Фридрих Евсеевич Незнанский

Факир против мафии

Глава первая

Дурной пример

1

Игорь Федорович Столяров, пожилой оперативник угро, достал из кармана пиджака сигареты и не спеша закурил. Зрелище, которое он увидел полтора часа назад, всколыхнуло в его душе немало неприятных эмоций. Не то чтобы он отличался повышенной чувствительностью, нет, просто с годами начинаешь на многие вещи смотреть иначе, и то, что неприятно поразило тебя в двадцать лет, а потом стало обыденностью в тридцать, к пятидесяти снова обретает свой противоестественный и шокирующий для нормального человека вид.

С тех пор как Столяров увидел эти трупы, прошло уже полтора часа, однако на душе у бывалого опера все еще было погано.

Елена Сергеевна Канунникова лежала у себя в квартире с простреленной головой. Лежала она на полу, широко раскинув руки, словно перед смертью попыталась обнять весь мир. Мир, который так несправедливо с ней обошелся. Лицо Елены Сергеевны — при жизни нервное и подвижное — стало безмятежным и спокойным, словно она наконец-то добилась того, за что воевала все эти годы в Государственной Думе.

В метре от Канунниковой сидел на полу ее муж и верный сподвижник Арсений Каматозов. В отличие от Елены Сергеевны лицо бывшего боевого офицера было удивленным и недовольным. Широко раскрытые глаза Каматозова разглядывали неровное алое пятно, расползшееся по его рубашке, аккурат на уровне сердца. Седые волосы старого солдата были слегка растрепаны, на щеках проступила густая поросль. В минувшую ночь у него явно не было времени побриться. В правой руке Каматозова был зажат черный, маслянистый пистолет, из которого, похоже, он так и не успел выстрелить.

Да уж, ночь для политиков была хлопотная…

Мимо пробежала стайка детишек в разноцветных теплых куртках. Столяров проводил их взглядом, потом глубоко затянулся сигаретой и выпустил изо рта лохматое облако дыма. Посмотрел, как это облако медленно расплывается в воздухе, и мрачно усмехнулся.

Он вспомнил, как еще несколько часов назад Канунникова и Каматозов с жаром рассказывали журналистам о перспективах своей работы в новой Думе. Они абсолютно не сомневались, что их партия — «Экологическая партия России» — преодолеет пятипроцентный рубеж и пройдет в парламент.

«Мы будем придерживаться тех же принципов, что и раньше, — говорила в телекамеру Елена Сергеевна твердым, хрипловатым от бессонницы и волнения голосом. — Никто и ничто не помешает нам свернуть с избранного пути. Я уверена, что наши избиратели проголосуют так, как нужно. Завтрашний день покажет, насколько я была права».

— Вот и показал, — пробормотал Столяров, стряхивая с сигареты пепел.

Дверца машины открылась, и в салон забрался молодой следователь Мосгорпрокуратуры Андрей Горшков. Это был невысокий, худощавый парень с редкими, рыжеватыми волосами и безликим, конопатым лицом.

— Ну как? — спросил его Столяров. — Уже есть какие-нибудь версии?

Горшков покачал головой:

— Нет. И быть не может. Делать выводы на основе одного только осмотра места происшествия глупо.

— Когда как, — пожал плечами Столяров. — Иногда и одного взгляда достаточно. — Оперативник щелчком пальца вышвырнул окурок в открытое окно, вздохнул и сказал: — Кровавое это дело — политика, вот что я вам скажу. И чего только бабам не хватает? Чего они в политику лезут?

— Наверное, хотят самореализоваться, — предположил Горшков.

— Ну и пусть бы самореализовывались на кухне, возле плиты.

Горшков улыбнулся:

— Несовременно мыслите, Игорь Федорович.

— Несовременно, говорите? Кхе-х. Канунникова вот мыслила современно, и где она теперь?

Поскольку следователь ничего не ответил, Столяров предположил:

— Похоже, действовали профессионалы, а? Никаких ведь следов не оставили, сволочи. Одна надежда на «пальчики». Ума не приложу, почему он в них не стрелял? Ведь ствол-то был в руке.

Горшков с интересом посмотрел на оперативника:

— Вы имеете в виду Каматозова?

Тот кивнул:

— А то кого же? Офицер в отставке. Чечню прошел. И не смог выстрелить в этих подонков?

— Он выстрелил, — спокойно сказал Горшков. — И даже два раза.

Столяров удивленно на него посмотрел:

— Правда? А где же тогда следы от пуль?

— Вы их видели, — ответил следователь.

В глазах Столярова мелькнуло удивление. Оперативник хотел что-то сказать, но передумал. Вместо этого он покачал головой, достал из кармана сигареты и снова закурил, стараясь пускать дым в открытое окно, чтобы не тревожить некурящего Горшкова.

2

Председатель правления «Экологической партии России» Эдуард Васильевич Дубинин был высоким, хорошо сложенным мужчиной, сорока двух лет от роду. Прежде, когда Горшков видел Дубинина по телевизору, лицо политика было самоуверенным и вальяжным. Но сейчас на нем застыло выражение неподдельной и глубокой скорби. Уголки губ слегка опущены, черные брови сдвинуты к переносице, а глаза смотрят грустно и рассеянно.

— Да, — сказал Дубинин дрогнувшим голосом, — вы правы. Для нас это было огромным ударом. Но… — тут он вздохнул, — мы с моими товарищами по партии обязаны продолжить дело, которое начала Елена Сергеевна. Хотя бы ради ее светлой памяти.

Андрей Горшков выдержал паузу, давая понять, что разделяет скорбь политика, затем сказал:

— Эдуард Васильевич, я понимаю ваши чувства. Но мой долг спросить вас: не замечали ли вы чего-нибудь странного в поведении Канунниковой? Ну, может быть, она как-то особенно нервно себя вела?

По тонким губам Дубинина пробежала усмешка.

— А вы как думаете? — резко спросил он. — Конечно, Лена нервничала. Ведь в эту ночь решалось политическое будущее нашей партии. Увы, будущее оказалось безрадостным. Как вы уже знаете, в Думу мы не прошли.

Горшков вновь изобразил на конопатом лице сочувствие и спросил:

— Елена Сергеевна была сильно расстроена?

— Сказать, что она была расстроена, значит, ничего не сказать, — ответил Дубинин. — Она была просто убита результатами голосования. Никто из нас не ожидал столь сокрушительного провала.

Горшков сдвинул рыжеватые брови, кашлянул в кулак и спросил неуверенным, запинающимся голосом:

— Эдуард Васильевич, по-вашему, Елена Сергеевна могла решиться на… самоубийство?

Серые глаза Дубинина вспыхнули холодноватым огоньком, казалось, он был оскорблен диким предположением следователя до самой глубины своей партийной души. Но вслед за тем черты лица политика вновь разгладились, он вздохнул и ответил с легким кивком:

— Увы, да. Лена была очень эксцентричной женщиной. И настоящей максималисткой. Вы ведь знаете, как она пришла в политику?

Горшков покачал рыжей головой:

— Нет. А как?

— Видите ли, у Лены в жизни была личная драма, — грустно начал Дубинин. — Лет десять назад у нее умерла от лейкемии сестра Вера. Девочке было всего двенадцать лет, а Лене — тридцать шесть. Представляете, каким это было ударом для Лены с ее чувствительной душой и чутким характером? — Дубинин снова тяжело вздохнул, как бы сокрушаясь по поводу жестокости и несовершенства мира, в схватке с которым проигрывают даже самые сильные люди. После чего продолжил: — После смерти сестры Лена стала заклятым врагом атомной промышленности. Харизма Лены была настолько велика, что стягивала к ней бунтарей всех сортов и мастей. В девяносто третьем году она создала «Экологическую партию России». Это был первый шаг к успеху. Ну а потом были выборы. Помнится, в то время мы добились ошеломляющих результатов.

— Значит, для Елены Сергеевны было жизненно важно победить на этих выборах? — спросил Горшков.

— Именно, — кивнул Дубинин. — Именно так. По всей видимости, она винила в поражении партии себя одну. Лена всегда брала на себя больше, чем могла унести.

— Извините?..

— Пардон, я не так выразился. — Дубинин улыбнулся. — Я хотел сказать, что она отказывалась принимать мир таким, какой он есть. Она была идеалисткой. Поэтому нет ничего удивительного в том, что она могла найти такой… э-э… радикальный выход из сложившейся ситуации.

— Вы считаете самоубийство выходом?

— Для Лены — да. Как ни грустно это утверждать, но реальная жизнь выталкивает таких людей, как Лена, отвергает их. Девиз, с которым она шла по жизни, был таким: «Победить или погибнуть». Не исключаю: как только Лена поняла, что победы не будет, она решила погибнуть. Для меня в этом нет сомнений.

— А ее муж? — спросил Горшков.

Дубинин пожал плечами:

— А что муж? Он обожал Лену, буквально боготворил ее. Арсений Андреевич был на тринадцать лет старше Лены и относился к ней с такой беззаветной нежностью, словно она была маленькой девочкой. Он бы, не раздумывая, бросился в жерло вулкана, если бы она ему приказала.

— А выстрелить? — чуть склонив голову набок, спросил Горшков. — Выстрелить в нее он мог?

Дубинин сдвинул черные брови к переносице, пристально посмотрел на следователя и сказал — очень серьезным и твердым голосом:

— Если бы этого потребовала Лена, то да. Вы знаете, Андрей… извините?

— Петрович.

— Вы знаете, Андрей Петрович, у Елены Сергеевны, как и у любого человека, были свои кумиры. Среди этих кумиров она не раз называла имя Петре Келли. Слыхали такое имя?

Горшков наморщил лоб, вспоминая, но, так ничего и не припомнив, покачал головой:

— Нет. А кто это?

— Основательница партии «зеленых» в Германии, — сказал Дубинин. — Так вот, Петре Келли ушла из жизни точно таким же образом, как это, получается, сделала Лена. Боюсь, что Елена Сергеевна решила взять с отважной немки пример. Дурной пример. А я, к моему стыду, не смог ее вовремя остановить.

— А разве у вас была такая возможность?

Дубинин нахмурился и ответил жестким, назидательным голосом:

— Возможность есть всегда. Я мог внимательнее относиться к этому ее «победить или умереть». Для меня это была просто реплика, для нее — магическая мантра, по которой она выверяла свою жизнь. Возможно, если бы я был в ту минуту с ними, ничего бы не произошло.

Эдуард Васильевич вздохнул.

— Вы знаете, — продолжил он задушевным тоном, — муж Лены, Арсений Андреевич, он ведь прошел две войны. У него были ранения, контузия… Иногда он словно выпадал из жизни. Взгляд его стекленел, движения становились скупыми и точными, как у автомата. Он превращался в настоящего зомби. В такие моменты он выполнял любое приказание Лены. Она словно гипнотизировала его. Думаю, так могло случиться и на этот раз. Скорей всего, она внушила ему эту мысль насчет самоубийства… Велела ему выстрелить сначала в нее, а потом в себя. Зная Арсения Андреевича, я могу предположить, что он выполнил ее приказ, не раздумывая.

Горшков задумался над словами политика. Ему представлялось невероятным, чтобы два взрослых, даже пожилых человека добровольно ушли из жизни из-за какого-то дурацкого проигрыша на выборах. Впрочем, за полтора года работы в Мосгорпрокуратуре следователь Андрей Петрович Горшков успел насмотреться всякого. Как знать, возможно, у Канунниковой просто сдали нервы. Ночка-то выдалась напряженная.

— К тому же у Лены в последнее время была депрессия, — сказал вдруг Дубинин.

— Депрессия? — вышел из задумчивости следователь.

Дубинин кивнул:

— Да. Ей казалось, что партия вырождается. Что из боевой, активной единицы она превращается в пристанище чиновников и бюрократов. — Эдуард Васильевич развел руками. — Что делать, время баррикад в России безвозвратно прошло. Елена Сергеевна не хотела, да и не могла с этим смириться. Не тот у нее был темперамент.

Горшков задумчиво покивал головой:

— Понятно. А как насчет врагов? Наверняка у Канунниковой были враги?

Дубинин пожал плечами:

— Враги — это слишком громко сказано. У любого политика есть оппоненты. Тем более у того, кто находится в оппозиции к официальной власти. Но это не значит, что политики должны стрелять друг в друга. Им хватает и открытой дискуссии. Ведь для политика главное — привлечь на свою сторону народ, а не перестрелять конкурентов.

— Значит, вы не знаете никого, кто бы мог настолько ненавидеть Елену Сергеевну, чтобы…

— Чтобы убить ее? — нетерпеливо договорил Дубинин. И покачал головой: — Нет. Таких людей не было. Все, кто знал Лену лично, любили ее.

— А вы?

— Я не исключение, — ответил Эдуард Васильевич.

…Разумеется, на этом следователь Горшков не закончил свои изыскания. Спустя полчаса после беседы с председателем правления «Экологической партии России» Дубининым Андрей Петрович встретился еще с одним человеком. Человека этого звали Владимир Юдин, и был он официальным помощником депутата Елены Сергеевны Канунниковой. Встреча проходила в кабинете Юдина в Бахрушинском переулке (у партии здесь был собственный офис).

Владимир Юдин, субтильный паренек лет тридцати, со смуглым лицом и черными, как у цыгана, глазами, был пьян и расстроен. По собственному признанию Юдина, после известия о гибели Канунниковой с ним случился настоящий припадок. Он очень любил Елену Сергеевну и теперь винил в ее гибели себя одного.

— Понимаете, Андрей Петрович, — говорил Юдин Горшкову дрожащим от переполняющего его чувства горечи голосом, — я ведь видел, что с ней что-то происходит. Но ничего не предпринял. Да и что я мог сделать? Да, я обожал Елену Сергеевну. Ее все обожали! Но она никого не впускала в свою душу. Она все время приговаривала: победа или смерть! Мы смеялись, думали, что она шутит. Знаете ведь, как это бывает?.. О господи, если бы я только мог предположить, что ее слова о самоубийстве не просто шутка, я бы… я бы… — Из глаз Юдина брызнули слезы, и он не смог договорить фразу до конца.

«С этим все ясно», — решил Горшков и не стал больше мучить парня расспросами.

3

На следующий день следователь Горшков получил заключение баллистической экспертизы. Как и следовало ожидать, версия о двойном самоубийстве политических лидеров «Экологической партии России» целиком и полностью подтвердилась.

Оба выстрела были произведены из пистолета «макаров», который сжимал в руке Арсений Андреевич Каматозов и который принадлежал Елене Сергеевне Канунниковой (личное оружие полагалось ей как депутату Государственной думы). Все отпечатки пальцев, снятые экспертами в квартире Канунниковой, принадлежали Канунниковой и ее супругу.

Андрей Петрович Горшков дочитал заключение экспертов до конца, отложил листы и, откинувшись на спинку кресла, сладко потянулся. Дело можно было считать раскрытым.

Глава вторая

Новое дело агентства «Глория»

1

Денис Грязнов, руководитель детективного агентства «Глория», сидел в кресле, положив сложенные в замок руки на стол, и смотрел на женщину, которая сидела перед ним. Женщина была пожилая, можно даже сказать — старая, однако очень энергичная. Во время разговора она то и дело принималась жестикулировать, размахивая рукой с зажатой в пальцах крепкой сигаретой, источающей такой ядреный запах, что впору было включать вентилятор, чтобы хоть немного разогнать сгустившийся в кабинете Грязнова вонючий, едкий туман.

В конце концов ярый приверженец здорового образа жизни Денис Андреевич решил отступить от своего главного жизненного принципа — никогда и никого не поучать, если только этого не требует необходимость, и мягко сказал:

— Татьяна Николаевна, вам бы поменьше курить. Это уже вторая сигарета за последние пять минут. Здоровья нам с вами это не прибавит.

Татьяна Николаевна махнула рукой:

— Не преувеличивайте. Я курю с четырнадцати лет, а сейчас мне шестьдесят три — и, как видите, я до сих пор жива. И даже относительно здорова. А если даже и окочурюсь — ничего страшного. Загостилась я на этом свете, Денис Андреевич. — Женщина усмехнулась. — Вот, даже дочку свою пережила, — добавила она с каким-то мрачным ликованием.

— Н-да… — вздохнул Денис, не зная, что ей ответить.

— Признаться, пока Лена была жива, я ее не слишком-то жаловала, — вернулась к теме беседы Татьяна Николаевна Канунникова. — Она у меня с молодости такая: как что не по ней — тут же в бой. Особенно когда была подростком. Вот с тех самых пор она меня и считает… простите, считала… своим врагом.

Канунникова помахала морщинистой рукой, разгоняя клубы дыма, и продолжила:

— Леночка ушла из дома, когда ей было всего шестнадцать. Ушла сама, но всю жизнь считала, что это я ее выгнала. Так что я, в конце концов, и сама стала в это верить. Устроилась моя девочка на швейную фабрику и переселилась в общежитие. Потом институт, аспирантура… В те годы мы с ней почти не виделись. Она и с Верочкой-то познакомилась, когда той уже было семь лет. Верочка — это моя младшая, — пояснила Татьяна Николаевна и с грустью добавила: — Она умерла десять лет назад. Лена тогда сильно убивалась. Она обожала Верочку, как свою дочь. Она и по годам годилась ей в матери — я ведь родила Верочку, когда мне было уже за сорок.

Татьяна Николаевна затянулась сигаретой, а Денис воспользовался секундной паузой и спросил:

— Вы говорили, что помирились с Еленой Сергеевной на похоронах Веры?

Канунникова выпустила облако дыма и кивнула:

— Что-то вроде того. Друзьями мы не стали, но она хотя бы начала отвечать на мои телефонные звонки. Иногда мы даже встречались. Правда, очень редко… А, — она махнула рукой, — чего уже об этом вспоминать. Лену все равно не вернешь. Но я могу хотя бы наказать ее убийц. Как знать, возможно, она простит меня за все, что я ей сделала и не сделала. Там, на небесах… — Канунникова вздохнула и добавила: — Если, конечно, небеса существуют.

Денис задумчиво побарабанил пальцами по столешнице. Посмотрел на Канунникову:

— Но почему вы так уверены, что Елену Сергеевну и ее мужа убили? Ведь следствие установило факт самоубийства.

— Грош цена такому следствию, — сухо ответила Татьяна Николаевна. — Леночка никогда бы не стала себя убивать. Она была очень верующей девочкой, но никому об этом не говорила. А я-то знаю, недаром я ее мать. И Арсения за собой не потащила бы. Не взяла бы такого греха на душу.

— Однако факты говорят…

— Плевать я хотела на факты! — вспылила вдруг Канунникова, так сильно махнув рукою, что с сигареты сорвался столбик пепла и упал Денису на бумаги. — Все ваши факты липовые! Неужели вы думаете, что убийцы Лены были настолько глупы, чтобы оставить следы?

— Я ничего не думаю, — сердито ответил Денис, смахивая с бумаги остывший пепел. — Я просто говорю вам то, что знаю.

Татьяна Николаевна резко наклонилась вперед, накрыла своей ладонью ладонь Дениса, посмотрела ему в глаза и сказала с грубоватой проникновенностью в голосе:

— Сынок, ты должен мне помочь. У тебя ведь, наверно, у самого еще мать жива? Вот и представь себе, как бы она себя чувствовала, если бы с тобой приключилась такая же беда. Тьфу-тьфу, чтоб не приворожить! Если у меня в этом мире и есть перед кем-то долг, так только перед Леночкой. Плохой я была матерью, пока Леночка была жива. Так, может, хоть после ее смерти стану хорошей. Пойми, сынок, я ведь теперь даже умереть не имею права, пока не заплачу Леночке этот долг. Подожди-ка…

Татьяна Николаевна полезла в сумку, достала из нее два брикетика в банковской упаковке и швырнула их на стол.

— Вот! — сказала она, показывая на деньги. — Может, это поможет мне тебя уговорить?

Денис покосился на деньги и слегка нахмурился. Губы его сжались в одну полоску. Он метнул в Татьяну Николаевну глазами две зеленые молнии, однако сдержал свой гнев и ничего не сказал.

Канунникова все поняла и без слов.

— Ты прости, если обидела, — сказала она извиняющимся голосом. — Дура я старая, не знаю, как такие дела делаются. А деньги тебе предлагаю от чистого сердца. Если много — ты скажи, я лишнее заберу.

— Если мы возьмемся за это дело, хватит и половины этой суммы, — суховато ответил ей Денис. — Может, у вас есть какие-нибудь более веские основания полагать, что вашу дочь убили — кроме тех, что вы уже озвучили?

Канунникова затушила вонючий окурок в пепельнице, глянула на Дениса и, секунду поколебавшись, кивнула:

— Есть. Есть основания. Леночка в последний год сильно переживала. Все говорила про какой-то фонд, который ее погубит. Так и говорила: «Зря я связалась с этим фондом. Погубит он и меня, и все мое дело».

— Что за фонд? — насторожился Денис.

Татьяна Николаевна пожала плечами:

— Этого я, сынок, не знаю. Леночка мне не рассказывала, а я боялась спросить.

Денис посмотрел на деньги и еле заметно усмехнулся. Уже два месяца агентство «Глория» сидело без настоящей работы, занимаясь всякой мелочью. Ребята начинали ворчать. А оперативник Филя Агеев несколько дней назад намекнул Денису о каком-то «крутом банке», в который его якобы пригласили на должность начальника охраны. Программист Макс писал на своем компьютере какие-то замысловатые программы для фирм, занимающихся программным обеспечением. Короче говоря, каждый сотрудник был занят своим делом, а на «корабле» между тем назревал явный и недвусмысленный бунт. Дело Канунниковой давало шанс наладить пришедшие в упадок дела агентства.

— Гм… — сказал Денис и задумчиво почесал пальцем тонкую переносицу. — Допустим, мы возьмемся за это расследование. Но вы ведь понимаете, что результат может быть каким угодно. Возможно, мы подтвердим версию Мосгорпрокуратуры.

Татьяна Николаевна вздохнула:

— Что ж, если вы подтвердите, я, пожалуй, смирюсь. Мне главное — знать об этом наверняка. Если моя девочка и впрямь убила себя, я буду молиться за спасение ее души. Если вы мне скажете, что это так, я вам… поверю. — Последнее слово Канунникова выговорила с трудом, и Денис оценил это.

Он еще раз глянул на деньги, потом перевел взгляд на женщину и спросил:

— Татьяна Николаевна, могу я узнать, кем вы работаете?

— Да никем, — усмехнулась она. — Точка у меня на Черкизовском рынке. Одежду женскую продаю.

— А деньги откуда?

— Накопила. Все думала квартиру новую Леночке купить. Они-то с Арсением ютились в старой хрущевке. Не хотели в депутатское жилье переезжать. «Нам это, — говорили, — ни к чему. Слава богу, свое жилье имеется». Вот я, грешным делом, и подумала: подарю дочке квартиру, небось и простит она меня. А теперь… — Канунникова пренебрежительно кивнула на пачки денег, — зачем они мне? Мне главное, чтоб на хлеб да на сигареты хватало, а остальное — лишняя суета. — Татьяна Николаевна прищурилась. — Ну так как, Денис Андреевич? Поможете вы мне в этом деле или кого другого просить?

Денис на несколько секунд задумался, затем вздохнул и сказал:

— Ладно. Возможно, вы и в самом деле правы. Мосгорпрокуратура тоже иногда ошибается. Мы заключим с вами контракт и распишем все расходы. Судя по тому, что вы готовы расстаться со всеми своими накоплениями, сумма, которую я озвучу, не покажется вам слишком большой.

И Денис взялся за дело.

2

— Сколько-сколько? — скривился Филя Агеев. — Да за такие деньги я даже с дивана не встану!

— Надеюсь, ты не ободрал старушку как липку? — спросил у Дениса старший оперативник Сева Голованов.

Денис усмехнулся и возразил:

— Что ты, разве я похож на изверга?

— Ты похож на великого альтруиста и сподвижника, — скептически заметил Филя. — Тоже мне, Франциск Асизский нашелся. Хотя… — Филя пошевелил бровями. — Возможно, тут и работать-то не придется. Добудем старушке доказательства, чтобы она успокоилась, и дело в шляпе. Как считаешь, Макс?

Программист Макс сидел на вертящемся стуле перед экраном монитора и рассеянно пощипывал себя за густую бороду. Услышав, что Филя обращается к нему, Макс вскинул голову, несколько секунд смотрел на Агеева невидящим взглядом, потом изрек:

— В данный момент твоими младенческими устами, Агеев, глаголет истина. Что само по себе большая редкость. Если вы хотите знать мое мнение, то я доволен. Какая-никакая, а работа. А то я уже забыл, что служу в детективном агентстве. Вчера весь день сидел над игрой «Чертик и мартышка», делал дизайн. Еще недели две такой работы, и мы с Филей будем играть в крестики-нолики.

— А что, неплохая игра, — пожал плечами Агеев.

— Угу, — угрюмо отозвался Макс. — Для лиц с коэффициентом умственного развития, как у этой табуретки.

— Ты преувеличиваешь мои способности, — заметил, ничуть не обидевшись, Филя. — Хотя правильно отметил, что — в отличие от тебя — они у меня все-таки есть.

— Брэк! — Денис Грязнов дважды хлопнул в ладоши. Затем обвел подчиненных строгим взглядом и сказал: — С минуты на минуту приедет Кротов, я с ним созвонился. Он считает, что у этого дела есть «большой потенциал».

— Если Крот сказал, значит, так оно и есть, — пробасил со своего стула третий оперативник, грузный, как медведь, и широкоплечий, как штангист, Володя Демидов. — Мне тоже это дело кажется странным. Я, конечно, не психолог, но в людях кое-что понимаю. С таким лицом и с такой бешеной жаждой жизни, как у Канунниковой, не кончают самоубийством.

— Гляди ты, какой физиономист выискался, — улыбнулся Филя. — Тебя случайно не Фрейд зовут, а?

— Фрейд, Фрейд, — флегматично покивал Демидыч. — Поработаешь с мое, тоже станешь Фрейдом. А поработаешь чуть дольше, может, и Кротовым станешь. Хотя это вряд ли.

Алексей Петрович Кротов, о котором шла речь, был специалистом по агентурной работе, за годы службы во внешней разведке он приобрел огромное количество нужных знакомств, которые приносили «Глории» неоценимую пользу при распутывании сложных дел. Иногда у оперативников складывалось ощущение, что Кротов знает все и обо всем, как великий волшебник Гендальф из фильма «Властелин колец».

— А ну вас к лешему с вашими подколками! — сделал вид, что обиделся, Филя, взял со стола электрический чайник и пошел за водой. Когда через несколько минут он вернулся, Алексей Петрович Кротов был уже в кабинете. Совещание, таким образом, продолжилось.

Денис еще раз пересказал все, что ему рассказала о дочери Татьяна Николаевна Канунникова. Не забыл упомянуть и про таинственный фонд, который должен был «погубить» Елену Сергеевну и ее партию.

— Что, собственно, и произошло, — заметил Кротов.

— Как ни странно, да, — согласился с ним скептически настроенный до сих пор Филя. — Канунниковой нет в живых. А ее партия не смогла перешагнуть пятипроцентный рубеж и не попала в Думу. Смерть физическая и смерть политическая.

— Вот потому-то я и согласился взяться за это дело, — сказал Денис. Он достал из ящика стола пластиковую папку, раскрыл ее и выложил на стол пачку бумажных листов. — Здесь, — Денис ткнул худым пальцем в листы, — то, что мне удалось наскрести. Показания фигурантов. Почитайте, будет полезно.

Листки прошлись по кругу. Денис терпеливо ждал, пока мужчины ознакомятся с текстами и заметками следователя, который вел это дело.

— Как тебе удалось это достать? — поинтересовался Макс, просматривая листы.

— Как всегда — чудом, — ответил Денис. — Это ксерокопии. Мы с Алексеем Петровичем уже обсуждали сегодня утром информацию о фонде. И Алексей Петрович пообещал мне, что попытается раскопать о нем какую-нибудь информацию… — Денис перевел взгляд на невозмутимое лицо Кротова и сказал, обратившись к нему: — Алексей Петрович, вам удалось что-нибудь разузнать?

— Удалось, — кивнул красивой головой Кротов.

Алексей Петрович был, как всегда, чисто выбрит и элегантен, как Дориан Грей. Его седоватые, мягкие волосы были причесаны так гладко, что казались нарисованными на голове. А белоснежная рубашка могла сравниться по чистоте с ангельским крылом.

— Информация скудная, но уж какая есть, — продолжил он. — Я не могу ручаться стопроцентно, но, скорей всего, фонд, о котором упоминала Канунникова, называется «Миллениум». Руководитель фонда — небезызвестный в определенных кругах Юрий Георгиевич Отаров.

Филя присвистнул:

— Сам Отаров!

— Сам Отаров, — кивнул Алексей Петрович. — Дело в том, что «Миллениум» спонсировал партию Канунниковой на прошедших выборах.

— Не сказать, чтобы успешно, — заметил, потирая подбородок, Володя Демидов.

Кротов покосился на него и с мягкой полуулыбкой сказал:

— Ты прав. Денис Андреевич, — вновь обратился он к Грязнову, — сведения насчет сотрудничества «Экологической партии России» и фонда «Миллениум» нужно, конечно, тщательно проверить. Несколько раз партия открещивалась от Отарова и его компании. А сам Отаров неоднократно заявлял, что его фонд не оказывает материальной поддержки «маленьким партиям». О «больших» он благоразумно умалчивал.

— Понятно, — сказал Грязнов. — Алексей Петрович, вы сможете проверить эту информацию и узнать подробности?

Кротов вежливо склонил голову и сказал:

— Я попробую.

Все присутствующие знали, что, если Кротов говорит «попробую», значит, он добудет требуемую информацию с вероятностью девяносто девять процентов.

— По-моему, надо тщательнее прощупать Дубинина и этого ее помощника… Юдина, — сказал Сева Голованов. — Сами они, скорей всего, ни при чем, но вполне могут вывести нас на людей, заинтересованных в смерти Канунниковой. Если, конечно, таковые имеются.

— Согласен, — сказал Денис. — Этим вы с Филей и займитесь. — Он повернулся к Максу. — Максим, а ты войди на сервер «Миллениума» и поковыряй его как следует.

— Да у них же там миллион степеней защиты, — недовольно пробурчал Макс. — Отаров давно на крючке у ментов. Но поймать с поличным и уличить в недобрых делах его до сих пор никто не смог. Все на уровне слухов.

— Возможно, ты будешь первым, кто схватит его за руку, — сказал Денис. — Володя, — обратился он к Демидычу, — а ты, пожалуйста, прокатись домой к Елене Канунниковой, поспрошай там соседей — как и что. Возможно, у ментов просто не дошли руки. Законники — народ торопливый, им нужно повышать раскрываемость, а не заниматься заведомо тухлыми делами.

— Сделаю, — кивнул Демидыч.

Денис обвел сотрудников взглядом и сказал:

— В таком случае, по коням. Отработаем деньги, отчитаемся перед Канунниковой-старшей, и — привет.

— Хорошо, если так, — пессимистично пробубнил Макс. — Чует мое сердце, намучаемся мы еще с этим делом. Как пить дать намучаемся.

— У тебя вся жизнь — одно сплошное мучение, — весело осадил его Филя. — Это все потому, что ты мало бываешь на свежем воздухе. Хочешь, я возьму тебя с собой?

— Обойдусь, — пробурчал Макс и повернулся к компьютеру, давая понять, что разговор окончен.

3

Дверь кабинета Дубинина приоткрылась, и в проеме показалась светловолосая мужская голова. Голова улыбнулась и спросила:

— Эдуард Васильевич, можно?

— А, это вы! Да-да, проходите!

Дубинин поднялся навстречу журналистам — их было двое: светловолосый и второй — повыше, помощнее и с видеокамерой в руке. Эдуард Васильевич пожал журналистам руки, удивившись, между прочим, крепости рукопожатия светловолосого, который был невысок и худ, и сделал широкий жест рукой:

— Прошу в мои хоромы, господа. Рассаживайтесь, где вам удобней.

Филя Агеев и Сева Голованов (а это были именно они) прошествовали к столу и уселись в глубокие кожаные кресла.

— Только учтите, господа, я ограничен во времени, — напомнил Дубинин.

Филя кивнул:

— Разумеется, мы об этом помним. Сейчас оператор настроит аппаратуру, и мы начнем. — Филя дал знак Голованову, а сам вновь повернулся к хозяину кабинета. — Эдуард Васильевич, прежде всего, примите мои искренние соболезнования по поводу безвременной кончины лидера вашей партии Елены Сергеевны Канунниковой.

— Спасибо, — трагическим голосом сказал Дубинин, нахмурил черные брови и вздохнул: — Для нас это было огромным ударом. Мы до сих пор не можем оправиться.

— Да, — тихо ответствовал Филя, — Елена Сергеевна была неординарным человеком. Я постараюсь, чтобы мои вопросы звучали тактично, хотя, вы сами понимаете, вопроса о ее… смерти нам не избежать.

Дубинин недовольно поморщился, но возражать не стал.

Тем временем Сева энергично водрузил видеокамеру на штатив, «поставил свет» и объявил:

— Готово. Можно снимать.

Филя пристегнул к лацкану пиджака Дубинина маленький микрофон, и интервью началось.

— Эдуард Васильевич, удастся ли «Экологической партии» сохранить свои позиции и — что немаловажно — свою целостность после гибели Елены Сергеевны?

Дубинин тихонько вздохнул, показывая, что любое упоминание о Елене Канунниковой вызывает в его душе новый прилив горести и отчаяния, и только после этого ответил:

— Я уверен, что да. Смерть Елены Сергеевны еще сильнее сплотила нас. Знаете, кто-то из великих сказал: если горе не убивает нас, оно делает нас сильнее. Думаю, эта фраза вполне применима к нашей ситуации.

— Эдуард Васильевич, мы разделяем ваши чувства, но в связи с этим сам собой напрашивается вопрос: не была ли смерть Елены Сергеевны спланирована кем-то?

Филя сознательно сделал акцент на слове «спланирована», на какое-то мгновение ему показалось, что веки Дубинина дрогнули, а в глазах полыхнул недобрый огонек, но если это мгновение и было, то председатель правления партии быстро взял себя в руки.

— Следствие уже ответило на этот вопрос, не так ли? — ровным, спокойным голосом сказал Дубинин. — У меня нет причин не доверять Мосгорпрокуратуре.

— Эдуард Васильевич, сразу оговорюсь, что мной движет отнюдь не праздное любопытство, — с мягкой, даже виноватой улыбкой произнес Филя. — Мы сейчас как раз проводим собственное, журналистское, расследование. И у нас есть основания полагать, что смерть Канунниковой была выгодна определенным людям. — Филя выговорил эту фразу быстро и веско и тут же без всякого перехода спросил: — Кстати, вы ведь выступали на выборах в едином блоке с «Всероссийской славянской партией»?

— Да, — с некоторым раздражением ответил Дубинин. — Но я не понимаю, как это может быть связано с убий… со смертью Елены Сергеевны?

Филя мягко улыбнулся.

— Ага, — сказал он и поднял палец. — Значит, вы тоже считаете, что это было убийство? Остановимся на этом подробней.

— Я? — Серые глаза Дубинина забегали. — Что за чушь? Как это вам взбрело в голову?

— А какова во всем это роль фонда «Миллениум»? — резко спросил Филя. — Этот фонд, кажется, спонсировал деятельность вашей партии?

— Какое это имеет отношение к делу?! — взвился Дубинин.

— Как это какой? — «удивился» Филя. — Ведь «Миллениум» имел свой интерес, спонсируя партию. Возможно, этот интерес не пришелся по душе Канунниковой.

— Чушь! — почти крикнул Дубинин. — Чушь и бред! Елена Сергеевна никогда и ничего не имела против «Миллениума»! А все инсинуации на эту тему — наглая и бессовестная ложь!

— Так, значит, убийство Канунниковой связано с объединением двух партий в один блок, — резюмировал Филя таким голосом, словно ему только что об этом сказал Дубинин.

И без того загорелое лицо Дубинина еще больше потемнело. Глаза налились кровью, а тонкие губы мелко затряслись.

— Прекратите это! — рявкнул он. — Прекратите это немедленно! Остановите запись!

Сева Голованов послушно отключил камеру.

— Интервью закончено! — холодно, даже злобно произнес Дубинин. — Забирайте свои манатки и убирайтесь отсюда прочь! К чертовой матери!

— Жаль, — с грустью сказал Филя. — Жаль, что у нас не получился диалог. А я так рассчитывал на вашу помощь, Эдуард Васильевич.

Ладони Дубинина сжались в кулаки, он тряхнул этими внушительными кулаками в воздухе и рявкнул, как рассерженный лев:

— Вон! Вон отсюда, мерзавцы! И чтоб ноги вашей больше здесь не было! Я приложу все усилия, чтобы вас уволили с телевидения!

Филя улыбнулся, встал с кресла и, бросив Севе: «Пошли отсюда», двинулся к двери. Вопреки Филиным ожиданиям, останавливать их никто не стал.

Уже на улице, сев в машину, Филя спросил у Голованова:

— Ну как твое мнение?

Сева пожал плечами и спокойно ответил:

— Слабак. Даже не пришлось особенно давить. Такие в политике долго не держатся.

— Если только им кто-нибудь не помогает, — заметил Филя.

Сева подумал и сказал:

— Согласен.

4

Едва Володя Демидов нажал на кнопку звонка, как за дверью послышались чьи-то быстрые, шаркающие шажки.

— Кто там? — спросил из-за двери звонкий старушечий голос.

— Здравствуйте, — пробасил Демидыч, стараясь придать своему голосу максимально «интеллигентный» оттенок. — Я бы хотел с вами поговорить. По поводу вашей соседки Канунниковой.

— А вы кто? Из милиции?

«Да», — хотел сказать Демидыч, но привычка говорить правду взяла верх.

— Нет, — сказал он. — Я… журналист. Из газеты «Криминальная хроника». Веду журналистское расследование. — Это вырвалось у Демидыча само собой. Всем прочим соседям он представлялся частным детективом, но здесь интуитивно почувствовал, что старушку истинное положение вещей не слишком-то обрадует.

— Журналист? — переспросила старушка.

— Так точно. Собираю материал для статьи.

Сухо щелкнул замок, и дверь слегка приоткрылась. Цепочку старушка из предосторожности снимать не стала. Лицо у старухи было морщинистое, худое и острое, как у хорька; маленькие, бойкие глазки обшныряли Демидыча с ног до головы. После чего старушка сказала:

— А удостоверение у вас есть?

— Есть, — сказал Демидыч и опять соврал.

Старушка вновь оглядела его с ног до головы, задержалась взглядом на добродушном лице и, поразмыслив пару секунд, откинула цепочку. Затем распахнула дверь:

— Ну входите, раз пришли.

— Благодарю вас.

Володя зашел в прихожую. Старушка закрыла за ним дверь и указала на стул:

— Садитесь здесь. В квартиру я вас не пущу, у меня не убрано.

Демидыч сел на стул. Старушка прислонилась плечом к стене, сложила тонкие руки на груди и внимательно, как следователь или прокурор, взглянула не Демидова.

— Я бы хотел задать вам пару вопросов, — начал Демидыч осторожным голосом. — Это касается вашей бывшей соседки — Елены Канунниковой.

Старуха дернула уголком сухого, морщинистого рта, что должно было означать усмешку, и сказала:

— Знаю, знаю. Ее убили.

Брови Демидыча удивленно взлетели вверх.

— Убили?

Старушка энергично кивнула:

— Да. А вы разве не знаете? Какой же вы после этого журналист?

— Э-э… Но ведь официальная версия гласит, что…

— Официальная версия может гласить все, что ей угодно, а только то, что Лену убили, я знаю точно. — Старушка откинула со лба седую прядь и победно глянула на Демидыча. — Что? Не ожидали, что я сразу возьму быка за рога? Думали, буду с вами мямлить? Нет уж. Правду так правду. И так и запишите в этой вашей статье: Лидия Никаноровна Грумская — так меня зовут — видела убийц.

Старушка усмехнулась, приподняла одну бровь и посмотрела на Демидыча сверху вниз.

— Значит, вы утверждаете, что видели убийц Канунниковой? — произнес Володя таким голосом, словно зачитывал старушке приговор. — Почему же вы, в таком случае, не сообщили об этом милиции?

Старушка фыркнула:

— С какой стати?

— Чтобы исполнить свой гражданский долг, — сказал Демидыч.

— Исполнила бы, если б они исполняли свой, — с неожиданной яростью произнесла старушка и поджала губы. — Невинных сажать за решетку — это они умеют. Моему внуку Павлику не было и двадцати, когда они его упекли. Совсем еще мальчик, глупый и неопытный. А это стерве, из-за которой он сел, почти тридцать!

— Ваш внук что, сидит в тюрьме? — осторожно спросил Демидыч.

Старушка энергично кивнула:

— Четвертый год! А эта сучка живет и благоденствует. Каждый день мелькает у меня под окном, когда идет на работу. Специально выбирает этот путь, чтобы надо мной поизгаляться! И после этого я буду им что-то рассказывать? — Старушка скрутила из сухих, тонких пальцев кукиш и сунула его Демидычу под нос. — Вот им! И вам, если вы их защищаете!

— Что вы, Лидия Никаноровна, совсем наоборот, я на вашей стороне. Я тоже не уверен, что Канунникова умерла по собственной воле. Вы сказали, что видели ее убийц. Расскажите, пожалуйста, об этом поподробнее.

Старушка недоверчиво сощурила глаза:

— А мои слова будут иметь хоть какое-то значение?

— Огромное! — заверил ее Демидыч. — Ваши слова будут иметь огромное значение! Обещаю вам, что отнесусь к ним с максимальным вниманием.

— Хм… — Лидия Никаноровна вновь по-наполеонски сложила руки на груди. — Тогда, пожалуй, расскажу. В тот день я сидела с вязаньем у окна. Я плохо вижу, а от электрического света у меня болят глаза, поэтому я всегда сажусь к самому окну.

— Так, так, — сказал Демидыч. — Продолжайте, пожалуйста.

— Это было утром. Часиков, наверно, в… Во сколько умерла Лена?

— Вроде около десяти.

— Вот-вот, — кивнула старушка. — Примерно в это время они и прошли. Видели у нас во дворе гаражи?

— Ну.

— Из-за этих гаражей они и вывернули. Я сразу подумала, что дело нечисто. Двигались они как-то очень уж подозрительно. Как будто боялись, что на них кто-то обратит внимание. И одеты были не по погоде: в легкие куртки и кепочки. Знаете, такие… с длинными козырьками…

— Бейсболки?

— Ну да. Перебежали через двор, как крысы, и шныркнули в наш подъезд. Я тогда сразу поняла, что неспроста это. А когда через пару часов ко мне в дверь милиция позвонила, я уже точно знала, что кого-то убили. — Старушка тяжело вздохнула. — Вот только не думала, что это будет Лена. Хорошая была женщина, приветливая, спокойная. Побольше бы таких, может, и на свете жилось бы лучше.

— А через какое время они вышли, эти подозрительные личности?

Лидия Никаноровна с секунду подумала и ответила:

— Да минут через двадцать. Только вышли уже втроем.

— Втроем? — удивился Демидыч.

Старушка кивнула:

— Угу. Двое опять пошли к гаражам, а третий сел в машину и уехал.

— Так-так, — раздумчиво сказал Демидыч. — Может, вы и марку машины запомнили?

Но на этот раз его ждало разочарование. В машинах старушка не разбиралась, к тому же страдала дальтонизмом, поэтому не могла назвать цвет. Зато точно помнила, что одет третий был в длинное темное пальто, а на голове у него была вязаная шапочка («гондонка», как назвала ее старушка).

— Лидия Корнеевна… — начал Демидыч.

— Никаноровна, — поправила старушка.

— Лидия Никаноровна, а вы могли бы описать мне этих мужчин подробнее?

Старушка усмехнулась, обнажив при этом вполне еще крепкие на вид белые зубы, и махнула на Демидыча рукой:

— Что ты, милый. Я и с двух шагов-то человека толком не разгляжу. Да и очки у меня были надеты для близи, вот как сейчас, а не для дали. Хорошо еще, что этаж у меня второй, а так бы вообще ничего не разглядела. Помню только, что в черных куртках и в черных кепочках.

— Значит, узнать их при встрече вы не сможете?

— Откуда? Я и тебя-то через два дня не вспомню.

— А третьего?

— Так ведь и третьего тоже, — твердо ответила Лидия Никаноровна. — Вот если ты мне их через дворик рысцой пустишь, может, по походке и опознаю. Да и то вряд ли.

— Понятно. — Демидов поднялся со стула. — Ну что ж… Спасибо за информацию. Она мне очень поможет.

— Так ты не забудешь? — забеспокоилась старушка. — В блокнотик-то ничего не записывал. Али памятливый?

— Памятливый, — сказал Демидыч. — Запомню каждое ваше слово, Лидия Корнеевна.

Старушка прыснула, прикрыв рот морщинистой бледной ладошкой:

— Я вижу! Отчество мое и то как следует запомнить не можешь!

Демидыч смутился.

— Извините, Лидия Никаноровна. Это я оговорился.

— Смотри в статейке своей не оговорись. Скажи хоть, что за газета у тебя? Куплю да почитаю — вдруг ты все мои слова переврал.

— Точно еще не знаю, — ответил Демидыч, пожимая могучими плечами. — Я, Лидия Никаноровна, на разные издания работаю. За гонорары. Где возьмут, туда и отдам.

— А, ну-ну. В таком случае, нигде твою статейку не пропечатают. Если люди до сих пор не знают, что Лену убили, значит, кто-то очень сильно хочет скрыть правду. А раз хочет, так и скроет. И ты ему не помеха.

Демидыч немного удивился столь здравому суждению. Старушка, несмотря на простоватый вид, явно была не промах.

— А вот это мы еще посмотрим, — пробасил Демидыч и протянул старушке руку. — Вы самая наблюдательная и самая смелая женщина из всех жительниц этого дома.

— Ну прям уж, — махнула на Володю свободной рукой Лидия Никаноровна и польщенно захихикала.

5

Вечером все собрались в офисе агентства «Глория». Прежде всего, Володя Демидов сообщил коллегам о двух (а позже и трех) подозрительных типах, которых видела в окно Лидия Никаноровна. Рассказал также о негативных чувствах, которые старушка испытывает по отношению к карающим органам власти, а также о причине их возникновения.

— Как думаешь, не могла старушка напустить тумана из чувства противоречия властям? — поинтересовался Денис.

Демидыч покачал головой:

— Вряд ли. Старушка толковая. Вот только со зрительной памятью у нее слабовато.

Демидыч описал коллегам приметы «подозрительных типов». После чего слово взяли Филя и Сева Голованов. Они прокрутили собравшимся видеозапись своего «интервью» с Дубининым. При съемке Сева брал только крупные планы (даже очень крупные), поэтому зрелище получилось не для слабонервных. После того как запись закончилась, Алексей Петрович Кротов произнес:

— Ну что ж, господа, не нужно быть физиогномистом, чтобы понять, что у товарища Дубинина рыльце в пушку. Он явно что-то скрывает.

— Это точно, — пробасил со своего стула Демидыч. — Хорошо вы его прессанули, ребята.

— Испытание на детекторе лжи он бы не прошел, — подтвердил Макс. — Значит, и фонд, и эта «славянская партия» могут быть замешаны в гибели Канунниковой.

— Значит, так, — согласился с ним Денис Грязнов. Затем он сказал: — Мне удалось достать протокол осмотра места происшествия и заключение экспертов. Ну и еще несколько фотографий. Вот, взгляните. — Он передал бумаги и снимки оперативникам. — Мне кажется, что заключение экспертов было, мягко говоря, несколько поспешным. Слишком уж все чисто да гладко. Без сучка без задоринки. На моей практике таких чистых «самоубийств» я что-то не припомню. Обязательно были какие-то несоответствия, несообразности, которые потом — в ходе следствия — находили свое объяснение. А тут… — Денис пожал плечами. — Такое ощущение, что кто-то расписал «самоубийство» по нотам, а потом уничтожил все улики, которые могли бы свидетельствовать об обратном.

— Да, не подкопаешься, — кивнул Кротов, передавая заключение и протокол Севе Голованову. — Прямо как в плохом детективе. В жизни таких случаев — один на тысячу.

После того как все оперативники ознакомились с протоколом осмотра места происшествия и заключением экспертов, заседание было продолжено.

— А как насчет «Миллениума» и его руководителя — Отарова? — обратился к Кротову Денис Грязнов.

— Официально фонд «Миллениум» создан для защиты российских спортсменов, — начал Алексей Петрович.

— Для защиты от чего? — уточнил Филя.

Кротов вставил в рот сигарету и пожал плечами:

— От жизненных невзгод, я полагаю. — Он прикурил сигарету от изящной золотой зажигалки и продолжил рассказ: — Основатель фонда, Юрий Отаров, человек влиятельный и богатый. По некоторым данным, Отаров и его фонд активно (и конечно же нелегально) занимаются противозаконным бизнесом. Таким, как торговля наркотиками и оружием, оформление незаконных виз в разные страны и так далее. За руку его конечно же никто не ловил, однако есть все основания полагать, что все это правда. Несколько лет назад Отаров решил вложить деньги в политику, разумно рассудив, что, чем каждый раз ходить на поклон к депутатам, лучше иметь в парламенте своих представителей, которые будут лоббировать его интересы. Так была создана «Всероссийская славянская партия». Если верить фактам, то эта партия имеет самое непосредственное отношение к криминальным кругам Москвы. Ее лидеры, Леонид Курицын и Вячеслав Делицин, почти не скрывают своих связей с Отаровым. Канунникова не могла не знать об этом. Но все же она пошла на объединение.

— Она давно была на крючке у Отарова, — сказал программист Макс. — Мне удалось взломать базу данных «Миллениума». Скачать я почти ничего не успел, меня быстро вычислили и отрубили. Но мне удалось набрести на кое-какую статистику по «маленьким партиям», которые спонсирует фонд. Среди этих партий есть и «Экологическая партия России». Насколько я понял, Канунникова брала деньги у фонда, начиная с середины этого года. Суммы фигурировали небольшие, но в совокупности, я думаю, получалась вполне внушительная цифра.

— Ты скачал эти данные? — спросил Денис.

Макс уныло покачал головой:

— Говорю же, не успел. Эти умники засекли меня почти мгновенно. У них там на страже такие церберы, каких и в Силиконовой долине не найдешь. Я вынужден был соскочить, чтобы они меня не вычислили.

Денис задумчиво потер подбородок.

— Значит, Канунникова пошла на связь с криминалом. Это сильно противоречило ее принципам.

Кротов выпустил изо рта тонкую струйку ароматного дыма и сказал:

— Я думаю, тут все было как обычно: либо на нее очень сильно надавили, либо она прельстилась деньгами, которые сулило ей и ее партии это объединение. А скорей всего, имели место обе причины. Мне кажется, имеет смысл поговорить об этом с господином Дубининым. Но, к сожалению, следствие по этому делу закончено, а нам с вами Дубинин, само собой, ничего не расскажет.

Денис Грязнов взъерошил ладонью рыжие волосы.

— Что ж, — раздумчиво сказал он, — в таком случае придется кое-кого потревожить.

Фраза эта была встречена дружным молчанием, однако каждый из находящихся в кабинете понял, что она означала.

— Да, пришло время вмешаться более серьезным силам, — произнес наконец Кротов, задумчиво пуская дым в потолок. — С другой стороны, наших заслуг это нисколько не умаляет, и деньги Канунниковой мы отработаем сполна.

Глава третья

Серьезные силы

1

Начальник одного из управлений главка уголовного розыска МВД России генерал-майор милиции Вячеслав Иванович Грязнов слушал племянника не перебивая. Рассказ Дениса занял минут двадцать.

— Ну вот, — заключил наконец Денис. — Это все, что мы раскопали.

Выражение лица Грязнова-старшего было весьма и весьма неопределенным. Он побарабанил костяшками пальцев по столу и сказал — без особого, впрочем, энтузиазма:

— Молодцы. — Затем усмехнулся и покачал головой. — Но какова старушка, а! Милиции она, значит, не доверяет, а вам доверилась. А потом жалуются, что милиция бездействует. Что за народ?

— Дядь Слав, ее можно понять, — заступился за Лидию Никаноровну Денис. — Вы же сами меня учили, что игнорировать человеческий фактор — самое гиблое дело.

— А игнорировать милицию — еще хуже, — сурово произнес Вячеслав Иванович. — И с Дубининым вы сработали грубо. Надо ж такое придумать — «журналистское расследование». Да он через пять минут после вашего ухода выяснил, что никакие вы не журналисты, а сыскари, сующие нос куда не следует. Наверняка.

— Ну и что? — пожал плечами Денис.

— А то, что, если он в чем-то замешан, он теперь так плотно прижмется брюхом ко дну, что вы его никаким багром не сковырнете.

— Я бы сковырнул, если б у меня были полномочия, — обиженно ответил Денис.

Грязнов глянул на племянника суровым взглядом и проворчал:

— Полномочия ему нужны, ишь ты! Ладно, племяш, не дуйся. В любом случае молодец, что все это мне рассказал. Я сегодня же свяжусь с Меркуловым. Не скажу наверняка, но, мне кажется, он возобновит предварительное следствие, прекращенное Мосгорпрокуратурой.

— Было бы неплохо, — отозвался Денис.

— Само собой, если дело закрутится, твоим ребятам придется побеседовать со следователем, рассказать, как и что.

Денис усмехнулся:

— Не проблема, дядь Слав. Мои разбойники будут честны, как на исповеди.

Денек выдался солнечный. Извечную московскую слякоть припорошило белым снежком, и вид из окна кухни открывался изумительный. Александр Борисович Турецкий подошел к окну с дымящейся сигаретой в пальцах и открыл створку. В лицо ему пахнуло морозной свежестью.

Настроение у помощника генерального прокурора было превосходное. Группа, которой он руководил, только что закончила расследование чрезвычайно запутанного и муторного дела, и со следующего дня Александр Борисович готовился уйти в заслуженный отпуск. Жена Ирина купила две путевки в Отрадное. Она давно уже мечтала провести с мужем недельку в подмосковном доме отдыха, и вот теперь ее мечте суждено было осуществиться.

Турецкий представил себе прелести загородной жизни — лыжные походы, шашлыки с водочкой на морозце, бассейн, баню, бильярд — и сладко зажмурился, предвкушая грядущее удовольствие.

И в этот самый момент в прихожей зазвонил телефон.

«Важняк» посмотрел на телефон и нахмурился. Звонок как звонок, но Турецкий, обладавший, по меткому выражению Дениса Грязнова, «феноменальным чутьем на разные гадости» (так Денис называл интуицию), мгновенно понял, что ничем хорошим для него этот звонок не закончится.

Трубку Турецкий снял с тяжелым сердцем:

— Слушаю.

— Саня, здравствуй, — раздался из трубки бодрый голос Меркулова.

— Так я и знал, — упавшим голосом произнес Турецкий. — Сейчас ты скажешь, что я нужен тебе до зарезу и мой отпуск откладывается.

— Ну-у, — протянул Меркулов. — Не будь таким пессимистом, Турецкий.

— Значит, не откладывается?

— М-м… Да, вообще-то да. Есть одно срочное дельце. Наш генеральный только что попросил меня взять переговоры с тобой, — Меркулов хмыкнул, — на себя. Похоже, что он уже не может приказывать своему помощнику. А мне, видишь ли, такую честь предоставил!

— Черт, — мрачно произнес Александр Борисович. — Костя, но ты ведь знаешь, Ирина уже купила путевки. Да она же меня просто убьет.

— Ничего. Она убьет, а я — реанимирую. Давай, Саня, собирайся. Жду тебя в своем кабинете. Выезжай прямо сейчас.

2

Меркулов изложил Турецкому суть дела — подробно и сухо. Александр Борисович сидел на стуле в кабинете начальника с кислым лицом, рассеянно уставившись в чашку с кофе, которую он вяло вертел на блюдце.

— Пойми, Сань, дело важное, — увещевал его Меркулов. — Если в прессу просочится информация о том, что Канунникову могли убить, президент возьмет это дело под свой личный контроль. А информация просочится! Ты ведь знаешь, как ретиво работают наши борзописцы. — Меркулов вздохнул. — И откуда они только информацию получают.

— А то ты не знаешь, — пробурчал Турецкий.

Он оставил наконец чашку с нетронутым кофе в покое, поднял глаза на Меркулова и сказал с плохо скрываемым раздражением:

— Константин Дмитриевич, ты мог бы поручить это дело кому-нибудь другому.

— У тебя больше всего опыта по части раскрытия политических убийств, — спокойно возразил Меркулов. — Да и в президентской администрации требуют, чтобы расследованием занялся ты. Ты у них после того дела с «Университетским проспектом» в большом фаворе! Они даже считают, что ты у нас «лучший кадр». И еще одна, поверь, немаловажная деталь: не забывай об уровне расследования. Люди, с которыми тебе придется встречаться, должны это чувствовать. Значит, временно снова становись «важняком», оставаясь при этом одним из руководителей Генеральной прокуратуры. Под моим непосредственным руководством.

Лесть не подействовала на Турецкого. Александр Борисович был хмур и неразговорчив. В конце концов Меркулов тоже помрачнел.

— Слушай, Турецкий, — уже гораздо суше заговорил он, — я все понимаю, но пойми и ты. Твой отпуск на фоне этого громкого дела просто неуместен.

— Он, помнится, и летом был неуместен, — с мрачно иронией напомнил Александр Борисович. — Тебя послушать, так все, что происходит за этими стенами, — неуместно.

— Не утрируй.

— А я и не утрирую! Я говорю то, что есть.

— Сань, ты не понимаешь…

— Да понимаю я все, чай, не дурак. Ездите вы на мне, как на том ослике. Вот погоди — уволюсь из Генпрокуратуры к чертовой матери и пойду к Денису частным детективом. И временем своим распоряжаться буду сам, и в зарплате вряд ли проиграю.

Меркулов было нахмурился, но через мгновение сделал над собой усилие и произнес мягко, почти по-отечески:

— Ну-ну, Турецкий, не глупи. А то еще осерчаю и подмахну заявление. Потом оба будем жалеть и каяться. И давай уже покончим с этой лирикой. Позвони Ирине и скажи ей, что отпуск откладывается. Но не забудь добавить, что в случае успеха ты получишь нешуточную премию.

— Да ну? — усмехнулся Александр Борисович. — И какую же?

— Обещаю, что выбью для тебя бесплатную путевку на двоих в какую-нибудь теплую страну. Поближе к морю. Устраивает?

Турецкий еще немного поворчал, но, поскольку возражать было бесполезно, в конце концов сдался.

— Вот и отлично, — одобрительно прогудел Меркулов. — Считай, что с этой минуты ты возобновляешь предварительное следствие по делу о гибели Канунниковой и Каматозова. — Константин Дмитриевич пододвинул к Турецкому папку. — Это забери себе. Почитаешь на досуге. Здесь все, что относится к этому делу. Можешь начинать.

— Спасибо, — нарочито елейным голосом поблагодарил Турецкий и добавил, криво усмехнувшись: — Благодетель ты мой. Куда бы я без тебя делся.

У себя в кабинете Турецкий внимательно просмотрел дело, вчитываясь в протоколы и разглядывая приложенные фотографии. Прошелся с мелкой гребенкой по заключению экспертов. Работа заняла у него около часа. Время от времени он закуривал сигарету и, потирая пальцем высокий лоб, размышлял над прочитанным. Наконец закрыл папку, задумчиво глянул в окно на льнущие к стеклу снежинки — начался снегопад — и произнес загадочную фразу:

— Действительно, слишком чисто. Боюсь, не обошлось без уборщика.

Затем взгляд Турецкого упал на телефон. Он вспомнил, что до сих пор не позвонил жене. Она сейчас как раз должна быть на работе. Последний день перед отпуском. Н-да…

Услышав в трубке голос Ирины, Турецкий бодро сказал:

— Привет, моя радость! Ты будешь смеяться, но отпуск нам придется отложить.

— Отложить? — не веря своим ушам, переспросила Ирина.

— Угу. Но ты не волнуйся. Дело плевое. Раскручу за неделю. К тому же Меркулов пообещал нам с тобой презент — бесплатные путевки в Египет. Тебе ведь понравилось в Египте?

В трубке повисла пауза. После чего Ирина спросила глухим, рокочущим голосом.

— Это шутка?

— Э-э… Насчет путевки?

Ирина хмыкнула:

— Турецкий, не прикидывайся дураком. Это тебе не поможет.

— Правда? Ну что ж, делать нечего, перехожу на серьезный тон. Душа моя, ты ведь знаешь, что я себе не хозяин. Будь моя воля, послал бы я все эти дела к едрене фене, взял тебя под мышку и полетел бы на край света. Туда, где нет ни телефонов, ни факсов и где нас с тобой никто бы не достал.

— Хорошая идея, — хмуро заметила Ирина.

Турецкий вздохнул:

— Но неосуществимая. По крайней мере, пока. Душа моя, обещаю тебе, клянусь могилами всех своих предков, что, как только расквитаюсь с этим делом, тут же…

— Ну хватит, — оборвала его жена. — Я до последнего надеялась, что ты шутишь. Но теперь вижу, что нет. Так вот, слушай. С завтрашнего дня я сама ухожу в отпуск и еду в Отрадное. С тобой или без тебя. Ты можешь работать без отпусков и без выходных, но я не железная.

— Радость моя, поступай как хочешь. Я не буду тебя останавливать.

— Вот и хорошо, — едко ответила Ирина. — Только если я подыщу себе в доме отдыха достойного кавалера, в этом будешь виноват только ты. Запомни это, Турецкий. Намотай себе на корочку, чтобы потом не говорил, что я тебя не предупреждала. Чао!

Жена дала отбой. Турецкий некоторое время держал трубку в руке, словно не зная, что с ней делать, потом брякнул ее на рычаг и потянулся за сигаретами. Настроение было окончательно испорчено.

3

Для начала Александр Борисович встретился со следователем Мосгорпрокуратуры, который вел это дело. Андрей Петрович Горшков был нерешителен и робок. Тот факт, что Генеральная прокуратура не одобрила его работу, Андрея Петровича изрядно напугал. Что и говорить, парень был неопытен и зелен. Турецкий попытался быть приветливым.

— Андрей Петрович, я пришел сюда не упрекать вас. Работу свою вы сделали нормально. А на то, что следствие решено возобновить, есть свои причины. Нашелся свидетель, который утверждает, что видел возле подъезда, где жила Канунникова, подозрительных людей. Ну и еще пара-тройка незначительных на первый взгляд фактов. Так что давайте мы с вами выпьем по чашечке кофе и обо всем обстоятельно поговорим. Есть у вас тут кофе?

— Да! — энергично кивнул Горшков. — А как же!

Он сорвался с места и бросился к чайнику. Вскоре кофе был готов.

Турецкий спокойно и неторопливо задавал Горшкову вопросы, попивая кофе и разглядывая лицо молодого следователя. Горшков отвечал на вопросы с энтузиазмом виноватого. Видно было, что он ужасно стыдится своего просчета.

— К сорока двум годам Елена Канунникова достигла вершины своей политической карьеры. Ее партия перешагнула пятипроцентный рубеж и вошла в Думу. Но четыре года спустя, как вы уже знаете, ей не удалось повторить эту победу.

Далее Горшков поведал Турецкому об объединении «Экологической партии России» и «Всероссийской славянской партии» в один блок. Затем нарисовал ему психологический портрет Дубинина — таким, естественно, каким он ему виделся. («Карьерист, однако моральные принципы имеются. Но не из-за внутренней душевной потребности, а, скорей всего, из-за трусости, из-за нежелания прослыть среди людей полной сволочью. Вряд ли он замешан в этом деле. Не тот тип».) Затем рассказал о своей встрече с Юдиным и с еще несколькими членами партии.

— Неужели ни у кого из них не было сомнений по поводу самоубийства Канунниковой? — спросил Турецкий.

Горшков стушевался.

— Вообще-то были… — промямлил он. — У ее бывшего помощника, Глеба Гаврилова. Несколько месяцев назад Елена Сергеевна прогнала Гаврилова за пьянство, а вместо него взяла Юдина. Честно говоря, я не стал обращать особого внимания на его слова.

— А где он теперь, этот Гаврилов?

— Подвязался работать райтером в одном консалтинговом агентстве. Участвует в избирательных кампаниях. Так, ничего особенного, мелкая сошка.

— Эк вы его припечатали! — усмехнулся Александр Борисович. — «Сошка», да еще и «мелкая». И что же он вам рассказал?

Горшков стушевался.

— Да я уже толком и не помню. Что-то насчет того, что Канунникова никогда бы не сдалась. Что ее за это и убили. И еще — что она была слишком принципиальной и могла вывести кое-кого на чистую воду. В общем, стандартный набор возражений, знакомый любому газетчику.

— Думаете, парень врал?

— Ну не наврал, так наплел невесть что. Я забыл вам сказать, этот парень при встрече был под мухой. — Горшков усмехнулся. — Похоже, это у них профессиональное. Когда я встречался с Юдиным, тот тоже топил свое горе в водке.

— Так-так, — сказал Турецкий. — Знаете что, дайте-ка мне телефон и адрес этого Глеба Гаврилова. Возможно, мне удастся застать его в трезвом виде, и он расскажет мне то, что не смог рассказать вам.

Горшков обиженно поджал губы и дернул плечом:

— Пожалуйста. Надеюсь, вы что-нибудь раскопаете.

Через десять минут, узнав все, что хотел, Александр Борисович распрощался с Горшковым, посоветовав молодому следователю «в следующий раз быть внимательней», и покинул его кабинет.

Так получилось, что встреча Турецкого с «карьеристом» Дубининым произошла раньше, чем с «пьяницей в отставке» Глебом Гавриловым. Председатель правления «Экологической партии России» Эдуард Васильевич Дубинин принял Александра Борисовича у себя в кабинете. Он вел себя ровно и настороженно, лишнего старался не болтать, на поставленные вопросы отвечал скупо, стараясь отделываться общими фразами. Но когда Турецкий ненавязчиво подвел его к обсуждению характера покойной Канунниковой, в Дубинине вновь проснулась сентиментальность, а вместе с ней и болтливость.

— Видите ли, Александр Борисович, причин для самоубийства у пары идеалистов, не желающих принимать сегодняшний мир таким, каков он есть, было более чем достаточно.

— Вот как? — усомнился Турецкий. — А в деле фигурирует всего одна — проигрыш «Экологической партии» на выборах.

Дубинин чуть прищурился:

— Похоже, эта причина не кажется вам достаточной для сведения счетов с жизнью?

— Абсолютно, — ответил Турецкий. — Абсолютно не кажется. Я, конечно, не политик, но ведь проигрыш на выборах — это не конец света. В конце концов, будут и еще выборы. Вы сами говорили, что Елена Сергеевна была бойцом. Она проиграла битву, но не войну.

Дубинин задумался.

— Да, скорей всего, вы правы. Но помимо того, что Канунникова была бойцом, она была и очень нервным человеком. Знаете, аффекты…

Александр Борисович поморщился:

— Давайте не будем про аффекты. Вы сказали, что причин у Канунниковой и ее мужа было предостаточно. Перечислите мне их.

— Ну… — Дубинин пожал плечами. — Вы слишком жестко ставите вопрос.

— И требую такого же жесткого ответа, — строго сказал Александр Борисович.

Дубинин некоторое время изучающе вглядывался в лицо Турецкого, словно пытался проникнуть в его мысли, но, встретившись с прямым взглядом «важняка», поспешно отвел глаза.

— Что ж, ладно, раз так, — покорно сказал он. — Елена не могла вписаться в рамки собственной партии. Бывшие соратники, превращаясь в видные фигуры российской элиты, все дальше отходили от прежних идеалов.

— Это относится и к вам лично?

— Если хотите, то да. Елене Сергеевне не очень нравилось, что нам приходится объединяться в единый блок со «Всероссийской славянской партией». Но вопрос стоял жестко: или — или. Или мы проигрываем, или объединяемся.

— Но ведь вы все равно проиграли, — напомнил Турецкий.

Дубинин вздохнул:

— Да. К сожалению, объединение не принесло должных результатов. Но поверьте мне, если б мы пошли на выборы самостоятельно, мы бы потерпели еще более сокрушительное фиаско. Объединенный блок набрал четыре процента, не хватило всего одного. А так мы едва набрали бы полтора. О нас бы вообще забыли как о серьезной политической силе. А так — мы проиграли с честью, президент обещал задействовать наши кадровые ресурсы. Мы остались серьезной силой, понимаете?

Но Турецкий, похоже, не понимал.

— Почему Канунникова не одобряла объединение со «славянской партией»? — спросил Турецкий все тем же жестким и холодноватым голосом.

— Как вам сказать… — Дубинин задумчиво провел ладонью по волосам. — Возможно, все дело было в ее амбициях. Как сказали бы коммунисты, она не хотела делиться властью. К тому же она считала, что из-за этого объединения наиболее принципиальные сторонники нашей партии отвернутся от нас.

— Что и произошло, — констатировал Турецкий.

Дубинин усмехнулся и покачал головой:

— Ошибаетесь. Как раз-таки наши принципиальные сторонники остались с нами. Это благодаря им мы набрали голоса и не проиграли с позором. Лена не хотела этого понять. И принять. — Дубинин вздохнул. — Вы знаете, Александр Борисович, несколько месяцев назад, как раз после объединения, Канунникова сказала мне следующее — это было в запальчивости, но однако ж… В общем, она сказала: «Эдик, если мы проиграем выборы, я этого не перенесу. Я покончу жизнь самоубийством». Это слышали многие, Александр Борисович. И, я думаю, они смогут это подтвердить. Видите ли, господин следователь, идеалистам трудно живется на этом свете. А порой и вовсе не живется.

— Тут мне нечем возразить, — отозвался Турецкий.

Дубинин неопределенно покивал головой и вдруг сказал:

— Не очень-то я вам нравлюсь, а, Александр Борисович?

Турецкий усмехнулся:

— Скажу даже больше: вы мне совсем не нравитесь.

— Отчего же так? — поднял черные брови Дубинин.

— У вас лицо человека, который себе на уме.

— Но ведь я политик, — напомнил Дубинин.

Александр Борисович стряхнул с сигареты пепел и сказал:

— Видимо, вы плохой политик. Ведь выборы вы проиграли.

— Спасибо за напоминание, — с горькой иронией поблагодарил Дубинин.

— Пожалуйста, — спокойно сказал Турецкий. — Где сейчас находится помощник Канунниковой — Юдин?

Дубинин пожал плечами:

— Понятия не имею. Он несколько дней выполнял обязанности моего личного секретаря. Но потом уволился. Сказал, что нашел другую работу.

— Что за работа? — спросил Турецкий.

— Я не спрашивал, а он не сказал.

— Надеюсь, у вас есть его телефон?

— Конечно… Записывайте.

Дубинин продиктовал телефоны Владимира Юдина, Турецкий записал их в блокнот.

— Только у меня к вам просьба, — мягко сказал Дубинин. — Володя Юдин очень чувствительный молодой человек. Он тяжело пережил смерть Елены Сергеевны. Так что вы уж будьте с ним чуточку помягче, хорошо?

— Постараюсь, — пообещал Турецкий. Затем он пристально посмотрел на Дубинина и спросил: — Эдуард Васильевич, что вас связывает с Юрием Отаровым?

— С Отаровым? — поднял брови Дубинин. — А кто это?

— Юрий Георгиевич Отаров, руководитель фонда «Миллениум». Он же — «крестный отец» «Всероссийской славянской партии», с которой вы объединились в один блок.

Дубинин слегка побледнел, или Турецкому так показалось. Тем не менее голос у Эдуарда Васильевича, когда он заговорил, чуть-чуть дрогнул.

— Александр Борисович, я не следователь, я — политик. Если человек не сидит в тюрьме, значит, его вина не доказана. А раз его вина не доказана, значит, он такой же гражданин своей страны, как и любой другой.

— А я разве сказал, что он преступник? — невинно спросил Турецкий.

— А разве вы не это имели в виду? Недаром же вы спросили меня об Отарове. Да, я знаю этого человека. Но лично никогда с ним не контактировал. Я знаю, что он оказывает помощь «Всероссийской славянской партии» — ну так и что с того? Любой бизнесмен волен распоряжаться своими деньгами так, как ему заблагорассудится. Почему, собственно, я должен напрягаться по этому поводу?

Турецкий улыбнулся:

— А разве я сказал, что вы должны напрягаться? По-моему, я просто спросил, знаете вы Отарова или нет. А вы сразу разволновались. Не к добру это, Эдуард Васильевич, ой не к добру.

— Перестаньте ловить меня на слове! — нервно проговорил Дубинин. — И вообще, я больше не желаю с вами разговаривать! Я сообщил вам все, что знаю. Если хотите меня допрашивать — вызывайте в свою чертову контору. А с вашим Отаровым я никогда не имел ничего общего. И не собираюсь иметь, ясно вам? И не смейте… слышите, не смейте ставить меня в один ряд с людьми, подобными Отарову!

Дубинин оборвал свой яростный монолог и приложил левую ладонь к груди. Лицо его исказилось от боли.

— Вам плохо? — встревожился Турецкий.

— Не ваше дело, — сипло и злобно ответил Дубинин. Правой рукой он вынул из кармана флакон с таблетками, вытряхнул из него одну таблетку и запихал ее в рот. Потом посмотрел на Турецкого.

— Уходите, — тихо сказал он. — Уходите, если не хотите довести меня до инфаркта.

— Простите, — сказал Александр Борисович, встал со стула и вышел их кабинета.

В машине он попытался вызвонить «чувствительного молодого человека» Юдина. Домашний телефон Юдина не отвечал, а мобильный был заблокирован.

4

Вопреки ожиданиям Турецкого, бывший помощник Канунниковой Глеб Гаврилов оказался приятным в общении молодым человеком вполне интеллигентного вида. Он был светловолос, голубоглаз, улыбчив и еще — абсолютно трезв.

Встречу он назначил в маленьком кафе на Покровке, неподалеку от офиса, где работал. Заказал себе стакан свежевыжатого яблочного сока. Турецкий соком не прельстился и предпочел свежевыжатым яблокам чашку черного кофе.

— Я слышал, что Канунникова уволила вас за пьянство, это так? — без обиняков спросил Турецкий.

Глеб кивнул:

— Увы, это правда. Но с тех пор многое изменилось. Я стал другим. Хотя работа у меня сейчас гораздо подлее, чем когда я был при Елене Сергеевне.

— Подлее?

— Ну да. Помогаю всяким придуркам прийти к власти. Сочиняю для них листовки, буклеты и прочую дрянь.

— А Канунниковой вы на прошедших выборах не помогали?

Гаврилов покачал головой:

— Нет. Я бы и рад был, но… Елена Сергеевна была слишком принципиальной. Она считала, что я нанес большой ущерб партии, когда пришел на пресс-конференцию подшофе. С тех пор мы не общались.

— Я вижу, вы не держите на нее особого зла.

Гаврилов махнул рукой:

— Да какое там зло. Она тогда правильно поступила. Жаль только, что не захотела меня простить, когда я «ступил на путь истинный». Она не верила, что люди могут меняться. Если о ком-то составляла мнение, то уж навсегда. Если она решала, что человек — палач, то не изменила бы своему мнению, даже если бы этого человека наградили звездой героя.

— Тяжело, наверно, было работать с таким человеком?

Гаврилов пожал плечами:

— Если она вам доверяла, то нет. А вокруг нее в основном были люди, которым она доверяла. Взять хотя бы ее мужа. Арсений Андреевич был настоящим героем. Прошел две войны, дослужился до звания полковника и — ушел в политику. Даже не в политику, нет. Он ушел к Елене Сергеевне. Стал ее верным рыцарем, я бы даже сказал — псом. Несмотря на преклонный возраст, он охранял ее лучше, чем целая дюжина телохранителей.

— Это не помешало ему выстрелить ей в голову, — тихо сказал Турецкий.

Глеб вяло махнул рукой:

— А, бросьте вы это! Неужели вы и в самом деле думаете, что Канунникова ушла из жизни по собственной воле?

— Председатель правления партии Дубинин утверждает, что она сама ему об этом говорила, — сказал Турецкий. — За несколько месяцев до проигрыша.

— А, вы об этом. — Гаврилов отхлебнул сок и кивнул: — Ну да, я помню, был такой разговор. Но ведь это было сказано сгоряча, в запальчивости. Они тогда здорово повздорили с Дубининым.

— Повздорили? — насторожился Турецкий.

— Угу. А он вам разве об этом не рассказывал?

Александр Борисович покачал головой:

— Нет. Расскажите вы.

— Тогда в правлении партии шли дискуссии по поводу объединения со «славянской партией». Елена Сергеевна была настроена решительно против. А Дубинин как раз очень даже за.

— Почему Канунникова выступала против этого объединения?

— Она была уверена, что лидеры «славянской партии» — все сплошь жулики и бандиты. Говоря казенным языком — выходцы из преступной среды. Но у них было много денег. А в средствах партия нуждалась очень остро. Поэтому Дубинин и настаивал на объединении. Мы им — благообразный имидж, они нам — часть своей казны. Баш на баш.

— Прямая выгода для «Экологической партии», — заметил Турецкий.

— Елена Сергеевна считала, что нет.

— Почему?

Гаврилов нахмурился:

— Как бы это получше объяснить?.. Понимаете, Елена Сергеевна душой чувствовала, что этих людей нельзя принимать в нашу партию. Она была уверена, что они не столько помогут экологам, сколько навредят им. Это в итоге и произошло. Дубинин практически увел партию из-под контроля Канунниковой. И партии больше не стало.

— Было от чего застрелиться, — задумчиво заметил Турецкий.

Глаза Гаврилова яростно блеснули.

— Глупости, — резко сказал он. — Елене было всего сорок шесть. Она была моложавой, энергичной женщиной. Ведь Хакамада и Явлинский не застрелились из-за того, что не прошли в Думу. Она нисколько не уступала им по силе характера. А во многом даже была крепче их. Кстати, ее звали и в «СПС», и в «Яблоко». Я думаю, Елена Сергеевна могла бы стать лидером объединенной партии демократов.

Глеб говорил с энтузиазмом. Ясно было, что он не раз прокручивал в голове все эти «возможные варианты».

— А может, и по-другому, — продолжил Гаврилов. — Может, она основала бы новую партию, еще более правую. У Елены Сергеевны хватило бы на это сил и энергии. Организовала бы и, вопреки всем ожиданиям, торжественно ввела бы ее в Госдуму. Так, как это было на позапрошлых выборах. — Тут Гаврилов осекся и уныло закончил: — Но этого уже никогда не будет.

Он взял стакан и залпом допил сок. Турецкий посмотрел на него раздумчивым взглядом и сказал:

— Допустим. Допустим, вы правы, и Канунниковой помогли уйти из жизни. Кто, по-вашему, мог это сделать?

— А вот этого я уже не знаю, — спокойно ответил Глеб. — На вашем месте я бы пошерстил «славянскую партию». Да поинтересовался бы спонсорскими поступлениями. А вообще — не знаю, не знаю.

Глеб посмотрел на часы:

— Мне пора, Александр Борисович. Работа ждет. Рад был с вами познакомиться. Честно скажу, вы производите более благоприятное впечатление, чем ваш предшественник. Этот, как его… Горшков. Надеюсь, вы найдете убийц Елены Сергеевны.

Турецкий допил остывший кофе и сказал:

— Постараюсь. Если, конечно, ее и в самом деле убили.

Гаврилов глянул на Турецкого своими голубыми, не замутненными алкоголем глазами и прищурился:

— Убили, Александр Борисович. Как пить дать убили. У многих бывших алкоголиков очень развита интуиция. Моя интуиция подсказывает мне, что ее убили.

— Если бы ваша интуиция рассказала вам о том, кто ее убил, ей бы цены не было, — сказал Турецкий.

Гаврилов улыбнулся:

— Это верно. Но чего нет, того нет. Если моя интуиция захочет со мной об этом поговорить, я вам первому об этом сообщу.

— Договорились, — кивнул Турецкий.

На том они и распрощались.

На улице было сумеречно и тепло, к тому же утихла метель. Зажглись фонари. Александр Борисович вставил в рот сигарету и закурил. Он любил это синее время суток. Город начал раскрашиваться в предновогодние цвета, деревья в центре Москвы оделись в гирлянды разноцветных лампочек, с каждой витрины Турецкому улыбался Дед Мороз.

«Скоро Новый год», — подумал Александр Борисович и улыбнулся этой приятной и в чем-то обнадеживающей мысли.

В этот вечер он встретился еще с двумя партийными коллегами Елены Сергеевны Канунниковой. Один из них был немногословен, он сказал лишь, что «в этой истории трудно разобраться» и что, по его мнению, «Лена ушла из жизни добровольно, и не стоит ворошить ее могилу». Второй долго приглядывался к Турецкому и уже перед самым расставанием вдруг сказал:

— Если вы хотите знать мое мнение, то Лену вполне могли убить.

— За что? — прямо спросил Турецкий.

— Вы ведь наверняка уже знаете, что «Всероссийская славянская партия» существует на деньги Отарова. А о нем ходят всякие слухи.

— Елена Сергеевна верила в эти слухи?

Тот кивнул:

— Да. Лена верила в слухи и не верила Юрию Отарову. Она предупреждала Дубинина о том, что объединение со «славянской партией» не принесет нам добра. Она доказывала ему, что объединение приведет к нашему проигрышу на выборах. Мы ведь испортили свою репутацию, и избиратели перестали нам верить. Но Дубинин упирал на то, что для выборов в Думу нужны деньги. Большие деньги, миллионы долларов. У Отарова эти деньги были. В тот раз Дубинину все-таки удалось уговорить Канунникову. Она скрепя сердце согласилась на объединение, но потом не раз об этом жалела. Однажды она как-то обронила, что когда-нибудь выведет Отарова и его банду на чистую воду. Не знаю, собиралась ли она привести свою угрозу в исполнение, но если собиралась… — Тут собеседник Турецкого криво ухмыльнулся. — Кому-то это могло очень и очень не понравиться. Больше я ничего не могу вам сказать.

«Что ж, — подумал Турецкий. — Возможно, больше и не надо».

Он твердо решил заняться господином Отаровым и его «бандой» всерьез.

5

Ирина Генриховна Турецкая сдержала свое обещание и уехала в дом отдыха. С мужем она попрощалась сухо и холодно. А когда Александр Борисович заикнулся о том, что приедет к ней, как только освободится, она иронично прищурилась и произнесла голосом, полным яда:

— Можешь не торопиться, дорогой. Вполне возможно, что к тому времени твое место уже перестанет быть вакантным.

— Не перегибай, — с напускной строгостью ответил на это Турецкий. — Имей в виду, у меня есть табельное оружие. И я готов пустить его в ход.

— Ой, какие мы страшные! — смешливо сказала Ирина, секунду помешкала и все-таки поцеловала Турецкого в нос.

Это было единственное проявление нежности, какое она позволила себе при прощании.

Сразу после отъезда жены Турецкий позвонил Грязнову в главк МВД.

— Слава, привет, это Турецкий.

— Здорово, Саня! Чего не звонишь, не заходишь?

— А ты не догадываешься? Дел по горло. Только-только скинул одно дело, собрался махнуть в дом отдыха с Иркой, да куда там. Вы ведь с Меркуловым меня без работы не оставите.

— Это верно, — согласился Грязнов. — Но только не смотри на меня волком. Между прочим, в твоем возрасте отдых вообще вреден.

— Да ну? И почему?

— А можно быстро заплесневеть. Когда дело движется к полтиннику, нужно постоянно поддерживать себя в форме. Вот как я. Знаешь, сколько я уже не был в отпуске?

— Это твое личное горе.

— Два года!

Турецкий усмехнулся:

— А может, ты просто мазохист?

— Сам ты мазохист. А я просто не даю себе расслабиться. В твоем возрасте, Саня…

— Вот заладил: возраст, возраст. Да какой у меня возраст?

— Преклонный, Саня, преклонный. Все, что за сорок пять, считается преклонным возрастом.

— Смотря у кого, — логично возразил Турецкий. — У тебя вон голова почти вся уже плешивая, а ты на мою гриву посмотри.

— Гм… — досадливо отозвался Грязнов. — Тут ты прав. Ладно, закончим этот обмен любезностями. Ты ведь наверняка по делу звонишь?

— По нему. Слышал что-нибудь о Юрии Отарове?

— Обижаешь. Такие люди всегда на слуху. Он что, замешан в твоем деле?

— Да есть у меня кое-какие соображения на его счет… Но без твоей помощи мне не обойтись.

— Юрий Отаров — крепкий орешек, — задумчиво сказал Грязнов. — Этот всегда выходит сухим из воды.

— Нужно прощупать его окружение. У тебя ведь большая агентурная сеть. Пускай покопают, пороют. Меня интересует все, даже самые дикие слухи. Если будет подтвержденная информация — еще лучше.

— Хочешь его прижать?

— Да было бы неплохо. Сдается мне, из этого дела торчат уши его ребят. Канунникова обещала вывести Отарова на чистую воду. Судя по тому, с какой бешеной энергией она бралась за каждое новое дело, она и впрямь могла сильно попортить ему жизнь.

— Н-да, эта могла. Но не думаю, чтобы он пошел на убийство. Ведь у таких, как Отаров, тысячи способов убедить человека. Убийство — самый крайний. Тем более убийство известного человека.

— И все-таки пошерсти, — сказал Турецкий.

— Ладно, Саня, сделаю. Кстати, я слышал, твоя жена уехала в дом отдыха?

— А ты откуда знаешь?

Грязнов хохотнул:

— Ты ведь сам сказал, что у меня богатая агентура! Нинку опять отправили к бабушке?

Турецкий вздохнул:

— Отправили. У них в школе карантин, плавно переходящий в каникулы.

— Бывает. И что думаешь делать на выходные?

— Как тебе сказать?.. Выпью чашечку кофе, почитаю газетку, телевизор посмотрю…

— Фу, какую унылую перспективу ты обрисовал. Так и быть, придется приехать к тебе в гости, а то ведь совсем помрешь от скуки. Ты какой сейчас предпочитаешь — армянский или азербайджанский?

— А какой крепче?

— Одинаково.

Турецкий улыбнулся:

— Тогда тащи обоих.

— Заметано. Заодно расскажу тебе новости. Если, конечно, они к тому времени будут. До субботы!

— Бывай.

Как всегда, разговор со старым другом поднял Турецкому настроение и вселил в него уверенность. До субботы оставалось еще два дня. Парни в главке у Грязнова работают что надо, возможно, им и впрямь удастся что-нибудь наскрести.

Глава четвертая

«Агентура» начинает работать

1

Вячеслав Штырев по кличке Штырь сидел напротив капитана Баркова и лениво ковырял спичкой в зубах. Это был сухой и длинный, как дерево, человек с костлявым лицом и редкими седоватыми волосами, зачесанными назад. Капитан Барков, напротив, был низкорослым, широкоплечим толстяком. Несмотря на располагающую к добродушию комплекцию, лицо капитана было жестким, а взгляд — неприязненным.

Сидели они в дешевой пивнушке на вокзале. «Сюда моя клиентура не захаживает», — объяснил выбор места встречи Штырь. Людей здесь почти не было, кроме двух-трех пассажиров, поедающих сосиски и бутерброды перед тем, как сесть в поезд и отправиться в дальний путь.

— Послушай, Штырь, мы ведь не первый год знакомы, — сказал капитан Барков. — Я тебя когда-нибудь кидал?

Штырь покачал головой:

— Нет. Но всегда бывает первый раз. Вы ведь знаете, капитан, я давно отошел от дел. За мной теперь никто не стоит. А когда за человеком никто не стоит, пришить его — это как сигарету прикурить.

Барков нетерпеливо дернул щекой:

— Брось нагнетать, никто тебя не пришьет. Все, что ты мне скажешь, останется между нами.

— И все равно это риск, — гнул свое Штырь. — То, что я с вами встретился, — это уже огромный риск. — Он лукаво глянул на Баркова и добавил: — Кстати, капитан, во всем мире люди, делающие рискованную работу, получают хорошие деньги.

— Если информация будет стоящей, ты их получишь, — холодно сказал Барков.

Штырь вздохнул:

— Не цените вы свои кадры, ох не цените. Ладно, надеюсь, не обманете. Юрий Отаров — человек серьезный. Одно время водил дружбу с вором в законе Зданевичем. Они вместе держали несколько казино в Москве, но потом чего-то не поделили и разбежались. Отаров подался в политику и теперь водит дружбу с другими людьми.

— Чем он занимается сейчас?

Штырь пожал тощими, как у летучей мыши, плечами:

— Да всем, что приносит деньги. Скупает оружие у военных и перепродает его террористам. Клиентура у него по всему миру — начиная от Чечни и кончая Англией. Есть у него свой интерес и на казахской границе. Травка там, то-се. В общем, крутится везде, где можно срубить башли. Организация у него жесткая. Все поделено на секторы. Есть писари, которые сидят в офисах — делают фальшивые документы и печати. Есть мужики — эти занимаются черной работой. Курьеры, дилеры и тому подобное. А есть боевики — эти у него в охране. Если нужно кого-то пошугать, погреметь стволами, он их посылает.

— А если нужно кого-то убрать? — спросил Барков.

Штырь тонко улыбнулся:

— На этот случай у него имеются другие люди. Что-то вроде команды ликвидаторов. Эти ребятки действуют тихо и бесшумно. И на публике не светятся.

Барков прищурился:

— Большая команда-то?

— Несколько человек, — ответил Штырь. — Сколько точно — не знаю.

— Это верная информация или только твои предположения?

Штырь неопределенно хмыкнул:

— И то, и другое, капитан. Земля-то — она слухами полнится. А какие из этих слухов правдивые — это уж сами решайте. Вам пива еще принести?

— Давай, — кивнул Барков.

Штырь сходил к буфетной стойке и принес еще две бутылки пива. Открыл их большим пальцем и пододвинул одну к Баркову.

Барков отхлебнул пива и спросил:

— Откуда знаешь про команду киллеров?

— Да пацаны шепчутся. Я когда-то расписывал с Отаровым пульку в одном катране. Шпилить в стиру он любит, но покер не переваривает. Считает его игрой грачей и чалдонов.

— Кого? — не понял Барков.

— Ну этих… лохов и шулеров. — Штырь нахмурился. — Помню, в той игре один знакомый чалдон попытался его причесать, так его потом нашли неподалеку с перерезанным горлом. Отаров — мужик чукавый.

— Какой он мужик?

— Ну умный, — объяснил Штырь. — Сразу просекает, когда игра идет с шансом. Поэтому и любит больше преферанс. Там особо не передернешь и на одной удаче не выедешь. Мозгами шевелить нужно, а он это уважает.

— Ясно, — сказал Барков. — Значит, вся эта информация от твоих чалдонов?

— Ну почему от моих? Они не мои, они — сами по себе. Да и не одни только чалдоны в катранах головой вертят. Ну то есть в карты играют, — перевел Штырь на человеческий язык. — Конкретные пацаны тоже часто приходят — напряжение после дела снять. С ними особо не помудришь, если что заметят — сразу за стволы хватаются. Хотя под конец все равно пустыми уходят. — Штырь улыбнулся и добавил: — Дело техники.

— Что ж, эти твои «пацаны» — такие болтливые? — с сомнением спросил Барков.

— Да любят иногда после рюмки-другой языками почесать. Подвигами своими хвастаются. Они ж все фраера, на нарах не сидели. Да и молодые еще. А у молодых что на уме, то и на языке.

Барков взялся за бутылку. Он сделал несколько больших глотков, затем поставил бутылку на стол, вытер мокрый рот ладонью и сказал, резюмируя все услышанное:

— Значит, ты утверждаешь, что в свите Отарова есть команда специалистов по ликвидации неугодных персон.

Штырь кивнул:

— Именно.

Барков пристально посмотрел на игрока и спросил, понизив голос до хриплого шепота:

— Может, ты знаешь какие-то имена?

Штырь удивленно усмехнулся:

— Что вы, товарищ капитан! Откуда? Имена этих людей знает только сам Отаров. Я — человек маленький. Просто люблю слушать, и память у меня хорошая. Этим мои заслуги и ограничиваются.

— Хорошо, — не без некоторого разочарования произнес Барков. — Поверю тебе на слово. О нашем разговоре никому, понял?

— Обижаешь, начальник. Что я, сам себе враг, что ли?

— Уши держи в рабочем состоянии, — строго сказал Барков. — Если услышишь еще что-нибудь об Отарове и его людях — тут же позвони мне.

— Будет сделано. Вот только…

— Что еще?

Худое лицо Штыря вытянулось вперед, как у лисы, почуявшей добычу.

— А как насчет вознаграждения? — скромно спросил он.

Барков достал из кармана бумажник, отсчитал несколько бумажек и протянул их Штыреву. Штырев взял деньги, пересчитал их, аккуратно свернул и спрятал в карман. Посмотрел на Баркова:

— Спасибо, капитан. Я знал, что не обманете. — Тут он выдержал паузу, словно что-то обдумывал, затем быстро огляделся, нагнулся к Баркову и тихо сказал: — Вы ведь расследуете убийство Канунниковой, так?

— Так, — кивнул Барков.

— А если бы я вдруг сообщил вам имя убийцы, сколько бы вы мне за это заплатили?

Барков невозмутимо кивнул на карман Штыря, в который тот упрятал деньги, и сказал:

— Столько же.

Штырев подобострастно улыбнулся:

— А если, скажем, раза в три побольше?

В ответ Барков нахмурился и сказал:

— Штырев, не наглей. Ты у меня на крючке, помнишь? Скажи спасибо, что хоть что-то плачу.

Штырь откинулся на спинку стула и вздохнул:

— Это не разговор, начальник. Только-только стал проникаться к вам доверием, и вдруг такой финт. Вы же знаете, в нашем деле лучше обходиться без угроз. Знаете, как дрессируют зверей в цирке?

— Кнутом, — сказал Барков.

Штырев сделал грустное лицо и покачал головой:

— Нет, начальник. Их дрессируют лаской. — Он сложил пальцы правой руку щепотью и выразительно потер пальцами. — Понимаете — лаской.

Барков посмотрел на игрока так, словно хотел испепелить его взглядом. Однако на Штырева это не подействовало. На лице его застыло беззаботное и невинное выражение.

— Что ж, ты прав, — сказал наконец Барков. — Ладно. В общем, так: если информация подтвердится, ты получишь эти деньги.

— Столько, сколько я сказал? — уточнил Штырь.

Барков кивнул:

— Да.

— Ну вот, другое дело, — обрадовался игрок. — Как говорится, будьте на связи. Сегодня вечером у меня игра в одном катране на «Черкизовской». Обещались быть и пацаны Отарова. Если чего сболтнут — расскажу. А теперь — адью!

Штырь допил свое пиво, выбрался из-за стола и, махнув Баркову на прощание рукой, двинулся к выходу, насвистывая какую-то блатную песенку.

2

Вячеславу Штыреву было тридцать шесть лет, и восемь из них он просидел в тюрьме. По сути, он не был плохим человеком. И таковым себя не считал. Прекрасно отдавая себе отчет в том, что воровать и мошенничать плохо, Штырев тем не менее зарабатывал себе деньги на пропитание, обманывая людей. Но он не всегда был таким.

В детском саду Слава Штырев мечтал стать космонавтом. И неспроста. Отец Славы, Леонид Сергеевич Штырев, был артистом и служил в новосибирском театре «Красный факел». Благодаря харизматической внешности играл он в основном людей военных, а также царей и партийных работников. Но больше всего ему удавались роли романтических летчиков и офицеров-подводников. Один из известных театральных критиков как-то раз написал о Штыреве-старшем, что на сцене он похож на летчика и подводника гораздо больше, чем любой настоящий летчик или подводник. Эта фраза польстила Леониду Сергеевичу, он вырезал заметку, вставил ее в рамочку и повесил на стену у себя в кабинете.

Со временем амплуа настолько сильно въелось в чувствительную душу Штырева-старшего, что он почти перестал различать сцену и реальную жизнь. Нет, военные френчи Леонид Сергеевич не носил. Но квартира артиста наполнилась специфическими предметами, которые он покупал везде, где только можно было, особенно во время гастролей в портовых городах: штурвал, морской бинокль, капитанская фуражка, разнообразные модели самолетов, планшеты, летный шлем. И все это богатство было развешано на стенах или же водружено на самое видное место.

Маленький Слава Штырев, не разбираясь еще в тонкостях актерского ремесла, искренне верил, что его отец — один из этих смелых, сильных мужчин в военной форме, которых постоянно показывают по телевизору в программе «Время». Слава любовался отцом, обожал его, ловил каждое его слово, особенно сказанное со сцены. Постепенно мысль о том, что он тоже станет космонавтом или подводником, захватила Славу целиком. Вернее, он воспринимал это как нечто само собой разумеющееся. Раз папа ходит в форме, то и на нем когда-нибудь будет такая же форма.

В юности, когда перспектива полететь в космос оказалась столь трудноосуществимой и зыбкой, что ее можно было спокойно отнести в разряд несбыточных мечтаний, Слава Штырев решил стать летчиком-испытателем. Он не просто мечтал, он целенаправленно шел к своей цели: поступил на курсы парашютистов и, благополучно закончив их, остался в парашютной спортивной секции. К десятому классу он успел сделать двадцать пять прыжков и не собирался останавливаться на достигнутом.

Жизнь Славы Штырева была четко расписана как минимум на двадцать лет вперед. После школы он решил пойти в армию — десантником. Конечно, можно было сразу попытаться поступить в летное училище, но Слава Штырев не искал легких путей. Отец учил его, что каждый мужчина должен пройти армейскую выучку в качестве простого рядового солдата. А уже после этого можно было смело идти по выбранному жизненному пути, каким бы сложным он ни был.

Однако в десант Вячеслав Штырев не попал, так как все вакантные места, выделенные на город по распределению военкомата, были уже заняты. И тогда его определили в автороту. Поначалу Штырев сильно расстроился, но отец сказал:

— Сынок, поверь, это не повод для расстройства. Посуди сам: ведь авторота — это намного лучше, чем пехота или пограничные войска. В автороте ты сможешь овладеть техникой. А это очень важно для будущего летчика. Ведь тебе необходимо будет научиться быть «одним целым» со своим самолетом. Чувствовать крылья самолета, как свои руки, а его шасси — как свои ноги. Для начала овладей автомобилем. Все большое начинается с малого!

И Слава Штырев внял словам отца. Поразмыслив, он даже решил, что ему повезло. Что судьба выдала ему нужную карту, и главное теперь — воспользоваться этой картой наилучшим способом. С этим радужным и светлым чувством он и пошел в армию.

На перроне отец сказал ему:

— Слава, главное — во всех ситуациях оставаться человеком. Идти по жизни с высоко поднятой головой. И еще — всегда блюсти офицерскую честь.

— Но ведь я пока не офицер, — напомнил отцу Слава.

Отец улыбнулся красивой, мужественной улыбкой и сказал:

— Ничего. Сегодня не офицер, завтра — офицер. Есть такая хорошая русская пословица: береги честь смолоду. И запомни, сын, если ты сам себя уважаешь, то тебя будут уважать и другие. Не позволяй никому садиться себе на шею. Поверь мне, сынок, любой враг, даже самый дерзкий и сильный, убежит от одного твердого взгляда.

На третий день службы старшие товарищи объяснили Славе Штыреву, что — прежде чем стать водителем — нужно сперва получить права. А получать их нужно ночью. Как? Ему объяснят.

Ночью Штырева разбудили и заставили его встать на карачки. Потом он вместе со своими юными однополчанами долго ползал по казарме, гудя и рыча наподобие автомобильного мотора и зажигая время от времени спички, которые призваны были осуществлять функцию «поворотников». Время от времени он останавливался возле кровати, на которой лежал кто-либо из старослужащих, и получал «путевой лист» (в реальности — сильный удар кулаком по лицу). После чего продолжал свой путь. К утру старшие товарищи объявили Штыреву, что он «сдал на права».

В ту ночь романтическим устремлениям Вячеслава Штырева был нанесен сильнейший удар. Он сильно сомневался, что унижения, которым подвергли его «деды», сделают из него «настоящего мужчину». Более того, он от всей души ненавидел себя за трусость, которая не позволила ему отказаться от «получения прав». А разве трусливый человек может стать летчиком?

Понукаемый этими мыслями, а также памятуя слова отца об уважении к себе и «одном твердом взгляде», Штырев дал себе слово, что больше не будет терпеливо сносить унижения — никогда и ни от кого.

На следующий день к Штыреву ленивой походочкой подошел ефрейтор Рыбкин. Некоторое время он стоял перед Вячеславом, разглядывая его в насмешливый прищур и ковыряя пальцем в зубах, потом сказал:

— Слушай, Штырь, тебе задание. Там, на табурете, стоит таз с грязными носками. Ты должен их выстирать. И не просто выстирать, а уложиться в десять минут. Если не уложишься — мне придется отобрать у тебя «права». А это значит, что ты будешь получать их заново. Усек?

— Усек, — сказал Штырев.

— Ну тогда действуй. Время пошло.

Штырев взял тазик, отнес его в туалет и вылил носки вместе с грязной водой в унитаз. Потом вернулся и поставил пустой тазик на табурет. Сердце его учащенно билось, на щеках выступил взволнованный румянец. Он был напуган и горд своим поступком.

— Где носки? — спросил его ефрейтор Рыбкин.

— Плавают в унитазе, — ответил Слава Штырев. — Не веришь — иди проверь.

— Так ты че, их специально туда вылил? — удивленно спросил Рыбкин.

Штырев кивнул:

— Да.

И тут ефрейтор Рыбкин посмотрел на него таким взглядом, что у Штырева сердце остановилось в груди и кровь застыла в жилах.

«Не позволяй никому садиться себе на шею, — вспомнил он слова отца. — Поверь мне, сынок, любой враг, даже самый дерзкий и сильный, убежит от одного твердого взгляда».

И Штырев попытался вложить в свой ответный взгляд максимум твердости, хладнокровия и внутренней духовной силы.

И свершилось чудо! Не выдержав прямого, твердого взгляда Вячеслава, ефрейтор Рыбкин отвел глаза, усмехнулся и сказал:

— Ну-ну.

В этот день Штырева никто не тронул. «Деды» лишь подивились отваге и хладнокровию «салаги».

— Точно вам говорю, этому парню «жить — насрать», — доказывал друзьям старослужащий Рыбкин.

— Да, этот «дух» — настоящий мужик, — подтверждали старослужащие, одобрительно глядя на Штырева.

«Иногда все, что требуется от человека, чтобы избежать унижений, это набраться смелости и открыто объявить о своем несогласии», — подумал Штырев. Он даже записал эту мысль в дневник. Уснул Слава Штырев с легким сердцем.

Ночью Рыбкин поднял Штырева и сказал:

— Слышь, зема, там в туалете лампочка перегорела. Не в падлу — иди прикрути, а?

— А ты сам, что ли, не можешь? — спросил толком не проснувшийся Штырев.

Рыбкин покачал головой:

— Не могу. У меня вестибулярный аппарат слабый, а там высоко, нужно на табуретку вставать.

— Ладно, сейчас вкручу.

Штырев поднялся с кровати и, зевая, двинулся в туалет. В туалете было темно, но при свете спички Штырев увидел, что табуретка уже стоит на месте. Он осторожно забрался на табуретку, взял у ефрейтора Рыбкина новую лампочку и вкрутил ее в пустой патрон.

Едва лампочка зажглась, как страшная сила ударила Штырева в пах и сбросила с табуретки, прямо на заплеванный пол туалета. Следующий удар пришелся по голове, и Штырев почувствовал, как в мозгу у него что-то лопнуло, а по лицу побежала горячая и липкая кровь. Трое «дедов» били и пинали его несколько минут. Штырев не издал ни стона, он лежал на полу и отчаянно пытался прикрыть руками голову и грудь. Однако это слабо помогало.

Утром, в лазарете, врач подвел итог ночных приключений Штырева: сломанный нос, сломанное ребро, повреждение позвоночника и обширный ушиб головного мозга. Не считая синяков и ссадин.

— Кто это вас так? — спросил врач, оказав пострадавшему Штыреву первую медицинскую помощь.

— Никто, — прошептал Штырев разбитыми губами. — Упал.

— Очень неосторожно упали, — недовольно заметил врач. — Жить, конечно, будете, но профессиональным водителем уже не станете.

Штырев собрал все силы в кулак и спросил, превозмогая боль, тошноту и головокружение:

— А летчиком? Летчиком я буду?

— Кем-кем? Летчиком? — Врач грустно улыбнулся и покачал головой: — Нет, парень. Увы, но летчиком тебе не быть. Но это не повод расстраиваться. На свете много прекрасных специальностей. Например, ты можешь стать слесарем. — Врач пожал плечами. — Ну или учителем.

Штырев закрыл глаза и впал в забытье.

На следующий день отец с матерью приехали к Вячеславу в госпиталь. Мать все время плакала, а отец лишь мужественно прикладывал платок к сухим глазам и приговаривал:

— Не беда, сынок. На свете много прекрасных профессий.

Вячеслав был с родителями немногословен и сух. Через два дня они уехали домой еще более расстроенные, чем когда приехали.

Стоит ли объяснять, что вместе с мечтой о небе рухнула и вера Штырева в отца и его правоту. Оказалось, что отец вовсе не герой, а всего лишь обычный позер, к тому же не самый умный из позеров, а попросту — ничего не понимающий в жизни дурак. А ведь все, что нужно было Вячеславу, чтобы его юношеская мечта осуществилась, это выдержать унижения и издевательства «дедов», настолько невинные, что в сравнении с тем, что случилось потом, они выглядели как детские шалости. Нужно было применить самый минимум выносливости и изворотливости. Как жаль, что Вячеславу никто не объяснил этого раньше.

Из этого случая Штырев вынес невеселый, но мудрый урок: высокие принципы приводят на больничную койку. Иногда все, что требуется от человека, чтобы избежать неприятностей, это подчиниться обстоятельствам и играть по правилам, которые устанавливают другие, более сильные, чем ты, люди.

После госпиталя Штырева демобилизовали. Поначалу он сильно запил, но однажды во время попойки друзья привели его к нужным людям, которые стали для него настоящими учителями жизни.

Так Слава Штырев стал вором. Со временем он переквалифицировался в карточного шулера, и эта счастливая специализация приносила ему немалый доход.

Три года назад один из друзей предложил Штыреву наказать одного лоха. Тот приехал из какой-то глухой провинции с твердым желанием купить в Москве квартиру. Деньги он привез «наликом» в черном кожаном кейсе, с которым не расставался ни днем ни ночью. От Штырева требовалось втереться к лоху в доверие и «раскрутить его на теплую дружбу с дальнейшим кидаловом». Задача сложная, но вполне выполнимая.

Пользуясь обширными связями, Штырев сделал так, что его и «клиента» поселили в одном гостиничном номере. Там они сразу же сдружились, чему немало способствовала бутылка коньяку. Штырев принял самое непосредственное участие в судьбе своего нового друга. На второй бутылке выяснилось, что у Штырева есть в Москве знакомый риелтор. «Толковый парень, и берет по-божески».

«Клиент» попросил Штырева помочь ему в покупке квартиры, и тот охотно согласился. В ближайшие два дня риелтор — «по дружбе» — подыскал «клиенту» отличную квартиру почти в центре города («клиент» и помыслить не мог о такой удаче), вот только стоила она на пару тысяч зеленых дороже, чем было у «клиента».

Штырев вызвался помочь и на этот раз. Он доверительно сообщил своему новому другу, что знает местечко, где, имея на руках пару сотен, можно заработать за ночь пять кусков, а то и больше. «Клиент» клюнул. Все, что оставалось Штыреву, это привести его в подпольный катран и включить в игру. Что он с успехом и проделал.

Беда была лишь в том, что «клиент» оказался вовсе не глуповатым, жадным провинциалом, каким он предстал перед Штыревым, а сотрудником милиции. И звали его вовсе не «Егор Иваныч Коровин», как представился он Штыреву, а совсем наоборот — старший лейтенант Евгений Борисович Барков. Так Штырев попал на крючок к ментам.

Его не посадили, но с тех пор он обязан был сообщать Баркову необходимую информацию о различных персонах уголовного мира, с которыми ему приходилось время от времени встречаться. Хорошо еще, что за эту информацию менты платили (не так щедро, как хотелось бы, но все-таки). Это не давало Штыреву окончательно упасть в собственных глазах. Ведь когда тебе платят за стукачество, оно превращается в обычный бизнес. Не лучше и не хуже, чем любой другой.

А что касается этики уголовного мира, всей этой «жизни по понятиям», то Штырев никогда не питал иллюзий на этот счет. Жульничество есть жульничество, а самый маститый урка ничуть не лучше простого лоха. К тому же Штырь твердо помнил урок, который преподала ему жизнь: иногда все, что требуется от человека, чтобы избежать неприятностей, это подчиниться обстоятельствам и играть по правилам, которые устанавливают другие, более сильные, чем ты, люди.

3

Игра проходила в небольшом подпольном клубе, который располагался в квартире одного бывшего каталы, а ныне — честного предпринимателя. В центре гостиной находился стол, накрытый зеленым сукном, в углу стояла небольшая барная стойка, а на ней — несколько бутылок с горячительными напитками.

Перед игрой Штырь подошел к пареньку, разносящему спиртные напитки, взял рюмку с коньяком и мимоходом шепнул:

— Видишь тех двух парней — один в черном свитере, а другой, рядом с ним, в пиджаке?

Разносчик проследил за его взглядом и сказал:

— Ну.

— Следи за их стаканами. Как только опустеют — сразу подливай. Если не пропустишь ни разу — получишь десять баксов. Идет?

Паренек посмотрел на Штыря серьезным, понимающим взглядом и шепнул одними губами:

— Идет.

Паренек-разносчик был сообразительным малым. Штырю не в первый раз приходилось давать ему указания, и парень еще ни разу его не подводил. Конечно, разводить бандитов было гораздо опаснее, чем кидать простых лохов. Но куш, обещанный капитаном Барковым, был весьма и весьма внушительным, а внушительная сумма всегда придавала Штырю храбрости.

Штырь подошел к игровому столу.

— Ну че, пацаны, сыграем по-крупному? — весело спросил один из бандитов (тот, что в черном свитере), затем достал из кармана пачку зеленых купюр, тряхнул ею в воздухе и сказал: — Ставлю весь этот кэш, что сегодня мы с Халимоном надерем вам задницу!

При виде денег глаза у Штырева засверкали.

Игра началась вяло. Ставки были маленькими, к тому же шулерам не фартило, а играть «с шансом» (то есть с использованием шулерских приемов), пока «пацаны» были трезвыми, они не решались.

Паренек-разносчик знал свое дело. К третьему кругу бандиты были уже изрядно пьяны. Языки у них развязались. Заграбастав очередную казну, довольный бандит в черном свитере весело рассмеялся:

— Ну че, пассажиры, хорошо я вас приземлил? А еще игроки! Да вы дети малые, а не игроки. Вас по улице за ручку водить надо, чтобы под машину не попали!

— Ну ясное дело, — кивнул один из игроков. — Мы — дети малые, а ты у нас круче вареного яйца. — Он кивнул на пистолет, торчащий у бандита из-за пояса: — Скорлупа-то не жмет?

— Не боись, — ответил бандит. — А таких, как вы, я и без скорлупы разведу.

— Да ты хоть стрелять-то из него умеешь, сынок? — иронично поинтересовался у бандита Штырь.

Разговаривать с пьяным бандитом в таком тоне, конечно, не следовало, но Штырь верил в свои силы, в свой дипломатический талант и надеялся на удачу.

Бандит остановил на Штыре тяжелый, помутневший от выпитого взгляд:

— Че, баклан, хочешь, чтобы показал? — прищурившись, спросил он.

Штырь невинно улыбнулся:

— Зачем показывать? Ты просто скажи, я на слово поверю. Многих, поди, положил, а?

— Больше, чем ты обул лохов, — изрек бандит.

— Да ну? — усомнился Штырь.

Бандит вальяжно развалился, положив локоть на спинку стула, и нагло посмотрел на Штыря:

— Ты че, братан, в натуре, ниче не слыхал про Дашко?

Штырь покачал головой:

— Нет. А кто это?

— Нет? — удивился бандит. Он повернулся к своему более молчаливому приятелю в пиджаке и сказал: — Халимон, прикинь, эти ребята ниче про меня не знают.

Халимон ничего не ответил. Он сосредоточенно разглядывал свои карты. Тогда бандит снова повернулся к Штырю и сказал:

— Слыхал про депутатшу, которую недавно завалили?

«Вот оно!» — шевельнулось в мозгу Штырева. Бандит сам вырулил на эту тему, оставалось лишь немного его раскрутить.

— Ну, — сказал Штырь.

Бандит осклабил в усмешке крепкие, белые зубы.

— Ты че, думаешь, она, в натуре, сама собой концы отдала?

— Ее муж шлепнул, — сказал Штырь и повысил ставку. — А потом себя. Во всех газетах писали.

— Ха! — Бандит ударил ладонью по столу. — Ты верь больше этим газетам. Они же все купленные.

Штырь бросил в «кассу» еще пару фишек и небрежно сказал:

— Ты, что ли, ее завалил?

— Ну не ты же, — ответил бандит, поддерживая ставку.

Штырь пробежался взглядом по картам, делая вид, что прикидывает в уме свои шансы. Потом лениво сказал:

— Гонишь, поди?

Глаза бандита возмущенно сверкнули.

— Я? Гоню? Слова пацана! И ее, и мужа, пидора этого старого.

Тут второй бандит (тот, что в пиджаке) оторвал взгляд от карт и мрачно посмотрел на хвастливого бандита.

— Дашко, кончай базар, — коротко сказал он.

Дашко в ответ пожал плечами:

— Да я че — я ниче. Вскрываемся.

Больше Штырь, как ни пытался, не смог выудить у Дашко ни слова. Тот болтал о чем угодно, только не о своих подвигах. Пару раз Штырь ловил на себе быстрые, пристальные взгляды второго бандита, Халимона, но не придал этому большого значения. Многие бандиты всех людей на свете считают своими врагами и никому не доверяют, даже своим друзьям и «коллегам»; по всей вероятности, Халимон был из этой сумрачной породы.

Информации было немного, но главное Штырь все же узнал. Убийцей (или одним из убийц) Канунниковой был бандит по кличке Дашко. Возможно, кто-то из друзей-игроков знает его настоящую фамилию. Теперь нужно дождаться, пока бандиты уйдут, а потом осторожно порасспрашивать коллег-шулеров.

Хотя нет, пожалуй, лучше всего это сделать завтра или послезавтра, чтобы не вызвать лишних подозрений. Игроки — не дураки. Они никогда не позволяют себе интересоваться родом и спецификой деятельности бандитов, сидящих за игровым столом. Штырь нарушил это негласное правило; сделал он это ненавязчиво и неявно, но кто-нибудь из игроков наверняка мог обратить на это внимание.

«Ничего, — подумал Штырь, незаметно поглядывая на игроков, — главное, чтобы бандиты ничего не заметили. С остальными я как-нибудь разберусь».

Минут через сорок игру закрыли и стали расходиться. Дашко и Халимон высосали по нескольку стаканов виски, однако на ногах стояли твердо. Игру они отдали. Дашко был в убытке почти на семьсот баксов, Халимон отделался меньшей кровью, он проиграл чуть меньше трехсот.

Распрощавшись с довольными и пьяными бандитами, Штырь сел в машину и достал из кармана «мобилу». Домашний телефон Баркова молчал, тогда он позвонил капитану на работу.

— Капитан Барков слушает, — отозвался Барков.

— До сих пор на работе? — усмехнулся в трубку Штырь. — Вы что, капитан, вообще не отдыхаете?

— Штырев, это ты?

— Да, начальник.

— Что случилось?

— Помните о нашем уговоре?

Барков помолчал, припоминая.

— Насчет денег? — спросил он.

— Ну.

— Помню. А что, появилась новая информация?

— Появилась. Я только что с игры. Тут один фраерок из кодлы Отарова хвастался, что собственноручно завалил депутатшу.

— Кто такой? Как фамилия?

— Фамилию пока не знаю, а погоняло у него Дашко. Я еще поспрошаю у ребят, может, кто и знает фамилию.

— Как только выяснишь — сразу позвони мне.

— Слушаюсь, босс!

Штырь дал отбой и спрятал телефон в карман. В стекло кто-то постучал. Штырь вздрогнул и повернулся. Возле машины стоял Халимон. Штырь опустил стекло и вопросительно на него посмотрел.

— Слышь, Штырь, — негромко обратился к нему Халимон, — у меня там тачка сдохла. Может, подбросишь до дома?

— А что, Дашко не может?

— А мы с ним на одной, — ответил бандит.

Штырь нахмурился и тихо вздохнул; в его планы не входило колесить с бандитами по городу, к тому же выигрыш сильно «жег» карман.

— Ладно, забирайтесь, — нехотя сказал Штырь и открыл дверцу.

Бандиты ввалились в салон, впустив с улицы холод. Дашко сел рядом со Штырем, а Халимон забрался на заднее сиденье.

— Ну что, куда вас? — спросил Штырь у Дашко.

Тот повернулся, как-то странно посмотрел на игрока (в полумраке салона прищуренные глаза его блеснули, как два бритвенных лезвия) и сказал:

— На кладбище.

— Что? — не понял Штырь. — Куда?

Дашко протянул руку:

— Дай сюда «мобилу», терпила.

— Зачем?

Возле уха Штыря что-то щелкнуло, и вслед за тем холодная сталь ножа коснулась его шеи.

— Дай ему «мобилу», — тихо приказал Халимон.

Во рту у Штырева разом пересохло, по спине покатился холодный пот, а сердце провалилось куда-то в живот. Дрожащей рукой достал он из кармана пальто сотовый телефон и протянул его Дашко.

Некоторое время бандит возился с телефоном, потом нажал на кнопку и приложил трубку к уху.

— Капитан Барков слушает, — услышал он в трубке.

— Это милиция? — негромко спросил Дашко.

— Да. Я вас слушаю…

Дашко отключил телефон. Повернулся к Штыреву и посмотрел на него в жестокий волчий прищур.

— Милиция, значит? — холодно спросил он.

Глаза Штырева испуганно заметались.

— Пацаны, я все объясню, — произнес он высоким и звонким от ужаса голосом.

— Само собой, — едко улыбнулся ему Дашко. — Само собой, плесень. Щас обо всем перетрем без нездоровой канители. И чем быстрее, тем лучше. Только не вздумай нам фуфло толкать. Давай колись, что ты успел рассказать менту?

Штырев решил сменить тактику. Он обиженно выпалил:

— Вы че, пацаны, опухли? Да ничего я никому не рассказывал! В ментовку меня вызывали, ясно? По делу. Свидетелем я у них прохожу.

— Че за дело? — поинтересовался Дашко.

— Да мой приятель лоха одного разгрузил на две тонны. Тот в милицию подал. Теперь привлекают за жульничество. А я вроде как свидетель.

Дашко внимательно вгляделся в бледное, тощее лицо Штырева, глянул на второго бандита.

— Ну че, Халимон? Как думаешь, врет этот пидор или правду говорит?

Штырев замер в ожидании ответа, от которого, возможно, зависела его жизнь. Он чувствовал на своей правой щеке горячее и тяжелое от выпитого виски дыхание Халимона.

— По-моему, исполняет, — негромко отозвался Халимон. — Затихариться решил. Думает, мы лохи.

Дашко посмотрел на Штырева и задумчиво нахмурился:

— Слышь, баклан, а вот мой кореш тебе не верит. Говорит, ты нам фуфло впариваешь.

Штырев изобразил на своем тощем лице возмущение, смешанное с обидой.

— Да вы что, пацаны! — воскликнул он дрогнувшим голосом. — Что я, дурак, что ли, вам врать? Или за крысу меня держите? Говорю вам — этот мент звонил мне, чтоб вызвать на допрос. Договорились на завтра. А я ему перезвонил, хотел сказать, что с утра заехать в ментовскую не могу, дела. Только он все равно не послушал…

И тут заговорил Халимон.

— Слушай сюда, баклан, — начал он со спокойной, флегматичной жестокостью, — ты кончай нам эту байду сливать, понял? Че, думаешь, на козлов нарвался, фишку не рубим? Да я сразу все понял, когда ты Дашко на базар разводил. Все выпытывал, в натуре он эту суку завалил или исполняет? Так что ты меня за лоха не держи. Колись, чего ты ему про нас с Дашко наплел? И не вздумай говорить, что ты про нас не упоминал. Этим ты оскорбляешь мой разум, понял? Я тебя за одно это пришью.

Побледневшее лицо Штырева пошло пятнами. На плешивом лбу выступили крупные капли пота.

— Ладно, скажу. — Он сглотнул слюну и заговорил, сбивчиво, быстро: — Прижали меня, пацаны. На крючок посадили. Сказали, если сотрудничать не буду — кандалы наденут и по этапу пустят. Велели разузнать про Отарова и про депутатшу эту…

— Что ты успел рассказать? — спросил Халимон.

— Да почти ничего. Только про то, что Дашко похвалялся. Но имен я не называл! Сукой буду — не называл. Да и не знаю я их, имен-то.

— И не узнаешь уже, — хрипло сказал Халимон и спокойным, расчетливым движением перерезал Штыреву горло.

Кровь брызнула на ветровое стекло, забулькала у Штырева на губах, обильно полилась ему на грудь. Он несколько раз дернулся (Халимон придержал его за плечи) и затих.

Дашко смотрел на все это расширившимися от изумления глазами.

— Ты че, Халимон? — выговорил он, сглотнув слюну. — С катушек съехал? Хрен ли ты его пришил?

Халимон спокойно и неторопливо вытер окровавленную бритву о плечо мертвого Штыря, сложил ее, затем достал из кармана платок, завернул в него бритву и положил ее в карман. После этого спокойно посмотрел на Дашко и сказал:

— А ты че хотел, чтобы он тебя ментам сдал?

— Он же имен наших не знал!

Халимон еле заметно усмехнулся:

— Сегодня не знал, а завтра бы узнал. Менты бы заставили.

Дашко задумчиво поскреб в затылке и кивнул:

— И то верно. Об этом я как-то не подумал.

— Я за тебя подумал, — сказал Халимон. — Стирай пальцы. Наследили мы тут. Платок-то хоть есть?

— Есть. — Дашко поспешно достал из кармана носовой платок.

— Три везде, где щупал, — назидательно сказал ему Халимон. — Только в кровь не вляпайся.

Дашко стал припоминать, до чего он тут успел дотронуться, затем вздохнул и начал усердно тереть платком приборную панель.

4

Заместитель генерального прокурора Константин Дмитриевич Меркулов был хмур и бледен. За окном падал мелкий, колкий снег, легонько постукивая в замерзшее стекло; Меркулов, вторя этому легкому постукиванию, постукивал пальцами по столешнице.

— Черт бы ее побрал, эту погоду, — проворчал Константин Дмитриевич. — И чертов организм, который от нее зависит. Еще лет пять, и буду хрустеть суставами перед каждым дождем.

— Что, так плохо? — прищурился Турецкий.

Меркулов скривил лицо, давая понять, насколько туго ему пришлось прошедшей ночью.

— Полночи проворочался, — сварливо ответил он. — Дурацкое состояние — спать хочется до смерти, а уснуть не могу. Голова тяжелая, как будто ее бинтами стянули. Черт его знает, что такое. Давление, что ли, скачет?

— К врачу не ходил? — спросил Турецкий.

Меркулов махнул рукой:

— Какое там. Ты же знаешь, мне сейчас не до врачей. Кофейком с утра накачался, на этом горючем и живу. — Константин Дмитриевич оторвал руку от столешницу и потер пальцами усталые глаза с опухшими веками. Посмотрел на Турецкого. — Ладно, Саня. Давай рассказывай, что там с агентами Грязнова? Удалось что-нибудь выяснить?

— Кое-что удалось, — кивнул Турецкий. — Агенты, мобилизованные Грязновым, сообщили интересную информацию. В свите Юрия Отарова есть команда специалистов по ликвидации неугодных персон.

— Команда киллеров — так, что ли?

Александр Борисович кивнул:

— Угу. Бандит по кличке Дашко за игрой в покер хвалился, что он и его напарник «завалили депутатшу».

— А кто об этом сообщил?

— Один из агентов. Он сидел за игровым столом. Потом позвонил офицеру, который его курировал.

— О как! — неопределенно сказал Меркулов. — И что же, этому трепу можно верить?

— По-моему, да. Ребята Славы Грязнова занялись этим Дашко вплотную. Проверяли по всем каналам. Дело осложнилось тем, что агент, который сообщил о Дашко, исчез. Он должен был выйти на связь со своим куратором, но так и не вышел.

Меркулов кивнул:

— Ясно. А что за агент? Человек-то хоть проверенный?

Турецкий пожал плечами:

— Не знаю. Он вроде бы был на крючке. И вроде бы не особенно жаждал с этого крючка соскочить. Возможно, бандиты узнали, что он стукач, и разобрались с ним по-своему.

— Может быть, может быть… Ну а как насчет этого… Дашко?

Турецкий ответил:

— Авторитета с такой кличкой в Москве нет. Но среди людей Юрия Отарова есть парень по фамилии Дашкевич. Возможно, это он.

— Гм. — Меркулов задумчиво почесал пальцами подбородок, поглядывая на Турецкого из-под нахмуренных бровей. — Что ж, вполне может быть. Под наблюдение его взял?

Турецкий кивнул:

— Да. Все как полагается.

— Ну, дай Бог, дай Бог, — вздохнул Меркулов и потер пальцами виски.

Турецкий чуть склонил голову набок и, прищурившись, посмотрел на Меркулова.

— Константин Дмитриевич, — заговорил он, — если все, что говорил этот Дашко, правда, то мы с тобой обязаны провести повторный осмотр места происшествия. А также следственный эксперимент с привлечением экспертов-криминалистов. Нужна комплексная медико-криминалистическая и баллистическая экспертиза.

— Это само собой, — согласился Меркулов. — Он поднял взгляд и лукаво посмотрел на Турецкого. — Я смотрю, об отпуске ты уже и не заикаешься?

Турецкий недовольно дернул бровью:

— А чего о нем заикаться? Я ведь с самого начала чувствовал, что увязну в этом деле по самые уши. Жизнь показала, что интуиция не обманула меня и на этот раз.

— А как Ирина?

— Отдыхает, — сказал Турецкий. — И все еще надеется, что я вырвусь к ней хотя бы на пару дней.

— Бедная девочка, — улыбнулся Меркулов. — Но с другой стороны, она ведь знала, за кого выходит замуж.

— Она не знала, какой зверь у меня начальник, — иронично ответил Турецкий. — Знала бы — наверняка бы не вышла.

5

Егор Дашкевич, известный преступному миру по кличке Дашко, достал из холодильника копченое мясо и бутылку пива. Мясо он порезал на аккуратные пластики и выложил на тарелку. Пиво открыл зубами — благо зубы у него были такие, что только гвозди ими перекусывать.

До двух часов дня Дашкевич был абсолютно свободен. Однако из дома решил не уходить. Черт его знает, что может прийти в голову боссу. Вдруг он захочет, чтобы Егор срочно куда-то ехал, а на мобильник своему верному помощнику (Дашкевичу приятно было думать, что он не просто «шестерка» босса, а его «верный помощник») прозвониться не сможет. Как потом оправдаться?

Дашкевич сел за стол, поправив полы мохнатого халата, и принялся поглощать копченое мясо, пластик за пластиком, запивая его холодным пивом и рассеянно поглядывая в окно.

Егору Дашкевичу было двадцать три года. На первый взгляд — возраст не ахти какой, но ведь это как посмотреть. Иной столетний старец, патриарх и «мудрец», в жизни ничего, кроме собственных лаптей, и не нюхал. А иной «молодой да зеленый» испытал за свою недолгую жизнь столько, сколько хватит и на десяток пожилых мужиков, которые каждое воскресенье «забивают козла», сидя за обшарпанным столом в уютном московском дворике, прямо под окнами квартиры, в которой вот уже два года жил Егор Дашкевич.

Ох, как не любил Дашко этих стариков. В представлении Егора старые люди были чем-то вроде устаревшего или списанного за ненадобностью материала, который все еще — непонятно по каким причинам — значится в каком-то таинственном списке какого-то таинственного ведомства. И в дело этот материал не употребишь, и сжечь его нельзя. Вот и приходится Егору каждый раз, глядя в окно, видеть перед собой всю эту никчемную, крикливую рухлядь.

Егор Дашкевич стал сиротой в десять лет. Его родителей сбил грузовик, а за рулем грузовика сидел пьяный ублюдок. Ублюдку дали всего восемь лет — сработали какие-то там смягчающие обстоятельства. А Егора взяла на воспитание тетка. С теткой они жили душа в душу. Она редко появлялась дома, а если и появлялась, то лишь затем, чтобы проспаться и протрезветь. Егора это вполне устраивало. Время от времени тетка приводила в дом подруг — таких же пьяных, стареющих и слезливых, как и она сама. Одна из таких подруг однажды сделала Егора мужчиной.

«Трахаться» Дашкевичу не понравилось. В сексе не было ничего похожего на то, каким его обычно показывают по телевизору в эротических фильмах. Жгучее желание, несколько телодвижений и затем — мимолетное удовлетворение, которое тут же сменяется отвращением к тому, кого вожделел еще несколько минут назад. Все это было похоже на какой-то дьявольский обман. Как если бы, околдованный чертом, человек вдруг воспылал бы желанием к куску навоза. Страсть и предмет этой страсти абсолютно неравнозначны, но понимать это начинаешь лишь тогда, когда сам, по собственной воле, забрался в кучу дерьма.

Пятнадцатилетний Егор очень долго думал обо всем этом и в конце концов решил — пусть весь мир обманывает себя, как хочет, а он, Егор Дашкевич, не станет обманываться. Секс — это мерзость, навоз, но уж коли без него не обойтись, то время от времени можно и немного попачкаться. Но восхвалять этот навоз, как делают это другие, Егор не намерен. Расставив, таким образом, все точки над «и», Дашкевич стал смотреть на женщин пренебрежительно, и даже — презрительно.

Кончилось все тем, что однажды в декабре он вынес пьяную тетку на улицу, прямо в ночной мрак и холод, усадил ее на скамейку и так оставил. А утром, когда толстые, обрюзгшие щеки тетки покрылись белесой изморозью, Дашкевич вызвал милицию.

Так у Егора Дашкевича появилась своя собственная квартира в Москве.

Никаких угрызений совести по поводу смерти тетки он не испытывал. Они никогда не были по-родственному близки. Тетка не лезла в жизнь Егора, Егор не трогал тетку, однако время от времени им приходилось «маячить» друг у друга перед глазами, а это не вызывало восторга у обоих.

Кто-то из них двоих должен был в конце концов освободить квартиру, чтобы окончательно оставить в покое другого. Егор был молод и здоров, тетка же была жалкой, старой пьянчужкой, то есть «отработанным материалом», от которого необходимо было избавиться. Вот Егор и избавился.

Метод решения проблемы, который Егор Дашкевич испробовал на тетке, оправдал себя целиком и полностью. Из этого случая Дашкевич сделал для себя три важных вывода: во-первых, не нужно бояться радикальных методов, во-вторых, никаких мук совести в природе не существует, и, в-третьих, главное в любом деле — не попадаться. Если твердо усвоишь эти выводы и станешь руководствоваться ими в жизни — перед тобой откроются любые перспективы.

И вскоре они открылись!

Три года назад один из приятелей, с которым Дашкевич «обстряпывал» прибыльные дела, привел его к Юрию Отарову. «Только не мямли и не тушуйся, — предупредил приятель. — Босс не любит, когда ему лижут жопу. Не лебези, но будь вежлив».

Босс оказался невысоким, полным человеком с лысоватой, седоватой головой, тяжелым подбородком и умными, внимательными глазами. Он был приветлив и дружелюбен.

— Так, значит, ты хочешь у меня работать? — спросил он Егора.

— Да, — ответил Егор, стараясь не робеть и держаться свободно и вежливо (а не подобострастно и испуганно).

— Я навел о тебе кое-какие справки, — сказал босс с мягкой отеческой полуулыбкой. — Похоже, ты и в самом деле стоящий парень.

Сердце Дашкевича радостно забилось. Если такой большой человек, как Отаров, назвал его «стоящим парнем», то, стало быть, так оно и есть.

Босс пристально вгляделся в лицо Дашкевича и еле заметно усмехнулся. Потом сказал:

— Расскажи мне о своих слабостях, сынок. Только ни о чем не утаивай, потому что я все равно узнаю правду.

Дашкевич немного растерялся. Приятель не предупредил его о том, что босс будет задавать такие странные вопросы, а то бы он подготовился.

— Ну… — начал Дашкевич, легонько пожимая плечами, — я люблю иногда выпить.

— Пиво, водку, коньяк?

— Пиво, — сказал Дашкевич.

Босс понимающе кивнул головой.

— Пиво — хороший напиток, — сказал он, — но только если пить его в меру. Две бутылки — это напиток, а четыре — это уже яд. Он убивает человека.

— Как это? — не понял Дашкевич, силясь сообразить, каким же образом четыре бутылки пива могут убить взрослого мужика.

— Просто, — ответил босс и снова усмехнулся. — Четыре бутылки пива делают человека пьяным. А пьяный человек делается болтливым. Понимаешь, что я имею в виду?

Дашкевич с готовностью качнул головой:

— Да, босс.

— Это хорошо. Ну а как насчет девочек? Любишь это дело?

Дашкевич на несколько секунд задумался, пытаясь определить, какой ответ хочет услышать от него босс, но так ничего и не определил, а потому сказал правду:

— Иногда. Но чисто для разрядки.

— А как насчет чувств? — спросил его босс.

Дашкевич пожал плечами:

— Да никак.

Босс вновь удовлетворенно кивнул, и у Егора с души отлегло. А босс добавил:

— Бабы — это зло, сынок. То, что знает одна баба, знает весь мир. Никогда не откровенничай с бабой.

— Не буду, — честно пообещал Дашкевич.

Босс внимательно на него посмотрел, потом улыбнулся и сказал:

— Ну, в таком случае, иди и работай.

Так Дашкевич стал работать на Юрия Отарова.

Первое время дела были несложные, но ответственные. Иногда нужно было что-то поджечь, иногда кое-кого припугнуть — но припугнуть по-тихому, не привлекая внимания окружающих. Главное в этом деле было держать себя хладнокровно, а хладнокровия Егору Дашкевичу не занимать.

Однажды он в течение двух часов делал ножом надрезы на теле привязанного к стулу молчаливого мужчины. Крови вытекло немного, да и раны были пустяковые, но через два часа молчаливый мужчина заговорил (вернее, отчаянно замычал, давая понять, что готов к разговору). После того как мужчина рассказал все, что было нужно, Егор убил его — быстро и бесшумно, одним ударом ножа, как опытный мясник убивает свинью. Так, как его научил приятель, Сергей Халимон, с которым Дашкевич часто теперь работал в паре…

Дашкевич расправился уже со второй бутылкой пива, когда лежащий на столе мобильник запиликал его любимую мелодию из фильма «Бригада».

Дашкевич небрежно сгреб «трубу» со стола и приложил ее к уху.

— Алло, Дашко, — услыхал он голос своего напарника Халимона, — ты сейчас где?

— На хате, где еще, — ответил Дашкевич.

— Поторчи там с полчасика. Я подъеду.

— Ладно, — сказал Дашкевич. — А че за канитель-то? Я могу и «в поле» выехать.

— Сиди, не менжуйся. Сказано жди, значит, жди.

Халимон дал отбой.

Дашкевич положил мобильник на стол и задумчиво на него посмотрел. Что-то тут было неладно. До сих пор он всего пару раз встречался с Халимоном в своей квартире, остальные встречи проходили в съемной хате или где-нибудь «в поле», то есть в городе: в сквере, в кафе, в машине, припаркованной в каком-нибудь тихом, укромном месте.

«Че-то Халимон темнит, — подумал Дашкевич. — С чего бы это вдруг? Из-за того лоха, что ли? — Дашкевич вспомнил окровавленную шею Штыря и поморщился. — Да нет, вряд ли. Лох был, конечно, болтливый, но ведь он унес свою болтовню в могилу. А значит, и все концы».

Подумав так, Дашкевич успокоился. Мало ли какое дело может поручить ему босс. Тут ведь такая работа — никогда не знаешь, где и зачем ты понадобишься. Сказано ждать дома, значит, надо ждать дома. И хватит менжеваться.

Дашкевич достал из холодильника третью бутылку пива и, так же, как и предыдущие две, открыл ее зубами. К тому моменту, когда бутылка опустела наполовину, кто-то позвонил в дверь.

Дашкевич поставил бутылку на стол и посмотрел в сторону прихожей. Открывать он не торопился. Халимон, конечно, парень крутой, но ведь не сахарный — подождет, не растает. Дашкевич снова поднял бутылку и, припав к ней губами, допил пиво до дна.

В дверь тем временем опять позвонили — на этот раз долго и требовательно.

Поставив пустую бутылку на пол, Дашкевич встал, взял со стола кухонный нож и спрятал его в настенный шкафчик, в котором он хранил выпивку. Только после этого он пошел открывать дверь.

Халимон злобно глянул на Дашкевича, но ничего не сказал. Только переступив порог прихожей и закрыв за собой дверь на замок, он глухо прорычал:

— Хрен ли ты не открываешь, баклан? Мне че, ночевать в твоем засранном подъезде?

Оба вопроса были риторическими, и Дашкевич не стал на них отвечать.

Они прошли на кухню. Халимон втянул носом воздух, криво усмехнулся и сказал:

— Пивасиком балуешься? Нормально. Он квасит, а другие за него перед старшаками отдуваются.

— А че отдуваться-то? — угрюмо отозвался Дашкевич. — Я бы и сам. Че там за канитель? Из-за лоха, что ли, того?

Халимон уселся на стул и весело посмотрел на Дашкевича:

— Да все нормально, братела. Забудь. Я боссу все объяснил, он на тебя не в обиде. Так что с тебя пузырь коньяковского. И чтоб звездочек было не меньше пяти.

— Уф-ф… — облегченно сказал Дашкевич, усаживаясь за стол, прямо напротив Халимона. Он только сейчас понял, насколько сильно волновался.

Халимон глянул на порозовевшие щеки приятеля и усмехнулся, на этот раз беззлобно:

— Че вздыхаешь, Дашко? Обтрухался малость, да?

— Есть малек, — кивнул Дашкевич. — Босс уже был в курсе или ты ему рассказал?

— Не, ему еще до меня кто-то инфу слил. У босса везде глаза и уши, ты же знаешь.

— Во, блин, шакалы, — в сердцах сказал Дашкевич. — На всю Москву ни одного нормального пацана, одни стукачи.

— Да ты не стремайся, — успокоил его Халимон. — Босс — мужик с понятием, перетерли как надо. Я базарил, он слушал. Потом наоборот. То, что лоха пришили, говорит, правильно. Только надо было потом от тела избавиться. Менты тоже не дауны, сразу дойдут, за что Штыря пришили.

— Ну и че? — пренебрежительно пожал плечами Дашкевич. — Хрен ли они из этого выжмут?

— Менты умеют носами землю рыть, — тихо и холодно заметил Халимон.

Дашкевич слегка напрягся, и Халимон тут же сменил тон.

— Ладно, Дашко, — с прежней веселостью сказал он, — че теперь-то базарить. Давай тащи коньяковского. Отметим.

Дашкевич еще раз облегченно вздохнул, затем встал со стула и подошел к настенному шкафчику. Раскрыл дверцы и осмотрел содержимое.

— Коньяк кончился, — сказал он, не оборачиваясь. — Есть водяра. «Русский стандарт». Начислить по полтиннику?

— Че полтинник, можно и больше. Давай уже доставай.

Дашкевич взялся за бутылку, и тут за спиной у него раздался сухой щелчок.

— Это че? — не оборачиваясь, упавшим голосом спросил Дашкевич.

— Это смерть твоя, братела, — холодно сказал у него за спиной Халимон. — Босс приказал тебя убрать. Ты уж извини.

— Как это? — сказал Дашкевич дрогнувшим голосом, чувствуя, как все у него внутри холодеет. — Ты же сказал, что перетер.

— Перетер-то перетер, — подтвердил Халимон. — Только терка получилась не в твою пользу.

— Херня какая-то, — тихо прошептал Дашкевич. И затем, чуть громче: — Так, значит, босс приказал тебе меня завалить?

— Угадал, — вновь согласился Халимон. — Ты извини, братела. Как говорится, ничего личного. Ты же знаешь, я не могу не выполнить приказ.

— Но ведь мы сделали все, как нужно. Ты сам сказал, и тот терпила уже ничего никому не расскажет.

— Он-то не расскажет, — уныло согласился Халимон, — зато другие могут. Говорил я тебе: не трепи языком — на беду нарвешься. Вот и нарвался.

Халимон секунду помолчал, потом холодно произнес:

— Если будешь стоять спокойно, умрешь быстро. Ты знаешь, я хорошо стреляю. Обещаю выстрелить тебе прямо в затылок.

Дашкевич нащупал на полке кухонный нож и крепко сжал его в руке. Не медля больше ни секунды, он резко развернулся и, пригнув голову, бросился на Халимона.

Выстрел прозвучал сухо и отрывисто, как лай большого пса. Дашкевич почувствовал, как пуля обожгла ему голову, но не остановился, и в следующее мгновение острый столовый нож до самой рукоятки погрузился в мускулистую и неожиданно мягкую шею Сергея Халимона.

6

Под пристальным взглядом Турецкого помощник Елены Сергеевны Канунниковой Владимир Юдин — худощавый молодой мужчина с чернявой физиономией цыганенка — чувствовал себя неуютно. Турецкий не лез за словами в карман, он говорил жестко, без всяких церемоний, лишь изредка задумчиво растягивая слова и не забывая при этом смотреть на Юдина такими глазами, словно в них были вделаны маленькие рентгеновские аппараты.

— Значит, вы сейчас нигде не работаете?.. — протянул Турецкий, разглядывая Юдина, как зоолог разглядывает маленького зверька, попавшегося в ловушку.

Юдин вежливо улыбнулся и повторил:

— Нигде. Видите ли, Александр Борисович, после смерти Елены Сергеевны я долгое время был сам не свой. — Он потупил глаза и с деланным смущением добавил: — Скажу вам прямо — эта беда сильно подорвала мое здоровье. Я даже вынужден был пройти специальный курс лечения…

Турецкий нетерпеливо качнул рукой:

— Я знаю, что вы пьете. Следователь, с которым вы беседовали, рассказал мне о вашем «способе лечения». У вас что, был запой?

— Ну почему же запой? — обиженно ответил Юдин.

— Что же тогда помешало вам устроиться на работу?

Юдин вздохнул и ответил:

— Нервы. Нервы помешали. В первую неделю после… после той трагедии меня сильно мучили бессонницы. А если всю ночь не спишь, то какой из тебя работник к утру? Вот я и решил сперва подлечиться, попить таблетки, разные успокаивающие травки и так далее…

Турецкий едва заметно усмехнулся.

— Ну и как, помогло? — спросил он.

— Пока не очень. — Юдин слабо улыбнулся: — Но, по крайней мере, сейчас я уже не ворочаюсь всю ночь, мне удается забыться на два-три часа… Иначе бы я давно сошел с ума.

Юдин изобразил на лице нечеловеческое страдание, однако Турецкий, казалось, не обратил на это никакого внимания.

— Где вы были в день смерти Канунниковой и ее мужа? — строго спросил он.

— Дома, — ответил Юдин. — Видите ли, Александр Борисович, до шести утра мы все сидели в штабе, а потом стали разъезжаться по домам. Настроение у всех было отвратительное. Помнится, я даже хотел заехать по пути в какой-нибудь бар и напиться, но передумал.

— Почему?

— Слишком сильно устал и хотел спать. Около семи часов утра я приехал домой, умылся, разделся и лег в постель. Спал я часов до трех, а потом меня разбудил телефонный звонок.

— Кто звонил?

— Председатель правления нашей партии Дубинин. Он рассказал мне о том, что случилось. После этого я… — Юдин поднял руку и мучительно потер пальцами смуглый лоб. — Простите, я плохо помню… — пролепетал он. — У меня в голове все смешалось и… О господи, я не знаю… Я чуть с ума не сошел от горя. Вам, разумеется, трудно в это поверить. Ведь мы не были с Еленой Сергеевной ни родственниками, ни близкими друзьями… Но уверяю вас, что это правда.

Юдин замолчал и опустил взгляд, принявшись с усиленным вниманием разглядывать свои худые, смуглые руки, лежащие на коленях.

Во время беседы со следователем Владимира Юдина мучила одна неотступная мысль: как бы поскорее распрощаться с хозяином кабинета (а беседа проходила в кабинете Турецкого), покинуть эти страшные стены, добраться до машины, открыть бардачок и…

Тут Юдин представлял, как «Баллантайнс», к которому он пристрастился в последние недели, горячей волной прокатывается по пищеводу и как эта горячая спасительная волна, поднявшись к голове, нежно окутывает мозг, заставляя его позабыть о проблемах и страхах — хотя бы на время.

Однако беседа не кончалась. Турецкий с методичностью садиста задавал новые и новые вопросы, и постепенно Юдин все больше приходил в отчаяние. Ничего, что могло бы вызвать у следователя подозрения, Юдин не сказал. Для этого он был слишком трезв и слишком осторожен. Но он чувствовал, что еще немного, и утомленный мозг перестанет контролировать слова, и тогда может случиться беда. И вот это-то ощущение надвигающейся беды больше всего нервировало Юдина.

Наконец Турецкий проявил милосердие, закончил свой дьявольский допрос и сказал:

— В общем, так, гражданин Юдин. — Он особенно подчеркнул это слово — «гражданин». — Я беру с вас подписку о невыезде. Не вздумайте никуда уезжать из Москвы и будьте на связи. Если я узнаю, что вы куда-то уехали, не предупредив меня, — пеняйте на себя. Церемониться не стану.

— Нет-нет, что вы, — заверил следователя Юдин. — Я ведь понимаю. Обещаю вам, что никуда не уеду, пока вы не разрешите.

На этом — к огромному счастью Юдина — допрос был закончен. К своей машине Юдин летел как на крыльях. В долю секунды ворвался он в салон и захлопнул за собой дверцу. И тут случилось нечто такое, что едва не стоило нервному Юдину жизни.

— Сиди смирно и не двигайся, суслик, — услыхал он у себя над самым ухом знакомый, неприветливый голос.

Юдин вздрогнул, да так сильно, что чуть было сам не напоролся на нож. Посмотрел в зеркальце заднего обзора и поежился, как будто ему внезапно стало холодно. И тут же в голове у Юдина пронеслась мысль — вот она! Та самая расплата, о которой он не раз думал долгими зимними ночами, лежа в горячей постели, изнывая от жажды и бессонницы.

— Дашко? — произнес Юдин хриплым, подрагивающим голосом. — Что ты здесь делаешь?

— Мне нужны бабки, — сказал Дашкевич, хищно, как затравленный зверь, оглядываясь. — И ты мне их дашь.

— Но… — Юдин нервно сглотнул слюну. — Но у меня их при себе нет…

— Врешь, суслик. Ты всегда таскаешь с собой лавэ, чтобы пускать пыль в глаза всяким лохам. Даже не думай тихариться.

Острый кадык Юдина вновь дернулся. «Лучше отдать ему все, чем лишиться жизни», — пронеслось у него в голове.

— Хорошо, — выдохнул Юдин. — Я отдам тебе все, что у меня есть. — Он осторожно, стараясь не делать резких движений, сунул руку во внутренний карман пиджака и достал бумажник. Протянул его через плечо Дашкевичу. — Вот, возьми.

Дашкевич убрал от шеи Юдина нож, взял бумажник, раскрыл его и пересчитал наличность.

— Всего пять сотен, — недовольно сказал он. — Есть еще?

Юдин, обливаясь потом (теперь ему вдруг стало жарко), покачал головой:

— Нет, здесь все. Клянусь здоровьем.

Некоторое время Дашкевич молчал, словно раздумывал над тем, верить Юдину или нет. Потом сказал:

— Ну смотри, суслик. Будешь глупить — здоровье тебе больше не понадобится. Усек?

— Усек, — с готовностью кивнул Юдин.

Дашкевич усмехнулся:

— Молодец. Слыхал уже, что обо мне базарят?

— Нет, — покачал тощей головой Юдин. — Знаю только, что ты в бегах.

— От кого телега? — подозрительно спросил Дашкевич.

— От Дубинина. Он звонил мне, сказал, чтобы я был поосторожней и чтобы держал язык за зубами.

Дашкевич усмехнулся:

— Хороший совет. Не был бы я таким дураком, не бегал бы сейчас по Москве, высунув язык, как та жучка.

— А что с тобой случилось? — робко поинтересовался Юдин, решивший проявить участие и тем самым втереться в доверие к бандиту.

— Базарил много, — просто ответил Дашкевич. — Вот и решил мне босс язык подкоротить. Со всех сторон меня обложил. Теперь ни бабла, ни хазы — хоть подыхай. Да еще менты на хвосте висят.

— Менты? — насторожился Юдин. — А про ментов откуда знаешь?

— Сам видел. — Дашкевич цыкнул губой. — Пасли они меня возле дома. Кое-как ушел. Не знаю теперь, кого больше бояться — ментов или босса.

Дашкевич вновь усмехнулся своей неприятной звериной усмешкой.

— Подожди… — тихо, с замирающим от нехороших предчувствий сердцем проговорил Юдин. — Это что же? Выходит, менты обо всем знают?

Дашкевич нахмурил лоб, покачал головой и очень серьезно ответил:

— Вряд ли. Откуда им знать? Догадываются — это да. Но одними догадками клиента не обложишь — не та контора. Тут доказательства нужны. Или чтобы какой-нибудь суслик стуканул. Но суслики-стукачи долго не живут, это любому пионеру известно. Да?

Дашкевич хрипло хохотнул, и Юдин, услышав этот зловещий смешок, чуть не умер от ужаса.

— Да не менжуйся ты, суслик, — «успокоил» его Дашкевич. — Прорвемся как-нибудь. Мне бы только денег с децл раздобыть. Смоюсь из Москвы, залягу где-нибудь в Мухосранске на год-другой. Отлежусь, глядишь, и забудет обо мне босс. — Дашкевич почесал ножом лоб и добавил, чуть повысив голос, с напускной веселостью: — А может, и не будет его к тому времени, босса-то! Работа у него опасная, на такой долго не живут. И будем мы с тобой, суслик, свободны, как в трусах пятьдесят шестого размера.

Однако обещание грядущей свободы не слишком-то обрадовало Юдина. Тем более его насторожило желание Дашкевича «раздобыть денег». Юдин чувствовал, что этим разговор с бандитом не ограничится, и мрачные предчувствия его не обманули.

— Слышь, суслик, — вновь обратился к нему Дашкевич. — У тебя ведь лавандоса, поди, много, а?

— Откуда? — прогнусавил Юдин. — Думаешь, Канунникова много мне платила?

Нож вновь оказался возле горла Юдина.

— Ты мне тут кончай байду сливать, — строго сказал Дашкевич. — Я знаю, что за твою депутатскую суку тебе хороший куш отвалился. Иначе бы ты ее нам не сдал. Сколько тебе заплатил Дубинин?

— Немного, — чуть не плача, проблеял Юдин. — Честное слово, немного.

— Сколько? — сухо повторил свой вопрос Дашкевич.

Юдин прикинул в уме, какую сумму можно назвать, чтобы бандит поверил, и сказал:

— Три тысячи грина.

Дашкевич отрывисто и хрипло рассмеялся.

— Так я тебе и поверил, — сказал он. — Да за такой мизер ты бы и мать родную не сдал. А за депутатшу ты получил десять косарей — не меньше. Угадал я, а?

Мысли проносились в голове Юдина с лихорадочной быстротой. С одной стороны, отпираться было опасно, тем более что бандит был совсем недалек от истины, ибо получил Юдин даже не десять, а двадцать тысяч долларов. С другой — засвечивать большую сумму Юдину не хотелось, он по собственному опыту знал, как заводятся бандюганы от цифр. Если выражаться поэтически — их алчность подобна тлеющему огню, который от произнесенной вслух суммы раздувается в могучее пламя, испепеляющее все вокруг.

И Юдин решил продолжать юлить — на свой страх и риск.

— Откуда, Дашко? — взмолился Юдин. — Я таких денег в глаза-то никогда не видал!

— И не увидишь, если будешь и дальше эту телегу прогонять, — свирепо процедил сквозь зубы Дашкевич. — Нечем будет смотреть, понял? Потому что глаза я тебе вырежу. Мне терять нечего — ты знаешь. Я тебе сейчас башку отрежу и сожру ее сырой, а потом уйду, и ищи-свищи меня. Так что заводи свою колымагу и поехали.

— Куда поехали? — не понял Юдин.

— Туда, где ты прячешь лавэ. Не боись, баклан, много я не возьму. Десять косарей — мне, остальные — тебе. Не нищим же тебя, в натуре, оставлять.

Он вновь засмеялся, и этот гортанный смех отозвался в душе Юдина, подобно тревожному набату, который предвещает скорую погибель. Но деваться было некуда, и Юдин скрепя сердце завел машину.

7

Александр Борисович Турецкий и Вячеслав Иванович Грязнов выглядели уставшими. Однако, несмотря на некоторую бледность, лица их сияли. А после второй рюмки коньяку и бледность прошла.

Полчаса назад закончился следственный эксперимент в квартире Канунниковой с привлечением экспертов-криминалистов. А самому тому акту предшествовал повторный, и на этот раз весьма и весьма тщательный, осмотр места происшествия.

Заключение экспертов еще не было готово, однако кое-какие выводы сделать было можно. И выводы эти отнюдь не подтверждали официальную версию о двойном самоубийстве Канунниковой и Каматозова.

Совершенно очевидно, что стреляли в супругов с разных точек помещения. Более того, выстрел в Канунникову (и эксперты это подтвердили в своем предварительном заключении) был произведен с порядочного расстояния, никак не меньше двух метров. Предположительно от двери комнаты. Это давало Грязнову основание утверждать, что Каматозов — если бы он действительно стрелял в свою жену по ее просьбе — вряд ли стал бы так рисковать. Он бы действовал наверняка.

— Во-первых, он стрелял бы в упор, — излагал свои мысли Вячеслав Иванович. — Чтобы, не дай бог, не промахнуться и не заставить жену мучиться. А во-вторых… — Грязнов тяжело вздохнул и закончил фразу, сильно понизив голос: — Он бы не захотел видеть глаза жены и стрелял бы в затылок. Как тебе такая логика?

— Да вроде срабатывает, — согласился Турецкий. — Добавь к этому слова эксперта о росте человека, который стрелял в Канунникову. Он был не ниже метра восьмидесяти, а Каматозов…

— А Каматозов едва дотягивал до метра семидесяти, — закончил за него Грязнов. — Давай-ка, Саня, пропустим еще по рюмашке, а то у меня от всей этой канители в горле пересохло.

Вячеслав Иванович взял со стола бутылку и разлил коньяк по приземистым, пузатым бокалам. Возле столика, за которым сидели сыщики, нарисовался официант и спросил вежливым до подобострастия голосом:

— Что-нибудь еще?

Грязнов вопросительно посмотрел на Турецкого, тот покачал головой.

— Давайте-ка нам еще один лимончик, — сказал официанту Вячеслав Иванович. — Ну и немного мясной нарезочки.

Официант кивнул и растворился в воздухе. Грязнов взял свой бокал, слегка взболтнул его, внимательно посмотрел на переливающуюся коричневую жидкость, втянул носом ее аромат, улыбнулся и сказал:

— Давай, Саня, за то, чтоб мерзости на свете было поменьше.

— Хорошо бы, — отозвался Турецкий, поднимая свой бокал.

К тому времени, когда официант поставил на стол блюдце с тонкими пластиками лимона и тарелку с мясной нарезкой, друзья успели разлить еще по одной, а также обсудить некоторые процедурные вопросы, касающиеся дела Канунниковой.

— Так на чем я остановился? — спросил Грязнов, взбалтывая по привычке коньяк и наслаждаясь его терпким ароматом.

— На том, что тут налицо умышленное убийство, — напомнил ему Турецкий.

— Вот именно, — сказал Грязнов, отпил коньяк и блаженно улыбнулся. — Статья сто пятая, часть вторая, пункты «а», «б», «ж» и «н», — сказал он, поглядывая на Турецкого из-под полуопущенных ресниц. — Лишение свободы на срок от восьми до двадцати лет либо смертная казнь. Ну или пожизненное лишение свободы. Вот такое дело мы с тобой закрутили, «важняк».

Турецкий сидел с задумчивым видом и вертел в пальцах бокал, держа его перед лицом и поглядывая сквозь коньяк на тусклую лампу.

— Думаю, еще несколько дней, и доказательственная база будет собрана, — раздумчиво ответил Турецкий. — А там и постановления о привлечении составим. Тянуть здесь нельзя. Дело получается громкое, многие замараются.

— Это точно, — кивнул Грязнов. — Сдается мне, что здесь замешаны большие деньги, а большие деньги делают чудеса.

— Думаешь, попытаются подкупить? — усмехнулся Турецкий.

— Может быть. Ты у нас мужик въедливый, любишь доводить дела до конца, и многие об этом знают. Как говорится: слухами земля полнится. А раз так, то твое участие в этом деле ни к чему. Так что купи себе кошелек повместительней или нож поострее. Кстати насчет ножа… Как там Дашкевич? Так и не объявился?

Александр Борисович покачал головой:

— У-у. Исчез. Откуда только прыть взялась?

— А что по этому… как его… Халимону?

— Числился сотрудником департамента безопасности при фонде «Миллениум». Само собой, никто из «коллег» Халимона ничего о его смерти не знает. Все в один голос утверждают, что Дашкевич и Халимон были лучшими друзьями. В общем, обычная бодяга. Скользкие ребята. Прижать их будет трудно.

— Да уж! — Грязнов яростно усмехнулся. — После смерти Штырева многие агенты отказались от сотрудничества. Твердят, как попугаи: «Ничего не видели, ничего не слышали, ничего не знаем».

— Их можно понять, — пожал плечами Александр Борисович. — Кстати, я тут «прощупал» связи Отарова. У него в друзьях ходят очень и очень большие люди.

— Ну так! — хмыкнул Вячеслав Иванович.

— Один из его ближайших коллег — некто Роман Петров, — продолжил Александр Борисович. — Слыхал небось?

Вячеслав Иванович приподнял рыжеватые брови:

— Уж не тот ли это Петров, который замешан в литовском скандале?

Турецкий кивнул:

— Тот самый.

— Гм. — Вячеслав Иванович улыбнулся улыбкой охотника, которому объявили, что в здешних лесах водится крупная дичь. — Птичка высокого полета, — заметил он. — В новостях передавали, что президент Литвы Василяускас пришел к власти благодаря деньгам Романа Петрова. Вроде бы он спонсировал избирательную кампанию Василяускаса. Это так?

— Я тоже об этом слышал, — кивнул Турецкий. — Но правда или нет — не знаю. В любом случае было бы неплохо навести справки об этом Петрове, раз уж он так тесно связан с Юрием Отаровым.

Грязнов прищурился:

— Значит, ты считаешь, что убийство Канунниковой может быть связано с литовскими событиями?

Александр Борисович пожал плечами:

— Слав, я не знаю. У меня даже версий никаких на этот счет нет. Я просто думаю, что мы должны хвататься за любую ниточку. Даже если эта ниточка ведет нас черт-те куда за бугор. Мы должны все проверить.

— Что ж, проверяй, — кивнул Грязнов. — Я разве ж спорю? Только имей в виду: головную боль, которую ты себе наживешь на этом деле, никаким аспирином не вылечить. Влез в политику — готовься к драке и неприятностям. Эти волки не только зубами щелкать умеют, они еще и кусаются. Притом очень больно.

— Нам это не впервой, — спокойно сказал Турецкий и медленно, смакуя тонкий вкус, допил свой коньяк.

8

Александр Борисович ясно представлял, с кем и с чем он имеет дело. Еще за несколько часов до беседы с Меркуловым он сумел-таки встретиться с президентом фонда «Миллениум» господином Отаровым. Именно «сумел», поскольку добиться аудиенции у столь значимой особы, как Юрий Георгиевич Отаров, даже для старшего следователя Генпрокуратуры было делом нелегким. Приближенные Отарова боялись только самого Отарова и в грош не ставили всех прочих двуногих, включая представителей закона.

Юрий Георгиевич Отаров встретил Турецкого у себя в кабинете, в здании фонда. Кабинет был небольшим, но очень уютным. Мебель из карельской березы больше напоминала домашнюю, чем офисную. Большой аквариум с яркими и медлительными экзотическими рыбками, удобные кожаные диванчики и кресла — все располагало не к работе, но к отдыху.

Сам Юрий Георгиевич Отаров полностью соответствовал интерьеру кабинета. Он выглядел как добрый начальник большого и слаженного коллектива. Невысокий, полный, с седоватой и лысоватой головой, голубыми, как июньское небо, глазами и приятной улыбкой, в которой было все — и мягкость, и сердечность, и забота о своих подчиненных, и приветливость по отношению к гостям.

Едва Турецкий переступил порог кабинета, как Отаров поднялся ему навстречу.

— А, здрасте-здрасте!

Он подошел к Турецкому и крепко пожал ему руку своей пухлой, мягкой ладонью. Затем гостеприимным жестом указал на кожаное кресло возле стола:

— Присаживайтесь, пожалуйста! Да-да, вот сюда!

Турецкий сел в кожаное кресло. Оно было таким мягким, словно сделано из облака, и в то же время прекрасно держало форму.

— Вам удобно? — с улыбкой осведомился Отаров.

— Вполне, — ответил Александр Борисович. — Спасибо.

Отаров обошел вокруг большого и очень красивого письменного стола и опустился в свое кресло — поскромнее и поменьше, чем то, на котором сидел Турецкий. Сложил руки в замочек, положил их на стол, посмотрел на Турецкого и сказал:

— Ну-с, дорогой товарищ следователь, что же вас ко мне привело?

— А вы не догадываетесь? — ответил Турецкий вопросом на вопрос.

Отаров прищурил один глаз и сказал:

— Я не люблю играть в отгадки. Это не в моих привычках. Да, и кстати, намеков — даже самых прозрачных — я тоже не люблю. Поэтому уж будьте так любезны: говорите со мной прямо и, по возможности, коротко. Мое время очень дорого стоит.

Закончив эту тираду, Отаров вновь приветливо улыбнулся и ожидающе посмотрел на Александра Борисовича.

— Что ж, — сказал Турецкий, — коротко так коротко. Это и в моих интересах тоже. — Заметив на столе пепельницу, Турецкий спросил: — Курить-то у вас можно?

— Пожалуйста, — ответил Отаров. — Сам я не курю, но другим не запрещаю. Мне нравится запах табака.

Александр Борисович закурил сигарету, Отаров пододвинул к нему пепельницу. Турецкий кивнул, затянулся сигаретой, неспешно выпустил дым и заговорил:

— Вопрос у меня к вам, господин Отаров, такой: какие отношения связывают вас с Эдуардом Васильевичем Дубининым?

Отаров усмехнулся тонкой, почти неуловимой усмешкой.

— Забавно, — сказал он. — Нет, честное слово, очень забавно.

— Что именно вас забавляет? — осведомился Александр Борисович.

— Забавно, как вы, сыщики, любите задавать вопросы, на которые знаете ответ. Ведь вы же наверняка знаете про наши «отношения» с Дубининым все. Так к чему эта риторика?

Турецкий сдержанно усмехнулся:

— Моя работа на пятьдесят процентов состоит из риторических вопросов, на которые я, вопреки всякой логике, желаю услышать ответ. Ничего не поделаешь.

Отаров лукаво прищурился.

— Ну что ж… — сказал он полным непреходящего спокойствия голосом. — Коли так, то я отвечу. С Дубининым нас связывают чисто деловые отношения. Я был инициатором создания фонда «Миллениум», который занимается помощью бывшим спортсменам. В свою очередь, фонд «Миллениум» оказывает финансовую поддержку «Всероссийской славянской партии». Эдуард Васильевич Дубинин — председатель правления «Экологической партии России». Эти две партии объединились на минувших выборах в один блок. Вот и все наши отношения.

— Вы финансируете «Экологическую партию России»?

Отаров откинулся на спинку кресла и внимательно посмотрел на Турецкого. Потом заговорил спокойно и рассудительно. Похоже, этот человек вообще никогда не повышал голоса, даже когда высказывал в лицо собеседнику самые неприятные вещи.

— Вообще-то на вопросы, касающиеся моего участия в финансировании политических партий и организаций, я отвечать не люблю. Журналистов, задающих мне такие вопросы, я гоню в шею. Однако, прослышав о вашей настойчивости, Александр Борисович, я вам отвечу. Во время предвыборной кампании фонд «Миллениум» оказывал финансовую помощь «Экологической партии России», поскольку она шла на выборы в одном блоке со «славянской партией». Но после выборов всякие финансовые контакты прекратились. Я ответил на ваш вопрос?

— Да, ответили.

Отаров приподнял темную бровь:

— Что-нибудь еще?

— Вы были лично знакомы с Еленой Сергеевной Канунниковой?

— Вот! — сказал Отаров и улыбнулся. — Вот вопрос, которого я от вас ждал! Я уже прослышал о том, что версия о самоубийстве Елены Сергеевны и ее мужа вызывает у вас сомнения. Могу я узнать, на чем они основываются?

— Не можете, — сухо ответил Турецкий.

Отаров слегка дернул щекой, словно Турецкий дал ему пощечину, однако лицо его от этого не стало менее приветливым.

— Что ж, — вздохнул он, — понятно. Вам осталось добавить еще одну коронную фразу: «Вопросы здесь задаю я». И тогда я окончательно съежусь в комочек и расплачусь от испуга под вашим строгим взглядом.

Отаров посмотрел на Турецкого, ожидая ответной реплики, однако реплики не последовало. Александр Борисович курил, молча разглядывая Отарова.

Тогда Отаров снова заговорил:

— Что касается нашего знакомства с Канунниковой, то оно было весьма поверхностным. Естественно, мы несколько раз встречались, чтобы обсудить процедурные вопросы. Но не более того. Видите ли, у меня есть подозрение, что Елена Сергеевна недолюбливала меня.

Турецкий прищурился:

— Было за что?

Отаров задумчиво наморщил лоб:

— Да вроде бы нет. Хотя если подумать… Вы ведь знаете, Канунникова была женщиной с тяжелым характером. Ей всегда что-нибудь не нравилось. Это не потому, что она была плохим человеком. Просто… — Отаров вновь поморщился, подыскивая нужное слово. — Просто это такое свойство души, что ли. Есть такие люди, которых ничто не сможет примирить с окружающей действительностью. А если вдруг на земле наступит Царство Божие, то они и тут не смирятся. Они построят ракету и полетят куда-нибудь на Марс или Венеру. Они комфортно себя чувствуют только там, где нечем дышать. Их возбуждают конфликтные ситуации, они для них созданы. Они живут для этих конфликтных ситуаций. Вы понимаете, о чем я?

— Приблизительно, — ответил Турецкий.

— Ну вот, — кивнул Отаров. — А раз понимаете, то вам должно быть понятно и то, почему она испытывала такую неприязнь ко всем, кого можно условно назвать «олигархами».

Турецкий смотрел на Отарова и спрашивал себя: неужели этот ужимистый клоун, мастер словоблудия и есть тот самый Отаров, при упоминании о котором многих людей прошибает холодный пот? Что это — искусная игра или выработанный годами стиль поведения? Но зачем?

— Значит, она считала, что вы олигарх? — спросил Турецкий, глядя на Отарова сквозь сизую пелену табачного дыма.

— Условно, — повторил Отаров. — Смею вас уверить, Александр Борисович, она прекрасно понимала всю условность этого термина. Но… — Отаров пожал покатыми плечами, — ничего не могла с собой поделать. Условности и привычки — это то, из чего, собственно говоря, и состоит наша жизнь.

— Я слышал на этот счет другое мнение. Елена Сергеевна не хотела связываться с вашей партией и с вашим фондом, чтобы не дискредитировать «Экологическую партию». Она считала, что вами движут… э-э… шкурные интересы. В том смысле, что и партия, и фонд нужны вам лишь для того, чтобы отмывать грязные деньги и защитить от правосудия свой грязный бизнес. Повторяю — это было ее личное мнение, — закончил Турецкий, внимательно глядя на Отарова.

Юрий Георгиевич ничуть не изменился в лице. Он лишь вздохнул, как бы удивляясь и сокрушаясь по поводу несовершенства мира, в котором ему приходится жить, и негромко произнес:

— Что ж, если она и вправду так думала, то мне очень жаль. Однако людям свойственно ошибаться. — Отаров пожал плечами и добавил: — Она просто ошиблась.

— Посмотрим, — спокойно произнес Турецкий.

Отаров чуть прищурил свои голубые глазки и глянул на Турецкого быстрым, пронзительным взглядом.

— То есть вы хотите сказать, что примете эту версию к производству? — спросил он.

— Мы рассматриваем все версии, — спокойно ответил Турецкий. — И смею вас уверить, эту версию мы тоже изучим самым тщательным образом.

— Не значит ли это, что вы подозреваете в гибели Канунниковой меня и моих коллег? — уточнил Отаров.

Турецкий стряхнул с сигареты пепел, посмотрел Отарову прямо в глаза и сказал:

— Значит.

Отаров улыбнулся.

— Ну-ну, — негромко сказал он. — Дерзайте, ищите. Замечу только, что ваша версия несостоятельна. Вы взяли неправильный след, Александр Борисович. И мой вам совет: выбросьте эту версию из головы. Поймите меня правильно: если ваше следствие помешает моему бизнесу, если из-за вашей деятельности я понесу финансовые убытки, я применю все свои силы и способности для того, чтобы испортить вам карьеру, а следовательно — и саму жизнь. — На слове «жизнь» Отаров сделал особенный упор. — Как вы, должно быть, догадываетесь, у меня есть для этого все средства. — Отаров глянул на часы. — А теперь извините — у меня дела.

— Н-да, средства у вас действительно есть. — Турецкий спокойно затушил сигарету в пепельнице и посмотрел на Отарова. — Вашу угрозу я расцениваю как косвенное признание в том, что вы имеете отношение к убийству Канунниковой, — спокойно сказал он. — А стало быть, разговор наш не окончен. Я бы попросил вас не уезжать в ближайшее время из Москвы.

— Вы что, собираетесь взять у меня подписку о невыезде? — поднял брови Отаров.

— Именно, — кивнул Турецкий.

— Гм… — Взгляд Отарова стал задумчивым. — А вы смелый человек, Александр Борисович. Ладно. Обещаю вам, что до конца вашего «следствия» я не уеду из Москвы.

«Влез в политику — готовься к драке и неприятностям, — вспомнил Турецкий слова Грязнова, выходя из кабинета Отарова. — Эти волки не только зубами щелкать умеют, они еще и кусают. Притом очень больно».

Турецкий сел в машину, достал из пачки сигарету, усмехнулся и пробормотал:

— Посмотрим.

Глава пятая

Волки

1

Журналистка была маленькая, пухлая и некрасивая. И притом еще в допотопных очках и в каком-то дурацком угловатом пиджаке в крупную клетку. Отаров ожидал увидеть нечто совсем другое (по телефону ему показалось, что голос у журналистки эротичный), поэтому он сразу нахмурился и строго сказал:

— У вас есть семь минут.

— Но ведь мы договаривались насчет сорока! — с упреком воскликнула журналистка. — Мне нужно большое интервью, как минимум на полполосы.

Отаров прищурился, окинул ее взглядом и сухо сказал:

— Обстоятельства изменились. Кстати, время уже пошло.

Журналистка раскрыла сумку и вытащила из нее маленький черный диктофон, однако Отаров покачал головой:

— Не стоит. Лучше воспользуйтесь ручкой и блокнотом.

— Как скажете, — уныло согласилась журналистка.

Она снова запихала диктофон в сумку, а взамен достала небольшой пухлый блокнотик и остро отточенный карандаш.

— Семь минут, — напомнил ей Отаров.

Журналистка кивнула и приступила к интервью. Голос у нее в реальности был вовсе не эротичный, а наоборот — хрипловато-писклявый и неприятный.

— Как вы относитесь к тому, что происходит сейчас в Литве?

Отаров холодно улыбнулся и неторопливо уточнил:

— Что вы имеете в виду?

Журналистка гневно сверкнула стеклами очков и разъяснила — быстро, сбивчиво, со злой иронией в голосе:

— Я имею в виду обвинения, которые выдвинул департамент госбезопасности Литвы в адрес президента Юргеса Василяускаса. То, что своей политикой он, в сущности, «играл на руку» российским бизнесменам, в числе которых называют и ваше имя. А также то, что сейм Литвы готовится объявить президенту Василяускасу импичмент из-за его связей с российской мафией.

Отаров несколько секунд помолчал, словно обдумывал слова журналистки, затем ответил:

— К данным событиям я отношусь крайне отрицательно. Все, о чем вы говорили, — есть не что иное, как попытка государственного переворота в Литве с разыгрыванием российской карты.

— Почему именно российской?

Отаров улыбнулся:

— Дорогая моя, не заставляйте меня объяснять вам прописные истины.

— И все-таки, — не сдавалась журналистка.

Отаров снисходительно усмехнулся и заговорил таким тоном, каким обычно взрослые разговаривают с маленькими детьми:

— Видите ли, дорогая моя, многим просвещенным западным идеологам доставляет огромное удовольствие повсюду искать врагов. Они не мыслят себе иного существования. Раньше главным врагом был Советский Союз — «империя зла», как они его называли. Теперь, когда Союза нет, они придумали новую угрозу — угрозу «русской мафии». Вот и все.

— Юрий Георгиевич, — вновь затараторила журналистка, — многие литовские, да и российские, издания называют вас одним из представителей русской мафии. Это правда?

— Что правда? То, что называют?

Журналистка тряхнула головой:

— Нет. То, что вы — ее представитель.

Отаров посмотрел на девушку прямо и спокойно.

— Конечно же нет, — сказал он. — Я довольно известный персонаж в отечественном бизнесе. Кроме того, у меня много друзей в Литве. Я просто оказался очень удобен для навешивания разнообразных ярлыков. Этим сейчас и занимается ДГБ — департамент госбезопасности Литвы. Хотя обвинять только лишь литовские власти было бы глупо. Всем известно, под чью дудку пляшет правительство этой страны.

Журналистка глянула на Отарова поверх очков, затем поправила их пальцем и уточнила:

— И под чью же дудку они пляшут? Кто заказывает музыку?

— Спецслужбы США, — ответил Отаров. — Эту «дохлую кошку» литовцам подкинули спецслужбы США.

— А что вы скажете о том, что руководитель ДГБ господин Венцлова в своем выступлении перед сеймом обвинил вас и бизнесмена Романа Петрова в деятельности по подрыву государственности Литвы?

Отаров легонько поморщился, словно у него заболел зуб.

— Все обвинения господина Венцловы в мой адрес — бред и циничная ложь. Во-первых, выполняя заказ Америки, этот господин пытается бросить тень на Россию. Во-вторых, он пытается подвергнуть сомнению итоги президентских выборов в Литве. Все это для того, чтобы сместить законно избранного народом Литвы президента и заменить его на удобную для США марионеточную фигуру. Таким образом, убиваются сразу два зайца.

— Однако, по сведениям ДГБ, Василяускас пришел к власти во многом благодаря вашим усилиям и вашим деньгам. Говорят, что, если бы не вы и не ваш коллега Роман Петров, Василяускас никогда бы не…

Отаров легонько хлопнул ладонью по столу. Журналистка осеклась.

— Все, — сказал Отаров. — Ваши семь минут истекли. Интервью закончено.

Лицо журналистки вспыхнуло, щеки залил красный румянец.

— Но позвольте, — зачастила она, — я не успела задать вам всех вопросов.

— Зададите в следующий раз, — сказал Отаров.

В глазах журналистки, жалобно глядящих на Отарова из-за круглых стекляшек, появилась мольба.

— Юрий Георгиевич, — сказала она дрогнувшим голосом. — Наше издание очень рассчитывает на это интервью. Редактор уже выделил для него место в завтрашнем выпуске.

— Это проблемы вашего редактора, — отрезал Отаров. Затем улыбнулся и холодно добавил: — В следующий раз избавьте меня от того, чтобы я комментировал разные глупости. А теперь — всего хорошего!

И он указал пальцем на дверь.

После того как журналистка ушла, Юрий Георгиевич нажал на кнопку коммутатора и приказал секретарше ни с кем его не соединять. Отдав распоряжение, он снял пиджак и аккуратно повесил его на спинку стула. Затем неторопливо ослабил узел галстука и расстегнул верхнюю пуговицу рубашки.

Мысли его текли спокойно и ясно. За долгие годы в российском бизнесе Юрий Георгиевич научился одним лишь усилием воли подавлять любую душевную тревогу. Однако в последнее время он иногда применял и более радикальное средство — хорошую порцию коньяка или водки.

Выдвинув верхний ящик стола, Отаров достал бутылку своего любимого «Камю» и маленький серебряный стаканчик. Наполнив стаканчик коньяком, он одним глотком опустошил его и наполнил вновь.

Выпив два стаканчика коньяку, Юрий Георгиевич стал размышлять. Сначала он припомнил во всех деталях свой разговор с Турецким. Похоже, что все, что говорили Отарову друзья об этом следователе, было правдой. Держался он уверенно, не хамил и не заискивал, глаза от прямого взгляда не отводил, а говорил веско и, как говорится, «со значением». То есть не швырял слова на воздух, не разбрасывал их воздушными шариками, а произносил так, чтобы собеседник понял — раз пообещал, значит, сделаю.

Если дела действительно обстоят подобным образом, то этот Турецкий — крепкий орешек. К тому же кое-кто из знакомых Юрия Георгиевича утверждал, что «важняк» не берет «на лапу». Отарову уже приходилось в жизни встречать таких людей, и встречи с ними не приносили ничего хорошего. Ведь там, где не срабатывают деньги, нужно применять силу. В крайнем случае — проливать кровь. А кровь нынче слишком дорого стоит.

От размышлений о Турецком Юрий Георгиевич плавно перешел к размышлениям о «литовском деле», как окрестили его склонные к аффектированию борзописцы-журналисты. Он вспомнил события прошлого года и тот памятный разговор, когда он, Юрий Георгиевич Отаров, поучал человека, которому суждено было в скором времени стать президентом Литвы. Причем поучал в резкой и не терпящей возражений форме. Ох и довел его тогда этот Василяускас, будь он неладен со своей идиотской фамилией и со своей непроходимой прибалтийской тупостью.

— Вы должны понять одно, — говорил тогда Отаров будущему президенту, — я не стану выбрасывать деньги на ветер. И Роман Романович не станет.

Бизнесмен Роман Романович Петров, присутствующий при разговоре, кивнул:

— Это так. В любом деле необходимы гарантии.

— Вы нравитесь мне как человек, — продолжил Отаров, обращаясь к Василяускасу. — Но кто знает, как вы себя поведете, став самым главным литовским чиновником.

Слово «чиновник» явно не понравилось Василяускасу. Он поморщился и возразил:

— Но мы ведь уже обсуждали с вами этот вопрос. И потом, деньги от вас поступают нерегулярно.

— Потому что вы тратите их неразумно, — парировал Отаров. — Мы наняли вам лучших политтехнологов. Но вы не желаете слушать их рекомендации. Вам нужно больше общаться с народом, это ваш главный ресурс. Вот и Роман Романович подтвердит. Черт, не зря же он подарил вам вертолет. Летайте!

Василяускас насупился:

— А я что, по-вашему, делаю? Вчера у меня было две встречи с избирателями!

— А нужно было, чтобы их было четыре, — чуть повысил голос Отаров. — Вы вообразили себя победителем, но победу праздновать рано. Вы перечеркиваете график, который мы для вас составили.

— С чего вы решили, что понимаете в выборах больше, чем я? — едко поинтересовался Василяускас.

Отаров некоторое время пристально смотрел на Василяускаса, потом вздохнул и махнул рукой.

— Я не желаю продолжать эти прения, — холодно сказал он. — Вы будете выполнять все наши рекомендации, а иначе мы прекратим финансовые вливания.

Стоило заговорить с Василяускасом жестко, как он тут же переменился, лицо его стало добродушным, резкие черты лица «оплавились» и закруглились, а глаза стали смотреть мягко и даже заискивающе. «Все-таки он не боец, — подумал тогда Отаров, глядя на будущего президента. — Впрочем, другого нам и не надо».

Слава богу, Василяускас и впрямь оказался покладистым малым. Недостаточно умным — это да, но слушался он беспрекословно. К тому же у Регины (при мысли о красавице Регине Юрий Георгиевич не сдержался от блаженной полуулыбки) имелись свои способы убеждения.

Во время президентских выборов Регина Смайлите взяла на себя все связи Василяускаса с общественностью, а после выборов, когда Василяускас стал президентом, заняла пост личного консультанта советника президента по национальной безопасности. Но самое главное…

Тут Отаров улыбнулся своим мыслям.

…Самое главное, что эта необыкновенная женщина умеет делать в постели такое, отчего даже у столетнего старца сердце забьется, как у семнадцатилетнего юноши.

Отаров хмыкнул, взял бутылку и наполнил свой серебряный стаканчик доверху.

— За Регину, — негромко провозгласил он. — За тебя, моя девочка.

Он выпил коньяк до дна, поставил стаканчик на стол и вытер влажные губы черным шелковым платком.

Да, проблем было много. Но сильный человек способен решить любые проблемы, а Юрий Георгиевич был сильным человеком. В противном случае он не добился бы столь высокого положения, какое занимал сейчас. Он решит свои проблемы сам. В крайнем случае… тольков самом крайнем случае он обратится за помощью к «серым волкам» (так Юрий Георгиевич их называл), к этим ублюдкам, которые лишь по какой-то нелепой случайности получили право распоряжаться чужими жизнями, в том числе и жизнью самого Отарова.

При мысли о «серых волках» Отаров не удержался и снова наполнил свой стаканчик. Теперь он был зол.

«Ничего, — думал Юрий Георгиевич, сжимая в пальцах стаканчик, — разберемся и с „волками“, дайте только срок. А что касается Турецкого — если чертов „важняк“ будет проявлять слишком большую активность, если он будет совать свой нос куда не следует, я найду способ решить проблему. Чего бы мне это ни стоило».

Юрий Георгиевич открыл рот и яростно зашвырнул коньяк себе в глотку.

2

Дорога до дома заняла у Владимира Юдина гораздо больше времени, чем обычно. Он нещадно потел, а из глаз — помимо его воли — сами собой выдавливались слезы, застилая Юдину обзор. Кроме того, у него подрагивали руки, а сердце — в те моменты, когда Дашкевич говорил с ним, обдавая его щеку и ухо горячим дыханием, — начинало биться как сумасшедшее, угрожая выскочить из груди.

— Да не менжуйся ты, суслик, — с ухмылкой приговаривал Дашкевич, по-прежнему держа нож возле затылка Юдина. — Раньше смерти все равно не умрешь. И веди тачку аккуратней. А то дернешься и на перо наколешься.

— Может, ты его уберешь? — попросил Юдин, изо всех сил стараясь как можно мягче притормозить у очередного светофора.

— Уберу, когда получу свои деньги, — отрезал Дашкевич.

Юдин понимал, что Дашкевич не собирается его резать и что нож у его головы бандит держит для того, чтобы чувствовать себя хозяином положения. А может, бандиту просто нравится сознавать, что кто-то его боится. Больше всего Юдина волновал не нож, а то, что придется расстаться с деньгами. А ведь эти деньги не свалились ему на голову, на них человеческая кровь, и не просто чужая человеческая кровь, а кровь Елены Сергеевны, женщины, которую Юдин и в самом деле безмерно уважал и даже любил.

Ох как непросто было согласиться на предложение Дубинина. И что же теперь? Расстаться с деньгами за здорово живешь? Отдать их этому подонку? Этому полушпане-полукиллеру, за которым охотятся все бандиты Москвы и которого через неделю уже не будет на свете?

От этих мыслей Юдин потел еще больше. Рубашка взмокла у него под свитером и неприятно липла к раздраженной коже спины.

«А если не давать? — думал Юдин. — Если остановить машину и приказать ему убираться ко всем чертям? Ведь не убьет же он меня, в самом деле?.. Вообще-то убьет», — отвечал Юдин сам себе.

Можно было бы сказать, что деньги в банке, а потом войти вместе с Дашкевичем в банк и, отскочив в сторону, привлечь криком внимание охраны. Дашкевичу не останется ничего другого, как убежать. Но вдруг Дашкевич окажется проворнее и успеет воспользоваться своим проклятым ножом? Ему ведь нечего терять, он и так смертник. Черт! Не получается. Ничего не получается. Придется отдать ему деньги.

На глазах у Юдина вновь выступили слезы.

— Эй, суслик, — обратился к нему Дашкевич, — о чем задумался? Придумываешь, как от меня смыться?

— Что ты, — возразил Юдин. — Я ведь себе не враг. Я не хочу, чтобы ты меня убил.

— Вот это правильно, — одобрил бандит. — Слышь, терпила, ты особо не ссы: если будешь вести себя правильно, останешься целым. А на деньги наплюй. Деньги — это мусор, главное — жизнь. Будешь жив — заработаешь еще. Усекаешь, че говорю?

— Да, — тихо ответил Юдин.

— Вот и молодец. — Дашкевич глянул в окно и удовлетворенно сказал. — Подъезжаем. Скоро все кончится. — А потом помолчал, неожиданно тяжело вздохнул и устало добавил: — Скорей бы уж…

Машину Юдин поставил у подъезда. Выбирался из салона неуклюже — руки никак не хотели слушаться.

— На сигнализацию-то поставь, — напомнил ему Дашкевич, внимательно, по-волчьи, озираясь.

Юдин поставил машину на сигнализацию.

— Теперь пошли, — скомандовал Дашкевич. — Резких движений не делай.

— Не буду, — пообещал Юдин.

Они двинулись к подъезду. Дашкевич посмотрел на бледное, потное лицо Юдина и усмехнулся:

— Код-то хоть помнишь, терпила?

— У меня магнитный ключ, — сказал Юдин, силясь достать из кармана связку ключей, которая, как назло, за что-то зацепилась.

С грехом пополам он достал ключи и открыл дверь подъезда. Лифт был занят, а ждать Дашкевич не хотел, поэтому наверх двинулись пешком. Один пролет, второй… Юдин покосился на Дашкевича. Правая рука бандита была опущена в карман, в ней он держал нож. Третий, четвертый… Вот уже и дверь квартиры.

Дашкевич перехватил взгляд Юдина и презрительно спросил:

— Хрен ли уставился, пес? Хочешь ноги сделать?

— Я… — Юдин сглотнул слюну. — Я не…

— Давай открывай, если не хочешь, чтоб я тебя прямо здесь завалил.

Бандит сощурил глаз, достал из кармана нож и стал медленно покручивать его в пальцах, глядя на Юдина с садистской усмешечкой.

Юдин вздохнул, отвернулся, поднял связку и стал пихать ключ в замочную скважину. Однако пальцы его дрожали, и ключ никак не хотел войти в паз. Внизу громыхнула подъездная дверь, и спустя несколько секунд кто-то стал подниматься по лестнице — медленно, тяжело.

— Баклан, ты че, издеваешься? — вспылил бандит. — Давай открывай скорее! Не слышишь — идут сюда!

Юдин вздрогнул.

— Да-да… Я сейчас…

Он снова стал тыкаться ключом в дверь.

— Дай сюда! — негромко прорычал Дашкевич.

Юдин покорно протянул ему связку ключей. Дашкевич вырвал связку у Юдина из рук и так сильно оттолкнул его от двери, что Юдин споткнулся и упал на ступеньки, больно ударившись копчиком об ребро ступени.

— Какой ключ? — быстро спросил Дашкевич, даже не повернувшись на звук падения.

— Желтый, — промямлил Юдин, морщась от боли и накатившей тошноты. — Длинный.

Дашкевич быстро нашел нужный ключ и сунул его в замочную скважину.

В тот же момент мир в глазах Юдина рассыпался на тысячи маленьких осколков, мощная волна обдала его лицо жаром, опрокинула на спину и проволокла по ступенькам. Все это сопровождалось таким оглушительным грохотом, что Юдину показалось, будто бы в уши ему изо всех сил воткнули раскаленные гвозди. Юдин хотел закричать, но не успел: внезапно вспышка ослепительного света сменилась непроглядной и глухой тьмой — и в этот страшный миг Юдин потерял сознание.

3

Александр Борисович Турецкий опоздал на встречу со старым приятелем на двадцать пять минут. Едва припарковав машину, он ворвался в кафе, почти не надеясь, что Семен Комаров, известный московский журналист и стопроцентный педант, дождался его. Однако Семен, вопреки своим правилам, все еще дожидался за столиком. В руке он держал высокий бокал с каким-то зеленым, пенистым напитком и торчащей из него соломинкой с желтым зонтиком.

Завидев Турецкого, Семен немедленно скорчил рожу и осуждающе покачал головой. Турецкий в ответ развел руками — дескать, «не виноватый я», обстоятельства так сложились.

Плюхнувшись на стул, Александр Борисович крепко пожал журналисту руку, достал платок и вытер вспотевший лоб.

— Н-да, — насмешливо сказал Комаров. — Вижу, вы и в самом деле спешили. Язык не поворачивается говорить упреки.

— Ну а не поворачивается, так я и оправдываться не стану, — улыбнулся в ответ Турецкий. — Давно ждете?

Комаров поднял руку и посмотрел на часы:

— Тридцать три минуты и пять… нет, уже шесть секунд. — Он перевел взгляд на Александра Борисовича и добавил: — Я всегда прихожу за пять минут до встречи.

— Замечательное качество, — похвалил Турецкий. — А я — как придется. Пить что-нибудь будете?

— Спасибо, я уже пью.

Турецкий посмотрел на стакан с зеленой жидкостью и поднял брови:

— Сок?

— Угу, яблочный. Я не выпиваю днем. Люблю, чтобы голова оставалась ясной. К тому же алкоголь притупляет наблюдательность. А наблюдательность — это как раз то самое качество, которое превращает простого раздолбая в высокооплачиваемого журналиста.

— Гладко сказано, — одобрил Турецкий.

Журналист чуть склонил голову:

— Спасибо. Перейдем к делу?

— Пожалуй, — ответил Турецкий, снова отирая платком лоб. — Но сначала я чего-нибудь выпью.

Он подозвал официанта и заказал кружку холодного пива. Официант оказался расторопен, и вскоре Александр Борисович, отхлебывая пиво и блаженно жмурясь, приступил к беседе.

— Семен, я знаю, что вы опубликовали цикл статей о политическом кризисе в Литве. В связи с этим я хочу, чтобы вы помогли мне разобраться во всех этих делах…

Комаров слушал внимательно, время от времени кивая и вставляя короткие реплики, вроде «так-так», «понятно» или «это интересно».

Наконец Турецкий полностью изложил Комарову суть своей просьбы и замолчал, давая журналисту возможность ответить. Тот немедленно воспользовался предоставленным шансом. С первых же слов Комарова Турецкий понял, что журналист любит не только слушать, но и говорить.

— Как известно, президента Литвы Юргеса Василяускаса подозревают в связях с русской мафией, — говорил журналист. — Литовские газеты давно уже окрестили это дело «Юргесгейтом». Недавно литовский сейм провел закрытое заседание и принял решение о создании специальной парламентской комиссии. Комиссия немедленно взялась за расследование и быстренько установила, что Василяускас действительно связан с криминальными московскими кругами. За это сейм хочет устроить президенту импичмент.

— Его обвиняют в связях с русской мафией? — уточнил Александр Борисович.

Комаров кивнул:

— Угу.

— Это серьезное обвинение. Какие у них есть доказательства?

— Департамент госбезопасности Литвы — коротко говоря, ДГБ — предъявил депутатам сейма аудиозаписи телефонных разговоров советников президента с русским мафиози Романом Петровым. Якобы Петров жаловался на то, что Василяускас не выполняет взятые на себя обязательства. Литовские спецслужбы считают, что Петров связан с Отаровым. А самого Отарова они давно уже называют «крестным отцом» русской мафии, осевшей в Литве.

— Вы говорите, заседание сейма было закрытым?

Комаров кивнул:

— Точно. Секретные материалы ДГБ поступили в сейм, но почти сразу стали достоянием общественности. Литовские СМИ вовсю цитировали фрагменты распечаток этих телефонных бесед. Неизвестно, кто санкционировал утечку информации, но факт остается фактом. Собственно, обнародование телефонных разговоров Петрова и стало началом «Юргесгейта».

Журналист отхлебнул сок и почмокал губами.

— Кислый, — резюмировал он и вздохнул: — А когда-то в этом кафе действительно умели выжимать из яблок сок. Жизнь портится с каждым днем, и наш чертов мир неуклонно летит в тартарары.

— Рассказывайте дальше, — сказал Турецкий, закуривая сигарету.

И Комаров продолжил:

— Литовский ДГБ представил специальной комиссии сейма документы, в которых речь шла о контактах советника президента по вопросам национальной безопасности Регимантаса Адамса с руководителем фонда «Миллениум» Юрием Отаровым. Как я уже сказал, по утверждению авторов доклада, Отаров является одним из лидеров преступного мира России. — Журналист стрельнул в Турецкого глазами и быстро спросил: — Вы, кстати, не знаете — правда это или нет?

— Обвинений ему никто не предъявлял, — ответил Александр Борисович.

— Ну да, разумеется, — кивнул журналист и продолжил: — Итак, все литовские газеты взахлеб писали об этой криминальной троице: Василяускас, Отаров и владелец каунасского завода по ремонту вертолетов Роман Петров. Кстати, если верить газетам, Петров выделил полтора миллиона литов на предвыборную кампанию Василяускаса. Он ему даже вертолет подарил, чтобы тому удобнее было летать на встречи с избирателями.

— Щедро, — похвалил Турецкий.

— Еще бы! В качестве приложения к докладу выступают записи телефонных разговоров Петрова с Отаровым. Отаров потребовал от Петрова, чтобы президент Литвы отстранил от должности руководителя ДГБ Тома Венцлову. Можете представить, какая тут закрутилась канитель…

Комаров допил сок, поставил бокал на стол и с усмешкой продолжил:

— Временная комиссия сейма поработала на славу. Она не только рассмотрела документы, предоставленные ДГБ, но и собрала показания сорока четырех должностных лиц разного ранга. На этой основе комиссия сделала вывод, что русская мафия влияет на президента Литвы и его администрацию. Что она активно вмешивается в управление политическими процессами, формируя структуру и кадры президентуры в своих интересах. В Литве сейчас мало кто сомневается в том, что Василяускас — «ставленник» русских мафиози.

— Какой интерес имеет русская мафия в Литве?

Комаров пожал плечами:

— Как всегда. Говоря газетным языком, русские мафиозные круги желают захватить большой кусок приватизационного пирога с виллами и отелями в придачу.

— Их можно понять, — задумчиво заметил Турецкий.

Комаров улыбнулся:

— Еще бы. Все мы люди. Кстати, у меня есть папка со статьями и документами на эту тему. Если желаете, могу дать почитать.

Турецкий нахмурился:

— Где она?

Комаров легонько хлопнул рукою по портфелю:

— Да прямо здесь.

— Так какого же черта вы до сих пор молчали? — в сердцах сказал Турецкий.

— Молчал? — Журналист удивленно поднял брови и покачал головой. — По-моему, я только и делал, что говорил.

4

Владимир Юдин сидел в машине, припаркованной у входа в сквер, и с испугом наблюдал, как дневной свет делается все тусклее и тусклее, уступая место сероватым сумеркам, за которыми неминуемо придет ночь. И что он тогда будет делать? Куда подастся? Юдин чувствовал себя, как маленький зверек, промышляющий ночью и прячущийся от ночных хищников в глубокую норку под каким-нибудь неприметным кустом.

Но ни глубокой норы, ни неприметного куста у Юдина не было.

Прятаться ему было негде. Ехать к родственникам или друзьям он боялся. Наверняка его будут там ждать. Ехать в гостиницу тоже было глупо, ведь у Отарова везде свои люди, и уже через десять минут после того, как Юдин переступит порог гостиницы, об этом узнают отаровские бандиты. А у них с Юдиным будет разговор короткий.

Юдин представил себя висящим на собственном брючном ремне в гостиничном номере, и ему снова стало дурно. «Снова», потому что не далее как час назад его уже вырвало, его буквально вывернуло наизнанку. Это было, когда он пришел в себя и увидел на плиточном полу лестничной площадки, прямо у своих ног, окровавленную и почерневшую руку Дашкевича. Рука была грязно-бурого цвета и еще дымилась.

Сам Юдин пострадал не сильно, если, конечно, иметь в виду «физическую» сторону дела, потому что психика его пострадала ужасно. Куском дерева, отлетевшим от двери, ему оторвало с головы лоскут кожи с клочком волос. Плюс несколько царапин на лице и ушибленный затылок. Рану на голове Юдин зажал платком, и вскоре кровь остановилась. Царапины на лице были неглубокие, и он протер их снегом.

Размышлять о происшествии он стал, только отъехав от своего дома на несколько кварталов.

Во дворе дома, возле которого он остановился, был небольшой сквер, и Юдин припарковал машину возле этого сквера. Здесь было мало людей, а из заснеженной земли торчали невысокие деревья с густыми, голыми и черными кронами. Под защитой этих деревьев Юдин и принялся размышлять.

То, что его хотели убить, было ясно как день. Насчет того, кто именно хотел, также двух мнений быть не могло. Отаров, кто же еще. То, что вместо Юдина погиб Дашкевич, было счастливой случайностью.

Однако то, что погиб именно Дашкевич, а не какой-нибудь другой знакомый Юдина, ясно указывало на то, что в дело вмешался перст судьбы и что даже судьба состояла на службе у всесильного Отарова. А раз так, то бежать Юдину было некуда. Дашкевич вон попытался, и что из этого вышло? Кроме того, у Юдина не было денег. Бумажник его был пуст, а в банке деньги он не хранил. Можно было попробовать вернуться за деньгами домой, но после некоторого размышления Юдин отверг эту мысль как глупую и наивную.

За что Отаров хотел его убить? С этим тоже все было ясно. После того как этот проклятый дурак Дашкевич растрепал кому-то об убийстве Канунниковой, менты возобновили следствие, и Отаров решил избавиться от свидетелей.

На улице между тем почти совсем стемнело.

«Будь проклята зима с ее короткими днями и длинными, тоскливыми ночами», — уныло подумал Юдин.

Он вздохнул и стал думать о том, что же теперь делать. Прятаться бесполезно. Идти к Отарову на поклон глупо и также бесполезно. Оставалось одно — сдаться милиции. Это был единственный шанс выжить, и, поняв это, Юдин воспользовался этим шансом, не раздумывая. Он достал из кармана сотовый телефон, затем поискал по карманам визитку Турецкого — слава богу, она оказалась на месте, во внутреннем кармане пиджака.

Дрожащим пальцем набрал Юдин номер телефона «важняка».

— Слушаю вас, — отозвался в трубке холодноватый баритон Турецкого.

— Алло… Это Юдин… Владимир Юдин… Бывший помощник депутата Канунниковой…

— Да, Юдин, я вас слушаю.

— Александр Борисович, я бы хотел с вами встретиться.

— На предмет чего?

— На предмет… э-э… Ну, в общем, мне есть что вам рассказать об убийстве Елены Сергеевны.

— Хорошо. Подъезжайте прямо ко мне в кабинет. Адрес знаете?

— Нет.

— Записывайте. — Турецкий продиктовал адрес. Подождал, пока Юдин запишет его, потом сказал: — Я слышал о взрыве в вашей квартире. Кто этот человек?

— Какой человек? Ко… который погиб?

Турецкий выдержал паузу и сказал:

— Да.

— Это Дашкевич, — уныло ответил Юдин. — Бандит. Он приходил ко мне за деньгами.

— Ясно. Жду вас у себя в кабинете. Пропуск я выпишу. Если хотите жить — не задерживайтесь.

Турецкий дал отбой.

Юдин некоторое время держал трубку в руке, тупо на нее таращась, затем тряхнул головой, словно выходя из забытья, сунул телефон в карман и завел машину.

…Через сорок пять минут он приоткрыл дверь кабинета Турецкого и просунул в щель голову:

— Можно к вам?

Александр Борисович оторвал взгляд от бумаг, посмотрел на взлохмаченную и окровавленную голову Юдина, прищурился и сказал:

— А, Юдин. Заходите. Стучать вас не учили?

— Извините, — промямлил Юдин, слегка покраснев. — Я… я сегодня сам не свой.

Он вошел в кабинет и прикрыл за собой дверь. Турецкий указал ему на стул напротив себя. Юдин кивнул, робко прошел к стулу и сел, сведя колени вместе и сунув между ними ладони, как смущенная школьница.

Александр Борисович посмотрел на него, чуть склонив голову. Выглядел Юдин скверно — побитый, исцарапанный, испуганный.

— Может, вызвать вам врача? — осторожно спросил Турецкий.

Юдин вздрогнул и поднял глаза на следователя:

— Что? Врача? — Он покачал головой: — Нет, не надо врача. Со здоровьем у меня все в порядке.

— Ну раз так — давайте рассказывайте. Только не торопясь и по порядку.

Юдин еще некоторое время молчал, собираясь с мыслями, потом заговорил:

— Дело было месяца полтора-два назад. Однажды Дубинин вызвал меня к себе и стал расспрашивать о Елене Сергеевне. Вернее, о наших с ней отношениях и о том, что я о ней думаю. Я сказал, что уважаю и ценю Елену Сергеевну. Тогда Дубинин стал говорить о том, что Канунникова — умная и талантливая женщина, но что из-за ее дурацких принципов наша партия может не пройти в Думу и вообще развалиться. Потом…

Юдин перевел дух, провел ладонью по глазам и продолжил:

— Потом он спросил меня: что важнее — жизнь и благополучие одной женщины, даже такой талантливой, как Канунникова, или существование партии, благодаря которой миллионы людей дышат чистым воздухом. Я сказал, что партия, конечно, важнее. Дубинин долго смотрел на меня, а потом вдруг заговорил о том, что Елена Сергеевна из лидера партии, из движущей силы превратилась в тормоз. — Юдин поднял взгляд на Турецкого, и во взгляде этом была боль. — Понимаете, Александр Борисович, он так убедительно это говорил, что я не мог не согласиться. И тогда он вдруг спросил… Он спросил, не хочу ли я заработать. Я сказал, что да, хочу…

Юдин замолчал. Какое-то время он сидел молча, уставившись в одну точку прямо перед собой, потом повел плечами, как будто ему внезапно стало холодно, и снова поднял взгляд на Турецкого:

— Он предложил мне двадцать тысяч долларов, если я помогу ему избавиться от Канунниковой. Сначала я испугался. То есть… я почувствовал ярость. Ведь этому человеку Елена Сергеевна доверяла, как самой себе. И вдруг такая подлость, такое лицемерие! Я не мог и слова вымолвить от ярости. Но Дубинин только усмехался. Потом он сказал: «Я понимаю, что мое предложение звучит несколько странно. Но я уверен, что вы его примете». Он сказал, что давно наблюдает за мной и знает, что я — человек умный и предприимчивый. К тому же на карту поставлено существование нашей партии. Он сказал, что Канунникову в любом случае «уберут», и никто ничего не сможет доказать. Даже если я расскажу ей все, это ничего не изменит. Я спросил: «Почему?» А он ответил… Он ответил, что, во-первых, Канунникова не поверит мне, а во-вторых, что бы она ни сделала — она уже не жилец на этом свете. Он так и сказал — «не жилец».

— И тогда вы согласились?

Юдин вздохнул.

— Не сразу. Я долго думал, но потом Дубинин сказал, что, если я не соглашусь, он найдет себе другого помощника. Канунникова все равно умрет, а я останусь без работы и без денег. После этого я… я согласился. А что мне оставалось делать?

Поскольку Александр Борисович ничего не ответил, Юдин продолжил:

— Дубинин познакомил меня с Дашкевичем и Халимоном. Сказал, что они сделают всю черную работу. Я должен был добыть пистолет Канунниковой, а потом, когда придет время, открыть им дверь. Они научили меня, как можно добыть пистолет. Как-то раз я сидел у Елены Сергеевны в гостях и попросил ее показать мне пистолет. Она показала. Я осмотрел пистолет и сказал, что его нужно показать специалисту, чтобы он осмотрел его, почистил и пристрелял. Елена Сергеевна сказала, что ей на это плевать, потому что все равно она никогда не воспользуется этим оружием. Но я настаивал, и она согласилась. Так ее пистолет попал ко мне. А я передал его Дашкевичу. Из этого пистолета он потом и убил Канунникову и ее мужа.

— Расскажите, как была убита Канунникова.

Юдин тяжело вздохнул.

— Видите ли, Александр Борисович, — промямлил он сиплым и каким-то придавленным голосом, — Елена Сергеевна всегда была осторожной. Когда-то, когда она только начинала свою политическую карьеру, ее сильно избили. С тех пор она никогда не открывала незнакомцам. В то утро я позвонил в дверь ее квартиры, она узнала меня и открыла. Я зашел в прихожую, и она снова закрыла дверь на замок. Но пока я переобувался, она ушла на кухню, готовить кофе. А я незаметно снова открыл замок. Потом я прошел в квартиру. Муж Канунниковой, Арсений Андреевич, сидел на диване перед телевизором и дремал — сказалась бессонная ночь.

Потом пришла Канунникова и принесла мне кофе. Какое-то время мы пили кофе и разговаривали. Потом на пороге появились Дашкевич и Халимон. Елена Сергеевна сидела ко входу спиной, а бандиты вошли бесшумно, и она не заметила их. Я бы и сам не заметил, если б не сидел лицом к двери.

Что было дальше — это я плохо помню. Я услышал первый выстрел и закрыл глаза. Меня всего трясло. Я как будто с ума сошел. Помню только, как Дашкевич стал меня трясти. Он кричал мне, что пора уходить и что я должен взять себя в руки. Говорил он, как всегда, очень грубо. И на меня это… подействовало. На меня всегда отрезвляюще действует чужая грубость. Я сделал над собой усилие, встал с дивана и пошел к двери. Не знаю, сколько времени прошло с того момента, когда раздались выстрелы… Потом мы оказались на улице. Только глотнув свежего воздуха, я окончательно пришел в себя. И только на улице я понял, какой ужас мы сотворили. Понимаете, пока не прозвучали эти выстрелы, я думал… я полагал… я не чувствовал, что все это всерьез. Все это казалось мне каким-то бредом, каким-то дурацким сном. И лишь когда я осознал, что Елены Сергеевны больше не будет на свете, когда я понял, что она по-настоящему мертва, я… я…

Юдин вдруг всхлипнул, зажал лицо ладонями и вслед за тем затрясся, обливаясь слезами и издавая громкие рыдающие звуки.

Александр Борисович смотрел на Юдина без всякого сочувствия. Его глаза были холодны, в них застыло отвращение, словно он смотрел не на человека, а на омерзительное насекомое, которое он вынужден по какой-то странной причине терпеть у себя в кабинете.

Юдин вытер рукавом заплаканное лицо, посмотрел на Турецкого и сказал:

— Вы мне верите? Вы верите мне?

Турецкий молчал, мрачно рассматривая Юдина.

— Господи, ну спросите вы у Халимона! — всхлипнул тот. — Это бандит, напарник Дашкевича. Он вам все расскажет.

— Халимон мертв, — сказал Александр Борисович. — Дашкевич убил его.

— Убил? — Юдин захлопал глазами. — Значит, сначала он убил Халимона, а теперь убили его самого? О господи, так, значит, он решили убить всех троих! Он решил нас убрать, чтобы спрятать концы в воду! Вы понимаете?!

Турецкий прищурился:

— Кто — он?

— Да он — Отаров!

Турецкий быстро спросил:

— Халимон и Дашкевич были людьми Отарова?

Юдин закивал:

— Да.

— Откуда вы это знаете?

— Ну… — Он пожал плечами. — Я это понял. По их разговорам, по отдельным фразам. И потом, незадолго до смерти Елены Сергеевны Дубинин несколько раз встречался с Отаровым. Не нужно быть гением, чтобы понять, что это Отаров подбил Дубинина ликвидировать Канунникову. И даже выделил ему для этого своих людей. Она ведь ставила палки им в колеса…

— Это ваши догадки? — спросил Турецкий.

Юдин кивнул:

— Ну да. Я никогда не говорил об этом с Дубининым. Да я даже заикнуться об этом побоялся бы! Вы ведь знаете — бандиты не любят болтунов, об этом в любой книге написано.

— У вас есть доказательства, что Дашкевич и Халимон были людьми Отарова и действовали по его указанию?

— Доказательства? — Юдин уныло покачал головой: — Нет, доказательств нет. Я только знаю, что они были знакомы с Отаровым. Познакомил меня с бандитами Дубинин. Он же нас и инструктировал.

— Ясно.

— Поймите, — взволнованно добавил Юдин, — я знал только то, что должен был сделать, остальное меня не касалось. — Юдин сморщил лицо и жалобно спросил: — Скажите, Александр Борисович, что меня ждет?

Турецкий закурил сигарету, помахал рукой, отгоняя дым от лица, и сказал мрачным, скрежещущим голосом:

— Полагаю, ничего хорошего. Да, кстати, ваш друг Дашкевич не умер.

Юдин раскрыл рот.

— Как не умер? — пробормотал он в полном недоумении. — Но ведь я собственными глазами видел, что он мертв. Он был весь в крови. И потом… эта его рука… — Юдин передернул плечами. — Она ведь была оторвана.

— Рука оторвана, а сам Дашкевич в коме, — сказал Турецкий. — Возможно, ему еще повезет, и он останется инвалидом.

Юдин перестал наконец таращить глаза, тяжело вздохнул и покачал головой.

— Надо же… А ведь на его месте должен был быть я. Как страшно жить в этом мире…

5

Эдуард Васильевич Дубинин не был злым человеком. Он никогда в жизни не испытывал ни к кому ненависти. Даже в детстве. Даже когда его мать возненавидела его отца, ушедшего к другой женщине, Эдуард Васильевич (тогда еще просто Эдик) не испытал по отношению к отцу никаких отрицательных чувств. Впрочем, и положительных тоже. С детства Дубинин легко привязывался к людям, но с такой же легкостью и расставался с ними, когда приходило время расстаться.

В университете у него было много друзей, и со многими из них он до сих пор поддерживал хорошие отношения. Не то чтобы он рад был их видеть, нет, и ностальгия Эдуарда Васильевича никогда не мучила, дело тут было в другом. Еще на первом курсе у Дубинина возник спор с одним из преподавателей.

— Я, конечно, рад, что поступил в университет, но не вижу особого смысла в том, чтобы учиться в нем, — объяснял молодой Дубинин свою позицию преподавателю. — Я могу с тем же успехом читать учебники у себя дома. Да и всю дополнительную литературу тоже. Вот и получается, что весь смысл учебы в университете — это получить в конце концов диплом, синюю корочку с надписью «специалист». Но, если честно, я могу купить эту корочку где угодно. Не так уж и дорого она стоит.

— Вы во многом правы, — ответил Дубинину преподаватель, дуя на стекла очков и протирая их салфеткой. — И все же смысл здесь есть. По двум причинам: во-первых, учеба в университете развивает систематическое мышление и, таким образом, дисциплинирует ум. А во-вторых, — и, быть может, это самое главное — обучение в университете позволяет человеку обзавестись нужными знакомствами. Ведь это сейчас ребята, которые окружают вас на факультете — Ивановы, Петровы, Сидоровы, — просто студенты. А через несколько лет они станут уважаемыми людьми и займут важные посты во многих структурах нашего общества и государства. А студенческая дружба, как известно, самая крепкая. Вот и прикиньте — нужен вам университет или нет.

Эдуард Васильевич прикинул и понял — нужен.

С тех пор он с завидным упорством и избирательностью стал приобретать новые знакомства. Он выбирал себе в друзья людей перспективных, тех, в ком видел большой потенциал. И для них, для этих людей, он был настоящим — внимательным, заботливым и веселым — другом.

Не забывал Дубинин и о карьере. На втором курсе он стал старостой группы, на третьем — председателем студенческого профкома. К окончанию университета у него был обширный круг друзей, и он знал, что в случае неприятностей может воспользоваться этим кругом, как утопающий — спасательным.

В дальнейшей жизни Эдуарда Васильевича было много удач и неудач, взлетов и падений. В тридцать шесть лет он познакомился с Еленой Сергеевной Канунниковой. В то время он был на мели. Успешный бизнес Дубинина (он владел двумя книжными магазинами и одним небольшим издательством) подмяли под себя бандиты, и договориться с ними по-хорошему ему не помогли никакие знакомства.

Эдуард Васильевич пребывал в большой депрессии и даже подумывал о самоубийстве, но в этом момент судьба преподнесла ему в качестве подарка Елену Канунникову с ее бешеным темпераментом и жаждой политической деятельности.

Дубинин быстро сообразил, что, «прицепившись» к этой женщине, к этому «ледоколу в юбке», он может добиться многого. Канунникова приняла предложение Дубинина о сотрудничестве с восторгом. Она считала, что административный талант Эдуарда Васильевича принесет партии большую пользу, и не ошиблась в этом.

Все было хорошо, пока дела у партии шли успешно. Но в какой-то момент политическая конъюнктура изменилась. То ли у Канунниковой пропал дискуссионный запал, то ли она просто постарела, однако рейтинги партии стали стремительно падать. Радикальные призывы «Экологической партии» о переустройстве общества и о необходимости изменения отношения к окружающей среде уже не находили такого горячего отклика в сердцах россиян.

И в какой-то момент Эдуард Васильевич окончательно осознал, что это конец. Что на следующих выборах места в Думе ему не будет, и тогда он снова окажется на задворках. Конечно, нищим он не останется, да и без работы не пропадет, но ко всему хорошему быстро привыкаешь. Дубинину нравилось чувствовать власть. Нравилось общаться с элитой российской политики и бизнеса, нравилось помогать бизнесменам, лоббируя их интересы, и получать за это щедрое вознаграждение. И вот в один ужасный момент все это могло кончиться.

Если бы у Эдуарда Васильевича была семья, обеспечивающая ему «надежный тыл», возможно, он бы и смог смириться с поражением. Но Дубинин был одиноким, застарелым холостяком, поэтому он жил одной лишь работой. По большому счету, Дума и «Экологическая партия» заменяли ему семью. И поэтому он не мог спокойно смотреть на то, как почва уплывает из-под ног партии, а вместе с ней и его личная возможность участвовать в политической жизни страны.

И тогда Дубинин принял важное для себя решение. Он решил спасти партию, любой ценой добиться того, чтобы она получила на выборах пресловутые пять процентов и вошла в Думу. Он знал, что цена будет высока, но не думал, что она будет настолько высокой.

Бизнесмен Отаров и его карликовая партия были той соломинкой, за которую необходимо было ухватиться, чтобы спастись. Дубинин сам вышел на контакт с Отаровым, сам провел с ним переговоры и сам оговорил условия объединения в один блок. У «Экологической партии России» были связи в политических кругах, опыт работы в Думе, авторитет среди населения страны и рейтинг (пусть и не очень большой). У Отарова и его «славянской партии» — амбиции и деньги.

Объединение обещало принести успех, однако тут в дело вмешалась Канунникова. До сих пор она наблюдала за переговорами, что называется, сквозь пальцы. Эдуард Васильевич сумел убедить ее в том, что объединение — мера вынужденная и временная. Однако в тот момент, когда все было практически устроено, Канунникова вдруг взбеленилась.

— Мы не имеем морального права объединяться с партией, существующей на деньги мафии! — заявила она. — Это означало бы обмануть наших избирателей! Это означало бы плюнуть в лицо нашим сторонникам!

Дубинину стоило немалых трудов заставить эту старейшую истеричку умерить свой пыл. В конце концов Канунникова согласилась молчать и не вмешиваться, но поставила жесткое условие: если блок двух партий не пройдет на выборах пятипроцентный рубеж, она разорвет все соглашения. А если ей в этом помешают, она выведет на чистую воду и «бандита» Отарова, и его «приспешника» Дубинина.

В конце концов это обещание стоило ей жизни.

Эдуард Васильевич сидел в своем кабинете в Бахрушинском переулке и, потягивая горячий черный кофе, обдумывал план дальнейших действий. Его красивое лицо было напряженным, и без того резкие морщины прорезались еще глубже, глаза смотрели в окно невидящим взглядом, а брови были сурово сдвинуты на переносице.

А подумать было о чем. Ситуация сложилась опасная и тревожная. Начать с того, что версия о самоубийстве Канунниковой, на которую и делалась вся ставка, не смогла сбить с толку следствие. Турецкий, эта легавая сволочь, сующая нос в чужие дела, оказался слишком упорным и въедливым человеком. Виновата, конечно, и эта бандитская шваль — Дашкевич с Халимоном. Если бы они держали языки за зубами, Турецкий не смог бы найти в этом деле никаких концов, и следствие захирело бы само собой, как чахлый цветок, который никто не поливает.

Не было никакого сомнения в том, что именно эти тупоголовые «пацаны» навели Турецкого на Отарова, а там и он, Дубинин, был взят на подозрение.

Вспомнив о бандитах, Дубинин поморщился. Угораздило же его связаться с такими недоумками. Один другого стоит. Отаров уверял, что эту проблему легко решить. И что же? Она решена? Нет! Дашкевич попал в руки ментов. Он, конечно, в глубокой коме, но что, если однажды бандит придет в себя и даст показания?

А Юдин, эта чернявая, вертлявая крыса? Ему удалось ускользнуть! А ведь он дилетант, щенок, расправиться с которым — сущий пустяк. Но эти чертовы бандиты не смогли ликвидировать даже Юдина. Нет, правду говорят: если хочешь, чтобы что-то было сделано, сделай это сам. Надо было задушить щенка собственными руками. А теперь он в прокуратуре и уже наверняка дает показания.

Эдуард Васильевич почувствовал в сердце тупую, ноющую боль и приложил ладонь к груди. Некоторое время он сидел так, морщась и вздыхая. Наконец боль отпустила, и он убрал руку.

В последнее время сердце Дубинина часто пошаливало, но он не придавал этому большого значения. Надо бы, конечно, отказаться от кофе, но как от него откажешься? Как сказал один поэт: «Если не можешь, встав утром с постели, выпить чашечку крепкого кофе и выкурить сигарету, то зачем тогда вообще жить?»

Боль из сердца ушла, и взгляд Эдуарда Васильевича на мир стал чуточку светлее. Как знать, возможно, Юдин ничего им не расскажет? Зачем ему подставляться? Ведь своим признанием он будет рыть яму не только Дубинину, но и себе! Чужая душа, конечно, потемки, но не идиот же он?

Хотя взрыв может напугать кого угодно. Юдин наверняка понял, что его хотели ликвидировать как нежелательного свидетеля, но решится ли он искать помощи и защиты у милиции?

Дубинин задумчиво зашевелил бровями. Ответ на этот вопрос был неутешительным: решится. Еще как решится! А что еще ему остается делать?

Теперь вся надежда на Отарова. У этого бандита длинные руки, он может кого угодно достать и в тюрьме. Но это при условии, что сам Отаров будет вне опасности. С другой стороны, менты способны обложить Отарова, что даже он не сможет пошевелить рукой. Но ведь Юдин никогда не встречался с Отаровым. А Дашкевич с Халимоном уже ничего никому не скажут. Выходит, что Отаров пока вне опасности? Что же он теперь предпримет?

И тут в груди у Дубинина похолодело. Единственный опасный человек для Отарова теперь — это не Юдин и не Дашкевич, который вряд ли выйдет из комы. Единственный опасный человек для Отарова — это он, Эдуард Васильевич Дубинин! И Отаров сделает все, чтобы устранить эту опасность. Вот черт!

Эдуард Васильевич так разволновался, что не смог сидеть в кресле. Он вскочил на ноги и принялся взволнованно расхаживать по комнате. Проходя мимо окна, он бросил взгляд на улицу и вдруг увидел, как из припаркованной возле крыльца машины выбрались несколько человек. Одного из них Эдуард Васильевич узнал. Это был следователь Турецкий.

Турецкий поднял голову и внимательно посмотрел на окна кабинета Дубинина. Эдуард Васильевич инстинктивно отшатнулся от окна.

«Вот оно!» — подумал Дубинин. И перед его внутренним взором пронеслись все прелести ожидающей его новой жизни: холодные стены тюремной камеры, решетка на окнах, вонючие нары, лысые, страшные зэки в наколках, скрюченный человечек, испуганно протирающий рукавом грязный унитаз (Эдуард Васильевич видел эту сцену в каком-то фильме), кровь, пот, унижения, ржавая вода, побои охранников — и все это изо дня в день, из года в год, до самой смерти.

У Дубинина снова сдавило сердце. Боль стала быстро нарастать. Наконец она стала такой нестерпимой, что у Эдуарда Васильевича захватило дыхание. Перед глазами у Дубинина поплыла желтая, бурлящая пелена. Он испуганно взмахнул руками, нащупал пальцами штору и изо всех сил схватился за нее.

«Коммутатор! — пронеслось у него в голове. — Нужно вызвать врача!»

Эдуард Васильевич заставил себя отпустить штору и, собрав все силы, шагнул к столу. Он видел очертания стола сквозь желтую пелену. Нужно было только нажать на кнопку коммутатора. Еще шаг! Еще один только шаг, и он будет спасен!

Дубинин сделал еще один шаг, но этот шаг оказался последним в его жизни. Он сильно покачнулся, взмахнул рукой и, не найдя опоры, повалился на стол грудью, затем медленно сполз по гладкой полировке и тяжело, как куль с мукой, рухнул на пол.

Сердце его остановилось.

6

Итак, все нити, ведущие к Отарову, были оборваны. Халимон и Дубинин были мертвы. Дашкевич лежал в коме. А Юдин был всего лишь пешкой в чужой игре, пешкой, на показаниях которой обвинительного заключения не построишь. Турецкому предстояла большая и тяжелая работа.

Александр Борисович самым тщательным образом изучил документы, которые передал ему журналист Комаров. Утром на докладе у Меркулова он ввел начальника в курс дела, перемежая информацию, почерпнутую из документов, своими замечаниями и соображениями, которые пришли ему в голову минувшей ночью.

Меркулов слушал с мрачным лицом. Видно было, что ему не по душе те политические дебри, в которые уводит Турецкого дело об убийстве Канунниковой.

— В документах литовских спецслужб упоминается и некая гражданка Регина Смайлите, — продолжил Турецкий. — Очень интересная личность. Она активно участвовала в избирательной кампании Василяускаса. Отвечала за связи с общественностью. В настоящее время Смайлите работает консультантом советника президента по национальной безопасности. Есть информация, что она находится в близких отношениях с Отаровым. Многие журналисты считают ее самой опасной женщиной Литвы. Этакая женщина-вамп!

— Да ну? — прищурился Меркулов. — Вот прямо вамп?

— Именно, — кивнул Александр Борисович. — Она организовывала встречи политиков и мафиози и выполняла на этих встречах функцию посредника. Кстати, если верить документам ДГБ, встречи проходили прямо у нее на квартире.

— Кто из политиков и чиновников присутствовал на этих встречах? — поинтересовался Константин Дмитриевич.

— Загибай пальцы. Советник президента по национальной безопасности. Начальник погранслужбы. Мэр пограничного городка Падеге. Депутаты либеральной демократической партии Литвы и… и другие официальные лица, — закончил Турецкий.

Меркулов наморщил широкий лоб:

— Скажу тебе честно, Саня, меня немного удивляет резвость, которую проявил департамент госбезопасности Литвы. Это вроде не Моссад и не ЦРУ.

Турецкий хмыкнул:

— А им активно помогали. Догадываешься кто?

Меркулов по-стариковски сощурил глаза:

— Звездно-полосатые спецслужбы?

— Угу. А ты что же, не доверяешь выводам ДГБ и их американских друзей?

— Ну почему же?.. — пожал плечами Меркулов. — Вполне доверяю. Я не исключаю того, что наши «крестные отцы» во время избирательной кампании решили всучить деньги будущему президенту Литвы, чтобы со временем прибрать к своим мафиозным рукам экономику этой маленькой аппетитной республики. К тому же Литва находится рядом с Россией. Это делает ее еще удобнее. Кстати, Отарову ведь, кажется, запрещен въезд на территорию США?

— Так точно. Но, похоже, его это мало волнует.

Меркулов потер пальцами подбородок.

— Н-да, прохвост он знатный. Но чтобы припереть его к стенке, мало одних догадок и газетных обвинений. Нужны конкретные факты.

— Литовские спецслужбы как раз этим сейчас и занимаются, — сказал Турецкий. — В данный момент проводится расследование на предмет инвестиций фонда «Миллениум» в строительство и скупку крупных объектов недвижимости в Литве.

Тут Турецкий сделал паузу и лукаво посмотрел на Меркулова.

— Костя, хочешь дикую идею?

— В каком смысле «дикую»? — не понял Константин Дмитриевич.

— В прямом. После прочтения всех этих бумажек мне в голову пришла абсолютно дикая, но, на мой взгляд, вполне правдоподобная идея.

— Ну давай излагай.

Турецкий положил локти на стол, наклонился к Меркулову и сказал заговорщицким тоном:

— Что, если Отаров и Петров связаны с российскими спецслужбами?

Меркулов посмотрел на «важняка» с явным юмором, но, поняв, что тот не шутит, серьезно сказал:

— Конкретизируй.

— Ну смотри сам. — Турецкий перевернул руку ладонью кверху, словно приготовился подавать на этой ладони доводы и факты. — Литва — часть постсоветского пространства, так? Так. А за влияние на этом пространстве идет нешуточная грызня. Предыдущий президент Литвы был американцем, так? Так. А теперь… — Турецкий пожал плечами. — Теперь кому-то могло показаться, что пришла наша очередь.

— Гм, — сказал Меркулов и почесал пальцем переносицу. — Развивай мысль.

Турецкий кивнул и заговорил снова:

— Приведя к власти своего ставленника, агенты российских спецслужб могут влиять на президента Литвы. Они могут по собственному усмотрению формировать его администрацию. Они желают управлять политическими процессами. Они формируют структуру и кадры президентуры в своих интересах. Вот тебе и серьезная база для проникновения российских спецслужб в Литву!

Меркулов смотрел на «важняка» недоверчиво.

— Мысль, конечно, интересная, — без особого энтузиазма проговорил он. — Но слишком уж… оригинальная, что ли. Отаров и Петров — бизнесмены. Причем один из них, Петров, подозревается в связях с мафией. Более того, многие и самого Отарова считают «крестным отцом» русской мафии. Каким образом русский мафиози Отаров может сотрудничать с российскими спецслужбами?

Турецкий усмехнулся:

— А ты напряги воображение и представь себе абсолютно дикую вещь: что, если Отаров и Петров — агенты наших доблестных спецслужб? Настоящие, завербованные агенты влияния!

Взгляд Меркулова стал грустным.

— Сань, — сказал он отечески мягким голосом, — а ты случайно не болен? Температуру сегодня не мерил?

Турецкий махнул рукой:

— Да температура-то нормальная, тридцать шесть. Как говорится, еще четыре градуса, и можно пить. И все-таки интуиция мне подсказывает, что какая-то связь тут есть.

Меркулов прищурился:

— Ты же не веришь в интуицию.

— Ну и что? — пожал плечами Турецкий. — Я, например, не верю в черную кошку, но, если она перебежит мне дорогу, я — от греха подальше — пройду другим переулком.

Некоторое время Меркулов сидел молча, задумчиво глядя на Турецкого из-под нахмуренных бровей и постукивая пальцами по столу. Потом вздохнул и сказал:

— Вообще-то опыт показывает, что самые дикие и неправдоподобные вещи могут оказаться правдой. Если тебе так хочется, возьми эту версию на вооружение вместе с остальными. Но мой тебе совет, Турецкий, сильно в нее не углубляйся. Мне все-таки кажется, что никаких перспектив тут нет.

— Поживем — увидим, — сказал Александр Борисович.

— Это уж по-всякому, — согласился с ним Меркулов.

7

Высокий, худой человек в сером элегантном пальто, застегнутом на все пуговицы, вышел из кафе «Ledai» и, увидев стоящее неподалеку такси, призывно махнул рукой.

Машина притормозила возле человека в сером пальто, едва не обрызгав его водой из грязной лужицы у обочины дороги, однако он не обратил на это никакого внимания. Сев на заднее сиденье, человек немедленно погрузился в размышления. На вопрос водителя, куда ехать, он некоторое время рассеянно смотрел по сторонам, словно припоминал, где он находится, затем тряхнул головой, откинул со лба длинную прямую прядь пепельных волос и назвал адрес.

У рассеянного человека в сером пальто было два имени. Первое литовское — Казис Лапшис. Второе русское — Владимир Медведев. Первое имя знали все вильнюсские знакомые, второе — только несколько человек. Казис Лапшис работал в департаменте госбезопасности Литвы и был на хорошем счету у начальства. Едва ли кто-нибудь из коллег догадывался о том, что педантичный, спокойный и ничем не выделяющийся Лапшис, с которым приятно иногда посидеть в баре или съездить за город на пикник, — русский агент. Скажи им кто-нибудь об этом, они бы рассмеялись насмешнику в лицо. Нет, Лапшис не был похож на агента, слишком уж он был обычный, слишком… скучный, что ли.

Да и внешность у него была самая заурядная. Худое, ничем не примечательное лицо. Глаза серо-голубого цвета, тусклые и водянистые. Волосы — ни редкие, ни густые — тщательно зачесаны назад. Такого встретишь в толпе и не заметишь, даже на высокий рост внимания не обратишь, потому что ходил Лапшис вечно ссутулившись и засунув руки в карманы пальто, так, словно ему всегда было немного зябко.

Даже среди уравновешенных литовцев Казис Лапшис казался олицетворением спокойствия и флегматичности. Никто и не догадывался, какие мысли роятся в его блеклой голове, какие бури бушуют в его неподвижной с виду душе.

В последние недели Казис Лапшис был сам не свой. Операция, в которой он принимал самое непосредственное участие, явно выходила из-под контроля. Он удивлялся, как это начальство (не здешнее, а то — московское) до сих пор ничего не видит. Или они совсем там ослепли за своими бумажками, в своих уютных офисах?

А расстраиваться было от чего. Агенты влияния, которых российские спецслужбы внедрили в экономический и политический истеблишмент Литвы, внезапно стали проявлять излишнюю самостоятельность. Эти остолопы забыли, что они здесь всего лишь наместники, и, судя по развернутой деятельности, почувствовали себя настоящими царьками.

Лапшису это не нравилось. Он сам по долгу службы (на этот раз — литовской) должен был составлять отчеты о деятельности русской мафии в Вильнюсе и Каунасе и видел, до какого беспредела дошли Отаров и Петров. Не бизнесмены, а разнузданные юнцы, которых некому приструнить! Даже развернутая антипрезидентская кампания не сделала их скромнее и не умерила их воистину волчьих аппетитов.

Этому пора было положить конец. И он, Казис Лапшис, сделает это, чего бы ему ни стоило.

Такси остановилось возле серого пятиэтажного дома, на первом этаже которого уютно расположилась хлебная лавка — оттуда доносился вкусный запах горячего, свежеиспеченного хлеба.

Лапшис расплатился с таксистом и выбрался из машины. Когда машина уехала, он, по своей обычной привычке, сунул руки в карманы и немного постоял так, вдыхая свежий ветер и незаметно поглядывая по сторонам. Старая вильнюсская улочка была полупустынна. Две женщины с детскими колясками, негромко переговариваясь, прошли мимо Лапшиса и свернули в скверик. Какой-то старик проковылял, тяжело опираясь на изящную белую трость с лакированным круглым набалдашником.

Лапшис проводил его взглядом и неторопливо двинулся к дому, вдыхая запах хлеба, заставлявший вспомнить о детстве, о русской деревне, о потрескивании печки в зимний вечер и о прочих не менее приятных вещах.

Поднявшись на второй этаж, он остановился перед массивной деревянной дверью и нажал пальцем на звонок. Звук у звонка был мелодичный и переливчатый. Лапшису пришлось нажать на кнопку звонка еще дважды, прежде чем дверь открылась.

Невысокий, полный мужчина со светлыми волосами, одетый в красный восточный халат, кивнул Лапшису и впустил его в прихожую.

Закрыв дверь на два замка, он повернулся к Лапшису и сказал:

— Пройдете в гостиную или поговорим на кухне?

— В гостиную, — сказал Лапшис.

Он разулся, надел мягкие тапочки и прошел в большую прямоугольную комнату с двумя большими окнами, диваном, креслами и круглым столом, установленным ровно посередине красного персидского ковра.

Светловолосый толстяк ушел на кухню готовить кофе. Вскоре он вернулся с двумя чашками черного кофе на подносе. Он поставил поднос на стол и сел в кресло.

— Как здоровье? — поинтересовался он у Лапшиса.

— Спасибо, хорошо. — Лапшис скупо улыбнулся. — А что, я так плохо выгляжу?

— Да нет, — пожал плечами толстяк. — Простая вежливость.

— Понятно.

— Хотя честно вам скажу, Лапшис, выглядите вы не ахти. Вам бы не мешало набрать килограммов пять веса. Ей-богу, по вам можно анатомию изучать.

Лапшис растянул тонкие губы в улыбку, откинул со лба длинную прядь прямых волос и сказал:

— Тогда перейдем к делу?

— Давайте, — согласился толстяк.

Лапшис расстегнул пальто и достал из-за пазухи тонкую пластиковую папку. Протянул его светловолосому:

— Возьмите.

Тот взял папку и, держа ее на весу, вопросительно поднял брови:

— Что здесь?

— Мой доклад, — сказал Лапшис. — Я хочу, чтобы вы передали это в Москву.

Толстяк вновь взвесил папку на руке, словно пытался определить, насколько весомо ее содержимое, затем положил папку на стол перед собой и весело посмотрел на Лапшиса.

— А почему не по обычным каналам? — спросил он, поглаживая папку ладонью.

— Обычным каналам я не доверяю, — сказал Лапшис.

— С каких это пор?

Лапшис покосился на толстяка и нехотя ответил:

— С недавних.

Толстяк засмеялся и сказал:

— Людям нужно доверять, тогда и они станут вам доверять. Разве не так?

Лапшис оставил этот вопрос без ответа, лишь криво усмехнулся и сбил щелчком пальца с колена невидимую соринку.

Толстяк вновь провел ладонью по папке и спросил:

— Это срочно?

— Да, — кивнул Лапшис. — Когда это попадет в Москву?

Толстяк немного подумал, пожал плечами и сказал:

— Полагаю, что завтра. Часа в три пополудни. Это вас устроит?

— Вполне.

— Может, зашифровать текст и отправить его простым сообщением по электронной почте?

Лапшис покачал головой:

— Нет. Я хочу, чтобы текст остался неизменным. Кстати, если вы не заметили, на папке стоит пломба. Ее может сорвать только человек, имя которого указано на обложке.

— Ясно, — кивнул толстяк. — Сделаю все, как вы сказали.

Лапшис уперся тощей ладонью в стол и быстро поднялся на ноги. Пристально посмотрел на толстяка и проговорил быстро, почти не разжимая губ:

— Не забывайте, это срочное донесение. И оно должно дойти в том виде, в каком написано. Именно поэтому я не пользуюсь обычным каналом. Помните об этом.

Толстяк улыбнулся и примирительно поднял ладони:

— Что вы, Лапшис. Не горячитесь. Вы — сказали, я — услышал. Не нужно повторять.

Лапшис кивнул, повернулся и пошел в прихожую. Толстяк поднялся с кресла и двинулся за ним.

На прощание толстяк протянул Лапшису руку, тот рассеянно на нее посмотрел и, секунду поколебавшись, пожал. Пожатие у него было сильным, как у всех костлявых, жилистых людей. В прихожей Лапшис долго переобувался, натягивая на длинные, узкие ступни такие же длинные, узкие туфли. Толстяк смотрел на его ноги и пару раз нетерпеливо дернул уголком рта. Наконец Лапшис обулся. Толстяк поспешно отомкнул дверные замки.

— Помните, лично в руки, — напомнил Лапшис.

— Помню, помню.

Толстяк распахнул дверь, Лапшис дернул головой, что должно было означать у него прощальный кивок, повернулся и вышел из квартиры.

Проследив в окно, как Лапшис сел в такси и уехал, толстяк вернулся к столу и взял пластиковую папку. Он немного повертел ее в руках, затем достал из папки конверт, недрогнувшей рукой сорвал с него пломбу и вынул листки с докладом Лапшиса.

С листками в руках он прошел к буфету и достал оттуда бутылку дешевого джина и приземистый, граненый стакан. Поставив все это на стол, толстяк уселся в кресло. Затем он не спеша отвинтил с бутылки пробку, наполнил стакан наполовину, откинулся на спинку кресла и принялся читать доклад, попивая джин и смачно причмокивая пухлыми губами.

По мере чтения лицо его делалось все более озабоченным. Время от времени он тихо приговаривал себе под нос:

— Так-так… Интересно… Гм… А вот это уже чушь…

Читал толстяк медленно и вдумчиво. К тому моменту, когда доклад был прочитан до конца, он успел выпить три неполных стакана джина. Затем толстяк положил листки на стол и надолго задумался. Его небольшие голубые глаза то прищуривались, то вновь широко открывались — в такт мелькающим в голове мыслям.

Наконец черты его напряженного лица разгладились, а само лицо приобрело удовлетворенное выражение, словно он нашел для себя выход из весьма затруднительной ситуации и принял важное решение.

Толстяк вынул из кармана халата мобильный телефон, нашел в справочнике нужный номер, нажал на кнопку вызова и приложил трубку к уху.

— Алло, Роман Романович?.. — Лицо толстяка подобострастно замаслилось. — Здравствуйте, это Веселовский говорит… Да, да, Веселовский… Спасибо, и вам того же. Роман Романович, ко мне тут только что приходил Лапшис… Ну да, тот самый. Я сам удивился. Он позвонил мне сегодня утром и сказал, что хочет кое-что передать в Москву… Что?.. Нет, он не сказал что. Вы же знаете, он умеет напускать на себя таинственность. Так вот, он принес папку с донесением и просил срочно передать донесение в Москву… Да, я тоже удивился. Похоже, он больше не доверяет обычному каналу. Он в последнее время вообще стал очень подозрительным… Нет, что вы. Конечно, нет. Вот оно, у меня на столе. Лежит и дожидается вас… Да, да, ваше и вашего э-э… Короче говоря, в этом донесении упоминаются оба имени. И отнюдь не в положительном контексте. Я думаю, вам будет интересно его почитать… Во сколько?.. Нет, в это время меня не будет. Попытайтесь пораньше… Да, это время меня устраивает. Только, пожалуйста, постарайтесь не опаздывать… Хорошо, буду ждать. До свидания.

Толстяк Веселовский отключил связь и положил телефон в карман халата. Он посмотрел в окно — зимнее небо быстро темнело. Затем он перевел взгляд на стенные часы, прикинул что-то в уме, уверенной рукой взял со стола бутылку с джином и снова наполнил свой стакан — на этот раз доверху.

8

Вечером Роман Романович Петров, владелец каунасского завода по ремонту вертолетов, вышел из серого пятиэтажного здания с хлебопекарней на первом этаже в отвратительном настроении.

Прежде всего, его раздражал Веселовский, всегда, даже когда толстяк приносил не самые дурные вести (хороших вестей от Веселовского Роман Романович Петров не получал никогда). Звонок от Веселовского всегда был предвестником надвигающейся беды или как минимум проблем, которые нужно решать срочно и жестко, а Петров не любил ни того, ни другого.

В отличие от своего давнего приятеля и компаньона Юрия Отарова Роман Романович был человеком усталым, циничным, но незлобивым. Ему никогда не нравилось втаптывать людей в грязь. Другое дело, что время от времени Петрову приходилось это делать, ибо любой бизнес — легальный или нелегальный — это всегда шагание по чужим головам, и ничего с этим поделать нельзя.

Вот и сейчас он чувствовал себя довольно скверно. Безусловно, доклад Казиса Лапшиса не должен был попасть в Москву, но этот вопрос несложно было решить. Сложным было другое — заставить Лапшиса вести себя смирно и перестать корчить из себя Штирлица, работающего в тылу врага. Роман Романович встречался пару раз с этим Лапшисом. Долгая жизнь в бизнесе заставила его разбираться в людях, и он знал, чувствовал, что такого человека, как Казис Лапшис, невозможно уговорить, только если не представить ему «жестких доводов», самым жестким из которых был выстрел в затылок.

Тем не менее Роман Романович принял решение переговорить с Лапшисом. Вечером того же дня он претворил свое решение в жизнь.

Забравшись в черный красавиц «БМВ» Петрова, Лапшис одернул примявшиеся полы пальто, опустил поднятый воротник и лишь после этого повернулся к Роману Романовичу. Петров тактично, хотя и холодновато, улыбнулся и сказал:

— Я рад, что вы согласились со мной встретиться.

— Мне пришлось отложить из-за этого важную встречу, — сердито ответил Лапшис. — Так что давайте без предисловий.

Карие глаза Петрова сузились, превратившись в две жесткие щели, однако он сделал над собой усилие и вновь придал своему лицу спокойное и даже приветливое выражение.

— Итак, — нетерпеливо сказал Лапшис, — о чем вы хотели со мной поговорить?

— Господин Лапшис, я давно догадался, что неприятен вам…

— Я этого никогда не скрывал, — быстро вставил Лапшис.

Роман Романович кивнул:

— Вот именно. Вы этого никогда не скрывали. И в каком-то смысле это делает вам честь. Я люблю людей прямых и прямо говорящих то, о чем они думают.

Казис Лапшис покосился на Петрова и заметил с ядовитой усмешкой:

— Судя по многословному вступлению, вы к этой породе не относитесь.

Роман Романович медленно покачал головой:

— Ошибаетесь. Я просто пытаюсь быть тактичным, только и всего.

— И тем самым отнимаете у меня время, — сказал Лапшис.

— Это как посмотреть. — Глаза Петрова вновь сузились. — Возможно, что и наоборот. Тем не менее я продолжу. Итак, вы человек прямой. Поэтому я буду говорить с вами прямо. Зная ваше отношение ко мне и к Отарову, я могу предположить, что вы делаете все, чтобы опорочить нас в глазах… — Петров на мгновение остановился, подыскивая нужную формулировку. — В глазах тех, кого мы здесь представляем, — закончил он фразу. — И это несмотря на то, что мы с успехом выполнили возложенную на нас миссию.

— Боже мой, как торжественно, — насмешливо пробормотал Лапшис.

— Торжественно или нет, но это правда, — спокойно отозвался Роман Романович. — Мы сделали и продолжаем делать все, что от нас требуется. Но, судя по отдельным вашим репликам и действиям, я догадываюсь, что вы оцениваете нашу деятельность иначе, выдавая желаемое за действительное.

— Смею вас уверить, господин Петров, что я оцениваю вашу деятельность абсолютно адекватно. На этот счет вам совершенно не следует волноваться.

— Этого-то я и опасаюсь, — грустно заметил Петров. — Вы человек оригинальный и, как любой оригинальный человек, не считаетесь с фактами, а воспринимаете мир таким, каким его себе вообразили. Мы с Отаровым всего лишь предприниматели. И если быть еще более точным, предприниматели на службе у государства.

Лапшис задрал рукав пальто и нетерпеливо глянул на часы.

— Нельзя ли покороче, господин «предприниматель»?

— Пожалуйста. По опыту я знаю, что всякое дурное мнение о человеке можно изменить. Порой для этого достаточно одного поступка. И я хочу совершить этот поступок.

— Вот как? — Лапшис иронично прищурился. — И что же это за поступок? В чем он заключается?

— Он заключается… — Роман Романович поднял небольшой кейс, стоявший у него в ногах, и положил его себе на колени. — Он заключается в следующем. — Тут Петров щелкнул позолоченными замочками кейса и откинул крышку.

Казис Лапшис с интересом покосился на кейс. То, что он увидел, заставило его усмехнуться.

— Забавно, — сказал он. — Нечто подобное я и ожидал увидеть. Сколько здесь?

— Пятьдесят тысяч долларов, — сказал Петров. — И я хочу, чтобы вы приняли их от меня в знак… в знак моего к вам искреннего расположения.

— Понятно, — кивнул Лапшис. — И что я должен буду сделать за эту сумму?

— Ровным счетом ничего. Я бы поставил вопрос иначе: чего вы не должны делать за эти деньги.

— Ну хорошо, — согласился Лапшис. — Так чего я не должен делать?

— Вы не должны совать мне пальцы в колеса, — сказал Петров.

— Палки, — автоматически поправил Лапшис.

Роман Романович поднял брови:

— Что?

— Палки в колеса, — повторил Лапшис. — Оговорка по Фрейду, да? Если я суну пальцы вам в колеса, вы мне их просто отрубите. Правильно я понимаю?

Роман Романович пожал плечами:

— Понимайте как хотите. Вы умный человек, господин Лапшис, и вы сами поймете, чего вам надлежит не делать.

— Вот как? А что, если вы обольщаетесь на мой счет? Что, если я — непроходимый тупица? Может быть, на всякий случай объясните мне все сами?

— Что ж, пожалуйста. Я подозреваю, что в ваших отчетах и докладах вы упоминаете обо мне и о господине Отарове как о людях корыстных, поставивших свои личные интересы выше государственных. Я угадал?

— И что дальше?

— В Москве прислушиваются к вашим словам. Не могут не прислушиваться. Ваши отчеты бросают на меня и на господина Отарова тень. А это может повредить нашему бизнесу — как в Литве, так и в России.

— Значит, вы хотите, чтобы в своих отчетах я хвалил вас и одобрял вашу деятельность?

— Или, по крайней мере, помалкивали о ней. Вы ведь и в самом деле не знаете всех нюансов нашей деятельности.

Лапшис недовольно поморщился:

— Да какие там, к черту, нюансы? Что вы мелете? Там, где вы, там коррупция и воровство. Вам с Отаровым мало было одной России, вы и сюда запустили свои грязные щупальца. У меня есть сведения, что вы связаны с вильнюсской и каунасской мафией. Президент Василяускас пляшет под вашу дудку. Именно под вашу, Петров, персональную. И к государственным интересам это не имеет никакого отношения. В вашей реальной деятельности не заинтересованы ни Россия, ни Литва. Называя вещи своими именами, вы — бандит, Петров. Обыкновенный бандит. И как любому бандиту, вам плевать на все, кроме собственных интересов.

Роман Романович слушал Лапшиса спокойно и внимательно. Он ни разу его не перебил и, лишь когда тот закончил, сказал:

— Я ведь с вами и не спорю, Лапшис. Я просто говорю вам, что я — честный гражданин своей страны, и предъявляю вам свои доказательства. — Роман Романович кивнул на открытый кейс. — Вот они. Пятьдесят тысяч доказательств. Если мои доказательства вас устраивают — берите их и успокойтесь.

— А если нет?

— Если нет… — Петров пожал плечами. — Тогда мы просто разойдемся, и каждый из нас пойдет своей дорогой.

— Но вы мне не гарантируете того, что я дойду до дома, так? — с ядовитой усмешкой сказал Лапшис. — И не гарантируете того, что мне на голову не упадет кирпич.

Роман Романович вновь пожал плечами:

— Я не Господь Бог. Кирпич может упасть на голову любому из нас. — Сказав это, Роман Романович прищурился и холодно посмотрел на Лапшиса и закончил ледяным голосом: — Вы — не исключение.

— Что ж, будем считать, что вы меня предупредили. Мне пора.

Лапшис взялся за ручку дверцы.

— А как насчет моих доказательств? — спросил Петров.

— Оставьте их при себе, — кинул Лапшис через плечо. — Возможно, они вам еще понадобятся.

— Зачем?

Лапшис открыл дверцу и собрался уже вылезти из машины, но тут обернулся и сказал:

— Чтобы нанять адвоката.

Затем снова отвернулся и выбрался на свежий воздух.

Роман Романович Петров сидел в машине, пребывая в самом мрачном расположении духа. Кейс с деньгами по-прежнему лежал у него на коленях, но был уже закрыт, и Петров смотрел на крышку кейса, хмуря брови и размышляя.

Итак, Лапшис отказался от денег. Этого в принципе и следовало ожидать. Хотя… возможно, стоило предложить ему не пятьдесят тысяч, а скажем, семьдесят? Нет. Сумма не имела значения. Лапшис отказался не от пятидесяти тысяч, он отказался в принципе. Он отказался от какого бы то ни было сотрудничества, в чем бы оно ни заключалось. Петров и Отаров были для него принципиальными врагами, и, пока они спокойно ходили по земле, он не мог свободно дышать.

Ну что же, подумал Роман Романович, если так, то Лапшис сам сделал свой выбор.

Следовало, конечно, переговорить об этом с Отаровым, но Петров и до переговоров догадывался, что скажет его компаньон. Тем не менее он достал из кармана мобильный телефон и набрал московский номер Отарова.

Тот отозвался не сразу, но, когда снял трубку, голос у него был спокойным и холодным:

— Слушаю вас.

— Юрий Георгиевич, здравствуй. Это Роман тебя беспокоит.

— А, Роман Романович, приветствую! Как дела, как жизнь?

— Жизнь — нормально, дела… об этом нам следует хорошенько поговорить.

— Ясно, понял. Я тебе перезвоню с другого телефона.

— Буду ждать.

Петров дал отбой и стал ждать. Отаров перезвонил примерно через полминуты.

— В чем дело, Роман? — спросил он без всяких предисловий.

— У нас проблема.

— Большая?

— Суди сам.

Роман Романович пересказал Отарову свой разговор с Лапшисом.

— Так, — сказал на это Отаров. — Проблема и в самом деле есть. Но не беспокойся, мы ее решим. Ты можешь меня встретить завтра в аэропорту?

— Ты прилетаешь из-за этой проблемы?

— Не только. Мне тут, в Москве, тоже кое-кто наступает на пятки. Мои ребятки наделали много глупостей. Нужно какое-то время переждать за бугром, пока все не утрясется.

— Понял. Вылетай, я встречу. Хотя… Ты знаешь, у меня завтра до вечера дела. Ничего, если я пошлю Регину?

— Без проблем. Как она там?

— Как всегда. Работает.

— Всем бы так работать, у нас и проблем бы не было, — заметил Отаров. — Ладно, записывай рейс. — Отаров продиктовал рейс и время прилета. — Об остальном поговорим завтра вечером, — закончил он. — Пока!

На этом разговор был закончен.

9

Выйдя из здания аэропорта, Отаров увидел красный «ягуар» Регины издалека. Она, как всегда, ждала его за рулем, не желая толкаться в толпе встречающих. Она была слишком горда и изысканна для этого.

Юрий Георгиевич подошел к машине, открыл дверцу и сел рядом с Региной. Она повернулась к нему, блеснув темными солнцезащитными очками, и улыбнулась, обнажив прекрасные белоснежные зубки.

— Здравствуй, радость моя, — сказал Юрий Георгиевич.

— Здравствуй, — отозвалась Регина и подставила щеку для поцелуя.

Отаров с удовольствием поцеловал бы ее в губы, но Регина не хотела, чтобы он размазал помаду, и ему пришлось довольствоваться шелковистой, благоухающей щечкой.

— Давно ждешь? — спросил Отаров.

— Минут пять.

Отаров с любовью посмотрел на Регину и улыбнулся:

— Ты всегда была пунктуальна.

— А разве это плохо? Пунктуальному человеку можно доверять, потому что он всегда действует расчетливо и никогда не пойдет наперекор собственной выгоде. Ты ведь сам меня когда-то этому учил.

— Ты самая способная из всех моих учениц, — сказал Отаров.

— И самая верная из всех твоих помощников, — добавила Регина.

Она завела машину, и они медленно выехали со стоянки.

Остановился Юрий Георгиевич в небольшой уютной квартире, которую сняла для него Регина. Он не любил отелей, и Регина это знала. Она знала о привычках Отарова все и никогда и ничего не упускала из виду.

Оглядев гостиную, Отаров остался доволен.

— Хочешь посмотреть спальню? — лукаво спросила его Регина.

Юрий Георгиевич обхватил Регину за тонкую талию и притянул к себе.

— Ты все такая же красивая, — сказал он, внимательно вглядываясь в ее лицо. — Мы знакомы несколько лет, и за это время ты еще больше похорошела. Время идет тебе на пользу, моя девочка.

— Ты же знаешь, я слежу за своей внешностью, — с улыбкой ответила Регина. — Ты сам меня учил: если умная женщина еще и красива, она опасна вдвойне. Я хочу быть опасной для твоих врагов! Я хочу быть для них ядовитой змеей!

— За это я тебя и люблю. Ну-ка дай мне свои ядовитые губки. Посмотрим, подействует ли твой яд на меня.

Отаров крепко поцеловал Регину в ярко накрашенные губы.

Она легонько отстранилась от него и со смехом сказала:

— Ну что, теперь ты хочешь посмотреть спальню?

— Теперь — да.

Отаров одним рывком поднял Регину на руки, но тут же снова опустил ее на пол и со стоном схватился рукой за спину.

— Ч-черт, — прохрипел он, морщась от боли. — Проклятые врачи. Чем больше лечат, тем в большую развалину я превращаюсь. Скоро совсем сломаюсь пополам, и никто не сможет склеить.

Регина заботливо обхватила его за талию, улыбнулась и сказала мягким, глубоким голосом:

— Не волнуйся, милый. Я буду любить обе твои половинки.

— В этом я не сомневаюсь. — Отаров выпрямился, немного помассировал спину пальцами, затем повернулся к Регине и, оглядев с улыбкой ее красивое лицо, сказал уже гораздо более веселым голосом: — Но это не значит, что спальня отменяется. Правда, добраться до нее тебе придется своим ходом.

Как всегда, секс с Региной был восхитительным. В плане любовных утех она могла дать фору любой, даже самой опытной и изобретательной, проститутке. И Отаров ценил это не меньше, чем деловые качества Регины.

Утомившись, они лежали в постели и негромко беседовали. Регина при этом курила, поставив керамическую пепельницу на волосатую грудь Отарова.

— Юра, Лапшис давно уже копает под тебя и Петрова, — сказала Регина, выпустив дым уголком своего прекрасного рта. — Я тебе не раз об этом сообщала. Но все это было на уровне догадок, теперь же он стал собирать доказательства.

— Да, я в курсе. Роман рассказал мне. В своем дурацком отчете этот болван требует, чтобы нас отозвали из Литвы.

— Он хочет, чтобы у вас с Петровым забрали ваш бизнес, а самих посадили за решетку. Ему не нравятся интересы, которые вы имеете в Каунасе. И рано или поздно, он добьется своего.

Отаров задумчиво приподнял бровь:

— А ты уверена, что не преувеличиваешь?

— Юра, он отказался от денег, — напомнила Регина. — Он опасен. Ты же знаешь, я всегда чувствую опасность.

— Может, предложить ему больше денег? — задумчиво спросил Отаров.

Регина стряхнула с сигареты пепел и покачала головой:

— Нет, он уже не остановится. Этот человек вбил себе в голову, что цель его жизни — остановить вас. Любыми средствами. Нужно сделать так, чтобы Лапшиса не было на свете. Это будет самое правильное решение.

Отаров задумался.

— Лапшис — опытный агент, — проговорил он. — Он хитер. Не так-то просто будет избавиться от него. У него дьявольское чутье.

Регина улыбнулась.

— На всякого хитреца найдется другой хитрец, — мягко сказала она. — А Лапшис — мужчина. И, насколько я знаю, здоровый мужчина. Знаешь, есть такая мудрая литовская пословица: самого умного мужчину, если только он не импотент, женские чары превращают в глупца.

— Сомневаюсь, чтобы у литовцев была такая пословица, — со смехом заметил Отаров. — Но твоя мысль мне нравится. Ты уверена, что он клюнет?

Регина пренебрежительно пожала белыми плечами.

— Посмотри на меня и скажи сам.

Отаров убрал с груди пепельницу и поставил ее на тумбочку. Затем откинул край одеяла, несколько секунд любовался прекрасными формами Регины, после чего нагнулся и нежно поцеловал ее в грудь.

— Ты просто прелесть, — хрипло сказал он, глядя в лучистые глаза любовницы. — Ты самая соблазнительная женщина в Литве!

Регина холодно посмотрела Отарову в глаза, усмехнулась усмешкой Джоконды и негромко сказала:

— Я это знаю.

— Как ты собираешься действовать? — спросил Отаров.

Регина затушила окурок в пепельнице и достала из пачки новую сигарету.

— Я пообещаю выдать ему информацию, до которой он так охоч, — сказал она, прикуривая от изящной золотой зажигалки. — Кроме того, я намекну ему о том, что не прочь переспать с ним. Помню, как он подбивал ко мне клинья.

Отаров с сомнением покачал головой:

— Вряд ли он тебе поверит. Он ведь знает, что мы с тобой близки.

— А мы устроим разрыв и предадим его огласке. Все твои недруги думают, что ты очень злой и жестокий человек.

Отаров криво усмехнулся:

— А ты?

— Я так не думаю, — ответила Регина. — Но сейчас я говорю не об этом. Ты приревнуешь меня в ресторане и ударишь по лицу. Все поверят, что это всерьез.

Отарову стало неловко, и он отвел взгляд. Год назад он действительно много выпил и затеял ссору в одном пивном кабачке во время частной вечеринки. Тогда он не ударил, но сильно толкнул Регину. Она вскрикнула и упала на пол. Все присутствующие на вечеринке прекрасно это видели, но никто не вступился за Регину, опасаясь гнева Отарова. Все знали, что он любит выпить, а выпив, приходит в гнев от любой мелочи, поэтому старались в такие моменты держаться от Отарова подальше. В тот вечер Регина просто ушла из кабака, ничего Отарову не сказав. Он был бы рад побежать за ней и, упав на колени, молить ее о прощении, но вокруг было слишком много людей, которые верили в его хладнокровие и жестокость и которые смели бы его с лица земли, узнав, что и у него, Отарова, бывают свои слабости.

Впрочем, репутация Регины мало чем отличалась от репутации Отарова.

— Все твои недруги думают, что ты настоящая сука, холодная, расчетливая и мстительная, — сказал Отаров, все еще не глядя Регине в глаза.

— Именно, — кивнула Регина. — Это мы и используем. Я скажу Лапшису, что хочу отомстить тебе за унижение и что я готова передать ему документы, разоблачающие тебя и Петрова. Вот увидишь — он проглотит эту наживку. Я назначу ему встречу в безлюдном месте и потребую, чтобы он пришел один. Конечно, он может подстраховаться, но ты прикажешь своим людям хорошенько осмотреть место и подготовиться к встрече. Это должны быть лучшие твои люди, потому что Лапшис — опытный и сильный, как зверь.

— Само собой, — кивнул Отаров.

Он закашлялся и помахал рукой, отгоняя от себя табачный дым.

— Прости, милый, — мягко сказала Регина. Она вмяла окурок в пепельницу, затем повернулась к Отарову и прижала горячую ладонь к его щеке. — Все будет хорошо, — тихо сказала Регина. — Ты ведь знаешь, у меня женская интуиция. Она меня еще ни разу не подводила.

— Я знаю, детка. Я знаю. — Отаров положил руку ей на бедро и крепко сжал его пальцами. В глазах его полыхнул страстный огонек. — А теперь… — хрипло сказал он, — иди ко мне.

Глава шестая

Агенты влияния

1

— Я только что узнал — Отаров в Литве.

Александр Борисович проговорил эти слова абсолютно спокойным голосом, но, судя по сурово сдвинутым бровям, по мрачному взгляду, по напряженным желвакам под кожей щек, было ясно, в какой он ярости.

Меркулов отвернулся от окна, возле которого стоял, быстро глянул на Турецкого и сказал с иронией в голосе:

— А чего ты, собственно, хотел? Чтобы он спокойно дожидался, пока ты выроешь ему яму? Разумеется, он сбежал, как только запахло жареным. Твоей вины здесь нет. У тебя все равно не было никаких доказательств. Черт, да даже если бы ты его задержал… а я сомневаюсь, что суд выдал бы тебе постановление… все равно, рано или поздно, тебе бы пришлось его отпустить. Отаров оборвал все нити, ведущие к нему. Ты уже получил медицинское заключение о смерти Дубинина?

— Получил, — мрачно отозвался Турецкий. — Он и в самом деле умер от сердечного приступа.

— Дачу его обыскали?

— И дачу, и квартиру, и кабинет. Нигде ничего не нашли.

Меркулов отошел от окна и тяжело опустился в кресло.

— Ладно, Саня, не переживай. Делай свою работу, а над остальным поломаем головы потом, когда время придет. Что там насчет Романа Петрова? Он действительно так страшен, как его малюют?

— Кому как, — ответил Турецкий. — Информация о нем противоречива. Наверняка известно только то, что Роман Петров — успешный литовский бизнесмен. Василяускас создал ему самые благоприятные условия для процветания.

— ДГБ уже высказал свои подозрения на его счет?

— А то! Литовские спецслужбы подозревают, что, помимо легального бизнеса, Петров торгует деталями военных вертолетов со странами, поддерживающими терроризм.

Константин Дмитриевич присвистнул:

— Ого! Серьезные обвинения. А что президент?

— Президент публично осудил коррупцию и беспредел мафии, — ответил Турецкий. — Однако персонально от Петрова он никогда отмежеваться не пытался. Более того, своими действиями он всегда выступал в его поддержку. Не знаю, правы литовские спецслужбы или нет, но степень влияния Петрова на Василяускаса очевидна. Это доказывает тот факт, что президент в срочном порядке, в обход всех законов, предоставил Петрову литовское гражданство. Литовцы утверждают, что по прямому указанию Петрова Василяускас увольнял руководителей правоохранительных учреждений, которые пытались разобраться с бизнесом Петрова и его делового партнера Отарова.

— Доказательства у них какие-нибудь имеются?

Турецкий пожал плечами:

— Доказательства все те же. Телефонные разговоры Петрова с Отаровым и его советниками. Расшифровки их, как я уже говорил, опубликованы в газетах. А насчет того, какие из этих разговоров настоящие, а какие — фальшивка, это только одному литовскому Богу известно.

— Думаю, не только ему, — заметил Меркулов.

Турецкий невесело усмехнулся:

— Ну да. Еще самому Василяускасу. Между прочим, обвиняют не только Петрова и Отарова. Если ты помнишь, в докладе ДГБ упоминаются девять фамилий. Четверо из фигурантов — русские, остальные — местные, литовские мафиози.

Некоторое время они молчали. Затем Турецкий спросил, машинально понизив голос:

— Костя, ты сделал то, что я просил?

— Да, — ответил Меркулов. — Я обо всем договорился. Он будет ждать тебя сегодня вечером, в пять часов, возле магазина «Охотник» на «Новых Черемушках». Он сам тебя узнает и сам к тебе подойдет.

— Как он выглядит? — спросил Турецкий.

— Понятия не имею. Мне сложно было на него выйти, и главным условием у тех, кто меня с ним свел, было не называть никаких имен. — Константин Дмитриевич сделал паузу и, усмехнувшись, добавил: — Я знаю только, что он — мужчина.

— Ценная информация, — хмыкнул Турецкий. — Надеюсь, он придет на встречу не в черной маске?

— Это ты увидишь сам, — ответил Меркулов. — Не бери с собой никаких записывающих устройств. Это тоже его условие.

— А как насчет ручки и блокнота? — ернически поинтересовался Турецкий. — Их тоже не брать?

Меркулов грустно на него посмотрел и сказал:

— Вижу, я сумел поднять тебе настроение. Это хорошо. В таком случае, иди и работай.

— А если оно снова опустится ниже планки, я могу к тебе прийти?

— Запросто, — кивнул Меркулов. — К твоему приходу я куплю себе клоунский нос и воздушные шарики. Вместе и посмеемся.

Ждать на улице было холодно и неприятно. Как назло, денек выдался ветреный, и, кроме того, с неба падал колючий снежок, а Турецкий забыл надеть шапку. Теперь он прохаживался вдоль магазина «Охотник», сунув руки в карманы пуховика и утопив худые щеки в поднятом пушистом воротнике.

Агент службы внешней разведки (с которым Меркулов договорился о встрече, воспользовавшись своими «приватными» каналами) опоздал на встречу с Турецким минут на пятнадцать. Это был невысокий, крепко сбитый человек в черной куртке и серой утепленной бейсболке, низко надвинутой на лоб.

— Вы Турецкий? — спросил он баском, остановившись в метре от Александра Борисовича.

— Он самый. А вы…

— Я тот, кто вам нужен, — сказал человек в серой бейсболке. — Вы не против, если мы спустимся в метро и поговорим там?

— Да вообще-то нет, — ответил Турецкий. — А что, если мы поговорим у меня в машине? Там тихо и тепло, и никто не помешает.

Человек в серой бейсболке покачал головой:

— Нет. В машине мы говорить не будем.

— Ну что ж, в метро так в метро.

Они спустились в метро и продолжили беседу, стоя у колонны на платформе. «Все-таки не на улице», — утешал себя Турецкий, поглядывая на проходящих мимо людей, которым еще предстояло выйти в уличный холод, в ветер, под колючий снег.

Человек в серой бейсболке был кряжист и широкоплеч. Лицо у него тоже было широким: широкие татарские скулы, толстые губы, широко поставленные черные глаза, а между ними — плоский боксерский нос «внашлепку».

— Как мне вас называть? — спросил Александр Борисович.

— Никак, — ответил человек. — Постойте секунду спокойно.

Турецкий не успел спросить, что означает эта фраза, а короткие, сильные руки агента уже уверенно обыскали его — как сказали бы Ильф и Петров, со стороны это было похоже на дружеские объятия и похлопывания.

— Ну что? — иронично поинтересовался Турецкий. — Убедились, что я чист?

Агент кивнул:

— Да. Теперь спрашивайте — я отвечу. У вас есть пять минут.

— Черт, — выругался Турецкий. — И что это все вокруг повадились давать мне по пять минут на беседу? Я что, похож на школьника, сдающего экзамен?

— Вы сами тянете время, — с упреком сказал агент.

— Ладно. Хорошо. Я задам вам вопрос. Юрий Отаров и Роман Петров — эти люди как-то связаны с вашим ведомством?

— Да, — ответил агент и замолчал, вопросительно глядя на Турецкого.

Александр Борисович сделал над собой огромное усилие, чтобы не рассердиться.

— Как связаны? — спокойно спросил он.

— Они — наши агенты. Агенты влияния.

— На добровольных началах?

Агент покачал головой:

— Нет. Им пришлось с нами сотрудничать. Точнее говоря, мы их заставили.

— Как давно это произошло?

— Несколько лет назад.

— Какова суть их работы?

— Работают их деньги и их связи.

Раздался грохот приближающегося поезда, и Турецкому пришлось наклониться к уху агента, чтобы тот услышал следующий вопрос:

— И в Литве?

— Да, — кивнул агент. — Подождите, пока пройдет поезд.

Переждав поезд, Турецкий продолжил «допрос» (а на что еще это было похоже?).

— Какое у них задание? — спросил он.

Агент ответил — холодно и спокойно:

— Привести к победе на президентских выборах человека, на которого мы укажем. Они с этим заданием справились.

— А что теперь?

— Они продолжают работу, — ответил агент. Он глянул на Турецкого из-под козырька бейсболки и вдруг сказал: — Вы ведь знаете, что лучшая экспансия — денежная. Империю мы потеряли, но наши деньги могут сделать больше, чем бомбы и военные базы.

— Вы хотели влиять на политику Литвы?

— Да. Определенные финансово-экономические группы России заинтересованы в своем присутствии на рынке Литвы.

— И не только на рынке, как выяснилось, — заметил Турецкий.

Лицо агента осталось непроницаемым.

— Мы вынуждены были пойти на политическое вмешательство, — спокойно сказал он. — Если бы это не сделали мы, то это сделали бы американцы. Постсоветское пространство — это арена войны за «новую колонизацию». С позиций войны наша экспансия вполне оправдана. Мы не можем позволить себе быть слабыми. Ситуация в современном, заново конструируемом, мире такова, что, если мы покажем слабость, нас просто сомнут.

Турецкий поморщился — он не любил «околоимперских» разговоров, считая их бессмысленными, — и сказал:

— Вернемся на грешную землю. Отаров и Петров принимают самостоятельные решения, или же их действия целиком определяются вашими указаниями?

— Они обязаны выполнить указания, — ответил агент. — За рамками своих обязанностей они вольны делать все, что пожелают. Но лишь в том случае, если это не вредит нашим интересам.

— А вам не кажется, что их нынешняя деятельность уже навредила вашим интересам?

Агент несколько секунд молчал, затем ответил:

— Мы оперируем фактами, а не домыслами. Нет ничего удивительного в том, что департамент госбезопасности Литвы хочет вытеснить наших агентов со сцены. Литовские спецслужбы поют с чужого голоса. Но так будет не всегда. Как говорят хирурги, это реакция отторжения, и со временем мы ее преодолеем.

— А вы оптимист, — с усмешкой заметил Турецкий.

— Я — реалист, — возразил агент. Он поднял руку и посмотрел на часы. — Мне пора. Мне кажется, я честно ответил на все ваши вопросы.

— Почему вы пошли на контакт с нами? — спросил Турецкий.

И тут агент улыбнулся — впервые за все время беседы.

— Потому что я люблю ясность во всем, — ответил он. — То, что я вам сказал, вы и без меня узнали бы. Вы об этом догадывались, а я всего лишь подтвердил ваши догадки. Все, что вам теперь остается, это делать свою работу. Возможно, результаты этой работы принесут пользу и нам. — Он протянул Турецкому руку. — До свидания.

Александр Борисович пожал протянутую руку, после чего человек в серой бейсболке повернулся и пошел к выходу из метро быстрой, упругой походкой, как человек, знающий, куда и зачем он идет и какой дорогой ему лучше и быстрее добраться до заветной цели.

2

Юрия Георгиевича Отарова мучила бессонница. Это случалось с ним довольно часто. Примерно в полночь Отарова, как и всех нормальных людей, начинал одолевать сон. Однако стоило ему лечь в постель, как сонливость тут же проходила. В голову лезли всякие мысли, кажущиеся важными в этот полночный час (утром, вспоминая все эти мысли, Отаров лишь усмехался, такими чепуховыми и бессмысленными они ему казались). Отаров начинал покашливать, вздыхать, переворачиваться с боку на бок, скрипя пружинами матраса.

Слава богу, на Регину эта абсолютно не действовало. Едва коснувшись головой подушки, она проваливалась в сон, как в черный омут, и всплывала на поверхность реальности только с писком будильника (в будние дни) или с первыми лучами солнца (в выходные, которые случались у нее чрезвычайно редко).

Снотворным Юрий Георгиевич не пользовался принципиально, не желая «загаживать собственный мозг». А что касается кипяченого молока, травяных настоев, ножных ванн и прочих народных средств от бессонницы — то все эти средства были Отарову как слону дробина. Они ему не помогали. Никогда.

Вот и в эту ночь Юрию Георгиевичу никак не удавалось уснуть.

Часов до двух ночи он ворочался в постели, пытаясь выбросить из головы все чепуховые мысли, порожденные дневными проблемами и переживаниями. Потом, поняв, что сна по-прежнему «ни в одном глазу», Отаров поднялся с широкой кровати, накинул халат и пошел в гостиную, устало шаркая тапочками.

В гостиной от открыл стеклянную дверцу бара и взял с полки бутылку «Камю» и стакан. Усевшись в мягкое кресло, Отаров открыл бутылку и наполнил стакан на треть. Это все, что он себе позволял по ночам — треть стакана и ни каплей больше. Так сказать, в качестве «естественного» снотворного. Юрий Георгиевич заботился о своем здоровье и поэтому крайне редко позволял себе напиваться.

Умеренности в питье способствовала и одна неприятная особенность организма Отарова — напившись, он терял свое пресловутое хладнокровие и приходил в буйство, круша и ломая все, что попадалось на глаза. Во время одного из таких приступов гнева он и толкнул Регину, о чем сейчас не мог вспомнить без чувства неловкости, которое было у него эквивалентом стыда.

Откинувшись на спинку кресла и забросив босые ноги на низкий журнальный столик, Юрий Георгиевич отхлебнул из стакана коньяк, проглотил его и, почувствовав, как теплая волна пробежала по пищеводу, закрыл глаза, надеясь, что алкоголь, всосанный стенками желудка и попавший в кровь, начнет усыпляюще действовать на его усталый мозг.

Но этого не происходило.

Минувшим вечером Юрий Георгиевич встретился с Романом Петровым. Разговор двух бизнесменов был немногословным и жестким, как всякий деловой разговор. Вот только обсуждали они вещи, далекие от товарно-денежных отношений. Речь шла о проблемах, возникших в связи с делом о «русской мафии», которое раздували литовские спецслужбы, о президенте Василяускасе, который, вместо того чтобы занять активную позицию и приструнить непокорных, занял выжидательно-пассивную позицию.

— Этот болван совершенно неприспособлен к менеджерской работе, — сокрушался Петров. — Он даже под чужую дудку плясать не умеет. Он вообще ни хрена не умеет.

— Никто не думал, что придется воевать, — заметил Отаров. — Для роли, которую мы ему подготовили, Василяускас подходил больше всего.

Если бы кто-то слышал беседу бизнесменов со стороны, он бы, наверно, принял их за каких-то таинственных, всемогущих существ, вроде греческих богов, решающих, кому царствовать, кому жить, а кому умирать и что вообще делать с грешными людишками, которые забыли собственное место.

Поговорив о президенте и департаменте госбезопасности Литвы, который ставил бизнесменам палки в колеса, Отаров и Петров заговорили о Лапшисе. Это была еще одна мелкая, досадная неприятность, которую необходимо было ликвидировать, пока она не переросла в неприятность большую. Юрий Георгиевич изложил Петрову план Регины. Петров — после некоторого размышления — его одобрил. Таким образом, судьба Казиса Лапшиса была решена.

Из спальни послышался шорох. Отаров открыл глаза и напряг слух. Ничего. Наверно, Регина заворочалась во сне.

Регина! Это было единственное, о чем Юрию Георгиевичу приятно было думать. За долгую жизнь у Отарова было множество женщин: пожалуй, не меньше сотни, а то и больше. Но ни одна из них не запала Отарову в душу так глубоко, как Регина. Ни одна из них не смогла привязать его к себе. А Регина смогла; и это при том, что она совершенно не пыталась «привязывать» Юрия Георгиевича, а наоборот — всячески подчеркивала его и свою независимость. Она никогда ни на что не претендовала, принимая как данность, что отношения у них с Отаровым чисто деловые.

Однако в глубине души Юрий Георгиевич знал, чувствовал, что он тоже не безразличен Регине — и деньги тут ни при чем. Ну или почти ни при чем.

Однажды она ему сказала:

— Дорогой, мы не знаем, что с нами будет дальше. Поэтому не стоит ничего загадывать. Жить можно только одним мгновением, только сегодняшним днем. Проснулся утром, увидел солнце — радуйся, что жив.

— У тебя слишком экстремальный взгляд на жизнь, — заметил ей тогда Отаров.

А она погладила его по волосам своей гибкой, мягкой ладонью и сказала:

— Мы с тобой сами выбрали этот путь. За все приходится платить.

Отаров не стал с ней спорить, хотя был в корне не согласен. Бизнесмен, не просчитывающий свою жизнь на долгие годы вперед, никогда не добьется успеха. Но Регина не была бизнесменом, она была женщиной, красивой, соблазнительной и опасной. Сам Отаров считал, что Регина попросту любит риск, любит его больше, чем другие люди любят деньги. Она любит манипулировать людьми, сталкивать их друг с другом лбами, это приносит ей удовольствие, как самому Отарову приносит удовольствие удваивать свои активы, заставлять свои деньги «крутиться», работать и устранять препятствия, которые возникают на пути у его «работающих денег».

Регина… Иногда в голову Отарову приходили мысли и образы, связанные с семейной жизнью: дом с камином, дети, бегающие по дому, красивая, любящая и заботливая жена. Эти мысли настраивали Юрия Георгиевича на лирический лад, хотелось бросить все, взять Регину и уехать с ней куда-нибудь на Средиземноморское побережье, в уютный особняк с видом на море и яхты.

Но тут вдруг возникала очередная проблема, которую нужно было решить, и мысли о семье и детях уходили куда-то на самые задворки сознания, уступая место другим, более насущным вещам.

Вот и сейчас мысли о Регине постепенно покинули его многодумную голову. Он стал размышлять о другом. Хозяин ли он или слуга? Король или обыкновенный ремесленник на службе у короля? Он может позволить себе все, о чем простые смертные могут только мечтать. Дорогие машины, великолепные яхты, самые красивые женщины земли — все это к его услугам. Он вертит жизнями сотен и тысяч людей. Но означает ли это, что он хозяин? Ведь есть и над ним сила, отнюдь не божеская, которая может свинтить его с поверхности земли, как изношенный шуруп, и заменить на другой. Те, перед кем он обязан регулярно отчитываться, которые указывают ему, что делать, а чего не делать.

Конечно, они не вмешиваются в личную жизнь Отарова, позволяют ему вести бизнес, но все это лишь до тех пор, пока он им полезен. А что будет, если он перестанет приносить пользу? Что будет, если кто-то там, наверху, посчитает, что он «достаточно наворовал» (они любят так выражаться) и пора поделиться «наворованным» с другими? Тогда его просто возьмут за жабры и выбросят на берег, как обыкновенную мелкую рыбешку. А потом выпотрошат, положат на сковородку, изжарят и съедят. И ведь даже не поперхнутся. А уже на следующий день о нем забудут, потому что в сети попадется другая мелкая рыбешка, которая обещает быть гораздо вкуснее предыдущей.

От этих мыслей Отарову стало тошно.

Он открыл глаза, взял бутылку и снова наполнил свой стакан. Поднял стакан с коньяком перед собой и посмотрел сквозь него на окно, освещенное светом уличных фонарей.

— Пить или не пить, вот в чем вопрос? — тихо произнес он. Усмехнулся, поднес стакан к губам и опорожнил его тремя большими глотками, обжигая нёбо и гортань.

3

Дашкевич пришел в себя на третий день, в шесть часов утра. Бандит лежал на мягкой постели и с изумлением таращился на склонившегося над ним врача, не понимая, что происходит и где он находится. Но потом окинул взглядом стены и потолок больничной палаты, глянул на капельницу, на проводки, идущие от его тела к какому-то странному аппарату с мигающими лампочками, вздохнул и хрипло прошептал:

— Жив…

Память возвращалась к Дашкевичу постепенно. К вечеру он уже очухался настолько, что вспомнил почти все, вплоть до того момента, когда сунул в замочную скважину ключ. Вспомнив то, что с ним было, а также услышав от врачей о взрыве, Дашкевич сопоставил факты и сообразил, что Отаров решил избавиться не только от него, но и от Юдина, от этого «мерзкого суслика» с черной цыганской мордой.

Потеря руки Дашкевича не слишком огорчила. С рукой или нет, но он жив. К тому же, кроме оторванной руки, никаких особых повреждений на его теле обнаружено не было, так — переломы, ушибы, парочка рваных ран, которые уже заштопали, пока он валялся без сознания. Как говорится, легко отделался. Волновался Дашкевич совсем по-другому поводу. Он боялся, что Отаров отыщет его и в больнице, а отыскав, пришлет человека с пушкой, призванного решить проблему — быстро и радикально.

Во время осмотра Дашкевич попросил врача наклониться и спросил еще не до конца окрепшим голосом:

— Доктор… тот человек… который был со мной… он жив?

Врач виновато улыбнулся и пожал плечами:

— Простите, но я не в курсе. Когда «скорая» приехала на место взрыва, вы были там один. Знаете что… Через полчаса сюда явится следователь из прокуратуры. У него и спросите.

— Следователь?.. — эхом отозвался Дашкевич.

Врач кивнул:

— Да. Он бы приехал и раньше, но мы не хотели вас тревожить. Ваше состояние было не вполне стабильным. Сейчас вам лучше, и мы разрешили ему приехать и задать вам пару вопросов. Кстати, все три дня, пока вы были без сознания, вас охраняла милиция.

— Милиция… — вновь повторил Дашкевич.

— О да! Такое у нас тут нечасто встретишь. Медсестры уверены, что вы важная «шишка»! — Врач улыбнулся и мягко тронул Дашкевича за здоровую руку. — Ладно, отдыхайте. Следователь скоро приедет. Набирайтесь сил для беседы.

Оставшись один, Дашкевич принялся судорожно соображать, что нужно сказать следователю. И надо ли с ним вообще разговаривать? Если Юдин у них, то он уже наверняка раскололся. А значит, следователь знает все и об убийстве Канунниковой, и о его, Дашкевича, участии в этом убийстве.

Это было хреново. На кичу Дашкевичу вовсе не хотелось. С другой стороны, лучше уж сесть на нары, чем подохнуть. Ведь Отаров не оставит его в покое, он любого может из-под земли достать. Что же тогда делать? Может быть, рассказать следователю все как есть? Но тогда Отаров постарается убрать свидетеля, пока дело не дошло до суда.

Дашкевич промучился еще двадцать минут, но так ничего и не решил. А через двадцать минут дверь открылась, и врач ввел в палату высокого мужчину средних лет со строгим, гладко выбритым лицом.

— Не больше пяти минут, — напомнил незнакомцу врач, затем кивнул Дашкевичу, повернулся и вышел, плотно прикрыв за собой дверь.

Мужчина подошел к кровати, на которой лежал Дашкевич, поискал глазами, на что бы сесть, увидел стул, придвинул его и уселся, откинувшись на спинку и забросив ногу на ногу, как какой-нибудь блатарь или деловой. У него и взгляд был, как у настоящего пахана, колючий, жесткий и убийственно спокойный.

— Старший следователь генпрокуратуры Турецкий, — представился незнакомец.

Дашкевич глянул на него из-под полуопущенных век и ничего не сказал.

— Ваша фамилия Дашкевич, — продолжил следователь. — Вы работали на Отарова. Отаров приказал вас убить. Юдин у нас, и он нам все рассказал. Вы будете со мной говорить?

Дашкевич молчал. Тогда следователь сказал:

— Отаров наверняка знает, что вы здесь. Если вы не заговорите, я уйду, но перед этим прикажу снять охрану. А если я сниму охрану, то вы вряд ли доживете до утра. — Он выждал секунду и спросил: — Мне уйти?

Дашкевич и на этот раз ничего не сказал. Тогда следователь встал со стула, повернулся и направился к двери.

— Постойте… — хрипло проговорил Дашкевич. — Подождите…

Следователь остановился и обернулся.

— Я это… — пролепетал Дашкевич. — Я буду говорить…

Он чувствовал себя разбитым и уставшим. Ему вдруг стало на все наплевать. На все, кроме собственной жизни. Пусть нары, пусть зона, но, если есть хоть один шанс выжить, его надо использовать.

Следователь вернулся и снова сел на стул.

— Я вас слушаю, — спокойно сказал он.

— Вы это… — Дашкевич говорил с усилием, в горле у него першило, и каждое слово резало по гландам, как бритва. — Вы спрашивайте… Я отвечу.

Следователь удовлетворенно кивнул.

— Начну с самого начала, — сказал он. Затем впился в лицо Дашкевича своими холодными глазами-буравчиками и грубо спросил: — Это вы убили Канунникову и ее мужа?

— Я не… — начал было Дашкевич, но сделал над собой усилие и сказал: — Да, я. Я это… Я был должен, понимаете?.. Он меня заставил.

— Кто вас заставил? — спросил следователь, не отводя взгляда от лица бандита.

— Отаров, — сказал Дашкевич. — Он приказал мне замочить эту су… то есть эту женщину.

— Кто был с вами в то утро?

— В то утро?.. Э-э… — Дашкевич наморщил лоб. — Халимон был. И еще этот… как его… Юдин. Юдин открыл нам хазу, и мы с Халимоном вошли.

— В Канунникову стреляли вы?

Дашкевич помолчал, потом разлепил опухшие губы и сказал:

— Стрелял. И в нее, и в мужа. Отаров заставил, и я стрелял.

— Приказ об убийстве отдавал лично Отаров?

— Да. Он отдавал… Лично.

Следователь кивнул и уточнил:

— То есть именно Отаров приказал вам с Халимоном убить Канунникову?

— Ну да. Он приказал, мы замочили… — Дашкевич раздраженно поморщился. — Че непонятно, а? Я мочил… Юдин стоял на стреме. Халимон… Халимон на всякий случай… для подстраховки…

Скрипнула дверь, и в дверном проеме показалась голова врача. Врач сказал:

— Александр Борисович, пора.

— Да-да, — кивнул следователь. — Уже ухожу. — Затем повернулся к Дашкевичу и сказал: — Я оставлю охрану. Насчет Отарова не волнуйтесь, мы его арестуем. В ближайшее время я к вам наведаюсь, и вы расскажете мне все подробно.

Следователь встал со стула и, не прощаясь, вышел из палаты. Как только дверь палаты закрылась, Дашкевич опустил отяжелевшие веки. Разговор со следователем страшно утомил его. Постепенно накатившая усталость стала проникать в каждую клетку его мозга, голова стала тяжелой и ватной, а перед глазами, прямо под зажмуренными веками, поплыли желтые круги. Дашкевич зевнул, больно хрустнув челюстями, и стал смотреть на эти круги и уже через несколько секунд погрузился в тяжелый, тревожный сон.

4

Несколько мгновений изображение колебалось, словно по экрану монитора ходили невидимые волны, затем картинка стала отчетливой, и Турецкий вновь увидел перед собой красное, одутловатое лицо пожилого, седеющего человека с выпученными, как у рыбы, глазами. Это был генеральный комиссар литовской полиции Аурэлиос Климас.

— Ну что, картинка появилась? — спросил комиссар по-русски, но с легким литовским акцентом.

Картинка на мониторе, движущаяся легкими рывками и то и дело дробящаяся на мозаичные цветные блоки (огрехи цифровой связи), слегка отставала от слов, поэтому губы комиссара шевелились не в такт его словам.

— Да, теперь нормально. Я вас вижу, — сказал Турецкий.

— Я вас тоже, — отозвался генеральный комиссар. — Так на чем я остановился?.. Ах да. Я сказал, что мне… вернее, моим людям удалось зафиксировать беседы советников президента и спонсоров его предвыборной кампании с представителями криминального мира Литвы. В этих беседах имена Петрова и Отарова упоминались чаще, чем какие-либо другие. Я уверен, что Отаров и Петров… как это у вас говорится… верховодят нашими доморощенными бандитами. Они действуют с ними в прочной спайке.

— Да-да, я понял, — кивнул Турецкий. — В начале нашего разговора вы намекнули, что Отаров и Петров связаны с крупнейшими российскими корпорациями. Расскажите об этом подробнее.

Комиссар уставился на Турецкого своими большими, блеклыми, выкаченными глазами, потом поднял руку и задумчиво почесал толстым пальцем переносицу.

— Простите мне мою прямоту, но у меня нет времени ходить вокруг да около, — добавил Турецкий.

— Что ж… — проговорил Климас. — Такая информация у нас и в самом деле имеется. Мы уже подготовили аналитический материал, в котором доказывается, что предвыборную кампанию Юргеса Василяускаса через Романа Петрова и Юрия Отарова финансировали крупнейшие российские энергетические компании. Среди тайных спонсоров нашего президента я бы назвал такие компании, как ЛУКОЙЛ и РАО «ЕЭС России». Сразу замечу, что эта информация не имеет прочных доказательств. Я бы назвал ее версией, которая имеет прочные основания.

Климас на секунду замялся и продолжил чуть смущенным голосом:

— Раз уж мы решили быть друг с другом предельно откровенными… У нас есть предположение, что Отаров и Петров связаны с российскими спецслужбами.

— Да что вы? — притворно удивился Турецкий. — Разве такое возможно?

Комиссар пожал плечами:

— А почему бы и нет? В американской жизни подобное событие бывало. К примеру, убийство Кеннеди. Со дня убийства Кеннеди прошло уже сорок лет, и сейчас многие журналисты говорят о том, что его убила мафия. А организовали убийство нефтяной техасский миллиардер Хант, глава ФБР Гувер и будущий президент Америки Джонсон. Как видите, убийство Кеннеди было политическим заказом, но осуществила его именно мафия. Нечто похожее происходит сейчас и у нас в стране. Мафия в лице Отарова и Петрова осуществляет политический заказ, а руководят ими российские спецслужбы.

— Смелая версия, — заметил Турецкий.

— Правдоподобная, — поправил его Климас. — Чтобы не засветиться и не попасть впросак, спецслужбы толкают впереди себя «троянского коня» в виде мафиозных группировок. Эти люди дестабилизируют обстановку в стране и тем самым оказывают содействие в достижении целей, необходимых спецслужбам.

— Каких целей? — осведомился Турецкий.

Комиссар нахмурился.

— Это уже другой вопрос, — пробурчал он. — Но я уверен, что установку дают политические власти на самом верху вашего государства.

Комиссар повернулся и сказал кому-то несколько слов на литовском языке. Затем снова посмотрел на Турецкого и сказал:

— Мне пора. Если вы действительно хотите поймать Отарова, прилетайте в Литву. Я обещаю оказать вам всемерную поддержку. Мой телефон вы знаете. Если что — звоните. До свидания.

Александр Борисович не успел попрощаться, а лицо Климаса уже исчезло с экрана монитора. Турецкий откинулся на спинку стула, не спеша достал сигарету, закурил, выпустил густое облако дыма, посмотрел на свое отражение в угасшем мониторе и сказал:

— Что ж… Значит, в Литву.

Он придвинул к себе телефон и набрал номер Вячеслава Ивановича Грязнова.

5

В Вильнюсе было ненамного теплее, чем в Москве. За три дня, прошедшие после прилета, Александр Борисович и Вячеслав Иванович успели переговорить не только с генеральным комиссаром, но и еще примерно с дюжиной чиновников из прокуратуры и департамента госбезопасности Литвы. Не сказать, чтобы их встречали везде ласково. Но гнать не гнали и на сотрудничество шли. Да и как было не пойти, если Турецкий прибыл в Вильнюс с целой папкой официальных документов.

Несмотря не кропотливую работу, найти Отарова не удавалось. Его деловой партнер, Роман Романович Петров, от правоохранительных органов не прятался, но встретиться с Турецким отказался, сославшись на занятость.

— И вообще, — сказал он Александру Борисовичу по телефону, — я не верю в виновность Отарова. А значит, и сказать мне по этому поводу нечего.

— Но вы должны знать, где он находится, — мягко заметил Турецкий. — Организуйте нам встречу. Ну не украду же я его, в самом деле.

— Как знать, как знать… — Петров на секунду задумался, а затем сказал: — Знаете что, господин следователь, Отаров — мой деловой партнер. А найти надежного делового партнера в наше время сложнее, чем друга или жену. Поэтому я не стану вам помогать. Нужен вам Отаров — ищите его сами. Понадоблюсь я — приходите, только не забудьте прихватить с собой ордер. В противном случае я не стану с вами разговаривать. Все, разговор окончен.

И Петров положил трубку.

Таким образом, три дня в Литве не принесли ощутимого результата. Пока Турецкий ходил по инстанциям, Вячеслав Иванович Грязнов съездил в Каунас. Каунасские полицейские, будучи настроены по отношению к русскому коллеге более миролюбиво, чем вильнюсские чиновники, подтвердили версию о связи Петрова и Отарова с местным криминалитетом. Они назвали Грязнову кое-какие имена, а также поделились своими догадками насчет участия Петрова и Отарова в местных мафиозных разборках.

На исходе четвертого дня в номере Турецкого зазвонил телефон. Это был Меркулов.

— Саня, привет! Я тебя не разбудил?

— Да какое там, — устало отозвался Турецкий.

— Ну и хорошо. Слушай, через десять минут тебе позвонит один человек… Ты с ним встречался… В метро, помнишь?

— Я со многими встречался, — ворчливо ответил Турецкий. — Кого ты имеешь в виду?

— Я имею в виду человека, имя которого назвать тебе не могу, поскольку сам его не знаю.

— А, вон ты о чем, — сообразил наконец Турецкий. — Извини, я тут совсем очумел. Бегаю из учреждения в учреждение, как волк: речь вокруг чужая, лица мелькают, как в калейдоскопе. Голова идет кругом, ей-богу. Так что там твой человек? Чего ради он собрался мне звонить?

— Он узнал, что ты сейчас в Литве, и хочет о чем-то тебя попросить.

— Попросить? Меня? — Турецкий хмыкнул. — Интересное кино. Ладно, нехай звонит. Мы люди не гордые, поможем. Не знаешь, чего ему надо?

— Нет, — ответил Меркулов. И ехидно добавил: — У вас ведь с ним свои секреты. Кстати, после разговора с ним перезвонишь мне и обо всем доложишь.

— Вот так прямо перезвонить? — с не меньшим ехидством ответил Турецкий. — А ты знаешь, что любопытство сгубило кошку?

— Не умничай, — отозвался Меркулов. — Я все-таки твой начальник.

— Ладно, начальник. Сделаю.

— Не «ладно», а так точно. Распустил я вас, блин…

— Пока, — сказал Турецкий и положил трубку на рычаг.

Он и в самом деле чувствовал себя измотанным. Беготня по «присутственным местам» и встречи с незнакомыми людьми, иностранцами, которым на тебя, по большому счету, плевать и которые совершенно не обязаны с тобой сотрудничать, давались Турецкому нелегко. Уже два дня ему не удавалось как следует выспаться, и голова просто раскалывалась.

Поговорив с Меркуловым, Александр Борисович достал из кармана пузырек с аспирином, вытряхнул на ладонь две таблетки и закинул их в рот. Запив таблетки остатками остывшего чая, он откинулся на спинку кресла, закрыл глаза и стал ждать.

Телефон зазвонил минут через пятнадцать. Александр Борисович успел задремать. Услышав звонок, он вздрогнул и открыл глаза. Пока Турецкий дремал, головная боль почти прошла, но едва он проснулся, как в висках у него снова заныло.

Морщась от боли, Александр Борисович снял трубку и поднес ее к уху:

— Турецкий слушает.

— Александр Борисович, здравствуйте, — услыхал он негромкий, хрипловатый голос «агента в серой бейсболке».

— Здравствуйте, — ответил Турецкий сонным, недовольным голосом. — Мне передали, что вы хотите о чем-то меня попросить. Я готов поговорить. Только, пожалуйста, выражайтесь коротко и ясно, без этих ваших конспиративных витиеватостей.

— Хорошо, — ответил агент. Секунду помолчал и деликатно осведомился: — Вы плохо себя чувствуете?

— А что, это так заметно?

— Да. У вас очень усталый и грубый голос. Голос человека, которому хочется поскорее закончить разговор и забраться в постель. А час между тем еще не поздний. Вот я и решил, что вы плохо себя чувствуете.

— Гениально, мистер Холмс! Ну а теперь, поскольку с предисловием покончено, давайте перейдем к делу. Вы не против?

— Разумеется, нет. Дело вот в чем. В Вильнюсе, недалеко от того места, где вы сейчас находитесь, живет один человек. Он некоторым образом связан с нами…

— Работает на вас, что ли? — грубо перебил Турецкий.

— Да.

— Ну дак так и говорите, черт бы вас побрал! Я же просил — без витиеватостей.

— Хорошо. Извините. Так вот, этот человек работает на нас. Несмотря на внешнюю холодность, он человек довольно эмоциональный, что отчасти проявляется в его противоречивых донесениях. Тем не менее он прекрасно знаком с обстановкой.

— С какой обстановкой? У меня в номере тоже обстановка, и я с ней знаком гораздо лучше, чем любой агент.

«Агент в серой бейсболке» помолчал, потом сказал:

— Я оценил вашу шутку. И все-таки я настоятельно рекомендую вам поговорить с нашим человеком. Возможно, он даст вам ценную информацию. У вас сотовый телефон при себе?

— Да.

— Я попрошу его позвонить вам на сотовый, и вы договоритесь о встрече. Идет?

— Идет, идет, — проворчал Турецкий. Он невесело усмехнулся. — В последнее время меня преследуют две нелепости. Первая — все дают мне на разговор пять минут, и ни минутой больше. Вторая — люди звонят мне лишь затем, чтобы предупредить, что через пять минут мне перезвонит кто-то другой. Какой-то театр абсурда!

— А жизнь вообще абсурдна, — заметил агент. — Вы замечали, чем она обычно заканчивается?

С этой избитой цитатой Турецкий был знаком, поэтому пропустил ее мимо ушей.

— Вы все сказали? — не церемонясь, спросил он.

— Да.

— В таком случае — всего хорошего.

Турецкий положил трубку.

В висках по-прежнему стучало. Самое время было поспать, но нужно было ждать звонка от таинственного литовского агента, поэтому Турецкий сходил в ванную, открыл кран и сунул голову под холодную воду.

Это помогло, но не сильно.

Тем не менее сонливость прошла. Турецкий повертел в пальцах флакончик с аспирином, размышляя, не принять ли еще одну таблетку, но решил не злоупотреблять.

Когда Александр Борисович вышел из ванной, сотовый телефон, лежащий на тумбочке, уже вовсю пиликал. Турецкий не спеша поднес «трубу» к уху.

— Турецкий у телефона, — по бюрократически представился он.

— Здравствуйте, Александр Борисович. Меня зовут Казис Лапшис, — услышал он негромкий, спокойный голос; причем голос этот, несмотря на литовское имя его обладателя, говорил по-русски без всякого акцента.

— Здравствуйте, господин Лапшис. Слушаю вас самым внимательным образом.

— Александр Борисович, мне так же, как и вам, не нравится то, что Отаров и Петров делают в Литве. К сожалению, мои донесения не находят поддержки в Москве. Но для меня совершенно очевидно, что господа бизнесмены заигрались. Они превысили свои полномочия, и, если их срочно не убрать из Литвы, они наделают много бед.

— Ходят слухи, что это ваши начальники послали их в Литву, — с иронией сказал Турецкий.

— Не имеет значения, кто их послал. Имеет значение только то, что они тут делают. Те, кто их послали, их начальники, находятся далеко. И эти начальники не отдают себе отчета в том, какого джинна они выпустили из бутылки.

— А вы, значит, отдаете?

— Я живу в Вильнюсе, и у меня есть глаза, уши и то, что обычно называют здравым смыслом.

— Так чего же вы хотите от меня?

— У нас с вами общая цель — остановить Отарова и Петрова. Разумеется, они действуют не в одиночку, но остальные — лишь овцы. А эти двое — пастухи. Они пауки, которые оплели паутиной Россию и Литву. Убей пауков, и со временем паутина рассыплется сама собой.

— Красиво сказано, — похвалил Турецкий. — Значит, вы хотите помочь мне прижать к стенке этих двух негодяев. Правильно я вас понял?

— Абсолютно.

— И в чем выражается ваша помощь?

— Я собрал довольно обширный материал. У меня есть неопровержимые доказательства того, что Петров и Отаров связаны с каунасской и русской мафиями. Этих доказательств хватит, чтобы посадить Петрова лет на десять. Здесь, в Литве, у него надежное прикрытие. Вы понимаете, о ком я говорю?

— Понимаю.

— Но если его переправить в Россию… Не думаю, что российская Генпрокуратура будет лояльна к человеку, который помогает террористам.

— Тут вы попали в самую точку. А как насчет Отарова?

— Это слишком скользкий тип. Но если вы возьмете Петрова и если развяжете ему язык…

Лапшис сделал выразительную паузу. И тогда Турецкий спросил:

— Где и когда я могу получить от вас материалы — те, о которых вы сказали?

— М-м… На сегодня у меня запланирована еще одна встреча…

— Отмените ее, — сказал Турецкий.

— Не могу. Это очень важная встреча. К тому же вполне возможно, что после этой встречи у меня будут новые улики против Петрова и Отарова.

— Ну тогда приезжайте ко мне в отель сразу после встречи. Я живу в…

— Я знаю, где вы живете, — сказал Лапшис.

— Ну и отлично. Во сколько вас ждать?

— Не знаю. Через час, через два… Во сколько вы ложитесь спать?

— Пока не посмотрю на ваши «материалы», не лягу.

— Хорошо, — одобрил Лапшис. — В таком случае, я оставляю за собой право подъехать в любое время. До встречи.

— До встречи.

Лапшис дал отбой.

6

За день до разговора с Турецким Казис Лапшис получил от судьбы неожиданный подарок. В его кабинете зазвонил телефон, и, когда он взял трубку, нежный и глубокий женский голос произнес:

— Это Регина Смайлите, если помните такую.

От волнения у Лапшиса разом вспотела ладонь, в которой он держал трубку. Эта женщина всегда действовала на него подобным образом. Когда Лапшис видел ее перед собой, он испытывал чувство, близкое к тихому помешательству. В его голове не укладывалось, как, каким образом в одном существе соединились столь разные стихии — ангельская красота, от которой у всех мужчин перехватывало дыхание, и черная, дьявольская душа.

Лапшис мучился над разгадкой этой тайны и в глубине души всегда подозревал, что Регина Смайлите вовсе не такая стерва, какой хочет казаться и какой себя воображает. Это просто какая-то дьявольская ошибка, просчет в планах Творца. Достаточно Регине понять, узнать или просто догадаться, какая она на самом деле, и она тут же изменится. А вместе с этим изменится и ее отношение к людям.

Находясь вдали от Регины, Лапшис вполне сознавал инфантильность таких рассуждений и корил себя за них, но стоило Регине появиться на его горизонте, как мысли об «ошибке в планах Творца» (вполне устранимых, если хорошенько постараться) снова заполняли его голову. Он ничего не мог с собой поделать.

— Эй, вы еще там? — весело спросила Регина.

— Д-да, — выдавил из себя Лапшис. — Да-да, я здесь. Извините, я немного нездоров.

— Вот как? Что с вами?

— Ничего. Небольшая простуда. И потом, я не ожидал вас услышать. Мы ведь с вами не виделись… больше года, да?

— Да, что-то около того, — ответила Регина все тем же веселым голосом. — Но я рада, что вы все еще меня помните. Год назад мы с вами вроде бы не особо ладили.

— Было дело, — подтвердил Лапшис.

— Что, если мы изменим традиции и встретимся?

Лапшис чуть не выронил трубку от удивления. Да уж, эта женщина никогда не любила околичностей и всегда брала быка за рога.

— Я не совсем понимаю… Вы что, и в самом деле хотите со мной встретиться?

— А разве я неясно выразилась? Да, я хочу с вами встретиться. У меня есть к вам разговор, Казис. Не буду обсуждать по телефону, но… Черт, ладно, скажу. Дело касается одного нашего общего знакомого. Того, по отношению к которому вы испытываете такую стойкую антипатию. Вернее, даже… двух знакомых.

— Гм… Я не совсем вас понимаю. А каков будет характер нашей встречи? Что мы будем обсуждать?

Регина вздохнула и весело сказала:

— Боже мой, какие же вы, мужчины, глупые. Вы ведь всегда подозревали, что я не такая плохая, какой хочу казаться, правда? Вот и считайте, что вы оказались правы.

— Постойте… А откуда вы… — Лапшис поднял руку и потер потный лоб. — Разве я вам когда-нибудь об этом говорил?

— А разве о таких вещах обязательно нужно говорить? — ответила Регина вопросом на вопрос. — Вы когда-нибудь слыхали о женской интуиции?

— Что ж, вполне может быть, — рассудил Лапшис, все еще потирая лоб. — Вот уж никогда не думал, что у меня все написано на лице. Для человека моей профессии это настоящая катастрофа.

— А, перестаньте! На ваше счастье, не все люди так проницательны, как я. Ну и как? Мы можем с вами встретиться? Кстати, у меня есть для вас не только «устное сообщение», но и кое-какие документы. Вам они понравятся, поскольку помогут осуществить вашу давнишнюю мечту.

— Какую именно?

— Помните, год назад вы мне говорили, что почувствуете себя комфортно, только когда очистите вашу «контору» от всякой швали? Вот об этой мечте я и говорю. Итак, мы встретимся?

Лапшис раздумчиво посмотрел на свое отражение в оконном стекле, словно спрашивал у него разрешения или совета, но, поскольку отражение молчало, он сказал:

— Хорошо. Я согласен. Где и когда?

— Завтра вечером, — ответила Регина. — Приезжайте ко мне домой. Вы ведь знаете, где я живу?

— Знаю.

— Ну вот и приезжайте. Скажем, часов в десять? Это для вас не слишком поздно?

— Нет. Я как раз освобожусь от дел.

— В таком случае, договорились. Ну до встречи.

И она положила трубку.

Лапшис устало опустился на диван. Последние дни принесли ему много сюрпризов. Но такого он никак не ожидал. Что это все означало? Неужели Регина была искренна и в самом деле хотела помочь ему в борьбе против Отарова и Петрова. Но ведь Регина и Отаров — любовники! Или… уже нет?

И тут Лапшис вспомнил о том, что услышал несколько дней назад. До него дошли слухи (источников у Лапшиса было предостаточно), что Регина и Отаров устроили сцену в одном из лучших ресторанов Вильнюса. Якобы Отаров ее даже ударил, и Регина покинула ресторан в слезах. Лапшис и раньше слышал о том, что Отаров, выпив лишнего, становится неуправляемым. Слышал он и о том, что Отаров знает об этой своей особенности, а потому всегда соблюдает меру. Что же случилось на этот раз? У старого волка сдали нервы? Его легко можно понять. На Отарова завели дело в Москве — об этом Лапшис тоже знал из своих источников, а теперь вроде бы московские менты пытаются выкурить его из Литвы. А он от них бегает, как какой-нибудь мальчишка. Тут поневоле запьешь.

С другой стороны, и Регина не была похожа на женщину, которая легко сносит оскорбления и унижения. Лапшис по собственному опыту знал, насколько мстительной бывает эта женщина. Значит, она решила отомстить Отарову?

Н-да… Задачка была не из легких. Поразмыслив еще минут пять, Лапшис твердо решил — на встречу он поедет. Одному Богу известно, что у Регины на уме, поэтому следует быть осторожным. И все же в глубине души он, как всегда, надеялся, что Регина одумалась и решила наконец употребить свой ум и все свои способности, которых у нее было гораздо больше, чем у многих других, на благие дела.

7

И вот прошел день. Переговорив по телефону с Турецким, Лапшис начал собираться на встречу с Региной. Он быстро принял душ и побрился. Затем надел чистое белье. (Как знать, чем может закончиться эта встреча? Последние два года Лапшис часто думал о Регине Смайлите по ночам, и мысли эти не всегда бывали невинными.) После этого он надел белоснежную рубашку, свой любимый галстук, купленный в Лондоне за триста долларов, и свой лучший костюм от «Армани», купленный на последней рождественской распродаже.

В карман пиджака Лапшис положил маленький шестизарядный «вальтер». Пятнадцатизарядный австрийский «глок» (подарок директора ДГБ «за отлично проведенную операцию») он положил в карман своего неизменного серого пальто.

Теперь можно было идти.

Адрес Регины он знал назубок. Не раз в своих ночных мечтах он представлял себе, как подъезжает к этому дому, как поднимается по ступенькам, как входит в квартиру… Однажды он уже был в этой квартире, давно, полтора года назад. Но тогда он шел в эту квартиру на встречу с Романом Петровым, шел глубокой ночью, загримированный до неузнаваемости. И тогда дверь ему открыла Регина, она была одета в простой деловой костюм, а лицо ее — это прекрасное ангельское лицо — было сосредоточенным и нахмуренным.

В ту встречу она почти не говорила, а только слушала и записывала что-то в маленький блокнотик. Интересно, что будет сейчас?

— Приехали! — вывел его из задумчивости таксист.

Лапшис расплатился с таксистом и отпустил машину. Сам он не любил сидеть за рулем и почти не ездил на своем стареньком «саабе», который три года тихо ржавел в гараже.

Снега на улице не было, погода стояла плюсовая, однако дул северный ветер, и Лапшис поднял ворот пальто. На какое-то мгновение ему показалось, что от ближайшего угла отшатнулась чья-то черная тень. «Осторожно!» — сказал Лапшису его внутренний голос.

Возможно, что никакой тени не было, но до сих пор инстинкты никогда не обманывали опытного агента, и он привык им доверять. Не замедляя шага, Лапшис сунул руку в карман и обхватил прохладную рукоять «глока».

Во двор дома Регины вела низкая арка — десять метров абсолютной тьмы. Лапшис напряг слух и постарался угадать боковым зрением какое-нибудь движение, но все было тихо и неподвижно.

Он решительно шагнул под арку.

Пять шагов… семь… десять. Позади послышался слабый шорох. Лапшис беззвучно отшатнулся в сторону и прижался спиной к стене. Маленькое черное животное, отчетливо видное на фоне освещенного тротуара, резво перебежало через проход и прыгнуло на мусорный бак.

«Кошка», — понял Лапшис и облегченно вздохнул.

Мысленно обругав себя за мнительность и излишнюю осторожность, Лапшис двинулся дальше. Тем не менее он не терял бдительности, и его острые, как у кошки, глаза фиксировали каждое движение, сколь бы ничтожным и малозаметным оно ни было.

Наконец туннель закончился, и Лапшис вышел в слабо освещенный внутренний двор дома. Двор обозревался почти насквозь. Лапшис по-прежнему сжимал рукоять пистолета, готовый в любой момент выхватить его из кармана и пустить в дело, но здесь, на свету, сердце его стало биться спокойней, а голова вновь заработала холодно и четко. Лапшис прошел мимо черных кустов сирени, опасливо на них покосившись, но, поскольку за кустами никто не прятался, он окончательно успокоился.

Под козырьком подъезда, ведущего к квартире Регины Смайлите, в тени, стояла женщина. Увидев приближающегося Лапшиса, она шагнула вперед и встала под фонарь, так, чтобы свет упал ей на лицо. Это была Регина. Она улыбнулась и помахала Лапшису рукой. Лапшис помахал в ответ и ускорил шаг.

И в этот момент от куста сирени отделилась тонкая, черная фигура. Прикованный взглядом к Регине, стоявшей под тусклым фонарем, Лапшис не сразу обратил внимание на эту фигуру. А когда обратил, было уже поздно. Что-то мощное и обжигающее ударило его в левую лопатку и швырнуло лицом на асфальт.

Теряя сознание, Лапшис сделал над собой усилие и, приподнявшись на локте, рванул из кармана пистолет. Однако движение его было слишком неуклюжим и неловким, пистолет зацепился за край кармана, и, пока Лапшис дергал его, вторая пуля, впившись в затылок агента, прочно пригвоздила его к асфальту.

Когда невысокий и худой, как подросток, парень в черной куртке подошел к Лапшису, тот был уже мертв. Худой парень посмотрел на Регину и кивнул ей. Она кивнула в ответ, затем повернулась и, с легким скрежещущим звуком потянув на себя железную дверь, скрылась в подъезде.

Известие о смерти сотрудника ДГБ Казиса Лапшиса не попало ни в одну газету.

8

Рано утром в номере Турецкого зазвонил телефон. Александр Борисович нашарил рукой трубку и снял ее с рычага, однако звонки не прекратились. Звонил сотовый. Чертыхаясь и зевая, Турецкий встал с кровати и подошел к журнальному столику, на котором лежал его мобильник.

— Слушаю! — проскрежетал он в трубку, силясь сдержать зевоту.

— Александр Борисович, здравствуйте. — Это был «агент в серой бейсболке».

— А, это вы! — сказал Турецкий, протирая пальцем сонные глаза. — Ну и где же ваш человек? Я прождал его вчера весь вечер. Хороши порядочки, нечего сказать!

— Человек, которого вы ждали, умер, — спокойно ответил агент.

— Что? — Сон мигом улетучился из головы Турецкого. — Умер? Как это случилось?

— Он убит, — сообщил агент все тем же несокрушимо спокойным голосом, словно речь шла не о погибшем человека, а о каком-то не слишком значительном бухгалтерском просчете. — Но в газетах вы об этом не прочтете. Литовские спецслужбы не меньше российских умеют хранить свои тайны.

— Постойте… — Турецкий взъерошил ладонью волосы. — Погодите, но как же это? То есть… известно, кто его убил?

— Нет. Но нам известно, где это произошло. Если вас интересует, я могу сказать.

— Интересует. Говорите.

— Его убили возле дома Регины Смайлите. Две пули. В спину и в голову. При нем были обнаружены документы — вероятно, он нес их вам.

— Да, наверное, — промямлил Турецкий.

— У меня есть информация, что власти Литвы собираются предъявить Роману Петрову обвинение, — сказал агент. — Думаю, что это стало возможным благодаря найденным документам.

— Вы знаете, что это были за документы?

Агент нескольно секунд молчал, словно размышлял, стоит ли сказать Турецкому правду или нет. Решил, что стоит, и сказал:

— Предполагаю, что в них были доказательства связи Романа Петрова с каунасской мафией. И доказательства неопровержимые, раз власти решились взять Петрова в оборот.

— Ясно. А что с этой женщиной… как бишь ее?..

— С Региной Смайлите?

Турецкий кивнул:

— Угу. С ней. Ее арестовали?

— Нет. Против нее у полиции нет никаких улик. То, что возле твоего дома убили человека, еще не делает тебя преступником, правда?

— Но он шел к ней! Не будете же вы этого отрицать?

— Это только догадки, — отрезал агент. — А на догадках обвинение не выстроишь.

— И что вы теперь намерены предпринять?

— Ничего.

— То есть как? Вы не пришлете сюда «кавалерию»? Все-таки убит ваш сотрудник.

— Мы не хотим усугублять конфликт. Литовские власти уже наверняка знают, что этот человек работал на нас. Прямых доказательств они раздобыть не смогут. Да и косвенных у них будет немного. Погибший был очень осторожным человеком.

— Значит, вы не хотите усугублять… Молодцы.

— Ваша ирония напрасна. Документы, не попавшие к вам, сделают свое дело. Роман Петров сядет в тюрьму. Чего же вам еще?

— Во-первых, он может откупиться, — сказал Турецкий.

— Он может попробовать откупиться, — поправил его агент. — Но, учитывая резонанс, который получит… вернее, уже получило это дело, откупиться будет непросто. Я бы даже сказал — невозможно.

— Но Отаров…

— Отаров — вне пределов нашей досягаемости, — отрезал агент. — Так же, как и вашей. Оставьте его в покое, если не хотите нажить себе неприятности.

— Звучит, как приказ, — усмехнулся Турецкий.

— Что вы, — возразил агент. — Это просто совет. Дружеский совет. Да, кстати, о нашем с вами разговоре никому не говорите.

— О сегодняшнем или о вчерашнем?

— Об обоих. Так будет лучше для всех. До свидания.

На этом разговор был окончен.

В тот же день Турецкий с Грязновым были у комиссара Климаса. Генеральный комиссар выглядел озабоченным, он то и дело нетерпеливо поглядывал на часы, но слушал их вежливо и внимательно, ни разу не перебив.

— Мы требуем, чтобы вы задержали Отарова, — говорил Турецкий. — А мы тем временем начнем подготовку к экстрадиции. Бандит должен сидеть на нарах!

— И непременно на русских? — с какой-то тихой грустью осведомился Климас.

— Насколько я понимаю, это единственные нары, на которых он может оказаться, — сказал Турецкий. — У вас против него ничего нет.

— Но Петров может заговорить… — начал было комиссар и осекся, понимая, что его собеседники слишком искушены, чтобы поверить в подобные сказки.

Грязнов наморщил лоб и сердито заявил:

— Если Отарова не остановить, эта сволочь еще много крови вам попортит!

— Да я, собственно, не возражаю, — развел руками комиссар. — Но мне нужно это… м-м… согласовать.

— Ну так согласовывайте быстрей, — предложил Грязнов. — А пока идет согласование, просто задержите его.

Климас вздохнул:

— Это тоже не так-то легко сделать. К примеру, вы знаете, где он сейчас находится?

— Нет, — сказал Турецкий.

— Ну так и я не знаю. Где я буду его искать? Объявить его в розыск? Но на это тоже требуется согласование. Поймите, друзья мои, у этих людей здесь много покровителей. Арестовать Петрова с моей стороны было уже настоящим гражданским подвигом!

— Родина вам этого не забудет, — мрачно усмехнулся Грязнов.

— Будем надеяться, — смиренно отозвался Климас.

И тут заговорил Турецкий.

— У Отарова есть любовница — Регина Смайлите, — сказал он. — Они наверняка регулярно встречаются. Отарова можно выследить.

Но Климас возразил:

— Во-первых, для слежки нужны люди. А для того чтобы выделить людей, нужны веские основания. У меня этих оснований нет. Кроме того, Регина Смайлите — уважаемый член общества и известный в стране человек. Она — помощница советника президента по национальной безопасности. Вы думаете, я сознательно буду нарываться на скандал? — Климас покачал головой. — Нет, господа. Мне это не нужно. Я и рад бы вам помочь, но мы должны играть по установленным правилам. В противном случае, мы — я имею в виду себя и вас — можем нажить себе серьезные неприятности. Вас вышлют из страны. А меня… — Комиссар тяжело вздохнул. — Впрочем, не будем о грустном, — закончил он.

— Что ж… — рассудительно сказал Турецкий, — нам с Вячеславом Ивановичем остается одно — набраться терпения и ждать.

— Это точно, — с саркастической усмешкой подтвердил Грязнов. — Вернемся в отель, закажем себе ящик водки и приготовимся к зимовке.

Комиссар улыбнулся:

— Вот и отлично, господа, вот и отлично. Можете во всем положиться на меня. Я сделаю все, чтобы выполнить вашу просьбу. Естественно, в рамках моих полномочий. А вы ведите себя потише, о’кей?

Турецкий засмеялся.

— Что такое? — насторожился комиссар.

— Да нет, ничего. Просто вы третий человек за последний месяц, который советует мне вести себя потише.

— Надеюсь, двое предыдущих — люди столь же мудрые, как и я? — с лукавой улыбкой спросил комиссар.

— Не то слово!

— В таком случае, последуйте этому совету. — Климас посмотрел на часы и сказал, не скрывая нетерпения: — Ну все, господа. Возвращайтесь в отель и отдыхайте. А мне пора заняться работой. Как говорится, честь имею.

— Ну что? — спросил Грязнов у Турецкого, когда они покинули здание комиссариата. — Получили по ушам? У меня, кстати, командировка заканчивается. Через три дня я — кровь из носу — должен быть в Москве.

Турецкий посмотрел на падающие с серого неба редкие легкие снежинки, подставил руку и поймал на перчатку несколько снежинок. Поднес ладонь к лицу, внимательно их осмотрел и удовлетворенно кивнул.

— Что ты там нашел? — насмешливо поднял брови Грязнов.

Турецкий мягко ответил:

— Меня дочка научила. Если загадаешь желание и поймаешь снежинку с семью лучами — желание сбудется.

— И что? Поймал?

Турецкий покачал головой:

— Не-а. Но пока я пялился на эти снежинки, у меня в голове появилась неплохая идея.

— Излагай, — потребовал Грязнов.

Турецкий глянул на друга, улыбнулся и сказал:

— Не все сразу, дружок, не все сразу.

9

На обшарпанной двери квартиры, в которой жила Регина Смайлите, висел большой почтовый ящик, прибитый, должно быть, еще лет тридцать назад. Вероятно, «допотопный» вид двери был призван замаскировать роскошь того, что открывается за этой дверью, рассудил Турецкий.

Едва он убрал палец с кнопки звонка, как дверь тут же открылась. В первое мгновение Александру Борисовичу показалось, что он ослеп. В шаге от него, в ярко освещенной прихожей, стояла белокурая, синеглазая богиня с густыми, распущенными, влажными волосами. Белые обнаженные плечи богини были идеальной формы, а ее улыбка могла бы затмить своим великолепием блеск драгоценных камней. На ногах у богини были белоснежные мягкие тапочки с опушкой, а к высокой груди она прижимала большое белое полотенце.

— Ну что же вы молчите? — весело спросила она по-литовски. — Кто вы такой? И по какому вопросу?

Турецкий не разобрал литовских слов, но понял, о чем она его спрашивает.

— Я… э-э… Меня зовут Александр Борисович, — еле вымолвил Турецкий. — А вы — Регина Смайлите?

— Да, это я, — кивнула богиня, переходя на русский язык. — Извините, что долго не открывала. Я была в душе. Впрочем, это и так видно. Если вы подождете в подъезде пару минут, я оденусь и тогда уже впущу вас в квартиру. Идет?

Говорила Регина весело и ласково, без малейшего напряжения и неприязни, словно они с Турецким были давнишними друзьями.

— Идет, — сказал Турецкий.

Регина закрыла дверь, и Турецкий перевел дух. Такой красивой женщины ему еще не приходилось встречать. Он видел Регину на фотографиях, но там она была в дымчатых очках, скрывающих синие глаза, а ее волосы были гладко зачесаны назад и заколоты в пучок. Лицо же Регины на всех без исключения снимках было нахмуренным и сосредоточенным — как у важного и обремененного судьбоносными делами государственного чиновника. Впрочем, она и была чиновником.

Все еще пребывая в небольшом шоке, Турецкий достал сигарету и закурил. Он затянулся пару раз, и дверь снова открылась. На этот раз Регина Смайлите была в длинном бордовом халате с вышитыми золотыми драконами. Ее волосы были зачесаны назад, а на переносице красовались очки.

— Ну что же вы! Заходите!

Регина отошла в сторону, впуская гостя в прихожую. Турецкий вошел.

— Простите, что заставила вас ждать, — сказала Регина, закрывая дверь. — Вы ведь из министерства, да? — Она окинула «важняка» любопытным взглядом. — Интересно. А где же ваш портфель? Или вы принесли документацию за пазухой?

— Я не из министерства, — сказал Турецкий. — Я из России.

Он понял, что сморозил глупость, и слегка покраснел. Регина заметила его смущение и засмеялась.

— Что вы такое говорите! — насмешливо сказала она. — А что, в России нет министерств?

— Я не в том смысле, — пробурчал Турецкий, понимая, что ведет себя глупо, и злясь на себя из-за этого еще больше. — Я — Турецкий, помните? Я вам вчера звонил.

— Турецкий? — Регина чуть приподняла брови. — Почему именно турецкий, а не индийский или китайский?

— Э-э…

Она снова рассмеялась:

— Простите, Александр Борисович. У вас такой смешной вид, что я не смогла сдержаться от глупой шутки! Конечно же я вас помню. Я ждала курьера с документами из министерства, вот и спутала вас с ним. Проходите в гостиную. Разуваться не обязательно, мы ведь с вами не в Японии. Проходите, проходите!

Ошеломленный градом воркующих слов, Турецкий прошел в гостиную и, подчинившись гостеприимному жесту Регины, сел на диван.

Регина примостилась в кресле, поджав под себя стройные и длинные, как у манекенщицы, ноги. Как сказал бы Диккенс, она была само очарование. Турецкий не мог отвести от нее взгляда и молил Бога, чтобы она не снимала очки: только благодаря тому, что синие, как море (и такие же бездонные), глаза женщины были спрятаны за дымчатыми стеклами, он мог хоть как-то держать себя в руках.

— Итак, господин Турецкий, я вас слушаю, — произнесла Регина своим удивительным, хрипловатым и воркующим, как у негритянских певиц, голосом.

— Я хотел поговорить с вами об одном вашем знакомом. Его зовут Юрий Георгиевич Отаров.

— Отаров, Отаров… — Регина нахмурила чистый лоб. — Что-то не припомню такого.

— Это деловой партнер Романа Петрова. Уж Петрова-то вы должны помнить?

— Петрова помню, — кивнула Регина. — Да и Отарова припоминаю. Это такой невысокий и полный, да? Его еще вроде бы называют «русским мафиози»…

— Его еще кое-кем называют, — сказал Турецкий. — А именно вашим любовником.

— Да что вы! Значит, и до России докатились здешние грязные слухи?

— Как видите, докатились. — Турецкий насмешливо прищурился. — А что, это действительно слухи? А я-то, наивный, думал, что вы не делаете из этого тайны. На прошлой неделе я прочел в газете, что Отаров устроил вам скандал в ресторане. Кстати, с тех пор о нем ни слуху ни духу.

— Не знала, что вы читаете по-литовски. — Регина блеснула зубами.

— А мне перевели.

— Правда? Не нужно верить переводам. Они очень часто не соответствуют первоисточнику. Ну ладно, Александр Борисович. Хватит фехтовать словами. Так что вам от меня нужно? Зачем вы пришли?

— Я хочу, чтобы вы устроили мне встречу с Отаровым, — прямо сказал Турецкий.

— И только-то? В таком случае, вы обратились не по адресу. Я не видела Отарова с прошлой недели. Вы ведь сами читали про скандал в ресторане.

Турецкий вгляделся в светлое лицо Регины и покачал головой.

— Удивительно, — тихо сказал он.

— Что?

— Про вас ходит столько мрачных слухов, а вы все еще — уважаемый гражданин Литвы. И народ вас любит. Неужели одной красивой улыбки достаточно, чтобы завоевать любовь литовцев? Или у вас есть какие-то другие, тайные способы влияния на людей?

Регина сдвинула очки на кончик носа и посмотрела на Турецкого поверх дымчатых стекол.

— Вы забавный человек, Александр Борисович, — сказала она. — Скажите, а вы всегда предпочитаете действовать напрямую? В лоб?

— Только когда других способов не остается, — ответил Турецкий.

— В таком случае, мы с вами очень похожи. Я тоже не люблю ходить вокруг да около. Так зачем вам понадобился Отаров?

— Я хочу с ним поговорить. Просто поговорить.

— О чем?

Турецкий сдвинул брови.

— Честно говоря, мне плевать на ваши литовские дела, — сухо сказал он. — Здесь он может делать все, что ему заблагорассудится, я и пальцем не шевельну. Но я хочу знать правду об убийстве Канунниковой. Всю правду.

Регина задумчиво наморщила лоб:

— Простите… А кто это — Канунникова?

— Российский политик, — ответил Александр Борисович. — Глава «Экологической партии».

— И ее убили?

Турецкий кивнул:

— Да.

— И вы считаете, что к этому делу причастен Юрий Георгиевич?

— У меня есть основания так полагать, — сказал Турецкий. — Поверьте, я не собираюсь привлекать его к ответственности. Я просто не смогу этого сделать. Российское правосудие до ваших палестин не дотянется. А вопрос об экстрадиции литовское правительство наверняка решит не в нашу пользу. Я даже не могу уговорить их объявить Отарова в розыск. Поэтому я не тешу себя напрасной надеждой. Но я хочу знать. Понимаете — знать!

Регина вгляделась в лицо Турецкого пристальным, долгим, изучающим взглядом.

— Вы и правда забавный человек, — тихо сказала она. — Вам что, не хватает адреналина? Впрочем, каждый борется со скукой по-своему.

— Это не вопрос скуки, — возразил Турецкий. — Скорее, это вопрос душевного равновесия.

Регина кивнула:

— Хорошо. Я постараюсь разыскать Юрия Георгиевича и передам ему вашу просьбу. Отаров любит сюрпризы. Уверена, ему будет любопытно с вами поболтать.

Она посмотрела на Турецкого с улыбкой и вдруг спросила:

— Скажите, Александр Борисович, а вы верите в гадания?

— В гадания?

Она кивнула:

— Да. Я хорошо гадаю, это у меня от бабушки. Хотите, погадаю вам? Мне кажется, у вас очень интересная судьба.

— И сколько мне это будет стоить?

— Почти нисколько, — улыбнулась Регина. — Если гадание понравится, пригласите меня на ужин в ресторан. Вам ведь все равно здесь нечем заняться. А я в последние дни много работала, и мне бы не помешало немного развеяться.

Александр Борисович пожал плечами:

— Ну давайте, коли не шутите.

Он протянул руку. Регина взяла руку Турецкого и перевернула ее вверх ладонью. Она долго вглядывалась в ладонь, потом подняла взгляд на Турецкого и сказала:

— У вас очень необычная линия жизни. Несколько раз она прерывалась, но вы все еще живы.

— Цепляюсь за жизнь, как вьюн за изгородь, — пошутил Александр Борисович.

— Это хорошо. Не будь у вас такой воли к жизни, вы бы давно уже были трупом. — Она вновь уставилась на ладонь «важняка». — У вас есть жена, и вы ее очень любите, — сказала Регина, разглядывая линии. — Но вы не самый верный муж. Несколько раз вы ей изменяли. Ну или были близки к тому, чтобы изменить.

— Как любой мужчина, — снова усмехнулся Турецкий. — Все мы ходим по краю.

— Много раз опасность угрожала вашей жене, — продолжила Регина, не обращая внимания на его слова. — И все это из-за вашей работы. Вы и представить себе не можете, что она пережила. Так… Что тут у нас дальше… Ага. Вы человек совестливый, но не всегда следуете своим принципам. Купить вас нельзя, но обмануть — можно. Вы довольно часто болеете простудой, но в принципе у вас на редкость здоровый организм, Александр Борисович.

Турецкому стало неуютно. Эта женщина говорила так, словно читала его биографию. Александр Борисович понимал, что большинство ее фраз — универсальны и подходят любому человеку, но никак не мог отделаться от мысли, что она и впрямь каким-то чудесным образом прокралась в его мозг. Или в карму. Или как там это называют буддисты?

А Регина тем временем продолжала, не обращая внимания на его смущение:

— Вас любят женщины. А многие мужчины вас ненавидят. Ненавидят всей душой. От вас исходит опасность. Многие хотели бы вас убить, но, пока вы человек системы, вам ничто не угрожает. Любой самодеятельный акт или поступок влечет за собой беду. И не только для вас, но и для ваших близких.

— Похоже на угрозу, — заметил Турецкий.

Регина посмотрела на него из-под нахмуренных бровей и сухо ответила:

— Я всего лишь читаю вашу судьбу. И не хочу вас обманывать.

— Тогда, может быть, скажете, что меня ждет в ближайшем будущем?

— Запросто, — кивнула Регина. Она нежно провела пальцем по ладони Турецкого, потом подняла на него взгляд и сказала: — Вы умрете. И умрете не своей смертью.

По жилам Турецкого пробежал холодок. Он усмехнулся и спросил:

— А поподробнее нельзя? Как я умру? Машина меня, что ли, собьет? А может быть, я утону в ванне во время мытья? Или зарежусь бритвенным станком?

— Ни то и ни другое, — сказала Регина. — Вас убьют. У вас есть всего лишь один шанс из тысячи, что вы останетесь живы.

— Вот как? Ну хоть один. И что я должен для этого сделать?

Регина пожала плечами:

— Этого я не знаю. Возможно, избегать опасностей. А возможно, наоборот — идти напролом. Этого никто не может сказать. Вы помечены смертью, Александр Борисович. И значит, помочь вам может только Бог.

— Не слишком оптимистичный прогноз, — сказал Турецкий.

Регина вздохнула и ответила грустным, упавшим голосом:

— Уж какой есть. Мне жаль вас, Александр Борисович. Правда, жаль. Но я всего лишь читаю знаки судьбы. Я не пишу их сама. Если бы это было в моих силах, я нагадала бы вам двести лет счастливой жизни.

— Мне хватило бы и ста. Но тем не менее ужин вы заработали. — Турецкий убрал руку и поднялся с дивана. — Хотите, поужинаем прямо сейчас? Я с утра ничего не ел.

— Если вы согласны подождать, пока я оденусь и сделаю пару коротких звонков, то да.

Турецкий кивнул:

— Я подожду.

…Место для ужина выбрала Регина — «на правах аборигена», как она выразилась. Это был небольшой уютный ресторанчик со смешанной кухней и «живой музыкой», которую представлял долговязый, сухопарый музыкант, лениво перебирающий клавиши черного рояля.

Регина была в каштановом парике и узких, модных очках с неизменно затемненными стеклами. «Не люблю, когда на меня пялятся, — объяснила она свое преображение Турецкому. — А так меня никто не узнает».

Ее и впрямь было не узнать. Из первой красавицы Литвы и всенародной любимицы (этакой леди Дианы литовского разлива) она превратилась просто в красивую, стильную, хотя и неброско одетую женщину.

Официант был быстр и немногословен. Он был из тех редких официантов, которые схватывают все на лету и, абсолютно не суетясь, успевают сделать все: и принять заказ, и описать блюдо, и что-то посоветовать клиенту, ориентируясь на его вкус и запросы.

Не прошло и двадцати минут после того, как Турецкий сделал заказ, а горячее (вдобавок к молниеносно появившимся салатам) уже стояло на столе, в запотевшем графинчике поблескивала водка, а в длинной бутылке мерцало красное вино. Турецкий, по совету Регины, заказал себе острый мексиканский фахитос, а вдобавок к нему еще пару таких экзотических кушаний, что от одного их вида у Турецкого напрочь пропал аппетит, а желудок ответил недовольным урчанием.

— Почему вы захотели со мной поужинать? — спросил Турецкий, разливая спиртное.

— Вы интересный человек, — ответила Регина. — Я редко таких встречаю.

Александр Борисович усмехнулся и приподнял брови:

— Неужели? При вашей-то профессии?

— А что тут удивительного? — пожала плечами Регина. — Я ведь общаюсь в основном с чиновниками. А они — народ серый и… как это по-русски… предсказуемый, да?

— Вам виднее, — пожал плечами Турецкий.

— К тому же их я вижу насквозь, — продолжила Регина. — А вас — нет. — Она улыбнулась. — Такие люди, как вы, всегда были для меня загадкой.

— Что же во мне загадочного?

Регина подумала и сказала:

— Вы — рыцарь. Что-то вроде Дон Кихота.

— Намекаете на ветряные мельницы? — улыбнулся Турецкий.

Она покачала головой:

— Нет. Вам приходится иметь дело не с мельницами, а с реальным злом. Вы как Геркулес, который дрался с гидрой. Помните? Той, у которой на месте каждой отрубленной головы вырастало две новых.

— Это всего лишь миф, — ответил Турецкий. — В реальной жизни количество голов не уменьшается, но зато и не увеличивается — и все это благодаря нашей работе. Мы поддерживаем баланс.

— Не знаю… — раздумчиво ответила Регина, держа в узких ладонях бокал с вином. — Мне кажется, вы не правы. Зло само себя регламентирует. А вы — всего лишь инструмент в его руках. Ведь если бы баланс нарушился, зло бы уничтожило само себя. Вот и получается, что вы служите не добру, а злу. Со всеми вытекающими отсюда последствиями. Как жаль, что вы сами этого не понимаете.

— Слишком уж сложное и мрачное у вас мировоззрение, — заметил Турецкий.

Регина задумчиво качнула головой:

— Отнюдь. Поймите, от того, берете вы взятки или нет, практически ничего не зависит. И тот, кто берет взятки, и тот, кто не берет, практически служат одному делу. И результаты их работы в конечном счете одинаковы. Кого-то сажают в тюрьму, чтобы освободить место другому. Но те, которые берут, по крайней мере, обеспечивают себе и своей семье безбедную жизнь. А вы… — Она отпила вина и покачала головой. — Нет, вас я не понимаю. Самое забавное, что и человек вы вроде бы не глупый.

— Я сыщик, — сказал Турецкий. — И ловить преступников — моя работа. А все остальное — демагогия, непригодная даже для того, чтобы оправдать свою собственную подлость. За вас!

Турецкий осушил рюмку с водкой и поставил ее на стол.

— Закусывать не будете? — поинтересовалась Регина.

— Пока не хочется, — ответил Турецкий, взял графин и снова наполнил рюмку.

— Ой-ля-ля! — улыбнулась Регина. — Сразу видно, что вы русский человек. Знаете что… А налейте-ка мне тоже водки! — Она повернулась к барной стойке и легонько щелкнула пальцами.

В тот же миг возле столика нарисовался официант. Регина показала ему на рюмку — он кивнул и исчез, а через несколько секунд появился снова, но уже с чистой рюмкой.

— Наливайте! — скомандовала Регина Турецкому.

Александр Борисович наполнил ее рюмку.

— Мы с вами интересная пара, Александр Борисович, — сказала Регина, опустив очки на кончик носа и глядя на Турецкого из-под длинных, пушистых ресниц. — Представляете, если бы мы с вами были мужем и женой… какие интересные у нас бы получились дети!

— Слава богу, мы с вами не муж и жена, — усмехнулся Турецкий.

— Да, слава богу, — кивнула Регина. — Это были бы настоящие шизофреники. С моей страстью к жизни и с вашими моральными принципами. Ну давайте же наконец выпьем! — Она подняла рюмку и сказала, лукаво глядя на Турецкого: — За интересные контакты!

Они чокнулись и выпили.

Глава седьмая

Схватка

1

В те минуты, когда Регина Смайлите заговорила с Турецким о ветряных мельницах и Геркулесе, сражающемся с многоголовой гидрой, в ресторан вошел худощавый и невысокий, как подросток, мужчина. Звали молодого человека Александр, хотя те, с кем он работал, называли его просто Эл.

Час назад Эл вышел из душа и, стоя перед трюмо, зачесывал влажные волосы назад, флегматично разглядывая свое невыразительное лицо. В этот момент и зазвонил телефон. Хозяин (а звонил именно он) был, как всегда, немногословен. Впрочем, Эл не привык задавать вопросы, он привык выполнять то, что ему скажут (и то лишь до тех пор, пока за выполнение приказов ему платят — и платят столько, сколько он запросит, не торгуясь).

Выслушав хозяина, он сказал:

— Понял. Выезжаю. — И положил трубку на рычаг.

Пять минут ушло на сборы. Тридцать — на дорогу.

Войдя в ресторан, он сел за ближайший к бару столик, кивнул пробегавшему мимо официанту, с которым был хорошо знаком, и показал ему поднятый палец. Официант кивнул в ответ. Эл достал из кармана журнал, раскрыл его и принялся лениво листать, пробегая взглядом заголовки. Вскоре официант принес ему кружку безалкогольного пива и чашку с соленым арахисом.

Эл пил пиво маленькими глотками, забрасывая в рот соленые орешки. Его небольшие серые глаза рассеянно скользили по страницам журнала, время от времени он останавливал взгляд на привлекшей его внимание статье и хмурил брови.

Даже если бы кто-то сел за столик Эла, он бы (этот кто-то) — при всем желании — не смог бы заметить, что Эл вовсе не читает журнал. На самом деле, Эл внимательно разглядывал собеседника Регины. Он уже знал, что это следователь из Москвы и что зовут следователя Александр Борисович Турецкий.

Пристальный, хотя и скрытный, взгляд Эла, подобно высокочувствительному сканеру, примечал каждое движение, каждый жест, каждый взгляд московского следователя. А мозг Эла анализировал увиденное с методичностью вычислительной машины. Минут через пятнадцать Эл уже имел о Турецком полное — он был в этом уверен — представление.

Обычно Элу достаточно было беглого взгляда, чтобы понять, что за человек стоит перед ним, и, как правило, он никогда не ошибался в людях. Вот и сейчас, по прошествии всего лишь пятнадцати минут, он уже знал, что московский следователь — крепкий орешек.

Движения следователя были спокойны, но не скупы, с широкой амплитудой, что выдает уверенного в себе человека. Однако в движениях и жестах нет разболтанности, что выдает тренированное тело, способное в нужный момент делать то, что потребуется, без суеты и нервозности. Лицо следователя — что бы ни говорила ему Регина — оставалось спокойным и слегка холодноватым, даже когда он улыбался. Это было лицо человека, который умеет управлять своими эмоциями и брать над ними верх.

Время от времени Турецкий окидывал рассеянным взглядом ресторанную публику, однако Элу было ясно как день, что взгляд московского сыщика — острый и холодный — лишен праздности. На самом деле он предельно четко фиксирует все, происходящее в зале. Стало быть, Турецкий — человек осторожный и не из тех, кого можно легко застать врасплох.

По этим и другим признакам (многие из которых нельзя было вербализировать, поскольку они относились к области чистой интуиции) Эл понял, что перед ним сидит серьезный противник, который не привык проигрывать.

Пианист закрыл крышку рояля, встал со стула и ушел за кулисы, уступив место своему «электронному собрату». Из динамиков, вделанных в стены ресторана, полилась медленная музыка, которая играла, пожалуй, чуть громче, чем было нужно, но — несмотря на это — нисколько не раздражала.

— Знаете что… — Регина сняла очки, посмотрела на Турецкого сияющими глазами, похожими на синие звезды. Щеки ее слегка порозовели от выпитого. Красивые губы улыбались. — А ведь здесь можно танцевать!

Турецкий обернулся и посмотрел на посетителей ресторана, усердно жующих за своими столиками.

— Что-то я не вижу танцующих, — с сомнением сказал он. — Вы ничего не путаете?

— Здесь можно танцевать, — повторила Регина. — Только не все об этом знают. Здесь ведь нет специальной площадки, но места между столиками и возле рояля — предостаточно.

— Вы хотите, чтобы я пригласил вас на танец?

— Только если вы сами этого хотите, — сказала Регина.

Взгляд Турецкого упал на неглубокое декольте платья Регины, затем невольно скользнул ниже. Материя ее платья была очень тонкой, почти воздушной, но вместе с тем непрозрачной и эластичной — эластичной ровно настолько, чтобы дать понять, что под платьем у Регины ничего нет. Турецкий перевел взгляд на лицо Регины. Она смотрела на него пристально и чуточку насмешливо.

Внезапно Турецкий почувствовал такое жгучее желание обладать этой женщиной, что у него заломило в висках.

— Вы покраснели, — сказала Регина. — Кровь прилила к лицу. Это из-за водки, да?

Турецкий покачал головой:

— Нет. Из-за вас.

— Неужели? Значит, вы все-таки хотите пригласить меня на танец?

Турецкий поднялся со стула, обошел столик, встал напротив Регины и с легким, полунасмешливым поклоном протянул ей руку.

Потягивая безалкогольное пиво и листая журнал, Эл внимательно наблюдал за Турецким. Он видел, как московский сыщик впился взглядом в лицо Регины, как скользнул глазами по обтянутой платьем груди женщины и как порозовели при этом его щеки. Эл усмехнулся. Все-таки Турецкий был, во-первых, мужчина, а уже потом — сыщик. А значит, его легко можно было поймать. Пожалуй, так же легко, как и Лапшиса. Старый агент тоже был опасным противником, но стоило этой женщине ему улыбнуться, как тот немедленно позабыл об осторожности и нарвался на пулю.

Турецкий тем временем пригласил Регину на танец. Перед тем как подняться, Регина надела свои дымчатые очки. Если Эл в чем-то и завидовал женщинам, так это в том, с какой легкостью они меняют внешность, не вызывая при этом никаких подозрений. Достаточно одного, двух штрихов, и лицо женщины меняется до неузнаваемости. «Вечерняя» Регина тоже была абсолютно не похожа на себя «дневную» — в этом стильном парике, в этих модных очках, — но в любом обличье она оставалось удивительно красивой женщиной.

Они танцевали под медленную музыку, глядя друг другу в глаза. Регина что-то тихо шептала Турецкому, и щеки его наливались краской. Сам того не замечая, он все теснее и теснее прижимался к Регине.

«Как простой мальчишка», — с иронией подумал о нем Эл.

Нет, этого противника ему явно не стоило опасаться. Простой мужик, несложная мишень.

Мелодия закончилась, и танцующая пара распалась. Турецкий и Регина вернулись за столик, однако Эл успел заметить, как на последнем аккорде губы Турецкого коснулись щеки Регины. А перед тем как выпустить красавицу из объятий, бедный сыщик не удержался и порывистым движением поднес ее руку к своим губам. В ответ Регина улыбнулась и посмотрела на него с невыразимой нежностью.

«Готов», — подумал Эл.

Посидев еще минут пять, Турецкий подозвал официанта и расплатился с ним. Затем пара поднялась из-за столика и направилась к выходу. При этом Турецкий ласково и бережно поддерживал Регину за талию.

Эл расплатился и отправился за ними.

«Пока на свете есть женщины, ни один мужчина не может чувствовать себя в безопасности, — флегматично думал Эл, следуя за Турецким и Региной на стоянку машин. — Неуязвимы только импотенты. Хотя… У импотентов нет страстей, поэтому они слишком вялы и нерешительны. Их душит комплекс неполноценности, поэтому они нервозны и чувствительны к обидам. Это и делает их уязвимыми. А раз так, значит, уязвимы все».

Регина и Турецкий сели в «сааб» Регины, машина завелась и медленно выехала со стоянки. Эл завел свой «опель» и поехал за ними, держась от «сааба» на почтительном расстоянии. Он знал, что Регина будет ехать медленно, давая ему возможность ехать следом так же медленно и спокойно, не привлекая излишнего внимания. А если даже она и «оторвется», Эл знал, где ее искать. Ведь они направлялись к Регине домой.

2

План был прост, но не гениален. Более того, он был абсолютно банален, даже схематичен. Однако Эл никогда не гонялся за оригинальностью. Он никогда не стрелял жертве прямо в лоб, стараясь умертвить ее одним выстрелом, не отливал пуль из золота (он видел это в одном американском фильме), не убивал экзотическим оружием — дамасским клинком, ядом кураре или сицилийской гарротой. Он действовал просто и максимально эффективно, стараясь не оставлять следов и не наводить легавых на мысль о каком-то особом «почерке убийцы».

Так вот, план был прост и банален. Регина должна была заманить Турецкого к себе домой, — пожалуй, этот пункт был самым легким, потому что ни один нормальный мужчина не мог отказать Регине. Затем она накачивала Турецкого коньяком, водкой, ну, или что он там предпочитает. И после всего — выдворяла за порог, превратившись из ласковой козочки в ядовитую фурию.

Конечно, Турецкий мог не захотеть уходить от красивой, раздразнившей его женщины «в мороз и в ночь», но Регину трудно было назвать беззащитной и слабой девушкой, уж она бы нашла способ избавиться от пьяного сыщика. А дальше в дело должен был включиться Эл и его верный друг — пистолет «ТТ» со спиленным номером. Один или максимум два выстрела — и Турецкий навсегда покидает Литву, а заодно и матушку-Землю, чтобы встретиться со своими праотцами.

План был прост. Настолько прост, что он дал сбой на самом первом этапе. В подъезд Турецкий не вошел. Он распрощался с Региной на улице, повернулся — Регина так и замерла на пороге с фальшивой улыбкой и выпученными от изумления глазами — и двинулся к стоянке такси, внимательно поглядывая по сторонам.

Походка у него была твердой и трезвой, а правая рука — предусмотрительно опущена в карман куртки. Причем карман этот не был узким и неудобным, как у Лапшиса, нет, в таком кармане могла уместиться вся артиллерия Литвы, и еще осталось бы немного места.

И Эл решил не рисковать. Даже если ему удастся «убрать» Турецкого, вряд ли он сможет сделать это быстро и бесшумно. А другой сценарий Эла не устраивал.

В тот вечер — вопреки мрачным прогнозам Регины Смайлите — Турецкий остался жив.

Можно было бы сказать, что Александра Борисовича спасла судьба. Но на самом деле все обстояло иначе. Александр Борисович Турецкий был обязан жизнью не какому-то там фатуму или року, а своему слабому желудку. Он, этот самый желудок, был страшно недоволен тем, что его напичкали острыми кушаньями, от которых у него начались колики. А вслед за тем Турецкий сильно, просто до помутнения сознания, захотел в туалет.

В момент, когда это произошло, Турецкий и Регина как раз подходили к подъезду.

— Подниметесь? — спросила его Регина негромким, грудным и хрипловатым голосом, каким обычно разговаривают с клиентами девушки из службы «телефонного секса».

— Рад бы, но не могу, — честно признался Турецкий, стараясь сохранить самообладание.

— Между прочим, я варю самый вкусный кофе во всем Вильнюсе, — с обворожительной улыбкой произнесла Регина. — И к тому же у меня полный бар выпивки.

Турецкий демонстративно глянул на часы, досадливо (а на самом деле от дикого приступа боли) поморщился и сказал:

— Никак не получится. Слишком много дел. Простите.

Брови Регины удивленно дрогнули. Однако она быстро взяла себя в руки и сказала с томностью и грустью в голосе:

— Понимаю. Сейчас вы скажете, что женаты, любите свою жену и… и не хотите ей изменять. Так?

— Так, — кивнул Турецкий.

Регина пожала плечами:

— Чашка кофе ни к чему вас не обяжет.

— И все-таки я вынужден отказаться, — твердо сказал Турецкий. — Не забудьте передать Отарову мое предложение. И… — Тут боль на несколько секунд отпустила, и в голове у Турецкого мелькнула мысль: «А может, все-таки остаться?» Однако новый приступ колик изгнал из головы и этот последний отголосок сексуального желания. — Спокойной ночи, — мрачно сказал Турецкий, поцеловал Регину в щеку, развернулся и быстро зашагал прочь со двора.

Он знал, что Регина смотрит ему вслед, поэтому старался вышагивать спокойно и невозмутимо, как это надлежит сильному, но морально устойчивому мужчине. («Руссо туристо, облико морале, мать его!» — с горечью думал Турецкий, изо всех сил сдерживаясь, чтобы не согнуться в три погибели и не потрусить к стоянке такси, где он видел спасительную кабинку биотуалета.)

Чтобы хоть как-то усмирить взбунтовавшийся желудок, он сунул руку в карман и крепко прижал ладонь к животу — это немного помогло. Но еще через десять шагов Турецкого так прихватило, что он невольно заозирался по сторонам, прикидывая, можно ли сделать все свои дела, не выходя со двора, в каком-нибудь темном и тенистом углу (например, за этим вот кустом сирени).

Однако спустя несколько секунд Турецкий с гневом прогнал эти слабовольные мысли и ускорил шаг.

Через пять минут, достигнув стоянки такси и, подобно метеору, ворвавшись в синюю кабинку биотуалета, Александр Борисович получил желанное удовлетворение, но возвращаться к Регине было уже поздно. К тому же Турецкий опасался нового приступа и — будучи человеком щепетильным — ни за что в жизни не согласился бы стать посмешищем в глазах красивой женщины.

«Уж лучше умереть», — устало подумал Турецкий.

Узнай он, что эта мысль самым парадоксальным образом спасла ему жизнь, он бы рассмеялся. Но факт оставался фактом.

3

Отаров говорил с несвойственным ему раздражением. Видно было, что события последних месяцев сильно попортили ему кровь. Но Регина, казалось, не замечала его раздражения.

— Турецкий — необыкновенный человек, — сказала она.

— Вот как? — Отаров иронично хмыкнул. — И что же в нем такого необыкновенного?

И Регина сказала:

— Я знаю мужчин. Многих мужчин. Но ни один из тех, кого я знаю, не смог бы от меня вот так вот, запросто, уйти.

— А может, он просто больной?

Регина покачала красивой головой:

— Нет.

— Откуда ты это знаешь?

Она посмотрела на Отарова и усмехнулась:

— Я это почувствовала. Во время танца. Он здоров. Я бы даже сказала — очень здоров.

Отаров недовольно поморщился:

— Только не надо делиться со мной своими эротическими фантазиями, золотце. Мне на них…

— Юра, — тихо и холодно сказала Регина.

Отаров нервно дернул щекой.

— Ладно, извини. Меня просто бесит наглость этого субъекта. Приехал в чужое государство, обложил меня флажками, как волка. Да еще и женщину мою чуть не увел.

— Не глупи, — тем же тихим голосом сказала Регина.

— А разве не так? — Отаров посмотрел на подругу и жестко прищурился. — Я ведь вижу — ты на него запала.

— Глупости, — спокойно ответила Регина. — Если я на кого и запала, то только на тебя. И, как вижу, зря. Ревность делает тебя смешным и глупым, дорогой.

— Ревность всех делает смешными, — сухо парировал Отаров. И добавил: — Но и опасными тоже. Не забывай об этом, золотце.

Регина улыбнулась, наклонилась к Отарову и нежно поцеловала его в краешек губ.

— Не будем ссориться, — мягко проворковала она. — Давай лучше подумаем, что нам делать дальше. Этот сыщик упрям. И он не уедет отсюда, пока не поговорит с тобой. Может, тебе и в самом деле стоит с ним встретиться? А потом ты пошлешь Эла, и он поставит точку в ваших отношениях.

— Каких еще отношениях? — буркнул Отаров. — Нет у меня с этим легавым никаких отношений. И быть не может.

Но Регину не так-то просто было переспорить. Она прижалась к плечу Отарова щекой и сказала:

— Встреться с ним. Хуже тебе от этого не будет. Как знать, возможно, он просто хочет, чтобы ты ему заплатил.

Слова о деньгах вернули Отарова в спокойное и твердое расположение духа. Деньги — это то, в чем он хорошо разбирался. Он сразу почувствовал себя, что называется, в своей тарелке.

— Гм… — Отаров задумчиво наморщил лоб. — А что, может, и правда? Он, конечно, меня здесь не достанет. Но держать на хвосте эту шавку слишком обременительно. — Отаров внимательно посмотрел на Регину. — Так ты говоришь, он человек упрямый?

Регина кивнула:

— Очень. Если его вышвырнуть из страны, он все равно найдет способ вернуться. Реши эту проблему раз и навсегда. Реши и забудь о ней. Либо дай ему денег, либо подключи к делу Эла. — Регина еле заметно усмехнулась. — Хотя, как показала жизнь, твой Эл не так уж и хорош.

— Он хорош, — сказал Отаров. — Но ему не хватает фантазии. Эл всегда действует наверняка и никогда не изменяет плану. Если ситуация меняется, он просто откладывает работу.

— Главное, чтобы он довел работу до конца. Ну так как? Мне позвонить Турецкому?

Отаров еще немного подумал, потом кивнул:

— Ладно, я встречусь с ним. А жилец он или покойник — это покажет жизнь.

Грязнов вошел в кофейню, поискал глазами Турецкого, увидел его за столиком у окна и двинулся к столику. Он пребывал в радостном возбуждении, как всегда, когда ему предстояла важная и интересная работа.

Турецкий подождал, пока друг усядется за столик, и затем нетерпеливо спросил:

— Ну что, достал?

Вячеслав Иванович чуть склонил голову набок и приподнял левую бровь:

— А ты как думаешь?

Турецкий нахмурился и сжал лежащую на столе ладонь в кулак.

— Славик, не томи, — с угрозой сказал он.

— Ох, какие мы страшные, — усмехнулся Грязнов. — Ладно уж, не буду тебя мучить. — Вячеслав Иванович достал из кармана картонную коробочку и положил ее на стол. — Вот он. Пришлось изрядно побегать. Слава богу, у меня здесь остались кое-какие знакомства, еще с советских времен.

Турецкий взял коробочку, приоткрыл ее и заглянул внутрь. Затем перевел взгляд на Грязнова и улыбнулся:

— Молодец, генерал. Теперь можно и поработать.

— Только не слишком-то увлекайся. Не забывай, что мы не дома. Когда ты с ним встречаешься?

— Через час я должен быть у Регины.

— Повадился лис в курятню, — проворчал Грязнов. — Охмурят они тебя. Как пить дать охмурят. Ты человек мягкий, легко поддающийся влиянию. Да и молодой еще. Вот мне бы пойти.

— Размечтался, — усмехнулся Турецкий. — Она на тебя даже не посмотрит. Тебе ведь сто лет в обед. А тут важно иметь личное мужское обаяние. Вот как у меня.

Грязнов поморщился:

— Болтун ты, Турецкий. Но я тебя прощаю. Все-таки идешь на важное дело. Но имей в виду: если провалишься, домой лучше не возвращайся. Я всем ребятам расскажу, что Турецкий потерял хватку и что вообще он уже совсем не тот орел, каким был раньше.

— А если не провалюсь?

— Тогда с меня бутылка коньяку.

— Заметано.

4

На этот раз Регина была одета и накрашена. На ней был тонкий голубой свитерок с высоким горлом и черная юбка, а светлые волосы лежали на плечах красивыми, блестящими прядями.

— Здравствуйте, Александр Борисович, — с улыбкой поприветствовала она Турецкого. — Проходите. Юрий Георгиевич уже полчаса вас ждет.

— Я вроде бы пришел вовремя, — заметил Турецкий.

— Вы — вовремя, а он — раньше. Он всегда приходит раньше.

Турецкий зашел в квартиру, и Регина закрыла дверь на замок. Неожиданным и сильным движением Турецкий развернул ее и, сжав в объятиях, крепко поцеловал в губы. Регина не сопротивлялась, только удивленно спросила:

— Это зачем?

— Мне давно следовало это сделать, — сказал Турецкий.

Регина покачала головой и сказала спокойным, апатичным голосом:

— Слишком поздно, Александр Борисович. Вы упустили свой шанс. Проходите в гостиную. У Юрия Георгиевича мало времени.

Отаров сидел в кресле и читал газету. Завидев Турецкого, он отложил газету и приподнялся, чтобы пожать ему руку. Однако Турецкий проигнорировал этот жест дружелюбия и, не здороваясь, сел на диван. Отаров усмехнулся и снова опустился в кресло.

— Я вижу, что простая человеческая вежливость чужда нашей прокуратуре, — едко сказал он. — Очень жаль.

— Помощник генерального прокурора Турецкий, — представился Александр Борисович.

Отаров небрежно махнул рукой:

— Я знаю, кто вы такой сегодня. Я знаю всю вашу биографию, начиная с младенческих пеленок. Знаю даже, до какого возраста вы страдали энурезом.

— Вот как? — Теперь уже усмехнулся Турецкий. — И как вы намерены использовать столь ценную информацию?

Отаров одарил Турецкого насмешливым взглядом:

— Ну уж шантажировать вас по этому поводу не стану. Итак, Александр Борисович, о чем вы хотели со мной поговорить? Признаюсь, ваше упорство произвело на меня впечатление. Говорят, вы даже любовницу мою пытались закадрить, чтобы встретиться со мной. — Отаров покосился на Регину и с ухмылкой добавил: — Как говорится, наш пострел везде поспел!

Регина сидела в кресле с безучастным видом, закинув ногу на ногу. Ее глаза скрывали дымчатые стекла очков, а лицо было совершенно спокойным.

— Я пришел сюда, чтобы поговорить об убийстве Елены Канунниковой и ее мужа, — не обращая внимания на ироничный тон Отарова, сказал Александр Борисович.

Отаров кивнул:

— Я догадывался. И согласен поговорить. Но для начала исполните одну мою просьбу. Господин Турецкий, пожалуйста, снимите пиджак, расстегните ворот рубашки и развяжите шнурки ботинок. Я должен быть уверен, что наш разговор не будет записан.

Турецкий снял пиджак и ботинки. Затем расстегнул рубашку.

— Регина, — обратился к любовнице Отаров.

Регина встала с кресла, подошла к Турецкому, присела перед ним на корточки и тщательно обыскала его одежду и обувь. Затем так же молча вернулась на место.

Александр Борисович обулся и оделся.

— Ну вот, — удовлетворенно кивнул Отаров. — Теперь можно и побеседовать. Кстати, может, хотите коньяку? Регина всегда держит для меня бутылочку моего любимого «Камю».

Отаров наклонился, прикрыл рот ребром ладони и прошептал, явно паясничая:

— Она сама коньяк не пьет. Предпочитает красное вино. — Веки Отарова сузились, а глаза полыхнули на Турецкого холодным, ревнивым огнем. — Но у вас уже была возможность об этом узнать, правда?

Турецкий не стал отвечать. Вместо этого он деловито осведомился:

— Вам знакомы фамилии Дашкевич и Халимон?

— Дашкевич и Халимон? — Отаров смешно пошевелил бровями. — Дайте-ка припомнить…

— Эти парни работали на вас, — сказал Турецкий.

— На меня? — продолжая паясничать, поднял брови Отаров. — А, да-да, припоминаю. Они действительно на меня работали. Так сказать, выполняли «грязную работу».

— Какую именно работу?

Отаров пожал плечами:

— Разную. Вы ведь знаете, жизнь бизнесмена в России не сахар. Нужно как-то решать проблемы, и, когда не удается решить их законным путем, бизнесмены прибегают к альтернативным способам.

— К таким, как убийство? — спокойно спросил Турецкий.

Отаров посмотрел на него вприщур и сказал:

— И это тоже способ. Не хуже и не лучше, чем любой другой. С той лишь разницей, что он дороже стоит.

— Спорный вопрос, — сказал Турецкий. И спросил: — Канунникову убили ваши люди?

Отаров вздохнул и откинулся на спинку кресла.

— Александр Борисович, — заговорил он доброжелательным тоном, — у нас с вами деловая встреча, и я понимаю, что вопросы должны ставиться ребром. И все же…

— Вам нечего бояться, — перебил его Турецкий. — Россия далеко. С такими покровителями, как здесь, в Литве, вам ничего не грозит.

Отаров холодно посмотрел на Турецкого:

— Тогда к чему эти вопросы?

— К тому, что я хочу знать, — жестко ответил Александр Борисович. — Знать, а не предполагать. Знать наверняка.

— Но что вам это даст?

— Душевное равновесие, — ответил Турецкий. — Согласитесь, это немало.

Отаров задумчиво усмехнулся:

— Ну хорошо. Хорошо, допустим, я скажу «нет». И что, вы перестанете меня преследовать?

Турецкий покачал головой:

— Нет. У меня есть доказательства вашей причастности к убийству Канунниковой. Есть показания Юдина и Дашкевича. Если вы скажете, что не причастны к убийству, это будет ложью.

— Тогда какого черта вы спрашиваете?

— Я хочу услышать правду, — упрямо повторил Турецкий.

Отаров пожал плечами:

— Глупость какая-то. Ну хорошо… А если я во всем сознаюсь, что это будет означать для меня?

— Ничего. Вы ведь не на допросе, и я ведь не веду протокол. Но мы расставим все точки над «и». Я, конечно, приложу все усилия, чтобы добиться вашей экстрадиции, но мне наверняка откажут, как отказывают и сейчас. И тогда я просто закрою дело.

— Закроете дело? — Отаров поскреб пальцем упитанный подбородок. — Гм… Это уже интересней. Значит, хотите разобраться по гамбургскому счету? Без протоколов и свидетелей?

— Без протоколов и свидетелей, — кивнул Турецкий.

— Черт! — Отаров издал сухой, колючий звук (должно быть, этот звук обозначал у него смех). — Забавный вы человек! Очень забавный! Но, как говорится, каждый развлекается по-своему.

— И сходит с ума тоже, — тихо добавила Регина.

— Верно, — кивнул Отаров.

— Регина сказала, что у вас мало времени, — напомнил Турецкий. — Хотелось бы, чтобы вы говорили по существу.

— По существу так по существу.

Лицо Отарова стало жестким и холодным, а глаза превратились в две щелки.

— Вы спросили, замешан ли я в убийстве Канунниковой? — с каким-то жутковатым спокойствием заговорил Отаров. — Так вот, «замешан» — это не то слово. Канунникову убили по моему прямому приказу. Но эта троица слишком скверно справилась со своей работой. Только поэтому вы сидите сейчас передо мной и задаете свои дурацкие вопросы.

В лице Турецкого не дрогнул ни один мускул. Он лишь спокойно кивнул, словно услышал то, что собирался услышать (по сути, так оно и было), и спросил:

— Говоря про «троицу», вы имеете в виду Дашкевича, Халимона и Юдина?

— Да, — ответил Отаров, — я имею в виду этих трех болванов. Они должны были действовать расчетливо и умно, но у них для этого не хватило мозгов. Они даже друг друга прикончить не смогли.

— Ну почему же, — усмехнулся Турецкий. — Дашкевич прикончил Халимона по первому разряду. Хватило одного удара ножом.

— А, бросьте, — поморщился Отаров. — Эти болваны так наследили, что на подозрение их не взял бы только полный идиот. Поначалу нам повезло. Этот следователь… ваш предшественник… как его…

— Горшков?

— Да, он. Он был не такой дотошный, как вы. Его полностью устроила версия о самоубийстве Канунниковой. Я слишком рано расслабился, и вот результат. Теперь придется какое-то время торчать в Литве.

Турецкий удивленно поднял брови:

— Вы думаете, вам удастся когда-нибудь вернуться в Россию?

Секунду Отаров молчал, затем сказал, понизив голос и пристально глядя Турецкому в глаза:

— Если вы поможете, то да.

Турецкий прищурился:

— А вы считаете, что я буду вам помогать?

— Будете, — сказал Отаров и сунул руку за отворот пиджака. Перехватив тревожный взгляд Турецкого и усмехнувшись, он достал из кармана авторучку, пододвинул к себе салфетку и написал на ней несколько цифр. Затем повернул салфетку к Турецкому. — Это сумма вашего гонорара, — сказал Отаров. — Согласитесь, это очень большие деньги, и не только для России.

Турецкий бросил взгляд на салфетку и насмешливо спросил:

— Это в долларах?

— В евриках, — в тон ему ответил Отаров. — Я готов дать еще столько же вашему начальнику. Меркулов — так, кажется, его фамилия?

Турецкий кивнул:

— Вы правы. Фамилия моего начальника Меркулов. Но ваши деньги он не возьмет.

— А вы? — спросил Отаров.

— Я тоже.

Отаров прищурился:

— Вы уверены?

— Да, — сказал Турецкий.

— В таком случае, нам больше не о чем разговаривать.

Отаров встал с кресла и протянул Турецкому руку, но, наткнувшись на холодный взгляд следователя, поспешно эту руку убрал.

Турецкий поднялся на ноги, мрачно, исподлобья, посмотрел на Отарова и так же мрачно произнес:

— Я еще не закончил беседу.

Отаров поморщился, он терпеть не мог, когда с ним разговаривали грубо. Потом сказал:

— Это не важно. Главное, что ее закончил я. Вам пора уходить.

— Я еще не закончил беседу, — упрямо повторил Турецкий. — А теперь слушайте меня внимательно, Отаров: не пытайтесь спрятаться от меня, потому что я вас достану даже из-под земли. Я добьюсь вашего ареста, чего бы мне это ни стоило. Жизнь на это положу, но добьюсь. Вы все поняли?

Отаров побагровел. Глаза его налились кровью, в них клокотало бешенство. Но он сумел взять себя в руки и сказал совершенно спокойным голосом:

— Понял, понял. Вы вернетесь и арестуете меня. А потом посадите в «турьму», и я там сгнию на нарах. О господи, если бы вы знали, сколько раз я слышал подобные обещания… — Он устало посмотрел на Турецкого. — Ну теперь-то вы уйдете?

Турецкий молчал, буравя бандита мрачным взглядом.

— Что ж, если хотите, оставайтесь, — пожал плечами Отаров. — Я желал бы немного поразвлечься с моей девочкой, но мы вполне можем развлечься и втроем. Правда, золотце? — Он повернулся к Регине и похабно подмигнул ей.

Удар Турецкого был коротким и сильным. Отаров резко отшатнулся и, взмахнув руками, повалился в кресло. Тряхнув головой, он выхватил из-за пояса пистолет и направил его в грудь Турецкому. Глаза бандита сверкали сухим, бешеным блеском.

— Ты об этом пожалеешь, — глухо произнес он и, сплюнув кровь на пол, повторил: — Сильно пожалеешь.

— Может быть, — согласился Турецкий, потирая ушибленный кулак. — Но сейчас я получил огромное удовольствие. И вот теперь можно уйти.

Он повернулся. Регина молча встала, чтобы проводить Турецкого до двери, но Отаров прикрикнул:

— Сиди!

Регина остановилась, но тут уже Турецкий схватил ее за плечо и с силой развернул к себе.

— Петров уже сидит, — жестко сказал он. — Сядете и вы. На вашем месте я бы пошел в полицию и во всем признался.

Регина сбросила руку Турецкого со своего плеча.

— Как знаете, — сказал ей Турецкий.

Он вышел в прихожую, открыл дверь и покинул квартиру. На его губах застыла холодная усмешка.

5

Турецкий забрался в машину к Грязнову и быстро спросил:

— Ну как?

— Слушай сам, — ответил Вячеслав Иванович Грязнов и нажал на кнопку пуска.

Из маленьких динамиков ноутбука, лежащего на коленях Грязнова, донеслось:

«— Вы спросили, замешан ли я в убийстве Канунниковой? Так вот, „замешан“ — это не то слово. Канунникову убили по моему прямому приказу. Но эта троица слишком скверно справилась со своей работой. Только поэтому вы сидите сейчас передо мной и задаете свои дурацкие вопросы…»

Грязнов остановил запись и улыбнулся:

— Ну как? Годится?

— Не то слово, старина, не то слово! — Турецкий не скрывал своей радости.

— Регина ничего не заподозрила? — поинтересовался Вячеслав Иванович.

— Что ты! Я так крепко сжал ее в объятиях, что она и вздохнуть не могла, не то что думать.

— Ловкач, — резюмировал Грязнов. — Тебе бы брачным аферистом работать, а не сыщиком. Где он?

— Вот, держи. — Турецкий протянул Грязнову чип размером с булавочную головку. — Я прицепил его к плечу Регины. А потом снял.

Вячеслав Иванович взял чип и аккуратно положил его в картонную коробочку. После чего вытер со лба воображаемый пот, облегченно вздохнул и сказал:

— Слава богу. Надеюсь, ты его не сломал? Эта штука стоит дороже, чем мы с тобой, вместе взятые.

Грязнов повернулся к Турецкому. Тот молча смотрел в окно.

— Эй! — негромко окликнул его Вячеслав Иванович. — Саня, ты что, уснул?

Турецкий повернулся к другу — лицо его было озабоченным и нахмуренным.

— Что такое? — насторожился Грязнов.

— Показалось, что кто-то за нами наблюдает, — ответил Турецкий.

— Где?

Александр Борисович качнул головой в сторону темной улицы:

— Там, за углом. Какая-то тень.

— Ерунда, — небрежно сказал Грязнов. — Ты не кошка, чтобы видеть в темноте. Просто показалось.

— Да, наверное. — Турецкий провел ладонью по лицу, словно смахивал с него паутину наваждения.

Грязнов покосился на него и весело спросил:

— Здорово хоть ему двинул?

— Нормально, — ответил Турецкий.

Грязнов вздохнул:

— Завидую. Как говорится, кому алмазы, а кому — без мазы. Теперь главное, чтобы Климас добился для нас аудиенции у генерального прокурора. Кстати, самое время позвонить ему, как считаешь?

Турецкий кивнул:

— Звони.

Грязнов достал из кармана мобильник и набрал номер генерального комиссара:

— Алло, господин Климас… Да, я. Здравствуйте. Как там насчет нашей просьбы? Да, насчет встречи с Иодалисом… Когда?.. Угу. Ясно. Хорошо, мы будем… Обижа-аете. Опоздать на встречу к генпрокурору — это как опоздать на встречу с Господом Богом… И вам того же. До свидания.

Вячеслав Иванович отключил связь и убрал трубку в карман.

— Ну что там? — спросил Турецкий.

— Встреча состоится завтра утром. Генпрокурор дал нам пятнадцать минут.

— Это прогресс, — усмехнулся Александр Борисович.

Грязнов вопросительно посмотрел на друга:

— В смысле?

— Обычно мне дают не больше пяти минут, — ухмыляясь, объяснил Турецкий. — В сравнении со всеми другими господин Иодалис добр, как сказочная фея.

Грязнов пожал плечами:

— Посмотрим, что скажет «фея», прослушав эту запись.

Турецкий кивнул:

— Посмотрим.

Кабинет генпрокурора Литвы не отличался буржуйскими изысками. Все здесь было скупо и функционально, никаких украшений. Хотя мебель была сделана из красного дерева, а диван в центре кабинета был обит мягчайшей коричневой кожей, что, похоже, немало смущало и самого генпрокурора, поскольку, едва поздоровавшись с Турецким и Грязновым, он как-то неловко закашлялся и отвел глаза.

— Значит, вы хотите, чтобы мы задержали Отарова? — начал Иодалис.

— Именно, — подтвердил Турецкий. — Задержали и получили в суде санкцию на его арест.

Турецкий ожидал, что генпрокурор будет юлить, темнить, ссылаться на разные инстанции и заниматься бюрократической демагогией, однако Иодалис ответил просто и предельно откровенно.

— Это невозможно, — сказал он. — Если я посажу Отарова, то следом за ним я должен посадить и еще кое-кого. А именно — человека, на которого я, собственно говоря, и работаю. А еще точнее — человека, на которого работаем все мы, литовские чиновники.

— Вы работаете на народ, — вмешался в разговор Грязнов.

Иодалис холодно на него посмотрел и сказал:

— Мы работаем на того, кого избрал народ. А у меня нет оснований сомневаться в репутации этого человека.

— И именно поэтому вы связываете его имя с именем русского мафиози Отарова? — вновь осведомился Грязнов.

— Господин Грязнов, не нужно ловить меня на слове. Вы прекрасно знаете, какая сейчас ситуация в Литве. Сплетни плодятся ежедневно, а наша пресса с удовольствием их подхватывает. Представляете, какая буря поднимется, если я арестую человека, руководствуясь одними только сплетнями и домыслами?

— Ну почему же домыслами? — вновь заговорил Турецкий. — У нас имеются показания свидетелей.

— Вот как? — Иодалис усмехнулся. — Может, у вас и показания самого Отарова имеются? Может, он дал вам чистосердечное признание, а?

Турецкий, ни слова не говоря, достал из сумки диктофон, положил его на стол и нажал на кнопку.

«— Вы спросили, замешан ли я в убийстве Канунниковой? — забубнил из динамика Отаров. — Так вот, „замешан“ — это не то слово. Канунникову убили по моему прямому приказу. Но эта троица слишком скверно справилась со своей работой. Только поэтому вы сидите сейчас передо мной и задаете свои дурацкие вопросы…»

Турецкий остановил запись и посмотрел на генпрокурора:

— Хватит или еще? Тут есть продолжение.

Иодалис как-то неопределенно насупился и потер пальцами подбородок. Взгляд генпрокурора стал пустым и рассеянным.

— Где вы это взяли? — тихо пробормотал он.

— Записал, — ответил Турецкий. — Я встречался с Отаровым.

— Где? Когда?

— Вчера. Здесь, в Вильнюсе.

Иодалис немного помолчал, потом пожал плечами и сказал:

— Ну, запись можно и подделать…

Турецкий усмехнулся. Грязнов мрачно сдвинул брови. Под взглядами москвичей генпрокурор стушевался и нервно забарабанил пальцами по столешнице.

— Ну хорошо, — вымолвил он наконец. — Допустим, что запись настоящая. Но что это меняет?

— У вас появляются основания для ареста Отарова, — сказал Турецкий.

— Да поймите же вы — он не просидит и дня! Петров — дело другое. Он подрывал основы литовской демократии. А что ваш Отаров? Ну кому?.. кому, скажите мне на милость, здесь есть дело до вашей убитой депутатши? У нас что, своих проблем мало? Нас даже пресса не поддержит. Что уж говорить о простых людях? В обществе сильны антирусские настроения. Многие думают так: если русским плохо, нам хорошо. Причем даже интеллигентные люди, даже они думают так. Не в открытую, конечно, а подспудно.

Турецкий легонько стукнул пальцем по диктофону:

— Ваши газеты могут опубликовать эту запись.

Генпрокурор снисходительно усмехнулся:

— И что? Половина газет тут же напишет, что это подлог. Фальшивка. А вторая половина — что все это дела русских и нам не нужно в них вмешиваться.

— Значит, Отаров останется на свободе? — прямо спросил Александр Борисович, которого начала утомлять вся эта демагогия.

Иодалис посмотрел на Турецкого с грустью:

— Да, коллега. Боюсь, что будет именно так. Нашей маленькой стране хватает и своих скандалов. Не стоит раздувать эту вашу историю до масштабов мировой катастрофы.

Он сложил руки замком, задумчиво посмотрел на них, словно искал поддержки, затем поднял взгляд на Турецкого и тихо добавил:

— Уезжайте домой, коллеги. Здесь вам больше делать нечего.

— Это вы так думаете, — холодно сказал ему Грязнов. — А у нас на этот счет свое мнение.

На этот раз Иодалис одарил грустным взглядом Грязнова.

— Ваше мнение имеет значение в России, — спокойно сказал генпрокурор. — А здесь… — Он оставил фразу незаконченной, нажал на кнопку коммутатора и сказал: — Хельга, господа следователи уходят. — И затем добавил несколько слов по-литовски.

Динамик коммутатора подобострастно промурлыкал в ответ. Иодалис отпустил кнопку и посмотрел на Турецкого и Грязнова взглядом, который говорил сам за себя.

Сыщики поднялись.

— Я буду добиваться аудиенции у президента, — сказал Турецкий.

Иодалис кивнул и ответил:

— Это ваше право. Если сумеете его уговорить, я сделаю все, что нужно.

— Стоило ради этого огород городить, — недовольно проворчал Грязнов.

— Что вы сказали? — поднял брови Иодалис.

— Вам следовало сразу же сказать нам, что решить нашу проблему не в вашей компетенции, — сказал Грязнов. — Похоже, вы здесь вообще ничего не решаете, а просто… — Он безнадежно махнул рукой.

Генпрокурор нахмурил густые, седоватые брови и гневно сверкнул глазами.

— Вы забываетесь, — сухо сказал он. — Я пошел вам навстречу и принял вас. Но я сделал это не для того, чтобы выслушивать здесь ваше традиционное русское хамство. Покиньте кабинет. Немедленно!

Последнее слово генпрокурор не проговорил, а прорычал.

Грязнов хотел что-то сказать в ответ, но наткнулся на суровый взгляд Турецкого и промолчал.

С тем они и ушли.

6

За несколько дней слежки Эл досконально изучил маршруты передвижения Турецкого и его напарника — Грязнова. Он знал, что каждое утро они завтракают в одном и том же кафе — «Пилигрим». Причем садиться предпочитают у окна. Кафе это находилось в очень удобном месте, поскольку напротив него стояла старая пятиэтажка, два верхних этажа которой были домашним отелем.

Ужинали они чаще всего тоже в одном и том же месте — в забегаловке с русским названием «Bliny». Никаких блинов там уже лет десять не было, но пельмени, вареники, пирожки и суп-рассольник все еще подавали. Вероятно, московские легавые ужинали там из экономии. Хотя — и Эл знал это по собственному опыту — в некоторых вильнюсских забегаловках тебя накормят лучше, чем в ресторане средней руки, и это будет стоить тебе сущие копейки.

В «Блинах» не было широких витрин, зато напротив забегаловки, через дорогу, был небольшой скверик, а на его прилегающей к дороге окраине — несколько пушистых елочек, которые могли послужить хорошим укрытием. Тем более что вечера в Вильнюсе еще были темными, а половина фонарей в скверике находилась в нерабочем состоянии.

Изучив обстановку, Эл решил, что лучшим местом для работы будет все же кафе «Пилигрим». За пятиэтажным домом-отелем находился захламленный и уставленный мусорными баками задний дворик. Людей там почти никогда не было. Задний дворик упирался в дом с аркой, а арка вела на небольшую улочку, где Эл решил припарковать машину. В свою очередь, улочка метров через триста выводила на большое шоссе, а там уже можно было легко затеряться, смешавшись с вереницей автомобилей, мчавшихся за город.

Нацепив парик и бороду, Эл снял пару смежных комнат на четвертом этаже дома-отеля. Туда он принес кейс с разобранной автоматической винтовкой и оборудовал у окна наблюдательный пункт, установив на подоконнике штатив для винтовки и небольшой телескоп, глядя в который можно было с легкостью разглядеть даже царапины на дубовом столике, стоящем у окна…

…Итак, Турецкий и Грязнов несолоно хлебавши покинули кабинет генпрокурора Литвы Иодалиса.

Зная в общих чертах о визите Турецкого к Регине и встрече сыщика с хозяином, Эл опасался только одного: как бы московские гости не разочаровались в своей работе раньше времени и не решили улететь в Москву первым же самолетом.

Ночь, последовавшую за тем неприятным для московских легавых днем, Эл провел в доме-отеле. Как всегда, уснул он рано и до шести утра спал ровным, спокойным сном без сновидений.

В шесть тридцать утра он встал, принял холодный душ, оделся и позавтракал запасенными с вечера фруктами и копченым мясом. Ровно в семь часов Эл занял место у наблюдательного пункта.

Москвичи не отличались пунктуальностью. Они могли прийти в «Пилигрим» и в восемь, и в девять часов…

Они пришли в восемь двадцать.

В столь ранний час кафе наполовину пустовало. Как обычно, Турецкий и Грязнов заняли столик у окна. Эл видел, что они подозвали официанта и, не глядя в меню, сделали заказ. Затем стали что-то обсуждать. Грязнов явно горячился, он размахивал руками и один раз даже несильно стукнул кулаком по столу. Турецкий, напротив, был спокоен. Хотя, судя по тому, что он не прерывал Грязнова и согласно кивал на каждую его фразу, ему тоже было от чего волноваться. Все-таки крутой парень этот Турецкий, подумал Эл.

Подошел официант и поставил на столик две чашки кофе и тарелку с зажаристыми, золотистыми сырными гренками. Гренки выглядели так аппетитно, что Эл поблагодарил Бога за то, что тот дал ему время позавтракать.

Да, сыщикам в последние дни явно не фартило. Однако, судя по аппетиту, с которым Турецкий и Грязнов поедали горячие гренки, они не собирались сдаваться.

Между тем пора было действовать. Сыщики сидели в нише, отделенной от других столиков деревянными перегородками. Справа от Турецкого было окно, а слева — железный стояк вешалки, на которой висели пальто Грязнова и куртка Турецкого. В случае опасности у Турецкого не было времени для маневра. Чтобы обогнуть вешалку, ему бы понадобилось не меньше двух секунд. Сыщики всегда выбирали этот столик. Вероятно, под защитой вешалки у них создавалось впечатление, что они отрезаны от остального зала и могут поговорить конфиденциально, не опасаясь чужих ушей. Кстати, если бы они выбрали другой столик, Эл бы перенес операцию на вечер, в тот скверик с пушистыми елочками, за которыми так удобно прятаться. А здесь ниша была такая узкая, а стулья так плотно прилегали к столу, что выбраться из-за столика можно было, лишь приложив усилие.

Удача сегодня была на стороне Эла, и Эл расценил это как добрый знак. Он взял в прицел голову Грязнова. Каким бы ловкачом ни был Турецкий, уйти от второй пули у него не будет возможности.

Грязнов вновь принялся что-то объяснять Турецкому, размахивая руками. Эл подождал, пока не в меру горячий сыщик успокоится и возьмет чашку с кофе. Дождавшись, Эл задержал дыхание и мягко нажал на спусковой крючок.

Минуты генерал-майора милиции Грязнова были бы сочтены, не будь он так рассержен на генпрокурора Литвы, который не только не дал добро на арест Отарова, но еще и — вопреки профессиональной солидарности — пытался совать московским сыщиками палки в колеса.

— Нет, это черт знает что такое! — горячился Грязнов, размахивая рукой с зажатой в ней сигаретой. — Он что, этот Отаров, купил всю Литву?

— Он купил не Литву, он купил ее временного хозяина, — возразил Турецкий. — А это намного легче. Да и надежнее. Пепел стряхни, обожжешься.

Но Вячеслав Иванович был слишком рассержен, чтобы обращать внимание на свою тлеющую сигарету, пепел с которой норовил упасть на стол.

— Ничего, — приглушенно рычал Грязнов. — Дай мне только поговорить с их президентом, а уж я найду, что ему сказать.

— Не понимаю, чего ты так разошелся? — пожал плечами Турецкий. — В первый раз, что ли, тебя отшивают?

— Но ведь Отаров во всем признался! — негодовал Вячеслав Иванович. — Плюс свидетельские показания. Иди и бери его тепленьким.

— Да забудь ты, — небрежно сказал Турецкий. — Наше дело найти преступника, и мы его нашли. А дальше… — Он пожал плечами. — Будем действовать по обстоятельствам. Ты, кстати, про кофе не забыл? Остывает.

— Да помню, помню… — Грязнов взял чашку с кофе и уже поднес ее к губам, но в этот момент столбик пепла, который Грязнов так и не стряхнул, сорвался с кончика сигареты и упал ему на брюки.

— Чтоб тебя! — ругнулся Грязнов, подскочив на стуле как ужаленный.

В то же мгновение звякнуло пробитое оконное стекло, и Грязнов вскрикнул от пронзившей его плечо острой боли.

Эл понял (а вернее — почувствовал), что ошибся, уже в тот момент, когда нажимал на спусковой крючок. Так оно и вышло. Рыжая голова Грязнова резко ушла вверх, а на рукаве его светлого свитера, как цветок, распустилось темное пятнышко. Не давая себе передышки, Эл мгновенно переместил прицел на Турецкого. Но тот, повинуясь инстинкту, уже успел вскочить на ноги, однако все еще оставался в нише.

Эл легко взял в прицел его затылок. Но не успел он спустить курок, как в дело вмешалась еще одна роковая случайность, а именно: в дверь номера громко и требовательно постучали.

— Уборка номера! — прокричал уборщик, глуховатый, седой старикашка, которого Эл видел намедни.

Машинально Эл отшатнулся от оптического прицела и резко повернулся к двери. Когда он вновь прижал глаз к окуляру, было уже поздно. Турецкий не только выбрался из ниши, но и выволок из нее раненого Грязнова. Теперь оба сыщика были вне пределов досягаемости.

Эл опустил приклад и негромко, досадливо произнес:

— Черт. Не повезло.

Оставив раненого Грязнова на попечение официанта и бармена, Турецкий пулей вылетел из кафе и бросился к дому, стоящему напротив. Он был уверен, что убийца засел в нем — это было единственное подходящее место. Турецкий перебежал через дорогу, на ходу перемахнул через невысокую кирпичную изгородь и подбежал к дверям центрального входа. Дверь оказалась открыта.

В вестибюле за деревянной стойкой сидел высокий, худой мужчина в очках и читал газету. Услышав грохот хлопнувшей двери, он оторвал взгляд от газеты и уставился на подбегающего Турецкого. В глазах его застыли недоумение и недовольство.

— Я из полиции! — крикнул ему Турецкий. — Где здесь запасной выход?

— Э-э… Прямо по коридору и направо, — растерянно ответил мужчина на русском языке, но с сильным литовским акцентом. — А что проис…

— Другая дверь есть? Третья?

— Э-э… Нет.

— Никого не выпускайте! — рявкнул Турецкий. — В доме убийца!

И, не вдаваясь в дальнейшие объяснения, побежал по коридору.

До конца коридора оставалось метров пятнадцать, когда Турецкий услышал, как за углом громыхнула дверь. Через несколько мгновений он был уже возле нее. Не останавливаясь, «важняк» с разбегу налетел на железную дверь плечом, но тут же отлетел от нее, как шарик от пинг-понга. Дверь была открыта, но подперта чем-то снаружи.

Сморщившись от боли в ушибленном плече, Турецкий несколько раз ударил по двери ногой. Дверь пусть медленно, но поддавалась. Еще пара ударов — деревянная подпорка отскочила в сторону, и путь был свободен.

Турецкий выскочил на задний дворик и на мгновение остановился, чтобы оглядеться. Вдалеке, за железными баками с мусором, мелькнула чья-то темная фигура и тут же скрылась, юркнув в узкий проход между гаражами. Турецкий бросился за ней.

Бежал он не так быстро, как хотелось бы. Во-первых, «важняк» успел немного выдохнуться. А во-вторых, сильно мешала боль в плече, которая вспыхивала всякий раз, как он двигал правой рукой.

Обогнув мусорные баки, Турецкий юркнул в проход между гаражами, пробежал по нему метров пять и выскочил в такой же глухой и захламленный дворик, как и предыдущий. Турецкий стрельнул взглядом по сторонам — дворик был пуст. Он увидел в доме круглую арку и побежал к ней.

Турецкий хрипло дышал прокуренными легкими, но не позволял себе сбавить темп. Однако отсутствие регулярных физических упражнений не прошло для него даром. Вбежав под арку, Турецкий споткнулся об невесть как попавший сюда деревянный ящик и, выставив перед собой здоровую руку, полетел на асфальт. Боль обожгла ладонь. Еще несколько секунд ушли на то, чтобы подняться на ноги.

Миновав туннель, Турецкий выбежал на небольшую, пустую улочку как раз в тот момент, когда справа от него, в нескольких сотнях метров, взвизгнув тормозами, белая легковая машина свернула за угол дома. Ни марку машины, ни тем более ее номер Турецкий разглядеть не успел.

Больше на улице не было ни одной машины. На другой стороне улочки стояла молодая женщина с коляской. Она смотрела на Турецкого раскрыв рот, а в коляске плакал перепуганный шумом младенец.

— Черт. Не повезло, — одышливо проворчал Турецкий, не догадываясь, что несколькими минутами раньше ту же самую фразу произнес человек, который держал его на мушке снайперской винтовки.

Затем Турецкий устало опустился на корточки и хрипло добавил:

— Все… к чертовой матери… бросаю курить.

7

Кабинет был небольшим, половину помещения занимал длинный полированный стол, вдоль которого стояли простые деревянные стулья. Войдя в него, Турецкий остановился, не зная, куда ему сесть (провожатые из охраны вышли из кабинета, оставив его одного). Пока он колебался, дверь снова открылась, и в кабинет вошел Василяускас.

Он шел чуть прихрамывая, однако же быстро. Темные волосы президента были аккуратно зачесаны набок. Худощавое, вытянутое лицо было загорелым, но в загаре этом было что-то искусственное, словно на бледное лицо наложили тональный крем, причем не особенно старались, чтобы этот крем лег на кожу равномерно. Резкие морщины по краям рта придавали жесткому лицу Василяускаса что-то скорбное. Должно быть, так в старину выглядели инквизиторы, вынужденные, вопреки желанию и душевным порывам, посылать невинных людей на костер.

За шаг до Турецкого Василяускас протянул руку и произнес негромким, приятным голосом:

— Здравствуйте, Александр Борисович.

— Здравствуйте, господин президент, — ответил Турецкий и пожал сухую ладонь Василяускаса.

— Как видите, у меня здесь все по-скромному, — весело сказал президент. — Так что выбирайте любой стул.

Турецкий сел на первый попавшийся стул. Президент присел на соседний.

— Как ваш коллега? — заботливо поинтересовался он.

— Уже лучше, — ответил Турецкий. — Рука в гипсе, но температура спала. Спасибо вашим врачам.

— Я рад. — Президент как-то неловко откашлялся и сказал: — Я взял это дело под свой личный контроль и сделаю все, чтобы преступник был пойман и наказан.

— Спасибо, — вежливо поблагодарил Турецкий.

— Как идет ваше расследование?

— Да в принципе оно уже закончено.

Василяускас приподнял брови:

— Вот как?

— Да, — кивнул Турецкий.

— Значит, вы уже нашли преступника, убившего вашего депутата?

— Нашел, — просто ответил Александр Борисович.

— Гм… Насколько я понял, именно по этому вопросу вы ко мне и пришли. Иодалис говорил мне, что у вас есть подозреваемый. Но он также сказал мне, что улики, собранные вами, не дают твердого основания на задержание и арест. Я очень хочу вам помочь, Александр Борисович. Ведь, укрывая преступника, мы тем самым подвергаем опасности жизни наших граждан. Однако же я не могу действовать вопреки закону.

— Это верно, — согласился Турецкий. — Вопреки закону действовать нельзя. Но улики у нас самые твердые. Кроме того, подозреваемый сам во всем признался.

— Да-да, — кивнул президент. — Иодалис говорил мне и об этом. Но он ставит под сомнение подлинность вашей записи. — Василяускас вздохнул и добавил: — В последнее время, во многом благодаря газетчикам, в Литве началась настоящая чехарда слухов и сплетен. Журналисты не ищут факты, а сами создают их. Поэтому у генпрокурора есть все основания опасаться подлога. Юрий Отаров — уважаемый бизнесмен. Я знаю, что у вас в стране сейчас объявлена настоящая охота на крупный бизнес. Но я не хочу, чтобы это повторилось в Литве. Мы — свободная страна и намерены жить по демократическим принципам.

В глазах у Турецкого появилась усталость. Политическая демагогия всегда действовала на него угнетающе, а, судя по всему, Василяускас по этой части был настоящим мастером. Впрочем, иначе он бы и не пришел к власти, несмотря на все миллионы долларов, которые ему щедро «ссудила» российская внешняя разведка в лице агентов влияния Отарова и Петрова.

Турецкий не особо рассчитывал на помощь президента, отдавая себе отчет, какими крепкими коорупционными нитями был связан Василяускас с бандитами. По сути, Турецкому нечего было терять, поэтому он решил сразу расставить все точки над «и».

— Господин президент, — заговорил он четким, ясным голосом, — запись подлинная. Мне незачем морочить вам голову. Подлинность записи легко подтвердит любой эксперт. Впрочем, генеральный прокурор без всякой экспертизы это знает. Дело тут в другом. Он боится арестовывать Отарова. И вы знаете почему. Отаров связан с Романом Петровым. Я сейчас не беру в расчет убийство депутата Канунниковой, поскольку считаю этот факт доказанным. Но Отаров, так же как и Петров, действовал рука об руку с каунасскими криминальными структурами. Он — один из тех, кто стоит во главе теневого бизнеса не только в России, но и в Литве. Вы — президент Литвы, и вас это не может не волновать. И все-таки вы покрываете Отарова. Это дает мне основания предполагать, что вы…

— Хватит, — негромко сказал Василяускас. — Достаточно. Я вижу, что Иодалис был прав, когда говорил, что вы невоздержанны на язык.

— Я вынужден быть невоздержанным, — спокойно ответил Турецкий. — Иначе все норовит превратиться в пустую болтовню.

Какое-то время президент молчал, мрачно поглядывая на Турецкого. Затем заговорил, и голос его дрогнул на первом слове.

— Хорошо. — Он кашлянул, прочищая горло, и повторил: — Хорошо. Допустим, вы правы. И вы, и все эти… — Василяускас поморщился. — Журналисты. Допустим, что все, что обо мне говорят, — правда.

— Вы говорите о вашей связи с Петровым и Отаровым? — спокойно уточнил Турецкий. — О том, что они финансировали вашу избирательную кампанию, а теперь требуют за это расплаты?

Президент кивнул:

— Да. Об этом. Предположим, что все это… что все правда. Но в таком случае вы…

Василяускас снова замолчал, видимо, не в силах подобрать нужные слова. Он как-то сразу осунулся, съежился. Турецкий вдруг понял, что в его лице было неестественным. Несмотря на загар, на гневный блеск глаз, на скупую, строгую мимику, у Василяускаса было совершенно измученное лицо. Лицо человека, не первую неделю страдающего бессонницей, которого и во сне (в те короткие часы, когда ему удается уснуть) и наяву (во время длительных, скорбных размышлений) преследует какая-то тяжелая, навязчивая мысль, от которой он никак не может избавиться.

— Ведь все это правда, — сказал Турецкий, — то, что о вас пишут в газетах. Скоро журналисты заговорят об этом как об очевидном факте. Комиссия сейма продолжает работу. Эти люди… Отаров и Петров… они утянут вас за собой на дно.

Президент грустно усмехнулся:

— Вас бы на мое место, я бы посмотрел, как бы вы стали выпутываться.

Турецкий собрался с духом и сказал:

— Господин президент, иногда самый лучший поступок — это самый честный поступок. Отдайте приказ об аресте Отарова. Если вы боитесь, что правда о ваших отношениях всплывет наружу, передайте его российским властям. Он надолго сядет за решетку.

Однако Василяускас не глядел на Турецкого. Похоже, он его даже не слушал.

— Эти негодяи подставили меня, — глухо сказал он. — Как мальчишку. Они опутали меня по рукам и ногам. Я шагу не могу ступить, чтобы они не подняли лай.

— У них есть на вас компромат? — осторожно спросил Турецкий.

Президент поднял голову и посмотрел на него невидящим взглядом.

— У них много чего есть. В том числе и то, о чем вы сказали.

— Не каждый компромат можно использовать, — негромко и предельно корректно заметил Турецкий. — Ведь чаще всего компромат — это палка о двух концах. Уничтожив вас, они уничтожат и себя. Какими материалами они располагают?

— Мои подписи… — проговорил Василяускас. — Они давили на меня, они заставляли меня подписывать эти бумаги. И я ничего не мог сделать. И еще… — Щеки президента, несмотря на искусственный загар, покрыла бледность. — И еще у них есть видеокассеты. Я не знаю, как им удалось это снять.

— Что на этих кассетах?

Василяускас открыл было рот, чтобы ответить, но так ничего и не сказал.

— Там… деньги? — тихо спросил Турецкий. — Вы берете деньги, да?

Василяускас посмотрел на Турецкого затравленными глазами и тихо произнес:

— Я не хотел ничего плохого. Я люблю свою страну и готов за нее умереть. Я не знаю, как все получилось. Я даже не помню момента, когда я сделал первую ошибку.

— Они умеют поймать человека на крючок, — сказал Турецкий. — Это их работа.

Президент вяло кивнул:

— Да, это их работа. Власть ушла из моих рук. Да, наверно, ее никогда и не было, этой власти. Мои приказы не выполняются. Я обязан согласовывать каждое свое слово, каждый свой жест. Я… я как в тисках, понимаете? Отаров и Петров — только пешки. Но пешки, которые метят в ферзи и которые уже прошли больше половины поля. А я… — Он усмехнулся. — Я король, которого обложили со всех сторон. К тому же голый король.

Он снова посмотрел на Турецкого, и его усталые глаза блеснули тусклым блеском.

— По сути, я жертва, — сказал президент. — Да-да, не удивляйтесь. Я жертва в борьбе двух держав. С одной стороны США, с другой — вы. И прямого пути нет, потому что впереди стена! Если я захочу бороться, я просто буду биться головой об эту стену. Разве это кому-нибудь нужно? Разве это принесет кому-нибудь пользу?

— Я не знаю, — пожал плечами Турецкий.

— Ну а раз не знаете, так и не вам меня учить. Все, что вы сейчас услышали, держите при себе. — Василяускас криво ухмыльнулся и сказал: — Надеюсь, на этот раз у вас нет в кармане диктофона?

— Меня обыскала ваша охрана, — напомнил Турецкий.

Василяускас удовлетворенно кивнул:

— Хорошо. Тогда будем считать, что всего этого разговора не было. Я не отдам приказ об аресте Отарова. Более того, я буду вынужден надавить на судебные власти, чтобы они освободили Петрова.

Турецкий нахмурился.

— Это будет ошибкой, — строго сказал он.

— Может быть, — холодно ответил президент. — Но дать вам арестовать этих людей — это будет еще большей ошибкой. Уезжайте из страны, Александр Борисович. Завтра же. Иначе я просто не ручаюсь за вашу жизнь.

Президент встал со стула.

— И еще, — сказал он. — Я подозреваю, что вы просто так не успокоитесь. Постарайтесь все же меня понять, прежде чем начать что-то делать. До свидания.

Василяускас протянул Турецкому руку. Александр Борисович встал и пожал ее. Президент развернулся и вышел из кабинета.

…На улице Турецкий позвонил Грязнову.

— Ну как? — спросил тот.

— Глухо, как в танке, — ответил Александр Борисович. Помолчал и добавил: — Завтра улетаем.

Грязнов хмыкнул в трубку:

— Значит, дошло до прямых угроз?

— До прямого предупреждения.

— А как Сам? В нем еще осталось что-то человеческое?

Турецкий подумал и ответил:

— Только страх и усталость.

— Ясно, — сказал Грязнов. — Значит, полное разложение?

— Угу.

Грязнов вздохнул и сказал:

— В таком случае, нам и впрямь пора сматывать удочки.

Глава восьмая

Операция «Сомнамбула»

1

Константин Дмитриевич тряхнул седой шевелюрой и веско сказал:

— Нет, Саня, вы с Грязновым здесь ни при чем. Вы сделали все, что могли. Просто обстоятельства оказались сильнее вас.

— Да я себя и не осуждаю. — Турецкий пожал плечами. — Просто, пока эта сволочь будет свободно ходить по земле, я спать спокойно не смогу.

— Сможешь. Поворочаешься пару дней, а потом сможешь. Хотя, конечно, оставлять это так мы не будем. Интерпол я уже подключил, запрос об экстрадиции отослан.

— Да не станут они этим заниматься, — досадливо сказал Турецкий.

Меркулов пожал плечами:

— Как знать. Со дня на день политическая обстановка в Литве может измениться. Видел последние новости? Страсти кипят.

— Они кипят уже несколько месяцев, да все никак не выкипят. Нет, Костя, здесь нужно действовать по-другому.

Меркулов пристально посмотрел на Турецкого:

— Что ты имеешь в виду?

Турецкий спокойно встретил его взгляд и сказал:

— Именно то, о чем ты подумал. Другого способа нет.

Меркулов откинулся на спинку стула и пошевелил густыми бровями.

— Так-так, — сказал он полунасмешливо-полусердито. — Это на что же ты меня толкаешь, друг любезный?

— Я? Тебя? — Александр Борисович простодушно улыбнулся. — Ни на что. Разве я могу тебя на что-то «толкнуть»? Вы ведь главнее меня, Константин Дмитриевич, а не я вас. Вы приказываете, я — делаю. — Он пожал плечами. — Так что любая инициатива должна исходить от вас.

Меркулов хмыкнул.

— Хорошо устроился! А с тебя, значит, взятки гладки, да? Что ж… Если ты так ставишь вопрос, то я, пожалуй, соглашусь. Но только сделать это должны профессионалы. И они не должны служить ни в каких органах или спецслужбах. Понимаешь, о ком я говорю?

— Как не понять, — кивнул Турецкий. — Это будут совершенно частные лица. Вот только…

— Что?

— Надо будет этим лицам слегка подсобить.

— Поможем, чем сможем. — Меркулов одним глотком допил свой чай, насмешливо посмотрел на Турецкого и добавил: — Так им и передай. Если встретишь.

За деревянным столиком бара «Золотая бочка», что на проспекте Мира, сидели пятеро мужчин. У одного из них была загипсована рука. Четверо остальных общались с «загипсованным» бережно, как с хрупкой вазой, заботливо подставляя ему то кружку с пивом, то тарелку с солеными сухариками, то пепельницу. Даже когда они просто обращались к нему, за подчеркнутой веселостью их тона сквозила тщательно скрываемая деликатность.

«Загипсованным» был, разумеется, Вячеслав Иванович Грязнов. Четырьмя другими мужчинами — Александр Борисович Турецкий, Денис Грязнов, Сева Голованов и Филипп Агеев.

Наконец Грязнов-старший не выдержал и строго сказал:

— Так, мужики, если вы и дальше будете обращаться со мной, как с куклой Барби, я встану и хорошенько намылю вам шеи, ясно?

Мужчины заулыбались.

— Вообще-то он может, — подтвердил Денис. — Мой дядя, если его хорошенько рассердить, настоящий зверь.

— Кому ты рассказываешь, — весело отозвался Турецкий. — Я его не раз видел в деле. Не человек — лев!

— Да и гипс у него твердый, как железо, — вставил свое слово Голованов. — Стукнет — мало не покажется.

Все засмеялись. Грязнов обвел их сердитым взглядом, но не выдержал и тоже улыбнулся.

— Все бы вам дурака валять, — проворчал он. — Когда уже повзрослеете?

К столику подошел официант и забрал пустые кружки. Вскоре он вернулся с полными. Поставил их на стол, поинтересовался, не нужно ли чего-нибудь к пиву, получил отрицательный ответ и испарился.

— Расторопный малый, — похвалил Голованов.

— Да уж, — хмыкнул Грязнов-старший. — Трезвыми нас не оставит.

Голованов взялся было пододвинуть одну из кружек поближе к Вячеславу Ивановичу, но тот метнул на него грозный взгляд, и Сева поспешно отдернул руку. Мужчины разобрали пиво.

Турецкий отпил глоток, поставил кружку на стол, облизнул губы и сказал:

— Итак, начинаем действовать с завтрашнего утра. Денис, ты сможешь достать все, что потребуется?

— Смогу, — кивнул Грязнов-младший. Но, будучи человеком осторожным, тут же поправился: — По крайней мере, попытаюсь. Если не получится, тогда обращусь за помощью к вам.

— Хорошо, — кивнул Турецкий. — Кто полетит?

— Сева Голованов и… и, пожалуй, Филипп Агеев. Ну и я, само собой. Больше не надо. Иначе мы рискуем привлечь излишнее внимание.

— Согласен. — Турецкий повернулся к Вячеславу Ивановичу. — Слава, от тебя зависит, как их встретят здесь, в Москве.

— Встретят как надо, — заверил коллег Грязнов. — Оркестра, правда, не гарантирую, но все остальное будет на самом высшем уровне.

— Отлично. Ну а я пока подготовлю все необходимые документы. — Турецкий вздохнул. — Жаль, что не могу полететь с вами.

— Дальше аэропорта тебя, дядь Сань, все равно не пустят, — сказал Денис.

Турецкий кивнул:

— В том-то и дело.

— А как насчет оружия? — спросил Сева.

— С оружием вас не пустят в самолет, — ответил Турецкий. — Я дам вам адрес одного человека в Вильнюсе. Если хорошо попросите, он одолжит вам пару газовых стволов.

— Газовых? — разочарованно отозвался Агеев. — А как насчет оружия для взрослых?

— Придется обойтись без него. Я не хочу, чтобы у вас были неприятности.

— Ага, — раздумчиво произнес Филя. — Значит, эти «пукалки» спасут нас от неприятностей? Вот уж никогда бы не подумал.

— Скажи спасибо, что хоть «пукалки» будут, — сказал ему на это Вячеслав Иванович. — Мы вон с Турецким вообще воевали голыми руками.

Агеев насмешливо посмотрел на загипсованную руку Грязнова и кивнул:

— Оно и видно.

Турецкий засмеялся, Денис Грязнов деликатно улыбнулся, а Голованов поднял кружку с пивом и сказал:

— Давайте, что ли, за успех? И чтобы вернуться назад с целыми руками.

— И желательно не с голыми, — добавил Денис.

Мужчины подняли кружки и чокнулись.

— Послушайте… — Филя обращался сразу ко всем. — Послушайте, коллеги, у меня тут появилась одна мыслишка. Она, конечно, фантастическая, но, прежде чем смеяться, дайте себе труд ее хорошенько обдумать.

— Излагай, — коротко сказал Турецкий.

— У нас с вами есть план, так? План этот несовершенен, поскольку предполагает изрядную долю риска. Я сейчас говорю не столько о риске нажить себе неприятности, сколько о риске завалить все дело.

— Ну, допустим, — кивнул Турецкий. — И что дальше?

— Я хочу предложить одну… одну идею. Так, в порядке бреда. Если эта идея вам понравится и если нам удастся ее осуществить, то мы сможем обойтись без насилия.

— Гм… — Грязнов-старший почесал пальцы, торчащие из гипса. — Долгое же предисловие тебе понадобилось, чтобы оправдать свою «идею». Неужто она и впрямь такая дикая?

— Очень, — кивнул Филя. — А заключается она в следующем…

И Филя поделился с коллегами своей «идеей», а вернее — планом. Изложив план, он затих, настороженно глядя на коллег — не засмеются ли. Но никто не засмеялся. Лишь Сева Голованов неопределенно покачал головой и тихо проговорил:

— Придет же такое в голову. Хотя…

— Хотя идея интересная, — договорил за него Турецкий.

А Денис Грязнов пожал плечами и сказал:

— Почему бы и не попробовать? Говорят, что чудеса иногда случаются.

— «Чудеса», — обиженно повторил Филя. — Это, друг мой, не чудеса. Это наука!

— Тем более, — согласился Денис. И посмотрел на Турецкого: — Ну как, дядь Сань? Попробуем?

Турецкий улыбнулся и сказал:

— Легко.

2

Александр Борисович Турецкий и Филя Агеев подошли к стеклянной двери клуба «Двенадцать-плюс». Но едва они открыли дверь, как в проходе перед ними нарисовался огромный, как бык, парень в темно-синем костюме, шелковой белой рубашке и галстуке ярко-алого цвета.

— Молодые люди, извините, но вам сюда нельзя, — пробасил парень не слишком вежливым голосом.

— Почему? — осведомился Филя.

— Этого я вам объяснять не стану. Читайте сами. — Он махнул рукой в сторону небольшой таблички, прибитой к стене. Табличка гласила:

Господа, в нашем клубе действует фейс-контроль. Мы оставляем за собой право не впускать вас в клуб, не объясняя причин. Просьба с пониманием отнестись к нашему предупреждению.

Администрация.

— Вот оно что, — сказал Филя. — Значит, мы с вами, Александр Борисович, вроде как физиономиями не вышли.

— Фейсами, — поправил его Турецкий.

Все это время верзила стоял перед ними, заслоняя вход, — упитанный, коротко стриженный, огромный и широкий, как небоскреб. Удостоверившись, что они прочли объявление, верзила сказал:

— Господа, освободите помещение.

— Слышь ты, пионер, — обратился к нему Филя, иронично поглядывая на красный галстук, — но ведь это же недемократично.

— На выход, я сказал, — лениво рыкнул верзила и надвинулся на сыщиков могучей, выпуклой грудью.

Турецкий достал из кармана удостоверение, раскрыл его и поднес к глазам охранника. Тот долго пялился в удостоверение («Наверное, ищет знакомые буквы», — подумал Филя), потом перевел взгляд на Александра Борисовича и спросил:

— А что случилось?

— Ничего, о чем вам следовало бы знать, — ответил Турецкий.

— Так, может, я это… — верзила дернул могучим плечом, — менеджера позову, а?

— Не стоит, — ответил Турецкий.

— Ну ладно. Проходите, раз так.

Охранник нехотя посторонился, давая прибывшим войти. Проходя мимо него, Филя на секунду остановился, поправил верзиле узел на красном галстуке и сказал:

— Молодец, пионер. Будешь таким же бдительным — примут в комсомол.

— Чего? — не понял охранник.

— Я говорю — бди! — сказал ему Филя, затем повернулся и, ухмыляясь, прошел в клуб.

Столиков было много, но все они были заняты. Турецкому и Филе пришлось довольствоваться откидными сиденьями, стоящими вдоль задней стены зала.

Столики, за которыми, лениво потягивая шампанское, сидела избранная публика, были круглыми, белыми, и на каждом стояла зажженная свеча, подчеркивая приятную атмосферу в помещении. Этому же способствовала и тихая музыка, льющаяся из динамиков, развешанных по стенам.

— Интересно, а официанты здесь имеются? — спросил Филя, внимательно оглядывая зал.

— Имеются, — ответил Турецкий. — Вон один стоит, у барной стойки.

— Так, может, закажем хоть по бокалу шампанского?

— Обойдемся. — Турецкий поднял руку и глянул на часы. — Если верить афише, шоу начнется ровно через три минуты.

Афиша не обманула. Через три минуты на небольшую сцену, освещенную софитами, вышел толстячок во фраке и громко объявил:

— Дамы и господа! Встречайте! Мастер черной и белой магии, член тайного ордена оракулов и экстрасенсов — Винцас Альгимантас!

Толстяк отошел от микрофона и, с улыбкой уставившись за кулисы, захлопал в ладоши. Публика, сидящая в зале, отозвалась ленивыми, разрозненными рукоплесканиями.

На сцену быстрой, уверенной походкой вышел высокий, чернобровый мужчина со строгим лицом. На плечи его поверх черного смокинга был наброшен красный камзол, украшенный разноцветными блестками, а голову венчал белоснежный индийский тюрбан, в котором обычно выступают факиры.

— Дамы и господа, я рад приветствовать вас в этом зале, — заговорил факир Альгимантас хорошо поставленным баритоном, одаривая присутствующих белоснежной улыбкой. — Сегодня я продемонстрирую вам, на что способно человеческое сознание, одаренное талантом, которое имеется у многих из нас, но развитое ежедневными упражнениями!

Публика снова захлопала.

— Для начала я попрошу выйти на сцену двух желающих!

— А что вы с ними будете делать? — крикнул кто-то из передних рядов.

— На их примере я покажу вам, как легко можно управлять человеческим сознанием, — ответил факир Альгимантас. — Я покажу вам, как легко можно заставить человека делать что-то против его воли и желаний. Я покажу вам, что может сделать человек в состоянии гипнотического транса, когда открываются самые потаенные его способности! Итак, есть желающие испробовать это на себе?

— Я хочу! — крикнул тот же голос.

— Прошу! — с улыбкой пригласил его Альгимантас.

На сцену вышел худощавый, хорошо одетый мужчина. Публика встретила его выход бурными аплодисментами, перемежаемыми веселым смехом.

— Как вас зовут? — обратился к нему факир.

— Сергей, — весело ответил «худощавый».

— Приятно познакомиться, Сергей. Попрошу еще одного желающего! — вновь обратился к присутствующим факир Альгимантас.

В зале возникла пауза. И тут со своего места поднялся Филя Агеев. Бодрой походочкой он двинулся к сцене, лавируя между столиками.

Публика зааплодировала ему. Филя вскочил на сцену, повернулся к залу и помахал поднятыми руками, как спортсмен, стоящий на пьедестале. Люди засмеялись и захлопали.

— Молодец! Красавец! Покажи ему, парень! — раздались выкрики из зала.

Филя подошел к факиру, встал рядом с «худощавым» и замер в выжидательной позе, весело поглядывая то на факира, то на публику.

— Как вас зовут? — обратился к нему Альгимантас.

— Фил, — ответил Филя.

— Приятно познакомиться, Фил. Итак, смельчаки на сцене! — объявил Альгимантас публике. Затем он повернулся к «смельчакам», внимательно на них посмотрел и сказал мягким, домашним голосом: — Друзья мои, попрошу вас расслабиться и забыть обо всех проблемах. Все проблемы остались за стенами этого здания, а здесь вы чувствуете себя спокойно и комфортно.

Альгимантас выждал, пока «смельчаки» успокоятся. Затем поднял руку, так что рукав смокинга слегка сполз, обнажив запястье, и сказал:

— А теперь внимание! Смотрим на мои часы! — Он слегка стукнул пальцем по стеклу часов. — Сюда! Смотрим на мои часы и слышим только мой голос. Смотрим!

Публика в зале затихла.

Филя и «худощавый» уставились на часы факира. Поначалу они смотрели весело, но с каждой секундой их взгляды становились все серьезнее и сосредоточеннее.

— Смотрим на часы и слышим мой голос, — повторил Альгимантас «медитативным» голосом, не сводя с их лиц змеиного взгляда. — Вы спокойны. Ваше тело обволакивает приятная расслабленность. Вы не слышите никаких звуков, кроме моего голоса. Мой голос входит в ваш мозг, он заполняет собой каждую клетку мозга. Вы чувствуете себя превосходно. И это благодаря моему голосу. Вы спокойны и расслаблены и слышите только мой голос…

Лица Фили и его «товарища по несчастью» оцепенели, словно их мускулы сковал паралич. А факир продолжил:

— А теперь внимание! Я произнесу заклинание, которое полностью подчинит ваш разум мне. Слышим только мой голос! Я начинаю! — Факир сделал страшное лицо и громогласно проговорил: — Романус интерникус наутилус аминус тибериус! Гаудеамус игитур ла фацис анимас назареус омнибус вивере!

Альгимантас произнес эту белиберду таким зычным и жутким голосом, что публика в зале замерла, не спуская взглядов с двух «смельчаков». Тогда факир обошел «смельчаков» и встал за спиной у «худощавого».

— Сергей, — заговорил он уже более спокойным голосом, — ваше тело больше не подчиняется вам. Оно подчиняется только моим приказам.

Факир сделал несколько пассов руками — «худощавый» покачнулся и стал падать назад, как подрубленное дерево, тупо глядя в пространство перед собой. Факир легко подхватил его и поставил на ноги.

— А теперь Фил! — сказал он и снова сделал несколько пассов.

Однако Филя стоял.

Факир снова задвигал руками. Однако Филя и на этот раз не подчинился пассам. В зале послышался смешок.

— Тихо! — зашикал на смеющегося конферансье, прикладывая палец к губам.

— Фил, ваше тело расслаблено. Оно подчиняется только моему голосу. И только моим мыслям.

Неожиданно Филя покачнулся и стал падать. Факир едва успел подхватить его.

Турецкий внимательно смотрел на сцену со своего заднего ряда. В тот момент, когда Филя упал на руки Альгимантаса, Турецкий вдруг ухмыльнулся и насмешливо покачал головой.

Факир вернул Филю на ноги. Затем оставил его в покое, обошел парочку и встал перед «худощавым».

— Сергей, вы слышите меня?

— Да, — пролепетал «худощавый» ватными губами.

— Слушайте и запоминайте: вы больше не Сергей. Вас зовут Ира, вы гимнастка и студентка университета. Итак, кто вы?

— Я Ира, — пролепетал «худощавый». — Я занимаюсь гимнастикой и учусь в университете.

— Правильно. Ирочка, может быть, вы продемонстрируете нам несколько гимнастических упражнений?

— Хорошо, — ответил «худощавый».

Он поднял руки, аккуратно развел их в стороны, затем наклонился вперед и, задрав правую ногу, встал в позу «ласточки». Публика ответила взрывом хохота.

— Отлично, Ирочка, — похвалил факир. — Но что это? У тебя порвалась юбка!

«Худощавый» опустил ногу и испуганно прикрыл пах руками.

— Не здесь, сзади, — сказал Альгимантас.

«Худощавый» кивнул и прижал ладони к спине, чуть пониже поясницы.

Публика зааплодировала. Факир подождал, пока хлопки прекратятся, и обратился к «худощавому»:

— Ирочка, скажи, пожалуйста, ты замужем?

— Нет, — гнусаво ответил «худощавый».

— А хочешь выйти замуж?

Тот стыдливо кивнул:

— Да, хочу.

— А какие парни тебе больше всего нравятся?

«Худощавый» слегка наморщил лоб, словно размышлял, затем залепетал:

— Высокие и красивые. И богатые. И чтобы были… усы.

— Как у Михаила Боярского?

— Да.

Зал зашелся хохотом. Альгимантас издевался над «худощавым» еще несколько минут, заставляя его рассказывать о себе небылицы, садиться на шпагат и целоваться с воображаемым «Михаилом Боярским». Затем он оставил беднягу в покое и переключился на Филю. Тот все это время стоял неподвижно, с равнодушным лицом, глядя прямо перед собой.

— Фил, вы слышите меня?

— Да.

— Какое сейчас время года?

— Зима.

— А я вам говорю, что сейчас лето. Июль. Итак, какой сейчас месяц?

— Июль, — послушно повторил Филя.

— Вы стоите на пляже, перед синим, теплым морем. Жарко светит солнце. Вам хочется искупаться… Вам хочется искупаться! — повторил факир, повысив голос.

Филя принялся стягивать с себя свитер. Свитер он бросил себе под ноги и взялся за футболку. Вслед за футболкой на пол полетели брюки и носки. Вскоре Филя остался в одних трусах, демонстрируя публике свой худощавый, мускулистый торс.

— Хорош! — крикнул из передних рядов женский голос.

По залу пробежал смешок.

— Вы уже вошли в воду, — назидательно сказал Филе факир. — По пояс. По грудь. Теперь пора — плывите!

И Филя «поплыл». Он усердно махал руками, причем на физиономии у него застыло блаженное выражение.

Публика покатывалась с хохоту.

— Пусть покажет стриптиз с полным раздеванием! — весело крикнула из передних рядов все та же дамочка.

Альгимантас повернулся на голос и с улыбкой сказал:

— После шоу я научу вас кое-каким приемчикам, и вы сможете опробовать их на этом молодом человеке.

— Ловлю вас на слове! — отозвалась дамочка.

И факир продолжил, обернувшись к Филе.

— Одевайтесь! — приказал он.

Женщины, сидящие в зале, ответили разочарованными возгласами. Филя быстро оделся и замер перед факиром.

— Фил, вы слышите только мой голос и выполняете только мои приказы. Теперь вы — оперный певец Пласидо Доминго. У вас великолепный тенор. Вы приехали в Москву на фестиваль оперного искусства. Господин Доминго, может, споете нам что-нибудь?

— С радостью, — вальяжно ответил Филя. — Но только на концерте.

Люди в зале захохотали. Факир Альгимантас недовольно поморщился.

— И все-таки вы споете, — веско сказал он. — Что вы нам споете? Что-нибудь из классики?

— Ария паяца из оперы Джузеппе Верди «Индийский факир», — объявил Филя. Затем он подбоченился и запел чистым, звонким голосом:

Сме-ейся, факи-ир,

Над разбитой любо-о-овью!

Бе-едный факир,

Не смеяться последним тебе-е-е!

На этом Филя оборвал музыкальную фразу и с достоинством поклонился. Публика восторженно зааплодировала.

Не очень довольный текстом, Альгимантас еще немного покуражился над Филей, заставляя его проделывать разные глупости. Потом он превратил «худощавого» в деревянную дощечку и положил его спиной на спинки стульев. А Филю заставил гулять по этой «дощечке», как по мостику.

В конце концов спектакль закончился, и Альгимантас скомандовал:

— На счет три вы проснетесь и не будете помнить ничего, что здесь происходило. Чувствовать вы себя будете прекрасно! Раз! Два! Три!

«Худощавый» и Филя вздрогнули и уставились на факира отупелыми глазами. Затем они удивленно поглядели на публику.

— Большое спасибо, друзья мои! — поблагодарил их Альгимантас. Повернулся к публике и улыбнулся: — Господа и дамы, поаплодируем нашим смельчакам! Они это заслужили!

Под оглушительные аплодисменты зрителей «худощавый» и Филя спустились со сцены и разошлись по своим местам.

— Ну что? — насмешливо спросил его Турецкий. — Как самочувствие?

Филя усмехнулся в ответ:

— Вы же слышали, что сказал факир. Прекрасно! Кстати, как вам моя ария?

— Отличная. Вот только оперы такой я у Верди что-то не припомню.

Филя кивнул:

— Я тоже. Это был экспромт.

3

Когда Турецкий и Агеев, вежливо постучав и услышав в ответ «войдите!», вошли в гримерку Винцаса Альгимантаса, тот сидел у зеркала (еще в смокинге) и задумчиво разглядывал свое напудренное лицо.

Увидев в зеркале отражение гостей, он усмехнулся и сказал:

— А, господин артист. Добро пожаловать! — Затем повернулся на вертящемся кресле и вопросительно уставился на вошедших. — С чем пожаловали? Хотите взять автограф?

Агеев кивнул на Турецкого и сказал:

— Это — помощник генерального прокурора Александр Борисович Турецкий. Мое имя вы уже знаете.

— Генеральная прокуратура? — Лицо факира напряглось. — А в чем, собственно, дело? Я что, нарушил закон? Вы что, собираетесь мне предъявить обвинение в издевательстве на личностью?

— Вовсе нет, — ответил Агеев. — Хотя поиздевались вы над нами от души.

— Ну в отношении вас-то никакого издевательства не было. Вы ведь все слышали и понимали, так?

— Так, — кивнул Филя. — Хотя в какой-то момент я действительно чуть было не отключился.

— Я не смог сломать вашу волю, — устало сказал Альгимантас. — Вы слишком упорно сопротивлялись. Вообще-то такие люди встречаются довольно редко, поэтому… Ну что же вы стоите в дверях? Садитесь, раз пришли.

Они сели на маленький, продавленный диванчик, стоящий в двух шагах от зеркала, возле которого сидел Альгимантас.

— Вероятно, я теряю навык, раз не смог ввести вас в гипнотический транс, — сказал факир.

Филя улыбнулся:

— Вам не стоит напрягаться по этому поводу. Меня даже чеченские бандиты, у которых я две недели просидел в яме, не смогли ввести в транс. Что уж говорить о простом факире.

— Так вы воевали… — задумчиво сказал Альгимантас. — Вот оно что. Вероятно, в каком-нибудь спецподразделении?

— Вероятно, — кивнул Филя.

— Ну, в таком случае, мне действительно не стоит переживать. Кстати, спасибо, что поддержали иллюзию. Вы скверный актер, но понимали меня с полуслова. Я каждую секунду боялся разоблачения.

— Не стоит благодарности, — доброжелательно ответил Филя. — А вам спасибо за то, что сделали из меня звезду. Пусть даже оперную.

Тут Турецкий, до сих пор сидевший молча, деловито заметил:

— Господа, если вы закончили обмен любезностями, может, приступим к делу?

— Да, действительно, — нахмурил черные брови Альгимантас. — Вы же пришли сюда по делу. Могу я узнать по какому?

— Винцас… — начал Турецкий. — Простите, как ваше отчество?

— Артурович.

— Винцас Артурович, мы пришли к вам с просьбой. Мы сейчас готовимся провести одну важную операцию, и нам бы очень пригодились ваши способности. Когда я говорю «нам», я имею в виду Генеральную прокуратуру и детективное агентство «Глория». Мы проводим эту операцию совместно. Так как, вы согласитесь нам помочь?

— Гм… — Факир почесал щеку. — Неожиданное предложение. А могу я узнать, что это за операция? Или это тайна?

— Нам надо провезти в Россию одного… матерого преступника.

— Но ведь, насколько я знаю, для таких вещей существует Интерпол? — усомнился факир.

— У нас нет времени оформлять запрос официальным путем. Бумажная волокита будет стоит жизни многим людям. Мы не можем этого допустить.

— Гм… — вновь сказал Альгимантас. — А могу я взглянуть на…

Факир не успел договорить, а Турецкий уже протягивал ему удостоверение. Альгимантас взял удостоверение, глянул на него и вернул Турецкому.

— Действительно, все так, — сказал он. — А из какой страны нужно ввезти этого… «матерого преступника»?

— Из вашей исторической родины, — сказал Турецкий. — Из Литвы.

— Вот как? — Факир усмехнулся и задумчиво пожевал нижнюю губу.

— Вы знаете литовский язык? — спросил его Турецкий.

Альгимантас кивнул:

— Да, конечно. Я уехал их Литвы, когда мне было двадцать лет, поэтому… — Он нахмурился и посмотрел на Турецкого из-под насупленных бровей. — Так, значит, операция эта нелегальная?

— Скажем так, она — полулегальная. У нас имеется санкция Генпрокуратуры, имеется соглашение с генеральным комиссаром Литвы. Но, как вы понимаете, все это на устном уровне.

Выражение некоторого удивления все еще не сходило с напудренного лица факира.

— Но послушайте, — сказал он, когда Турецкий сделал паузу, чтобы закурить, — я ведь гипнотизер, а не милиционер. Не знаю, справлюсь ли я. И вообще…

— Кстати, мы наводили о вас справки, — вмешался в разговор Филя. — Вы ведь раньше работали врачом-психиатром, так?

— Ну да, — рассеянно кивнул Альгимантас. — И что с того?

— А врач должен что?

— Что? — не понял факир.

Филя поднял палец и назидательно сказал:

— Он должен помогать людям, вот что. Тем более что вы давали клятву Гиппократа.

— Гм… — Альгимантас дернул плечом. — В конце концов, это наверняка опасно.

— Опасности практически никакой, — сказал Филя. — Но если вы нам поможете, родина вас не забудет.

Альгимантас посмотрел на Агеева и мрачно улыбнулся:

— Орден мне, что ли, дадите? Надеюсь, не посмертно?

— Насчет второго — гарантирую, что вы вернетесь живым и здоровым. А насчет первого… — Филя достал из сумки толстый конверт из грубой, коричневой бумаги и аккуратно положил его на стол. — Здесь тысяча долларов. Я не знаю, сколько вы зарабатываете за одно выступление, но думаю, что это не такие уж плохие деньги. Вас не будет в Москве всего дня три.

Альгимантас помолчал.

— Да, но тут есть еще одна проблема, — сказал он.

— Какая? — спросил Турецкий.

— Человек, которого вам нужно привезти, не какая-нибудь простая сошка. Наверняка он занимает высокую ступень в бандитской иерархии.

— Верно, — кивнул Турецкий.

— А раз так, значит, он человек с сильной волей. Вы видели, что было с Филиппом. Он не захотел подчиняться мои приказам, и я ничего не смог с этим поделать.

— Тут вы не правы, — сказал Филя. — Был момент, когда я «поплыл».

— Да, но вы тут же взяли себя в руки, — напомнил Альгимантас.

Филя поскреб в затылке.

— Значит, проблема в том, что вы не сможете подавить его волю?

— Именно.

— Ну хорошо, — кивнул Филя. — А что, если мы вам слегка поможем?

— То есть? — не понял факир.

Филя улыбнулся:

— Винцас Артурович, возможно, вы не в курсе, но спецслужбы многих стран давно уже применяют препараты, подавляющие волю человека и делающие его податливым и мягким, как пластилин. Что, если мы — перед тем как вы начнете действовать — сделаем ему легкую инъекцию?

— Гм… — рассеянно проговорил Альгимантас. — Я не знаю… В принципе это, наверно, возможно.

— Ну а раз возможно, значит, получится, — резюмировал Филя. — Собирайте вещи, Винцас Альгимантас. Завтра улетаем.

4

Денис Грязнов, Сева Голованов, Филя Агеев и факир Альгимантас уже были в аэропорту, когда Турецкому на сотовый телефон позвонил генеральный комиссар литовской полиции Аурэлиос Климас.

— Александр Борисович, — обратился он к «важняку» своим интеллигентским баритончиком, — я звоню вам, чтобы подтвердить свои обещания. Я отдал все необходимые распоряжения.

— Огромное вам спасибо.

— Я готов оказывать вам оперативное содействие, и мои люди уже нашли Отарова. Он, кстати, сейчас в Вильнюсе. Живет в съемной квартире.

— Вы можете держать его в поле зрения до приезда ребят?

— Безусловно. Но учтите, что я действую на свой страх и риск. — Климас выдержал паузу. — А что, ваши ребята и правда такие профессионалы, как вы говорите?

— Они даже еще лучше, — сказал Турецкий.

— Гм… Литовская полиция не будет им препятствовать. Но они не должны нарушать закон.

— Не нарушат, — вновь заверил коллегу Александр Борисович. И добавил: — Насколько это будет возможно, конечно.

— По крайней мере, никто не должен об этом знать, — смягчился комиссар. — И не забывайте, они не должны применять огнестрельного оружия. Помогая вам, я рискую… как это у вас говорится… собственной задницей, да?

— Именно, — улыбнулся Турецкий.

— Хотите, чтобы их встретили в аэропорту?

— Не стоит. Они созвонятся с вами, как только прилетят. Просто дайте им информацию и забудьте об их существовании. Хотя бы дня на три.

— О’кей. Я сделаю, как вы просите. До свидания.

Комиссар дал отбой.

Все пришлось начинать сначала. Отаров от людей Климаса ушел. Испарился, словно и не было его никогда. Сыщики из агентства «Глория» два дня потратили на поиски, однако их было слишком мало, и на след напасть не удалось. Пока Денис Грязнов и Сева Голованов прорабатывали каунасские связи Отарова (Денис был уверен, что он «всплывет на поверхность где-нибудь поблизости от своих дружков»), Филя работал в Вильнюсе.

Сыщики рассудили, что Отарову не имело смысла глубоко залегать на дно. В Литве ему практически ничего не угрожало. К тому же Отаров был человек наглый и рисковый. Он в любой момент мог засветиться где-нибудь в публичном месте ради простого бандитского куража.

Была и еще одна зацепка. Очень прочная. Насколько прочная эта зацепка, Филя понял тотчас же, как только увидел Ее.

Красивей женщины Филя, пожалуй, еще не встречал. Причем фотографии и кадры архивных телесъемок не передавали и половины ее обаяния. Несколькими штрихами она умела замаскировать свое божественное лицо (Филя так и подумал, когда увидел его в первый раз живьем — «божественное») маской просто красивой женщины, обремененной государственными заботами и делами.

От такой женщины невозможно уйти, подумал Филя. И как только это подумал, он понял, что если в мире и есть что-то, за что Отаров держится так же прочно, как за свою жизнь, так это она — Регина Смайлите.

Бежевый, старенький «форд» Фили, взятый напрокат, уже сутки стоял во дворе дома, в котором жила Регина. В течение этих суток Регина ни разу не выходила из дома. Зато к ней приходили многие. Филя прикрепил к двери квартиры специальный датчик, который срабатывал каждый раз, когда дверь открывалась (замаскировать его помог «допотопный» почтовый ящик, тот самый, который так удивил Турецкого в его первое посещение Регины).

Стоило двери открыться, как в машине Фили раздавался тихий мелодичный перезвон, дававший старт к «разворачиванию» программы на экране ноутбука. Тут же автоматически включалась функция записи. Благодаря этим «чудесам современной техники», которыми снабдил Филю бородатый, угрюмый компьютерщик Макс, Филя мог слышать реплики, которыми обменивалась Регина со своими гостями у порога.

Реплик, впрочем, было немного. Два раза к ней приезжали курьеры с деловыми бумагами. Один раз явился какой-то важный чин в черном «мерседесе» с правительственной меткой, причем шофер остался ждать своего босса в машине. Важный чин просидел у Регины всего полчаса, после чего покинул ее в весьма бодром расположении духа (это было видно по его довольной, замаслившейся физиономии).

С наступлением темноты возле подъезда Регины остановился серый «опель», из него выбрался невысокий и щуплый на вид мужчина. Регина, по всей вероятности, удивилась его приходу, поскольку сказала буквально следующее:

— Эл? Какого черта тебе здесь нужно?

— Я по делу, — негромко ответил тот, кого она называла «Эл».

— У меня с тобой нет никаких дел. — Голос Регины был жестким и недовольным.

— Босс попросил меня проверить обстановку, — сказал Эл.

— Чушь какая, — фыркнула Регина. И затем насмешливо спросила: — Ну и как? Проверил?

— Да.

— До свидания!

И Регина захлопнула дверь перед носом у щуплого мужчины.

Через пару минут он вышел из подъезда, сел в свой «форд» и укатил со двора.

— Босс… — задумчиво пробормотал Филя. — Что еще за босс? Уж не наша ли птичка собралась прилететь сюда ночью?

Он достал телефон и набрал номер Дениса Грязнова.

5

Как случилось, что Филя уснул, он и сам бы не мог сказать. Вероятно, всему виной была предыдущая бессонная ночь, хотя Филе и раньше случалось не спать по двое суток, и это почти никак не сказывалось на его внимании и реакции. Но на этот раз слежка его измотала. Да и уснул-то он как-то резко, сразу, без долгой мучительной борьбы с дремой. Словно в омут провалился.

Проснулся Филя от негромкого стука в стекло автомобиля. Вздрогнув, он поднял голову и увидел перед собой Ее. Она стояла, зябко кутаясь в длинное черное пальто с поднятым воротом, и внимательно, чуть прищурившись, смотрела на Филю.

Мысленно ругая себя самыми последними словами, он опустил стекло.

— Здравствуйте, — сказала Регина. И улыбнулась. — Вы ведь русский, да?

— А что? — ответил Филя, чтобы хоть что-то ответить.

Регина протянула руку. В тонких, бледных пальцах был зажат маленький металлический термос со сферической крышкой.

— Это вам, — просто сказала Регина. — Здесь кофе. Я не знала, какой вы любите, поэтому сделала такой, какой люблю я — с сахаром и коньяком.

Филя ошарашенно уставился на термос и захлопал глазами.

— Зачем это? — спросил он.

— Как зачем? — насмешливо подняла брови Регина. — А зачем люди вообще пьют кофе? Вы выглядите страшно усталым. Вам нужно немного взбодриться.

Филя нахмурился. Перехватив его раздраженный взгляд, Регина мягко проворковала:

— Я просто поставила себя на ваше место. Сидеть в машине почти сутки — это тяжелое испытание. Если хотите, можете подняться ко мне и попить кофе по-человечески. А заодно и перекусите что-нибудь. Чем вы тут вообще питаетесь? — Она заглянула в салон, увидела валяющиеся на сиденье обертки от шоколадных батончиков и кивнула: — Так я и знала. Мужчины — ужасно непрактичный народ. Ну так как? Подниметесь ко мне? Раз уж я вас все равно обнаружила.

Филя промолчал.

— К чему притворяться? — спросил Регина. — Я нашла датчик у себя за почтовым ящиком. А у вас в машине я вижу не только фантики от шоколадок, но и аппаратуру для слежения. Ну так как? Подниметесь или нет? Не бойтесь, я никому не скажу, что вы были у меня в гостях. Кроме того, следить за мной можно не только снаружи, но и в самой квартире. Ведь так?

Филя вздохнул и кивнул:

— Ладно. В конце концов, не каждый же день меня приглашает в гости такая красивая женщина.

— Вот именно.

Спустя семь минут Филя сидел на мягком диванчике в гостиной у Регины и пил кофе с мягкими сдобными булочками. Регина смотрела на него с мягкой и грустной полуулыбкой, как мать смотрит на гуляку-сына, забегающего домой, только чтобы перекусить.

— Иван, — (в целях конспирации Филя представился ей Иваном), — Иван, вы ведь не из полиции, да?

— Это потому что я русский? — осведомился Филя.

— Скорей, потому, что согласились зайти ко мне в гости, — ответила Регина. — Если б вы были полицейским, вас бы за это по головке не погладили. А поскольку вы здесь, значит, вы — вне системы. А значит, вы… — Она внимательно посмотрела на Филю. — Вы частный сыщик, правильно?

Филя чуть не поперхнулся кофе.

Эта женщина была не только красива и наблюдательна, но и дьявольски проницательна. Самое опасное сочетание качеств, какое только существует в природе.

— Вижу, я угадала, — сказала Регина. — Иван, если, конечно, вас зовут Иван… можно узнать, почему вы следите за мной?

— Меня приставили охранять ваш покой, — грубо соврал Филя.

— Мой покой? — Регина неопределенно улыбнулась. — И кто же это заботится о моем покое?

— Этого я вам сказать не могу, — твердо ответил Филя.

— Да ладно вам, — небрежно отозвалась Регина. — Я ведь все рано узнаю. Не сегодня, так завтра. Кстати, если вы мне скажете, на какую службу работаете, я обещаю никому не говорить о том, что вы были у меня в гостях. Ну так что? Заключим соглашение?

Она одарила Филю таким взглядом и такой улыбкой, что у него защемило сердце. Филя как загипнотизированный смотрел в ее синие и бездонные глаза, чувствуя, как тонет в этих глазах. Потом он вздохнул и махнул рукой:

— Ладно, скажу. Меня нанял московский следователь Турецкий. Он считает, что вы связаны с русской и литовской мафиями и хочет собрать доказательства.

Регина тонко усмехнулась.

— Как глупо, — сказала она. — И как обманчива бывает внешность. С виду он не похож на дурака. Неужели он и впрямь думал, что я вас не замечу? Да и какие доказательства вы можете собрать? То, что я веду деловые переговоры с бизнесменами, в том числе и с теми из них, кто подозревается в отношениях с мафией, ни для кого не тайна. Я вынуждена с ними встречаться. Даже ваш президент время от времени встречается с олигархами и жмет им руки. А ведь российский народ считает, что все олигархи — воры и убийцы. Так что с того?

— Этого я не знаю, — ответил Филя, не сводя зачарованных глаз с лица Регины. — Мне дали задание, и я его выполняю.

Лицо Регины стало задумчивым.

— И давно вы за мной наблюдаете? — с какой-то рассеянной грустью спросила она.

Филя нахмурился:

— Вы же знаете… Уже больше суток.

— Бедный мальчик. — Регина протянула руку и провела теплой, благоухающей ладонью по Филиной щеке. — Бедный мальчик, — повторила она. — Какая трудная у вас работа. Когда вас сменят?

— Не знаю, — искренне ответил Филя. — Надеюсь, что завтра утром.

— Я… — начала было Регина, но тут в прихожей зазвонил телефон. — Извините, — сказал Регина, поднялась и вышла из гостиной.

Филя подождал, пока она возьмет трубку, затем быстро поднялся и подошел к барному шкафчику.

Когда Регина вернулась, он снова как ни в чем не бывало сидел на диване и допивал свой кофе.

— Простите, что оставила вас в одиночестве, — сказала Регина.

Филя пожал плечами.

— Ничего страшного. — Он поставил пустую чашку на блюдце и посмотрел на Регину. — Мне пора.

— Продолжать слежку? — с легкой усмешкой спросила Регина.

Филя засмеялся:

— Да нет, какая уж теперь слежка! Вы ведь меня разоблачили. Поеду домой, отсыпаться. Только, ради бога, никому не говорите, что я был у вас. Иначе меня уволят.

— Мы ведь договорились, — с улыбкой напомнила Регина. — Не в моих правилах нарушать соглашение.

В прихожей Регина вдруг поцеловала Филю в щеку и затем, достав платок, вытерла с его щеки помаду. Сыщик слегка покраснел, что заставило Регину улыбнуться. Улыбка ее была теплой и по-матерински невинной — такой же невинной, как и сам поцелуй.

— Вы мне понравились, — мягко сказала Регина. — Если будете следить за мной следующей ночью — заходите в гости. Я напою вас кофе и приготовлю для вас что-нибудь вкусное.

— Обязательно, — скрывая смущение, пробормотал Филя.

— Кстати, сколько Турецкий вам заплатил за то, чтобы вы следили за мной?

— Это коммерческая тайна, — твердо ответил Филя.

Регина посмотрела на его важное лицо и рассмеялась.

— Я спрашиваю это не затем, чтобы вас перекупить, — со смехом сказала она. — Просто, когда закончите это дело, позвоните мне. Возможно, я найду для вас работу. Обещаете?

— Обещаю, — кивнул Филя.

— Ну, до свидания. И да поможет вам Бог.

Регина открыла дверь, и Филя с большой неохотой покинул ее квартиру.

6

Отаров приехал в четыре часа утра. Он устало опустился на мягкий диван и забросил ноги на приземистый пуфик. И тут Регина его огорошила:

— Ты знаешь, этот кретин Турецкий установил за моей квартирой наблюдение.

— Турецкий? — насторожился Отаров. — Но ведь он улетел из Литвы.

Регина не сдержалась и прыснула от смеха.

— Представляешь, — весело сказала она, — он нанял частных детективов, чтобы они собирали материал о моих связях с мафией.

— Вот как? — Отаров засмеялся. — Ну разве не гений! Если все московские следователи такие идиоты, я могу спокойно вернуться в Москву. Кстати, откуда ты об этом узнала?

— Частный детектив целые сутки торчал под моим окном. Выходил из машины, только чтобы добежать до ближайшего туалета. Да еще — купить себе кока-колы и шоколадных батончиков!

Отаров хлопнул себя ладонью по колену и снова рассмеялся.

— Ох и Турецкий! Ох и голова! Он и помощников нашел себе под стать! Этот шпик до сих пор во дворе?

Регина, все еще улыбаясь, покачала головой:

— Нет. Я накормила его булочками и отправила домой, спать. Он, в общем, славный парень. Ну а то, что плохой детектив, так не всем же быть профессионалами.

Отаров пристально посмотрел на Регину. Его холодные глаза при этом ничего не выражали.

— Сердобольная ты, — сказал он без всякой интонации. — Хотя вся твоя сердобольность от хитрости. Значит, ты затащила парня домой. Ну и что еще он тебе рассказал?

— Больше ничего, — спокойно ответила Регина. — Он и сам ничего не знает. Простой шпик, «шестерка». Они повесили датчик у меня на двери, под почтовым ящиком, но я его сразу же нашла.

— Датчик? — удивился Отаров. — Как же тебе удалось?

— Ящик плохо прибит, — объяснила Регина. — И когда я открываю дверь, он легонько стукается об доски. А вчера утром стук изменился. Стал глуше. Я сразу поняла, что там что-то есть, в зазоре между ящиком и дверью. Я проверила и нашла маленький чип. Примерно такой, как ты мне давал. Помнишь, в прошлом году? Ну тот, который я оставила в кабинете у…

— Достаточно, — сказал Отаров. — Я помню. Значит, чип… — Он ненадолго задумался, затем попросил: — Расскажи-ка мне, золотце, обо всем этом поподробней. Как ты с ним познакомилась, о чем вы говорили?

Регина во всех подробностях рассказала Отарову о своем знакомстве с «Иваном». Отаров слушал внимательно. Несколько раз за время рассказа его губы раздвигались в самодовольную ухмылку.

— Что ж, — сказал он, когда она закончила рассказ, — в тупость Турецкого трудно поверить, но ведь и на старуху бывает проруха. — Отаров глянул на длинные, стройные ноги Регины. — Значит, сейчас этот твой Иван за нами не наблюдает?

— Машины его нет. Да хоть бы и наблюдал, что с того?

— В самом деле, — кивнул Отаров. — Тогда давай больше не будем об этом говорить. Лучше накапай мне полтинничек моего любимого. У тебя есть?

— Всегда, — улыбнулась Регина.

Она гибко, как кошка, поднялась с дивана и пошла к барному шкафчику. И уже через пять минут на журнальном столике красовались бутылка «Камю», блюдце с тонко нарезанным лимоном, маслины и широкий бокал.

— А ты? — поднял брови Отаров.

— Ты ведь знаешь, я не пью коньяк.

— А как насчет шампанского? Я поставил в холодильник две бутылки.

Регина покачала головой:

— Нет, что-то не хочется. Голова побаливает. Наверно, из-за погоды.

— Ну как знаешь. Тогда я выпью за тебя. — Отаров налил себе в бокал коньяку и провозгласил: — Твое здоровье!

Сделав большой глоток, Отаров посмотрел на Регину, хлопнул ладонью по коленке и сказал:

— Иди сюда.

Регина послушно встала с кресла, грациозно уселась Отарову на колени и обняла его гибкими, тонкими руками за багровую шею.

— Ты моя прелесть, — улыбнулся он и потерся об ее шелковистую щеку. Затем залпом допил коньяк до дна, поставил бокал и сильным движением прижал Регину к себе. — Ты даже не представляешь, как много ты для меня значишь, — с необычной нежностью в голосе произнес Отаров. — А ты? Я что-нибудь значу для тебя?

— Конечно, — проворковала Регина, целуя Отарова в мясистые губы. — Ты — мой единственный мужчина. Ты ведь об этом знаешь.

Отаров расплылся в улыбке, но тут ему на ум пришло что-то нехорошее, и глубокая поперечная морщина прорезалась на его широком лбу. Отаров прищурился:

— А как насчет этого следователя? — спросил он неприятным, подозрительным голосом. — Ему ты говорила то же самое?

Но Регина не рассердилась. Вместо этого она соблазнительно улыбнулась, расстегнула верхние пуговицы на рубашке Отарова, запустила под ткань руку и стала нежно поглаживать его по волосатой груди.

— Даже когда ты несешь полную чушь, — хрипло сказала она, — ты мне все равно нравишься.

В горле у Отарова заклокотало.

— Ты самая соблазнительная баба на земле, — грубо сказал он, запуская правую руку ей под юбку и поглаживая бедро. — И когда-нибудь это тебя погубит.

— Я знаю, — ответила Регина чувственным полушепотом. — Но лучше пусть меня зарежут, чем я умру от старости или болезни. Я сама выбрала эту судьбу.

— Детка, такими разговорами ты накличешь на себя беду, — строго сказал ей Отаров. — И вообще, ты слишком часто говоришь о судьбе. Как сказали бы мои русские партнеры по бизнесу, все это «гнилой базар» и «нездоровая канитель». А судьбы никакой нет. — Отаров сжал левую руку в кулак и тряхнул им в воздухе. — Вот она — судьба! Кто сильнее, тот и судьба. И не только для себя, но и для окружающих. Мы с тобой — сильные, значит, мы сами себе судьба.

— Мне бы твою уверенность, — улыбнулась Регина. — Но я всего лишь женщина. Какой бы коварной и холодной меня ни считали.

— Именно это мне в тебе и нравится, — сказал Отаров, поглаживая бедро Регины. — Вот эта смесь свирепости и слабости. Никогда не знаешь, что ты сделаешь в следующий момент — поцелуешь или укусишь, заплачешь или зарычишь. Это меня заводит. Слушай, а может, я извращенец?

Регина улыбнулась:

— Не без этого.

— И тебе не страшно иметь дело с извращенцем?

— Нисколько. Даже наоборот.

Рука Отарова скользнула выше под юбкой у Регины. Регина прикрыла глаза и закусила губу. Отаров усмехнулся, он хотел поцеловать ее, но тут вдруг лицо его исказилось, словно сведенное судорогой, и он схватился рукой за живот.

Регина недоуменно посмотрела на любовника:

— Что случилось?

— Ч-черт, — простонал Отаров. — Что за… Слезь! — вдруг рявкнул он.

Регина соскочила с его колен. Отаров переместил руку ближе к правому боку и согнулся пополам.

— Да что случилось? — недоумевала Регина. — Что с тобой?

— Болит… — прохрипел Отаров. — Здесь… справа.

— Справа? — Регина присела рядом с Отаровым на корточки и тревожно заглянула ему в лицо. — Ты сказал, что болит справа?

Отаров побледнел, на его широком лбу крупными каплями выступил пот.

— Да, черт возьми, — процедил он сквозь стиснутые зубы.

Регина нахмурилась.

— Это аппендицит, — сказала она. И добавила мягко, с сочувствием в голосе: — Успокойся. Я вызову «скорую».

— Быстрей… — проскрипел Отаров. — Если не хочешь, чтоб я сдох у тебя в квартире.

Регина кинулась к телефонному аппарату. Пока она вызывала «неотложку», Отаров сидел на диване скрючившись и, морщась от боли, таращился на свои туфли.

Регина вернулась, села на диван, обняла Отарова и сказала:

— «Скорая» уже выехала. Потерпи еще немного. Они сказали, что, скорей всего, у тебя лопнул аппендикс.

— Вовремя… — судорожно усмехнулся Отаров. Затем дернул плечом и грубо сказал: — Не дави на шею… тяжело дышать.

Регина поспешно убрала руку с его шеи.

7

«Скорая» приехала через пятнадцать минут. От трех рослых мужчин в белых халатах, которые стояли на пороге, веяло силой, надежностью и решительностью. Один из них — самый высокий, чернобровый и, по всей вероятности, самый главный — вошел в квартиру первым. Двое других (один из них нес сложенные брезентовые носилки) зашли следом. Бровастый от порога обратился к Регине по-литовски:

— Где больной?

— В гостиной, — ответила Регина. — Доктор, ему очень, очень плохо.

Волосы Регины растрепались. Щеки покрыл легкий румянец. На какое-то мгновение доктор замер, уставившись на Регину и, видимо, пораженный ее красотой.

— Что же вы стоите? — резко спросила его Регина.

Доктор качнул головой, словно очнулся от чар, сосредоточенно кивнул и решительно прошел в гостиную. Двое помощников двинулись за ним.

Юрий Георгиевич Отаров лежал на диване в позе эмбриона, подогнув короткие, пухлые ноги и обхватив живот руками. Он был бледен и дышал хрипло и одышливо, как загнанная лошадь. Врача он встретил неприязненным и даже сердитым взглядом.

— А, убийцы в белых халатах… — хрипло сказал он и попробовал усмехнуться. — Долго же вы добирались… Я чуть не помер.

— Помолчите, — сказал врач. — Вам нельзя говорить.

Регина встала у ног Отарова, прижала руки к груди. Ее широко раскрытые глаза блестели сухим, болезненным блеском.

Врач сел на край дивана, протянул руку к глазу Отарова и оттянул пальцем нижнее веко. Внимательно посмотрел, затем спросил:

— Боль справа?

— Да, — выдохнул Отаров.

Доктор повернулся к Регине и сказал:

— Нужна срочная госпитализация. Мы его забираем. — Он вновь повернулся к Отарову и спросил: — У вас есть паспорт?

Тот побледнел еще сильней и посмотрел на врача непонимающим взглядом.

— Паспорт? — спросила за него Регина.

Врач перевел на нее внимательный взгляд.

— Да, паспорт, — спокойно сказал он. — Он ведь русский. Мне нужны его данные.

Отаров тихо застонал. Регина метнула на врача гневный взгляд.

— Зачем вам его паспорт? — сказала она, повысив голос. — Вы что, не видите, как ему плохо?

— Именно поэтому мне и нужен его паспорт, — невозмутимо отозвался врач. — Поймите, не я устанавливал эти правила. Но я должен их соблюдать.

Отаров снова застонал, на этот раз гораздо сильнее и громче, чем прежде.

— Господи! — всплеснула руками Регина. — Да везите же его скорей! Он же умрет!

Помощники в белых халатах выжидательно смотрели на своего патрона. Чернобровый врач несколько секунд молчал — похоже, он колебался, — но затем решительно качнул головой:

— Нет. Без паспорта я его не возьму.

— Это безобразие! — закричала на него Регина. — Я добьюсь, чтобы вас уволили с работы! Слышите?

— Слышу, — сказал врач. — Но без паспорта я его не возьму. Мне не нужны лишние проблемы.

Отаров раскрыл глаза, с ненавистью посмотрел на Регину и глухо прорычал:

— Дай ему паспорт… — Сжал зубы и добавил: — В сумке… в моей сумке…

Регина вдруг прищурилась и посмотрела на врача холодным подозрительным взглядом.

— А вы из какой больницы? Куда вы его повезете?

— Туда же, куда и всех, — спокойно ответил врач. И неожиданно добавил: — Но если вы будете и дальше тянуть время, мы его можем не довезти.

— Кто установил такие правила? — жестко спросила Регина. — И почему я должна…

— Дай ему паспорт! — рявкнул Отаров и тут же громко охнул от нового приступа боли. — Господи… сейчас я сдохну…

Подозрительность на лице Регины сменилась страхом. Она быстро нагнулась и подняла с пола кейс Отарова.

— Не волнуйтесь, — успокаивал ее тем временем врач. — Все будет хорошо. У нас в клинике опытные врачи.

— Чертовы перестраховщики! — тихо выругалась Регина, достала из сумки паспорт в мягком замшевом чехле и протянула его врачу. — Вот, возьмите! Теперь все в порядке?

Врач взял паспорт, раскрыл его, бегло просмотрел и положил в карман халата. Затем он сделал знак двум другим медикам, те кивнули и развернули на полу носилки. Отаров был полным и тяжелым человеком, однако мужчины легко, но в то же время мягко переложили его на носилки.

— Подождите… — просипел Отаров. — Мне нужно… позвонить.

— Позвоните из больницы, — строго сказал ему чернобровый. — Мы не можем больше медлить. — Он сделал помощникам знак рукой, те подняли носилки и направились к двери.

Регина забежала вперед, чтобы открыть медикам дверь.

— Черт возьми, дайте мне телефон… — простонал Юрий Георгиевич.

Но его уже никто не слушал.

Когда Отарова вынесли в подъезд, Регина набросила на плечи пальто и пошла за медиками. Однако чернобровый врач обернулся и, сурово сдвинув брови, сказал:

— В машине для вас нет места. Вы будете мешать.

— Да, но я…

— Вы ведь не хотите его погубить? — сказал врач.

— Н-нет.

Регина нерешительно остановилась, впившись пальцами в перила. Врач кивнул, повернулся и стал быстро спускаться по ступенькам, чтобы нагнать своих коллег.

— Я провожу его до машины! — сказала Регина и пошла за врачом.

В «скорую» Отарова загружали аккуратно, со знанием дела, но все равно он стонал при каждом движении молчаливых санитаров. Наконец погрузка была закончена. Врач повернулся к Регине и сказал:

— Все будет хорошо. — Он вынул из кармана халата картонный прямоугольничек и протянул его Регине. — Вот моя визитка — позвоните через два часа.

Регина взяла визитку. Чернобровый врач повернулся, запрыгнул в машину и захлопнул за собой дверцу. Когда машина тронулась, Регина пристально посмотрела на ее подсвеченный лампочками номер, затем на секунду закрыла глаза и повторила номер про себя. Потом она еще раз, еще внимательней пробежала взглядом по визитке.

— Винцас Артурович Альгимантас, — задумчиво проговорила она.

Во всем произошедшем было что-то странное. Регина не столько понимала это разумом, сколько чувствовала душой. И этот внезапный приступ аппендицита, и требование отдать паспорт, и молчаливые санитары с непроницаемыми лицами.

Да и на медиков, в отличие от чернобрового врача, они были похожи не очень. Один, рыжий, зеленоглазый, все время пялился на Регину, причем таким взглядом, словно увидел наконец-то перед собой ответ на загадку, загаданную давным-давно, да так до сих пор и не разгаданную. Н-да, странный парень. Второй был ничуть не лучше: с мускулистой шеей, сильными руками — накачанные бицепсы проступали даже через ткань рукавов — и с выправкой отставного военного. Когда они несли Отарова на носилках, Регине невольно вспомнились кадры из американских фильмов про Вьетнам. Там такие же бравые ребята забрасывали в вертолет носилки с ранеными бойцами.

Санитары? Медбратья? Гм… Хотя кто их знает, возможно, такими они и должны быть.

А этот врач! Черные брови на бледном лице и пристальный, змеиный взгляд делали его похожим на вампира или оборотня. Даже Регине — а она никогда не отличалась трусостью или мнительностью — от его взгляда делалось неуютно. Он смотрел так, будто гипнотизировал. Брр!

Регина передернула плечами.

Все эти странности во внешности и поведении медиков Регина осознала только сейчас. Тогда она была слишком взволнованна, чтобы фиксировать и анализировать такие детали. А теперь… Надо бы позвонить в больницу и все разузнать об этом Альгимантасе.

Регина машинальным движением стала нащупывать на боку сумочку, чтобы достать телефон, но сумочка осталась в квартире. Регина досадливо поморщилась.

Между тем с неба стал падать мелкий, колючий снежок. Подул пронизывающий ветер, и Регине стало нестерпимо холодно. Пальто было лишь наброшено на плечи, и шея, ее нежная шея, была открыта ледяному дыханию зимы.

Регина повернулась и, кутаясь в пальто, быстро пошла к подъезду.

8

Юрий Георгиевич Отаров лежал на упругих брезентовых носилках и теперь уже в открытую, не стесняясь медиков, стонал. Стоны его усиливались, когда машину подбрасывало на ухабах.

В руках доктора Альгимантаса появились шприц и ампула с каким-то лекарством. Отаров испуганно посмотрел на шприц и спросил по-русски:

— Что это? Зачем?

— Это антибиотик, — объяснил Альгимантас тоже на русском языке (говорил он практически без акцента). — Чтобы не было заражения.

Отаров кивнул и расслабился. Одни из помощников врача помог ему снять пиджак и задрал рукав рубашки. Врач быстро перетянул руку больного жгутом, затем мазнул по руке ваткой, смоченной в спирте, и, сосредоточившись, аккуратно ввел иглу в вену.

Отаров поморщился. Пару минут назад он вдруг стал замечать — с радостью и удивлением, — что режущая боль в животе уходит. А вместе с болью уходил и страх за собственную жизнь. Спустя еще минуту боль ушла настолько, что Отаров мог не только свободно дышать, но и говорить без напряжения и усилий.

— Доктор, — обратился он к чернобровому, — живот уже почти не болит. Вы уверены, что это был антибиотик, а не обезболивающее?

Альгимантас слегка усмехнулся.

— Это был специальный состав, — сказал он. — Он не только спас вас от заражения, но и снял болевые ощущения. Теперь вам ничто не угрожает.

Отаров удовлетворенно кивнул. Ему вдруг стало легко и хорошо на душе. Тело стало каким-то воздушным, почти невесомым. А из головы улетучились все проблемы, которые терзали его последние полтора месяца.

Он вспомнил склоненное над ним лицо Регины, ее светлые, шелковистые волосы, которые упали ему на щеки, декольте ее платья, открывшее взору (в тот момент, когда она наклонилась) совершенные, нежные формы, таящие в себе все радости, доступные смертному мужчине. Отаров тихо засмеялся.

Доктор Альгимантас посмотрел на своих помощников.

— Вроде подействовало? — сказал он.

Один из помощников, тот, что был помощнее, кивнул и ответил несколько презрительно:

— Да, я уже видел такую глупую улыбку. Не хватает только слюней.

Разговор про слюни, несмотря на всю необычность, показался Отарову забавным, и он улыбнулся еще шире.

— Улыбается, — добавил он же. — Прямо как дитя.

«А ведь и этот тоже говорит по-русски без акцента», — подумал Отаров. Однако эта мысль не вызвала в его осчастливленной уколом душе никакой тревоги.

Постепенно щенячья радость сменялась в его душе тихим, спокойным умиротворением.

И тут он увидел у себя перед глазами темные, мерцающие глаза Альгимантаса.

— Юрий Георгиевич, как вы себя чувствуете? — спросил его доктор ровным, уверенным голосом, которому хотелось доверять.

— Нормально, — ответил Отаров, удивляясь своему собственному голосу, потому что он, этот голос, звучал так, словно доносился откуда-то извне. Словно его прокручивали на магнитофоне.

— Как ваш живот? Боль уже ушла?

— Да, — ответил Отаров. — Боли больше нет. — Он сделал паузу и спросил: — Вы будете делать мне операцию?

Альгимантас покосился на рыжего помощника, тот ответил ему спокойным взглядом.

— Да, — сказал Альгимантас. — Операция будет. Но это не должно вас волновать.

— Почему? — спросил Отаров.

Вместо ответа доктор сказал:

— Не думайте ни о чем. Доверьтесь мне. Я все решу за вас.

И Отаров понял, что все это правда. Этот сильный человек все сделает правильно. Отныне не нужно больше ни о чем думать, не нужно тревожиться и ломать себе голову над решением проблем. Надо просто довериться этому человеку в белом халате, и он найдет верное решение для любой проблемы.

Доктор поднял блестящую чашечку фонендоскопа и сказал:

— Смотрите на этот предмет. Вы спокойны. Ваше тело расслаблено. Все заботы уходят прочь. Вы слышите только мой голос. Вы чувствуете себя прекрасно. Вокруг вас друзья, вам нечего скрывать…

Голос врача — твердый, уверенный — обволакивал сознание Юрия Георгиевича. «Нечего скрывать…» — отозвалось у него в мозгу. Где-то в глубине сонного сознания возникла тревога, подобно маленькому колокольчику, звенящему в огромной, аморфной тьме. Не нужно скрывать? Что скрывать? От кого скрывать? Почему он это говорит?

На какое-то мгновение Отарову стало неприятно, что этот голос вторгается в его мозг, заставляет его поступать так, как он, голос, хочет, а не так, как хочет сам Отаров. Он слегка тряхнул головой и попробовал сосредоточиться.

Но сосредоточиться было сложно, какая-то внешняя сила, вторгшись в организм Отарова, подавляла все его попытки на корню. А между тем бархатистый голос врача продолжал убаюкивать.

— Вам незачем сопротивляться, — звучал он в голове у Юрия Георгиевича, подобно шуму прибоя, равномерными, мощными накатами. — Я — ваш друг. Вам совершенно комфортно. Ваше тело и сознание расслаблены. Вы слышите мой голос. Только мой голос…

Отаров сделал последнее усилие и даже слегка прикусил себе губу, но боли, на которую он рассчитывал, не было. Тело потеряло чувствительность, оно больше не подчинялось Юрию Георгиевичу. Оно подчинялось этому ровному и могучему, как шум прибоя, голосу, звучащему в мозгу у Отарова.

Постепенно тревожный звоночек утих. Юрий Георгиевич окончательно расслабился и с открытой душой принял счастье и покой, которые обещал ему бархатистый голос врача. Умиротворение перешло в какую-то смиренную апатию. И больше Отарову не хотелось ни о чем думать. Никогда.

«Скорая» ехала в аэропорт.

9

Спустя час в здание аэропорта вошли четверо мужчин. Один из них передвигался странной, вялой походкой, как бычок, которого ведут на веревочке. Впрочем, он не был похож на пьяного, поскольку не шатался, а глаза его, заблаговременно укрытые за затемненными очками, были широко открыты.

— Сколько он так продержится? — спросил Денис Грязнов, поддерживая Отарова под локоть.

Денис был одет в теплую, красную куртку. Халаты, так же как и машину «скорой помощи», друзья вернули своим литовским коллегам.

— Недолго, — ответил Альгимантас. — Нам главное сесть в самолет. А там вколем ему дозу снотворного, и он проспит до самой Москвы.

— А что будет, если он очнется? — поинтересовался Сева Голованов, с какой-то суеверной неприязнью поглядывая на вялую сомнамбулу, в которую превратился Юрий Георгиевич Отаров.

— Что будет? — Альгимантас пожал плечами. — Полагаю, будет большой скандал. У меня наготове шприц, но отключать вашего клиента нам не выгодно. Внести в самолет нам его не дадут. Он должен идти сам.

— Если ваше лекарство не подействует, я его вырублю своими средствами, — с угрозой сказал Голованов. — Кстати, где его паспорт?

— У меня в кармане, — сказал Альгимантас.

— Смотрите не потеряйте. — Сева вновь покосился на Отарова и спросил: — Кстати, доктор, что за гадость Филя подсыпал Отарову в коньяк? На парне просто лица не было. Когда я его увидел — там, на диване, — я, грешным делом, подумал, что он и вправду помирает.

— Так, небольшой раздражитель, — небрежно ответил Альгимантас. — Пожалуй, Фил немного переборщил. Я просил вылить в бутылку пол-ампулы, а он бухнул всю. И вот результат.

— Хорошо еще, что Регина не попробовала, — заметил Денис. — Два воспаленных аппендикса на один квадратный метр — это уже перебор.

Опасения Дениса Грязнова, впрочем, были напрасны. Турецкий толково разъяснил Агееву, что «раздражитель» нужно лить в бутылку с «Камю», поскольку это любимый коньяк Отарова, а Регина предпочитает красное вино.

— Да уж, — согласился Голованов. — Слава богу, Фил не перепутал. А то бы получили фокус: детям — цветы, бабе — мороженое.

— Детям — мороженое, бабе — цветы, — вдруг громко и отчетливо поправил Отаров.

Мужчины остановились и ошеломленно уставились на бандита.

— Как будто могила заговорила, — сглотнув слюну, тихо проговорил Сева Голованов.

— Спокойно, — нахмурился Альгимантас. — Юрий Георгиевич, — он изучающе оглядывал лицо Отарова, — вы слышите меня?

— Да, — сказал Отаров, — я вас слышу.

— Это хорошо. Вы спокойны и расслаблены. Вам не о чем беспокоиться, некуда спешить. Вы можете идти, но говорить вы будете, только когда я вам скажу. И только то, что я вам скажу. Вам ясно?

— Да, — кивнул Отаров. — Мне ясно.

Альгимантас посмотрел на все еще ошарашенные лица сыщиков, усмехнулся и сказал:

— Ну пошли. Время не ждет.

— А с ним все будет в порядке? — усомнился Голованов.

— Время покажет, — ответил Альгимантас, повернулся и зашагал к регистрационной стойке.

Грязнов и Голованов взяли Отарова под руки и заторопились за факиром.

Регина позвонила по номеру, указанному в визитке врача, сразу же, как только вошла в квартиру. Было раннее утро, поэтому к телефону долго никто не подходил. Один гудок… Второй… Третий… Четвертый… Трубку взяли лишь на пятом.

— Слушаю вас, — сонно произнес пожилой женский голос.

Регина, не ожидавшая уже, что кто-то откликнется, встрепенулась:

— Здравствуйте. Э-э… Простите, что тревожу в такое раннее время. Это больница? Хирургическое отделение?

— Да, — ответил голос. — Слушаю вас.

— Скажите, могу я поговорить с… — Регина глянула в визитку. — С Альгимантасом… Винцасом Артуровичем?

— С Альгимантасом?.. — Голос выдержал паузу, и душу Регины наполнило неприятное предчувствие.

— Его сейчас нет, он на выезде, — ответил голос. — Ему что-то передать?

Регина облегченно вздохнула.

— Нет, спасибо. Простите, а он… давно у вас работает?

И вновь на том конце провода повисла пауза. Затем женский голос сухо произнес:

— Я не даю такой информации. Может, позвать кого-нибудь из врачей?

— Нет, не стоит. Просто я волнуюсь за своего мужа. Он должен поступить в ваше отделение.

— Фамилия?

— Не стоит, — сказала Регина. — Скорей всего, он еще в пути. Простите, что потревожила.

Она отключила связь, положила телефон на журнальный столик и тяжело опустилась на диван. Все подтвердилось. Альгимантас существовал, хирургическое отделение — тоже. И все-таки какое-то неясное, тревожное чувство неприятно саднило в душе. Стоило бы сверить телефоны больницы по справочнику, но Регина слишком сильно устала. К тому же она страшно хотела спать, ведь было уже утро.

Самолет медленно набирал высоту. Отаров сидел в кресле, выпрямившись и тупо таращась перед собой. Затемненные очки хорошо скрывали странное выражение его глаз. На пухлых губах Отарова застыла полуулыбка.

Таможенно-паспортный контроль и регистрацию сыщики вместе со своим подопечным-сомнамбулой прошли успешно. Винцас Артурович дал Отарову «установку», и тот, когда нужно, кивал, когда нужно, отрицательно качал головой. Даже отвечал на простые вопросы: «да», «нет», «никогда», «совершенно верно». В общем, бандит вел себя молодцом и вполне справился с поставленной задачей. Хотя его заслуги в этом, конечно, не было.

Все это время Сева Голованов, не вполне доверяющий «всем этим гипнотизерским фокусам», был настороже. Лишь когда самолет оторвался от земли, он позволил себе расслабиться.

— Слава богу, поехали, — со вздохом облегчения произнес Сева.

А Денис повернулся к Альгимантасу и встревоженно сказал:

— Винцас Артурович, этот тип не приходит в себя уже полтора часа. Это не скажется на его умственных способностях?

— Не думаю, — спокойно ответил факир. — И потом, при гипнозе затормаживаются лишь отдельные участки, а не вся кора головного мозга.

— А как он вас слышит, если спит? — спросил Сева Голованов.

Альгимантас:

— Наконец-то вас заинтересовала научная сторона вопроса. Дело в том, что сторожевые пункты мозга сохраняют возбудимость и обеспечивают контакт загипнотизированного человека с внешними раздражителями.

— То есть, если я дам ему по морде, он это почувствует? — заинтересовался Голованов.

— Не факт, — ответил Альгимантас. — При гипнозе слабые раздражители действуют эффективнее сильных. Поэтому он так чутко реагирует на мои слова, обращенные к нему. А если вы его ударите, он, скорей всего, этого даже не осознает.

— Жаль, — вздохнул Голованов.

Денис улыбнулся:

— Не судьба осуществиться твоим кровожадным планам.

Тут Отаров что-то неопределенно замычал. Сыщики насторожились.

— Он подражает гулу самолета, — объяснил Альгимантас. — Простейшая реакция.

Денис посмотрел на бандита с прежним беспокойством и сказал:

— Винцас Артурович, этот человек должен быть вменяемым. Иначе суд не…

— Ладно, ладно. Если вас так тревожит состояние его мозга, я его разбужу, и мы все узнаем. — Альгимантас повернулся к Отарову и негромко, но четко произнес: — Юрий Георгиевич вы меня слышите?

— Да, — ответил Отаров.

— Подождите, — остановил Альгимантаса Сева. — А снотворное вы приготовили?

— А оно понадобится? — поднял брови факир.

— Ну… — Сева пожал плечами.

— Мне кажется, нет, — сказал Альгимантас. — Посудите сами: мы уже в воздухе. Куда ему отсюда деваться? — Он снова обратился к Отарову. — Юрий Георгиевич, когда я скажу «три», вы проснетесь и будете чувствовать себя прекрасно. Беспокойство и волнения уйдут. Не нужно будет больше лгать и изворачиваться. Вы будете добры к людям. Вы будете всегда говорить правду…

Голованов и Грязнов глядели на Альгимантаса, как на сумасшедшего. Но тот продолжал:

— Вы никогда не позволите себе ударить или унизить человека. Вы будете спокойны и благородны…

— Что за… — начал было Голованов, но Денис приложил палец к губам, и тот замолчал.

— Внимание. Я начинаю считать. Раз. Два. Три!

Отаров качнулся вперед и тут же выпрямился. Несколько секунд он сидел, ошалело глядя на спинку кресла. Потом повернулся и посмотрел на Голованова. Сева улыбнулся и легонько помахал ему рукой. Отаров, по-прежнему ничего не понимая, снял очки, повернулся в другую сторону и так же озадаченно посмотрел на факира Альгимантаса.

— Как вы себя чувствуете, Юрий Георгиевич? — вежливо и доброжелательно спросил его Винцас Артурович.

Тут в глазах Отарова мелькнуло что-то, похожее на осознание.

— Вы кто? — резко спросил он Альгимантаса.

— Я — врач, — мягко сказал ему Винцас Артурович. — Помните меня?

— Врач? Погодите… — Отаров нахмурил лысоватый лоб. — Аппендицит… — пробормотал он. — «Скорая помощь»… Больница… Укол… — И тут Отарова вдруг осенило. Он вскинул голову. — Так вы меня?.. — Он увидел лицо Дениса Грязнова, глядящего на него из-за спинки кресла. — Вы меня похитили? Мы с вами в самолете?

Осознав, что с ним произошло, Отаров едва не задохнулся от ярости.

— Куда вы меня везете?

— Мы летим в Москву, — вежливо ответил Альгимантас. — Но вам не стоит волноваться. Все будет хо…

— Ах ты, сучья рожа! — Отаров по-звериному зарычал и вдруг хлестко ударил факира кулаком в лицо. И тут же рванулся, чтобы вскочить с кресла.

Однако Сева успел схватить его за пиджак и сильным рывком усадил на место. Отаров в бешенстве повернулся к Севе.

— Сука ментовская! — вскрикнул он. — Да я ж тебя…

Удар локтем в солнечное сплетение заставил бандита захлебнуться собственным криком. Отаров выпучил глаза и мучительно закашлялся.

Факир спешно вынул из кейса шприц со снотворным.

— Дайте сюда, — быстро сказал ему Голованов.

— А разве вы умеете? — поднял черные брови Альгимантас.

— Я все умею, — коротко сказал Сева, вырвал шприц у факира из пальцев и, не секунды не колеблясь, всадил иглу Отарову в плечо.

Отаров дернулся, но Сева крепко схватил его за руку. Передав шприц Винцасу Артуровичу, он другой рукой зажал Отарову рот. Отаров продолжал дергаться, но Сева держал крепко, и вскоре бандит затих.

— Ну что? — спросил Сева у факира. — Он уже спит?

Тот кивнул:

— Да. Можете отпускать.

Сева отпустил руку Отарова. Посмотрел на Винцаса Артуровича и сказал:

— У вас кровь на подбородке. Вытрите, пока не испачкала рубашку.

К ним уже приближалась стюардесса. Альгимантас достал из кармана платок и прижал его к подбородку. Стюардесса остановилась возле кресла факира, внимательно осмотрела всю троицу (Денис сидел у них за спиной) и спросила:

— Господа, что-то случилось?

— Ничего страшного, — ответил ей Винцас Артурович. — У моего пациента был небольшой нервный припадок, но я уже принял меры. Мой сосед был так любезен, что помог мне. — Он указал на Севу Голованова, и тот вежливо улыбнулся стюардессе.

Стюардесса нахмурила аккуратные бровки:

— Простите, а вы…

— Я врач, — сказал Альгимантас. — Врач-психиатр. Милая моя, раз уж вы здесь, не могли бы вы принести нам чаю?

Привычная просьба успокоила стюардессу. Ее кукольное личико вновь осветилось дежурной улыбкой.

— Две чашки? — уточнила она.

Винцас Артурович кивнул:

— Да.

— И мне одну, пожалуйста! — попросил с заднего кресла Денис Грязнов.

— Хорошо.

Стюардесса ушла успокоенная.

— Заказали бы уж лучше вина. Или чего покрепче, — сказал Сева Голованов.

— Вино могло ее насторожить, — ответил Винцас Артурович. — А чай — это как-то по-домашнему. В этом есть что-то успокаивающее и уютное.

— Ну-ну, — сказал Сева. Он покосился на спящего бандита и спросил факира с едкой иронией в голосе: — Ну и где же «доброта к людям»? Где же все положительные качества, которые вы ему внушили?

— Я не Бог, — просто ответил Винцас Артурович.

— Зачем же вы тогда несли всю эту пургу?

Факир покраснел и ответил со смущенной улыбкой:

— Я всегда хотел попробовать. Понимаете, врачебный интерес.

— Ну и как? Попробовали?

Альгимантас вздохнул:

— Отрицательный опыт тоже опыт. Я переоценил возможности гипнотерапии. Хотя… — В глазах факира вспыхнул азартный огонек. — Вот если бы у меня была возможность поработать с ним месяца два-три…

— И не надейтесь, — вмешался в разговор Денис Грязнов. — Ближайшие лет десять этот субъект проведет в тюрьме.

— А вы переквалифицируйтесь в тюремного врача, — насмешливо посоветовал факиру Сева Голованов. — Таких подопытных кроликов у вас там будут тысячи. Как знать, может, лет через сто вам и удастся вывести из них идеального человека.

— Я подумаю над вашим предложением, — сказал Винцас Артурович и обиженно отвернулся к окну иллюминатора.

Глава девятая

Смертельный исход

1

Толково объяснить ребятам, почему он остается в Вильнюсе, Филя не мог. Он лишь бубнил, как заученное:

— Вы летите, а я немного обожду. Буквально пару дней. Посмотрю, что и как. Я должен убедиться, что все в порядке.

— Бред какой-то, — недоумевал Сева Голованов. — Что тут может быть не в порядке? У нас одна задача — доставить Отарова в Москву. Все остальное — самодеятельность.

— Денис, скажи хоть ты ему, — обратился Филя к молчащему Грязнову.

Тот пожал плечами:

— Честно говоря, я тоже не понимаю. Но если хочешь остаться — оставайся. Мы справимся и вдвоем.

— Втроем, — поправил Сева. — Ты забыл о факире.

— Ну вот видите, — обрадовался Филя. — Я только буду путаться у вас под ногами.

Голованов пристально посмотрел на Филю.

— Что это у тебя за дела в Вильнюсе? — подозрительно спросил он.

— Да с чего ты решил, что у меня здесь дела! Просто я… — Филя осекся, подыскивая подходящий довод.

— Ну хватит, — сказал Севе Денис. — Хватит его пытать. Мы летим втроем. Филя остается. В конце концов, он может нам здесь понадобиться.

— Ладно, — нехотя согласился Голованов.

И у него, и у Дениса Грязнова вертелось на языке одно и то же предположение, но они не решались его озвучить.

— Ладно, — повторил Голованов, — пусть остается, раз ты решил. Но чтоб был на связи. Я не собираюсь вылетать в Литву на поиски этого принца Гэндзю, если он решит немного поразвлечься.

На том и порешили. Ребята напялили халаты и забрались в машину «скорой помощи». Филе Агееву осталось наблюдать за операцией извне.

Сказать друзьям о реальной причине Филя не осмелился. Он и для себя-то не мог до конца все это объяснить. Ну как, скажите на милость, объяснишь, что тебя тянет к этой женщине непонятной, подсознательной тягой и что тебя терзают неприятные и даже мрачные предчувствия на ее счет? Кто она для Севы и Дениса? Всего лишь любовница бандита. Подлая тварь, помогающая «убирать» неугодных Отарову людей и готовая лечь в постель с кем угодно, лишь бы это принесло выгоду.

Но, поговорив с Региной, посмотрев в ее глаза, Филя понял, что эта женщина слишком сложная и тонкая натура, чтобы можно было объяснить ее характер и поступки терминами уголовного права.

Она была Женщиной с большой буквы, и все женские достоинства и недостатки воплотились в ней в их наивысшей форме. Хрупкость и коварство, желание дарить мужчине свою любовь и отнимать у него жизнь, доходящая до сентиментальности доброта и по-змеиному холодная жестокость, безрассудство и расчетливость.

Филя встретился с Региной всего раз, но он был уверен, что разглядел в ней все эти качества. Как? Когда? Каким образом? На этот вопрос он бы и сам не смог ответить. Он просто чувствовал (а следовательно, и знал), что она нуждается в помощи.

Поэтому он и остался в Вильнюсе. Филя был уверен, что Денис и Сева догадались об этой «истинной причине», но из деликатности и такта умолчали о ней. К тому же они хорошо знали оперативника Филю Агеева: если тому в голову втемяшилась какая-то мысль, ее уже никакими клещами не вытянешь.

Как бы то ни было, но Филе удалось остаться.

Пока Денис и Сева тащили бандита в аэропорт, Филя сидел в машине (на всякий случай, чтобы можно было сразу же, без промедлений приехать на помощь) в ожидании звонка, подтверждающего, что операция прошла успешно.

Звонка он дождался.

— Все в порядке, — сказал ему Денис. — Мы в самолете.

— Как клиент?

— В прострации, — ответил Денис. — Но ведет себя хорошо. Сева не спускает с него глаз.

— Не бузит?

— Да нет.

— Ну удачного полета.

— Спасибо. — Денис выдержал паузу и спросил: — А как у тебя?

— Да у меня-то все в ажуре, — ответил Филя.

Денис усмехнулся:

— Ну-ну. Когда прилетим в Москву, я тебе позвоню. Будь на связи. Пока.

Грязнов-младший отключился, и Филя облегченно вздохнул: теперь можно было подумать и о своих делах. Конечно, плохо, что он не поддержал друзей, но какой от него мог быть прок?

Для начала Филя решил хорошенько выспаться. Едва добравшись до своего гостиничного номера, он стащил с себя одежду, рухнул на кровать и провалился в глубокий сон.

Проснулся он через пять часов. За окном еще было светло, но через пару часов должно было начать темнеть. Едва он открыл глаза, как зазвонил телефон.

— Привет! — услышал он в трубке бодрый голос Дениса Грязнова.

— Салют! — обрадовался Филя. — Ты уже из Москвы?

— Угу. Прилетели еще днем. Не хотел тебя будить, поэтому не позвонил раньше.

— Ясно. Как там ваш груз?

— Доставлен по назначению, — ответил Денис. — Когда тебя ждать?

Филя зевнул и сказал:

— Не знаю. Скорей всего, завтра.

— Ясно. — Денис помолчал. — Ты там не особенно подставляйся. И без ствола на улицу не выходи.

Филя усмехнулся:

— Да ладно тебе, шеф, он ведь все равно газовый.

— И все же это лучше, чем никакой. Регину уже видел?

Улыбка исчезла с лица Фили.

— Нет, — сухо сказал он. — А что?

Денис замялся, явно не зная, что на это ответить. Потом сказал:

— Ладно. Если что — звони. И сам будь на связи. Ну пока!

— Пока, — ответил Филя.

Денис дал отбой.

Филя сходил в душ, побрился, оделся и спустился в ресторан перекусить. Чтобы не тратить время на ожидание, он ограничился холодными блюдами.

Пообедав, Филя съездил в пункт проката автомобилей и поменял свой старенький «форд» на черную «мазду». Потом он заехал в магазин и купил бутылку виски — на всякий случай, если не хватит решимости сделать это на трезвую голову.

Уже через час черная «мазда» заняла свое место во дворе дома, в котором жила Регина Смайлите.

2

Регина проснулась в полдень. Было воскресенье — единственный день на неделе, когда ей никуда не нужно было спешить.

Проснувшись, она не сразу вспомнила об Отарове, а вспомнив, к своему удивлению, ничуть не расстроилась. Ей даже не очень хотелось звонить в больницу, чтобы узнать о результатах операции.

Она посмотрела в незашторенное окно, зевнула и сладко потянулась. Минувшей ночью закончился очередной — слишком уж затянувшийся — период ее жизни.

За исключением своего первого мужа, Регина никогда и ни с одним мужчиной не поддерживала столь долгих отношений, как с Отаровым. Началось все с обычного делового партнерства. Из деловых же соображений ей пришлось лечь с Отаровым в постель. Ведь чтобы узнать человека поближе, с ним необходимо либо сходить в разведку, либо переспать. Только после третьей ночи Отаров стал ей понятен. Он не был позером, дутой фигурой или человеком, которому просто повезло. Регина давно уже убедилась, что девяносто процентов мужчин относятся именно к этим трем категориям. Отаров был сильной личностью, самостоятельной величиной, матерым вожаком, на которого можно было сделать ставку.

Как только Регина поняла, что представляет собой ее новый партнер, она почувствовала к нему настоящую симпатию, которую многие женщины склонны называть громким словом «любовь».

До встречи с Отаровым Регина возглавляла PR-отдел в небольшой, но авторитетной консалтинговой фирме. Именно эту фирму Отаров привлек для «раскрутки» будущего президента Василяускаса. И именно с этого задания начался «роман» Регины Смайлите с большой политикой; роман, который принес ей много удовольствия, но который в последние месяцы не приносил ничего, кроме разочарований.

Тогда, в преддверии выборов, Регина моментально оценила ситуацию, она поняла, что за Василяускасом будущее. И не только потому, что на него сделал ставку Отаров, а потому (и это было самое главное), что на него сделали ставку большие люди из Москвы, которые стояли за спиной у Отарова.

А потом Регина пошла еще дальше. Она добилась того, что Отаров ввел ее в свой круг, сделал своим доверенным лицом, а позднее и своей правой рукой, своим ближайшим личным советником. Отныне в квартире Регины вершились дела государственной важности, а от слов, которые произносились в ее гостиной за чашкой кофе или бокалом коньяка, зависели жизни миллионов людей. И она, Регина Смайлите, находилась в самом эпицентре этих судьбоносных событий. Более того, она могла влиять на них, сводя в своей квартире больших людей из разных вселенных.

Так было вначале. Но потом все вдруг стало рушиться. Оказалось, что здание, а верней, стена, которую выстроили Отаров и люди, стоявшие за ним, не такая уж прочная. А если уж она пошатнулась — хотя бы один раз, — то она может и рухнуть.

Это отнюдь не означало, что Регина должна была поставить на Отарове крест. Ведь более сильных мужчин поблизости все равно не было. Тем более что крушение Отарова не обязательно должно было привести к крушению Регины Смайлите. Благодаря знакомству с этим человеком Регина обзавелась хорошими связями. Мужчины, даже противники Отарова, ценили ее способности и при случае не прочь были бы заполучить ее в свои союзники. Регина знала об этом, поэтому старалась не портить ни с кем отношений и не сжигать за собой мосты. «Я открыта для любых контактов», — любила шутливо приговаривать Регина. И эти ее слова доходили до нужных ушей.

Несколько недель назад, когда слухи о коррумпированности президента вдруг обросли фактами, а факты эти были вынесены на центральные полосы главных литовских газет, Регине позвонил спикер парламента Пятрас Сонгайло — они были близко знакомы, и однажды спикер даже пытался ухлестывать за ней, как, впрочем, почти все мужчины, с которыми когда-либо сводила ее судьба.

— Комиссия сейма намерена довести расследование до конца, — сказал Сонгайло. — Вам пора подумать о своем будущем.

— Для того чтобы строить планы на будущее, нужно сперва хорошенько разобраться со своим прошлым, — в тон ему ответила Регина.

— Об этом я и говорю, — сказал Сонгайло.

С этого дня они стали тайными союзниками. Регина передала специальной парламентской комиссии важную информацию о деятельности Юрия Отарова и Романа Петрова в Литве. Сделала она это на своих условиях, и сделала так, что ее имя — даже в случае громкого разбирательства — не могло всплыть в прессе.

В то же время Регина продолжала работать на Отарова, и делала это «на совесть». Ее сильно забавляла игра на два фронта. Ведь работая на два фронта, она тем самым как бы становилась над схваткой, умело сталкивая своих «хозяев» лбами, как простых деревенских бычков.

Регина понимала, что рано или поздно придется сделать выбор, пока кто-нибудь не сделал его за тебя. Но она верила, что сумеет определить нужный момент и использовать этот момент в своих целях.

Итак, приняв душ и приведя себя в порядок, Регина взяла телефон и набрала номер больницы. В трубке послышался мелодичный гудок, и вслед за тем механический робот произнес:

— Извините, данный номер не обслуживается. Извините, данный номер не обслуживается. Извините, данный номер не…

Регина отключила связь. Похоже, ее ночные опасения оправдались. Она раскрыла телефонный справочник и быстро нашла номер больницы, в которой работал чернобровый врач Альгимантас. Ни один из номеров не совпадал с теми, что были указаны в визитке.

Регина взяла телефон и, стараясь успокоиться, набрала номер больницы — настоящий, тот, что был указан в справочнике.

Трубку сняли почти сразу. Ей ответила медсестра. Регина, заранее предчувствуя ответ, принялась расспрашивать о больном по фамилии Отаров, которого привезли в отделение минувшей ночью с подозрением на аппендицит. Медсестра долго шелестела бумагами и затем смущенно сообщила, что такого больного в отделении нет.

Тогда Регина спросила, есть ли в отделении врач по имени Винцас Артурович Альгимантас. И снова получила отрицательный ответ.

Попрощавшись, Регина положила трубку. Самые неприятные ее опасения подтвердились.

3

Открыв Филиппу Агееву дверь, Регина замерла на пороге.

— Вы? — удивленно выговорила она.

Филя кивнул:

— Да. Простите, что без звонка. Кстати, вам бы не мешало спрашивать, кто пришел, перед тем как открывать дверь.

Регина промолчала.

— Можно мне войти? — спросил Филя.

Регина молча посторонилась. Филя вошел в прихожую. Регина закрыла дверь на замок, повернулась и посмотрела на него исподлобья.

— Ну? — сказала она. — Говорите, зачем вы здесь?

— Помнится, вчера вы сами приглашали меня на чай, — сказал Филя, рассеянно глядя на Регину и пытаясь собраться с мыслями. Это было нелегко. Лицо Регины, ее прекрасное лицо, завораживало; в ее присутствии не хотелось ни о чем думать, а только смотреть на нее, любоваться ею.

Регина усмехнулась, словно поняла, с какой трудностью столкнулся Филя, и вдруг спросила:

— Юрия Георгиевича увезли ваши люди?

— Да, — выдохнул Филя.

Регина прищурилась:

— Они русские?

Филя кивнул:

— Да.

— Вы мне врали про Турецкого и слежку, так? Вы с самого начала хотели похитить Отарова. Вы обманули меня.

— Обманул, — честно признался Филя.

Регина прислонилась спиной к стене и скрестила руки на груди. Усмехнулась:

— И что, у него не было никакого аппендицита?

Филя покачал головой:

— Нет. Я плеснул в коньяк специальный «раздражитель». Поэтому его так и скрутило. Но это не опасно.

Регина тяжело вздохнула и прикусила губу.

— Ясно, — задумчиво сказала она. — Хорошенький спектакль вы разыграли. Мне следовало проверить сразу, но я слишком устала. Значит, вы его похитили… — Она подняла задумчивый взгляд на Филю. — И где он теперь? Куда вы его увезли?

— Он в Москве, — ответил Филя.

— В камере?

Филя молча кивнул.

— Ясно, — снова сказала Регина. И тут же спросила: — У вас есть твердые доказательства его вины? Такие, которые отправят его за решетку на долгие годы?

— Да. У нас есть показания свидетелей. К тому же Турецкий записал на магнитофон собственное признание Отарова. Можете не сомневаться, Отаров сядет, и сядет надолго. Если он попался в руки Турецкому, он уже не вырвется и не отделается малой кровью.

И вновь на лице Регины появилась усмешка.

— Вот, значит, как у вас делаются дела, — язвительно сказала она.

Филя пожал плечами:

— У нас не было другого выхода. Мы действовали по обстоятельствам.

— Я всегда знала, что методы полиции не слишком отличаются от бандитских, — сказала на это Регина. — Чего же вы хотите от меня? Зачем вы сюда пришли? Ведь ваша слежка, кажется, закончилась.

Щеки Фили слегка порозовели. Регина пристально посмотрела ему в глаза и с улыбкой кивнула:

— А, понимаю. Вы пришли меня похитить, так? Так же, как Отарова? Вас ваши друзья сюда послали? Где они? Ждут на улице, чтобы погрузить меня в фургон?

Филя стоял под этим шквалом вопросов потупив взгляд. Он уже знал, что скажет Регине, но не знал, как и с чего начать говорить, чтобы она выслушала до конца.

— Ну так что? — едко спросила Регина. — Я угадала? Интересно, как вы собираетесь подавить мое сопротивление? Ударите меня дубинкой по голове, так, что ли? У вас есть дубинка? Покажите!

— Постойте, — тихо сказал Филя. — Помолчите хотя бы несколько секунд. Я пришел сюда не ругаться и не ссориться. Что сделано, то сделано. Я уверен, что мы поступили правильно, и не хочу это обсуждать.

— Тогда зачем вы пришли?

— Я пришел… за вами. Нет, я не так выразился. Я пришел поговорить о вас. О вашей жизни. И… — Филя окончательно запутался. — Давайте пройдем в комнату, — сказал он.

Регина покачала головой:

— Нет. Если вы хотите что-то сказать, скажите здесь. Но поторопитесь. Через минуту я выгоню вас отсюда на все четыре стороны. — Она посмотрела на часы и сказала: — Время пошло.

— Регина, — заговорил Филя, — вы красивая и умная женщина. И у вас есть… власть. Власть над мужчинами, власть над людьми.

— Я это знаю, — холодно сказала Регина. — И что дальше?

— А я знаю, что все ваше могущество держится… держалось на двух китах, которые уже пошли ко дну. Но еще не поздно. У вас есть шанс остаться на плаву. Ну подумайте сами, рассудите своей умной головой — зачем вам вся эта шваль? Регина…

Филя сделал к ней шаг. Регина неприязненно отшатнулась.

— Господи, да вы пьяны! — воскликнула она. — Вот черт, угораздило же меня открыть вам дверь. Значит, вы пришли уговаривать меня жить честно? Прямо Достоевский какой-то.

Филя энергично затряс головой.

— Я не пьян, — сказал он. — Я немного выпил, но это для того, чтобы… — Он не договорил и махнул рукой. — В общем, мне было нужно выпить.

Внезапно лицо Фили стало жестким.

— Вас посадят, — резко сказал он. — Вы связались с плохой компанией, Регина. Я хотел вас предупредить. Идите в полицию, расскажите им все. И возможно, вас простят. Скоро в Литве будет большой процесс. Всех ублюдков выведут на чистую воду. Вам решать, где быть — в клетке вместе с другими осужденными или на месте свидетеля. — Филя перевел дух и продолжил возбужденным голосом, не сводя с Регины налитых кровью глаз. — Они закружили вам голову, я это знаю. Я читал ваше дело. Ведь раньше вы просто занимались бизнесом. Самое время вернуться к прошлой жизни, поверьте мне.

Страх и неприязнь покинули глаза Регины. Теперь она смотрела на Филю с нескрываемой жалостью.

Однако Филя не замечал этого взгляда, он вошел в раж и продолжал с горячностью пьяного человека:

— Поедемте со мной, Регина. Я, конечно, не миллионер, но деньги у меня есть. Вы не будете знать недостатка. Мы будем жить, мы будем…

— Работать, — договорила за него Регина. — Оба! Вы будете пахать землю, а я учить крестьянских детей грамоте. — Она улыбнулась. — Это уже не Достоевский, это уже Чехов получается. Или даже Чернышевский. Господи, Иван, вам совершенно нельзя пить, вы это знаете?

Филя нахмурился:

— Меня зовут не Иван, но это не важно. Важно то, что вы не воспринимаете меня всерьез. Вам кажется, что ваше «порханье» будет длиться вечно. Между прочим, бабочка живет всего один день. А многие и этот день не доживают, потому что летят на огонь и сгорают там к чертовой матери. Вы не выживете в тюрьме, понимаете вы это? Вы там пропадете!

Регина поморщилась и сказала нетерпеливо и грубо:

— Ну хватит каркать. Тоже мне, предвестник беды нашелся. Нострадамус хренов. Кстати, ваша минута истекла… Иван, или кто бы вы там ни были. Уходите. Убирайтесь отсюда, или я вызову полицию. Мне надоело смотреть на вашу пьяную рожу.

На лице Фили отразилось нешуточное страдание. Он тяжело вздохнул и кивнул:

— Да, вы правы. Я не должен был пить. Вчера, когда я был у вас в гостях, мне показалось…

— Что? — Глаза Регины заблестели. — Что вам показалось? Что у вас есть шанс забраться ко мне в постель? Ха! — Регина засмеялась. — У всех у вас, мужиков, одно на уме. А еще нотации мне читал. Нашел бы в себе смелость и признался откровенно — мол, так и так, Региночка, хочу задрать тебе юбку и вставить тебе по самые… как вы там говорите? По самые гланды, да?

Филя молчал. Он был убит, застрелен в самое сердце. Все самые сокровенные его слова натолкнулись на холодную стену презрения и ненависти, которую выстроила вокруг себя эта странная женщина. Как же тяжело ей живется на свете, подумал внезапно Филя. В каком мраке и смраде ей приходится жить, ходить, разговаривать, работать. Неудивительно, что она так презирает людей. И эти вечные мужики, они ведь крутятся вокруг нее и днем и ночью. Как мухи, как москиты… И все с одной и той же мыслью…

— Ну что замолчали? — с издевкой спросила Регина. — Уже не хочется меня спасать, правда? Я уже не кажусь вам такой беззащитной и чистой? — Неожиданно она смягчилась. — Ладно, не обижайтесь. Я немного погорячилась, но вы сами виноваты. Вы, мужчины, когда напьетесь, становитесь совершенно невыносимы.

Филя молчал. Он не знал, что еще сказать. Регина поняла его замешательство и заговорила еще более мягким тоном:

— Ну не дуйтесь. Правда. Ну хотите я вас поцелую? Нет? Тогда расскажите мне, кто же вы такой на самом деле? Вы и правда частный детектив или обыкновенный мент?

— Я из детективного агентства. И я… — Филя безнадежно махнул рукой. — Хотя зачем я все это вам рассказываю? Мне пора идти, Регина. Жаль, что я не смог вас убедить.

— Но вы хотя бы попытались, — с улыбкой сказала Регина. — Честь и хвала вам за это. Не каждый мужчина решиться сделать женщине предложение после одной встречи. Тем более в такой оригинальной форме! А за меня не беспокойтесь. Вы же сами сказали, что я умная и сильная. Я смогу о себе позаботиться.

— Красивая, — пробубнил Филя.

— Что?

— Я сказал — красивая, а не сильная.

— Пусть так, — кивнула Регина. — Скажите хотя бы, как вас зовут?

— Филипп. Филипп Агеев.

— «Бонд. Джеймс Бонд»! — Регина рассмеялась. — Что ж, прощайте, Филипп Агеев. Возможно, мы когда-нибудь увидимся. Вы хороший человек, и я не хочу, чтобы из-за меня у вас были неприятности. Ну идите! Садитесь в свою черную, как ночь, «мазду» и езжайте в аэропорт!

— Я…

— Идите!

Она отщелкнула замок и открыла дверь. Филя вздохнул, повернулся и вышел из квартиры. Дверь тяжело захлопнулась у него за спиной.

4

Филя сидел в машине уже час. После разговора с Региной он не поехал ни в гостиницу, ни тем более в аэропорт. Допив бутылку виски до конца, он решил ждать здесь. Если придется ждать целую жизнь, он согласен ждать целую жизнь. Филя верил, что у Регины хватит ума поверить ему и понять, что с прошлым должно быть покончено — раз и навсегда. А когда она поймет, она сама спустится к нему.

Филя чувствовал, что очень пьян, но его это не пугало. Главное, чтобы она спустилась, а там он найдет в себе силы протрезветь. Так уже не раз бывало. Стоит только скомандовать себе — и хмель улетучится из головы. Но пока Филя не хотел трезветь. Так было легче ждать, пьяным. Более того, если бы Филя не боялся, что Регина ускользнет куда-нибудь в его отсутствие, он бы съездил еще за одной бутылкой.

Прошел еще час. Регина по-прежнему не выходила. Хмель улетучился сам собой, и теперь уже Филя вполне понимал, каким идиотом он должен казаться Регине. Понимал он и то, что это бессмысленное стояние на одном месте ни к чему не приведет. Но он ничего не мог с собой поделать. Стоило ему хоть на секунду представить себе лицо Регины, как к горлу тут же подкатывал ком, а на душе становилось так тяжело, словно он снова оказался на поле боя, после того страшного сражения, единственный выживший среди десятков бездыханных тел.

— Глупо, — сказал себе Филя. — Ты поступаешь страшно глупо, Агеев. Ты ведешь себя, как пятнадцатилетний подросток. Видели бы тебя сейчас Головач и Демидыч. Они бы вволю посмеялись.

Но Филе почему-то казалось, что бывшие боевые друзья поняли бы его.

— А если она не выйдет? — снова сказал себе Филя. — Что ты будешь делать? Жить здесь останешься, что ли? Дурак ты, Агеев. Несчастный, безмозглый дурак.

Так прошел еще час. В подъезд, в котором жила Регина, входили и выходили люди. Филя внимательно присматривался к каждому из них. Просто так, по привычке. Благо фонарь, висевший под козырьком подъезда, был ярким.

Примерно в девять часов вечера во дворе дома остановился «опель». Из него выбрался невысокий, худощавый мужчина и быстрой походкой направился к подъезду. И машина, и мужчина показались Филе знакомыми. Ну, конечно! Это был тот самый курьер… или как там его… тот, который «проверял обстановку» перед приездом Отарова. Интересно, зачем он сюда пожаловал? Наверняка для того, чтобы узнать, куда девался его босс. Хотя о том, куда девался Отаров, он уже наверняка извещен. Телефон Регины больше не прослушивался. Да это и не имело значения. Все равно Регина больше по нему не звонила. Она ведь не дура и конечно же сразу все поняла.

Тогда зачем он пришел? Разузнать подробности — вот зачем. И еще — получить от Регины какое-нибудь задание. Как там его звали?.. Кажется, Эл.

Прошло минут двадцать, а Эл все не выходил. Странно. И довольно неосмотрительно со стороны Регины. Но стоп! Ведь в прошлый раз она его даже на порог не пустила. Значит, она изменила своим принципам? Но зачем?

Филя начал беспокоиться. Не нравился ему этот таинственный Эл, ой как не нравился! И походка у него была странная, как у хищного зверя — быстрая, плавная. Движения тренированного человека. От глаз Фили не укрылось, как быстро и хищно Эл окинул взглядом двор перед тем, как двинуться к подъезду. «Словно заранее прикидывает пути отхода», — подумал Филя.

Но, возможно, он не курьер, а телохранитель Отарова. Или человек, исполняющий его «особые поручения». Например… Например, убрать двух неугомонных московских сыщиков, стереть их с лица земли, чтобы не доставляли проблем.

В следующую секунду Филя уже выскакивал из машины.

5

Не выполнив приказ босса о ликвидации Турецкого и Грязнова, Эл навлек на себя гнев Отарова.

Объяснение было неприятным и во многом унизительным, но Эл прощал своему боссу многое.

— Ты щенок, а не ликвидатор! — разорялся в тот день Отаров. — Подумать только — не убрал ни одного! И что это за бредовая идея — стрелять по витрине кафе? Неужели нельзя было сделать проще? Подложить бомбу или что-нибудь в этом роде? Настоящий профессионал убрал бы сразу обоих. Одним верным ударом. Но ты ведь не профессионал, ты — щенок! Птенец ты, ощипанный, немощный куренок!

Эл терпеливо и молча ждал, пока у босса пройдет вспышка гнева. А когда тот замолчал, просто сказал:

— Мне помешала случайность. От нее никто не застрахован.

— Чушь! — холодно сказал Отаров. — У настоящего профессионала не бывает случайностей. — Затем посмотрел на Эла ледяным взглядом и сказал, вернее, даже проскрипел: — Ты уволен. Не вздумай больше появляться поблизости, если хочешь жить.

«Если хочешь жить». Это была риторическая фраза, потому что на долгую, счастливую жизнь Элу рассчитывать больше не приходилось. Он слишком много знал и должен был унести свои тайны в могилу. Такие люди, как он, не выходили из бизнеса в никуда. Они уходили под землю — на шесть футов.

Нет, отдавать свою жизнь так дешево Эл не собирался. Он быстро прикинул, сколько времени ему понадобится, чтобы достать из кобуры ствол, и сможет ли он воспользоваться им прежде, чем двое дюжих телохранителей Отарова вышибут из него дух. Телохранители были здоровые ребята, настоящие качки, а значит, довольно медлительные — перекачанные мышцы сковывали движения. Хотя бывают и исключения. В любом случае попробовать стоит — все же это лучше, чем дать себя зарезать, как барана.

Эл опустил густые ресницы и незаметно покосился сначала на одного, затем на другого телохранителя. Оба были настороже и не спускали глаз с Эла. «Дело дрянь», — подумал Эл.

И тут пришло избавление.

— Ладно, — устало сказал Отаров. — Я тебя прощаю. В конце концов, у меня здесь не так много людей, чтобы я мог ими разбрасываться. Но если ошибешься еще раз — прощения не будет.

Эл кивнул:

— Я понял.

Внешне он был так же невозмутим и спокоен, как всегда, но в душе Эл ликовал. Шеф дал ему еще один шанс. Это бывает редко. Эл сам отправил на тот свет парочку ребят, которые раньше работали на Отарова, но оплошали и были «уволены». Ни одному из них Отаров не говорил, что прощает их. Эл был первым.

К искренней радости Эла примешивалось и еще одно, довольно неприятное чувство. Тот факт, что шеф научился прощать, свидетельствовал об усталости шефа. О том, что он сдал, постарел. Или был измотан событиями последних месяцев, что тоже не делало ему чести.

Но Эл, будучи по натуре человеком благодарным (а за долгую работу у шефа он видел от него много хорошего), быстро выкинул из головы все эти мысли. Он был прощен, и он должен был отблагодарить за это шефа.

— Хотите, я слетаю в Москву и доделаю работу, которую начал? — вежливо спросил Эл.

— Что? — Отаров уставился на него непонимающим взглядом. — Ты это о чем?

— О двух клиентах, которых я не смог обслужить, — вежливо сказал Эл.

— А, ты об этом. — Шеф махнул рукой. — Нет, не стоит. Я думаю, они угомонятся. У нас и без них хватает дел.

— Как скажете, — сказал Эл.

Он стоял перед шефом со смиренным выражением лица. Тем не менее старался не упускать из вида двух телохранителей. Все знали, что Отаров был человеком коварным. Он вполне мог подать этим верзилам тайный знак, и Эл внутренне приготовился к внезапной атаке.

Но Эл напрасно волновался. Похоже, Отаров и в самом деле порастерял часть своей знаменитой кровожадности.

— Сейчас иди, — сказал он Элу. — Но вполне возможно, что скоро ты мне понадобишься. Не исчезай.

— Хорошо, босс.

И Эл ушел.

А вчера вечером Отаров позвонил ему и сказал:

— Надо встретиться. Завтра в полдень я тебе перезвоню, будь на связи.

Эл прождал все утро. Он знал, что отменять встречу без всякого предупреждения — не в правилах Отарова. Но когда часовая стрелка подошла к пяти часам пополудни, Эл забеспокоился. Раз босс не позвонил, значит, произошло что-то экстраординарное. Обычно он никогда не звонил боссу первым, но на этот раз решил сделать исключение.

Сотовый телефон Отарова молчал. Он не был отключен, просто никто не выходил на связь. Тогда Эл набрал номер квартиры, в которой жил, а вернее — прятался, а еще вернее — таился, скрывался от прессы и от полиции его босс. Трубку взял один из телохранителей Отарова.

— Чего нужно? — грубо спросил он, узнав Эла.

— Я хочу поговорить с боссом, — спокойно сказал Эл.

— Да ну? И зачем он тебе понадобился?

— Мы должны были встретиться сегодня утром, — объяснил Эл. — Но он мне так и не позвонил. Это не в правилах босса.

— Вот как? Приятель, а тебе не кажется, что ты зря лезешь в это дерьмо? Тебе не кажется, что босс просто плюнул не тебя, а?

«Значит, босса нет в квартире, — понял Эл. — Но почему этот ублюдок там? Ведь он телохранитель, он обязан всюду следовать за боссом».

— Где Отаров? — спросил Эл. — Куда он поехал?

Телохранитель выдержал паузу, вероятно, приходил в себя после такой наглости. Потом сказал, понизив голос:

— Я смотрю, ты совсем забурел. Он что, должен перед тобой отчитываться каждый раз, когда едет к своей?.. — Телохранитель осекся.

— К своей любовнице? — спросил Эл. — Это ты хотел сказать?

— Послушай, приятель, я тебе, кажется, сказал, что это не твое собачье…

— Почему ты не с ним? — резко спросил Эл. — Почему ты дома?

— Потому что он сам приказал мне! — гневно ответил телохранитель. — И вообще!..

— А второй? — быстро спросил Эл. — Второй телохранитель с ним? Твой чертов коллега, твой чертов брат-близнец, поехал с ним?

— Мы оба здесь, — мрачно отозвался верзила. — Но если ты хочешь, чтобы кто-нибудь надрал тебе задницу, я могу это сделать…

Эл отключил связь.

Значит, Отаров поехал к Регине один. Судя по всему, он уехал еще вчера вечером. Или сегодня утром, до полудня. Но это вряд ли, потому что Отаров был «совой». Он поздно ложился и терпеть не мог рано вставать. А «ранним» для него было любое время до полудня. Значит, он уехал вчера вечером и до сих пор не вернулся. А эти болваны, эти две откормленные свиньи, даже не чешутся. Черт, за что он им только деньги платит?

Еще полчаса Эл просидел дома, обдумывая, как ему поступить, если босс до вечера так и не появится. По уму, нужно было бы съездить к Регине и узнать, что к чему. Но если босс все еще там, он будет в ярости. Отаров терпеть не мог, когда кто-либо из подчиненных вмешивался в его личную жизнь, пусть даже из благих побуждений. Видимо, по этой причине верзилы-телохранители все еще торчали в квартире. Что и говорить, они были не слишком решительные ребята.

Эл перезвонил верзилам.

— Все еще не вернулся? — спросил он.

— Не-ет! — прорычал в трубку телохранитель.

— Послушай, — начал Эл приветливым и дружелюбным голосом, — послушай, братела, я не хотел на тебя наезжать. Я просто волнуюсь за босса. Его мобильник молчит. Он уехал вчера вечером, так ведь?

— Ну, допустим.

— А сегодня в полдень он должен был мне позвонить. Если Отаров говорит, что позвонит — он звонит. Он не бросает слова на ветер, ведь так?

— Ну, — неопределенно ответил амбал.

— Загну! — не выдержал Эл. — Тебе не кажется, что ты должен за ним съездить?

— Да я даже не знаю, куда ехать! Он сказал, что хочет поразвлечься и едет к своей подружке. А ты знаешь, сколько у него здесь подружек!

— Он так и сказал — к подружке?

— Ну.

В груди Эла заклокотала ярость.

— Если бы он поехал к тем, кого у него «много», он бы сказал «к шлюхе», — сказал Эл. — Он никогда не называл шлюх «подружками». Ты, кретин, неужели ты этого до сих пор не знаешь?

— Я…

— Головка от х…я! — рявкнул Эл. — Быстро собирайся и поезжай к Регине. Он там.

На том конце провода повисла пауза. Видимо, верзила советовался со своим кретином-коллегой. Наконец он ответил:

— Нет. Босс будет недоволен, если приедет и не застанет нас дома.

— Если приедет, — мрачно произнес Эл.

— Чего? Че ты там провякал?

— Ничего, — устало сказал Эл. — Отдыхай дальше, жирная задница.

Эл дал отбой. С этими дураками бесполезно было разговаривать. Придется действовать самому, на свой собственный страх и риск.

Для начала Эл позвонил Регине. Но она не брала трубку. Номера сотового телефона Регины Эл не знал. Оставалось одно — ехать. Эл надел куртку, сунул в карман «беретту» и вышел из квартиры.

Из-за дорожных пробок (был вечерний час пик) путь до дома Регины Смайлите занял не меньше часа.

6

Белый «мерседес» Отарова был припаркован метрах в пятидесяти от подъезда. Остановив машину, Эл выбрался наружу и внимательно окинул взглядом двор. Ничего подозрительного он не заметил. «Мерседес» был пуст, это он увидел сразу.

Итак, босс у этой сучки Регины.

Эл испытывал по отношению к ней странные чувства. Точнее всего было бы назвать их смесью холодной, потаенной ненависти и скрытого обожания. Иногда, когда Эл смотрел на Регину, на него вдруг накатывало такое волнение, с которым он не в силах был справиться. Тогда он до боли стискивал зубы и приказывал себе: «Хватит! Хватит пялиться на эту суку». В такие минуты (слава богу, их было немного) Регина смотрела на него насмешливо. Эл был уверен, что она догадывается, какая буря бушует в его душе. Догадывается и торжествует.

Во время подобных приступов Эл ненавидел себя. И ненавидел ее. Ненавидел всей душой. Если бы только он мог сделать так, чтобы она больше не ходила по земле! Чтобы не смотрела на него своими огромными и глубокими, как океан, глазами, вызывая в его душе такие чувства, о существовании которых он раньше даже и не подозревал!

Что-то похожее он испытывал в детстве, когда случайно сталкивался в коридоре с одной из самых красивых девчонок в школе и тут же, смущенно покраснев, опускал глаза, отчетливо сознавая свою убогость и серость. Он был невзрачным, худым и плохо сложенным коротышкой, и эти школьные красавицы были так же недоступны для него, как звезды или луна. Иногда они снились ему, но даже во сне они смеялись над ним и презирали его, словно он был не человеком, не парнем, а каким-то странным, гадким существом, омерзительной гусеницей или скользкой жабой.

С тех пор утекло много воды, и Эл давно уже не комплексовал перед женщинами. Тем более что самую красивую из них можно было легко купить за пару сотен баксов. Благо публичных домов, саун и тайных притонов в Вильнюсе был больше, чем газетных киосков.

Но когда он встречался взглядом с Региной, он читал в ее глазах точно такое же презрение, какое видел в глазах школьных красавиц. Для Регины он все еще был жалким, холодным выродком, змеенышем, которого — вопреки ее желанию — Отаров приблизил к себе, «пригрел на своей груди».

Регина была вынуждена смириться с его существованием. Но Эл был уверен, что, оставшись с Отаровым наедине, там, во мраке ночи, она часто шепчет ему на ухо:

— Дорогой, ну зачем тебе этот выродок? Неужели вокруг мало достойных людей? Попомни мое слово, когда-нибудь он прикончит тебя самого. Причем прикончит исподтишка. Выстрелит тебе в спину, потому что такие ублюдки только и могут, что стрелять людям в спину.

Вот почему Эл ненавидел Регину. И вот почему он ее обожал, как обожал тех светлых, гордых, воздушных и неуловимых фей, с которыми сталкивался в школьных коридорах два десятка лет тому назад.

Как всегда, Регина не спросила «кто там», не воспользовалась цепочкой, хотя цепочка была. Она просто открыла дверь. Открыла и замерла на месте. Хотя замерла она потом, а сперва легонько отшатнулась, широко раскрыв глаза, как если бы увидела на пороге своей квартиры инопланетянина или, скажем, восставшего из могилы Гитлера.

— Добрый вечер, — вежливо сказал Эл.

Однако Регина не стала отвечать на приветствие. Вместо этого она грубо спросила:

— Что ты здесь делаешь?

Эл чуть улыбнулся.

— Я ищу Юрия Георгиевича, — сказал Эл, по-прежнему не выходя за рамки приличия. — Он здесь?

— А почему он должен быть здесь? — спросила Регина.

— Я видел его машину во дворе, — объяснил Эл. — Я звонил ему на мобильный, но он не отвечает на звонки. Позовите его, пожалуйста. Это очень срочно.

Эл с секунды на секунду ожидал, что резкий, хрипловатый голос босса рявкнет из гостиной: «Регина, кто там еще?», как это не раз бывало раньше. Но из гостиной не раздавалось ни звука. Это, конечно, ничего не значило, ведь босс мог быть и в спальне.

Регина явно медлила с ответом. Это заставило Эла насторожиться.

— Юрий Георгиевич спит. Как только он проснется, я скажу ему, чтобы он позвонил тебе.

Регина и сама не знала, зачем она соврала. Наверное, ей просто доставляло удовольствие водить за нос этого кровавого, безжалостного ублюдка с фигурой тщедушного юнца, как дрессировщикам доставляет удовольствие входить в клетку с тигром или каскадерам прыгать с многоэтажек и крутых мостов.

— Ну все. Можешь идти.

Регина захлопнула дверь, но Эл, почти не отдавая себе в этом отчета, подставил ногу. Дверь стукнулась о ботинок Эла и, отрикошетив, легонько ударила Регину по руке.

— Ты что? — изумилась Регина.

— Мне нужен босс, — сухо повторил Эл. — Если он спит, разбуди его.

Регина прищурила свои бездонные глаза.

— А ты наглый, — сказал она. Затем примирительно улыбнулась. — Ладно, убери ногу. Я сейчас его позову.

В самой улыбке Регины было столько неестественности и фальши (никогда раньше она не улыбалась Элу), что Эл окончательно уверился — Отарова здесь нет. Иначе Регина никогда не посмела бы прогнать Эла. Какой бы могущественной она ни была, вопросы здесь решал босс, и только он один. И он сам решал, с кем ему встречаться, а с кем нет. Регина нарушила правило. Отаров никогда бы этого не допустил. И не простил бы.

Едва Эл убрал ногу, как Регина снова попыталась захлопнуть дверь. Но Эл и на этот раз был настороже. Столкнувшись с его плечом, дверь рывком распахнулась, и Регина, сильная, неприступная, холодная Регина отлетела к стене, как футбольный мячик.

Эл вошел в прихожую и аккуратно прикрыл за собой дверь.

Потом он медленно и спокойно повернулся к Регине. Лицо бандита было бледным, даже его узкие губы приобрели синеватый оттенок.

Регина стояла у стены и смотрела на Эла исподлобья.

— Ты должна рассказать мне, что здесь произошло, — сказал Эл.

— Должна? Тебе? — Регина презрительно усмехнулась. — Ты что-то путаешь, малыш. Я ничего тебе не должна.

— Но ты расскажешь, — сказал Эл. — Пойдем в гостиную.

— Нет, — с неожиданной яростью проговорила Регина. — Ты не войдешь в мою квартиру.

Эл ухмыльнулся.

— Я уже вошел, — спокойно напомнил он. — В гостиной нам будет удобней говорить. Или ты боишься, что я увижу там что-то такое, что мне не понравится?

Регина откинула со лба светлую прядь и сказала, на этот раз так же спокойно, как Эл:

— Хорошо, пойдем.

Повернулась и пошла, не оглядываясь на Эла.

В гостиной ничего странного Эл не увидел. Он заглянул в спальню, уже не спрашивая разрешения, потом в маленький кабинет, где Регина обычно работала с бумагами, в туалет и ванну — Отарова нигде не было.

Все это время Регина сидела в кресле, с угрюмым видом наблюдая за перемещениями Эла.

— Ну, — сказала она, когда он вернулся в гостиную и сел на диван. — Ты нашел, что искал? Может, теперь уберешься отсюда?

— Отарова нигде нет, — сказал Эл. — А ты сказала, что он у тебя. Почему ты мне соврала?

На щеках Регины снова проступил яростный румянец.

— А тебе какое дело? — сказала она высоким, нервным голосом. — Я говорю только то, что хочу, и не намерена ни с кем объясняться. Тем более с тобой.

— Вот как? — Эл холодно усмехнулся. — Почему «тем более»?

— Потому что ты никто, — прямо ответила Регина. — Тебя не существует в природе. Ты просто тень. Жалкая тень большого человека. Когда встает солнце, ты делаешься маленьким, как червь. А вырастаешь только к вечеру, как какая-нибудь злобная нечисть, которая прячется по темным углам.

— Это очень поэтично, — сказал Эл. — Ты всегда умела говорить красиво. Наверно, ты научилась этому, когда была журналисткой.

— Не твое дело, когда и чему я научилась.

Эл покачал головой:

— Не мое. Но Отаров — мое дело. Я работаю на него, он платит мне деньги. Поэтому я хочу знать, что с ним случилось.

— Ах вот оно что, — с напускным облегчением ответила Регина. — Значит, речь, как всегда, о деньгах? Ну и сколько я должна заплатить тебе, чтобы ты убрался из моей квартиры?

Некоторое время Эл молчал. Потом заговорил, неторопливо, веско, полностью владея ситуацией:

— Регина, у вас обо мне неверное представление. Я — не мальчик, который таскает за хозяином чемоданы. Я — человек, который решает проблемы. Поэтому не стоит говорить со мной таким тоном. Иначе моей проблемой станете вы.

Зрачки Регины сузились.

— Это угроза? — спросила она.

— Да, — сказал Эл. — Это угроза. Расскажите мне, что случилось с Отаровым. Вы ведь это знаете. А когда вы расскажете — об этом буду знать и я. Тогда я уйду. Как видите, все просто.

Регина вгляделась в лицо Эла, словно хотела убедиться, серьезно ли он это говорит, потом махнула рукой:

— А, какого черта. Хотите знать — знайте. Отарова в Литве больше нет. Вчера вечером… вернее, ночью русские сыщики выкрали его и увезли в Москву.

Эл слушал молча. На его худых щеках поигрывали желваки.

— Думаю, сейчас он уже в тюрьме, — закончила Регина.

Эл спросил:

— Какое участие вы приняли в этом деле?

Регина усмехнулась:

— Самое прямое. Я вызвала сыщиков. — Регина хотела и дальше продолжить в таком тоне, но наткнулась на похолодевший взгляд Эла и поспешно добавила: — Я не знала, что это сыщики. У Отарова случился приступ аппендицита, и я вызвала «скорую». Вероятно, сыщики прослушивали мой телефон. Они приехали под видом врачей, загрузили Отарова в машину «скорой помощи» и увезли. Больше я его не видела.

Эл сдвинул белесые брови:

— Значит, ты с ментами не сотрудничала?

— Нет, — ответила Регина.

Эл прищурился:

— Почему я должен тебе верить?

Регина снова рассердилась. Еще никто и никогда не разговаривал с ней в таком тоне. Даже Отаров.

— Мне плевать и на тебя, и на твое «верю»! — зло сказала она. — Теперь ты все знаешь и можешь убираться отсюда на все четыре стороны!

— Почему ты решила, что у босса был приступ аппендицита? — сухо спросил Эл.

— Потому что его скрючило, как букву «зю»!

Кулаки Эла машинально сжались. В его груди закипела холодная злоба.

— Не очень-то ты его любила, — проговорил он. — А может, ты сама устроила ему этот «аппендицит», а? — Он осклабил желтоватые зубы. — Ты ведь хитрая. Ты — хи-итрая, с-сука.

— Что? Что ты сказал?

— Я сказал…

Регина быстрым движением схватила со стола пластиковую пепельницу и швырнула ее в лицо Элу. Он даже не думал уклоняться. Круглая пепельница ударилась о его щеку, оставив на ней грязное пепельное пятно, и отлетела на пол.

Эл поднял руку и медленно вытерся. Его глаза уже не были глазами человека. Это были глаза свирепого, страшного зверя, готового рвать свою жертву зубами и когтями. Рвать, пока в груди не затихнет клокочущая, холодная ярость, требующая крови.

Регина прочла это в глазах Эла. Она вскочила с кресла и бросилась в спальню, где в прикроватной тумбочке у нее хранился пистолет.

Она была ближе к двери спальни, чем Эл, и все же он настиг ее — одним мощным броском. Регина под тяжестью его тела споткнулась и упала, ударившись головой об дверной косяк. Из рассеченного лба на пол брызнула кровь, но сознание Регина не потеряла.

— Я тебе покажу, с-сука, — по-звериному рычал у нее за спиной Эл, с треском срывая с нее платье. — Ты узнаешь, что такое настоящее зло! Ты узнаешь, как презирать таких людей, как я!

Регина забилась на полу, пытаясь сбросить с себя Эла. Она попробовала закричать, но пальцы Эла — небольшие и твердые, словно они были сделаны из дерева, — сомкнулись на ее шее. Регина захрипела.

— С-сука… — продолжал рычать Эл. — Ты узнаешь… Ты все узнаешь…

Регина напряглась и дернулась что было сил — ей почти удалось выскользнуть из-под разъяренного бандита, но Эл схватил ее пальцами за волосы и несколько раз сильно ударил лицом об пол. Перед глазами у Регины ярко вспыхнуло, и вслед за тем она погрузилась во тьму…

7

Филя вошел в подъезд, и тут его снова обуяли сомнения. Какое он имеет право вторгаться в жизнь Регины? И с какой стати он решил, что Эл — наемный убийца? Возможно, он простая «шестерка» и сейчас сидит у Регины на кухне и рыдает, оплакивая свою горькую судьбу. Все-таки с арестом Отарова Эл лишился хорошо оплачиваемой работы. К тому же теперь он беззащитен перед лицом судебных органов, а даже за простой бандитской «шестеркой» должны числиться грешки, за которые любой уважающий себя судья отправит его «на галеры» года на два-три.

А Регина, должно быть, утешает его. Может быть, даже обещает взять на работу — курьером или каким-нибудь вторым помощником третьего подавальщика.

И тут в памяти у Фили всплыл тот краткий разговор между Региной и этим Элом.

— Эл? Какого черта тебе здесь нужно?

— Я по делу.

— У меня с тобой нет никаких дел!

Филя тряхнул головой. Нет, все это чушь. Не похож Эл на простую «шестерку». Уж больно независимо вышагивает и слишком уж твердым и проницательным взглядом оглядывает окрестности. Нет, он точно ликвидатор!

И Филя, не дожидаясь лифта, рванул вверх, перепрыгивая через две ступеньки.

Остановившись перед дверью квартиры Регины, Филя хотел было позвонить, но тут ему показалось, что он слышит за дверью какой-то шум. Он замер на месте и прислушался. Шум явно доносился из квартиры. Филя схватился за дверную ручку и нажал на нее — дверь оказалась не заперта.

Миновав просторную прихожую, Филя вбежал в гостиную. В то же мгновение прогремел выстрел, и пуля обожгла ему щеку.

Увидев лежащую на полу Регину и сидящего рядом Эла с пистолетом в руке, Филя не раздумывал ни секунды. Он бросился прямо на пистолет. Эл успел нажать на спусковой крючок еще раз, но и вторая пуля не смогла остановить Филю. Она просвистела у него над ухом и впилась в стену, выбив из нее облачко штукатурки.

Завязалась борьба. Оба противника были невысокими и легкими, но в то же время жилистыми и тренированными. Филя перехватил руку, сжимающую пистолет, и пытался вывернуть ее на болевой прием, но Эл не поддавался. Оба хрипло дышали и смотрели друг на друга — глаза в глаза. По напряженному лбу Фили скатилась капля пота и упала вниз, попав бандиту на бровь. Скатившись по надбровной дуге, капля застыла у края его глаза. Эл заморгал.

Филя на мгновение ослабил хватку и, когда Эл рванулся вперед, освобождая руку с пистолетом, резко ударил его головой в переносицу. Голова Эла откинулась и стукнулась об пол. Он застонал от боли и зажмурил глаза.

Филя снова перехватил руку бандита, пытаясь вырвать пистолет, но получил сильный удар в живот и отпрянул назад. Рука, сжимающая пистолет, дернулась, и Филя что было сил ударил по ней кулаком. Кисть бандита вывернулась, и в этот момент он нажал на спусковой крючок. Прогремел третий выстрел.

Тело Эла выгнулось дугой, словно стянутое судорогой, затем расслабилось и вытянулось на полу. В его груди, чуть повыше солнечного сплетения, зияла дыра, окаймленная обгоревшей рубашкой, и из нее, бурля, сочилась темно-багровая кровь.

Филя оставил бандита, встал на ноги и, пошатываясь и тяжело дыша, подошел к лежащей на полу Регине. Он опустился на колени и приложил палец к ее шее. Некоторое время молчал, держа палец на артерии Регины, стараясь уловить хоть малейшую пульсацию крови. Но все было бесполезно. Филя убрал руку, откинул белокурые волосы и увидел на белоснежной шее Регины несколько синеватых пятен.

Самая красивая женщина в мире была мертва.

И тогда Филя заплакал. Он плакал по своей потерянной надежде, по будущему, которое так и не наступило для Регины. Слезы были горячими, они обжигали щеки Фили, но он ничего не мог с собой поделать. Последний раз он плакал, когда ему было десять лет. В тот раз он плакал от обиды; и сейчас он понимал, что почти три десятка лет нисколько его не изменили. И он все тот же обиженный мальчишка, который готов выдержать любую боль, любую пытку, но не в силах вынести измену человека, образ которого отпечатался в его душе, не в силах вынести унижение, которому подвергла его судьба, лишив самого главного, что только может быть на свете, — надежды.

8

Отаров выглядел скверно. Он был весь какой-то поникший, с опухшим, одутловатым лицом, мелко подрагивающими руками. Веки на его глазах набрякли, и глаза, скрытые в складках кожи, смотрели на Турецкого, как два крошечных озлобленных зверька, забившиеся в глубину норы или дупла.

Отаров вытер губы грязной ладонью и хрипло произнес:

— Хорошо. Я… буду говорить. Но сначала… расскажите вы.

Турецкий стряхнул с сигареты пепел, прищурился и спросил:

— О чем?

— О моем похищении, — мрачно ответил Отаров. — Не очень приятно чувствовать себя идиотом.

Турецкий пожал плечами:

— В этом смысле мне нечем вас утешить.

— То есть я и впрямь идиот? — Отаров хрипло рассмеялся. — Н-да. Спорить с этим глупо. Но я не об этом хотел услышать. Расскажите, как в этом замешана Регина?

— Никак не замешана, — сказал Турецкий. — Она виновата лишь в том, что испугалась за вас и вызвала «скорую помощь».

— Но ведь она подмешала мне в коньяк эту дрянь, — неприязненно сказал Отаров. — Дрянь, от которой меня так скрутило. Она это сделала, да? Больше-то ведь все равно некому.

Турецкий покачал головой и спокойно ответил:

— Нет, Отаров, Регина и здесь ни при чем. Кем бы она себя ни воображала, она всего лишь человек. А человека можно обмануть. Для начала наши специалисты составили ее психологический портрет: самоуверенная, сильная женщина, презирающая мужчин и склонная к «игре с судьбой»…

— Давайте без метафор, — попросил Отаров.

Турецкий кивнул:

— Хорошо. Наш агент специально маячил у нее под окнами, изображая частного детектива-простака. Госпожу Смайлите это позабавило, и она включилась в игру. Она вынесла нашему агенту кофе и после того, как он сыграл смущение и растерянность, пригласила его к себе домой. Дело в том, что Ре… что госпожа Смайлите, несмотря на свой ум, склонна к эксцентричным поступкам. Это, в каком-то смысле, льстит ее самолюбию. Вот этим мы и воспользовались. Наш агент проник в квартиру, добавил в коньяк специальную смесь, которая и вызвала у вас колики. Мы знали, что сама госпожа Смайлите коньяк не пьет, но всегда держит для вас в загашнике бутылочку.

— И откуда же вы это знали? — спросил Отаров, потом зорко стрельнул глазами на молчащего Турецкого, усмехнулся и кивнул: — А, ну да. Вы ведь тоже были в ее квартире желанным гостем.

Турецкий по-прежнему молчал, пуская дым и спокойно глядя на Отарова. Бандит опустил взгляд и некоторое время молчал, сосредоточенно глядя на свой сжатый кулак. Потом поднял взгляд на Турецкого и сказал с сомнением в голосе:

— Я знаю, что действия дурака легко просчитать. Но неужели так же легко просчитать действия умного человека?

Александр Борисович ответил с усмешкой:

— Нельзя недооценивать противника. Регина забыла это простое правило.

— Похоже, мы оба его забыли, — мрачно отозвался Отаров. Потом прищурил один глаз и холодно спросил: — А как насчет фокуса с гипнотизером? Это что, ваша обычная практика?

Турецкий качнул головой:

— Нет. Мы действовали на свой страх и риск. Но согласитесь, идея была интересная. И главное — она полностью себя оправдала.

— Уж это точно, — сказал Отаров. И добавил с усмешкой: — Значит, вы опробовали на мне новую методику? Ловко. Когда я выйду на свободу, я возьму ее на вооружение.

— Это вряд ли, — сказал Турецкий. — Вы выйдете на свободу старым, больным человеком. Я думаю, к тому времени вам уже будет не до гипнотизеров.

— Старым? — Отаров пристально посмотрел на Турецкого и осклабил зубы в усмешке. — Это вы так думаете.

— Правильно. Это я так думаю. И думаю я так лишь потому, что надеюсь получить от вас запротоколированное признание. Если признания не будет, вы никогда не выйдете из тюрьмы. За все ваши преступления вам светит пожизненное.

— Это еще бабушка надвое сказала, — нагло отозвался Отаров. — Признаваться я ни в чем не буду. И вообще… — Он холодно посмотрел на следователя. — Это еще вопрос, кто из нас двоих преступник. И кто приносит государству больший вред.

— Гм… — сказал Турецкий и стряхнул пепел.

— Именно так, — кивнул Отаров. — И не нужно смотреть на меня изумленными глазами.

Глаза Турецкого вовсе не были изумленными, он смотрел на бандита спокойно и внимательно.

— Каким бы подонком вы меня ни считали, — пафосно продолжил Отаров, — я действовал в интересах родной страны. А если мои действия показались вам бесчестными, то мне вас жаль. Жаль, потому что вы не видите дальше своего носа и ни черта не понимаете в политике. А основной принцип международной политики прост как дважды два: либо бьют нас, либо бьем мы.

— Значит, вы — герой, отстаивающий интересы страны? — спокойно уточнил Турецкий.

— Именно. А вы, вместе со всеми вашими светлыми идеалами, всего лишь инструмент в руках врагов.

— Гм… — вновь сказал Турецкий. — Так это в интересах страны вы убили Канунникову и ее мужа?

Отаров провел ладонью по редким волосам, словно этот жест успокаивал его.

— Если бы их действительно убил я, — сказал он, — то я бы вам ответил — да. Именно в интересах страны. Канунникова была хорошим человеком, — слова «хороший человек» Отаров произнес язвительно, почти презрительно, — но иногда самый хороший человек приносит своей стране больше вреда, чем самый отъявленный негодяй. Как известно, благими намерениями выложена дорога в ад. Это не я сказал, это сказал кто-то из великих. А я лишь повторяю, чтобы вы поняли.

— Все это дешевая демагогия, — все тем же непробиваемо спокойным тоном ответил Александр Борисович. — А заботились вы не о родной стране, а о своих шкурных интересах. Вам было совершенно наплевать, кого обворовывать — россиян или литовцев. И убивали вы тех людей, которые перешли дорогу лично вам. Поэтому оставьте свой пафос, и давайте говорить по существу. Это вы отдали приказ об убийстве Елены Сергеевны Канунниковой?

Отаров скрестил руки на груди и ответил:

— Я ничего вам не скажу.

Турецкий слегка усмехнулся.

— Да ради бога, — небрежно ответил он. — У меня есть запись с вашим признанием.

— Это подделка, — сказал Отаров.

— И показания Дашкевича тоже подделка?

— Тоже, — кивнул Отаров. — Вы их из него выбили. Насколько я слышал, мальчишка сильно болен. А больного человека легко сломить. Может быть, вы его замучили уколами. Или дали какой-нибудь препарат. Кстати, я как раз сейчас думаю, подавать мне на вас в суд за похищение или нет. Ведь постановления о моем аресте у вас нет?

Турецкий покачал головой:

— Нет.

— Ну вот видите. Я всего лишь задержан. Когда я через несколько часов выйду на свободу, мои адвокаты затаскают вас по судам. Если, конечно, я этого захочу. А захочу я или нет… — Отаров смачно зевнул, — это зависит от вас, Александр Борисович. Я добрый человек и умею прощать обиды. Если, конечно, тот, кто меня обидел, готов признать свою ошибку и извиниться. А теперь я хочу спать. Прикажите, чтобы меня отвели в камеру.

9

«— Главная новость дня касается кризиса власти в Литве, — сообщил румяный ведущий программы новостей. — Сегодня утром президент Литвы Юргес Василяускас подал в отставку. Обязанности президента будет временно исполнять спикер литовского парламента Пятрас Сонгайло. Наш корреспондент Иван Фоменко задал ему несколько вопросов…

На экране возникло широкое и флегматичное лицо Пятраса Сонгайло.

— Господин Сонгайло, — обратился к нему субтильный корреспондент, — связь бывшего президента Василяускаса с мафией уже доказана?

Сонгайло откашлялся и ответил спокойно и деловито:

— Специальная комиссия сейма имеет на руках веские доказательства сотрудничества бывшего президента нашей страны с криминальными кругами Литвы и России. Полиция уже задержала одного из главных подозреваемых — Романа Петрова. В настоящий момент он дает показания.

— А что вы скажете об убийстве помощника советника президента по национальной безопасности Регины Смайлите? Вы не считаете это политическим убийством?

Сонгайло вздохнул, как человек, которому приходится принимать очень тяжелое, но необходимое решение, и сказал:

— Безусловно. К сожалению, коррупция проникла во все звенья исполнительной власти. Мне грустно это признавать, но я полагаю… вернее, даже не я, а специальная комиссия сейма полагает, что госпожа Смайлите была связана с русской мафией. Имя убийцы уже известно. Он давно числился в розыске и, по некоторым данным, был личным телохранителем у российского бизнесмена Юрия Отарова. Кстати, насколько я знаю, ваши власти уже задержали Отарова. Думаю, нам придется разбираться в этом деле вместе. Мы, со своей стороны, готовы к сотрудничеству.

Картинка на экране сменилась.

— А теперь о других новостях… — снова забубнил ведущий».

Меркулов нажал на кнопку пульта и выключил звук. Повернулся к Турецкому.

— Ну что, Саня, похоже, дело сдвинулось.

— Похоже, — кивнул Турецкий.

Александр Борисович сидел за столом, лениво помешивая ложечкой чай.

— Санкцию на арест Отарова мы получили, — продолжил Меркулов. — Обвинение в убийствах ему предъявлено. Подонку уже не отвертеться. Кстати, ты решил, кого отправляешь в Вильнюс для сбора доказательств?

— Мишу Довганя, — ответил Турецкий. — Он работает в следственной группе почти с самого начала, поэтому знает тонкости. К тому же парень толковый, справится. Я уже связался по этому поводу с генеральным комиссаром. — Турецкий отхлебнул чаю и кивнул на экран телевизора. — Вовремя он подал в отставку.

— Василяускас-то? — Меркулов кивнул. — Да уж. Теперь правительство Литвы не сможет заявить, что «Литва продана Москве». Главари русской мафии арестованы. Сонгайло должен быть доволен.

На столе у Меркулова зазвонил телефон. Он снял трубку:

— Да… Так точно… Сейчас буду.

Меркулов положил трубку на рычаг и посмотрел на Турецкого.

— Генеральный вызывает почему-то меня одного на разбор полетов.

— Все правильно, ты — руководитель операции, а я — исполнитель.

— Может быть, может быть… А ты встречаешься с ребятами?

— Да, в восемь.

— Сильно не напивайтесь. На всякий случай, вдруг еще понадобишься. Кстати, как твоя Ирина?

— Нормально. Обещал ей, что на выходные обязательно поедем в дом отдыха. Вдвоем — Турецкий с мрачной иронией во взгляде посмотрел на Меркулова. — Смотри, Костя, если ты и на этот раз все мне испортишь, я уволюсь.

— Это будет самое глупое, что ты сможешь придумать, — невозмутимо парировал Меркулов.

— Почему? — прищурился Турецкий.

— Ну посуди сам. У Ирины твоя «чертова работа» вот уже где! — Константин Дмитриевич выразительно провел ребром ладони по шее. — Если по моей вине сорвется и эта ваша поездка в дом отдыха, она подаст на развод.

При словах о разводе Турецкий поморщился.

— Ну и к чему ты клонишь? — недовольно спросил он.

Меркулов усмехнулся:

— А к тому, дружище, что кому ты будешь нужен — старый да одинокий? Ты же совсем пропадешь без работы. Вот и выходит, что при любом раскладе с работы тебе уходить не резон. Это твоя судьба, Турецкий, смирись с ней. — Меркулов глянул на часы и нахмурился. — Ладно, Саня, мне пора отчитываться. А Филе Агееву передай, что он родился в рубашке. Я за него столько копий сломал, что и рыцарю Айвенго не снилось. Пусть дышит спокойно, но постарается больше не делать глупостей.

— Передам, — пообещал Александр Борисович.

Турецкий поднялся со стула, и коллеги вышли из кабинета.

Однако через час, когда Турецкий уже собирал сумку, чтобы пойти домой, Меркулов зашел к нему в кабинет. Сел на краешек стола, весело посмотрел на Турецкого и сказал:

— Генеральный был сегодня у президента.

— И как? — поинтересовался Александр Борисович.

— Дело в шляпе, — ответил Меркулов. Затем изобразил на своем лице дежурную улыбку и произнес казенным голосом, подражая дикторам телевидения: — «В личной беседе президент России поблагодарил генерального прокурора страны за отлично проведенную операцию по выдворению российских преступников из Литвы на территорию России. А также за квалифицированное следствие и помощь наших следователей полиции Литвы». — Тут Меркулов усмехнулся и добавил: — Правда, никаких фамилий он при этом не назвал. Так что на этот раз останешься без часов с дарственной надписью. Будешь простым безымянным героем. — Константин Дмитриевич весело посмотрел на Турецкого и уточнил: — Сильно расстроился?

Александр Борисович усмехнулся:

— Смертельно. Но думаю, как-нибудь переживу.

— Ребятам передай, что к ним никаких претензий, — сказал Меркулов. — Кстати, они уже получили деньги?

Турецкий кивнул:

— Угу. Денис сегодня утром встречался с матерью Елены Канунниковой. Старушка не очень ладила с дочерью, и теперь ее мучает совесть. Денис заверил ее, что убийцы найдены и арестованы, и на радостях старушка не только заплатила по счетам, но даже выплатила агентству премию.

Меркулов присвистнул.

— Счастливчик, — завистливо сказал он. — Вот выйду на пенсию и тоже открою детективное агентство. Куплю себе трубку и сооружу камин в гостиной. А тебя возьму к себе в качестве доктора Ватсона. Пойдешь?

Турецкий покрутил головой:

— Ни за что.

Меркулов поднял седые брови:

— Почему?

— Ты, Костя, бюрократ, — объяснил Турецкий. — А частный детектив должен быть по натуре художником.

Меркулов вздохнул:

— Правда?.. Ну ладно. Значит, придется закончить свой славный путь в доме для престарелых. А пока… — Он сунул руку в карман и достал фляжку коньяку. Поставил ее на стол. — Вуа ля!

Турецкий посмотрел на бутылку тоскливым взглядом и сказал:

— Да меня уже ребята ждут.

— Ничего, подождут, — спокойно ответил Меркулов. — Вы же встречаетесь в баре?

— Угу.

— Ну вот видишь, — улыбнулся Меркулов. — Уверяю тебя, они найдут, чем скрасить минуты ожидания. Давай доставай стаканы.

На встречу с ребятами из агентства «Глория» Александр Борисович опоздал на полчаса. Но, как и предсказывал Меркулов, сыщики не особо скучали, ожидая Турецкого. Сева Голованов с Демидычем пили водку, закусывая ее селедкой, холодцом и горячими мантами. Денис Грязнов и бородатый компьютерщик Макс от них не отставали, правда, водку им заменял ананасовый сок. По этому поводу Голованов и Демидов каждые две минуты отпускали не совсем приличные шутки, заставляющие интеллигентного Макса недовольно морщиться.

Филя Агеев был задумчив, молчалив и меланхоличен и пил красное вино, лениво заедая его оливками, как и подобает романтическому герою. Коллеги старались не лезть ему в душу и обращались с ним деликатно, как с ребенком или раненым бойцом.

Завидев Турецкого, они приободрились, и даже Филя вяло улыбнулся.

— Ну что, орлы, пьянствуем? — обратился к ним Турецкий, пожав всем руки и усаживаясь за стол.

— Ага, — иронично кивнул Сева Голованов. — Особенно Денис с Максом. Боюсь, придется доставлять их домой волоком.

— Да, Александр Борисович, вы уж на них повлияйте, — пробасил Демидыч. — А то перед людьми стыдно. Пить ананасовый сок в таких количествах — это просто неприлично!

Бородатый Макс фыркнул в ответ, но вступать в спор не стал, показав всем своим видом, что он «выше этого». Турецкий обратился к Филе:

— Ну как ты, Фил? Рука прошла?

После общения с литовской полицией, которая застала Филю на месте преступления, возле тел Эла и Регины, у Фили была сильно вывихнута и ушиблена правая рука, а во рту не хватало двух нижних зубов. Филя пожал плечами:

— Да рука-то нормально. Почки еще немного побаливают. Да вот и зубы никак не вставлю.

— Н-да, — неопределенно протянул Турецкий. — Сильно они тебя помяли.

— Наши бы помяли сильнее, — заметил Голованов. — Прибалтийские менты чересчур медлительны.

— Тебя бы туда, — отозвался на это Филя. — Посмотрел бы я, как бы ты от них уворачивался.

Турецкий сказал примирительным тоном:

— Ладно, горячие литовские парни, не ссорьтесь. Филя, Константин Дмитриевич просил тебе передать, что все твои проблемы улажены. Генеральный комиссар заочно перед тобой извинился. Но в следующий раз постарайся обойтись без самодеятельности и не пытайся изменить мир в одиночку. Усек?

— Усек, — неохотно ответил Филя.

— Ну и отлично. — Александр Борисович обвел сыщиков веселым взглядом и сказал: — Так, я не понял: меня тут собираются поить водкой или как?

Ребята оживились. Демидыч бросился наполнять Турецкому рюмку, Голованов заботливо пододвинул к нему соленые грузди и селедку. Даже Филя решил оставить в покое бутылку с вином и подставил свой бокал под графинчик с холодной водкой, которую держал в руке Демидов.

Наконец водка была разлита (как, впрочем, и ананасовый сок). Турецкий поднял свою рюмку и провозгласил:

— Ну что, братцы, давайте выпьем за вас и за вашу работу. Без вас бы я ни за что не справился.

— Это точно, — согласился с ним заметно приободрившийся Филя. — За нами не заржавеет, вы только почаще подкидывайте нам работенку!

— И чтоб оплачивалась, — добавил Демидыч.

— Чтоб хорошо оплачивалась! — поправил его Денис Грязнов.

Мужчины чокнулись, да так громко, что звон их рюмок прошел по всему залу, а бармен, разливавший в это время пиво, вздрогнул и прошептал на ухо официанту, скучающему рядом.

— Бандиты, что ли, гуляют?

— Да вроде не похожи, — тихо ответил официант, вглядываясь в лица мужчин.

— Ну да, не похожи, — хмыкнул бармен. — Ты посмотри, какие лбы. Ты давай поосторожнее с ними. Врубай вежливость на полную катушку и не груби. А то они здесь все разнесут.

Официант кивнул, потом вздохнул и, растянув губы в подобострастную улыбку, двинулся к их столику, заранее предчувствуя щедрые чаевые.

Content

Фридрих Евсеевич Незнанский
Факир против мафии

Глава первая Дурной пример

Глава вторая Новое дело агентства «Глория»

Глава третья Серьезные силы

Глава четвертая «Агентура» начинает работать

Глава пятая Волки

Глава шестая Агенты влияния

Глава седьмая Схватка

Глава восьмая Операция «Сомнамбула»

Глава девятая Смертельный исход