказаться? Но почему?

— Мне кажется, что я постоянно предаю Игорька. Он — там, а я — здесь… Ему очень больно, а я… исступленно купаюсь в твоих невероятно сладостных ласках… Разве так можно? Это же нечестно по отношению к нему, моему единственному!..

«О-о-о… — запоздало проклюнулось у Антона. — Так ведь можно довести себя и до полного сумасшествия…»

То, что у Светланы в характере заметно проглядывалась какая-то трудно объяснимая исступленность, это уже Антон замечал. Как и то, что она непонятным образом может неожиданно поддаться чьему-то, далеко не самому лучшему влиянию и занять «упертые», даже и неразумные позиции. Как это произошло, например, при обмене валюты. Элка же рассказывала, — сдвинуть было невозможно! Никакая логика не действовала! А он не поверил, решил, что та преувеличивает. Может, и из ревности, увидев, что Плетнев откровенно «положил глаз» на ее подругу.

А, оказывается, это в характере у Светки имеется какая-то «чертовщинка», с которой неизвестно, как и бороться. Но ведь, по большому счету, она, по-своему, права. С сыновьями-то, и в самом деле, никакой ясности. Как отреагирует на присутствие в его доме абсолютно чужого дяди Игорек, вернувшийся из больницы домой, — неизвестно. Ну а что Васька может выкинуть какой-нибудь очередной, чудовищный номер, об этом и говорить нечего. У него один идол в женском платье — тетя Ира. И что делать дальше? Уговаривать Ваську, объяснять ему, что у папы и у тети Иры с дядей Сашей — разные жизни? Что у них есть своя дочь, которая к Ваське отношения не имеет? А он ответит безапелляционно, что тетя Ира для него — родная, как он однажды уже выкинул, и ему плевать на каких-то девчонок. И что дальше? Ссориться? Запрещать встречаться с Турецкими? А как же неустойчивая психика ребенка? И «любимая» тетя Ира с ее воспитательными заморочками? Безвыходная ситуация…

Посоветоваться бы с кем-нибудь, так нет же подходящего психолога, — только та же тетя Ира!

А Светлана, вцепившись в него руками и ногами, прижимаясь раскаленным телом и обцеловывая любимого Антошеньку, рыдала у него под мышкой, как обиженная девчонка, которой отказали — нет, не в излишнем лакомстве, не в каком-то ее капризе, а в жизненно важном и единственном желании, имевшем для нее первостепенное значение. И сердце разрывалось от жалости к ней, от нежности, от невозможности сложить из собственных ладоней удобное, уютное гнездышко, где бы она могла устроиться и быть счастливой, ласковой и тихой. И ясным, открытым взглядом смотрела бы на него, и дети их смеялись бы от радости… Ну почему же невозможно?! А мы разве пробовали?!

Хороший вопрос, да только как его задать? Можно подумать, что готовое решение уже есть, и осталось только… рискнуть? А готова ли Светлана к риску? И не много ли окажется на одну голову?…

Плетнев нашел Светлану, сидящую в небольшом, круглом зальчике, в конце длинного коридора, на коротком кожаном диване, обтянутом чехлом. Напряженно глядя за окно, за которым ничего не было видно, кроме стены соседнего корпуса, она о чем-то сосредоточенно думала. И когда подошел Антон, не подвинулась, не предложила присесть рядом, а посмотрела, словно на постороннего, и отвернулась к окну.

Вот это ее странное состояние очень беспокоило Антона. После всех ночных стонов и воплей, клятв и слез, она вдруг странно и, главное, быстро успокоилась и даже отвечать на его вопросы начала односложно: да… нет… Сломалось что-то? Или решение какое-то чрезвычайно важное для себя приняла, а теперь пытается ему соответствовать? То есть, по поводу решения, конечно, можно было догадаться, хотя очень этого не хотелось. Но Плетнев понимал, что, если Светка снова закусила удила, холодного душа ему не избежать.

Однако простились тепло и ласково. Она так нежно и благодарно прильнула к нему, что у Плетнева едва хватило сил сдержать себя и не показать этой страстной женщине, «кто в доме хозяин» — по известному анекдоту… Сдержался, разумеется, но надежда в сердце вспыхнула: чем черт ни шутит, а ну, как найдено правильное решение?

А сейчас подумал: уж не прощание ли с ним она там, в машине, устроила с ним?

— Как у них дела? — спросил, кивнув на белые двери, за которыми была, вероятно, операционная.

— Нормально, — спокойно ответила она. — Операция прошла, слава Богу…

— Долго длилась?

Светлана удивленно взглянула на него, даже плечами пожала.

— Нет, всего полчаса… Готовили пока… Она давно закончилась, Игорька отвезли в палату. Только сегодня посещение не рекомендуется. Завтра. Ты иди, ждать не надо.

Странно она говорила — ровным, но отрывистым голосом, без выражения.

— Так может быть, мне тебя подождать? — мягко спросил Антон.

— Нет. Не надо, — так же отрывисто ответила она. — Я доктора жду. Ты иди.

— Ну, хорошо, — задумчиво протянул он. — Я подожду тебя… там… внизу. Ладно?

Светлана снова удивленно посмотрела на него — снизу вверх, потом безразлично пожала плечами и сказала:

— А зачем?

— Ну, как же! — он опешил. — Ты же не на работу, наверное, поедешь? Домой? Так я специально освободился, чтобы это…

— Зря, мог бы спокойно себе работать… — И она отвернулась к окну.

«Вот идиотское положение! — думал Плетнев, в прямом смысле, не зная, что делать. — Что с ней происходит? Это ж просто разительные, неестественные изменения, так же не бывает!»

Но, видно, все-таки бывает… И он, неловко потоптавшись, повернулся и медленно пошел по коридору к выходу. Несколько раз обернулся, но Светлана и не думала глядеть в его сторону. И тогда он уселся в машину, открыл окна и стал упорно ждать. Ведь не станет же она беседовать с доктором до вечера! Наверняка домой поедет, от переживаний в себя приходить. Впрочем, возможно, и на работе своей захочет показаться, там ведь знают об операции, тоже, по-своему, волнуются.

Ждать, однако, пришлось недолго, не больше часа. И когда Светлана вышла из дверей клиники и, не глядя по сторонам, пошла к воротам, Плетнев дал пару коротких гудков, рассчитывая привлечь ее внимание. И она, вероятно, ждала подспудно, потому что резко вздрогнула, хотя в сигналах не было ничего необычного, и сразу посмотрела в его сторону. И остановилась. А он тронул машину и подъехал к ней почти вплотную.

Вышел из машины, обошел ее, открыл правую дверцу и сказал:

— Прости, я подумал, что, может быть, тебе…

Она кивнула и молча села в машину. Как в первый раз: спина прямая, сумка на коленях, сжатые пальцы — на ней. Он вернулся за руль и с ожиданием посмотрел на нее. Светлана молчала.

— Я хочу тебе сказать, Антон, — сухим тоном начала она и замолчала.

Плетнев почувствовал пахнувший от нее запашок коньяка. Понюхал, усмехнулся. Но она сразу напряглась и сказала с вызовом:

— Мы договорились с хирургом, если операция пройдет удачно, выпить по рюмке коньяка!

— Правильно, так всегда делают умные врачи.

— Ну, в общем… — решительно начала она, но Плетнев мягко остановил ее движением ладони:

— Света, я понимаю твое состояние. Точнее, пытаюсь понять. Операция прошла удачно, очень хорошо. Теперь начнется лечение. Это процесс длительный, тебе, наверное, и доктор сказал. Это я к тому, что время еще есть. У тебя. У нас. Может быть, ты все-таки не будешь торопиться и подумаешь, прежде чем рубить с плеча?

— Я уже подумала и хочу сказать тебе следующее. Антон, я безмерно благодарна тебе за то, что… в общем, что ты был в моей жизни.

— Значит, был…

— Да, Антоша, все проходит. Я, правда, была с тобой счастлива. По-настоящему. Сильно, горячо! Но…

— Я понимаю, сын. Но и счастье, Света, это не глазунья на раскаленной сковородке, чтоб и сытно, и горячо, и в один момент.

— Ты не хочешь меня понять! Я не могу принимать решения в ущерб сыну. А ради Игорька я пойду на все.

— А ты считаешь, что это именно так? Только, я думаю, на все, — он подчеркнул, — ходить, наверное, не надо, Света.

— Ты ничего не знаешь! У тебя тоже сын. Поэтому не будем спорить…

«Интересно, что я должен знать? — удивился Плетнев. — Что за тайны?»

— Ты обещал помочь с лекарством, Антон, — не поднимая глаз сказала она. — Не передумал?

— Обещал, значит, помогу.

— Сергей Александрович… это хирург, — поспешно добавила она, — сказал, что знает, о чем речь, он сказал, что напишет мне название. Его производят в Швейцарии и в небольших объемах, поэтому оно еще редкое и дорогое. Но мне все равно… это же для Игорька…

«Ах, вон, в чем дело! — кажется, дошло до него. — Лечащий доктор, коньячок…»

— Не объясняй, я ведь обещал тебе. Обратись к Элке, уж она-то всегда меня найдет, если понадобится срочно.

Светлана долгим взглядом посмотрела на него, опустила голову и сказала тихо:

— Я пойду, ладно? — и снова подняла уже умоляющие глаза.

— Давай уж довезу.

— Не надо! — вскрикнула она. — Зачем ты делаешь мне больно?!

— А-а, значит, все-таки больно… — Антон неопределенно пожал плечами и добавил: — Что ж, у тебя тоже есть мой телефон. Ты знаешь… звони…

Она молча распахнула дверь и выскочила из машины, будто за ней кто-то гнался. Плетнев посмотрел ей вслед и сказал себе: «Ну, что, отомстил?…» И так стало противно на душе — да что ж это делается, черт возьми?!

Перед глазами проплыло утонченное, болезненное лицо Игорька — то, с фотографии в гостиной у Светы… Потом откуда-то появилась разбойничья, хитрая физиономия Васьки, его прищуренные глаза… И нельзя было понять, что он выкинет через минуту. Но то, что выкинет, это несомненно. И тогда неизвестно откуда вдруг всплыла мелкая такая, подленькая мыслишка: «А ведь оно и к лучшему, а, Плетнев? Ну, славная была баба, так что их, мало на свете? А то новые заботы… проблемы… Тебе оно самому-то сильно надо?»…

Было жарко, но ветерок, проникавший в открытые окна машины, не охлаждал салона. А у Плетнева было такое ощущение, будто он стоял под ледяным душем и едва сдерживал себя, чтобы не вскрикнуть от пронзительного холода.

Глава двенадцатая

ИСПЫТАНИЕ НА ПРОЧНОСТЬ

Пока Люся была в школе, Филипп не «дергался», там ничего с ней не могло случиться. Но бывали ситуации, когда преступники находили возможность вызвать ученика, или ученицу, на улицу, и тогда начинались дела уже непредсказуемые. Способов вызвать было немало. Ну, к примеру, — «там от матери кто-то пришел». Или там — «ваша домработница зовет», — это если известно им о тете Маше Глебовой. Ну, и так далее. Чтоб этого не произошло, Филипп и дежурил в машине, поглядывая на выход из школы.

А еще он время от времени включал прослушивающую систему. Ничего необычного не было. Шли занятия, а девчоночьи разговоры на переменках Филя благородно отключал. Люся могла быть спокойна за свое реноме.

Когда школьные занятия закончились и Люся со своими подружками, как обычно, отправилась домой, Филя благоразумно не стал ей показываться на глаза: она должны была прочно усвоить, что ее охраняет невидимый телохранитель, и вести себя предельно естественно, без всякого внутреннего напряжения. А если б увидела, то и реакция могла стать соответствующей. Словом, действуем, как договорились.

Филипп знал, где девочка должна была остаться в одиночестве и, быстренько выскочив на Комсомольский проспект, прихватил с собой палочку — для конспирации, надел старенькую шляпу и пешком отправился ей навстречу.

По его расчетам Люся должна была уже выходить к проспекту, но ее не было. Филя ускорил шаг, перешел на бег и, сокращая путь, нырнул под арку большого дома. Во внутреннем дворе было много зелени, кривых асфальтированных дорожек между густыми кустами разросшейся сирени. Легко пробегая по одной из дорожек, Филипп услышал за стеной кустарника возбужденные голоса. Причем мужской голос говорил с явным азиатским акцентом. А девичий голос громко возражал, на что другой, мужской, уже без акцента, угрожающе рычал:

— Заткнись! Не ори, сучка!..

«А вот и мы!», — вмиг сообразил Филя и, обогнув кустарник, медленно, припадая на левую ногу и стуча по асфальту палкой, пошел по этой дорожке в сторону скамейки, на которой сидела Люся, зажатая с боков двумя черноволосыми парнями. А те, увидев хромающего пожилого прохожего, даже и внимания на него не обратили, но заговорили тише. Будто у них мирная беседа.

Люся тоже увидела его, узнала или нет, не показала, но замолчала, опустив голову. Наверное, чтобы эти парни не видели выражения ее лица. А им старик, да еще хромой, был до фонаря. И они только нетерпеливо ждали, когда он прошлепает мимо.

А Филя тащился нарочито медленно. И один из них не выдержал:

— Ну, ты поняла, про что «базар»? Или хочешь прокатиться, чтоб тебе дядя натурально объяснил? Чего молчишь? — он снова становился агрессивным.

Поддержал и второй, этот явно приехал в столицу с Востока. Скорей всего, из Средней Азии.

— Чего ты мальчишь, сучка? Отвечай, тибя чилявек спрашивает! — голос у него был высокий, тонкий, но наглый, — видно, ничего не боялся этот «трудовой мигрант».

«Придется испугать… Вот с него и начнем», — сказал себе Филипп и вдруг остановился как раз напротив скамейки. Он достал из кармана смятый носовой платок, расправил его, приподнял шляпу и стал вытирать затылок. Спрятал платок обратно в брючный карман. С любопытством уставился на азиата.

— Слюший, чиво стоишь, иди, иди, старый, а? — ласково сказал азиатский гастарбайтер и настойчиво показал рукой, чтоб старик проваливал.

— А ти зачем хороший девочка обижать хочешь? — так же тонко, словно копируя его, спросил Филя. — Девочка, они тибе обижают?

— Пристают, — спокойно ответила Люся, глазом не моргнув.

«Молодчина», — внутренне усмехнулся Филя и продолжил «допрос»:

— А чиво им нядя?

— Никто ее не обижает! — повысил голос второй, что говорил без акцента, но глаза все равно выдавали в нем явно не русское происхождение, хотя черт их знает, какие теперь коренные русские. — Дед, тебе сказано, чтоб ты валил отсюда? Показать? Помочь?

Парень решительно встал. Был он высокий и хорошо развитый — внешне, во всяком случае. Люся немедленно отодвинулась в сторону. Но ее тут же схватил за руку азиат и с силой притянул к себе. Девочка вскрикнула, пытаясь вырваться. А высокий просто обернулся и ладонью грубо подвинул ее обратно.

«Обожаю таких спарринг-партнеров», — пробормотал Филя и неожиданно низким, басовитым голосом, не вязавшимся с его невзрачной внешностью, позвал:

— Эй, мальчик!

Парень, недоуменно вздрогнув, повернулся к нему. Филя сделал почти неуловимый для нормального глаза выпад, и в тот же миг ноги парня оторвались от асфальтовой дорожки, а сам он, перелетев, как заправский прыгун в высоту, через скамейку — классическим таким перекатом, — с треском врубился головой в густой кустарник позади нее. И замер там — на короткое время. Филя все-таки мастерски провел свой удар.

Второй, который был явным гастарбайтером, хотел было кинуться на старика, поскольку ни черта еще не понял из случившегося, но ему под подбородок с силой уперся резиновый наконечник инвалидной палки. И спокойный Филин голос предупредил:

— Дернешься — подавишься. Сечешь, козлик? Отпусти ее руку.

Но обалдевший парень ничего не мог понять и продолжал сжимать Люсино запястье, глядя округлившимися глазами на непонятного старика. Что было делать? Только продолжать учить. И Филипп резко ударил палкой по руке парня — в самом деле, не отцеплять же ее. Тот взвизгнул от боли и разжал свои «клещи».

В кустах завозился первый и отвлек на секунду Филино внимание. И в тот же миг второго парня словно ветром сорвало со скамейки — тот длинными прыжками понесся по асфальтовой дорожке. Филя взглянул на Люсю, та глядела на него с откровенным любопытством. «Ох, что делают с нами такие глаза!», — усмехнулся Филя и продемонстрировал один из старых, еще времен спецназа, своих номеров, больше схожих с цирковыми «примочками». Он чуть присел, прицелился палкой вслед беглецу, отвел руку с ней назад, и, когда тот уже, вероятно, решил, что вырвался на волю, подальше от старого урода, палка с крючковатой рукояткой догнала его, странным образом оказалась между ног, и убегавший вдруг почувствовал, что его ноги подбросила какая-то неведомая сила. Словно взлетев над дорожкой, парень, смаху, ничком приложился грудью и физиономией к указанному асфальту — со всеми впаянными в него камешками, железками и прочими неровностями, напоминающими некую терку для овощей, но только в сильном увеличении.

Что у него там получилось с его азиатской внешностью, Филю не интересовало. Он легко пробежал, поднял свою палку, ловко обшарил у парня внутренние карманы куртки и вытащил содержимое. Оказалось негусто: бумажник и еще зачем-то сапожное короткое шило. После обыска он взял парня за шиворот и оттащил его с дорожки на траву, к кустам. Получилось так, будто пьяный прилег немного «передохнуть с устатку». Ну, и ладушки. Разве мало их по Москве, любителей отдыхать в теплый вечер на свежем воздухе? Принимать же дальнейшее участие в его судьбе Филипп не собирался. Его больше привлекал тот, высокий, что вялыми движениями рук и ног тщетно пытался выбраться из зарослей, которые успешно протаранил головой. А теперь, похоже, он никак не мог сообразить, где, собственно, у него у самого зад, а где перед. Нелегкая задача для человека, не соображающего, что произошло, — уж в этом Филипп был уверен.

Но самое потрясающее заключалось в том, что Люся по-прежнему преспокойно продолжала сидеть на скамейке и разглядывать с любопытством происходящее. Будто не ее это касалось, и вообще, все происходило не с ее участием, а в каком-то фильме — с бандитами, лихими драками, погонями и перестрелками. Нет, она определенно ожидала захватывающего продолжения. И Филя это понял.

С легкой улыбочкой, сдвинув нелепую свою шляпу на затылок, Филипп подошел, ухмыльнулся, спросил с явной иронией:

— Интересно?

— Очень, — обрадовалась она вопросу. — А шляпа зачем, Филипп Кузьмич?

— Для отвлечения. Рассеивает внимание объекта.

— А-а! И палка — тоже?

— И палка. Потому что никому из них не пришло в голову, что она может стать оружием. Ну, чего это борзые от тебя хотели?

— А я и не помню, честное слово, — созналась Люся и покраснела. — А! Вспомнила! Они про заявление мое говорили. Чтоб завтра же было у Крысовой. Иначе…

— Чего — иначе? — спросил Филипп и одернул себя: ясно же, чем могли грозить «сучке», но это все уже записано там, в машине, и расспрашивать глупо, зачем ее заставлять краснеть дальше. — Ладно, не бери в голову. А с этим я сейчас побеседую. Ты не хочешь пойти домой? Я думаю, что на сегодня тебе острых ощущений достаточно. Кстати, мы ж договаривались, какого черта ты поперлась здесь, а не по улице?

Филипп говорил нарочито грубо, чтобы у девочки пропало ощущение какой-то игры, дело-то и впрямь, оказывается серьезным. Ошибки могут здорово ей навредить.

— Так получилось, Филипп Кузьмич, простите, — жалобно сказала она. — Кира вот в этот дом шла, к знакомым, и фактически проводила меня досюда. Проспект же вон там, за аркой. А эти, наверное, следили за нами. Но я их не знаю и не видела. Сказали только… ну, — она поморщилась. — Мне неприятно повторять, простите.

— Ладно, беги, позже обсудим.

Люся встала, медленно пошла, а потом, обернувшись, махнула рукой и побежала, только что не подпрыгивая весело и беспечно. Ну, совсем девчонка… А Саша сказал, что рассуждает она, как вполне взрослая женщина. Вот и пойми их, этих нынешних девочек. Просто поразительно.

Да, кстати, Саша…

Филипп нашел его в мобильнике, нажал вызов. Турецкий откликнулся, и Агеев кратко, лишь о самом главном, рассказал о происшествии.

— Чьи они, выяснил? — озабоченно спросил Турецкий.

— Ну, один отдыхает. А со вторым попробую переговорить. Место больно неудобное. На машине не подъедешь, а тащить его…

— Ладно, работай. Значит, они все-таки решились? Тогда я еду к Дине, теперь от них всего можно ожидать…

Филя сунул мобильник в карман, а взамен достал миниатюрный диктофон. И затем крепко ухватил парня, приземлившегося в кустах, за щиколотки.

— Ну, что, мальчонка? Побазарим начистоту, как взрослые дяди? — и он резко дернул того на себя. Парень с визгом вылетел из кустов с расцарапанной до крови физиономией. Удачный у него получился прыжок. Совсем как у того, с асфальтовой дорожки. А что, можно считать производственной травмой, знали ведь, на что шли. Могли заранее и ответную реакцию просчитать. Но не стали, вот в чем их ошибка…

Теперь Филя мог проверить и следующие карманы. Шила не было, видно, это изделие рассматривалось ими как индивидуальное, личное оружие. Убить очень трудно, а изуродовать — запросто. Так убийство наверняка и не предполагалось. Вопрос: кем не предполагалось? Вот на это и должен был ответить Филиппу еще не до конца пришедший в себя «мальчонка».

Паспортов у обоих не было, наверняка тот, кто их трудоустраивал, и держал у себя документы, чтоб «чужестранцы» были послушными. А у них на руках имелись лишь справки о регистрации в России гражданина Молдавии Сергея Ионовича Герасимчука и гражданина Таджикистана Ишимбека Халбековича Созова. Ясное дело, господа прибыли на ответственное задание прямо со стройки. Вот с этого и начал Филипп.

Но Герасимчук категорически отказался что-либо говорить. Больше того, после пережитого он еще и смотрел зверем. Ну, не могло этого вынести справедливое сердце Агеева. Надо было продолжить обучение. Жаль, место, в принципе, людное, а у этого физиономия — цветная. Никто из случайных прохожих не поверит, что парень сотворил такое с собой сам. Еще и милицию вызовут сердобольные старички и старушки. Значит, надо решать быстро и беспощадно. Как это Сан Борисыч частенько кого-то цитирует? Ноблес оближ? Ну да, ты, мол, облизнись, а меня положение обязывает…

Много узнал профессиональных секретов Филипп Кузьмич за годы своей службы, и один из них сработал-таки. Правда, для этого пришлось парня в буквальном смысле волоком перетащить обратно, в глубину зарослей, спеленать скотчем ручки-ножки и залепить рот полоской скотча, чтоб не орал. Кстати, второго тоже притащил сюда и положил так, чтобы пришедший в себя таджик видел мучительные раздумья своего подельника и смог заблаговременно сделать нужные выводы и для себя. И после ряда последовательных упражнений Герасимчук частыми кивками дал понять, что готов охотно отвечать на задаваемые ему вопросы. Филипп включил диктофон.

Все оказалось очень просто, и молчать им не следовало изначально, многих бы неприятностей избежали. Задание «надавить» на девчонку, попугать немного остреньким, чтоб быстрее дозрела в своем решении, им дал бригадир Ковнев. Его Тарасом Павловичем зовут. Он же и передал им фотографию девчонки, чтоб они не перепутали и нечаянно не накатились на другую. А их строительный объект находится напротив Хамовников, через Москву-реку, в Раменках. Школу строят. Генеральным подрядчиком является Базыкин Григорий Илларионович, но это было ясно Филиппу уже с самого начала. Необходимо было подтверждение. Но они могли говорить только об одном заказчике — о бригадире.

Другой возникал вопрос: какое отношение этот Ковнев имеет к приглашению Махоткиной во Францию? Вот если бы нашлись доказательства связи Базыкина и Ковнева, тогда другое дело. А их не было. Так что же, теперь Ковневу устраивать приятную встречу с господином Агеевым, выступающим под маской «инкогнито»?

Начав говорить, парни поняли, что «темнить» и «забывать» больше уже у них не получится. Они одного только не знали, на кого нарвались. На мента не похож. Те так вежливо не разговаривают и изощренными методами допроса не пользуются, потому что ничего не знают и не умеют. Их аргументы — кулак и дубинка. Ну, еще сапогом под ребра. Да потом и самим парням вовсе не нужна была эта девчонка, сто лет бы ее не видели. Велели испугать, вот и сделали. Если бы не этот…

А убивать или там уродовать они не собирались. Зачем шило в кармане? Да пощекотать — действует. Надо было, чтобы она сказала: завтра сделаю, — и все. И бабки в кармане. Сколько? По триста «зеленых». Что ж, какие работники, такая и цена им…

И Филипп решил больше не возиться с ними. Просто сказал, что в их собственных интересах молчать и лечить свои рожи. А если он увидит их еще раз возле девчонки, тогда их увезут на исторические родины в гробах. Серьезно сказал, чтоб не сомневались и поверили. И документы возвращать им не собирался. Сказал, что с бригадиром поговорит персонально. И ушел, оставив их в кустах, — пусть сами себе помогают, разматывают скотч на руках и ногах друг у друга.

Времени у них было достаточно, только начинало темнеть, народ здесь почему-то не ходил, позвать кого-нибудь никак не получалось. Да они и сами уже не рады были, что связались с этой девчонкой. Оставалось только придумать для бригадира, что на них напали, избили и ограбили какие-то местные, хамовнические бандиты. Из тех, что на «чурок» всяких охотятся, бритые и в кожаных черных куртках. Такому рассказу бригадир обязательно должен поверить — подобное у них, на стройке, не раз уже случалось… А заслуженный гонорар? Да черт с ним, здоровье, в конце концов, дороже…

Получив от Филиппа сведения о первом нападении, Александр Борисович решил, что такой «мелочевкой» дело не кончится. И тут — права Люся — вполне возможен вариант нападения на Дину Петровну, что конкретнее и действеннее всяких уговоров и устрашений.

Он тут же перезвонил Дине в университет, но ему ответили, что она уже ушла. И вот это было очень скверно.

Работала она в педагогическом университете, который находился где-то рядом с Таганской площадью и, соответственно, со станцией метро. Дина говорила, что там буквально два шага. И если она уже ушла, то, вероятно, уже едет в метро по кольцу до «Парка культуры». А оттуда она обычно добиралась троллейбусом. И остановка ее находится как раз возле того места, где, по словам Фили, было совершено нападение на Людмилу.

Место удобное, проспект широкий, водители, как правило, ездят, словно сумасшедшие, вечно торопятся, впереди у них длинный проспект Вернадского. А народ — непослушный, долго ждать не любит, и бежит, не обращая внимания на светофоры. Трудное, короче говоря, место, а вот милицию здесь Александр Борисович как-то мало здесь замечал, хотя проживает в своем районе второй десяток лет.

Странно, что Дина, уходя с работы, не позвонила ему, как договаривались. Умная она женщина, но беспечная. Если уж вбила себе в голову, что никому не нужна, никакая опасность ей не может угрожать, что называется, по определению, значит, и будет поступать в соответствии со своими убеждениями, и хоть кол теши. На ее славном затылке, где так заманчиво, черт побери, покачивается тяжелый узел густо-пепельных волос. Наверное очень приятно вдыхать их запах, собрав в обе ладони… Надо же, какие мысли!..

Садясь в машину, Александр Борисович позвонил ей на мобильный. Отозвалась, но был слышен сильный фоновый шум. Очевидно, ехала в метро.

— Здравствуй, ты где? — Турецкий сразу взял быка за рога, некогда заниматься любезностями.

— В метро, а что случилось? — никакого беспокойства в голосе. И сам вопрос — словно для проформы.

— Ничего… пока. Скажи, ты дальше от «Парка» поедешь троллейбусом?

— Да, как обычно. А что?

— Можешь меня у метро подождать?

— Зачем, давай прямо у дома встретимся. Я там буду минут через двадцать, может быть, чуть больше.

Турецкий понял, что не успевает даже с этим «может быть». А почему он зациклился на этом проспекте, и сам объяснить не смог бы, но — тревожило что-то, и все! Но пугать он Дину не хотел. Значит, оставалась вся надежда только на Филиппа. Вот только где он сейчас?

— Ладно, ты не торопись, езжай домой, как обычно, но почаще посматривай по сторонам. Особенно, когда проспект переходить будешь. Ты обещаешь?

— Хорошо, Саша, если для тебя это очень важно… хотя я ничего не понимаю… А с Людой все в порядке?

— Да, да, нормально, не волнуйся.

Он отключился и немедленно перезвонил Агееву.

— Филя, ты где?

— На пути к вашему дому, а что?

— Там Динка едет, а я не успеваю. Можешь меня крепко выручить?

— Что надо сделать? — спокойно спросил Филя.

— Она сядет у «Парка» на троллейбус и выйдет у «Третьей Фрунзенской». Вот тут ее надо и встретить, а я еще далеко нахожусь.

— Так в чем причина?

— В том, Филимон ты мой прекрасный, что все бабы — порядочные вороны! Даже самые лучшие из них, ну, самые умные и ответственные, и те никогда не смотрят себе под ноги, и куда уж там — оглядываться… или хотя бы по сторонам посмотреть, прежде чем дорогу перейти! Обязательно окажется какая-нибудь машина! Ой, Филя!.. Слушай, так ты можешь сделать мне личное одолжение?

— Знаешь, как говорят в Одессе? Чтоб я был такой умный вчера, как моя Рива сегодня!

— Филя, кончай острить! Ты пойдешь или нет?

— Таки я вже давно иду обратно, — врастяжку, с красивым акцентом сказал Филя. — А что я буду с этого иметь? Ну, с твоего одолжения?

— А что ты хочешь? Чтобы моя благодарность легла на внушительную материальную основу?

— Ну, хоть чайку-то заварите — за целый день?

— Так ты ж за рулем.

— Ты глухой? Я тебе — про что? А ты мне — зачем?

— А-а, в этом смысле? Разумеется.

— Ну, так я машинку могу и оставить — до утра. Зачем она мне ночью, правильно? Когда такси есть… Да, ты не помнишь тот анекдот про бабу с ребенком? Ты ж, по-моему, сам и рассказывал. Ну, она идет, а мужик на телеге едет и говорит: «Садись, подвезу». А та — ни в какую! Говорит, мол, приставать будешь, а у меня ребенок на руках. А он — ей: «Тем более, зачем приставать, если у тебя ребенок на руках?» А она ему: «Так я его положу».

— Я понял тебя, проказник! — рассмеялся Турецкий. — С этого все и начинается… Ладно, уж чай-то я тебе гарантирую, только держи ребенка под мышкой.

— Хм, хорошо устроился, — ухмыльнулся Филипп. — В чужом доме, как у себя… Молодец. Ладно, не волнуйся…

Но волноваться, как вскоре выяснилось, пришлось не Турецкому, а самому Филиппу Кузьмичу.

Он на всякий случай позвонил Люсе и спросил, как у нее дела. Та ответила, что все в порядке. Филипп сказал, что сейчас встретит Дину Петровну, потом подъедет Александр Борисович, и они втроем подойдут, чтобы обсудить завтрашний день. Намечаются кое-какие мероприятия…

Филя вернулся к проспекту и пошел к пешеходному переходу, отмеченному «зеброй».

В это время к остановке на противоположной стороне проспекта подкатил троллейбус. Из него начали выходить пассажиры.

Филя посмотрел налево, машины с дальнего перекрестка только тронулись, а на светофоре зеленый свет. Значит, поток пойдет плотно. И еще ему показалось, что на противоположной стороне, у остановки, от которой тронулся троллейбус, он увидел стройную фигурку Дины Петровны с ее характерной, запоминающейся пепельной прической. На раздумья оставались секунды, ибо поток слева приближался. И Филя решился-таки сократить расстояние между собой и Диной, чтоб хотя бы таким образом контролировать ее передвижение.

Он ловко и стремительно, почти перед носами приближающихся машин, перебежал свою часть проспекта и остановился у осевой полосы. И тут же за спиной у него с ревом промчалась первая, тесная группа автомобилей. За ней транспорт двигался вразброд, но тоже достаточно густо. Естественно, что с того места, где он только что находился, ему было бы практически невозможно увидеть, что происходит на той стороне проспекта.

Да, это была Дина Петровна. И вела она себя, по точному определению Александра Борисовича, именно как ворона из басни. Ну, та, что с сыром в зубах.

Еще горел для транспорта зеленый свет, неслись мимо нее машины, и аналогичный поток из центра, со стороны «Парка культуры», не утихал, но женщина, не глядя по сторонам, уже пыталась совершить некие телодвижения. Вся ее выразительная фигура представляла собой яркий образ нетерпения, которому кто-то специально мешал перейти достаточно широкий проспект. И это обстоятельство так и подталкивало женщину поскорей сойти на проезжую часть. А нормальные пешеходы стояли. И смотрели налево, ожидая, когда проскочат последние машины.

Филя бросил взгляд вправо. И тут, видимо, сработал инстинкт, отточенный годами тяжелой оперативной работы. Проявилось ставшее уже профессиональным умение видеть не само преступление и не кровавый его результат, а почти неприметное его начало. Когда никто еще ни о чем даже и не догадывается. Когда с горы вдруг, ни с того, ни с сего, словно от дуновения ветерка, сам собой покатился совсем маленький камушек, предвестник грозной, все сметающей на своем пути лавины…

Перед перекрестком, у которого вот-вот должен был вспыхнуть красный свет для машин, у бордюра с газоном, отделявшим собственно проспект от малой параллельной подъездной дорожки, вопреки запрещающему знаку было припарковано несколько машин. Нарушают — и ладно, милиции нет, а появится — и машины разбегутся.

Филя заметил, что последняя из них, запыленная «десятка», начала медленно отъезжать от бордюра. Еще несколько секунд был зеленый свет, и машина вполне могла бы успеть проскочить перекресток, но водитель не торопился, словно чего-то выжидал.

Номерной знак, на который был брошен взгляд Филиппа, насторожил: забрызган охристой грязью, хотя дождей в городе уже неделю не было. Машина медленно подбиралась к перекрестку. А на светофоре — все еще горел зеленый!

И вот, прямо без желтого, вспыхнул красный. Дина, словно ее кто-то в зад пихнул, не пошла — понеслась по «зебре». Куда она так торопилась? Зачем?!

Филипп это понял, когда увидел ее, почти бегущую, опережая остальных, к нему навстречу, и боковым зрением зафиксировал, как вдруг машина рванула вперед — на красный! — наперерез женщине, естественно, не глядевшей по сторонам. «Лада» словно бы отсекала ее от осевой линии. Это когда два движущихся под прямым углом друг к другу предмета обязаны столкнуться в заранее рассчитанном месте.

Филя успел подумать еще: «Какая чушь лезет в голову!» Но тренированные мышцы уже бросили его тело навстречу Дине, увидевшей его, на ходу удивившейся и больше уже ни на что не обращавшей внимания…

Потом можно было, конечно, говорить и о везении, но — много позже. Когда совсем стемнело и Агеев с Турецким вышли на проспект, по которому двигалось совсем мало машин, Филя мог наглядно, на месте события, показать Александру Борисовичу, что здесь произошло и как.

А, в общем-то, второе происшествие за один короткий вечер — это многовато даже для такого опытного человека, как Филипп Кузьмич Агеев…

Он сам не мог объяснить, каким образом успел, в буквальном смысле, выбить, выхватить женщину из-под радиатора даже и не пытавшейся тормозить «Лады». В несколько длиннейших прыжков, с тяжелой ношей на плече, он преодолел спасительные метры проезжей части и еще умудрился, валясь спиной на газон, оказаться снизу, чтобы женщине не было так больно, как через секунды стало тяжко ему.

Он не слышал криков людей, переходивших проспект и замерших в растерянности от только что увиденного, едва не ставшего смертельным происшествия. Но он успел крикнуть истошным голосом:

— Номер!!!

А сам подумал: «Какой, к черту, номер? Грязь, а дождя не было…»

Кто-то поспешил к ним, чтобы помочь. Совершенно растерянная Дина Петровна, стоя на коленях, то пыталась суетливыми движениями собрать в пучок рассыпавшиеся по плечам волосы, то пробовала поднять Филиппа с земли. А он, стиснув зубы, отстранял ее руки и сам медленно переворачивался на бок, чтобы затем попытаться подняться на колени и встать. Старые ранения, будь они прокляты… Не мальчик давно, пора бы уж и оставить силовые упражнения… И что лезет в голову?…

— Что произошло, Филипп Кузьмич? — действительно, оказывается, ничего не понимая, спрашивала Дина Петровна. — Зачем вы это?!

Ему хватило силы криво ухмыльнуться и процедить:

— Показалось…

— И ничего тебе, милый, не показалось! — тут же затараторила какая-то бабка. — Он же, антихрист, убить ее хотел! И все видели своими глазами!.. А ты-то, что ж, глупая?! — накинулась она на Дину. — Глазелки-то твои где были? Куды глядела, когда под машину перла? Совсем, что ль, жизнь недорога?! Так не себя, других пожалей! Вон, молодец-то, как коршун, вишь ты, кинулся! Орел чистый!.. Ты давай-ка, милый, повернись маненько, я тебе спинку легонько потру, ишь стукнулся-то как, бедный… Помогай давай, не сиди без дела! — строго укорила она Дину.

Она бы еще говорила, и помогать бы тоже стала, но Филя с благодарной улыбкой остановил ее:

— Спасибо, бабушка, уже само проходит. Сейчас встану и пойдем… Ничего, ничего, нормально… В жизни и не такое бывало…

А когда бабка перекрестила его и пошла своей дорогой, он снова улыбнулся, хотя причины не было, и сказал все еще стоявшей перед ним на коленях Дине:

— Да, вот теперь я понял, что староват становлюсь для мальчишеских выходок. Ну, ничего, будем считать, что и на этот раз обошлось. Все живы и здоровы… Вот ведь мерзавцы…

И до Дины, кажется, стало, наконец, доходить. Глаза ее начали наливаться страхом. Она сжала ладонями щеки, не отводя от Филиппа остановившегося взгляда. И он снова отметил, как в момент первого знакомства: красивая женщина… Словно мадонна, которую где-то видел. То ли на картине, то ли на иконе. Только у той ужаса в глазах не было, а вот скорби… да, скорби — не меряно…

— Поднимайтесь, Дина Петровна… И разрешите, я немного на вас обопрусь, можно?

— Ой, да что вы?! Милый Филипп Кузьмич, простите! Это я вас подвела?!

— Не вы… Она это…

— Кто — она? — Дина стала оглядываться, полагая, что речь идет о ком-то конкретном, и Филя засмеялся.

— Да не вертите головой. Это я — про жизнь. Она все еще испытывает меня на прочность… Ничего, говорю, мы хоть и староваты, а продержимся. И вообще, все хорошо, что хорошо кончается. А вот Сан Борисыч-то наш — молодец! Точно угадал. Это ж надо было так верно рассчитать?…

— Вы думаете?… — неуверенно сказала Дина Петровна, аккуратно держа Филиппа под руку и переводя его через проспект. При этом она еще и суеверно оглядывалась.

— Сумка-то ваша не рассыпалась?

— Сумка? Ах, да, я и забыла про нее… Нет, кажется, не знаю. Но как же вам удалось?! — И опять у нее ужас в глазах.

Филя посмотрел: большой целлофановый пакет, набитый чем-то, и черная кожаная сумка висели у нее на сгибе локтя и не порвались, не раскрылись, не рассыпались.

«А я все-таки молодец, — подумал Филя. — Чисто сделано. Никто и ничто не пострадало… А что спина теперь поболит с недельку, так на то она и жизнь. Не болит ведь только в гробу…»

И он засмеялся. Дина не поняла, думала, по ее поводу, и спросила, что смешного она сделала? Чудачка…

— Да вы тут ни при чем. Меня другое радует, — объяснил Филя. — Это ведь очень хорошо, что болит. Значит, живой. У покойников, как известно, уже ничего не болит. Верно подмечено?

— Ой, ну и шутки у вас! — Дина скривилась, как от сильной боли.

— Солдатские, ничего не поделаешь… — жалобно сказал Филя. — А я — солдат, Дина Петровна. Ладно, закончим на этом…

Возле дома они носом к носу столкнулись с подъехавшим Турецким. Тот только взглянул на идущих ему навстречу, особенно на Филю, как сразу все понял. И даже расспрашивать не стал. Сказал, что сейчас заскочит домой и принесет гель какой-то редкий, который ему прислали из Штатов, когда он занимался собственными ранениями и контузией. Против этого Филя не возражал. Как не возражал бы и против хорошего стакана коньяка. Вот прямо так и сказал.

Дина ужаснулась, она никогда не держала в доме коньяк, это еще у мужа… когда-то. Но теперь-то — откуда? Турецкий ее успокоил. Не надо волноваться, сейчас он все необходимое принесет. Коньяк требуется для того, чтобы немедленно снять стресс. А стрессовое состояние, как известно, наступает после того, как проходит шок, когда человек еще ничего не осознает. А потом он начинает сознавать, чем могло кончиться, и в голове у него заводятся самые натуральные тараканы. Так вот, чтобы ничего такого не случилось, надо обязательно выпить бутылку коньяка.

— Вернее, две, — проскрипел древним стариком Филя, чем сумел-таки рассмешить слишком серьезно все воспринимавшую Дину Петровну…

Глава тринадцатая

ОТ СЛОВ — К ДЕЛУ

Филипп стал «героем дня».

Когда Дина узнала от поспешившей похвастаться перед матерью Люси о том, как Филипп Кузьмич пресек попытку двух отморозков, которые угрожали ей расправой, уже одному только взгляду хозяйки, брошенному ею на Агеева, мог бы искренне позавидовать даже самый независтливый человек на свете.

Но Александр Борисович и не собирался причислять себя к равнодушным типам, особенно когда объект его пристального внимания вдруг, на его же глазах, кардинально меняет ориентацию. Нет, у него вовсе не было разумных возражений против того, чтобы женщины смотрели на своего спасителя — в самом непосредственном и натуральном смысле этого слова, — с явно повышенным восхищением. Вот, что бывает, когда в доме нет своего мужчины… Но ведь, если взглянуть на предмет обсуждения с другой стороны, то и Александр Борисович был некоторым образом причастен к данным событиям. Кто все это предугадал, предусмотрел и предупредил? И если б не его предвидение, то неизвестно еще, как оно могло бы еще повернуться. А с другой стороны, окажись он на месте Фили там, посреди проспекта, сумел бы он повторить Агеевский форс-мажорный вариант? И вынужден был честно себе ответить, что нет. И уж если Филя жалуется — а он не валяет дурака, это в самом деле так, — то ему, Турецкому, сам Бог запретил бы подобные эксперименты. Так что надо смириться и… и чего? И жить дальше. Тем более что Ирка, зараза этакая, ни за что не желала верить, что пара бутылок коньяка из бара предназначена исключительно для лечения Филиппа Кузьмича, а вовсе не для каких-то подозрительных и определенно распутных целей.

Турецкий до того разошелся в своем негодовании, что предложил жене немедленно отправиться вместе с ним двумя этажами выше, чтобы убедиться в своей глубокой и оскорбительно обидной неправоте. И он показался себе настолько убедительным в своем возмущении, что даже подумал: уж не переборщил ли? А то ведь Ирка возьмет, да и последует совету! Что было бы лишним. Но жена оказалась умнее. Она показала Шурику язык и, состроив уморительно саркастическое выражение на лице, категорически отвергла его нелепое предложение: нет, сами разбирайтесь с вашим божьим одуванчиком, братцы козлики!

Тут следовало всерьез обидеться, — не конкретно, а вообще, в принципе! — что Александр Борисович и поспешил сделать, видя любую свою задержку дома как удобный повод для Иркиного извинения и дальнейшего примирения. Хотя и ссоры, как таковой, вроде не было. Разве что недопонимание, но это в современных семьях — в порядке вещей. Ну, и начнется: ладно там, не обижайся на шутку… А следом: скажи честно, ты меня еще любишь? — и пойдет, покатится… А там люди ждут. И, главное, драгоценное время уходит! Что ни говори, но ведь действительно предотвращены две попытки совершения уголовных преступлений! И это был очень серьезный аргумент против Иркиного «остроумия». Нельзя было останавливаться, требовались срочные дальнейшие действия…

Итак, Филя выслушивал бесконечные дифирамбы в свой адрес и охотно чокался дармовым коньячком. Саша, мягко говоря, ревновал приятеля и сослуживца к той славе, на которую определенно рассчитывал сам. И всем было весело, поскольку опасности отпали. Так считали женщины — в смысле, мать и дочь. Мужчины острили и смеялись, но — за компанию. Они-то прекрасно понимали, что, начав охоту, этот сукин сын Базыкин уже не остановится. А остановить его надо было, поскольку болтовня и дешевые угрозы кончились и дошло до серьезных вещей.

Теперь уже можно было говорить открытым текстом, ничего не скрывая от Дины и Люси. Они должны были ясно представлять себе происходящее.

Откуда появились братки — трудовые мигранты, было понятно. Со стройки, которую ведет фирма Базыкина в Раменках.

Откуда взялась машина, которая вполне могла сбить Дину, пока непонятно, но связь со стройкой тут тоже определенно прослеживалась. Причем, что характерно, оба действия производились практически одновременно. Значит, исполнители никак не рассчитывали на то, что у их «клиентов» может оказаться защита. А так одно наезжает на другое, и между двумя событиями вроде бы нет никакой связи. Но только для дурака. А они, видать, и не рассчитывали на умного, откуда его взять двум недалеким дурочкам?

Что касается самой машины, то уже из одного того, что успел заметить Филипп, можно было предположить, что преступление готовилось. Машина, скорее всего, числилась в угоне либо хозяин еще не успел заявить об этом в милицию. И ее надо искать где-нибудь поблизости. «Десятка», хотя и выглядела грязной, и с явно замазанным номером, была все-таки новенькой, а собственные машины на такие дела обычно не бросают. Значит, угнали. Надо проверить по данным об угонах за последние два-три дня, не больше. Это одноразовая акция.

Далее. За Диной определенно ведется визуальное наблюдение.

И, кстати, водитель «Лады» должен был твердо знать, где пройдет Дина и, больше того, знать, как она ходит. Вот, что главное! Значит, либо он, либо его помощник следил за ней. Возможно, и не раз. Маршрут определенный, время — тоже. Во дворе или на малой дорожке сбить ее он не сможет. Народу всегда много, да там и не особо наедешь. Возле своего университета, как сказала сама Дина, она нигде через проезжую часть не переходит. Только у метро, но там — вечные пробки. У «Парка культуры» — та же самая картина. К остановке троллейбуса не надо переходить улицу. Значит, из всех удобных для наезда мест остается лишь Комсомольский проспект, и то в момент возвращения Дины с работы. Узнать же, когда она возвращается, несложно: в университете наверняка висит расписание, где она читает лекции и когда, в котором часу, они заканчиваются.

Могла ли видеть своего преследователя Дина? Конечно, могла. Но не видела. А это уже — упущение Александра Борисовича. Филин легкий упрек Саша признал совершенно справедливым.

Самое интересное заключалось в том, что Дина чрезвычайно удивилась, когда сыщики легко, словно играючи, разобрали и разложили эту «картинку» перед ней. Ну да, конечно, изумлению не было предела, хотя логически все здесь верно.

А у Люськи так прямо засветились жадные глаза, как у кошки в темноте. Тут уж не мамина философия, тут бери выше! Умная, симпатичная, думающая и рассуждающая по-взрослому, но все равно — девчонка. И, слава Богу, что девчонка…

Филипп высказал предположение, которое он основывал опять-таки на своих кратких наблюдениях, что водитель в «Ладе» был шоферюгой опытным. Он рассчитал свою акцию буквально по секундам, зная при этом и привычку Дины не глядеть по сторонам. Конечно, он уже наблюдал за ней. А такие дела, как наезд, даже и без смертельного исхода, но с весьма болезненным для здоровья пострадавшего финалом, поручать новичку нельзя. Слишком тонка грань риска. Задеть, даже сбить пешехода — это одно, тут можно и денежной серьезной компенсацией отделаться, а убить — это, извините, уголовная статья. Другими словами заказчик наверняка, хорошо знал того, кто сидел за рулем. Впрочем, может быть, Филя и ошибается.

Турецкий согласился с ним. Но почему все-таки — наезд? Можно ведь было и кирпич уронить на голову, эффект тот же.

Нет, кирпич не пройдет, свидетели возможны. И на собственной машине теперь тоже наезды по заказу, как правило, не осуществляют, разве что придурок какой-нибудь. А угнанная машина маскирует, прячет водителя. И стекла у этой были затемненные, что вполне логично. И в таких случаях если сразу машину не перехватить, то дальнейший ее поиск безрезультатен. Значит, и исполнитель в полной безопасности.

Теперь вопрос о заказчике. Надо бы посмотреть по картотеке МУРа и документам прокуратуры, насколько чиста биография самого господина Базыкина. С этим легко справится Макс — главное компьютерное лицо «Глории». И если указанный господин Базыкин уже проходил — пусть не непосредственно, а хотя бы боком, даже случайным свидетелем, либо где-то просто упоминался, что называется, всуе, — то тут можно было бы немедленно начать копать.

Следующий вывод: очередные акции, ввиду неудач у исполнителей, завтра не повторятся. Им, заказчику с исполнителями, необходимо время для осмысления причин, хотя бы краткого анализа и новой подготовки. Вот за это время, отпущенное самой судьбой, и надо провести оперативный штурм. А для начала внести в ряды исполнителей легкую сумятицу, чтобы заставить их насторожиться. То есть показать им, что их «игры» понятны и дальше у них такие номера не пройдут.

Но как это сделать? Такой вопрос читался в глазах матери с дочкой.

А без лишних усложнений. Вызвать господина Базыкина в прокуратуру — для обычной беседы. Тему нетрудно обозначить. Зачем телефонные звонки с абсурдными требованиями? Вот имеется заявление. Зачем угрозы? Вот тоже заявление. Зачем попытки «принудительных» бесед, в которых участвуют гастарбайтеры? Не ваши? Но они, оказывается, работают на вашем объекте. И по этому поводу вот еще одно заявление, в котором указаны фамилии «участников беседы», а также прилагаются их регистрационные документы. И таких «зачем» может набраться вполне достаточно для того, чтобы этот тип почуял жареное. Просто нужно иметь некоторое убедительное количество аргументов, чтобы обтекаемо формулировать неудобные для него вопросы. Если он умный человек, хотя на этот счет лично у Александра Борисовича имеются некоторые сомнения, он обязательно поймет, что ему сели на «хвост», и начнет искать обходные пути. Это в том случае, если Сорбонна для сынка стала его идефикс. Ну, маниакальной, по-своему, идеей. И пока он их будет искать, эти пути, вот за это краткое время надо успеть собрать на него достойный материал.

А с чего начинать? Вот прямо сейчас надо взять чистую бумагу, авторучки и начать писать свои заявления в Хамовническую межрайонную прокуратуру. А также — в 107-е отделение милиции. И подключить знакомых из МУРа. Петьку попросить того же, Щеткина, о личном, так сказать, одолжении. К нему — тоже заявление, а копию — в местное отделение. Чтоб основа была официальной. И там, и там есть лица, с которыми Александр Борисович знаком, и потому заявления не увязнут среди десятков других «слезных» прошений и не отправятся в корзину для ненужных бумаг. Зато уже сам факт их наличия станет для Базыкина тревожным сигналом. Точно так же, как и для директора школы Кросовой. Да и для кое-кого из окружного департамента по образованию. Чиновникам, как показала практика, не очень нравится, когда любые, даже самые безобидные факты их деятельности оказываются известными, а то и вызывают интерес в правоохранительных органах. А уж о прессе и говорить нечего! Вгрызутся! Такие скандальные истории — это их хлеб насущный.

Словом, задачи были сформулированы довольно четко. Дина с Люсей уселись писать под диктовку Турецкого — это уже была его прерогатива, а Филипп Кузьмич «навалился» на «лекарство», чтобы к завтрашнему дню снова обрести нормальную рабочую форму.

Завидовал ли ему независтливый человек Турецкий? И да, и нет. Да, поскольку Филя хитро устроился, а женщины, как давно известно, обожают помогать тем, кто пострадал именно из-за них. И такая помощь вполне могла обернуться у спасенной Дины Петровны реальным желанием выразить свою личную благодарность спасителю. Как это может произойти, вопрос не обсуждается. К тому же она успела уже в критическую для нее минуту побывать в Агеевских объятиях и без сомнения сумела оценить их железную надежность. Это когда она летела через проспект и приземлялась прямо на него. Да, такие ощущения для одинокой женщины дорогого стоят. Александр Борисович вряд ли сумел бы, точнее, вообще, смог бы, теперь позволить себе подобное. Вот раньше — другой разговор. Но о прошлом нет и речи.

А касательно мужской крепости, что тут скажешь? У настоящего мужчины должно быть все железное: и естество, и убеждения. Ну, если по части убеждений Александр Борисович еще как-то смог бы конкурировать, то что касается физических достоинств, тут надо честно признаваться: далеко не все желаемое отвечает на практике действительному. Это — из сугубо личных наблюдений. А вот Филя, хотя чисто внешне он далеко не герой, но уж если начнет демонстрировать свои приемчики, если влезет в душу, тогда уже ничем его оттуда не выколупаешь. Значит, пиши — пропало? Ну, нет, — решил, скорее уже с юмором, Турецкий, — возможно, мы еще поборемся. Хотя зачем ему это нужно, он и сам не знал: скорее всего, просто так, по привычке быть лидером. Особенно в подобных ситуациях.

И вот это, второе обстоятельство, укрепляло, в свою очередь, его нерешительность. Нет, ну, в самом деле, он что же, будет заводить роман в собственном доме? У Ирки на глазах? Ну, еще так, интрижка, не более — куда ни шло. А всерьез? Нет, конечно. К тому же Филины семейные дела его всегда мало интересовали, вроде женат, — говорил, кажется, или даже знакомил когда-то, — а вот по-прежнему женат или это дело уже в прошлом, спрашивать у него как-то не удосуживался. Во всяком случае, домой после напряженной работы Филя не очень торопился. Может, кто-то и был, а может, вот как у того же Антона, — привязанности, временные связи. Хотя тот вроде нашел уже себе женщину, глаза засветились, а надолго — это непредсказуемо. Так что, с другой стороны, если вдруг у Фили и возникнет что-то, — недаром же он повторяет, как попугай, «красивая женщина», причем, всерьез, не в шутку, — то, конечно, мешать ему — великий грех.

Что ж остается? Смириться и отойти в сторону? А ты на что, собственно, надеялся, Александр Борисович? Что Дина ради всех твоих благодеяний согласится на короткую интрижку? Это при такой-то дочери? Ты — либо наивный, либо дурак. И этот собственный вывод стал для Турецкого окончательным, когда он увидел, как мать и дочь пишут заявления, как они смотрят друг на друга, с какой ласковой ухмылкой наблюдает за ними Филя — негодяй, который нагло пьет его коньяк — дорогой, между прочим! — и нарочно не пьянеет. Ясно же, зачем!..

Поэтому Александр Борисович и не стал особо возражать, когда, закончив писанину, он стали обсуждать план действий назавтра, и Филипп неожиданно предложил несколько изменить уже принятый порядок. Поскольку функции слежения и физической защиты он с себя не снимал, а Турецкому предстояло с утра заехать в прокуратуру вместе с Люсей, Филиппу было удобнее сперва отвезти Дину на службу, чтобы уже полностью быть уверенным в ее безопасности, а затем вернуться к школе. Но, пока Люся на занятиях, он вполне мог успеть заскочить и на стройку, чтобы разобраться, что там к чему. А вот Турецкий может спокойно заняться с утра прокуратурой и МУРом, а затем продолжить расследование с помощью Макса. Получалось вполне логично. На том они и порешили.

Агеев первым поднялся, поблагодарил хозяев. Встал и Турецкий, который захотел проводить Филю, чтобы посмотреть уже своими глазами, что и как происходило на проспекте — Филя пообещал показать, — и, наконец, проводить того до его машины. Хотя он сильно сомневался, что Филипп, выдувший целую бутылку коньяка почти в одиночку, способен, нет, должен, — а способен-то он на многое! — ехать к себе домой. Сам Александр Борисович выпил в сравнении с ним относительно мало — примерно половину второй бутылки, но за руль он бы ни за что не сел. Ну, пошутили по этому поводу и попрощались с хозяйками — до утра.

Картинку, которую продемонстрировал ему Филя, Александр Борисович представил легко и во всех живописных деталях. Да, ему тут делать было нечего, это бесспорно. Ну, конечно, у Агеева какая школа! Где уж нам уж, как говорится.

А когда возвращались к Агеевской «девятке», что стояла возле его дома, Турецкий, все принюхивавшийся к Филе и чувствовавший коньячный запах, наконец не выдержал и поинтересовался, как же он поедет-то? И Филя его потряс, причем самым натуральным образом.

— А ты наблюдал, Саша, как я пил?

— Ну а как же? Пол-литра вылакал — за милую душу! На халяву-то!..

— Что ж, если у тебя есть охота вернуться к Дине, можешь себе это позволить. Там, на кухне, — помнишь, я выходил, чтоб воды из крана попить? — так вот, у электроплиты, справа, она и стоит, твоя пол-литра. Можешь проверить.

— Ка-ак? — изумился Турецкий. — Но я же видел своими глазами!

— Правильно видел. Значит, мастерство еще не утеряно. Я и надеялся на это обстоятельство. А потом я тебе скажу честно, Саша, мне как-то не хотелось напиваться в присутствии такой красивой женщины. Неловко. И Люся — такая умница! Ой, какие хорошие люди!.. Знал бы ты, как я тебе завидую, что живешь рядом с ними. Можешь видеть каждый день…

Это признание было для Александра Борисовича совершенно неожиданным.

— А тебе кто мешает, странный ты человек?

— Да уж куда мне… — спокойно ответил Филипп, а потом усмехнулся: — Это ж представить, она — и я. Высокая, красивая, а тут — шпингалет. Юмор, Саша.

— Во дурак! — опешил Турецкий. — Так это же самый кайф для высокой женщины! Ты оглянись! Взгляни! Самые роскошные — крупные, высокие, стройные бабы выбирают, как правило, себе невысоких мужей, любовников… просто спутников. Это сказки, что они высоченных красавцев любят! А, кстати, высоченные красавцы, — Турецкий радостно постучал себя по груди, — просто обожают маленьких, ласковых, нежных, пухленьких бабочек… Такие карманные пусеньки-красоточки! Это же знать надо, Филя, ага!.. Ну, какой же ты после этого наблюдательный? Да никакой!.. В общем, я так думаю, — он с наигранной печалью посмотрел на Агеева, — когда ты завтра потащишь Динку в ее университет, поговори с ней о чем-нибудь красивом. Например, о закатах в Афгане, где вам приходилось красить их, ну, ты понимаешь, в какой цвет… О жизни поговори. Она любит удивляться, насколько я понял из немногих наших с ней разговоров. И еще она — очень искренняя баба… Хотя и наивная. Но — по-хорошему наивная. Такую и обманывать не хочется.

— Ну, зачем ты так, Саш? Баба… как-то не очень по отношению к ней…

— А чего, баба — хорошее слово. Это смотря как произносить, понимаешь? А она, ко всему прочему, еще и философию преподает. Философ! Чуешь? Это уже, считай, полный… хм, атас! Но — терпимо, терпимо…

— Чего-то, я смотрю, ты вроде бы сам пробуешь там клинья подбить, нет?

— Ну, что ты, Филь?… Это — шуточки, чисто по-соседски. Я когда-то мужа ее знал, Володьку. Спился мужик… А способный был. Но под этим делом, — Турецкий щелкнул себя пальцем по горлу, — в свинью превращался. Люську маленькую обижал. Так кто ж стерпит?… А Динка… тут ты прав, хорошая баба, красивая… Ладно, все! — подвел нетрезвый итог Александр Борисович, больше наигрывая опьянение, нежели оно было на самом деле, просто надоело уже. — Валяй, кати, а я спать пошел.

Он хлопнул ладонью Филиппа по его ладони и повернулся, чтобы идти домой. Но остановился.

— Да, еще один важный момент! — Александр Борисович поднял высоко над головой указательный палец. — Прошу вашего пристального внимания! Мне будет особо приятно доложить Ирине Генриховне, — он с интонацией Брежнева по слогам произнес имя-отчество жены, — что к указанной «старой и некрасивой» даме ее муж решительно никакого отношения не имеет, ибо еще недавно вакантное место уже прочно и, видимо, надолго, если не навсегда, забито. Вот так. Это ее очень обрадует. Я так думаю. Прощай, мой друг, до завтра. И помни завет великого мудреца недавнего прошлого… По-моему, — он потряс головой, — это был кто-то из моих низкорослых знакомых, но произнес он поистине гениальную фразу: «Постель уравнивает!» Вот так, Филя, запомни на всю свою оставшуюся жизнь. И спокойной ночи.

Последнюю фразу он произнес нормальным голосом трезвого человека. Это Филиппу в отместку, чтоб не думал, будто он один такой умный и находчивый. А в принципе, напиться очень хотелось…

Глава четырнадцатая

ПРИЯТНЫЙ «СЮРПРИЗ»

Была у зрительной памяти Филиппа Агеева одна особенность, оставшаяся у него еще со времен военной службы в спецназе Главного разведуправления минобороны. Даже, наверное, не особенность, а, скорее, как результат долгих, усиленных тренировок — и не в тылу, а за линией фронта. Где твоя жизнь, в буквальном смысле, зависит только от тебя самого. Все запомнить, как известно, невозможно. Но ведь есть же люди, которые могут, например, коротко взглянуть на лист с сотней цифр, написанных на нем, а потом, как бы обращаясь к своей зрительной памяти, не глядя точно воспроизвести увиденное. Ученые, конечно, объясняют, но все равно непонятно. Сам Филя ничего не мог сказать на этот счет, полагаясь больше именно на те таинственные способности мозга, которые и выдавали иной раз совершенно неожиданную информацию. Надо только сосредоточиться, напрячься, заставить себя…

Когда он подъехал к стройплощадке в Раменках, у него не было конкретного плана действий, не говоря уже о вопросах. Самым неприятным обстоятельством, с которым он мог здесь в данный момент столкнуться, была бы неожиданная встреча с одним из вчерашних «трудовых мигрантов». А то и с двумя сразу. Это было бы рискованно, в первую очередь для них. А удрать — это без вопросов. Но тогда не будет информации.

Короче говоря, он мудро решил: будь что будет, надо положиться на удачу. А удача просто обязана была ему сопутствовать, поскольку делом он занимался благородным.

Первое, что он отметил, была непролазная желто-оранжевая глиняная мешанина, по которой проложили бетонные плиты для самосвалов и прочей техники и транспорта. И все это «хозяйство» было окружено сетчатой высокой оградой. С действующими шлангами у ворот, перед которыми сами водители обмывали колеса своих машин, выезжая на городскую магистраль. Правильно сделано, по-хозяйски, нечего грязь по городу разносить.

В стороне, справа, стояли несколько бытовок — одна на другой и торцами впритык. Получилось нечто похожее на двухэтажный аккуратно выкрашенный голубой краской барак, к которому были подведены необходимые коммуникации — и электричество, и телефон, и водопровод, и даже, кажется, временный газ, что подавался по желтым трубам. То есть строительство шло на хорошем, надо понимать, современном техническом уровне. Эти помещения были окружены тоже аккуратно выложенными на земле большими бетонными плитами, — вероятно, из тех половых панелей, которые оказывались бракованными. Ну, а это уже — обычное, российское, родное наше разгильдяйство.

На бетонной площадке стояло десятка полтора машин. Очевидно, они принадлежали самим строителям, но не мигрантам, а какому-никакому руководству, коего на подобных стройках всегда хватает, ну, и служащим, не занятым непосредственным тяжким физическим трудом. Ну, в самом деле, ясно же, что вон тот лакированный «мерседес» не может принадлежать прорабу, а один из десятка разномастных «Жигулей» может вполне.

Филипп не стал заезжать в огороженное пространство, а припарковался на противоположной стороне улицы, огибавшей стройку. И пошел пешком, как человек, у которого имеется срочное дело, то есть с озабоченным видом. Он и одет был по-простому, как выглядел бы любой из местных служащих.

Прежде чем начать знакомство с начальством — а идея возникла сама, когда он увидел не охраняемую территорию, и никаких следов охраны вообще не было видно, — Филипп проследовал на стоянку машин. Что он там хотел увидеть, он и сам не знал. Но потянуло неожиданно, словно инстинкт сработал, и Филя подчинился ему.

Он медленно и вдумчиво — так должно это было выглядеть со стороны — обошел стоянку, приглядываясь к машинам, и снова не увидел тех, кто обязан был давно уже шугануть его отсюда. Явный непорядок. Вот, собственно, и тема возможного разговора, например, о трудоустройстве.

Размышляя о том, что могло бы предложить столь важному и ответственному строительству известное охранно-разыскное агентство, представителем коего и являлся Агеев, бывший спецназовец, бывший сотрудник МУРа, Филя неожиданно обратил внимание на скромную «Ладу» десятой модели, стоявшую прямо под окнами бытовки. Очевидно, ею постоянно пользовались. Серебристая машина с затемненными стеклами, очень похожая на ту, что вчера на проспекте встретилась Филиппу, была сильно запылена, и, что сразу обратило внимание сыщика, передний номер забрызган еще не просохшими глинистыми пятнами. Значит, машина недавно приехала сюда.

Проявлять непосредственный интерес к этой «Ладе» было бы неразумно. Поэтому Филипп обошел кругом всю стоянку и завернул к бытовкам как бы с тыла. Задний номер был также забрызган. Ну, что, машина как машина, колеса немытые, успели прокатиться по грязи, а перед выездом водитель их, наверное, помоет. Есть же специальный пост. Или не станет, если торопится. Надо было найти какую-нибудь зацепку. А какую?

И вот тогда Филипп чуть отошел в сторону и, не отрывая взгляда от машины, «включил» свою зрительную память. Он попросту закрыл глаза, подождал, открыл, посмотрел на машину, снова закрыл — и так несколько раз, пытаясь представить себе вчерашнюю картинку, которую запечатлел его взгляд, когда сам он летел спиной вперед на газон, прижимая к себе женщину. О чем он тогда думал? Что успел увидеть вокруг себя? Ведь он же успел-таки посмотреть в сторону умчавшейся машины…

Прежде всего, он думал в тот момент о том, чтобы не приземлиться спиной на бордюрный камень. Последний прыжок его был длинным, словно завершающим в тройном, спортивном. Падая, он успел заметить, что через бордюр перелетел, а удар о землю газона был уже не так страшен. Дальше… Голову он повернул направо, вслед умчавшемуся автомобилю, которому жертва так и не досталась. Еще он закричал: «Номер!» Но кто-то откликнулся только через несколько долгих секунд. Кажется: «Какой, к черту, номер?!» Или это он сам крикнул? А потом рядом оказалась незнакомая бабка и стала причитать по поводу того, что водитель — мерзавец, нарочно ведь сбить женщину хотел! И Дину, кажется, ругала за неосторожность, за то, что не смотрит по сторонам. И все видели, что произошло, но на номер машины никто не обратил внимания. Вот тебе и свидетели!

Но сам-то, сам-то, что он успел увидеть?…

Уже вечерело, и у машин были включены подфарники. Нормальное дело. Но у этого, который именно подбирался к перекрестку, как для быстрого прыжка, кажется, не горел передний правый подфарник. Или горел? Не мог вспомнить Филипп, но знал точно, что какая-то деталь, связанная с фарами либо подфарниками, застряла у него «в глазу», только вот какая?…

Филипп поморгал, пытаясь увидеть себя, падающего с Диной в объятьях на газон, снова постарался ощутить чисто инстинктивное, физическое желание немедленно сгруппироваться, чтоб суметь как-то уже чисто автоматически, годами отработанным движением перекатиться на бок, а не рухнуть всей плоскостью спины, не удариться затылком, а хребет-то должен выдержать… правда, не тот уже хребет, но… И в этот миг он что-то успел заметить… Что?

Из бытовки вышел крупный, плечистый, средних лет мужик в кожаной куртке, наброшенной на плечи. Он, не глядя, «стрельнул» в сторону окурком сигареты, пригладил ладонью светлые, волнистые волосы и «вякнул» сигнализацией серебристой «Лады». Машина мигнула всеми огнями.

Филипп, стоявший боком к нему и автомобилю и старательно разглядывавший поднимающиеся стены будущей школы, боковым зрением уловил, как у машины вспыхнула только левая «габаритка». Вот оно! У того, на проспекте, тоже не горел правый габаритный сигнал! Неужели он?…

Мужик, тем временем, неторопливо открыл заднюю дверь, кинул куртку на сиденье, захлопнул дверь и стал неспешно и грузно усаживаться за руль. Великоват он, громоздок для такого салона. Но ведь совсем необязательно, чтобы он был вчера за рулем. Мог сидеть кто угодно. Хотя, как посмотрел Филипп, водитель чувствовал себя в машине вполне комфортно и привычно.

Филипп неторопливо обошел сбоку стоянку автомобилей, видя, что и водитель тоже никуда не торопится, видно, ждет кого-то, и оказался перед «Ладой», как бы нечаянно загораживая машине выезд. Но водитель коротко посигналил. Филя обернулся к нему с вопросительным выражением на лице, будто не понял, чего надо. Тогда водитель опустил боковое стекло и рукой махнул в сторону — показал, чтобы Филя освободил ему дорогу. Филя понял, кивнул, отступил на шаг, но тут ему словно бы что-то пришло в голову, и он, прежде чем водитель тронул машину, успел поднять руку, словно обращался с просьбой.

Тот высунул голову:

— Ты чего, мужик?

— Вы, я смотрю, местный? Ну, со строительства?

— Да, а тебе чего? Чего тут делаешь? Здесь не положено гулять.

— Так я как раз! — словно обрадовался Филя и быстро подался к машине. — Вы извините меня, не подскажете, будет ли кто из вашего руководства?

— А какая нужда? — голос был не очень приветливым.

— Да тут такое дело. Мужик пробегал, я спросил, есть ли кто из главного начальства? А он ответил: подожди, минут через двадцать подъедет. Уже полчаса стою… Вы не в курсе случайно?

— А какое у тебя к главному начальству дело-то? — насмешливо спросил водитель, вероятно, зная себе цену.

— Так я как раз по поводу вашего вопроса: чего тут делаю? Второй день прихожу, никакой охраны, будто так и надо. И никакого контроля.

— А тебе-то какое дело? — уже неприязненно спросил водитель.

— Да никакого, если ваше руководство считает, что так и надо. Выноси со стройки, чего хочешь. Эти ваши гастарбайтеры, они что, все такие… из рук вон честные, да? А утеплителем вон там, — Филя небрежно ткнул рукой себе за спину, — кто у хозяйственного магазина вчера торговал?

Он стрелял точно: поди, проверь сейчас. И хозяйственный магазин он видел, проезжая мимо, и подозрительных типов, — из тех, что обычно шуруют там, где плохо что-то лежит.

— Так тебе-то какое дело? — ухмыльнулся водитель.

— Я охранную фирму представляю, — серьезно сказал Филипп и протянул водителю свое удостоверение, где на фотографии он был в форме капитана милиции. Старая фотография, времен еще его работы в МУРе.

— Чего, уже охранять вам больше нечего? — небрежно спросил водитель, однако внимательно прочитал удостоверение.

— Нет, — беспечно отмахнулся Филя, — работки-то как раз хватает, да только надоело, все одно и то же. Богатый клиент требует охранять тело, блин, его бабы. И уличать ее, если она на сторону свалила. — Он хохотнул доверительно. — Желательно, чтоб еще на видике посмотреть можно было. А бабы — те, наоборот, мужиков ловят своих. И чего им не хватает? Ну, прям дуреешь от такой работы! Я вот посмотрел тут, походил. Порядок все-таки грамотно надо поддерживать, а то с этими, с иностранцами, бывшими братьями-молдаванами, такой бардак кругом! Ну, ладно, это все слова. Так как насчет начальства?

— Тебе у нас не светит. Своя фирма есть, — небрежно бросил водитель, но при этом он как-то странно, слишком внимательным взглядом осмотрел Филиппа с ног до головы, и глаза его показались острыми и цепкими. Такой первым на сближение не пойдет.

— А если не секрет, кто? Мы ж не станем отнимать кусок хлеба у своих же коллег.

— «Орион», слышал?

— Погодите, это на Мневниках, кажется?

— Ну.

— Толковые вроде парни, нет слов. Но чего-то не видно их тут, у вас. Может, прячутся? — Филя непосредственно рассмеялся и покачал головой. — Из засады за расхитителями наблюдают? Ну, ладно, пусть себе наблюдают, раз им так нравится… Ох, работнички, мать их! — и он пренебрежительно махнул рукой.

За беспечным разговором Филя прочитал грамотно заляпанный номер «Лады», и этого теперь ему было вполне достаточно. А кто на ней катается — это уже вопрос техники.

Тут у водителя зазвонил мобильный телефон, и тот поднес трубку к уху. Долго слушал, ничего не отвечая, потом буркнул:

— Понял. Еду.

— Значит, не стоит, говорите? — вежливо завершил знакомство Филя и сделал движение, будто собрался уходить.

— Ну, подожди, если хочешь, — как-то неохотно и уже словно второпях, ответил водитель. — Спроси бригадира Тарас Палыча, он там, — водитель показал на строящийся объект, — должен подойти, вон его машина. — Он кивнул на «мерседес» и тронул свою «Ладу».

«Ни хрена себе, бригадир строителей! На „мерине“ раскатывает! Да тут они что, неучтенными миллионами ворочают?»

У выезда, заметил Филипп, водитель вышел, включил шланг и небрежно смыл грязь с колес с одной и другой стороны, а сам корпус, даже забрызганные номерные знаки, мыть не стал. Видно, у него уж привычка была такая. Или торопился, а может, кто-то другой мыл ему «Ладу». Но теперь это значения не имело.

Оставалось только одно небольшое дельце: выяснить, кто этот водитель. И в этом вопросе Филиппу тоже вскоре повезло. Пока он в ожидании Тараса Павловича бродил по площадке, из бытовки вышла пожилая женщина с ведром, отнесла его к обрезу бетонных плит и вылила воду на землю. А когда возвращалась, Филя ее остановил:

— Извини, мамаша, можно спросить?

— Ну, чего тебе? — не очень вежливо посмотрела она на него, а Филя подумал: «Что-то неприветливые они все тут».

— Я сейчас с вашим товарищем разговаривал, он на «Ладе» только что уехал. Сказал мне, чтоб я Тараса Павловича обязательно дождался, вроде тот должен подойти с минуты на минуту. И еще сказал, чтоб я в разговоре с бригадиром на него сослался. А я не успел спросить, — Филя дурашливо засмеялся, — как его зовут, так быстро он умчался! Извини, мамаша, не подскажешь? Крупный такой, здоровенный, ну, симпатичный мужик! В ковбойке и кожаной куртке.

— Хм, симпатичный… — пробурчала совсем и не старая «мамаша». — На «Ладе», которая вот тут стояла, что ль? Так то ж Игорь, братец бригадира… — сказала с неприязнью. — Сказал тоже! Симпатичный, ну надо ж?

— Прости, мамаша, я ж посторонний человек, не знаю ваших отношений. А сам-то бригадир, он как? С ним можно поговорить по-человечески?

— Смотря какой человек… А то пошлет — и не задержишься. Крутой он у нас мужчина.

— Ты гляди, — Филя покачал головой, — выходит, что он, что братец его? Одна сатана? Бригадир-то, выходит, на «мерине» катается, ишь, как блестит! Чистенькая! Одно удовольствие… А у того — прямо смотреть обидно, ну, что ж он не следит за машиной? Новенькая, видать, машинка-то, а грязная, — мама родная! — и он укоризненно развел руками. — А он тоже тут работает, Игорь-то ваш?

— Да ты че, сдурел, дядя? Он самого возит! У него, знаешь, какая крутая «тачка»? Что ты! А эта… «Лада», она, Федькина, что ль… Помощник у Тарас Палыча.

— Не понял, мать, — засмеялся Филя. — Значит, он имеет крутую тачку, а сам на «Ладе» разъезжает? Да будь у меня такая тачка, я б…

— Ты б… — презрительно бросила тетка. — Много понимаешь! И вообще, слышь, дядя, чего это ты выспрашиваешь? Как шпиен какой! А ну, вали отседа, пока я сторожа не кликнула.

— Ну, мать, ну, ты — молодец! Я ж к вам в сторожа и пришел наниматься. А Игорь, стало быть, и велел подождать бригадира. Куды ж мне бежать-то, сама посуди? Да и сторожа вашего я не вижу что-то, а уж целый час тут, почитай, без дела торчу! Непорядок, мать, большой непорядок! — последнее он произнес уже строгим, громким голосом, как бы демонстрируя ей, что имеет полное право так говорить.

И тетка притихла, может, поняла чего, кто его знает, что за человек?

— Отчего он машину-то не моет? — недовольно заговорил Филипп. — Не положено в городе на таких грязных ездить. Любой гаишник тормознет и штраф заломит. И пост ведь специальный оборудован! С помывкой!

— Да не ездит на ней никто, — понизив голос, ответила уборщица. — Все тут стоит, кому до ней дело! Берут, поди, кто ни попадя. А Федька — в больнице, еще когда выйдет!..

— Чего на стройке случилось?

— Да нет… — поморщилась она. — Лечится он… — Тетка посмотрела на Филю и более мягким тоном пояснила: — По энтому делу, — и щелкнула себя пальцем у кадыка.

— А-а, — сообразил догадливый Филя. — Это дело нам понятно. Ну, конечно, кому следить, если машина не ездит, как ты говоришь…

— Почему не ездит? Ездит… — а тетка-то оказалась словоохотливой, главное, разговорить человека уметь. — Вон, и давеча Игорь выезжал.

— Вчера, что ль? — небрежно бросил Филя. — И не боялся, что гаишники остановят?

— Так уж под вечер… Темнеть начало. И кому тут следить-то, скажи на милость?

— Верно, мать, говоришь, верно. Нигде порядку нет… Ох, и я нынче не дождусь, видать… Дел-то и своих хватает. Слушай, посоветуй… извини, как тебя кличут, мамаша?

— Да какая ж я тебе мамаша? — возмутилась, наконец, тетка. — Тоже мне, папаша выискался!

— Не, ну, раз ты у нас — молодая, так и я — вообще, перец в огороде! — засмеялся Филипп. — Так как все-таки? Меня — Филипп Кузьмич, а ты?

— Анна Дмитриевна, — подобрев, кивнула тетка.

— Ну, и будем знакомы, может, вместе служить придется, ты как, не против такого варианта, а?

— Ох, и проказник, поди! — мелко засмеялась она. — Так чего спросить-то хотел?

— Они с утра-то когда начинают? Это я, чтоб не ждать понапрасну. Еще в пару мест сбегать хочу.

— Так кто с восьми. А энти, — она кивнула на бытовку, — когда к девяти, а так — в десять.

— Ну, ладно, не буду ждать. Так я завтра, к девяти, стало быть. До свиданья, Анна Дмитриевна, очень приятно было познакомиться с симпатичной, молодой женщиной.

— Пока, папашка, — хмыкнула она, — ух, проказник! Приходи ужо… — улыбаясь и покачивая головой, не обращая на Филиппа больше внимания, она ушла обратно, в подсобку.

Ну вот, и первая полезная информация.

Есть немытая машина «Лада» десятой модели, с заляпанными номерами и перегоревшей лампочкой правого габаритного сигнала. Выезжала вчера, ближе к вечеру. Только что опять уехала. Зачем и куда? А может, у Дины поменялись планы? А эти дяденьки — народ настойчивый? Ну-ка, ну-ка…

Филипп вернулся в свою «девятку» и достал мобильник.

Да, видно, не всем нравится братец прораба. Он, и в самом деле, грубый мужик, сразу — на «ты». А взгляд — очень внимательный. Чего рассматривал-то? Впрочем, если именно он был вчера за рулем, то вполне мог успеть увидеть того мужчину, который бросился ему наперерез, чтобы выхватить женщину буквально из-под колес. Но все произошло столь стремительно, что он мог и не видеть в деталях. То есть его прыжки длились считанные секунды, а машина не останавливалась, и назад водитель вряд ли успел посмотреть. Ну, да, слишком быстро. Но что-то, тем не менее, его могло же насторожить.

А, впрочем, вряд ли… Однако мужик не прост. И возит самого, надо понимать, Базыкина на крутой тачке, по выражению Анны Дмитриевны, поскольку нельзя сказать с уверенностью, про чью машину она говорила — хозяина фирмы или его водителя. Скорее, первое.

Что же касается характера Игоря Ковнева, то реакция уборщицы, вероятно, наиболее верная и справедливая в его отношении, как говорится, самая однозначная. Крутой! Или под крутого играет…

А что, почему именно он, например, не мог оказаться вчера за рулем той машины? Салон ему тесен? Так ведь вот сейчас устроился же. А хозяин — в больнице, лечится от алкоголизма, и с ним разговаривать не о чем. Стало быть, машина, сама по себе, как бы бесхозная, никто за нее не отвечает, любой взять может, а взятки — гладки…

Вот и все, на первый случай. И этого уже достаточно для того, чтобы прояснить общую картину и сделать кое-какие выводы.

Филипп стал звонить в «Глорию», Максу, чтобы тот срочно «пробил» номер этой «Лады» и выяснил, что известно о ее хозяине. А, кроме того, требовалась информация о братьях Ковневых. И, наконец, последнее — это Дина Петровна. Ни в коем случае нельзя допустить, чтобы она совершила какой-нибудь неучтенный самостоятельный вояж по городу. Как говорится, осторожно, впереди опасность!.. Серый волк на дороге. Или — хуже того — «симпатичный убивец» по имени Игорь?

Но как он не боится ездить-то на такой машине? Или абсолютно уверен, что ее никто искать не станет? Но вот Агеев же нашел?… А почему? А потому, что знал, где искать… Гастарбайтеры подсказали.

И тут Филиппу Кузьмичу пришла в голову совершенно неожиданная мысль! Он даже пальцами прищелкнул от удовольствия. Нет, надо срочно поделиться с Турецким. Но сперва — Дина!

Все успел за утро Александр Борисович. В межрайонной прокуратуре, куда он заскочил вместе с Люсей, он заглянул к старому знакомому, следователю по особо важным делам Борису Сергеевичу Хромову, и дал тому почитать заявления от матери и дочери Махоткиных.

Заявления были написаны хитро. Каждая из женщин ссылалась лишь на то, что им угрожают неизвестные люди, которые требуют, чтобы они отказались от приглашения во французский колледж. А туда, как известно, хочет послать своего сына Базыкин. Так что они высказывают предположение, что угрозы, которые они получают, санкционированы именно этим господином. А затем приводились и факты нападения на дочь и попытки наезда на мать.

То же самое излагалось и в заявлениях в милицию. Ну, искать машину, естественно, никто не станет, если сыщики сами не найдут ее, а по поводу «иностранных» рабочих оперативники должны были заинтересоваться. Правда, район другой. Ну, это потом видно будет.

Борис Сергеевич хоть и умный мужик, но, как всякий чиновник, меньше всего желал вешать на шею такие вот неперспективные дела. И Турецкий его уговорил, просто по-товарищески:

— Ты, Борь, вызови его и дай почитать. А потом пусть сам прокомментирует. Этого вполне достаточно, пока мы у себя раскрутим их гоп-компанию. Он будет думать, а мы станем действовать. А то ведь этих парней их промахи не остановят.

В общем, не без труда, но уломал. Люсю он отправил в свою машину, и переговоры вел с глазу на глаз. Мол, и дела никакого открывать не надо, и шума поднимать тоже не стоит. Всему свое время. Но документ в руках «важняка» заставит этого типчика поумерить свой пыл. Он-то ведь не знает, чем дело обернется, в конце-то концов. А до конца еще может быть очень далеко.

Согласился Борис Сергеевич. Но все-таки попросил, в случае чего, чтоб Саша организовал возможность поддержки сверху. И Турецкий пообещал немного напрячь Меркулова. Ну, звонок заместителя генерального прокурора окружному прокурору никогда не помешает…

В милиции отнеслись к заявлениям прохладно, но, ничего не поделаешь, пришлось зарегистрировать, хотя никаких быстрых результатов никто не мог гарантировать. А они, эти результаты, никому и не были нужны. Важен сам факт подачи заявлений и их регистрации в отделении милиции.

Заодно Александр Борисович не преминул поинтересоваться, какие продвижения «имеют место быть» в связи с заявлением гражданки Васениной по поводу факта мошенничества и отъема у нее крупной суммы денег, произведенного под видом милицейской операции возле обменного пункта валюты на Комсомольском проспекте?

Дежурный вылупил глаза. Откуда, во-первых, это известно? А во-вторых, он не обязан открывать первому встречному секреты оперативной работы.

— Да брось ты шлангом прикидываться, как моя дочка говорит, — рассмеялся Турецкий. — Вы ж еще и не думали этим делом заниматься. И дальше не собираетесь. Научились обманывать, авось, и на этот раз пронесет, верно? А ну, как не пронесет? Чего будете наверх докладывать?

— То есть, как?! — всерьез огорчился дежурный, раздумывая, вероятно, уж не лучше ли ему задержать этого настырного заявителя Турецкого?

Знал ведь майор, с кем дело имеет. Правда, одно дело беседовать с «важняком» из Генеральной прокуратуры, а совсем другое — с обычным сыщиком из частного охранного агентства. Но ведь не угадаешь, какие у него связи остались, вот в чем беда. Потому и неизвестно, под каким предлогом ему вчинять обвинение в оскорблении правоохранительных органов? А так хочется! Это же было прямо на лбу у него и написано.

— А так, майор, — отмахнулся Турецкий, — что на следующий день почти точь-в-точь повторилась та же самая история. И у того же самого обменника. Но только с другим клиентом. О чем это говорит? О том, что вы даже не чухнулись и проверять-то по заявлению ничего не стали. Ведь так, майор?

— А откуда, вообще, это вам известно? — «через губу», с откровенной издевкой, переходящей в жгучую ненависть, спросил тот.

— А оттуда, майор, что, пока вы чешетесь, тех «кидал» уже поймали, морды им набили и все деньги вернули пострадавшим, понял? Вот так надо работать, дорогая моя милиция! А мента того фальшивого, что к вам, сюда, обманутых дураков привозит, чтоб вам потом посмеяться можно было, его еще поймают, и мало ему не покажется, уж это я точно говорю!

Турецкий повернулся и пошел к выходу.

— Эй, постойте! — раздалось грозно вслед, но Александр Борисович небрежно отмахнулся и вместе с Люсей вышел из отделения милиции к своей машине.

Уже усевшись за руль, запоздало подумал, что, наверное, зря затеял такой разговор с наглым дежурным. Но уж больно противным показался тот ему. Этакая сытая и подлая морда, готовая хихикать над тем, как у него под носом людей грабят мошенники. А он — сила, он же — власть! Он может помочь, но чаще любит посылать подальше, потому что ему лень задницу оторвать от стула. А может, и свой «бакшиш» получает от тех же мошенников — тоже нельзя исключить, этих «оборотней» ловить еще — не переловить. Сколько их, подобных типов, навидался в жизни Турецкий, и не счесть!

Вспомнил: Славка Грязнов, будучи уже генералом и начальником МУРа, буквально свирепел, видя таких ментов. Что он им выдавал! Послушать любо-дорого! Другое нехорошо, не надо было унижать майора в присутствии девочки. Авторитета власти это все равно не придаст, а уважение к милиции, как таковой, сильно убавит, если оно вообще имеется еще у нынешней молодежи. Нет, зря, наверное, обострил, ну, да черт с ним, Бог, как говорится, не выдаст, свинья не съест…

Зря он так подумал, очень зря… Как раз свинья способна на такое, о чем нормальный человек даже не подозревает…

Но Александр Борисович отмахнулся от своих сомнений и повез Люську в школу. Девочка опоздала на первый урок, но знала, что надо говорить, если «Крыса» начнет приставать, а сам отправился к себе в агентство, по дороге намереваясь заскочить на Петровку, 38, и, если получится, то и в Генеральную прокуратуру, на Большую Дмитровку, 15, к Косте Меркулову. Как-никак должен ведь знать заместитель генерального прокурора, чем там занимается его друг и почему ссылается на Константина Дмитриевича. А то позвонит тот же Борисов шеф, а Костя и не в курсе. Нет, он вывернется, конечно, но зачем? Последнее дело подводить друга.

С Петей Щеткиным проблем не было. Ничего регистрировать не надо, а если появится острая необходимость, он сам окажется в нужное время в нужном месте как вполне официальное лицо.

Попутно подумал: интересно, чем у Антона там закончилось? Или началось заново? Когда виделись утром на службе, у него оставалось, видно, еще от ночи, шальное выражение лица, и глаза блестели, как в лихорадке. Известное дело, что это за болезнь. Кажется, «залетел» мужик, и по-серьезному, ну, и слава Богу… И вечером голос у него был такой, будто, в самом деле, судьба его решалась…

Наверное, поэтому и согласился Александр Борисович помочь Антону в его ситуации. В конце концов, чего злиться-то на Ваську? Его поведение — это зеркальное отражение тех конфликтов, которые постоянно возникают между Александром Борисовичем и Ириной Генриховной. Сами виноваты. Ссоры похожи на провокации, которые и падают на благодатную Васькину почву, а тот, естественно, влюблен в тетю Иру, поскольку она — надо ж такому случиться! — очень похожа на его покойную мать. Есть у Васьки и папа, а вот дяде Саше при таком раскладе, по его мнению, места в их небольшом сообществе уже нет. Так что решайте, взрослые, как вам дальше быть, а я уже для себя все решил.

Но если у Антона устроится личная жизнь, Ваське придется поневоле смириться с новым порядком в обновленной семье. А если будет продолжаться прежняя чехарда, зачем она Ваське? Логично! Отцовская неприкаянность, когда рядом взрослеет сын, штука нелегкая.

Только вся эта история с больным ребенком и отчаянно влюбленной его мамашей чем-то не нравилась Александру Борисовичу. Даже не то, чтобы не нравилась, а как-то не устраивала своей определенной логической завершенностью. Чувствовалась здесь некая искусственность, надуманность, что ли. Или — наигранность. Но, в конце концов, не ему судить. Пусть Антон сам думает, ему жить…

Позвонил Агеев. Вкратце рассказал о посещении строительства и о своих впечатлениях. Затем поделился и некоторыми соображениями относительно активности Ковнева-младшего.

— Действуй, Филя, — дал «отмашку» Турецкий. — Хамовнической прокуратуре нужна твердая гарантия, что в критический момент она сможет прикрыть свой зад лопушком от Генеральной прокуратуры. Поэтому я — к Косте, за прикрытием!

Агеев расхохотался.

У Дины Петровны на службе случился небольшой аврал. И она, вместо того чтобы дождаться, когда вернется курьер, и послать его к коллегам в МГПУ на Малую Пироговскую, решила сэкономить время и съездить сама. Телефонный звонок Агеева застал ее буквально на выходе из здания. Забота, конечно, приятна, но волноваться незачем, сами вчера говорили…

Филипп настаивал, чтобы без него она не делала ни шагу на улицу. Чуть не поругались, но он примчался довольно быстро. Подъехал и стал внимательно осматриваться. Затемненные стекла в машине позволяли безнаказанно, с помощью хорошего бинокля, в упор рассматривать соседние машины. Грязной «Лады» он не видел.

Позвонил:

— Выходите… — И когда Дина вышла и уселась рядом с ним, он спросил: — Не в курсе, у вас, там, весь университет знает, что вы едете в МГПУ?

— Понятия не имею, а что? — без интереса спросила, в свою очередь, она.

— Так, ничего… Посмотрим, буду рад, если ошибся.

Но он не ошибся. Уже в районе метро «Добрынинская» он заметил долгожданный «хвост». Однако «поймал» его не потому, что сам был ловок и умел, а по той простой причине, что «хвост», похоже, и не собирался прятаться. Видно, знал, что имеет дело с лопухами. Он долго пристраивался сзади, занимая удобную для себя позицию, а пристроившись, просто «повис», как привязанный. Тем лучше. Филипп легко узнал преследователя на все той же немытой машине.

Александр Борисович в это время наверняка уже находился в кабинете Меркулова, и беспокоить его было бы не совсем тактично, но Филя решил не стесняться, поскольку предлагаемый им вариант мог вполне оказаться действенным и, одновременно, помочь избежать обеим сторонам некоторого кровопролития. И он позвонил.

Услышал тихий, сдержанный голос Турецкого:

— Филя, извини, я очень занят.

— Мое дело важнее, — спокойно парировал Агеев.

— Тогда слушаю. Если можно, телеграфным стилем.

— По всей видимости, у меня на «хвосте» братец. Предлагаю продемонстрировать откровенное удивление и выдать ему частичную информацию для размышления.

— Понял. Дай подумать.

В трубке стояла полная тишина. Очевидно, Турецкий зажал ладонью микрофон и разговаривал с Меркуловым. Наконец. Филипп услышал:

— Филя, добро! Возможно, твои действия откроют нам перспективу мирного решения проблемы. Сразу по завершении, ну, ты понимаешь, доложи обстановку. Не лезь на обострение.

— Слушаюсь, не лезть, — усмехнулся Филипп и взглянул на Дину, которая, видимо, ничего не понимала, а еще философ!

— Значит, так, я вас высаживаю у подъезда и иду за вами следом. Вы занимаетесь своими делами, а на выходе звоните. И — никаких больше волнений, ясно?

Она усмехнулась:

— Желаете по-военному? Тогда — слушаюсь, товарищ командир! Или теперь принято — господин командир?

Филя только вздохнул. «Хвост» держался прочно. Интересно, на что он рассчитывал? Неужели стрелять собрались? Совсем идиоты, что ли? Или выжидают по-прежнему удобного момента?… Но как скоро он там сориентировался! Сразу после телефонного звонка. «Понял. Еду», — это хорошо расслышал Филипп. Значит, точно, был у них свой наводчик…

Он подъехал так, чтобы в любой ситуации суметь прикрыть Дину своей спиной.

— Сейчас действуем так. Я открою вам дверь, вы выходите и — прямиком в подъезд, ни на кого не обращать внимания. На меня — тоже, ясно?

— Господи, страсти какие! — только что не перекрестилась Дина. — Прямо шпионы кругом.

— Ага, меня уже предупредили сегодня, — усмехнулся Филипп, вспомнив Анну Дмитриевну. Он нацепил темные очки, накинул ярко-желтую куртку, что валялась на заднем сиденье, натянул темный берет, скрыв светлые волосы, и дождался, когда сзади, через машину, припарковалась немытая «Лада». Сказал: — Пошли?

— Я готова.

Все было проделано легко и быстро. Никто Дину не преследовал. Филя даже подумал, что он не прав со своими подозрениями относительно этой «Лады». Действительно, может, кто-то развлекается так, пугает, нервы портит, а на самом деле этот вызывающий демарш совершенно безобиден. Но он вспомнил крепкую фигуру Игоря Ковнева и подумал, что тот шутить вряд ли умеет вообще.

Постояв у дверей и не видя никого, кто немедленно устремился бы следом за Диной, Филипп отошел от дверей и медленно отправился к своей машине. Но на середине тротуара вдруг остановился, будто передумав, и быстро подошел, держа правую руку в кармане куртке, в пыльной «Ладе».

Для порядка остановился со стороны водителя, но так, чтобы внезапно открытая дверь — известный приемчик! — не стукнула его, не нанесла травмы, и согнутым пальцем постучал в боковое стекло. Оно медленно поехало вниз. И Филя с удовольствием разыграл спектакль.

Он сорвал с себя очки, всплеснул руками и почти закричал:

— Тю! Ты посмотри! А я уж думал менять работу! Привет, Игорь Палыч! Так это ты, значит, у меня на «хвосте» повис? Ну, а я смотрю, что это машинка-то вроде сильно знакомая! Совсем только что видел, руками щупал, а она — вот она снова, ха! Ну, надо же! — Филя так искренно радовался, что и самый опытный конспиратор наверняка поверил бы его изумлению. — Слушай! Так это, выходит, ты вчера на мою клиентку-то наехать собирался, да? Ты смотри, молодец, хорошо сработал, почти верно рассчитал… — он балагурил, а сам, улыбаясь внимательно наблюдал за мимикой Ковнева-младшего, но ничего, кроме растерянности, пока на его лице не читал. — Да я резвей оказался, правильно говорю, Игорь? Ну, чего ты, как сыч? Все правильно, работа есть работа. Ты свое дело делаешь, я, стало быть, свое… Да, кстати, — переходя на серьезный тон, сказал он негромко, — ты поинтересуйся у своих… Там вчера двое на дочку моей клиентки наехали, но ошиблись, понимаешь? Как же их фамилии-то? Один — Созов, он таджик, но по-русски сечет, а второй — из Молдавии, Герасимчук, что ли? Узнай, они не сильно пострадали? Я не хотел, честно говоря, но — работа такая. И потом, по триста баксов на рыло, это не фасон, вот они на столько и наработали, ха-ха!.. Это ж они вас с братом и сдали. Просто к сведению… Ну, ладно, Игорь, рад, что встретились и смогли спокойно поговорить… Да, а хозяину своему намекни, так, между прочим: тут теперь такие силы поднялись, там, во Франции, что ему, пожалуй, не сдюжить. Так что вы уж сами у себя, наверху, решайте, чего будете дальше предпринимать, а девочку с матерью не трогайте. Опасно, Игорь, у меня опыт, я знаю. Ну, бывай. А если вам настоящая охрана все-таки понадобится, я вам визиточку свою подошлю, заброшу при случае, а то с собой сейчас нет, ладно? Ну, пока. И прикажи там, чтоб Федькину машину помыли, — он легко шлепнул ладонью по крыше и стал вытирать руку о куртку, — что ж ты на таком говне катаешься! — Филя улыбнулся на прощание, подмигнул почти по-приятельски и разнузданной походкой отправился к своей машине.

Сел, посмотрел в зеркальце заднего обзора, увидел, как от тротуара отъехала «Лада», и снова улыбнулся. Он был очень доволен собой. Самой идеей, ну, и еще тем, что за время своего монолога ни разу не позволил Игорю рта открыть. Впрочем, тут и другая причина могла сыграть роль: просто был тот пень пнем, а неожиданность добавила его мозгам тормозов. Или же Игорь поступил верно, дав ему, Филиппу, полностью выложить информацию, не выказав при этом ответной, собственной реакции. Тоже возможен вариант. Но, в любом случае, если у мужика есть хоть немного ума, он все расскажет хозяину, а если нет — тогда способен натворить немало беды. Но хотелось, конечно, верить в лучшее.

В любом случае, у Александра Борисовича настало время напрямую выходить именно на папашу Базыкина.

А со своими «мигрантами» пусть теперь сами разбираются, их Филиппу было абсолютно не жалко — тут уж срабатывал жесткий закон борьбы за выживание. И он снова взялся за телефон, чтобы доложить Саше о приятном сюрпризе, на который может уже сегодня рассчитывать хозяин известной строительной фирмы.

Глава пятнадцатая

РЕШЕНИЕ

Меркулов готов был обидеть своего лучшего друга Саню, но он не верил тому, что вся его операция с решением проблем у соседей затеяна им исключительно из альтруистических побуждений.

— Спроси Филю! — рычал Александр. — Уж ему-то ты веришь, Фома чертов?! — это он имел, скорее всего, в виду библейского Фому неверующего. Но причем здесь нечистый?…

А Костя продолжал настаивать на своем:

— Не верю, Саня! Я с Ириной разговаривал, я ей верю больше, чем вам всем, вместе взятым. Но зачем это тебе, объясни по-человечески? Чего ты к чужим женщинам лезешь постоянно? Тебе мало всяких латвийских историй?! Когда ж это все кончится?!

«Так вот же, понятно, откуда ветер подул! Ну, конечно, „старая и некрасивая“ задела-таки за живое! Но с чего бы это вдруг Ирина стала жаловаться Косте? Нет, скорее всего, она могла обмолвиться с присущим ей сарказмом о новых „стараниях“ своего Шурика, ну а Костя немедленно сделал удобный для себя вывод. И решил проявить отеческую заботу о непутевом отпрыске. Что ж, валяйте, братцы, пытайте, а я, как партизан, лучше промолчу!»

— Хорошо, — неохотно сделал вид, что сдался, Александр, — звони Питеру. Уж ему-то…

— Ха! Нашел себе адвоката! — в буквальном смысле возопил Меркулов. — Да этот замшелый гедонист!..

— Костя! — Турецкий зажал уши руками и проговорил медленно и спокойно: — Замшелость и гедонизм не стыкуются, тебе отказывает элементарный эстетический вкус. Боже, как это неприятно! И потом, у тебя, оказывается, нет ничего святого? Боюсь, что старине Питу будет чрезвычайно неприятно услышать твое мнение о его жизненных принципах.

Уши были зажаты, Костя отчаянно жестикулировал и что-то возражал, но Турецкий умильно, по-детски, улыбался, не опуская ладоней. Наконец, когда он увидел, что Меркулов выдохся, спокойно опустил руки и, пожав плечами, поднялся.

Из-за чего весь сыр-бор разгорелся? Всего и надо-то было, чтобы Костя в нужный момент поддержал «Глорию» в ее расследовании, ну, показал свою информированность и, тем самым, как бы продемонстрировал, что Генеральная прокуратура в курсе и возражений не имеет.

— Да, я забыл сказать, Костя, мы полагаем, что теперь твоя помощь нам и не понадобится. Нет… У Филиппа, кажется, все отлично получилось. И результат станет известным уже до конца дня. Не беспокойся больше, мы сами справимся. Но вот захочет ли он пригласить тебя на свою свадьбу с Динкой, этого я не знаю. Что ж, пока, Константин Дмитриевич?

— Причем здесь это? — опешил Костя. — Какая свадьба, какая Динка? Ты о чем?

— Все о том же. Филя говорил мне, и не раз, что ему очень нравится эта женщина. Девочку мы и без твоей помощи отправим во Францию, ты здесь не нужен, нам Марго поможет, а ее и Питер тоже об этом попросил, она ж у президента в советниках. Значит, Динка одна здесь останется. Я думаю, что у Фили появится отличный шанс сделать ее жизнь вполне счастливой. Кажется, она тоже так считает. Но это — мои вымыслы, домыслы и… промыслы, как ты выражаешься. Эх, ты, друг называется… назывался… Ладно, я свободен. И не мешаю работать.

Это Саня нанес свой последний укол, напоминая Косте прошлое. Тот всегда заканчивал свои нравоучения фразой: «Свободен, не мешай работать!», ставшей уже «коронкой» среди всех, кто знал Меркулова. Ничего, пусть ему прошлое икнется. И икнулось!

— Сядь! — рявкнул Меркулов. — Что, понимаешь, за мальчишество? Выведет из себя, а потом героя корчит! Обиженного еще. А причем здесь Агеев?

— Чего ты у меня спрашиваешь? Спроси у него.

— А почему Ирина?…

— А это спроси у нее. Ты когда с ней разговаривал?

— Ну… несколько дней назад… два… три… Она была искренне возмущена твоим поведением!

— Ты б вспомнил еще, о чем год назад с ней беседовал. Ах, да, год назад я, кажется, еще валялся в коме.

Это тоже был удар пониже пояса и точно по Костиному самолюбию: по его ж вине отчасти та трагедия случилась, он же заставил друга Саню ехать с подарками в детский дом, в котором, как оказалось, террористы уже все подготовили для проведения громкого теракта.

— А я ей вчера все популярно объяснил, она и плечом не повела, сказала только, что надо свадебный подарок придумать поинтересней. А Люську, ну, дочь Дины Петровны, предложила каким-то образом с нашей Нинкой связать. Там же от Парижа до Лондона чуть ли не электричка ходит… Ну, как у нас до Коломны или там до Можайска.

— Ни-че-го не понимаю, — произнес озадаченный Костя. — Что там, у вас, происходит, к конце-то концов?

— Пых! — как говорит Антон. И — в дамках! А ты хоть пробовал? Понимать-то? Кого-нибудь, кроме себя? Ладно, Костя, не морочь мне голову. Не хочешь — не надо. Я пошел.

— Нет, ну, позвонить я, конечно, могу. А что он, этот ваш Базыкин, он такой страшный?

— Да с чего ты взял? Ничего он не страшный. Его не мы, его в департаменте образования и в той школе боятся. Он же им помещения ремонтирует, реставрирует. Возьмет и накажет. Не сдаст объект вовремя. У нас же не советская власть, которая с него тут же портки сняла б. Как же, меценатство! Без него нищая Россия подохнет! А нам-то чего бояться? Мы не подохнем. Я, скорее всего, завтра сам к нему и заеду. Мне бы только с Марго связаться, как они там, у себя, решили… И выдам этому придурку по первое число, чтоб не думал, будто он пуп, а вокруг него вся земля крутится…

— Ишь, развоевался!.. — Меркулов сбавил тон. — Ну, так звони, чего сидишь? — и он резко подвинул к Сане телефонный аппарат. — Я тоже, между прочим, лицо не постороннее!

— Давно?

— Чего давно? — набычился Костя.

— Нет, ничего, — мирно ответил Саня. — Это я по поводу своих мыслей. Говоришь, позвонить? Давай. Заодно и послушаешь, о чем речь… И чего это вы с Иркой все время пытаетесь меня на ком-то женить?! Вот уж, действительно, не по-ни-ма-ю…

— Демагог… — пробурчал Костя. — И наглец. Не тяни!..

Турецкий и не стал тянуть…

Марго обрадовалась Сашиному звонку. Но сначала он вылил на нее целый ушат изысканных комплиментов, которые, разумеется, приготовил заранее, ибо спонтанно, сымпровизировать такое количество «приятностей» для не совсем, мягко говоря, молодой женщины, к тому же истинной француженки до мозга костей, просто невозможно. Никакого таланта не хватит.

Костя сидел, в буквальном смысле выпучив глаза, и слушал Санину ахинею, которую тот нес, излучая прямо-таки невероятную, фантастическую степень восторга. И уж совсем «поплыл», когда, заканчивая поток невиданного красноречия, Турецкий сказал:

— Да о чем говорить, удивительная ты наша, если мы, между собой, втайне от тебя, называли некую мадемуазель Маргарет Ляффон — Катрин Денев мирового спецназа! А твоя операция по внедрению в британскую контрразведку стала классическим образцом настоящего творческого подхода к оперативно-агентурной работе. Не одно поколение поучится еще на этом блистательном примере. Говорю тебе это как твой бывший преподаватель и просто как старый товарищ по совместным операциям. А Питер недавно мне это подтвердил, указав, что ежегодно, выступая перед каждой новой группой студентов, обязательно упоминает об этой акции как о нашем общем величайшем достижении! Вот так, ты представляешь?… Но он-то вообще в тебя влюблен. И я, разумеется, и все мы! И я безумно рад услышать твой чарующий голос через столько лет! Ты — по-прежнему чудо!.. Так мне Пит сказал, а я ему верю…

Словом, Турецкого «несло», как в свое время Остапа Бендера. Причем, был же повод! Наконец, Александр остановился, сделал паузу и неслышно выдохнул. И увидел изумленную физиономию Меркулова. А что, нельзя исключить, что Саня и сам обалдел бы, услышав такую речугу в собственный адрес, например. Между прочим, Марго тоже короткое время молчала, возможно, переваривая услышанное. А затем, словно ветерок из Франции, принес к нему ангельский голос, в котором фразы перемежались нежными, чувственными вздохами:

— Ах, Алекс, если б ты знал… — Марго прекрасно владела русским. — Как я обожаю нашу молодость, когда мы были все вместе… Много светлых надежд… Любви…

Связь была отличная, и Меркулов слышал каждое слово, каждый вздох. Казалось, глаза у Кости вообще вылезут на лоб. Но очарование закончилось, как все мимолетное и прекрасное на свете.

— И пусть время прошло, — продолжала Марго, постепенно понижая градус чувств, — но мы все равно любим друг друга. Правда, Алекс? — Затем раздался ее обворожительный, мягкий смех, и, не дожидаясь ответа, она сказала уже деловым тоном: — Тогда давай обсудим нашу проблему…

«Молодец, Пит, — думал, слушая Марго, Турецкий, — объяснил нашей мадам в самом лучшем виде. Никаких дополнительных комментариев ей и не требовалось. Впрочем, нельзя исключить, что сложившаяся ситуация в отдельно взятой московской школе с углубленным обучением французскому языку ничем не отличается от десятков, а то и сотен подобных ситуаций в других странах и регионах. Чему ж удивляться?»

Умница Маргарет, как и предполагал Александр Борисович, разобралась в сути истинно российских «заморочек», относительно «заморской халявы», совершенно правильно. И сделала соответствующий вывод, о чем и поставила в известность французское посольство в Москве. Оно должно было, в соответствии с выделенным грантом на обучение ученицы десятого класса московской школы номер и так далее, Махоткиной Людмилы Владимировны, победительницы на международной олимпиаде, организованной Департаментом образования во Франции, обеспечить ей возможность приезда к месту обучения в такие-то сроки и по такому-то адресу.

Короче говоря, приглашение является именным и передаче в другие руки не подлежит. Если же названная победительница отказывается от предложения французской стороны либо не может принять его по не зависящим от нее причинам — по состоянию здоровья, например, то данное предложение аннулируется. Коротко и ясно. Это приглашение следует получить во французском посольстве в Москве самой ученице лично и предъявить его по месту своего обучения. О чем, кстати, ей должно быть сообщено в соответствующих инстанциях Департамента образования в Москве и в указанной школе.

Как было известно Александру Борисовичу, Дине Петровне сообщила об этом решении французов директор школы Кросова. И тут же сделала соответствующее предложение передать его однокласснику Базыкину, за что Людмиле будут созданы определенные привилегии во время ее дальнейшей учебы в школе. Видимо, Кросова была не в курсе условий французской стороны, и буча поднялась там, где ее попросту и быть не могло. Не должно было. Или же директриса знала, однако на что-то надеялась. Но господин Базыкин, а также чиновники из московского окружного департамента образования, либо тоже не знакомые с установленными правилами, либо посчитавшие, что сами в силах изменить любые правила, которые их не устраивают, затеяли в школе нелепую возню. И дошло вплоть до реальных угроз и покушений, то есть наступающая сторона перешла к тем деяниям, которые предусматриваются конкретными статьями Уголовного кодекса Российской Федерации.

Вот, собственно, это и следует теперь довести до сведения господина Базыкина. А с чиновниками, которые уже успели собрать с него определенный «бакшиш» и здорово подставили, обманув своего мецената и спонсора в самых лучших его намерениях, пусть он разбирается лично. Что, очевидно, и произойдет — в соответствии с правилами, которые установил для себя молодой российский бизнес еще на заре своего существования. А правила, как известно, быстро не меняются.

А Люсе надо было поехать в посольство, созвонившись предварительно с атташе по культуре, и получить официальное приглашение. Знай она об этом с самого начала, уже давно бы готовилась к отъезду в Париж. И еще ей здорово повезло, что дядя Саша случайно повстречался с тетей Машей и решил помочь ей донести до дверей тяжелые сумки. Все в мире зависит от случая…

Разговор у Турецкого закончился на мажорной ноте. Марго пожелала удачи, пообещала, что при возможности обязательно познакомится с этой способной девочкой. Намекнула также, что будет рада, если Алекс, по дороге в Лондон, — она знала от Питера, что в Кембридже учится дочка Турецкого, — немного задержится в Париже, и они смогут посмотреть друг на друга. Приглашение ровным счетом ни к чему не обязывающее, но чрезвычайно приятное.

Однако взгляд Меркулова говорил об обратном. Мол, вот оно, очередное подтверждение!.. Ну, хорошо, когда Саня сам говорит о себе, что он бабник, это в порядке вещей — откровенная, честная самооценка, и не самооправдание, а как бы констатация незначительного биографического факта, не более. Но зачем же посторонним все время его носом тыкать? Чего добиваетесь, коллеги? Только разозлите. Ханжество было в чести в недавнем прошлом — не только в личном, но и в общегосударственном масштабе. Конечно, трудно переродиться за какие-то…

Он подумал и чуть за голову не взялся: мамочка родная, так ведь уже почти два десятка лет минуло! А мы еще — там…

Разумеется, возражения такого рода вызывали бурю чувств у верного своим принципам Константина Дмитриевича. Но в глубине души Меркулов все-таки понимал, что у Сани вся эта болтовня — определенная разрядка, даже в какой-то степени как отголосок борьбы с собственной строптивостью, а так-то он, конечно, нормальный мужик. Не без закидонов, что поделаешь, хотя время от времени его надо потихоньку ставить на место, возвращать, так сказать, в лоно.

Одним словом, содержательный у них получился диалог, и расстались друзья очень довольные друг другом.

Меркулов, отчасти успокоенный объяснениями Сани, проводил его до дверей кабинета, «помахав ручкой», и подумал, что торопиться со звонком в Хамовники ему, пожалуй, не следует. А вот когда сами позвонят, можно ответить, что да, конечно, в курсе, да вот прямо отсюда, из кабинета, недавно с Францией разговаривали, а как же!

А вот Ирина?… Ну, что можно сказать, Ирина?… С возрастом, конечно, портятся у женщин характеры. Или это мы им портим их? Вопрос был новый, прежде не задумывался Константин Дмитриевич, потому что в его доме подобных проблем отродясь не возникало. Никогда его Леля не высказывала ему претензий, тем более подобного рода, и вообще, дико звучит… Саня, естественно с издевочкой, утверждает, что он много потерял из-за этого в своей жизни. А Константин Дмитриевич что-то не замечал. Нет, не было у него потерь, связанных с женщинами, с какими-то привязанностями, о которых бы он сожалел. И это придавало ему уверенность в незыблемости собственных принципов. А эти… что с них взять? Учить — поздно, а не учить — нельзя. Вот и крутишься…

Турецкому позвонил Хромов из межрайонной Хамовнической прокуратуры.

— Слышь, Сан Борисыч, а ведь мой-то прозондировал, разговаривал с Меркуловым, да. А после меня позвал и говорит: не возражаю, побеседуй, зачем хорошему человеку неприятности? Представляешь? Он, правда, хотел сперва, чтоб я сам к нему съездил, неудобно, мол, отрывать, то, другое. А я говорю: заявления я ж не могу выносить, это ж важный документ! А он: дело-то не возбуждено, так что ж ты? А я: так потому и… чтоб предупредить. Мы к вам, мол, со всем отношением, уж и вы, пожалуйста. А заявителям попытаемся сами объяснить, чтоб миром у вас закончилось. Дошло, представляешь? Словом, послал я с курьером вызов, Базыкин поартачился, но пообещал прибыть в три. Ты как?

— То есть обязательно буду. И с очень хорошей информацией. Борис Сергеич, мой тебе нижайший поклон, требуй мзды, какой только пожелаешь.

Тот захохотал:

— Вот это, я понимаю, разговор! Ладно, созвонимся.

Турецкий в свою очередь захохотал, а Хромов озадачился: не понял, что смешного сказал.

— Да анекдот старый. Он и она разговаривают. «Ты меня любишь?» — «А я чего делаю?» — «Ты на мне женишься?» — «Созвонимся!»

Теперь хохотали оба. Что ж, дело сделано, Борис — молодец. Не надо набиваться на прием к великому спонсору и меценату, козырять какими-то «ксивами», общаться с волкодавами-охранниками. Папашка сам явится в прокуратуру, где ему все подробнейшим образом объяснят. Не поймет — другое дело. Но, скорее всего, худая слава Базыкину вовсе ни к чему.

Зная скрупулезность Агеева, когда речь заходила о вещественных доказательствах, Турецкий попросил Филиппа, еще когда только заявления готовили в милицию и прокуратуру, сделать расшифровку его «беседы» с Герасимчуком, со всеми его признаниями. К сожалению, за последние дни телефонные звонки с угрозами больше не повторялись, из всех «вещдоков» имелась только эта аудиозапись Филиппа и ее расшифровка. Впечатляющая, тем не менее. Базыкину, где речь напрямую идет о его помощниках, она доставит «удовольствие».

До трех еще было время. Филипп дежурил возле Динкиного университета на Таганке. На всякий случай, вдруг ей снова приспичит куда-то мчаться! Люся — в школе. Александр Борисович вдруг заметил, что время полетело как-то стремительно быстро. То тянулось, будто в ожидании каких-то событий, которые должны переломить плавное течение, а теперь сами события начали, в буквальном смысле, громоздиться друг на дружку. И вот уже и времени стало не хватать, изворачиваться приходится.

Конечно, идеальный вариант, это ткнуть официальным приглашением в морду этого строительного магната. Но за документом еще надо ехать, причем договариваться о встрече и ехать самой Люсе. Не одной, разумеется, а, желательно, с матерью. Обе должны быть свободны. А это у них, «обязательных» в своей жизни, тоже наверняка вызовет какие-то проблемы. Словом, все впереди. А для Базыкина достаточно, на худой конец, той информации, которую выдала Марго. Не поверит, его личное дело.

Далее, необходимо также в срочном порядке встретиться и побеседовать с директором школы. Это — проще, это можно сделать хоть сейчас, но тогда опоздаешь на разговор с Базыкиным. И в школе должен побывать именно Турецкий, а не, скажем, Филипп. Как же, свой округ, свой район, да и фамилия иногда мелькает. Опять же — сосед, опять же — заявление, а там — милиция, прокуратура… Нужна вам, госпожа Кросова, — тут только не ошибиться с одной буковкой в фамилии! — такая слава? Конечно, не нужна.

Но этот демарш будет удобен после встречи с Базыкиным. Может неплохо прозвучать: «Люсенька, ты подожди меня здесь, я сейчас побеседую с Аллой Максимовной и отвезу тебя домой». И пусть невольные свидетели размышляют, о чем это речь у них идет? Можно еще генеральский китель надеть, тогда вообще — сушите весла… А что, усмехнулся вдруг, шутка, а в ней может оказаться глубокий смысл. Ну, в прокуратуру, наверное, не надо, а в школу — запросто. С Филей посоветоваться только. Пускай постепенно, так уж и быть, забирает бразды правления в свои руки. Они у него крепкие, сумеет.

Странное ощущение испытывал Александр Борисович. Оказывается, заманчиво не только себе, но и другим как-то устраивать «приятности» в жизни. После разговора с Костей он почувствовал, что этот чуть было действительно не начавшийся флирт с Диной, в котором бы он, несомненно, победил, не был для него крайне необходимым, вроде как акт спасения какого-то. От чего, собственно, спасаться, или от кого, от Ирки, что ли? Глупость. Ну, нет, значит, и нет. И на душе сразу полегче станет. А все, что касается Люськи, это другое дело. Помогая ей, Александр Борисович словно видел перед собой свою Нинку, которую очень любил и при этом многого недодал в ее набирающей стремительную скорость жизни. Ничего, догоним, был уверен Турецкий и уже твердо решил для себя, что постарается сделать так, чтобы самому проводить Люську в Париж, а оттуда самому — прямиком в Лондон. Зачем? Друзей посмотреть, себя показать? И это — тоже. А если Ирка захочет, пусть и она поедет. Годы уходят, не все ж ей в Прибалтику сбегать от неверного супруга?…

Идею с «виц-мундиром», как словесно обозначил ее Филя, он категорическим образом утвердил. Самое то! А главное, от девчонки отстанут — сколько ей там ни осталось, а четверть-то закончить надо. Порядок должен быть…

А еще он сказал, что строго-настрого запретит Дине Петровне показывать нос из университета, пока он не вернется за ней, а сам тем временем слетает к Людмиле и прояснит обстановку с «крысой». Простой человек Филя легко осваивал молодежный сленг. И был «легок на ногу». А может, что-то иное придавало ему дополнительные силы, а? Вот оно, что значит вовремя сойти с беговой дорожки, уступив ее сопернику. Тут порой и сам не знаешь, что лучше. Но в любом случае, как говорят спортсмены, побеждает дружба…

Ровно в три Александр Борисович вышел из машины и, помахивая кожаной папочкой, вошел в здание межрайонной прокуратуры. У входа никаких «крутых» автомобилей он не увидел и решил, что Базыкин еще не прибыл. И не ошибся. Борис сидел в одиночестве в ожидании Григория Илларионовича и перечитывал, будто пытался открыть для себя какие-то несуществующие детали, заявления матери и дочери Махоткиных.

Турецкий поздоровался, протянул несколько страничек распечатки и сказал:

— Вот, погляди, тут есть любопытные признания. Я даже думаю, можно эти бумажки с копией аудиозаписи подарить нашему боссу на память.

И сел в сторонке. Борис читал и хмыкал.

— Да, — сказал, улыбаясь. — Приятный сюрприз. Ну, так как? Я поговорю по поводу заявлений, дадим ему высказаться, а потом ты, что ли, из главного калибра? Или есть варианты?

— Есть, для упрощения… — как бы неохотно сказал Турецкий.

— Ну, давай!

— Понимаешь, Борис Сергеич, нам с тобой надо заставлять этого… дядю краснеть? Думаю, нет. Да и наблюдать сам процесс, поверь, со мной случалось, дело не выигрышное. Он же за свое поражение способен смертельно возненавидеть окружающих и, в первую очередь, тех, перед кем виноват. А свирепая сволочь опасна. Может, несколько иначе поступить?

— Ну, давай, давай, не тяни, а то он подойдет.

— Ты ему дай прочитать заявления и эту расшифровку, ничего при этом не объясняя, а потом предоставь слово мне. И я перескажу ему свой разговор с советником президента Франции, который у меня состоялся меньше часа назад, из кабинета, кстати, Меркулова, — легко проверить. Он все слышал. И на том, мне кажется, вопрос вообще будет закрыт. И — никаких жертв, ни малейшей крови, никаких взаимных обид: мы просто не поняли друг друга. А теперь взяли и поняли. И спасибо Борису Сергеевичу Хромову за то, что он принял единственно верное решение. Свел стороны и дал поговорить. И тем самым вывел серьезного бизнесмена из совершенно идиотской ситуации, в которой невольно оказался по вине тупых и жадных чиновников. Это ж какой блестящий козырь для самооправдания! А свои заявления уже сегодня женщины заберут у тебя. И из милиции — тоже. Ввиду того, что стороны пришли к обоюдному согласию. Как тебе?

— Знаешь, все ожидал, но чтоб так?… Слышь, Сан Борисыч, да ты мудрец! Вот и решение вопроса. А что он потом будет себе думать, это его личное дело! Реальный исход…

— Если он согласится, конечно.

— А что противопоставит, кроме своей лапы? Президенту Франции, что ль, угрожать станет?

— Верно, не дотянется. Ну, так на этом и остановимся?

— Реально, — подтвердил Хромов.

Это был очень интересный разговор.

Базыкин, плотный, представительный мужчина лет сорока с небольшим, явился не один, а с пожилым, стриженым седым ежиком, услужливым человеком с вкрадчивыми манерами. И он сразу выступил с заявлением о том, что его клиент… Ясное дело, адвокат. Он и представился: Семен Иосифович Денежкин. Удостоверение адвокатское протянул. Хромов взял, прочитал, кивнул и возвратил хозяину.

— Присаживайтесь, Григорий Илларионович, — приветливо сказал Хромов. — И вы тоже, — он кивнул адвокату. — Я не собираюсь вас допрашивать или о чем-то спрашивать…

— Тогда зачем же?… — вскинулся адвокат.

— Разрешите, я сам скажу, Семен Иосифович?

Базыкин молча ткнул адвоката локтем, мол, не лезь, помолчи.

— Объясняю, Григорий Илларионович, зачем я вас пригласил посетить прокуратуру. Поступили заявления, которые я вам сейчас дам прочитать. Затем предъявлю расшифровку одного разговора. После чего, ни о чем вас не расспрашивая, а оставляя информацию исключительно для вашего сведения, я хочу дать слово Александру Борисовичу Турецкому. Вы, Семен Иосифович, вероятно, помните, что относительно недавно он был первым помощником генерального прокурора, являясь государственным советником юстиции третьего класса. Поскольку он имеет к делу непосредственное отношение, он и сделает краткое сообщение, которое вам стоит послушать. И все. Надеюсь, что в ходе ознакомления с материалами и информации Александра Борисовича у вас созреет правильное решение. Итак, если у вас нет дополнительных вопросов, прошу.

И он протянул Базыкину заявления и распечатку. Сел и стал смотреть в окно.

Базыкин читал, возвращался по тексту, передавал адвокату и тот, словно нюхая, скользил глазами по бумаге, изображая на лице предельное внимание к неизвестным пока ему «крючкам», которые могли чем-то грозить его клиенту.

Прочитав все, Базыкин подвинул заявления по столу к адвокату и посмотрел на Турецкого. Он словно предлагал теперь начать ему. Не говоря при этом сам ни слова. Ну, что ж, привык чувствовать себя везде хозяином, — пожалуйста, мы — люди не гордые.

— Свое участие в этом деле могу объяснить лишь тем, что Дина Петровна Махоткина является моей соседкой по дому. Я дружил когда-то с ее давно покойным мужем. Этим и объясняется мой интерес. Не больше. Но я сотрудничаю с одним частным сыскным агентством, и там, когда напряжение стало нарастать, об охране семьи Махоткиных позаботились сыщики-профессионалы. Некоторые сведения об их работе могли уже и сегодня к вам поступить, Григорий Илларионович. Видимо, от Игоря Павловича, вашего водителя.

Турецкий в упор посмотрел на Базыкина, ожидая реакции, хотя бы кивка, но тот не сделал ни движения: во, характерец!

— А я заинтересовался лишь одной деталью и с этой целью связался, вот Борис Сергеевич в курсе, с Францией, с помощником президента по вопросам культуры и образования госпожой Маргарет Ляффон, которая, кстати, курирует этот проект. Просто меня с ней связывают давние дружеские отношения. И она мне сказала, что девочка должна заехать в посольство Франции в Москве, где ей вручат пакет с официальным именным, я подчеркиваю это, господа, приглашением и прочими разъяснительными документами. Там сказано также, что в случае, если она не сможет принять приглашение продолжить учебу в Сорбонне, — причина не имеет значения, — само приглашение будет немедленно аннулировано. Вот, собственно, все, из-за чего разгорелся совершенно непонятный сыр-бор, и о чем я, собственно, и хотел вам сообщить. И еще, если позволите, два слова.

Турецкий оглядел присутствующих. Все молчали. Интересно! Наконец Базыкин изволил слегка кивнуть, и Турецкий принял это движение за согласие.

— Я могу с уверенностью заявить, что мать и дочь Махоткины никому не желают причинять зла или другие неприятности. Если им будут вот прямо сейчас и здесь гарантированы спокойствие и безопасность, они немедленно — я уполномочен — заберут свои заявления из прокуратуры и милиции и больше к этому вопросу возвращаться не будут. Я думаю, что они приняли верное решение, потому что в руках лихих газетчиков такая вот распечатка может наделать много неприличного шума, не так ли, Семен Иосифович? Вы же наверняка общаетесь с прессой гораздо чаще остальных?

Адвокат быстро взглянул на молчавшего, хмурого Базыкина, подумал и кивнул.

— Ну, вот и хорошо, — позволил себе улыбнуться Турецкий. — Григорий Илларионович, — спросил он неожиданно, и Базыкин, не ожидая прямого обращения к себе, слегка вздрогнул и взглянул Турецкому в глаза. — Я расспрашивал Люсю по поводу ее товарищей одноклассников. Она мне сказала, между прочим, интересную вещь. Оказывается — это, кстати, общее мнение всех девочек в классе — Платон просто отчаянно «болеет» мотоциклами. И даже преуспел в этом деле. Я услышал и подумал: вот она, моя детская мечта!.. Увы. А то сейчас бы наверняка участвовал в каком-нибудь знаменитом ралли типа Париж — Дакар. Я упорный был, обязательно добился бы. Мотоцикла вот только не было. Но это — к слову… Так что прикажете передать моим милейшим соседкам?

— Кончать надо этот базар, — хрипловатым, низким голосом ответил Базыкин.

Турецкий взглянул вопросительно на Хромова, и потом оба — на адвоката. Непонятно было, что конкретно имел в виду Базыкин под термином «базар»?

Тот несмело посмотрел на хозяина, и Базыкин, наконец, понял, видимо, что его слова нуждаются в разъяснении.

— Да, — сказал он. — А ты, Семен, займись этими жуликами. Трепачи поганые… Терпеть не могу! — Он посмотрел на Турецкого и непонятно хмыкнул: — Как последнего лоха развели, а? Да вы, да мы… Правда, что ль, насчет мотоцикла-то?

Турецкий с серьезным выражением на лице молча кивнул, слова были не нужны.

— Передайте… вашим. Приношу извинения.

Хромов забрал бумаги, лежавшие перед Базыкиным и торжественным жестом протянул их Турецкому. Александр Борисович встретился взглядом с Базыкиным, хмыкнул, улыбнулся вопросительно и, забрав бумаги, сунул их небрежно в свою папку. Но подумал секунду-другую и раскрыл молнию. Достал распечатку и снова взглянул на Базыкина.

— Не понадобится?

Тот впервые за все время разговора улыбнулся, просто скользнула улыбка по губам, и сказал:

— Давайте… — Взял, небрежно протянул адвокату и спросил у Турецкого: — Девчонка-то хоть способная?

— Мировая девчонка, — показав большой палец, ответил Александр Борисович.

— Ну, дай ей, Бог…

— Мы свободны, господа? — тут же влез адвокат.

— Да, разумеется, — официальным тоном ответил Хромов и поднялся. — Благодарю вас, господа, что решили миром эту мало приятную проблему. Всего хорошего… Ну, что, отметим? — сказал он, когда Базыкин с Денежкиным покинули кабинет.

— Как скажешь. Только, если можно, ближе к концу дня. Мне еще в школу, к директрисе, надо поспеть.

— А мне все равно, давай хоть завтра.

— Тогда вот тебе моя визитка, и звони в течение дня на мобилу, идет?

— Заметано!

Эпилог

НЕЛЬЗЯ БЕЗ «СЮРПРИЗОВ»

Люська, хохоча, рассказывала матери, как это было…

Ирина Генриховна пересилила, наконец, свою неприязнь к «старым и некрасивым» женщинам и приняла приглашение счастливой, а оттого заметно помолодевшей Дины Петровны, которая только и могла отблагодарить своих «спасителей» — и избавителей, — добавлял Филипп, — от всех неприятностей последних недель накрытым дома праздничным столом.

Между прочим, Филипп, заметил Александр Борисович, чувствовал себя здесь уже по-свойски. Не нагло, но уверенно. Что ж поделаешь, хотелось его подколоть, свято место пусто не бывает. Неправильно это, но ведь… Всему свое время, а если ты его прозевал, пеняй только на себя и ни на кого другого. Единственное, что еще как-то согревало в этом доме, были бесконечные дифирамбы в честь умнейшего, мудрейшего, ну и так далее, соседа. А что им оставалось еще делать? Только говорить правду.

Так вот, Люська хохотала, — ее впервые видели такой счастливой и открытой и Саша и Филя. Ирка, та вообще удивлялась, почему Нинка не сдружилась с Люсей, разницы-то год всего! Ну, ничего, в Европе им будет проще. Этот тезис о скорой встрече с будущей подругой в Европе ужасно веселил и радовал Люсю.

К слову, не меньше радовалась, но скрытно, и сама Ирина, которой муж неожиданно предложил прокатиться на Запад — и Люсе помочь устроиться в Сорбонне, и Нинку навестить, — так, на недельку-другую, просто проветриться, а то что-то давно вдвоем не рассекали пространства. Очень удачно вышло это приглашение у Шурика…

Ну, да, Люська хохотала, представляя в лицах, как в школу вошел ужасно важный генерал и как сразу залебезила перед ним «крыса». Причину Люська узнала позже, дома, точнее, подслушала, когда взрослые говорили. Это Алле Максимовне уже вставил фитиль кто-то из помощников господина Базыкина. Куда вставили и как, про это взрослые только хихикали. А о чем шел разговор у генерала с директрисой, ни один человек в школе так и не узнал. Александр Борисович вышел, а «крыса» долго еще сидела, запершись, у себя в кабинете, и потом, когда уже уходила домой, видели, что все лицо ее и шея были покрыты красными пятнами. Это она волновалась, кожа, говорили, у нее такая чувствительная.

И еще одна «потрясная» новость всколыхнула весь десятый «а». Платошка зачем-то на переменке позвонил домой, и отец вдруг сказал, что решил купить ему мотоцикл. Даже спросил, какой лучше? Конец учебного дня в школе прошел в обсуждении новейших марок мотоциклов. Мнения все-таки сходились не на «японцах», а на надежном, классическом «харлее». Платошка был на вершине счастья.

И фактически незаметно прошла новость Люси, которую сообщил ей, уходя из школы, Александр Борисович. Завтра она должна отпроситься у своей классной до двенадцати часов, чтобы вовремя явиться во французское посольство за необходимыми для поездки документами. Классная чуть в обморок не свалилась от этой просьбы. А подруги отнеслись к этому как к нормальному явлению. Еще удивлялись, чего они там так долго оформляли? Решение-то по олимпиаде было еще весной принято, и все лето чего-то тянули, а теперь — бегом!.. Ну, французы! Лягушатники, ха-ха-ха!!

И, самое интересное, никто из Платошкиных дружков ничего плохого ей не сказал, — ну, новость!

А Динка, думал Александр Борисович, в самом деле, красивая баба, просто разглядеть надо было. Сегодняшний вечер, большая компания — вероятно, это было необычным, да и неожиданным для нее самой, вряд ли здесь собиралось много народу. А сейчас такой был повод! Вот она и похорошела.

И опять что-то кольнуло: а Филя ведь не раз повторял, как попугай, «красивая женщина». Смотри-ка, разглядел…

Но больше всех, кажется, радовалась Мария Васильевна. Она в третий, не то в четвертый раз уже пыталась рассказать Ириночке, как случайно встретила ее супруга у подъезда, да и поведала ему о беде, что обрушилась на ее Дину с Люсенькой. И Саша — даром, что ли, его уважал покойный муж, тоже Саша, тезки они, — ведь откликнулся и помог! А почему?… И тут происходил очередной затык: кто-то начинал говорить, поздравлять, радоваться, и теть Маша заводила свою «песню» сначала… про то, как шла она с тяжелыми сумками, присела отдохнуть на лавочку, а навстречу…

— Серый волк! — подхватывала Люся и заливалась от хохота.

Ей сегодня тоже досталось немного шампанского. Ну как же, ведь это ее день! И мама такая счастливая, будто светится вся изнутри…

Вечер кончался прекрасно. Ирина начала потихоньку позевывать. Филипп рассказывал что-то из прошлого, про своих коллег, что работали в «Глории». И тут у Александра Борисовича запел-заплясал в кармане мобильник.

Достал, посмотрел, удивился. И ведь было, чему. Звонила, — а на часах обозначился уже двенадцатый, и давно пора было уже расходиться по домам, — известная всему миру сыщиков величественная дама по имени Элеонора Владиславовна.

Александр Борисович не поверил своим глазам и протянул трубку Филиппу, чтобы посмотрел тот. Филя остановил свое повествование, взглянул, тоже удивился, они переглянулись с Сашей и одновременно пожали плечами. А телефон продолжал разрываться на части. И тогда Филипп сказал неуверенно, оглядывая присутствующих, которые тоже с недоумением наблюдали за этой странной немой сценой:

— Ну, спроси, чего ей?…

Ирина немедленно приняла стойку: кто?! — это было написано крупными буквами на ее лице.

— Кто? — зачем-то переспросил муж. — Элка. То есть, ну, как? Элеонора Владиславовна! — почти продекламировал он. — Бывшая наша клиентка. Крем-брюле с мороженым! — И увидев еще большее непонимание, как-то отрешенно разъяснил: — Ну, господи, торт такой, — море крема, цукатов, шоколада… орешки толченые… берега бисквитные… безе, наконец!

Люська поперхнулась и зашлась от смеха. Но ее никто не поддержал, хотя всем было ясно, что торт, каким бы он ни был, звонить ночью по мобильному телефону не может.

— Чего ты смеешься? — обиделся за Элку Филипп. — Вполне добропорядочная женщина… Ну, похожа, так что? А ее фабрика как раз торты с пирожными и выпускает. Интересно, Саш, чего ей понадобилось? Опять, что ли, кого ограбили?

Турецкий, наконец, включил телефон. И на него сразу обрушился ураган сумасшедшей информации, помноженный на раскаленный, бушующий темперамент самой Элки. Из хаоса посторонних шумов, криков, всхлипов, воплей и прочих звуков ночной улицы Александр Борисович сумел уловить лишь одну мысль: «Антона арестовали!»

Ничего не понимая, Турецкий крикнул:

— Помолчи и ответь внятно и спокойно. Что с Антоном? Он что, убил, что ль, кого?!

И вздрогнул, услышав очередной вопль:

— Да-а-а!!

— Что за бред, Филя? Кого это мог убить Антон? Ты чего-нибудь понимаешь?

У Ирины глаза стали квадратными, она вмиг подумала о Ваське, которого полчаса назад с трудом уложила спать, оторвав от компьютера.

— Ничего не понимаю… — пробормотал Филя. — А она, где? — и видя растерянность Саши, добавил: — дай трубку… Слушай, Элка, это Агеев. Заткнись и слушай меня. Так, молчишь? Отвечай, ты где?… В каком? А, знаю. Погоди, посоветуемся. Жди, говорю!.. Саш, она в сто седьмом, в вашем. Антон арестован. При задержании сказали, что задерживается по подозрению в совершении убийств двух человек. И больше ничего не сказали. Подробности Элка может рассказать не по телефону.

— Сто седьмое — это очень плохо, Филя. Я там здорово поцапался с майором Михеевым, дежурным. Мне нельзя показываться. Давай сбегаем, ты поспрашивай их, а я попробую выдоить из Элки максимум информации.

— Поздно ведь, — робко заикнулась Ирина. — Может, с утра? И запах…

— Да я не пил, за рулем же, — поморщился Филипп.

Отреагировала на эти слова только одна Дина, она спрятала скользнувшую по губам улыбку и опустила глаза. Да, тут уже, кажется, все в порядке, мельком подумал Александр.

— Значит, так, девочки и мальчики, — сказал он решительно. — Спасибо этому дому. Все — по своим кроваткам, а мы с Филей быстренько смотаемся туда и разузнаем, что за чертовщина? Скажи Элке, пусть ждет и никуда не уходит! Ну, вперед?

— Шур, может, все-таки?…

— Ира, — сухим, неприятным тоном, от которого поежилась Люся, произнес Турецкий, — за два десятка лет ты могла бы и привыкнуть, что своих мы не бросаем. Нигде и никогда, потому и сами живы до сих пор! — И уже другим голосом, мягким, добавил: — Не волнуйся, Ирочка, никто драться кулаками не собирается, но случаются моменты, когда для установления истины дорога каждая секунда. Все, побежали.

Они быстро ушли, а женщины остались сидеть с таким видом, словно проводили мужей на войну. А в головы могло прийти что угодно. Чтоб Антон кого-то убил?! Ирина поморщилась, отгоняя нелепую мысль, и вдруг вспомнила: а ведь убил же! И затрясла головой: нет, это все — не то. И неожиданно для себя предложила:

— Девочки, давайте выпьем по маленькой, на дорожку, и чтоб нашим мужчинам повезло?

— Им обязательно повезет, — уверенно ответила Дина, поднимая свою рюмку.

Content

Фридрих Евсеевич Незнанский
Мировая девчонка

Пролог ВОЗВРАЩЕНИЕ

Глава первая ЗАБОТЫ ОДИНОКИХ МАТЕРЕЙ

Глава вторая ИСПЫТАНИЕ

Глава третья ФРАНЦУЗСКИЕ ЗАМОРОЧКИ

Глава четвертая «КИДАЛЫ»

Глава пятая ШТАБНЫЕ ИГРЫ

Глава шестая КРУТАЯ РАЗБОРКА

Глава седьмая ПЕРВЫЕ ХОДЫ

Глава восьмая НЕОЖИДАННЫЙ СОЮЗНИК

Глава девятая ЖЕНСКОЕ ТЕПЛО

Глава десятая ПОВОДЫ ДЛЯ ВОЛНЕНИЙ

Глава одиннадцатая ХОЛОДНЫЙ ДУШ

Глава двенадцатая ИСПЫТАНИЕ НА ПРОЧНОСТЬ

Глава тринадцатая ОТ СЛОВ — К ДЕЛУ

Глава четырнадцатая ПРИЯТНЫЙ «СЮРПРИЗ»

Глава пятнадцатая РЕШЕНИЕ

Эпилог НЕЛЬЗЯ БЕЗ «СЮРПРИЗОВ»