Фридрих Евсеевич Незнанский

Черный амулет

Роман создан по мотивам телевизионного сериала «Возвращение Турецкого» (производство ООО «Студия АРТ-Базар», 2006 год)

Эта книга от начала до конца придумана автором. Конечно, в ней использованы некоторые подлинные материалы как из собственной практики автора, бывшего российского следователя и адвоката, так и из практики других российских юристов. Однако события, место действия и персонажи безусловно вымышлены. Совпадения имен и названий с именами и названиями реально существующих лиц и мест могут быть только случайными.

Глава первая

Предупреждение

Этот телефонный разговор был неприятен Ирине Генриховне Турецкой. Незнакомый голос, отвратительно мягкий и как будто заискивающий — бывают такие противные, словно шелестящие словами, голоса пожилых подхалимов, — прежде всего попросил ее не отключать трубку, а внимательно выслушать, ибо от ее благоразумия зависит все ее будущее. «Ни фига себе сказано!» Вот именно так Ирина и подумала, решив отключить телефон. Однако что-то чисто интуитивное подсказывало ей, что за этой навязчивой вежливостью прячется серьезная опасность, в первую очередь для Шурика, находящегося в огромном и бестолковом, с ее точки зрения, госпитале, да к тому же еще и не под ее присмотром. Поэтому мобильный не отключила, хотя громко вздохнула, демонстрируя свою неприязнь к звонившему. И тот понял ее.

— Я могу только посочувствовать вам, Ирина Генриховна, уважаемая, вы и не представляете, как я глубоко понимаю вас. Как восхищаюсь поистине неоценимым подвигом вашего драгоценного супруга Александра Борисовича… Как готов вместе с вами и вашими лучшими друзьями — Грязновым и Меркуловым — скорбеть по поводу безвременной гибели Дениса Андреевича… Да, к сожалению, бродят еще среди нас нелюди, вампиры и прочая нечисть, из-за которой гибнут хорошие люди… Увы и еще раз увы!.. А теперь два слова о деле…

Голос резко изменился, словно заговорил другой человек — с жесткой интонацией и недвусмысленными намерениями.

— Я, наверное, вас разочарую, — поторопилась Ирина, — по той простой причине, что не имею решительно никакого отношения к делам своего мужа. Вы ведь именно это имели в виду, выражая свое сочувствие, не так ли?

— Приятно разговаривать с понимающей женщиной, — уже сухо констатировал собеседник. — Но знать что-то вам совсем и необязательно. Достаточно будет того, что вы внимательно выслушаете меня, запомните то, что я подчеркну особо, и затем передадите вашему супругу. Причем, хочу предупредить, ему эта информация позарез необходима, как… Ну, скажем, как воздух. Он ведь успел оценить, что значит для человека просто свободно дышать, без усилий, не так ли?

— Я должна воспринимать ваши слова как угрозу?

— Ни в коей мере! И Александр Борисович сам прекрасно разберется, как ему следует поступить. А вот от вас, глубокоуважаемая, требуется только одно: донести до него мысль о том, что замечательный его фокус, который он не без успеха продемонстрировал однажды в парке «Сокольники», во второй раз может не получиться. Да что я говорю! Конечно, не получится. Подобные рискованные цирковые номера исполняются лишь однажды в жизни. Скажите ему, он поймет.

— Про фокус?

— В частности, и про него тоже. Но главное здесь вот что. У Александра Борисовича в настоящий момент, а также и в неопределенном еще будущем, связанным с обязательным для него лечением, появляется прекрасная возможность прислушаться, наконец, к советам заинтересованных людей и сделать соответствующие выводы.

— Я снова повторяю: это касается его работы? — настойчиво перебила Ирина.

— Ну разумеется, о чем же мы так долго говорим с вами?

— И вы желаете использовать меня в качестве собачки, которая таскает хозяину домашние тапочки?

— Ну что вы! Вы, с вашими многочисленными талантами, — и такая мелкая роль? Нет, милая, мы хотим, чтобы и вы сами прониклись мыслью о том, что и для Александра Борисовича, и для его прелестной семьи будет великим благом, если он, хотя бы лежа на койке, прекратит, пусть временно, свою энергичную деятельность». Я — на полном серьезе. Ему достаточно дать указание своему помощнику Владимиру Дмитриевичу Поремскому несколько умерить пыл, не теряя при этом собственной объективности, и, поверьте мне, у обеих сторон, участвующих в общем деле, немедленно появится реальная возможность прийти к консенсусу. Речь ведь не о бандитских разборках конца прошлого века, от которого мы все, слава Создателю, благополучно ушли, а о новых, пусть пока сложных взаимоотношениях возможных партнеров. И только недалекий человек может этого не понимать. А ваш Александр Борисович к таковым никак не относится. Так вот, милая моя, теперь вкратце. Идеальным вариантом было бы вообще прекращение уголовного дела и уголовного преследования на основании статей двадцать четвертой тире двадцать седьмой УПК. Тонкости вам знать ни к чему. Зачем забивать вашу прелестную головку всякой малополезной информацией? А ваш супруг поймет, он — умный человек.

— Ваши комплименты мне решительно ничего не говорят о том, кто заинтересован, чтобы мой муж совершил должностное преступление. Я ведь правильно вас поняла, господин неизвестный собеседник, не посчитавший для себя приличным хотя бы назваться?

— Да что вы, какое там преступление?! Можно подумать, что вы живете не в реальном мире, а в каком-то собственном, выдуманном. И я, как ни странно, могу вас понять. Да, разумеется, еще совсем недавно те проблемы, которые пытаются решить господа, поручившие мне «уговорить» Александра Борисовича посмотреть на вещи разумно, считались криминальными. Точно так же, как любое, скажем, торговое посредничество именовалось спекуляцией, а любое приобретение собственности считалось уголовным преступлением. Разве вы забыли? Но сегодня, когда в обществе правят совершенно иные законы, продолжать упираться и тормозить ход прогресса по меньшей мере неразумно… Согласны, надеюсь?

— Ну… в общем…

— Вы абсолютно правы: и в общем, и в частном… А что касается меня, то могу сказать, что с Александром Борисовичем мы в прежние времена частенько «пересекались», когда он был обыкновенным следователем, а я — адвокатом. Просто напомните ему про Бориса Аркадьевича, этого будет вполне достаточно. Он также поймет, кого я представляю в данном случае, чьи интересы. Скажу больше, дальнейшее лечение вашего супруга потребует от вас, Ирина Генриховна, вложения немалых денег. А учеба вашей замечательной Ниночки в Кембриджском колледже — тем более. Так вот, посмотрите на все эти обстоятельства непредвзятыми глазами. Поговорите с мужем. Он вас любит и не станет упираться, как в былые времена. И запомните, речь идет не о взятке. Мои клиенты такими пустяками не занимаются. Взятки — это, простите, для ЖЭКа, чтоб новый кран поставили на кухне. А на нашем с вами уровне в дело вступают два главных фактора: элементарная человеческая благодарность и порядочность. Но наиболее важным здесь является время, понимаете?

— Признаюсь, не очень, — неохотно ответила Ирина.

— Время — это деньги, надеюсь, слышали?

— Естественно.

— Ну так вот, с расследованием, которое по указанию… не важно, мы-то знаем, кто дал Генеральной прокуратуре такое указание, начал ваш супруг, еще являясь здоровым и полным сил, будет покончено, по всей вероятности, в самое ближайшее время…

— Тогда не понимаю, какой смысл больному человеку предпринимать какие-то нелепые телодвижения? Или у вас все же нет твердой уверенности? — съязвила Ирина.

Борис Аркадьевич рассмеялся совсем добродушно:

— А вы — умница, подловили старика!

— Вот уж чего не собиралась! — Ирина едва не фыркнула с презрением, но вовремя спохватилась: выказывать свою откровенную неприязнь она вовсе не собиралась, кто знает, что там у них стоит за этой отвратительной игрой в «порядочность»…

— Ну, как бы там ни было, — мягче заговорил Борис Аркадьевич, — а дополнительные доказательства для твердой уверенности никогда не помешают. Надеюсь, вы и в этом согласны со мной? — Он помолчал в ожидании ответа, но, не дождавшись, продолжил вкрадчиво: — А то ведь знаете, как иной раз случается? Ураган налетел, крыши с домов посрывал, машины побил, кирпичи на головы невинным людям стали валиться — кошмар, одним словом. И вроде никто не виноват, а беды понаделано — бессчетно. Так вот, чтоб не было. Все-таки гарантия… Ну а я, пожалуй, больше не стану вам морочить голову, но про фокус вы обязательно напомните, это очень важно конкретно для него. Прошу прощения, но другой возможности связаться с господином Турецким я пока не нашел, поэтому решил воспользоваться вашей любезной помощью. Уверяю вас, что при удачном стечении обстоятельств именно вы в первую очередь узнаете, сколь велика бывает простая человеческая благодарность. А засим прощайте, надеюсь вновь услышать ваш очаровательный голос… Да, и последнее. Его, я имею в виду Александра Борисовича, официальное согласие, между прочим, нам и не требуется. Умным людям достаточно понять его позицию по фактам дальнейшего развития дела. Впрочем, этого можете мужу не говорить, он и сам прекрасно понимает, что в данном случае для него, как никогда прежде, может оказаться верным выражение: «не было бы счастья, да несчастье помогло»… Что ж, чрезвычайно рад даже заочному знакомству с вами, прелестница…

— Секунду! — словно спохватилась Ирина. — А если я расскажу о вашем предложении не только мужу?

— Хм… Полагаю, у вас хватит благоразумия этого не делать. Вот вам мой дружеский совет. Да, ко всему прочему, у вас и доказательств никаких нет по поводу нашего состоявшегося разговора. Ведь так? Молчите? Ну и правильно делаете. Всего вам хорошего.

В телефонной трубке послышались короткие гудки. Ирина Генриховна долго держала ее в руках, не отключая, словно не хотела, чтобы кто-то мог к ней в эту паузу дозвониться. Она размышляла, а думать было о чем.

Звонки подобного рода поступали в квартиру и прежде, но были они не столь пространными и вежливыми. В основном угрозы Шурику, типа: «Эй, следак, убери свои грабки! Иначе бабе твоей устроим такую групповуху, что ей мало не покажется!» Это было понятно, бандиты, одним словом. И всякий раз, сталкиваясь с хамскими угрозами, Ирина знала, что Шурик тут, с ней, и, как говорится, «держит руку на пульсе». И Славка Грязнов всегда был рядом. И Дениска Грязнов, словно большой ребенок, — умный, вежливый, добрый… Вот поди ж ты, угадай, что именно он, всегда смотревший на нее, Ирину, восторженными, словно у юноши, глазами, закроет Шурика своим телом от взрыва той проклятой шахидки…

Но чтоб так, вежливо и одновременно уверенно, что и было для нее самым неприятным, разговаривать с женой следователя, «советуя» ей «уговорить» мужа прекратить следственные действия, — такого еще не было. Как и разглагольствований о порядочности. И что это еще за Сокольники у Шурика? Он ведь никогда не посвящал ее в тайны своего ремесла, она сама, пианистка и преподаватель музыки, по собственной воле и желанию взялась за изучение криминалистики и психологии с одной-единственной целью: оказаться рядом с ним! Разные профессии и, соответственно, разные интересы — реальная угроза семье, особенно когда связующее звено выросло и уже не терпит родительской опеки, воспринимая ее как вмешательство в свою личную жизнь. О господи, и когда это произошло?! Ведь выросла, живет в этом проклятом Кембридже… А для матери дочка всегда будет маленькой и слабой, постоянно нуждающейся в защите… даже когда у нее у самой появятся дети…

И этот «ласковый мерзавец» прекрасно знал, какова будет у Ирины реакция, намекнув на спокойствие «замечательной Ниночки»!..

Ну а в самом-то деле надо это Шурке, лежащему в койке, чтоб его жена и дочь постоянно тряслись от страха?… Может быть, сначала поговорить с Костей? Рассказать, вытянуть из него про эти Сокольники? Должен ведь понять? Или они все там уже давно живут исключительно своей, «государственной» жизнью, куда не долетают ни земные проклятья, ни гимны?…

Что ж, попытка, верно говорят, не пытка. Подумав так, Ирина Генриховна вдруг криво усмехнулась: а разве постоянное ожидание беды не есть уже та самая жестокая пытка? Вот тебе и парадокс — сама себе невольно приготовила пытку…

И верная супруга Александра Борисовича Турецкого, слабая и чересчур интеллигентная, по мнению ее мужа, женщина, решила ничего сейчас не говорить Шурику, который, естественно, немедленно распсихуется и станет размахивать руками. Но не говорить только до тех пор, пока от заместителя генерального прокурора Меркулова не будут ею получены исчерпывающие объяснения. По всем вопросам, включая и про этого Бориса Аркадьевича, кстати, в первую очередь. А там она еще посмотрит!

Глава вторая

Неординарные действия

Старший советник юстиции Дмитрий Сергеевич Колокатов, недавний еще сотрудник международно-правового управления Генеральной прокуратуры, оказался в помощниках у заместителя генерального прокурора Меркулова по чистой случайности. Турецкий, являясь до происшедшей трагедии первым помощником генпрокурора и одновременно занимая ту же должность у Константина Дмитриевича, надолго, как полагали, «улегся в койку». Более того, его возвращение на службу вообще считалось в желтом здании на Большой Дмитровке весьма проблематичным. И по этой причине, прежде всего, когда кое-кто удивлялся, зачем Меркулову понадобился этакий явно «скользкий» тип, Костя отвечал, что Колокатов со своей «проходимостью» был востребован исключительно именно в связи с этим ярким своим качеством. Он мог достать из-под земли все, что угодно, причем в максимально короткий срок, умел наладить любые связи, был постоянно любезен, необидчив и смотрел всегда чистыми и открытыми по-детски глазами в лицо собеседнику, излучая искренность и правду. Что нередко и требовалось, особенно при решении «трудных» вопросов, которых в последнее время, как ни странно, становилось все больше. Очередная замена генерального прокурора, коих в своей жизни Меркулов пережил достаточно, всегда какое-то время лихорадила сложный прокурорский коллектив.

Многого Константин Дмитриевич своему помощнику не доверял, но зато на всю катушку использовал то, чем был «богат» Дмитрий Сергеевич. И, кстати, постоянно отмечал, что тот не пользуется своими вновь открывшимися, достаточно широкими возможностями.

Да, конечно, Саня был создан из другого теста. Он был жесткий в отстаивании своих позиций, личной точки зрения и стремился и умел это постоянно доказывать. Разумеется, с Саней было очень нелегко, но его энергия и мастерство с успехом компенсировали некоторые, не самые лучшие качества характера. Это же не раз отмечал и прошлый уже генеральный прокурор, которому иной раз тоже невмоготу было спорить со своим помощником и тогда приходилось становиться на «официальную ногу». Было, было… Нехорошо, конечно, звучит. А что говорить, когда нет дальнейшей определенности и ясности?

Так что, можно сказать, особых претензий у Кости к Колокатову не было. Ну а что звезд, как говорится, тот с неба не хватает, так зато умеет их вовремя «доставать», что также немаловажно. Но к чему эти рассуждения?

А к тому, что Саня, помнится, не терпел препон на своем пути в кабинет Меркулова, когда дело касалось каких-либо важных для него проблем. Иногда даже приходилось слегка «окорачивать» Саню — раз уж носишь погоны, изволь соблюдать хотя бы видимость субординации. И Костя настолько привык к этому положению, что, выслушивая доклад секретарши Клавдии Сергеевны о ежедневных текущих делах и встречах, в самом конце никак не мог без улыбки отреагировать на ее, ставшее уже привычным:

— А когда у вас окажется свободная минутка, Дмитрий Сергеевич просил его предупредить особо. У него к вам важное дело, и, по его словам, сугубо конфиденциальное.

Вот такой, понимаешь, ненавязчивый, вежливый помощник! Не дай бог, чтоб начальству не показалась просьба принять его по делу за наглое вторжение без спросу. И где их такой учтивости учили-то? Они же все вместе — и Саня, и этот Дмитрий, и Петя Щеткин — вместе учились. М-да, учились-то вместе, а получились такие разные… И как мог этот Щет-кин, нормальный, ответственный вроде человек, по словам Славы Грязнова, решиться на взятку?… Да у кого! И почти в открытую! В голове не укладывается… Говорил: подставили! Но пока нет доказательств. Остается верить и… ждать…

Теперь вот новая душевная боль у совестливого Константина Дмитриевича. Мог бы и наплевать: в конце концов, не свои кадры, а муровские, пусть Яковлев-старший и заботится… Но, странное дело, Колокатов убежден, что Щеткин и есть тот самый «крот» в Генеральной прокуратуре, а Саня нагло и презрительно расхохотался по поводу этой «идиотской инсинуации». Так ведь прямо и сказал, как отрезал. И кому верить? По идее, следовало верить Сане. Нет уж, дело теперь, как говорится, сделано, а вот с последствиями пусть потом Яковлев разбирается… Тревожно становилось на душе Меркулова.

Звонила Ирина, и не просила, а похоже было, судя по интонации, требовала принять ее, уже едет. Но пока она едет, вот и выдалась короткая пауза. Меркулов нажал клавишу интеркома и сказал секретарше:

— Клавдия Сергеевна, у меня образовалась минутка, и если у Колокатова еще есть необходимость, пусть заходит. А вы проследите, пожалуйста, чтобы на проходной был пропуск на Ирину Генриховну Турецкую…

Колокатов оказался в кабинете так быстро, словно ожидал приглашения в приемной.

— Садитесь, — кивнул Меркулов. — Какие проблемы? Что за срочность?

— Я по поводу Щеткина, Константин Дмитриевич, — удрученно сказал Колокатов. — Новые соображения появились.

— Вот как? Дружка защищать, что ли, собрались? — Тон у Меркулова был недружелюбный. — Или новые обвинения нашлись, наконец?

— Вы знаете, Константин Дмитриевич, я проанализировал свои… э-э… соображения на этот счет и хочу вам признаться…

— Ну, валяйте, — без всякого интереса предложил Меркулов. — Только, пожалуйста, покороче.

— Да, я знаю, Сашина жена должна подъехать, я постараюсь коротко.

«Все-то он знает», — недружелюбно подумал Константин Дмитриевич.

— Итак, я проанализировал. И пришел к выводу, что факты, изложенные следователем Цветковым относительно виновности майора Щеткина, нуждаются в серьезнейшей дополнительной проверке. — Колокатов обреченно вздохнул. — Увы, я боюсь, что и сам несколько поторопился с жесткими выводами.

— Ну так исправляйте, кто ж вам мешает?

— В том-то и беда, что кардинально исправить положение тоже не получается. Необходима детальная и тщательная оперативная проверка.

— Займитесь ею, — равнодушно заметил Меркулов, теперь уже забавляясь ситуацией. — Но не забывайте, что в первую очередь вы обязаны заниматься расследованием дела о терроризме. Я не могу им руководить в силу понятных причин, а вы, в данном случае, мои глаза и уши в следственной бригаде. Вот ваша главная задача. Кстати, что там слышно по поводу убийства Цветкова? Есть новости?

— К сожалению, пока никаких. Экспертиза показала, что пуля из пистолета Макарова выпущена с довольно близкого расстояния. Ранение оказалось смертельным. Оружие так и не найдено, хотя местность в районе Лосиного острова прочесали неоднократно. Очевидно, убийца унес его с собой. Причины убийства пробуем прояснить, изучая дело Цветкова. Это все.

— Да, я еще вчера слышал, вы же и докладывали. Повторяетесь, Дмитрий Сергеевич.

— Извините, у меня от этих событий уже все, видимо, в голове перемешалось.

— Следите за головой, — посоветовал Меркулов. — Она вам еще понадобится.

— Слушаюсь, — вполне серьезно ответил Коло-катов. — Так, если позволите, я хочу вернуться к Щеткину…

— Прошу… — Меркулов внутренне усмехнулся.

Только он один знал, что не далее как всего час назад Петя Щеткин, сидя вот здесь, в кабинете, поклялся доставить к концу дня доказательства действительного существования «крота» в Генеральной прокуратуре. А затем с разрешения Меркулова он покинул здание Генеральной прокуратуры вот через это самое окно, куда Константин Дмитриевич сейчас смотрел. Рядом с окном снаружи находится водосточная труба, по которой Петр и спустился, имея в кармане ключи от меркуловской машины. Ну не мог Константин Дмитриевич поступить иначе!

Он в последнее время предпочитал ездить на своей служебной машине сам, без водителя. Словно догадывался, что после ухода на пенсию придется уже лично заботиться о транспортной проблеме собственной семьи. Но самое печальное, это время уже не за горами. И он старательно его приближает не самыми мудрыми поступками. Вот как сейчас…

А вообще-то, черт знает что! Какие-то детские игры! Казаки, понимаешь, разбойники! Но больше всего расстраивало Меркулова, что он, словно бессознательно поддавшись почти гипнотическому воздействию этого Щеткина, вступил в эту странную для себя игру. Нет, конечно, никаким гипнозом тут и не пахло, просто очень убедителен был в своей просьбе дать ему последний шанс Петр. Да и реакция Сани на этот счет тоже, видимо, отложилась где-то в мозжечке…

Сильно рисковал Константин Дмитриевич, выпроваживая аж до самого вечера из своего кабинета охрану, которая доставила к нему из СИЗО на допрос задержанного майора милиции Щеткина. По сути, под честное слово Петра отпустил и охрану, и его самого, твердо зная, чем может грозить ему теперь такое, просто невероятное, своеволие. Даже ключи от своей машины собственноручно вручил «беглецу». Короче говоря, дело уже сделано, и сейчас важнее всего не привлекать к нему дополнительного внимания. Оттого и тон общения Меркулов выбрал нейтральный. А Колокатов, судя по его поведению, не знал, чем закончился допрос. Да и вообще, был ли он. Все знает, а тут промазал? Нет, что-то не то…

Но в любом случае, хоть и сильно теперь уже сомневался Меркулов в своих решительных действиях, оставалась у него надежда на то, что их неординарность обязательно принесет свои плоды. Иначе с чего бы он стал так рисковать всем — и своим незапятнанным именем, и карьерой, и вообще… сказано же — всем? Значит, верил. Пусть и сомневался, но подспудно верил…

— Видно, в этом есть необходимость, Константин Дмитриевич, — уже твердо продолжил свою мысль Колокатов. — И если вы не будете возражать, в том плане, что мое присутствие здесь и сейчас не является крайне необходимым, я бы хотел пройти по следам Цветкова в день его убийства. Хочу, если вы не возражаете, на Житную съездить, там, по некоторым сведениям, кое-кто хорошо знал его. Да и Щеткина — тоже.

— Собираетесь отыскать его убийцу? А террориста кто будет ловить? Не знаю, не знаю, право, как вы это совместите…

— Владимир Дмитриевич предоставил мне такую возможность.

— Понятно, — кивнул Меркулов. А чего тут неясного? Естественно, Володя Поремский наверняка с большим удовольствием отпустил Колокатова, скорее всего, чтоб этот не путался у него под ногами. Ну что ж, руководителю бригады виднее. «Да… выбрал я себе помощничка… ах, Саня, Саня…» — с горечью подумал Меркулов и вернулся к теме разговора:

— Так вы решили еще и Цветковым заняться? А кому дело поручено?

— Курбатову. И он тоже не против. Возможно, эти два дела придется соединить в одном производстве, Константин Дмитриевич. Я имею в виду Щет-кина и Цветкова, а как вы считаете?

— Судя по тому, как вы рассказываете, возможно. Но решить это должен прежде всего Курбатов. Сделает представление, я посмотрю. Есть порядок, и вы об этом знаете.

— Да, конечно… А на Цветкове теперь многое сходится. Он же, по существу, представил веские, как вам известно, доказательства против майора Щеткина… Но вчера, когда сам стал жертвой неизвестного убийцы, какой вывод напрашивается?… С одной стороны, получается, что его убийство можно рассматривать в порядке чьей-то мести за арест Щеткина…

— А с другой? — равнодушно спросил Меркулов, просто чтобы не молчать.

— С другой получается куда сложнее, Константин Дмитриевич, на мой взгляд. А вдруг именно Цветков и был тем самым «кротом», которого мы разыскиваем? Я задумался: а почему бы нет? Больше того, и моя собственная вина здесь несомненна! Именно я его и привлек к расследованию этой трагедии в детском доме. Для меня, поверьте, это будет ужасный моральный удар. Но я готов стерпеть, ибо против истины, как говорится… да… Ко всему прочему, Цветков владел всеми материалами дела. Возможно, что кому-то его знания могли показаться опасными, вот и… И убрали его. Или не так? Я не особо силен в следственных действиях, понимаю, надо учиться, но ведь и не боги, говорят, горшки обжигают.

— Да, в общем-то, если нужен хороший горшок, лучше, чтоб его сработал все-таки бог в своем деле. А так? Уж как получится.

— Я понимаю вас… Значит, вы не будете возражать, если я?…

— Да, займитесь… Если нет других вопросов, вы свободны, Дмитрий Сергеевич.

И когда Колокатов покинул, наконец, его кабинет, Константин Дмитриевич вздохнул с облегчением: не хватало, чтобы Дмитрий Сергеевич решил отправиться в СИЗО, к Щеткину. М-да, вот так один не слишком осторожный поступок, навеянный мгновенным доверием к человеку, может вдруг погрозить тебе своими тяжкими и непредсказуемыми последствиями…

Интересно, а куда сам Щеткин все же отправился?… Ответа нет, значит, придется ждать, уповая на то, что слова майора не окажутся блефом и заместителю генерального прокурора не придется писать своему новому шефу немедленное прошение об отставке. А ведь не исключено, черт возьми, если вдуматься!

Но, как бы там ни было, а Клавдию Сергеевну, к счастью умевшую держать язык за зубами, Константин Дмитриевич все-таки предупредил, чтобы она ни словом не обмолвилась, что в кабинете его нет арестованного Петра Щеткина. Вдруг кому-то придет мысль спросить. И еще, для всех, без исключения: Меркулов никого сегодня не принимает. Допрос ведет. И будет занят до позднего вечера. Все остальные дела — на завтра.

Позвонили с проходной. И хмурый Меркулов дал указание немедленно пропустить к нему супругу первого помощника генерального прокурора госпожу Турецкую. Чего они там дурака валяют? Выписан же пропуск! Или Клавдия чего-то напутала? Вот же ситуация! Теперь все готовы сослаться на Санину беду, лишь бы спихнуть с самих себя ответственность. Какую и зачем, этого Меркулов додумывать уже не стал, настроение было не то…

Идя кривыми коридорами Генеральной прокуратуры, Ирина Генриховна удивилась неожиданно пришедшей в голову мысли: оказывается, за долгие годы работы Шурика в этом здании она, его супруга, ни разу здесь не была. Как странно! А ведь именно тут и проходит большая часть его жизни, — получается, неведомая ей? Да нет же! А как же тогда все его друзья-приятели с их бесконечными, часто ночными, нахальными телефонными звонками и непрошеными визитами? Сослуживцы, от которых совсем, казалось, не было отбою?

Конечно, она, вольно или невольно, постоянно «варилась» в этом «котле», отчего иной раз становилось так тошно, что бросила бы все и умчалась на край света… А ведь случалось, так и делала, удирая то к тетке в Юрмалу, то к подругам по «Гнесинке», то на юга, к морю. Но долго не выдерживала характер, все представлялось, что Шурке, будь он неладен со своими вечными «фокусами», стало плохо, и он — несчастный, брошенный сукин сын… и конечно же ему ох как плохо без нее! И побег завершался чаще по ее же инициативе. Правда, иногда и друзья пытались «воздействовать на совесть». А потом все повторялось, пока… Пока ножом его не полоснут, или по башке трубой не огреют, или дырок в его шкуре не наделают… Шуточки все! Господи, сколько уже было их, этих «пока»! И все не успокоится, не остепенится, хотя полвека на носу… Ну да, и дружки-приятели, между прочим, такие же ненормальные, словно не от мира сего! Что Костя, что Славка…

Но Костя — вон он, сидит, ждет. А Славки нет. Не перенес гибели племянника, как-то странно быстро уволился из МВД и уехал, вот уж действительно на край света, в какую-то дальневосточную тайгу — не то людей защищать от тигров, не то тигров — от людей. У Шурки ж ни черта толком не узнаешь, для него и беда горючая — просто неудачная шутка жизни.

А почему вдруг вспомнилось это? Ах, ну да, из-за Шуркиных «фокусов»! И в связи с каким-то его фокусом в Сокольниках. Не забыть! А то Костя немедленно начнет успокаивать, журчать, зубы заговаривать, чтобы уйти от главного, он это хорошо умеет, должность такая…

Секретарша Кости, Клавдия Сергеевна, как та представилась Ирине, показалась слишком полной или, точнее, рыхлой для ее лет. Какими-то непонятными путями до Ирины Генриховны доходили летучие слухи о том, что эта пышная дама имела некие интересы в отношении Шурика и вроде бы небезуспешные. Поэтому Ирина не хотела сейчас явно демонстрировать свою неприязнь (что, если болтовня — на самом деле пустые слухи?) и изобразила максимум вежливости, на которую была в данный момент способна.

А секретарша радостно всплеснула руками и, разумеется, сразу поинтересовалась здоровьем Александра Борисовича, которым были, по ее словам, озабочены здесь все поголовно. Не сказала только, конкретно в этой приемной или во всем здании. Другое заинтересовало Ирину: если у Шурки что и было с этой толстушкой, то какие именно ее качества… достоинства… могли его устроить? Телесные или духовные? Нет, немного подумав, ответила себе Ирина, не стал бы Шурка, с его-то запросами… Скорее всего, тут никакого особого интеллекта не наблюдается, как, впрочем, и чисто женской привлекательности… Решила так и успокоилась, даже и не подумав о том, что иной мужчина ищет в мимолетной партнерше вовсе не интеллекта, а совсем другого, чем бывают богаты как раз не очень красивые, не говоря уже эффектные, и не очень умные, зато безмерно щедрые в своих чувствах одинокие женщины. Ну, не подумала — и ладно, значит, не очень и зацикливалась на этой теме.

Кратко, но емко проинформировав Клавдию Сергеевну о состоянии здоровья своего мужа, что неоднократно, хотя как бы и мимоходом, сумела подчеркнуть Ирина, так и не заметив неприязненной реакции собеседницы, она убедилась в своей правоте. Действительно, за каждым более-менее симпатичным, не старым мужчиной, как правило, тянется некий шлейф его «побед», хотя оснований для этого чаще всего никаких. И успокоилась окончательно, увидев в глазах секретарши лишь обыкновенную человеческую благожелательность, ну, может, чуть больше, все ж таки они тут давно знакомы. Чуть ли не с молодости…

Клавдия Сергеевна сама открыла дверь в кабинет и пригласила Ирину Генриховну пройти.

Ирина и сама не понимала, отчего все-таки злится сегодня. Впрочем, ответ был прост: утренний проклятый звонок с этими намеками. Вот пусть Костя, лучший и ближайший друг, и ответит. А Костя уже поднялся из-за своего огромного стола и шел ей навстречу, лучисто улыбаясь и протягивая обе руки — не то чтобы обнять, не то кинуться целовать, — во всяком случае, выражение его лица было таким. Почему? Вчера ж виделись в госпитале. Или случилось что-то действительно хорошее?

— Садись, садись, — чуточку суетливо говорил он, помогая Ирине сесть в обычное кресло и устраиваясь напротив нее. — Клавдия Сергеевна, пожалуйста, чайку нам.

И его слова Ирина расценила как тонкий намек, чтобы она не особо задерживалась со своими вопросами и просьбами в этом кабинете. И настроение снова испортилось, чего она и скрывать не стала. Тем более что и наигранную веселость Кости как водой смыло.

— Ну, рассказывай, какие у тебя еще неприятности? — Он вздохнул тяжко, будто все уже знал наперед.

Ирина отбросила всю свою природную стеснительность. Это говорить легко, что вот, мол, войду и — с места в карьер… Не могла она так, хоть и злилась на себя по этой причине. Но в данном случае и с таким предисловьем Кости, она немедленно все ему выложила дословно, как услышала в телефонной трубке. Не забыв упомянуть и о предупреждении проявить благоразумие. По мере ее рассказа лицо Меркулова все больше хмурилось и словно напрягалось. А выслушав, он осуждающе покачал головой — непонятно, в чей адрес: то ли рассказчицы, то ли телефонного собеседника с мерзким шелестящим голосом. Но Ирина смотрела вопросительно, и ему следовало отвечать.

— Понимаешь ли, Ириночка, — словно в раздумье начал Меркулов, — по поводу этого Бориса Аркадьевича могу сказать лишь одно. Есть такой адвокат, его фамилия — Гринштейн. В свое время был успешным следователем, но вовремя для себя ушел в адвокатуру, ну, типа нашего Юрки Гордеева, хотя и классом пониже. Видимо, поэтому и находится в услужении у тех, кто стремится в настоящее время всеми силами заполучить себе титул отечественного олигарха.

Для Ирины, продолжил Меркулов, особого значения не имеет, в каком роде бизнеса задействованы эти люди, но если просто для удовлетворения праздного любопытства, то речь пойдет о совершенно новом явлении в экономической жизни страны, которое ныне названо рейдерством. Этот термин, объяснил Костя, происходит от английского слова «raid» и обозначает он прорыв, так сказать, вооруженных групп в тылы противника для уничтожения важных объектов и нарушения коммуникаций. Отсюда и известные в прошлом партизанские рейды.

Сегодня в России рейдерство — это фактически вооруженный захват чужой собственности, включающий в свои действия хищения ценных бумаг, фальсификацию документов, а также силовое проникновение в чужие помещения с избиениями невиновных рабочих и служащих, угрозами их жизни и даже заказными убийствами руководителей учреждений и предприятий. А в подоплеке этого явления, к примеру, в столице лежит жестокая конкуренция: земля в Москве — поистине золотая.

Вот одним из таких весьма грязных дел и занималась до известных событий группа Сани Турецкого, в которую входили «важняк» Поремский и оперативники Яковлев и Романова.

К слову сказать, относительно небольшая территория, о которой и идет речь, кстати, в районе метро «Фрунзенская», неподалеку от дома Турецких, площадью всего около двух гектаров, где и расположено научно-производственное объединение, захваченное в настоящий момент рейдерами, по самым последним данным, стоит около пятидесяти миллионов долларов. И земля в столице продолжает с каждым днем дорожать.

Следствие, разумеется, будет продолжаться, никто не собирается его прекращать, так что пусть господа рейдеры дожидаются своей очереди. Однако сообщать Гринштейну, если тот еще раз позвонит, это необязательно. А с Саней, сказал Костя, он сам поговорит. К чему сведется роль Ирины в таком случае? Она якобы честно выполнит возложенную на нее миссию: передаст «нижайшую просьбу» господина адвоката своему мужу. А если у того возникнет вопрос-уточнение: какова была реакция Александра Борисовича? — можно спокойно ответить: никакой. В семье вообще служебные проблемы не обсуждаются.

Что же касается угроз, связанных с природными катаклизмами, падениями кирпичей на головы прохожих и прочего, то господину адвокату будет сделано соответствующее внушение, после которого и у него самого, и у его работодателей, вероятно, отпадет желание заниматься впредь погодными прогнозами.

Это, надо полагать, Костя так острил, чтобы заглушить у Ирины естественную, суеверную боязнь за жизнь мужа и дочери. И за собственную, разумеется.

Но нет, Ирине Генриховне не показалось, что Костина решительность зиждется на его твердой уверенности. И по этой причине она не преминула задать очередной вопрос:

— А каким образом вы собираетесь обезопасить наши «драгоценные» жизни? К каждому по телохранителю приставите? Или есть другие, менее заметные и хлопотные, зато более действенные методы?

— Твой сарказм не очень уместен, Ириночка, — неласковым голосом проговорил Меркулов. — У нас с тобой, если ты помнишь, уже не раз случался разговор на эту тему, и я тебе каждый раз твердо обещал свою поддержку, что и делал. Разве у тебя бывали после этого хоть какие-то неприятности? Нет. Так чего ж ты хочешь еще?

— Я хочу, прежде всего, твоей уверенности.

— А ты считаешь, что покуда у меня ее нет? Что ж, тогда посоветую тебе больше не поднимать городскую телефонную трубку, а пользоваться исключительно сотовой связью…

— Хорошее предостережение. Но беда в том, Костя, что звонили мне как раз на мобильный. Не объяснишь, откуда мой номер стал им известен?

— Очень сожалею, что это так. Сей момент означает, что за тобой давно уже установлена слежка. Ну а в принципе, узнать твой номер — нынче не самая сложная проблема. Увы, тот, кому он понадобится, получит его, в общем, без особого труда, за взятку оператору сотовой связи. У нас же в стране теперь все — на продажу. Но, предположим, я попрошу ребяток из «Глории» выдать тебе временно одну из своих секретных трубок. Это может быть реальным выходом. Я не возражаю.

— А каким образом, Костя, ты собираешься припугнуть адвоката? И будет ли это иметь успех?

— Милая моя, — удивился Меркулов, даже руками развел, — ты же изучала психологию! Изучала криминалистику! Ты — почти профессионал в нашем деле. Неужели ты думаешь, я не найду способа сделать внушение? Да просто поручу это тому же Володе Поремскому, тот вызовет твоего адвоката к себе в кабинет и популярно растолкует, чем тому грозит подобная самодеятельность, вот и все, и никаких доказательств его противозаконной деятельности нам абсолютно не нужно… Или другой вариант… Но пусть тебя это не беспокоит. Еще какие вопросы? Небось, о Ниночке?

— Она, слава богу, далеко. Но, может быть, все же предупредить или каким-то официальным образом поставить в известность тех, кто обеспечивает безопасность детей в Кембридже? На частную жалобу вряд ли кто обратит серьезное внимание. Или я думаю неправильно?

— Да, в общем, так… Ну хорошо, я позвоню Питеру Реддвею и расскажу о возможной угрозе. Ему, думаю, будет удобнее связаться с руководством колледжа. Там же главный попечитель — его старинный дружок. Большой специалист, кто понимает… Не беспокойся… Ты едешь сегодня к Сане?

— Ну а как же?!

— Извини, все правильно. Если кому-то станет интересно, передала ли ты «советы» мужу, тот человек в этом сможет легко убедиться.

— Ты считаешь, что они станут за мной следить? — слегка напугалась Ирина.

— Не знаю, но подозреваю. Ты, во всяком случае, головой по сторонам не верти, будто ни о чем не догадываешься. Ты же на машине?

— Разумеется!

— Вот и прекрасно. Только будь осторожна. Скажи Сане, что я, возможно, скоро подъеду ненадолго, надо кое-что обсудить. Заодно и этот вопрос.

— Ну, Костя! — возмутилась Ирина. — Дайте же, в конце концов, человеку поправиться! Что вы его дергаете?! Неужели совсем совести нет?

Меркулов натянуто рассмеялся.

— Ириночка, пойми меня, Сане именно сейчас просто необходимо, чтобы его мозги, привыкшие к постоянной напряженной работе, не успокаивались, а медленно, постепенно входили в их привычный рабочий ритм… Это для него как обязательная утренняя физзарядка. Ты не задавалась простым вопросом: почему люди, вышедшие на пенсию и не находящие для себя полезных занятий, так быстро мрут?

— Ты считаешь, что мне пришла пора об этом задуматься? — Ирина, как ежик, так и «ощетинилась» всеми своими иголками.

— Помилуй бог! — Меркулов хохотнул. — Я совсем о другом. О спокойствии. Не может, понимаешь ли, деятельный человек вмиг, в одночасье, отказаться не только от привычных действий, но и от мыслей. Покой нас ожидает на кладбище, и этого нельзя забывать. А когда мы при жизни опускаем руки, считай, хана. Поэтому ты не ограждай Саню от проблем — это его жизнь. Другое дело — перегружать не надо, а так — пусть думает. Не убедил?

— Ладно, — отмахнулась Ирина, — что с вами, в конце концов, делать?… А теперь расскажи-ка ты мне, что там у Шурика случилось в Сокольниках?[1] И когда это было? Прочему адвокат заявил, что второй подобный фокус у Турецкого не получится? Только — правду!

И снова пришлось почти безнадежно вздохнуть Меркулову…

Это была история почти пятилетней давности. Почему-то Косте казалось, что Ирина должна быть в курсе ее. Хотя вряд ли, ее же тогда не было в Москве. Вячеслав ее вместе с дочкой Ниной в Гаграх спрятал… Значит, Саня так ей ничего и не рассказал? Неужели настолько стыдно ему стало? Интересно…

И Меркулов начал рассказывать про то неприятное для них троих — его самого, Грязнова и Турецкого — дело. Стараясь при этом не особенно вдаваться в детали, а как бы высветить только суть. А между прочим, и сама Ирина тоже сыграла тогда не самую лучшую свою роль в семейной жизни. Ну а про Саню и говорить нечего, кругом был не прав. Хотя, глядя с позиции сегодняшнего дня, еще как сказать…

Ну, словом, речь тогда шла о классическом уголовном образце российской коррупции, в которой были задействованы всесильные еще недавно генералы госбезопасности, криминальные структуры, банкиры и торговцы оружием — целый букет могущественных фигурантов. Для того чтобы взорвать изнутри этот «серпентарий», Саня устроил ряд провокаций, в которых едва и сам не пострадал. Точнее, пострадал, потому что на него вышли «доброжелатели» и предложили огромные деньги, чтобы он не стал требовать отмены уже вынесенного судом приговора с направлением уголовного дела на новое судебное разбирательство по признакам статьи 386 УК. И тоже были угрозы и ему, и, естественно, семье. А в семье в то время царил полный разлад. Саня был не прав по-своему, Ирина тоже, словно ему в отместку, начала выкидывать «коники», встречалась в каких-то сомнительных барах, где демонстрировали мужской стриптиз, со своими якобы спонсорами, и так далее. Сам черт ногу сломит! Ну, разумеется, ревность, ругань, горшок об горшок… И тут еще эта ловушка! Либо — деньги и уход из Генеральной прокуратуры, либо… Ну, понятное дело, жена, дочь… Вот и решил Турецкий одним махом разрубить сразу все узлы. А что это была глупая и недостойная взрослого, умного человека идея, даже и не подумал — слишком сильным было его стрессовое состояние.

Славка сыграл свою «партию» просто отлично, да и ребятки из «Глории» грамотно подсуетились. Короче говоря, не дали они Сане красиво подвести трагическую черту под своей биографией.

А весь «фокус», на который прозрачно намекнул этот Гринштейн и от повторения которого предостерегал Турецкого, был незатейлив. Саня должен был тогда получить от заинтересованных в его уходе лиц чемоданчик с несколькими сотнями тысяч долларов отступного, так сказать, и громогласно объявить в прямом эфире по телевидению, что он покидает Генеральную прокуратуру, ибо категорически не согласен с политикой ее руководства.

И там тоже был адвокат с чемоданчиком, и встреча Сани с ним должна была состояться в парке «Сокольники». И она состоялась. Но только тот, известный адвокат так и не увидел Саниного официального заявления. Саня перед этим всю ночь напролет Нинкиными цветными фломастерами рисовал огромную фигу, изведя много бумаги, пока та не получилась натурально похожей, и положил ее в папку вместо собственного заявления. И пистолет приготовил, чтобы благородно пустить себе пулю в лоб и тем поставить точку сразу на всех своих огорчениях. Саня же не знал, что буквально в последний момент ему ухитрились подменить пистолет, подсунуть другой, с пустой обоймой. Ну а посмотреть на дело Саниных рук тот адвокат так и не успел по той простой причине, что и его самого, и его многочисленную бандитскую охрану лихо повязали Славкины опера как раз в момент встречи.

Вот это все в достаточно сдержанных тонах и поведал Меркулов Ирине Генриховне, решив не затрагивать ее собственную, не самую, честно говоря, красивую роль в той истории. Во всяком случае, постарался объяснить, что смысл «фокуса» — в ловкой подмене важного и обличительного по отношению к Генеральной прокуратуре документа элементарной, живописной фигой. И Санин «фокус» не канул, выходит, в безвестности, запомнился.

Нет, Ирина, конечно, что-то знала, о чем-то догадывалась, потому что испытывала явное неудобство, когда речь Кости коснулась «нервического» состояния Турецкого. И Меркулов, заметив это, поспешил свернуть свой рассказ, почувствовав, что Саниной супруге даже простого упоминания оказалось вполне достаточно.

А ведь действительно, странная тогда штука получалась. Саня, поди, давно уже и забыл о том факте, а эти адвокаты дьяволов, они, выходит, все знали и помнили. Иначе зачем было повторяться? Но ничем особо опасным такое напоминание Турецкому, а тем более его семье, по мнению Меркулова, не грозило. Но при всем при том следовало принять определенные меры.

А для начала Меркулов посоветовал Ирине ничего не говорить мужу об этом телефонном звонке: не надо заставлять его нервничать. Достаточно, по мнению Кости, будет тех мер, которые предпримет он сам. Он же, вероятно, найдет и соответствующую форму для изложения Сане краткой сути требований адвоката. Ничего, обойдется.

Перед уходом Ирина, естественно, не преминула задать вопрос о том, как движется расследование террористического акта. Собственно, этот вопрос был у всех на устах. Что мог Костя ответить? Только то, что сам он отстранен генеральным прокурором от ведения следствия по той простой причине, что является лицом, если уж так говорить, заинтересованным в первую очередь. Да и не дело заместителю генерального лично проводить расследования. А следствие теперь возглавил старший следователь по особо важным делам Володя Поремский, тот самый, что вел под руководством Сани дело рейдеров, но руководству Генеральной прокуратуры, — тут Меркулов скептически усмехнулся, будто сам к когорте руководителей не принадлежал, — показалось, что этого ему мало. Теперь еще и терроризм повесили на шею. Молодой, считают, справится. А Володя в некотором роде ученик Сани Турецкого, во всяком случае, лекции его слушал и, кстати, был переведен в Генеральную прокуратуру, как и ряд других товарищей с периферии, с прямой подачи Александра Борисовича. Так что если уж говорить о личной заинтересованности, — Меркулов снова с удовольствием окунулся в свой скепсис, — то хрен, как говорится, редьки не слаще. Заинтересованы все! За редким исключением. Да, к сожалению, есть и такие. Классик марксизма сказал, что жить в обществе и быть от него свободным — нельзя. Никак не получится. И это не просто слова — это закон жизни. Такой вот многозначительный итог подвел Меркулов, поднимаясь.

А когда Ирина Генриховна покинула кабинет, провожаемая замом генерального прокурора до дверей, он попрощался и быстро вернулся к столу. Позвонил по сотовому телефону в агентство «Глория».

— Кто это? Меркулов говорит.

— Здравствуйте, Константин Дмитриевич, — услышал он спокойный бас Голованова. — Слушаю вас.

— Всеволод Михайлович, у меня к вам небольшая просьба…

И он изложил вкратце суть разговора с Ириной.

— В чем заключается вопрос? — спросил Голованов.

— Если у вас есть свободный человек, не могли бы вы его временно задействовать для подстраховки Ирины Генриховны? Посмотреть, кто за ней катается. Что происходит в квартире на Фрунзенской набережной? Она же не постоянно там сидит, а бегает в госпиталь к Сане, вполне могли проникнуть в ее отсутствие в квартиру, понимаете? И оставить там массу всяких «игрушек». Ведь не исключено?

— Отнюдь. Ясно. Сделаем. Она сейчас где?

— Едет в госпиталь, к мужу.

— Машинка та же, зеленый «Дэу»?

— Она самая. И еще просьба попутно. Если можно, выдайте Ирине Генриховне на время один из своих закрытых сотовых телефонов, а то ее одолевают всякие «доброжелатели». Можно?

— Разумеется. Понял и принимаю к исполнению.

Через пятнадцать минут в направлении Лефортова выехал на неприметной темно-серой «девятке» Николай Щербак, бывший капитан спецназа ГРУ Министерства обороны, а ныне, волею судьбы, сотрудник охранно-сыскного агентства «Глория».

Глава третья

На «хвосте»

Николая Щербака всю жизнь спасало его умение сдерживать свой темперамент. Служба в разведке спецназа ГРУ научила его не только концентрировать и выбрасывать в нужный, взрывной момент все силы разом, но и копить их, как бы складывая в незримую внутреннюю копилку, будто грибы в корзинку на «смиренной охоте» в лесу. Вот, кстати, и любимое занятие, а когда бродил по лесу в последний раз, разгребая палую листву случайной палочкой, пожалуй, и не вспомнить. А ведь раньше, бывало… Впрочем, по правде-то говоря, и раньше времени не хватало, других забот невпроворот. Так что мечтай, Коля, мечтать, говорят, не вредно, а вредно как раз наоборот — не мечтать…

Мысли о грибах, как понял Щербак, у него возникли сейчас в качестве определенной защитной реакции.

Вообще, сам факт выполнения такого непростого оперативного действия, как слежение за объектом, находящимся в постоянном движении, и необходимость при этом ничем не обнаружить себя перед другим возможным наблюдателем, требует определенного мастерства. Это же не просто кататься следом за объектом, тут надо уметь и предугадать его неожиданный маневр, чтобы не попасть впросак. Ведь правила дорожного движения, между прочим, специально для тебя никто отменять не станет. А потерять свой объект наблюдения в московской толчее проще простого.

Но это уже, что называется, дело техники. Как и способы собственной маскировки, и многое другое, что приходит только с оперативным опытом. И, кстати, сюда же можно отнести такие свойства характера, как спокойствие, хладнокровие, умение быстро разобраться в условиях часто неожиданно возникающей задачи и создать самому себе условия для скорого ее выполнения. Это, конечно, зря некоторые начальники выдают, к примеру, такие задания: ты, мол, покатайся следом и посмотри там, чтоб все было тип-топ. Не буквально так, но, как говорится, близко к тексту, нечто подобное предложил и Константин Дмитриевич, которого Щербак всегда уважал именно за его знания и сообразительность — в первую очередь. Но в данном случае Меркулов явно что-то не додумал. Во всяком случае, Сева Голованов, передавая Николаю задание, тоже покрутил пальцем у виска — известным жестом.

Ну, во-первых, уж если ты хочешь, чтоб все было действительно тип-топ, то предупреждай до, а не после. Госпожа Турецкая, видишь ли, уже выехала! И где ее теперь ловить? Ведь до нее еще доехать надо. Найти, пристроиться так, чтобы тот, кто уже, возможно, висит у нее на «хвосте», ничего не заметил. И сопровождать в дальнейшем, угадывая теперь уже не только ее действия и маневры, а также и ее преследователя.

А во-вторых, на такие задания оперативники отправляются парами, чтоб одна машина не примелькалась в глазах водителя — это раз, и два — в случае нужды разделиться и ехать каждому за своим объектом. Идеальный, конечно, вариант, поскольку в «Глории», после гибели Дениса Андреевича, свободных сотрудников не оказалось, в трудные моменты он сам не раз садился за руль. И Сева, передавая задание Щербаку, понимал, что отрывает его от более важного дела, которое в настоящий момент расследовало агентство, но иного выхода нет — просьба Меркулова — не приказ, нет, приказывать он не мог — всегда считалась традиционно обязательной. Так постановил в свое время основатель «Глории» — Вячеслав Иванович Грязнов, этому же правилу всегда следовал и принявший от него агентство в свои руки Денис, хотя оно бывало порой и накладно.

Собственно, какие претензии Меркулову мог бы высказать в настоящий момент Щербак? Да никаких. Потому что он прекрасно понимал, что «дядь Костя», как величал того до последнего часа своей жизни Денис Грязнов, совершил ошибку всех бывших следователей, которые, благодаря своей многолетней «кабинетной практике», запомнили назубок все следственные правила — явные и тайные, но начисто забыли про «оперативку». Упустили из внимания, что и как делается «на земле», по которой ходят, бегают и ездят по следам преступников такие, как он, Николай Щербак. А вот, к примеру, Александр Борисович ни за что не допустил бы такого элементарного просчета. Потому что он сам умеет «бегать» не хуже простого опера. И он «притормозил» бы свою супругу и отпустил только тогда, когда опер уже сидел бы у нее на «хвосте». А теперь вот ищи ее!

Но эти размышления ничуть не напоминали ворчание раздраженного сыщика, а скорее констатировали ситуацию вообще, Щербак умел держать себя в руках и не отвлекаться от основного задания.

Зеленый «Дэу» он обнаружил на парковочной стоянке перед входом в госпиталь, но заезжать на ту же парковку не стал, а остановился на противоположной стороне площади. После чего отправился в вестибюль. Подниматься к Турецкому у него надобности не было, да и для этого надо было бы пропуск доставать, а это — лишнее время, но вот перекинуться парой фраз с Ириной Генриховной не помешало бы. А заодно и мобильник ей передать — от Севы. Ну и условиться о дальнейших планах и действиях.

Ирина у мужа не задержалась. Вероятно, принесла какие-то известия, передачку там, вроде домашней пищи, — а что еще носят тяжелым больным в клиники? — и отправилась по своим делам. Хотя, с другой стороны, какие могут быть более важные дела у женщины, чей муж только-только выбрался из комы? Кто их знает?… Но когда она появилась в раздевалке и отдала халат гардеробщице, Щербак подошел к ней и приветливо кивнул:

— Здравствуйте, Ирина Генриховна, вы меня не помните? Я — Щербак, из «Глории».

— Ах, Николай? — сразу узнала она. — Рада вас видеть. Вы к мужу?

— Нет, — улыбнулся он, — к вам. Давайте отойдем в сторонку. — И когда они отошли к окну, он спросил: — Вы, пока ехали от прокуратуры, никого за собой не заметили?

— Ах, вон вы о чем! — Ирина недовольно поморщилась. — Честно говоря, я и не пыталась смотреть по сторонам. Да и Костя не советовал. А вы считаете, Николай, что если вы будете кататься по всей Москве за мной, то я смогу себя чувствовать в полной безопасности? Или это так Костя считает?

— Ни то и ни другое, — возразил Щербак. — Чувствовать себя в относительной безопасности вы будете в том случае, если станете безвылазно сидеть у себя дома, а рядом с вами будет находиться, скажем, Сева Голованов с пистолетом в руке, снаружи, у входной двери — я, тоже с пистолетом, а внизу, у подъезда, к примеру, Филя Агеев с большой базукой. Вот разве что тогда. И еще у подъезда должен танк стоять, с пушкой.

Он смотрел серьезно, а Ирина удивленно хмыкнула:

— Ничего себе! Признание! И как же быть?

— Ну, поскольку таких шикарных условий в данный момент мы вам обеспечить не можем, по ряду не зависящих от нас причин, то нам с вами придется обойтись тем, что вы не станете мне мешать отслеживать тех, кто, в свою очередь, попытается пристроиться возле вас.

— Интересно, и с какой целью?

Нет, она не понимала даже азов оперативной работы, хотя, как говорил Денис, специально закончила какие-то важные курсы по этой части, и тот же Денис собирался даже взять ее в «Глорию». Ну, теперь уже пути неисповедимы, а вот взаимопонимание надо установить обязательно. И Щербак глубоко вздохнул, в очередной раз приказывая себе быть холодным и рассудительным.

— Цель, Ирина Генриховна, может быть только одна, а вот пути ее достижения — самыми неожиданными. Итак, начнем с цели. Вам уже угрожали. Чем, позвольте узнать?

— Я говорила Константину Дмитриевичу… Но, может быть, это не является темой для разговоров?

— Является. Я постараюсь сделать правильный вывод.

— Ну… Александр Борисович должен прекратить свое расследование…

— Так, прекрасно. Надеюсь, оно не было связано напрямую с той бедой, которая… случилась? Я имею в виду юную шахидку.

— Нет, Шурина бригада занималась, как мне рассказал Костя, каким-то рейдерством. Захват зданий, земли, убийства… Оно давно тянется. И к этой проклятой бомбе, как я полагаю, никакого отношения не имеет. Но теперь я уже и сама сомневаюсь, а вдруг? Хотя, нет, то все-таки была случайность.

— Хорошо, будем считать, что так. Значит, «они» потребовали от вас, чтобы вы передали мужу, а тот, в свою очередь, прислушался, правильно?

— Да. Но Шуре я ничего этого не сказала, потому что Костя просил, он сам сегодня подъедет и поговорит.

Щербак задумался. Когда предупреждение передано, то заинтересованные лица, если смотреть на вещи реально, должны подождать какое-то время, чтобы убедиться, что Турецкий внял предупреждению. Либо не внял. И только после этого начать активные действия. Другими словами, на все про все есть два-три дня, когда ситуация с расследованием прояснится. Значит, с этой стороны сейчас ожидать слежки за супругой следователя не приходится. Излишняя бдительность тоже ни к чему хорошему не приводит. Странно, что Сева так легко принял мотивы Меркулова. Или имелись какие-то другие соображения? А какие? Эх, перемолвиться сейчас бы с самим Александром Борисовичем! Узнать, в каком состоянии расследование, что он собирается предпринимать? И собирается ли вообще? Супруге-то откуда знать?… Хотя, с другой стороны…

— Не знаете, кто сейчас ведет вместо Александра Борисовича то дело?

— Костя сказал, что Володя Поремский. Вы знакомы с ним?

— Знаю. Хорошо, я сам выясню.

— А какое, вы считаете, это может иметь отношение?

— Самое прямое… Скажите мне, пожалуйста, вот что. Зная своего мужа лучше, чем кто-нибудь другой, включая и Грязнова, и Меркулова, как, вы думаете, он может поступить в подобной ситуации? Я не в том смысле, что он резко откажется вести дальнейшее расследование, это точно не в его стиле. Но как он поступит, станет ли хитрить, делать вид, что ничего не делается, в то время как расследование будет форсироваться, или громко и внятно пошлет этих деятелей подальше? Имеем мы, другими словами, выигрыш во времени или нет?

— Я теперь поняла, что этот вопрос для вас важный. Но ответить на него смогу только тогда, когда Шурик узнает о предупреждении. Сделанном, к слову говоря, весьма любезным, а оттого и отвратительным тоном. Ужасно противный этот адвокат…

— Да? А вы с ним знакомы?

— Лично — нет, конечно, но и Костя, и Шура, я уверена, его знают. Это некто Гринштейн Борис Аркадьевич. Ну еще наверняка Юра… Юрий Петрович Гордеев. Знаете такого?

— Знаком, — скромно ухмыльнулся Щербак, довольно долгое уже время, как и другие сотрудники «Глории», работавший вместе с Гордеевым, нередко в прямом смысле защищая его и осуществляя оперативную разработку и сопровождение клиентов этого адвоката. Близкого товарища, кстати, покойного Дениса. Ох, господи, куда ни ткни, повсюду невольно возвращаешься к одному и тому же…

— Тогда вы вполне можете у него и поинтересоваться, — предложила Ирина.

— К столь простому решению могла прийти только женщина, — Щербак усмехнулся. — Давайте прямо сейчас, что называется, не отходя от кассы, это и сделаем, если вы не торопитесь и предоставите мне еще несколько минут. Уверяю вас, они позже окупятся.

— У меня есть немного времени. — Ирина посмотрела на часы. — Надо только не опоздать в школу, за Васенькой… Это сынишка Плетнева. Я осуществляю, так сказать… Мальчик прямо из детдома, к нему сейчас особый подход необходим.

— Ну да, понятно, — сухо ответил Щербак, отыскивая в меню сотового телефона номер Гордеева.

Ему не хотелось ни поднимать эту тему, ни участвовать в ней в качестве случайного слушателя. В «Глории», среди старых сотрудников, по поводу этого факта уже сложилось свое мнение, хотя оно и не обсуждалось. В конце концов, как развиваются семейные отношения — это личное дело каждого, но вламываться в чужую семью, оправдываясь тем, что своей нет, да еще в тот момент, когда законный муж находится на больничной койке в тяжелом состоянии, это, как сказал начитанный Филя Агеев, не комильфо, то есть, другими словами, очень хреново. И не по-мужски. Но пусть сами разбираются. А конкретно к Антону Плетневу, новому сотруднику «Глории», которого взял Голованов по рекомендации все того же Меркулова, у Щербака личных претензий не было, да и не могло быть, такого напарника он себе ни в жисть не пожелал бы. Вот и весь сказ. Занимается тот поиском неизвестного террориста — и флаг ему в руки.

Другой вопрос: не могли ли эти разные по сути дела где-то перекреститься?

— Здравствуй, Юрий Петрович, — поприветствовал своего частого клиента Щербак. — Вопрос имею.

— Привет, Коля, — узнал Гордеев. — Слушаю тебя.

— Нужны данные на адвоката Гринштейна, слышал о таком? Борис Аркадьевич.

— А чего это вас всех он заинтересовал? То Меркулов звонит, теперь ты… Прокололся он где-то? Костя чего-то темнил. Но, смотрю, теперь и ты интересуешься.

— Я чисто практически. Может ли его предупреждение, например, иметь серьезные последствия? Или это у него только слова?

— Если твой интерес связан с тем делом, которое расследует… ну, расследовал Саня Турецкий, то, полагаю, может. Потому что, я слышал, в деле очень большие и наглые силы задействованы. Но убрать, скажем, того же Саню вот так, сразу они вряд ли решатся. А шантаж какой-нибудь устроить вполне в их силах. В связи с чем, конкретнее, твой вопрос?

— Представляет ли их угроза серьезную опасность для Ирины Генриховны?

— Вполне, — однозначно ответил Гордеев. — Убивать наверняка не станут, но спрятать и грамотно шантажировать могут. При том условии, если Саня смачно плюнет на их угрозы. А как наши доблестные правоохранители ищут жертвы похищений, не мне тебе рассказывать. И характер Сани тебе тоже известен. Как бы у них с Иркой отношения иной раз ни складывались, он за нее любому пасть порвет, что тоже всем давно известно. А заодно и пошлет все это расследование по известному адресу. Так что, если ты задействован, гляди в оба и не убирай руку с пульса. Думаю, здесь главное — не пропустить момент. А что касается личности этого Гринштейна, то он, по большому счету, слабак, хорош только на подхвате — сбегать, принести в клюве. Заболтать еще может, но в серьезном деле я на него не положился бы… Староват уже, отсюда потеря темпа. Но за ним стоят очень нехорошие дяди, Арбузов и Гребенкин, если тебе что-нибудь говорят эти фамилии. Они — не тигры, а скорей гиены — звери, опасные в стае, а поодиночке трусоватые, но с очень сильными, если это тебе известно, челюстями, перемалывающими буквально все. А самое главное — то, что за ними. Это — финансовая группа «Горизонт», оказывающая за очень приличные деньги рейдерские услуги. Вот эти уже настоящие хищники. Но я Сане говорил, а реакции его не знаю. После всех ваших печальных событий…

— Ну, спасибо, обрадовал, — вздохнул Щербак и отметил тревогу, метнувшуюся в глазах Ирины Генриховны. Да, вести такие разговоры при ней не следовало бы, но времени мало, а от Севы никаких толковых вводных данных получить не удалось. Значит, пусть слушает и знает, что это уже не игра в бирюльки. — В общем, картинка более-менее ясна, — сказал Николай, даже и не пытаясь придать голосу бодрости. — Я буду ездить за вами ровно столько времени, сколько потребуется. А с вашей стороны я должен получать следующие сведения: когда вы едете, куда, зачем и с кем. Также — время пребывания. Свой намеченный маршрут можете менять только после согласования со мной. Для этого вот вам телефон. Номер его нигде высвечиваться не будет, необходимые номера в меню я уже внес, потом посмотрите. А вообще, Ирина Генриховна, дело, оказывается, несколько серьезнее, чем мы предполагали у себя в «Глории»… И последнее. Головой, пожалуйста, не крутите, ведите себя за рулем, как ведете обычно. Меня не ищите, я и так буду рядом — это для вашей полной уверенности. И пожалуйста, постарайтесь не нарушать правил уличного движения.

Щербак улыбнулся и увидел, что у Ирины тоже словно бы спало с лица напряжение.

— Куда мы едем?

— На Комсомольский проспект, в школу, там Вася…

— Тогда так. Направляемся в сторону Елоховской площади, дальше поворачиваем на Садовое, по нему до Комсомольского, а там?

— На Второй Фрунзенской поворот направо и затем — налево — по Ефремова.

— Ну да, район у вас такой — маршальско-генеральский, — хмыкнул Щербак.

Первый признак «хвоста» Николай засек при выезде со Старой Басманной на Садовое кольцо. Подумал, что ошибся, отошел дальше, перестроился в ряду. Но после поворота на Комсомольский проспект был уже уверен, что не ошибся. Это была «асфальтовая» «Лада-восьмерка» с затененными боковыми стеклами. Чтобы не засветиться раньше времени, Николай прибавил скорости и, зная уже конечный адрес, проскочил Вторую и повернул на Третьей Фрунзенской, оказавшись у школы раньше Ирины. И встретил ее и сопровождавшую «восьмерку», мирно прогуливаясь поодаль от школы.

Водитель «восьмерки» не выходил, остановив машину на углу перекрестка. Щербак сунул в рот сигарету и, сокрушенно похлопывая себя по карманам, просто «вынужден» был потревожить водителя машины. Постучал в чуть приспущенное стекло, из-за которого просачивалась струйка дыма.

— Друг, прости, огонька не найдется?

Стекло опустилось, и Николай увидел лицо, как говорят нынче, явно «кавказской наружности».

Больше в салоне никого не было. «Это неплохо», — подумал он. И повторил просьбу, скорчив совсем жалкое лицо и как бы прикрывая нижнюю часть лица ладонью с сигаретой между пальцами. Усатый водитель с гладко выбритой головой, синей щетиной на подбородке и орлиным профилем посмотрел на просителя презрительно, молча дотянул из сигареты последний дым и небрежно высунул наружу руку с дорогим «ролексом» на волосатом запястье, золотым перстнем-печаткой на мизинце и окурком, зажатым между указательным и средним пальцами. Щербак нагнул свою вихрастую, светловолосую голову, чтобы вежливо прикурить, но водитель брезгливо сунул ему окурок под самый нос, как собаке:

— На!

Николай аккуратно вынул из его пальцев окурок, жадно прикурил, искоса поглядывая на водителя, и попытался вернуть окурок, но тот отмахнулся растопыренными пальцами, бросив:

— Сэбэ бэри, я нэ жадный! — И хрипло рассмеялся.

Резко выброшенный, почти кинжальный удар ребра ладони по горлу, над кадыком, отбросил голову водителя на спинку сиденья. Ну а дальше, как говорил обычно Щербак, последовала чистая техника. Он натянул нитяные перчатки, чтобы в машине не осталось отпечатков пальцев. Откинул назад спинку водительского сиденья и рывком перебросил назад бесчувственное тело. Трубочка широкой ленты скотча сделала всего пять витков — и ноги лежащего оказались спеленаты, еще пять витков — и стянуты за спиной руки, нашлепка — и плотно запечатан рот. А затем тело водителя плотно улеглось на пол, втиснувшись между задними сиденьями и спинками передних кресел. Так надежно, сам не выберется. «Бэдный парень, ах, как больно будет ему отрывать скотч от усов!» — ухмыльнулся мысленно Щербак. Ключи от машины, документы и бумажник из карманов куртки, сотовый телефон и пистолет Макарова из бардачка Николай сложил в полиэтиленовый пакет — до всего этого руки дойдут потом, а пока он поднял боковое стекло, запер машину и отправился к своей «девятке».

Он снова сидел в своей машине и ждал, когда появится из-за ограды школы Ирина Генриховна. Следующий маневр — поездка на Фрунзенскую набережную, это на другую сторону Комсомольского проспекта, где проживали Турецкие. Там Вася будет обедать, делать уроки, отдыхать, смотреть телевизор, после чего «мадам Турецкая» зачем-то потащит его, уже под вечер, обратно в госпиталь, к Александру Борисовичу. Непонятно только, зачем, будто она боится оставлять этого мальчишку у себя в квартире одного. На этот вопрос Щербака, еще при составлении маршрутов — из тех, что уже были ясны на сегодняшний день, — Ирина Генриховна не совсем внятно объяснила, что сейчас Васе необходимо быть под непрерывным наблюдением взрослых. Поэтому у него пока и учебный день в школе неполный, надо забирать его после первых трех уроков. И это, мол, требуется для его правильной адаптации после тех стрессовых ситуаций, в которых он находился, когда его удалось с большими сложностями, между прочим, вернуть из детского дома к отцу. А психологическая реабилитация человека, да еще находящегося в детском возрасте, — дело необычайно тонкое и чрезвычайно щепетильное. Меркулов лично занимался проблемой возвращения ребенка в лоно семьи, в смысле — к отцу. Вон даже как! Николай недоумевал. Но одно было ему ясно: Ирина Генриховна, вероятно, оказалась на тех курсах по изучению психологии самой способной студенткой…

Что же получается, в конце-то концов? Александр Борисович — в госпитале, и, судя по всему, еще долго будет там находиться. Дочка его учится в Англии, и вообще, говорят, у нее свои интересы. Во всяком случае, беспокойство о здоровье отца, перенесшего тяжелейшую контузию, и матери, потерявшей в этой связи так и не родившегося позднего ребенка, дочь, конечно, проявляет. Звонит, интересуется. Но, как говорил Сева Голованов, на дух не принимавший никаких сплетен, особенно о близких знакомых, особого рвения утешить родителей не выказывает. Вроде у нее какие-то там сборы, слеты, конференции — черт их знает, эту нынешнюю молодую генерацию, помешанную на немедленном переустройстве мира! А в принципе, что естественно, размышлял Щербак, взрослеющий единственный в семье отпрыск, принявший на себя в детстве всю любовь родителей, обычно не желает иметь конкурента в этом смысле. И вырисовывается такая диспозиция, что Ирина Генриховна осталась сейчас, по существу, одна со своей потерей и болью. И тут вдруг — такая находка! Ребенок, за которым надо немедленно и активно ухаживать! Это ж просто чудо, как вовремя он появился! Вместе со своим папашей…

У Антона Плетнева, хоть он и не любит об этом распространяться, есть, или была в недавнем прошлом, собственная квартира, в Восточном, кажется, округе. Но он то ли сдал ее на жестко оговоренный срок каким-то квартиросъемщикам, то ли вообще продал, после того как его выпустили из психиатрической больницы и лишили отцовства. Вот он и остался с деревенской развалюхой, и никакой форс-мажор ему помочь не может. Правда, все тот же Меркулов — вон как заботится, даже интересно, с чего бы это? — «пробил» комнату в общежитии милицейского городка, в Южном Бутове. Далековато, ничего не скажешь, но ведь пусть временное жилье, зато — свое! А Антон, как видно, вовсе и не живет у себя. Вася же должен находиться под постоянным присмотром женщины-психолога, следовательно, надо понимать, у нее дома он и обретается — ест, пьет, уроки делает, ночует. И где ж тогда его папаша по ночам место себе находит? Получается, рядом с сынком? У доброй тети Иры под бочком? Неплохо устроился… Вот откуда, поди, и слухи… Не позавидуешь Александру Борисовичу… И этот Антон — тоже хорош гусь!..

Осуждая Плетнева, Николай в глубине души, конечно, понимал его, хотя бы отчасти. Потому что не был уверен, что в подобной же ситуации — не дай бог случись она у него — поступил бы иначе…

Антон был, как и положено человеку его «тайной профессии», в длительной командировке, а когда вернулся домой, узнал, что двое отморозков поймали недалеко от дома его жену, увезли ее в лесопосадки, где зверски изнасиловали и убили. Зарезали — там какое-то немыслимое количество ран насчитал судебный медик. А милиция? Объявили, что это убийство — дело рук очередного маньяка, и стали его вычислять. Долго вычисляли, но что-то у них не сходилось, так и «висело» убийство в ожидании очередной жертвы, после которого они уж точно рассчитывали обнаружить того маньяка. Сын же, Вася, которому тогда исполнилось не то шесть, не то семь лет, был передан в интернат — не оказалось рядом никого из родных!

Плетнев не стал дожидаться торжества Фемиды, он сам обошел всех соседей, всех расспросил и выслушал, а затем — все ж таки крупный специалист по этой части! — нашел обоих ублюдков. Те не поняли, с кем имеют дело, а когда поняли, было уже поздно, и их искреннее раскаяние в содеянном, их клятвы никогда больше, ни сном ни духом, их мольбы и стоны уже не могли остановить Плетнева, прошедшего суровую школу, которая не под силу иному иностранному наемнику. Оба мерзавца, один за другим, скончались в муках. Антон и не собирался скрывать своей «работы», он же был «профи». Но опомнившаяся милиция, говорят, ужаснулась, и Плетневу определенно грозило пожизненное заключение.

На его счастье, хотя сам Плетнев так не считал, дело попало в руки Турецкого.

Александр Борисович, отлично знал Щербак, никогда не относился к своим делам формально. И уж тем более не принимал во внимание «общественное мнение», на которое ему, как юристу, а главным образом как практику, было в высшей степени наплевать: сегодня оно — одно, а завтра — другое, причем по поводу одного и того же явления. Короче, он добился того, чтобы Плетнева немедленно отправили на судебно-психиатрическую экспертизу. После которой Антон загремел в «психушку» — к великому неудовольствию представителей «широкого общественного мнения», усмотревшего в показательной казни, устроенной Плетневым, бог весть какую гидру, реально и конкретно угрожавшую любимой демократии и, соответственно, правам человека.

Но, так или иначе, а два года Антон в «психушке» провел. И, выйдя на волю, судом лишенный отцовства, еще полгода пил, проклиная прокуроров, «пустивших его жизнь под откос». Хорошо, что мстить снова не стал. А самым главным его врагом, как позже выяснилось, был Турецкий, который даже и не догадывался об этом. И вот теперь ситуация словно перевернулась на другой бок, и как теперь можно понимать поведение Антона? Как «сладкую месть»? Или тут что-то иное, до чего пока не додумались мозги Щербака? А в принципе, он и не собирался ломать себе голову над этой проблемой — сами не дети, разберутся. Хотя, если честно признаться себе, то Антон Плетнев вызывал у Николая двоякую реакцию — и понимание, и отторжение. То есть, говоря другими словами, по Щербаку — мужчина должен оставаться мужчиной, а не сукой, в любой ситуации, и не дожидаться, когда тебя ткнут мордой и скажут: что ж ты творишь… ну и, соответственно, образное сравнение с моржом либо голландским сыром…

Николай терпеливо дождался, когда из школы вышли и сели в машину Ирина Генриховна с мальчиком, «проводил» их до самого подъезда и поднялся с ними в квартиру. Проверка на «постороннюю технику» много времени не отняла. И пока Вася, весьма любознательный и беспокойный малец, обедал, Щербак закончил работу в квартире, так ничего и не обнаружив. Возможно, сюда еще никто не проникал. Зато за крышкой электрощита на лестничной площадке, куда сходились электропроводка, телевизионные и телефонные кабели от всех четырех квартир, Щербак обнаружил-таки самого элементарного «жучка». Он «сидел» на городском телефоне Турецких. Не первый, как помнил Николай, и, вероятно, далеко не последний. Наверное, просто для порядка поставили, потому что известно уже всем, что народ по городской телефонной связи никаких собственных секретов давно не выбалтывает. Он уже и мобильной-то не очень доверяет.

Сунув «жучка» в карман, Николай вернулся в машину и, имея у себя в запасе время почти до самого вечера, позвонил в «Глорию», чтобы кто-нибудь подъехал и забрал у него «трофеи». Надо же разобраться, кто был тот «орел» из «восьмерки»? Сам лезть в чужие документы Николай без особой необходимости не желал — зачем знать, кому ты устроил короткий привал без сновидений? Сева — начальник, пусть и ломает себе голову.

Словно нарочно, приехал именно Голованов. Николай отошел с Севой в сторонку, описал очередность событий, отдал пакет и «жучка», лишенного своей шпионской жизни. Сева бегло просмотрел документы, хмыкнул и сказал, что тот «водила» — личность несомненно интересная. Амир Датиев, семидесятого года рождения, родом из Кизляра.

— Это Дагестан, — подсказал Щербак, помнивший, что в лучшие времена пил кизлярский коньяк, производимый в этой республике.

— А права выданы в Ачхой-Мартане, — продолжил Сева.

— Ну да, ты ж помнишь, по дороге на Бамут, — подсказал Николай.

— Такое не забудешь, — буркнул Голованов, хмурясь. — Но это никакой не Дагестан, а самая что ни на есть Чечня.

— В паспорте посмотри, наверняка он чеченец по национальности.

— Да нет же паспорта! Удостоверение есть. Советник постоянного представителя президента Чеченской Республики в Москве — во!.. И чего ему вздумалось за Ириной гоняться? Ты не ошибаешься, а то борцы за всякие там права нам шеи, не ровен час, намылят?

— А мы ни за что не расколемся, — возразил с ухмылкой Щербак. — Ничего не видел, не слышал, не брал — и все! И «Евгения Онегина» тоже не я писал, хоть в угол меня ставьте!

— Да, с тобой спорить трудно, — засмеялся Голованов. — Ну пистолетик мы подбросим в какую-нибудь «ментовку», они разберутся. Деньги вот еще тут… — добавил задумчиво. — Может, в собственную кассу сдадим, как добровольное пожертвование?

— Ну если на то пошло, там у него еще и вполне приличный «ролекс» был, и золотая печатка. На состояние, конечно, не тянет, но все-таки…

— А он, кстати, где сейчас отдыхает?

— Напротив школы, у перекрестка. Удобный был наблюдательный пункт. Там деревья и кустарник его прикрывали. Асфальтового цвета «восьмерка», далеко не новая, между прочим. А ключи я вполне мог прямо на капот бросить. Или возле машины на травку уронить — с правой стороны. Ты погляди, как лучше. А его я хорошо затолкал на пол, сам не вылезет. И еще, будь другом, сделай ему больно, когда станешь скотч с лица сдирать. Не торопись только, пусть, гнида, услышит, как у него усы трещат. Я лишь посмотрел на него, сразу сообразил, что он не с Усачевского рынка. А данные его хорошо бы Демидычу переслать, в Грозный. И мобильник проверить на входящие-исходящие.

— Я тоже подумал, что этот Датиев вполне может быть именно тем, кого мы ищем. Простой и незаметный советник, да? И машинка, говоришь, так себе? Ну хорошо, Коля, вообще-то я тебя больше не задерживаю. Но, если хочешь, остановись поодаль и понаблюдай. Заодно позвони в «Глорию», пусть срочно передадут Демидычу все данные на Датиева. Словом, форсируй, пока этот хрен в наших руках. Поеду к нему, придумаю что-нибудь по ходу…

И они собрались отправиться обратно, через Комсомольский проспект, к школе, занимавшей половину квартала посреди затененных зеленью переулков, но Николая остановил звонок мобильника. Звонила Ирина. Не извиняясь, ничего не объясняя, будто до вечера работа Щербака не закончилась, она заявила, что сейчас они поедут.

— Куда? — спросил Николай, особо и не удивляясь. Ответ был потрясающим:

— Вася хочет в зоопарк.

— Вася… хочет?! — изумился Щербак.

— Да, — как ни в чем не бывало ответила Ирина Генриховна. — Такие посещения у нас также входят в программу реабилитации.

— А уроки он не хочет поделать? — съязвил Николай.

— Давайте не будем обсуждать эти вопросы, — сухо ответила Турецкая. — Мы выезжаем. В зоопарке можете за нами не ходить, а посещение займет, как я думаю, не менее трех часов. Но и не более. Потому что потом у Васи — полдник, здесь, дома, после чего мы отправимся в госпиталь.

Николай пересказал Голованову то, что услышал, Сева развел руки в стороны и мрачно ответил, что каждому — свое. И, садясь в машину, добавил, что в «Глорию» позвонит сам, Щербаку, видно, будет уже не до этого…

«Восьмерка» по-прежнему стояла возле перекрестка и не подавала никаких признаков жизни. Сева поставил синюю «Мазду» за углом школы и, прежде чем выбраться из-за руля, надел на себя черную куртку с разноцветными шевронами охранника. Пружинистым шагом обошел он «неизвестную машину», осматривая все вокруг нее, затем нагнулся, поднял ключи с брелоком, которым и «пискнул», поднимая дверные запоры. Он открыл дверь водителя, захлопнул ее, ничего не увидев, открыл заднюю и… громко выматерился. Как всякий нормальный, грубый охранник, обнаруживший на охраняемом им важном объекте нечто совершенно непредвиденное.

Между сиденьями слабо дергалось тело человека, лежавшего на боку. Лечь на спину или на живот, чтобы суметь подогнуть ноги, ему не позволяло тесное пространство.

Не без труда, дергая за ноги, Сева сумел вытащить человека и положил его на асфальт возле машины. Тот дико вращал налитыми кровью глазами и продолжал изгибаться, как червяк, на которого наступили.

«Непонятливый» Голованов строго уставился на лежащего, потом присел возле его головы и задал совершенно идиотский вопрос, будто связанный человек с залепленным скотчем ртом мог ему ответить:

— Ты кто такой и чего тут делаешь? — И стал терпеливо ожидать ответа. Наконец добавил после длительной паузы, во время которой спеленатый человек весь успел издергаться: — Чего молчишь? Не хочешь отвечать? Сейчас милицию вызову!

Угроза, видать, возымела действие, поскольку пленник умудрился что-то промычать.

— Ну тогда давай пока без милиции, — пошел на уступку Голованов, продолжая сидеть на корточках. — А-а, ну да, у тебя же намордник, вон чего… — И Сева стал медленно отдирать ленту скотча, приговаривая при этом: — Да не трясись ты! Чего дергаешься? Я — аккуратно, медленно, чтоб тебе не больно… Ну ты, блин, беспокойный! Слушай, будешь дергаться, щас назад заклею на хрен и в ментовку сдам!

Наконец пластырь с лица был убран, и водитель заорал хриплым, лающим голосом, мешая матерные и произносимые с сильным акцентом русские слова. Понятно было только то, что он сейчас всех, кто находится близко, раздавит вместе с одной, определенной матерью, а потом совершит грязный половой акт уже с другой матерью. «Охранник» пришел в изумление от разносторонних способностей водителя и, очевидно в восторге, шлепнул раскрытой ладонью по орущей физиономии — да так ловко получилось, что кричавший словно захлебнулся и долго молчал, вытаращив глаза, пока не начал стремительно приходить в себя.

Сева сложил его пополам и посадил, прислонив спиной к автомобильному колесу. А затем начал косноязычно объяснять, что он сам, вообще-то, здесь школу охраняет. И эта машина, которая стоит давно, вызвала у него законное подозрение. И ключи от нее вон там, показал он пальцем, в траве, валялись. А оказалось, здесь вон чего! Сперва подумал — трупешник, разборка какая-нибудь, но получилось, что живой? И чего он тут делает? И кто его так… обидел? И вообще, кто он такой? Тут школа, тут нельзя на дороге валяться, с этим делом нынче очень строго, вот из 107-го отделения милиции сейчас приедут и разберутся.

Выслушав «законные претензии» представителя школьной охраны, связанный стал просить развязать его, освободить руки и ноги, и тогда он все объяснит.

— Руками, что ль, объяснять собираешься? Или ногами? — высказал совершенно нелепое предположение Сева. — А так не умеешь? Языком?

— Докумэнты мои посмотри! — скривился водитель.

Сева охотно обыскал все его карманы, забрался в машину и пошарил в бардачке, сбросив попутно туда пистолет: дальнейший вариант «кампании» уже сложился в его голове. Вылез и развел руками — нет ничего.

— Тебя, что ль, ограбили? А кто? Видел хоть? В ментовке-то чего объяснять будешь? И пушку зачем-то в бардачке возишь? Не, мужик, это не порядок, школа же тут! Дети, понимаешь! А ты — вон, связанный… И документов при себе нет, а пушка есть! Непонятно… Даже, я бы ответственно заявил, очень подозрительно! Ты сам разве не находишь?

И тогда Амир Датиев, как он значился в собственном удостоверении, где была наклеена его фотография, стал врать, что на него напала братва, к которой он приехал на стрелку. А сам он работает на ближнем, Усачевском рынке, и хозяин велел ему «перетереть» с «хамовническими». Но вот его подставили, и это дело, конечно, никто теперь им не спустит. Но не сейчас, конечно, надо еще разобраться, кто конкретно подставил и кто за это ответит. В общем, типичная бандитская разборка. Под таким соусом подавал Амир свое вынужденное, надо понимать, поражение.

Но почему именно такой вариант был выгоден Датиеву?… А может, кстати, никакой он не советник, и «ксива» у него липовая, для прикрытия? И пистолет наверняка не зарегистрированный? А он про него так ничего и не объяснил, будто в Москве положено, чтоб всякий «орел», слетевший с Кавказских гор, пушку при себе таскал! И про мобильник свой не спрашивает.

Ладно, пусть подставили, согласился Сева, но что-то уж больно на грабеж это дело не похоже. Тут Сева откровенно засомневался, о чем и не преминул сообщить. Говорит, ограбили, деньги, документы вынули. Ну, пусть так. А почему тогда дорогие часы с руки не сняли? Перстень золотой? Может, все-таки не разборка была, а что-то похуже? Он, вообще-то, кто?… Ах, ингуш? Ну эти, говорят, мирные, проявил знание предмета Сева. Это Чечня все никак не успокоится, а ингуши вроде бы как давно мир в своем доме строят. Так и по телику показывают… Ну а делать-то чего надо? Ментовку придется вызывать.

Очень не хотел этого Датиев. Он назвался Султаном Костаевым и предложил Севе в любой день, в любое время заходить на Усачевский рынок и спросить у любого про Султана — сразу позовут. И благодарность его будет по-настоящему братской. А теперь бы развязал он его, что ли? А то неприлично мужчине в таком виде валяться — заметят, смеяться станут, позор на всю жизнь…

В этот момент у Севы зазвонил сотовый телефон.

— Из школы, наверное, беспокоятся, что долго не возвращаюсь, — объяснил Султану Сева, поднимаясь с корточек. — Слушаю, охранник Воронцов! Я на внешнем периметре… Так точно! Сейчас явлюсь… — Отключил телефон и сказал водителю: — Видишь, срочно зовут… Давай-ка я тебя обратно в машину пока посажу, разберусь, что там у них, и вернусь. Тогда решим.

И как ни просил Датиев, как ни обещал вознаградить, как ни извивался в крепких руках бывшего командира взвода разведки спецназа ГРУ, Сева без суеты и с приятельской грубоватостью засунул его за руль и захлопнул дверцу, жестами и улыбкой показав, что сильно торопится, но скоро вернется.

Звонил Щербак. Он успел-таки, следуя за зеленым «Дэу», созвониться с «Глорией», а находившийся там на удачу Алексей Петрович Кротов сказал, что передаст известие в Грозный — для Володи Демидова, а сам тут же вышел на представительство Чечни, что в районе Смоленской, в Денежном переулке. Так вот, нет никакого Амира Датиева в советниках у представителя президента. Нет и никогда было. И кто это такой, никому в представительстве неизвестно. Ну а раз так, остается один путь — передать Датиева властям, желательно объяснив им достаточно внятно, как, выполняя оперативное задание Генпрокуратуры по прикрытию жены первого помощника генерального прокурора, группа частного охранного агентства под его, Голованова, руководством, прикинувшись школьной охраной, сумела задержать преследователя указанной женщины. При нем были обнаружены бумажник, удостоверение помощника представителя президента Чечни в Москве и права на вождение автомобиля, выданные в Ачхой-Мартане, то есть в Чечне. В бардачке машины был найден пистолет Макарова, который надо обязательно проверить на возможность его причастности к другим преступлениям. Эксперты-криминалисты из ЭКЦ ГУВД города Москвы сами знают, что делать.

Далее. Когда схваченный пришел в себя, Голованов представил ему дело так, будто водителя ограбили и связали неизвестные. И тогда тот назвался совершенно иными именем и фамилией. А на Усачевском рынке его не проверяли, времени для этого не было. Вопрос: кем тогда он может являться? Боевиком? Террористом, который совершил теракт в детском доме, а теперь охотится за женой едва не погибшего там помощника генпрокурора? В общем, забирайте его, ребята, и колите, как умеете. Мы — частная охранная организация, во-первых, нам не с руки «политикой» заниматься, а во-вторых, мы тоже в том теракте пострадали, наш директор погиб. Поэтому если этот мужик окажется террористом, то ему лучше к нам не попадаться. А вот вам ваше драгоценное начальство еще и огромное спасибо скажет.

Отличная версия. Пусть Амир теперь в уголовном розыске про свои рыночные похождения рассказывает. Главное, понимал Сева, его держать у себя не надо. Как и прятать — до выяснения личности. А личностью Датиева, или кем он там на самом деле является, займутся те, кому следует.

У Голованова, кстати, действительно времени не было прохлаждаться здесь. Требовалось срочно заняться расшифровкой переговоров этого чеченца по мобильной связи, а специалист, который мог быстро и профессионально сделать это, сидел в «Глории».

На том Сева и остановился. И когда прибыла милиция, Датиеву, или Костаеву, — один теперь хрен, ничего иного не оставалось, как злобно скрипеть зубами и материться, наверное, по-чеченски. Этого языка никто из милиционеров не понимал, и в злобном бормотании развязанного, но тут же закованного в наручники водителя «восьмерки», дополнительного криминала прибывший наряд не усмотрел. А Севину гражданскую позицию оценили по достоинству и пообещали вынуть из «духа» все, что тот знает, и даже то, что он, возможно, забыл еще в раннем детстве, когда Чечня была процветающей республикой.

Глава четвертая

Пора возвращаться!

Турецкий, в отличие от Меркулова, не был твердо убежден в том, что в предупреждении адвоката Гринштейна, если смотреть на вещи реально, не содержится никакой угрозы. И даже не по той причине, что он знал о конкретном деле гораздо больше Кости, которому Володька Поремский, по прямому указанию Александра Борисовича, докладывал лишь самую суть расследования, не вдаваясь в подробности. Просто Турецкий, подобно лошади, взятой в шоры, видел дорогу перед собой, конечно, более узко, чем «объективный» Костя, но зато гораздо четче и дальше. Для чего, собственно, шоры и служат. И это видение не позволяло ему расслабляться в связи с возникшими угрозами семье.

А смысл-то заключался в том, что рейдерство, как его окрестили вежливые экономисты от журналистики (либо наоборот — журналисты от экономики), на фоне полузабытых, казалось бы, методов пиратской приватизации периода начала демократических преобразований в обществе, по существу, ничем решительно от того же бандитского «решения проблем» не отличалось, разве что еще большей циничностью исполнения. Да и способы захвата и присвоения чужой собственности стали применяться с некоторой видимостью законности.

Если совсем коротко, в максимально упрощенном виде, то схема такова. Начинается разбой скупкой небольшого количества акций предприятия, которое интересует, неважно, с какой целью, его будущего владельца. Попутно могут быть сделаны «интересные» предложения тем руководителям, на ком лежит ответственность за благополучие производства и трудового коллектива. «Берите отступные и отваливайте к чертям собачьим! Не хотите — вообще ничего не получите!»

Ну, скажем, предложение отклонено. И вот тут начинается процесс, который сегодня определяется жаргонным словцом «кошмарить».

Некий «обиженный» акционер, проживающий в каком-нибудь далеком от столицы Мухосранске, подает иск в свой, близлежащий суд на руководство этого акционерного предприятия. А причин для «обиды» у него может быть великое множество, начиная, к примеру, от несвоевременной выплаты копеечных дивидендов. И все! Далее включается в действие следственный аппарат милиции или какой-нибудь областной прокуратуры, уже «заряженных» на определенную идею. После стремительного «расследования», сопровождаемого исчезновением важнейших финансовых документов, предприятие неожиданно оказывается банкротом. Собрание доселе никому неизвестных или известных, но подкупленных акционеров смещает законное руководство и добивается назначения временного управляющего. Всех остальных с помощью ОМОНа или спецназа вышвыривают из кабинетов. И затем, пока ошеломленные, теперь уже бывшие руководители предприятия носятся по разным инстанциям, добиваясь правды и указывая на то, что произошел наглый и неприкрытый грабеж, то есть бандитский захват помещений и всех активов, в это время на самом предприятии стремительно происходят необратимые изменения. Оно либо идет «с молотка» и приобретается за «смешные деньги» новым «законным владельцем», который начал рейдерскую операцию, а затем перепродается, но уже по другой, истинной цене, либо реконструируется ввиду личных интересов ловкого хозяина, либо же вообще исчезает с лица земли, освобождая желанную площадь под строительство нового жилого элитного комплекса или офис-но-торгового центра. Строптивых и несогласных бывших руководителей, строчащих жалобы во все инстанции, на этом этапе уже не уговаривают, их просто убирают. В смысле, убивают. И только грандиозные, в буквальном понимании этого слова, усилия Генеральной прокуратуры и заинтересованных правительственных организаций способны иногда остановить эту вакханалию. Иногда! Именно поэтому рейдерство названо опаснейшим явлением, перешедшим все мыслимые и немыслимые границы законности при безудержной коррумпированности чиновничьего аппарата. А сегодня, надо понимать, против этого «позорного явления» якобы уже началась острая и бескомпромиссная борьба. Вот так…

Конечно, здесь более всего уместен был бы совет бессмертного Ильи Ильфа: «Надо не бороться за чистоту улиц, а подметать их!» Но кто сегодня станет читать классиков? Времени нет (которое — деньги!), да наверняка и особого желания…

А что касается ставшей уже по-своему банальной схемы типичной рейдерской кампании, то уголовное дело, которое расследовала бригада Турецкого, как две капли воды соответствовало ей. Именно по этой схеме разворачивался в течение полутора лет, а теперь уже и подошел к своему логическому завершению незаконный захват научных и производственных площадей уникального в своем роде предприятия НИИ «Прибор», выполнявшего, в том числе, и секретные заказы ОПК — оборонно-промышленного комплекса. С угрозами, покушениями и убийствами, с возбуждением уголовного дела против его генерального директора, с похищением документации и избиениями активных сотрудников. Полтора года вопиющего беспредела — и никакой реакции ни со стороны правительства, ни от заинтересованных ведомств. Страшная штука — лобби!

Поначалу, когда Александр Борисович только занялся этим расследованием, ему сама ситуация сразу представилась однозначно абсурдной. То есть решение напрашивалось недвусмысленное: надо было решительно брать за шиворот руководство известной на рынке рейдерских услуг (есть уже и такой!) финансовой группы «Горизонт», от имени которой действовали захватчики. Но при ближайшем рассмотрении вопроса все оказалось совсем не так просто. И прежде всего потому, что в дело вмешалось активное, невероятной пробивной силы лобби. Генеральную прокуратуру, которая вмешалась и приняла уголовное дело об убийствах и захвате оборонного, по сути, предприятия, к своему производству, завалили депутатскими запросами, отмахнуться от которых было никак нельзя. Демократия же!.. И не дай бог обозвать ее куда более соответствующим ее сути словом! Не мелочь какая-нибудь провинциальная поднялась, а «отдельные» депутаты Московской городской думы, Государственной думы вдруг «решительно и однозначно озаботились» неправомерными действиями ответственных сотрудников Генпрокуратуры, которые лезут, естественно, не туда и занимаются не тем! И все они требуют немедленных ответов на свои нескончаемые «запросы», на что, собственно, и уходило основное рабочее время бригады. И пока шла лукавая и бессмысленная переписка, от прежнего предприятия практически остались рожки да ножки. Производственные площади спешно переделывались под склады, а здание уникального по-своему института — под очередной крупный торговый центр со всякого рода многочисленными и «многопрофильными» увеселительными заведениями, хотя по ту сторону Москвы-реки — стоило лишь перейти по пешеходному мосту — располагался богатый на все эти прелести парк культуры имени Горького. Нет, и в сознании дельцов, и в префектуре, судя по всему, утвердилось убеждение, что нормальная жизнь в Москве немедленно прекратится, если на каждом углу не будет открыто по казино!

Было, конечно, слабое место в этой истории. Что ни говори, а производственные помещения почти в центре Москвы — это не дело, экологи тоже правы. Но почему нельзя было обеспечить переезд НИИ «Прибор» на новое место? Зачем было взрывать автомобиль главного конструктора? Кто и за что расстрелял на выходе из подъезда жилого дома финансового директора? Что за бредовые обвинения выдвинуты против генерального директора? И почему мерой пресечения для широко известного в отечественной науке доктора технических наук Переверзева следователем межрайонной прокуратуры было избрано непременное содержание под стражей в СИЗО № 2, то есть в «Бутырке»? Короче, кому это было нужно? Много на первый взгляд «нелепых» вопросов возникало у Александра Борисовича. И самое главное, он интуитивно чувствовал, что, скорее всего, нашел бы ответ на них, если бы не… Ну да, идиотская ситуация с подарками для детского дома… Если бы не…

Имея теперь абсолютную возможность вспоминать, размышлять и в сотый раз проследить внутренним взором от начала до конца благотворительную поездку в детский дом, Александр Борисович так и не смог найти для себя однозначный ответ: что им двигало при его колоссальной загруженности? Что двигало Костей Меркуловым, когда тот с пеной у рта настаивал, чтобы именно Саня Турецкий, оказывается, лучший друг малолетних детдомовцев, бросил все свои неотложные дела и помчался черт-те куда раздавать плюшевых мишек и прочих зверушек явно китайского производства? Что Славкой Грязновым двигало, организовавшим вместе с Костей эту широкую благотворительную акцию с подарками для детей, оставшихся без родителей? Что двигало, наконец, Денисом Грязно-вым, который также отложил, теперь уже, как оказалось, навсегда, все нерешенные проблемы в агентстве «Глория» и, повинуясь приказу дядьки, загрузил целый фургон игрушками? А потом еще так радовался, когда узнал, что и Меркулов заставил Саню отправиться в детдом вместе с ним. И какие-то речи произносить, до которых дело так и не дошло…

Вовсе несуеверный Турецкий, всякий раз вспоминая череду дальнейших событий, приходил к неутешительному для себя выводу, что все затем последовавшее — юная террористка, обвязанная поясом шахидки, ее непонятные требования и угрозы взорвать огромный зал, в котором скопилось до сотни детей, ожидавших приезда артистов, — указывает на какое-то мистическое предопределение. То, что погиб Денис, это действительно случайность. Погибнуть должен был не он, а Турецкий, который выбросился из окна вместе с той девчонкой, держа ее руки и не давая ей соединить контакты. Но, как позже стало понятно, никакие контакты на ее поясе ни малейшей роли не играли: взрывом руководил тот, кто находился фактически в пределах досягаемости и даже, вероятно, видимости. И когда тот мерзавец понял, что оставлять юную шахидку в живых уже нельзя, он и привел в действие радиовзрыватель. Да только Александр Борисович и Денис этого не знали. Не могли знать…

Вот поэтому Денис, милый, славный Дениска… ринулся следом из окна, чтобы успеть оттащить лежащего на асфальте «дядь Саню» от террористки, и… принял на себя весь удар взрывчатки… Как в бою, грудью своей закрыл командира… За такой подвиг присваивают посмертно звание Героя… Присваивали… Потому что никому больше в этом скверном обществе не нужны ни память, ни сами Герои… Отдельным людям — другое дело. Но они если и представляют собой частицу общества, то совсем малую, с которой можно уже и не считаться.

Скверные мысли, горькие, а куда от них денешься? Наверное, и по этой причине тоже все чаще возникала в мыслях Турецкого странная уверенность, будто все действительно было уже заранее предопределено неким Высшим Замыслом. Ну, с самим-то собой, понимал Александр Борисович, в общем, какая-то ясность имеется: конечно, грешен. Куда деваться, истинно так, пытался даже покаяться однажды, — перед тем как тогда отправиться в «Сокольники»… Что там Маяковский написал? «Все чаще думаю — не поставить ли лучше точку пули в своем конце». Вот-вот… Был самый тот, что называется, случай. Но тогда пронесло. И опять же Дениска спас, заменив пистолет… Или Бог миловал. И теперь вроде тоже, и снова спас Денис… Но его-то за что?! А может?… Недаром, наверное, народ говорит, что Господь забирает к себе лучших. А кое-кого предупреждает. Иногда очень серьезно. А на кого-то, выходит, вообще ноль внимания? Продолжай, мол, гнить, пока не развалишься? Странно, вряд ли так бывает… А что тогда бывает?… Вечные вопросы без ответов.

Ну, конечно, если бы не то, да кабы не это… И где-то затаился тот мерзавец, который бестрепетной рукой взорвал девчонку, зарезал другую, а теперь наверняка готовит очередную жертву своему божку… Вон он, стервец, болтается на спинке стула, на шнурке, сплетенном непонятно из какого материала — крепкого, как железо, и гибкого. Наверное, из жил диких африканских животных местные шаманы плели. Черный каменный уродец… Злой гном, пьющий чистую кровь детей… Но какая связь между этим амулетом и смертоносным оружием воинствующего ваххабита? Пойми это, Турецкий, и ты окажешься у истоков разгадки…

Нет, с другой стороны, определенная ясность все-таки имеется. Вплоть до имени возможного исполнителя. Это если именно он — исполнитель, а не заказчик и киллер — в одном стакане. Что, кстати, тоже не исключено, хотя как раз подобные варианты — чрезвычайная редкость. Но все может быть…

Ребятки из «Глории», и в первую очередь, разумеется, Алексей Петрович Кротов, попытались вычислить возможного хозяина черного амулета, человеческого урода, потерявшего в себе все людское. Но что толку знать, что его фамилия, скорее всего, Грозов? И какая польза от того, что зовут его Георгием? И что он, под кличкой Чума, воевал в «горячих точках» едва ли не по всему миру? Уже известно, что он — мастер мимикрии и выступает не под своей фамилией в роли успешно практикующего врача-психиатра, обладающего не только серьезными познаниями в области психологии, но и весьма сведущего в оккультизме, тайной магии, колдовстве и прочей чертовщине. И в больницах, где он работал, у него была фамилия Грушев, а как его будут звать в следующий раз, никому не известно. Вероятно, он еще и гипнотизер, применяющий в своих «экспериментах» экзотический африканский наркотик. Это показали судебно-медицинские экспертизы по двум эпизодам — исследованиям останков террористки Майи и тела убитой девочки Насти. От покойной матери у него осталась в Москве квартира, но он в ней не живет и не появляется давно. Сдает вполне приличной семье, которая ни о чем, естественно, не догадывается и переводит плату за проживание на его счет в банке. Известно, что он был уволен из рядов Советской еще армии, из подразделения, о котором говорить вслух не положено во все времена.

Еще известно, что он жил в последние дни с двумя девочками в мастерской, в Измайлове, которую он купил у старика скульптора, уехавшего в родную деревню, где-то на Рязанщине. Вот и ищут того теперь, и — никаких концов, хотя был известным в недавнем еще прошлом художником… Ищут, чтоб узнать, как на самом деле выглядит покупатель, глаз художника — это ведь не глаз обывателя, а до сих пор все описания внешности предполагаемого преступника, поступившие из разных источников, не совпадали. Более того, даже противоречили одно другому.

А может, этот Грушев совсем и не Грозов, а другой кто-то, подобный ему, как и Грозов, выполнявший в африканских джунглях особые задания коммунистической партии и советского правительства? Один из тех, кто воевал потом наемником в Сербии, в Приднестровье, в Абхазии, в Южной Осетии — и это только в последнее время! Кто, вполне возможно, активно служит сегодня таким же наемником и у арабских экстремистов! И нет о нем никаких определенных сведений, покуда ребятки из «Глории» не пройдут свой путь до конца. И никуда не денешься от того факта, что нигде ни под своим именем, ни под родной фамилией изощренный убийца не появляется… А деньги со счета Юрия Николаевича Грушева снимает. В разных банкоматах. Словно дразнит: вот он я, поймайте! Целый район, где он чаще всего снимал деньги со своего счета, в Восточном административном округе, уже обложили, но результатов никаких. Ловок, сукин сын, умен… И документы имеет, к которым никакая власть придраться не может. Потому что они, скорее всего, подлинные. Ведь очень серьезные службы в свое время секретность подобных кадров обеспечивали!

И снова вопрос: сам ли он действует, по собственной ли, так сказать, программе? Или все-таки им кто-то здорово руководит? Можно ж и таким образом использовать злую волю: достаточно умело направить ее в нужное русло и в дальнейшем не диктовать ни в коем случае, а лишь тонко и точно подсказывать, что решение само уже давно созрело в голове убийцы, и это решение заказчиками приветствуется. И предлагается любая помощь, от финансовой до материальной: пластид, оружие и прочая экипировка смертника-шахида — это ведь откуда-то берется! Не на Черемушкинском же рынке продается из-под прилавка. Хотя… по нынешним временам, и такое, к сожалению, нельзя полностью исключить.

Кстати, армейский пластид, предназначенный исключительно для спецопераций, запас которого нашли в той самой мастерской, этот террорист-маньяк оставил там, опередив погоню за собой ровно на один шаг. Видно, тяжело или неудобно было уносить с собой. А еще сей факт говорит о том, что запасы этой взрывчатки могут быть им восстановлены в любой нужный момент. И пластид оставил, и труп девочки, очередной своей смертницы. Почему? Скорее всего, по той причине, что та сумела, вопреки его запрету, связаться со своей бабушкой, в чем ей, ничего не подозревая, совершенно случайно помог Филипп Агеев. Вся «Глория», никого фактически не посвящая в свой розыск, шла по следам убийцы своего директора, уже почти рядом, не подозревая об этом, оказались, и — на тебе! — такой невероятный прокол… Девочка убита, убийца вместе с другой шахидкой ушел от преследователей. И теперь он либо затаится, либо ускорит акцию… Филя, на памяти Турецкого, впервые так отчаянно «лажанулся»…

Ну то, что убийца — не человек, а урод, выродок рода человеческого, сомневаться не приходилось. И вряд ли он действовал самостоятельно. Размышляя над уже известными фактами, Александр Борисович все больше приходил к выводу, что им должен кто-то руководить. Этот кто-то обеспечивает его элементарной жратвой и питьем, помогает утолять и прочие потребности организма — пусть звучит так. Помогает транспортом. Была ведь замечена машина возле того детского дома, где погиб Денис. И кто-то же, наконец, снимает для него помещения, в которых тот пребывает и готовит малолетних самоубийц.

Впрочем, насчет малолетних — тут тоже еще как сказать. Молоденьких — да. Та девчонка, что погибла, унеся с собой и жизнь Дениса, была просто невысокого роста, потому и сошла за малолетку, а голос-то, помнится, у нее прозвучал вполне как у почти взрослой девушки, да и воля была тоже совсем не ребячья. И руки достаточно сильные, помнил же Турецкий, как рывком раскинул их в стороны, не давая замкнуться контактам на поясе. Помнил, да что теперь толку…

Володя Яковлев, «раскопавший» уже две психиатрические клиники, откуда этот урод брал свои будущие жертвы, утверждает, со слов, разумеется, главных врачей, что методы «народной медицины», которые практиковал у них этот «целитель», поражали бы своими результатами, кабы не одно «но». Некоторые юные пациентки со сломанной психикой, употребляющие наркотики, в основном интернатские, не имеющие родителей, с которыми наиболее охотно он работал, позже, по мере выздоровления, исчезали вместе с ним. Объяснить их побег было невозможно. То есть нет, теперь-то все понятно.

Этот тип, то есть человек с документами Груше-ва и наверняка с десятком других фамилий, и не Георгий Георгиевич, и даже не Юрий Николаевич, а кто-то еще — черт ногу сломит от этих подлинных документов! — тщательно подбирал себе будущие жертвы, потенциальных исполнительниц его преступной воли. Полностью подчинял их себе, а затем распоряжался их жизнями без всякого сожаления. И самое страшное то, что они охотно и даже убежденно подчинялись ему. Психиатры говорят, что такое вполне возможно. Иначе откуда бы брались зомби?

Вот и последняя девочка, Аня Русакова… пожалуй, уже девушка — ей скоро шестнадцать исполнится, — русоголовая, симпатичная мордашка, спортивная, крепенькая фигурка… Наркоманка, но уже почти излечилась, когда исчезла вместе с «доктором». И где она теперь? Определенно в руках «доктора», который готовит ее к очередной акции. Видел ее Филя в парке, когда та орала на бедную Настю, «посмевшую» заговорить с посторонним. Но — увы, была и — нет! Исчезла вместе с Грушевым или как там его кличут на самом деле… Но как же Агеев-то промазал?! Как не проследил до конца?! Верно говорят, что и на старуху бывает проруха…

Ребятки сейчас, конечно, стараются, вовсю землю роют, но когда усиленные старания приносят мизерные результаты, да еще и по капле, хочется плюнуть, подняться из осточертевшей койки и заняться поиском самому. Всегда кажется, что именно у тебя получится лучше, чем у твоих коллег…

Зря, конечно, ребятки «темнили», с одной-то стороны понятно: они считали виноватыми в трагедии в первую очередь Меркулова с Генпрокуратурой и МВД, не поверивших в возможность теракта и упустивших время. Слава богу, Кротов сумел убедить коллег, что их оскорбленные амбиции не помогают, а мешают делу. Да к тому же зевок с мастерской — это, разумеется, серьезнейший прокол.

Впрочем, с терактом, конечно, разберутся, а за одного битого, правильно народ говорит, двух небитых дают.

Серьезно, по причине контузии Турецкого, зависло дело о рейдерстве. А в программе действий Александра Борисовича главным все-таки оставалось оно. Это просто акт терроризма спутал карты. И тут тоже, несмотря на какие-то ускользающие объяснения Кости, что-то явно шло не так.

Стараясь по возможности сохранить хотя бы видимость спокойствия, Александр Борисович, тем не менее, после разговора с Костей разволновался. Ясно почему. Сейчас бы не лежать, а подняться да помочь Володьке Поремскому, на которого теперь еще и террориста «повесили»!.. Колокатов этот, конечно, никакой Косте не помощник. Ничего путного не слышал о нем Александр Борисович и не понимал, зачем он Меркулову понадобился? Что он вообще может? Да, какие-то странные поступки совершает Костя в последнее время… Неужели старость? Вот она какая бывает…

И еще — ну надо же! — это напоминание о Сокольниках… Александр Борисович снова стал заводиться, хотя ему горячо это не рекомендовали. Фокус им, блин, видите ли!.. Да, фокус, ядрена вошь! Но настоящий мастер постоянно совершенствует свое ремесло, иначе традиционного фокуса-покуса просто уже не существовало бы. Нет, сам фокусник продолжал бы работать на арене, восхищая все новые поколения маленьких зрителей. Но — увы! — не опытных, искушенных посетителей цирка, помнящих богов арены. Сейчас ведь время раскрытия тайн — без понимания того, хорошо это или плохо. И чем меньше их остается — и в жизни, и в душе, — тем циничнее становится взгляд досужего зрителя. И тем быстрее девальвируется стоимость самой жизни, не говоря уже о душе. Такой вот напрашивается вывод…

А сам фокус? Турецкий и не собирался его повторять — дважды в одну реку не входят. Философская истина: ничего не поделаешь, вода уже другая. И если у господ Арбузова и Гребенкина, спешно перекраивающих оборонное предприятие под… чуть не выразился — «публичный дом», имеется твердая уверенность в своей правоте, то им можно ответить давно известной фразой Карла Маркса, которая начинается словесной игрой, хотя и содержит абсолютно здравую мысль: «Ваша правота по сравнению с моей правотой столь бесправна, что я вправе…» ну и так далее. Вы полагаете, господа, что вы вправе? А мы считаем, что правы мы, — вот и разберемся… Оно, конечно, бескровные победы случаются нечасто, но если вы уверяете, что ведете цивилизованный бизнес, а не грязный, бандитский захват, то уместно напомнить: трупы на дороге не украшают законопослушного бизнесмена. И вам придется ответить за это. Придется, господа, иначе вы окончательно охамеете…

Эх, с такими бы мыслями, да в суде! Но, увы, до него еще далеко. А вот угроза — она близко. И что бы Костя ни говорил, какую бы независимую и наплевательскую позу ни принимала Ирка, Александр Борисович с удовлетворением выслушал решение Меркулова о том, что за Ириной пока поездят ребятки из «Глории». И старине Питу Реддвею в Германию Костя тоже звонок по поводу Нинки сделает. И сюда, в госпиталь, сменную охрану приставит. Хотя последнего вполне можно было и не делать. Мирно и бездеятельно лежащий в койке Турецкий, естественно, никакой опасности для тех живоглотов не представляет. А вот когда поднимется?… Но до той поры еще немало воды утечет. Впрочем, табельный пистолет, оставшийся на службе, в сейфе, совсем не помешал бы.

Правда, Костя взглянул с изумлением, очевидно, прикидывая какие-то последствия исполнения этого желания Сани, но кивнул с готовностью. Все же волю человека, совершившего подвиг, уважать надо. Даже если она и отдает некоторым идиотизмом. Но этот расклад Александру Борисовичу был понятен: иногда на Меркулова, всю свою сознательную жизнь боровшегося за торжество Истины и Закона, несмотря на то что ему в разные периоды трудовой деятельности приходилось-таки утирать кровавые сопли с физиономии — и в прямом, и в переносном смысле, — накатывала странная уверенность в абсолютной личной правоте. По различным вопросам.

Ну, скажем, к примеру, того или иного события не может быть по той простой причине, что не может быть никогда. Очень убедительно! Кстати, давно сформулировано. И до него. Притчей стало. Пора бы и пересмотреть свой взгляд на очевидную глупость. Раньше говорили, что такой человек — не от мира сего. Потом стали придумывать оговорки, оправдания: мол, сам-то понимает, но эпатирует нарочно, и уж во всяком случае, свои калоши, входя в трамвай, на остановке не оставит. Ну а сегодня, когда всем все «до лампочки», сам факт такого подхода к «суровой действительности» можно объяснить, как бы это ни было неприятно, обыкновенной человеческой старостью. Усталостью ума и веры… Ладно, мол, Костя, изрекай, только говори потише, а то смеяться будут.

Ну, конечно, Костя обиделся, будто Саня самым хамским образом потряс основы его мироощущения, да и вообще — мироздания. Но от своих обещаний не отказался. Уже — победа.

А вот по поводу «серьезного предупреждения» Меркулов выразился однозначно: следствие продолжается. Недавно выступал президент, произнес целую речь по поводу необходимости кардинального усиления борьбы с коррупцией. Нет, продолжать мочить в сортире не надо, но… это… активизировать! Вновь назначенный генеральный прокурор, который присутствовал на заседании правительства, назвал в качестве примера дело о рейдерстве, к которому в настоящее время приковано самое пристальное внимание Генеральной прокуратуры, на что последовал благосклонный кивок «первого лица». Так что, можно считать, высокое одобрение получено. Дело осталось за малым — довести его до суда.

Известие радовало. Не в ироническом ключе, а по-настоящему. Ведь телевизор не только обыватель смотрит, но и господин Гринштейн вместе с Арбузовым и Гребенкиным — тоже, надо понимать. И это означает, что их стремительные действия без законной оценки никак теперь не останутся. Пусть готовятся. Что там сказал городничий у Гоголя? «Да благословит вас Бог, а я не виноват!»

Собираясь уже уходить, Меркулов, естественно, не мог не обратить внимание на кресло-коляску, стоявшую в углу палаты. Скорее для приличия, чем всерьез, спросил, мол, не рановато ли? Уж кому, как не ему, и знать, что вопрос о том, сможет ли Турецкий ходить вообще, а не в ближайшее время, не раз поднимался в разговорах с лечащим врачом. И всякий раз ответ был весьма неопределенным и не обнадеживающим. Нет, Костя не хотел, конечно, расстраивать Саню напоминанием о том, что вся эта его подготовка ничего общего не имеет с пробуждением здорового и счастливого человека, когда тот, проснувшись, но еще не собираясь отбрасывать в сторону одеяло, окунается в некие мечты, которым — он и сам прекрасно знает! — не суждено сбыться. Но почему ж хоть не помечтать немного, а? Кому от этого вред?… Тем более что и народ правильно подметил: хотеть — не вредно, вредно не хотеть! Но здесь-то — совсем другой случай, тут — «хоти — не хоти», все без толку.

А Турецкий, в свою очередь, не стал также «расстраивать» Костю, что коляска эта была последним дружеским напутствием Славки. Уезжая из Москвы навсегда, как тот заявил с горькой убежденностью, Грязнов все-таки надеялся, что судьба отнесется хотя бы к Сане благосклонно. И коляску — последний подарок от него — доставил курьер на следующий день, когда Славкин поезд был уже далеко, в Заволжских степях…

И Александр Борисович подумал тогда, а подумав, твердо решил, что все дальнейшее зависит только и исключительно от него самого. Раз Господь дал еще один, теперь уже, возможно, последний шанс, значит, он знал, что делает. Так как же можно подвести Создателя?! Это же действительно черт знает что! И Турецкий попросил нянечек найти местного специалиста, который смог бы собрать коляску и поставить ее рядом с кроватью. Да, ноги мало что чуют, хотя вставать на них Александр Борисович уже пытался. Но руки-то! Руки же действуют! И он, никому ничего не говоря, пробовал, и не раз, с помощью заметно крепнущих рук, восстанавливающих свои былые силы и сноровку, перекидывать тело в коляску. А кататься по палате — это элементарно, это — техника. Главное, чтоб «вздыхатели» не мешали, не тормозили желание жить полноценно! Не охали и не притаскивали по каждому мелкому поводу врачей, готовых запретить больному даже дышать не по их правилам…

Вот поэтому на снисходительный кивок Кости в сторону коляски Александр Борисович сделал равнодушное лицо и неопределенно пожал плечами. Да, мол, торопятся коллеги… Не расшифровывая конкретных имен. А Меркулов подождал, понял, что для Сани этот вопрос — не важный, далеко не самый главный, и словно бы успокоился. Почему? Ах, ну да, очевидно, он уже окончательно решил для себя все, что касалось дальнейшей судьбы его лучшего, без преувеличения, ученика… и друга, конечно. Бывает такое, ничего страшного. На ошибках, говорят, надо учиться, лучше — на чужих.

Наконец Константин Дмитриевич, оставив очередной пакет с фруктами, которыми Турецкий угощал нянечек и медсестричек, строивших ему глазки, торопливо удалился, что для него было нехарактерно, но, возможно, срочные дела одолели, потому что он как-то странно посматривал на часы, будто волновался за кого-то. Александр Борисович, чуточку переждав, пока не затихли в коридоре тяжелые Костины шаги, воровато достал из-под матраса трубку сотового телефона. Он был тайно пронесен к нему Поремским через заставы врачей, но, главным образом, мимо Ирины Генриховны, героически боровшейся против любых связей мужа с «широкой общественностью». Включил, набрал код и позвонил Володе.

— Завтра ко мне со всеми материалами, — громким свистящим шепотом сказал он в трубку. Выключил телефон и спрятал обратно: под кровать к нему лазать Ирка еще, слава богу, не сообразила, а так в палате обыск учиняла, и не раз. А уж с каким подозрением на коляску посматривала — вообще слов нет! Но у Турецкого был настолько индифферентный вид, что она тут же успокаивалась.

Александр Борисович громко хмыкнул, вложив в это восклицание всю скопившуюся иронию мыслящего человека, и добавил уже себе самому:

— Хватит страдать, блин! Пора возвращаться… чтоб показать им кузькину мать…

Глава пятая

Готовься, любовь моя…

Его нашли. Старый скульптор Иван Федосеевич Трубников обосновался в маленькой деревеньке, в пяти верстах от Касимова. Следы его обнаружились, как ни покажется странным, в Касимовском краеведческом музее, где старательная сотрудница с трудолюбием пчелки собирала по всему миру любые упоминания о знатных касимовцах. Трубников, отмеченный в свое время многими премиями, званиями и боевыми наградами, естественно, оказался в их числе. И как только в горотделе милиции, куда позвонили из Москвы, вспомнили о краеведах, можно сказать, уже через два часа в хате Ивана Фе-досеевича сидел оперуполномоченный с предписанием немедленно доставить Трубникова в Генеральную прокуратуру, в Москву, где его ждали для дачи показаний по уголовному делу о терроризме в качестве свидетеля.

Оперативность — это, конечно, хорошо, никто отрицать не станет, но как было касимовцам доставлять в столицу совсем старого человека, к тому же, как говорится, обезножившего, да еще с таким напутствием? Не подумали.

Впрочем, Трубников, несмотря на весьма преклонный возраст, скудостью ума и старческой забывчивостью не отличался и понять разницу между понятиями «обвиняемый» и «свидетель» мог. И знал, что любой свидетель, ввиду чрезвычайных обстоятельств, связанных с его здоровьем, бежать по первому свистку не обязан, а может дать показания, оставаясь в собственной постели. Это он и объяснил непонимающему ретивому оперуполномоченному, который готов был уже применить личную физическую силу, то есть вынести старика из хаты на руках и посадить в машину. Но так как опер и сам толком ничего не знал, ему пришлось связаться с собственным начальством, а то стало названивать в Рязань, в областное ГУВД, где уже более важные начальники обратились в Москву, в министерство, которое, после некоторой растерянности, связало их с Генеральной прокуратурой.

Старший следователь по особо важным делам Владимир Дмитриевич Поремский, к которому переадресовал Меркулов рязанцев, выслушав сообщение о состоянии здоровья Трубникова, немедленно попросил оставить старика в покое. Ему всего и нужно-то задать три вопроса и записать его ответы, которые затем передать немедленно в Москву по факсу. И Володя продиктовал свои вопросы, удивляясь бесцеремонности местных правоохранителей.

Вопросы были такие:

1. Что известно Трубникову о покупателе его мастерской в Измайлове?

2. На каких условиях совершалась продажа помещения и как совершалась сделка?

3. Как выглядел покупатель? Желательно — подробно.

В Рязани подумали, что ради таких вопросов действительно нет веских причин тащить немощного старика в Москву, да еще, видимо, за свой счет — держи карман, чтоб Генеральная прокуратура вдруг расщедрилась!

Ответы, поступившие в Москву вечером того же дня, оказались более пространными, чем ожидал Поремский. Похоже, дед обрадовался случаю вспомнить свою молодость, когда он был полон творческих и физических сил и обладал завидной известностью.

Вот в те годы — это было в самом конце пятидесятых годов — он, уже удостоенный звания заслуженного деятеля искусств, подсобрав гонорары, решил покончить с бесконечными арендами помещений из нежилого фонда — предназначенных к сносу ветхих бараков, разоренных церковных строений — и обзавестись собственной мастерской. Место для строительства, учитывая важные ходатайства со стороны Министерства культуры РСФСР и Академии художеств, ему выделили на пустыре, оказавшемся обычной свалкой мусора, на окраине Измайловского парка, неподалеку от станции метро «Первомайская».

Как известно, в те годы во всей стране существовала острая проблема со строительными материалами. Можно было, конечно, достать «левые» материалы, но эта деятельность могла стать чреватой нежелательными последствиями. И Трубников, внимая советам опытных строителей, решил и этот вопрос…

В середине пятидесятых годов прошлого века, и особенно в начале шестидесятых, «сталинский» классицизм начал медленно, но неуклонно отступать перед хрущевским примитивизмом, воплощенным в лабутенковских пятиэтажках — гениальной задумке архитектора, которую, ввиду отсутствия в те годы, да и позже тоже, необходимой домостроительной базы, превратили в то, чем она и стала, — в «хрущобы».

Ни о каких сборных домах из готовых уже квартир, складываемых подобно детской игре в кубики, речи уже и не шло. Панели, панели! Сварка по углам, щели в руку — заделаем, замажем! А упадет в грязь, даст трещину — и выбросить не жалко. Сколько подъездных дорог выстлали этими неудавшимися стенами, не счесть. А сколько неучтенных гаражей и прочих непонятных хозяйственных построек возвели трудолюбивые руки жителей столичных окраин из этих плит, пока не появились первые «ракушки»! Зря разумные люди рассуждали о преступной бесхозяйственности, все шло в дело, все в конечном счете приносило пользу, пусть и небольшую.

Из таких вот «неликвидных» плит и состояла основа высокого, до шести метров, строения. А на стропила и «черный пол» пошли доски, из которых обычно сооружается каркас глиняной модели любого памятника и строительные леса вокруг него. Это тот же самый «неликвид», который по закону после окончания работы следовало сжигать. Уничтожать. Позже очередным вождем было заявлено, что экономика должна быть экономной. Но к этому выводу Иван Федосеевич пришел гораздо раньше: чем добротным лесоматериалом печки топить, лучше теплый пол соорудить — на бетонной же основе. Другими словами, мастерская обошлась скульптору не слишком дорого. Зато — своя!

Зачем такая большая, а главное, высокая? Так ведь широко популярный в узких художественных кругах Трубников был скульптором-монументалистом. То есть тем, кто воздвигает памятники великим людям — на площадях городов, поселков или скромных сел, кто увековечивает знаменательные события в жизни Отечества, кто расставляет печальных солдат с автоматами и скорбных матерей со склоненными в трауре знаменами на братских могилах павших воинов. Ну и так далее.

Трубников охотно и много «ваял» все вышеперечисленное. Монументальная пропаганда была его горячим и неутомимым «коньком». И солдат, и матерей, и вождей в кепках и без оных, с вытянутой призывно вперед и вверх рукою или же с мужественно вцепившимися в борт распахнутого навстречу всем ветрам пальто пальцами, в его жизни более чем хватало. И как всякий профессионально грамотный человек, он прекрасно знал, что пропаганда — она и есть пропаганда, а следовательно, не должна никогда кончаться. И покуда она имеет место находиться в основе идеологической программы партии, художник, настроенный на эту благодатную волну, без куска хлеба не останется. С маслом, с икрой — по-разному.

Заказов было много. Каждое село в Советском Союзе желало, впрочем, по большому счету, и обязано было иметь напротив сельсовета собственного Ленина, например. И для этого скульптору, к которому обращались за помощью, вовсе не требовалось всякий раз начинать новую творческую работу над статуей вождя, достаточно было сделать в уже готовых формах очередную отливку, — в зависимости от общественных запросов: в кепке, без… и так далее. Кому-то — из гипса, который потом легко покрасить серебряной или даже золотой краской. Кому-то, кто поважнее, посолиднее и гонораром располагает соответствующим, можно и из бронзы отлить. Даже заводы есть специальные, было б желание и соответствующая статья в бюджете заказчика. Ну а о таких вещах, как памятники на могилах родных и близких, и говорить нечего. Многие настоящие художественные таланты нашли свое счастливое успокоение и в этом «негромком» жанре.

Если говорить конкретно о Трубникове, то Иван Федосеевич не чурался никаких заказов, поэтому и в его скульптурной мастерской за долгие годы благодарной работы скопилось большое количество самых разнообразных образцов массового монументального искусства.

Не менее десятка Лениных в различных позах — имелся даже один сидящий на валуне и задумчиво вглядывающийся в даль, где ему виделись контуры новой страны, рабочие с молотами в руках или отбойными молотками на плечах, счастливые, полногрудые или задастые — на любой вкус — колхозницы со снопами нового урожая, молодые матери с детьми на руках… Всего не перечислить. Эта толпа похожего друг на друга, радостного народа и занимала основное помещение. Кроме того, на широких стеллажах вдоль стен были выстроены в шеренгу гипсовые модели тех, кто уже покинул бренный свет, — люди, вероятно, действительно похожие на себя. Бюсты, барельефы, отливки различных размеров капителей, цветочных орнаментов, необходимые для масштабной городской либо скромной парковой оформительской работы, включая интерьеры различных помещений.

Нельзя сказать, чтобы Трубников был полностью доволен своей заметной ролью в истории отечественного искусства. Как у всякого творческого человека, у него возникали и сомнения. Был даже момент, когда некоторые сомнения, сложившись воедино, привели едва ли не к отчаянию. Это было тяжкое время в его жизни. Повсеместно под оголтелый свист и улюлюканье, изображавшие торжество рождающейся демократии, сбрасывали с пьедесталов те статуи и бюсты, ради которых он жил и творил. Оказаться в один миг ненужным и, более того, оплеванным — это ли не истинная человеческая трагедия! Не тем идеалам служил! Это говорили ему с насмешливым укором именно те, кто сами ни черта не делали ни раньше, ни теперь, в новых условиях, зато умели ловко и доходно устраиваться и тогда, и, стало быть, сейчас…

Что оставалось в одночасье постаревшему скульптору? Только то место на родной земле, где, по словам опального поэта, «нет ни критики, ни милиции, — исключительная благодать…». Да, еще какое-то время «кормили» кладбища. Семьи уходящих из мира сего патриархов желали иметь в местах упокоения не абстрактный «поп-модерн», будь он хоть трижды модным, а запоминающееся изваяние родного и близкого им человека, ушедшего в вечность.

Были заказы, у многих на слуху оставалась еще фамилия Трубникова. И все бы славно, да силы уже не те. Горько было это осознавать, все более ощущая тяжесть прожитых лет, приведших в конечном счете к тяжкому разочарованию. Было дело, он даже позавидовал своим покойным товарищам, коллегам по художественному цеху, покинувшим Божий свет до случившейся вакханалии. Вот кому повезло! Приняли свою славу и ушли в расцвете, а память? Это ведь только с годами начинаешь понимать, насколько все эфемерно: и почет, и зависть коллег, и даже сама память. Тот, кто не сможет жить без памяти, тот вспомнит, но вряд ли таких наберется много. Так ради чего или, точнее, кого стараться? Если так и не обзавелся ни семьей, ни иными тесными узами?…

Но желание жить слишком присуще человеку. Вот и Трубников, оттягивая неизбежный финал, пробовал даже сдавать помещение в аренду, но мало кого устраивало неудобное место, к которому совершенно невозможно подвести нормальную подъездную дорогу, чтобы переоборудовать помещение под склад. К тому же это означало, что будут немедленно, прямо при нем, выброшены на свалку все труды его многолетней творческой биографии! Именно на таких условиях готовы были арендовать мастерскую «кавказские господа-коммерсанты» с Измайловского рынка с вороватыми глазами навыкате. Не пошел на сделку с совестью Трубников. И оказался прав.

Покупатель нашелся. И не кто-нибудь, а свой брат-художник, точнее, не брат, а ученик.

Когда-то, находясь в зените славы, Трубников, исключительно ради укрепления своего общественного положения, взялся за преподавание. Нет, не в Суриковском институте и даже не в «Строгановке», а в обычном художественном училище, коих по Москве было немало. Зарплата была пустяковая, зато все окупалось уважением к мастеру, ведущему свой класс. И был в том его классе чрезвычайно способный мальчишка. Он не хотел идти по следам Учителя в монументальное искусство, предпочитая ему мелкую пластику. Ну что ж, подобных примеров в истории мирового искусства было немало.

Тот же знаменитый впоследствии Сережа Орлов, который был немного постарше Трубникова, и вошедший в историю отечественного искусства вместе со своим конным памятником Юрию Долгорукому в Москве, тоже начинал с майолики, с петушков и курочек, с прелестных миниатюрных композиций. Так что ничего странного.

Этот способный мальчик, которого звали Юрой, неплохо закончив художественную школу, потом исчез из поля зрения Трубникова, мечтавшего воспитать продолжателя дел своих. И вот, когда жизнь Ивана Федосеевича в Москве подошла к роковой черте, вдруг он появился — Юрочка Грозов. Все правильно, немедленно вспомнил его Трубников, даже прослезился.

Беседа их была недолгой. Юра сказал, что слышал о трудностях своего Учителя — вот так, уважительно сказал, после чего предложил реальный выход. Он покупает у Трубникова мастерскую, все оставляет на своих местах, выплачивает вполне приличную сумму, которая поможет Учителю спокойно возвратиться в свои родные места в Мещерских лесах и жить там до скончания века. А нужна будет помощь, Юра сочтет за честь оказать ее старику.

Такова, собственно, история. О себе Юра не рассказывал, но Трубников и по той малости, что услышал, понял, что парень прошел нелегкую дорогу в жизни. А то обстоятельство, что его после всего пережитого вновь потянуло к скульптуре, говорило о многом, потому и поверил ему Иван Федосеевич и с охотой продал мастерскую, даже скинув немного в цене, чего никогда бы не сделал, случись сделка с теми, что с Кавказа.

Как выглядел Юрочка Грозов? Обыкновенно. Трубников с удовольствием нарисовал бы его портрет, если бы глаза лучше видели, а то теперь даже и сквозь «сильные» очки слабо различаются люди. Брюнет, с сединой, лицо худощавое… Цвет глаз? Сложно сказать. Но — темные. Средний рост. Видно, что сильный физически. Ему бы в прежние времена в качестве натурщика цены бы не было! Ходил по мастерской, осматривая старые работы мастера, мягкими, кошачьими движениями. Ну, и все прочее — в таком же духе.

И последняя деталь. Отбывая на Рязанщину, в деревню своих предков, где, по сведениям Трубникова, еще сохранился принадлежащий ему в качестве наследства старый дом, Иван Федосеевич, растроганный вниманием Юрочки, вручил ему ключи от своей московской двухкомнатной квартиры в районе Сокольников с доверенностью на ее продажу, заверенной у нотариуса. Адреса указывались. Юра обещал не подвести и просьбу Учителя исполнить, но пока ему не подошел ни один из найденных покупателей — то деньги предлагают небольшие, то люди кажутся ненадежными. Об этом он и сообщал в коротеньких письмах. И Трубников, искренне веря ученику, не торопил его. Да и куда теперь-то спешить? Еще оставались деньги за проданную мастерскую, а умирать он вовсе не собирался.

На вопрос оперативника из Касимова, проводившего беседу, а фактически — допрос, о том, не приводил ли кого-нибудь с собой этот Юрий в мастерскую, когда там еще оставался Трубников, старик ответил, что никого посторонних он не видел и имел дело только со своим учеником. Бывшим, разумеется. Не интересовался он также, и кому собирался продать его квартиру заботливый ученик. Да и зачем знать, если отношения с прошлым оборвались окончательно?

С тем оперативник и отбыл, попросив для порядка письма этого Юрочки Грозова, — может, удастся почерк сравнить и выявить подлинное лицо писавшего.

Немало подивившись истории, Поремский немедленно отрядил оперативников по указанным Трубниковым адресам. Но их ждало разочарование. В квартире уже около двух месяцев проживала прописанная там азербайджанская семья из пяти человек, двое взрослых и трое детей. Взрослые «держали» большой продуктовый магазин в Сокольниках, дети учились в школе. О внешности продавца квартиры смогли сказать то же самое, что указал на допросе и Трубников. Получается, что все-таки «наколол» старого скульптора «любимый ученик»!

А в нотариальной конторе сообщили, что нотариус, которая оформляла доверенность на продажу квартиры, уволилась в связи с переездом в другой район Москвы. Фамилию и прочие данные продиктовали. Только это вряд ли что даст. Но… решили поискать, поскольку, как говорится, чем черт не шутит?…

Обосновавшись, как она думала, надолго в новой квартире — это было однокомнатное, обшарпанное жилье, давно не ремонтируемое и больше похожее на трущобу, на первом этаже пятиэтажного дома, Аня, полагая, что у нее впереди еще много времени, попыталась навести хотя бы относительный порядок — пол, что ли, подмести, окна протереть от толстенного слоя пыли. Но дядя Юра, нет, теперь уже точно, любимый Юрочка, велел ей ничего не трогать. Это все временное, сказал он, не исключено, что уже к вечеру планы резко изменятся. Он ждет экстренного сообщения. И пока его, этого известия, не поступило, нужно обязательно отдохнуть. После этого он улегся навзничь на каком-то странном топчане, застланном старым, рваным одеялом, закинул руки за голову, закрыл глаза и сделал вид, что заснул.

Аня же огорченно уселась на табуретке, которая качалась под ней, и почему-то с легкой грустью стала вспоминать оставленную ими в спешке мастерскую…

Ну и что, и пусть все там было покрыто толстым слоем белой пыли, которая от взмахов крыльев залетающих в мастерскую через разбитую часть стекла в окне наверху голубей, вздымалась маленькими самумчиками, снова оседая на всем окружающем пространстве. И все равно там было уютно.

Это ведь противная Настя виновата, что пришлось срочно уехать!.. Такая жалость… Там и Юрочка был совсем другой — не такой нервный, хотя он скрывает свое волнение. Но Аня ведь уже не девочка, а женщина, и она чувствует, о чем думает любимый мужчина…

Сам не подозревая, примерно, о том же самом размышлял и Юрий Николаевич, как было записано в его паспорте. Он тоже вспоминал оставленную в спешке мастерскую. Но она никогда не казалась ему уютной. Напротив, это разномастное, но однообразное в сути своей статичное «человечество», заполнявшее практически все помещение и отображенное в материале холодного бело-серого тона, напоминало ему больше всего огромное заледенелое, заснеженное кладбище, каким оно, вероятно, может возникнуть в тревожных, мистических снах психически ненормального больного. Возникнуть и превратиться в навязчивую, уже совершенно реальную картину бреда наяву.

Для работы оно, это помещение, может, как-то и было приспособлено, но для жизни? Большой вопрос. И тем не менее оно было обжито. И им самим, и его девочками.

Затерянные между шагающими вождями и их народом, стояли у стен удобные топчаны, застланные простыми шерстяными одеялами. Поперек помещение пересекал длинный деревянный стол, на одной половине которого были свалены кучей куски дерева, толстые ветки, причудливо изогнутые корни и всякий прочий материал для поделок, коим богата дикая природа, собранные его девчонками во время их утренних пробежек. Там же, у стены, возвышался вырезанный им из толстого бревна, с чьей-то точки зрения, вероятно, чудовищно уродливый, выкрашенный черной краской, великий бог мбунду с физиономией оскаленной африканской маски. Сам же Юрий Николаевич ничего не имел против него, наоборот, даже уважал, ибо тот не раз доказывал свое покровительство преданным ему людям и наказывал за ослушание. Факт — никуда не денешься… А на другой половине стола, свободной от деревянных заготовок, лежали вырезанные им маленькие божки, поразительно похожие друг на друга, словно братья-близнецы, копии «большого папы». Те, что вешали себе на худенькие шейки его девочки. Им тоже необходима была защита бога мбунду.

Непонятно, зачем нужно было той глупой Майе заменять легкого деревянного бога на тяжелого, из черного камня, что привез с собой из Африки Юрий? Да нет, в общем-то, понятно, конечно. Майя была неравнодушна к своему, так она считала, дяде Юре. И каменный бог мбунду наверняка ей казался частицей его, доброго доктора дяди Юры. Вот и сперла, а он и не заметил. А теперь этот бог в руках у кого-то из следователей, и он должен быть обязательно возвращен к своему напарнику, к тому, который сейчас покоится на груди у Юрия.

Их два было у него — собственный, надетый ему на шею вождем племени мбунду, и другой, от которого отказался глупый Юлик, комсорг спецбатальона, с презрением сбросивший со своей шеи там, в Анголе, бога-охранителя. Он и погиб в тот же вечер. А его отброшенного бога поднял Юрий, который поверил в силу заклятья. И другие пятеро его товарищей тоже поверили. И продолжали таскать с собой каменных божков. И все живы остались… И вот теперь второго бога нет… Это плохо, бог не должен помогать чужим!

Он чуть приоткрыл глаз и увидел отрешенно замершую на табуретке Аню. Ну, с этой картина уже ясна. Сегодня!.. Да, сегодня, скорее всего, настанет ее блистательный финал… Надо только немного подождать еще. Все, по сути, ясно, но, для того чтобы не повторилась прошлая ошибка, нужен сканер. И он будет доставлен. Остается только ждать. Совсем уже немного… И подумать о девочке, чтобы она не успела расслабиться… Интересно, а сама она сейчас о чем думает, пристально глядя на него? Лицо такое сосредоточенное и… благостное, что ли? Не поймешь… Надо будет перед уходом дать ей дозу побольше, чтобы избежать случайностей. А девочка, в общем-то, ничего, неплохая. В другие времена ее вполне можно было бы подольше подержать возле себя — способная… А под кайфом — так вообще без вопросов…

Аня между тем рассеянно перебирала тонкими пальцами черненького уродца, висевшего на ее шее, и наблюдала за спящим мужчиной. И в синих, больших глазах ее — глазах еще почти ребенка, милого и симпатичного подростка, а не взрослого человека, понимающего толк в жизни, светилась совершенно поразительная нежность к лежащему мужчине. Наверное, так смотрит юная неопытная невеста на своего любимого суженого, который вот-вот проснется, одарит ее своим волшебным взглядом и… и снова начнется, чтобы уже никогда не кончаться, ее сумасшедшее счастье…

Аня Русакова, девушка полных пятнадцати лет, как было записано в ее сопроводительных документах в психиатрической больнице, где с ней работал дядя Юра и, по его же словам, полностью вылечил, обожала его совершенно по-взрослому. То есть так, как обожает своего мужа любимая жена, отдаваясь ему и позволяя делать с собой все, что угодно. В этом она была уверена, во всяком случае.

А то, что происходило между ними, открытием для Ани не было. Жизнь в интернате рано научила ее находить удовольствия там и тогда, когда ей этого хотелось. Будучи девочкой видной, хорошо сложенной и по-своему азартной, она, естественно, привлекала внимание мальчишек. От них же и пришел первый опыт, который позже, после побега из «психушки» вместе с Юрочкой, ей очень пригодился. Она не испугалась ни его взглядов, ни прикосновений. А когда у них впервые произошла любовь и она почувствовала огромную разницу между ним и ее прошлыми мальчишками, Аня стала смотреть на Юрочку другими глазами. И прежде всего в ней проснулась ревность! Она его страшно ревновала, и тому была веская причина, которая рядом с ней проживала еще до вчерашнего вечера. И звали ее Настей — эту противную сопливку, на целый год ведь моложе, а туда же — в постель к дяде Юре! Холодно ей! Холодно одной и страшно! Все врала, всех обманывала. Как хорошо, что она исчезла. Уехала, улетела — все равно… А куда, это вовсе не интересовало Аню, лишь бы долой с глаз, подальше от дяди Юры…

Вообще-то Аня звала его так только при посторонних — Настя ведь тоже была для нее посторонней! — чтобы нечаянно не забыться на улице. А где-нибудь далеко за городом, в лесу, у речки или в заброшенном стогу, когда они изредка вдвоем выбирались туда, где их не могли бы узнать, там строгий дядя Юра сразу становился любимым Юрочкой и позволял ей горячо любить его… Он сильный, ловкий, красивый — настоящий воин, на его мускулистом теле боевые шрамы, которые приятно ласкать пальцами. И сам он, лаская в свою очередь ее, отчего у Ани дух захватывало, рассказывал ей, что все ее муки и страдания в этой, уже почти прошлой жизни скоро закончатся, и она снова встретится с мамой и папой, которые ее давно ждут. И это было правдой. Она же сама по ночам, когда любимый Юрочка помогал ей, зажигая томительно душистые, дымные палочки, видела их лица, их добрые улыбки, слышала их слова, что они ждут и надеются на скорую встречу с ней. И Юрочка обещал ей эту встречу. Он ведь всегда выполнял все свои обещания. Сказала Аня, например, что не нравится ей Настя, которая вопреки запрету дяди Юры разговаривала с посторонним мужчиной, и та исчезла вчера из Аниной жизни. И много, много других примеров…

Но думать об этом девушка сейчас совсем не хотела, она чувствовала, что ее время приближается. И Юрочка сегодня ночью был с ней особенно ласков и утром сказал, что ей надо очень хорошо отдохнуть и набраться сил, потому что ее уход к маме с папой будет не очень легким, но он сильно надеется на нее. И, главное, верит. У нее достаточно сил и умения сделать именно то, что надо. Это нетрудно, но просто могут найтись люди, которые захотят ей помешать, а этого допустить нельзя, потому что встреча тогда не состоится. И придется им начинать все с самого начала: с больницы, с болезненных уколов, с жесткой койки и злых санитаров с противными няньками. То есть пройти весь долгий путь снова…

Нет, за себя Аня не боялась, вот посторонние люди были ей отвратительны после всего того, что Юрочка рассказал ей о них. Но он обещал все время присутствовать рядом с ней и помочь, если будет острая необходимость. Наверное, будет, признавалась Аня, потому что она уже привыкла к Юрочкиному присутствию в своей жизни.

Она заметила, что он шевельнулся, и сразу, без раздумья, пересела к нему на жесткий топчан.

— Что, моя сладкая? — прошептал он ласково, глядя на нее из-под прикрытых век.

— Ты сейчас спал и был такой красивый и… — Аня задумалась и вспомнила: — И одинокий… Как я, да?

— Ты не одинока, девочка моя, у тебя есть я. И папа с мамой, которые ждут не дождутся… А вот у меня никого нет… кроме тебя…

— Ты поэтому был такой печальный, когда спал?

— Разве? Возможно… Я думал о тебе.

— Но зачем обо мне грустить? Все же у нас будет хорошо-хорошо, да? Ты обещал! А еще ты вчера сказал, что сегодня будет полностью наш день?

— Обязательно, моя замечательная… Тебе ночью было хорошо со мной?

— Очень! — Аня зажмурилась.

— И ты еще хочешь? — улыбнулся он, пристально глядя девушке в глаза.

— Я всегда хочу, когда ты со мной. А можно? Это нам не помешает?

— Не помешает, если ты сейчас выпьешь соку. А потом мы с тобой как бы простимся, да? Ты хочешь?

— Конечно, хочу! Но только сок, он противный! — Аня сморщила носик. — Приторный такой… слишком сладкий… Но я выпью, — заторопилась она, чтобы Юрочка не заподозрил, будто она отказывается всерьез.

— Так, может быть, тогда мы не будем? — Он испытующе посмотрел на девушку.

— Что ты?! — будто испугалась она. — Я всегда жду этого… Особенно после твоего сока! Так хочется! Мы ведь сегодня в последний раз с тобой вдвоем? Только ты и я…

— Только до следующей нашей встречи — там. — Он кивнул на потолок.

Она посмотрела вверх и кивнула:

— Давай свой сок…

— А говоришь — невкусный! — укоризненно усмехнулся он.

— Я нарочно…

Нет, она не возражала против Юрочкиного сока, наоборот, он всегда придавал ей новые силы и желание. Но просто ей захотелось сейчас немножко покапризничать, чтобы он немедленно стал ее уговаривать, целовать, прижимать к себе, раздевать и… — Это томительное ожидание острого наслаждения было уже так знакомо ей и так желанно, что она не могла противостоять ему, хотя каждое начало было для нее все-таки болезненным: Юрочка словно забывался, резко и грубо раскидывая в стороны ее руки и ноги. Но он всегда чувствовал потом, что ей было немножко больно, и своими жаркими поцелуями выпрашивал у нее прощение. И она с восторгом прощала его, доказывая свою взрослость и всякое отсутствие ложной стыдливости… Она ведь женщина! Он сам сказал ей это в откровенную минуту.

Вспышка взаимной страсти длилась недолго. Аня хотела бы еще и еще, но Юрочка остановился первым и осторожно освободился от нее, сказав, чтобы она сходила под душ, который здесь работал, а затем начала одеваться. Потому что теперь уже скоро, совсем скоро…

— О чем ты думаешь? — спросил он, заметив ее задумчивый взгляд, устремленный на него.

— А если б я была твоей женой? — вдруг сказала она.

— Нам бы этого никогда не позволили эти отвратительные люди в этом страшном мире.

— Я знаю, — с непонятной интонацией в голосе подтвердила Аня.

— Ты не боишься? — осторожно спросил он.

— Нет… Знаешь, даже если мне вдруг и станет страшно, я подумаю о тебе, и ты заставишь меня забыть о страхе, да?

— Конечно! — горячо подтвердил он. — Я все время буду с тобой рядом… Говорить с тобой, подсказывать, что делать, помогать советом, я буду все время видеть тебя, ты веришь мне?

— Конечно, верю, — убежденно ответила она.

— Тогда готовься, любовь моя…

И тут зазвонил Юрочкин телефон, он немедленно схватил трубку, кивком показав Ане на дверь в санузел. И Аня вскочила и, обнаженная, как была только что в его объятьях, побежала туда. А он со странным выражением на лице — то ли легкого сожаления, то ли снисходительности — посмотрел ей вслед и, когда она закрыла за собой дверь, включил связь.

Выслушав краткое сообщение, уточнил:

— Там же.

Потом снова стал молча слушать, при этом лицо его становилось все жестче, будто сведения, которые он получал от своего абонента, представляли собой явную опасность для него. Наконец он не выдержал и, злобно прищурившись в пространство, хрипло произнес, стараясь не повышать голоса:

— А какого черта вы поручаете идиотам?! Я ведь в такой ситуации вполне могу послать вас… знаете куда?… Ах, догадываетесь?… Нет, от своего решения я не отказываюсь! И требую, чтобы вы сделали немедленно все, что я вам поручил… Да, и в точном соответствии с моим планом. Иначе о вашем проколе я сам сообщу господину Алиеву. И Ренат, я просто это знаю, церемониться не станет, я его видел в деле, имейте это в виду. Следовательно, свои просчеты оставляйте за собой, но все до единого мои указания должны быть выполнены неукоснительно. И сегодня! Сейчас! Больше к этому не возвращаемся. Я и контролировать вас не собираюсь. Операция проводится в назначенное время, и у меня времени на вас уже нет. И последнее. Вы забыли, что я вам еще приказал?! Да, именно за этими лицами! Я должен быть постоянно в курсе всех их перемещений! Я должен знать, где они, вместе или порознь в настоящий момент находятся! — уже закричал он. — Остальное вас не касается! И не смейте в их отношении предпринимать никаких самостоятельных действий! Все! Быть на связи! Пока я не прикажу отключиться!

Резко закончив разговор, он отключил телефон, поднялся и стал натягивать брюки. Посмотрел на дверь туалета, где лилась вода, и угрюмо добавил:

— Нет, работать с идиотами всегда выходит себе дороже… Подарки какие-то придумали! Это ж… — Он снова посмотрел на дверь в совмещенный санузел и… промолчал. При девочках он не позволял себе ругаться матом, только ласка, только нежность, но… сосредоточенная в крепких, железных руках.

Дверь ванной открылась, и оттуда выглянула встревоженная, мокрая Аня.

— Зачем ты так громко кричишь? Не пугай меня, пожалуйста…

Он помолчал, раздувая в бешенстве ноздри и напряженно дыша, и наконец мягко ответил:

— Это к тебе не имеет отношения, дорогая моя. Заканчивай, а я съезжу кое-что проверю. А за тобой я скоро заеду, хорошо? — Он улыбнулся.

— Я люблю тебя, — засмеялась Аня и исчезла в ванной.

Глава шестая

Подарок от «друзей»

Старина Макс, вечный труженик в агентстве «Глория», предпочитавший любым, даже самым замысловатым операциям своих коллег-сыщиков темное помещение, заставленное в удобном ему порядке компьютерами последнего поколения, большую кружку черного кофе перед глазами и открытый пакет картофельных чипсов, обожал решать технические задачки. Ну, такие, например, как влезть незамеченным в файлы, условно говоря, Министерства иностранных, или внутренних, дел, хорошо покопаться там и выбраться наружу, стерев за собой следы своего пребывания.

Сотрудники агентства знали эту его страсть и безбожно пользовались ею в своих оперативных нуждах, оплачивая конкретный интерес пачкой кофе либо пакетом хрустящего картофеля с беконом.

Как и все остальные его товарищи, Макс глубоко переживал общее несчастье, и потому любую информацию, связанную с возможностью раскрытия этого преступления, добывал без всяких напоминаний и принуждения. К ряду таких заданий он отнес и просьбу Севы Голованова покопаться в сотовом телефоне, отобранном у чеченца Датиева. Как всякому профи высокого класса, труда это ему не составило, и скоро Сева получил распечатку номеров телефонов, на которые выходил потенциальный террорист. Слева на принтерной страничке шли столбиком телефонные номера, а справа — фамилии тех, кому они принадлежали. Выводы оставались за Севой. Как сумел с такой скоростью разобраться в обилии абонентов пойманного Датиева старина Макс, было для всех загадкой, не исключая и Всеволода Михайловича Голованова, исполняющего обязанности директора частного охранного предприятия.

Оставалась самая малость: узнать, кто стоит за перечисленными фамилиями. И в данном вопросе, хотели того сыщики или нет, возникла экстренная необходимость попасть в картотеку МУРа, где названные люди уже вполне могли фигурировать. Ну, не взламывать же защиту постоянных своих коллег! Нет, Макс и это смог бы сделать, но зачем? Есть и другие пути… И соблюдение законности тут тем более важно, ибо понимали все, и Макс в первую очередь: расследование сегодняшним днем не ограничивалось. А в активе у «Глории» есть Володька Яковлев, фактически свой человек, опер из Первого департамента МВД. Но гораздо важнее то обстоятельство, что его папа является начальником вышеозначенной «конторы», то есть Московского уголовного розыска. Значит, Володьке и карты в руки! Оставалось только срочно найти его.

Было известно, что он «бегал» по двум уголовным делам — по рейдерству, в котором осуществлял оперативную разработку и документирование «под рукой» Александра Борисовича, а теперь — Владимира Поремского, и, естественно, по акту терроризма в детском доме. Другими словами, личные интересы его и «Глории» в данном вопросе пересекались.

Голованов явился к Максу с новой просьбой, и бородатый, нечесаный «бродяга-хакер», не выказывая никакого недовольства, включил одному ему ведомую систему поиска и слежения, после чего передал Севе телефонную трубку, в которой уже слышался тревожный вопрос Володи:

— Привет, парни, что случилось?

— Чего это у тебя такой голос? — удивился Сева.

— Как — чего? Да я от каждого телефонного звонка теперь жду какой-нибудь очередной подлянки. Скажешь, не так? Ну, чего произошло?

Голованов с телеграфной краткостью проинформировал о захвате подозрительного типа, висевшего на «хвосте» у Ирины Турецкой, после чего изложил суть просьбы — проверить по картотеке хотя бы тех, кого удастся проверить.

— Сделаем, — кратко резюмировал Володя. — Через пять минут свяжитесь.

Нетерпеливый при всей его дремучей внешности и олимпийском спокойствии Макс связался не через пять, а через три минуты. И Володя сообщил, что его отец ждет у себя факс из «Глории». А в 107-е отделение милиции, в район Хамовников уже выехали из МУРа оперативники, чтобы забрать Датиева, который, по словам Яковлева-старшего, являлся далеко не рядовой птицей в чеченской этнической организованной преступной группировке. Оперативно сработано, нет слов. Но каков будет результат — это еще вопрос…

Сведения по поводу перечисленных абонентов могли поступить в «Глорию» только во второй половине дня, вместе с расшифровками самих переговоров, которые, по требованию начальника МУРа, должен был представить оператор сотовой связи. Голованов решил переждать время, но приказал Щербаку максимально усилить наблюдение за объектом. Интуиция опытного разведчика подсказывала Всеволоду, что спешное бегство террориста вместе с последней — если она у него действительно последняя! — девочкой наверняка заставит того резко активизировать свои действия. Он ведь даже взрывчатку оставил в старой мастерской, и не за ненадобностью, а потому, вероятно, что без нее было легче бежать. А теперь еще и предупреждение Турецкому и одновременно — слежка за его женой. Такая активность явно не к добру, что-то затевается, причем очень опасное. Хотя, с другой стороны, вполне возможно, что одно не связано с другим и угроза Александру Борисовичу, соответственно, и его супруге не имеет отношения к террористу, как таковому. Но уж подозрительно складно все у них получается… Расшифровки, нужны расшифровки! Там — главная информация.

И Сева стал снова звонить Владимиру Михайловичу Яковлеву, чтобы убедить его поторопить оператора, а то как-то на душе тревожно.

Владимир Михайлович, прекрасно понимавший, о чем идет речь, пообещал проявить максимум настойчивости. И, кстати, проявил…

Николай Щербак, изнывая от нетерпения и тихой ненависти ко всему подрастающему поколению юных любителей экзотической фауны, не подходя, однако, близко к объектам слежения, наблюдал, как непоседливый десятилетний оболтус Вася Плетнев развлекался возле клеток с тиграми и вольеров со слонами. А Ирина Генриховна с матерински блаженным выражением на лице следила, чтобы шибко активный сопляк не закинул в клетку очередную свою порцию мороженого, и, судя по глупой улыбке, раздвинувшей ее губы, даже не задумывалась ни о какой опасности для себя. И это после всех предупреждений.

И пока вся эта абсолютная бессмыслица тянулась без конца, в «Глорию» пришло первое известие. И оно сразу подсказало Голованову, что он, к великому своему сожалению, в очередной раз не ошибся. Не подвела интуиция.

Датиев разговаривал с человеком по фамилии Санакеев — ему, во всяком случае, принадлежал телефонный номер, — называя его Мурадом, что соответствовало распечатке, а тот почему-то звал своего собеседника не Амиром, как было написано в удостоверении, и не Султаном, как утверждал сам Датиев, а Ахмедом. Но даже и не это было важно. Как ни камуфлировали собеседники свой разговор, общий смысл понять можно было.

Говорили они почему-то на плохом, сильно акцентированном русском, может, Мурад не был чеченцем и не знал языка Датиева? Тогда кто он, осетин? Или аварец какой-нибудь? Там же, в одном только Дагестане, говорят, сорок разных народов проживают, и у каждого якобы свой язык! Не мог об этом сказать с уверенностью Сева, ибо во время своего пребывания на Северном Кавказе меньше всего интересовался языковыми проблемами.

А насторожило Севу вот что. Кем был Мурад, пока непонятно, но явно не обычным отморозком из исполнителей. Скорее, одним из тех, кто командует этими исполнителями. И раздраженный Датиев ему именно докладывал. Суть же доклада сводилась к следующему, как понял Голованов, исходя из той информации, которой уже владел.

«Он» — так, без упоминания имени, фамилии или клички, распространенной в уголовном мире, называл человека, о котором шла речь, Датиев, — чрезвычайно зол оттого, что его подставили. Ничего не делала охрана, не предупредила, что в парке появились менты, из-за чего ему пришлось уходить в спешке, едва не провалив задание. Также ничего не сделано заранее, как было договорено, для организации новой акции, которая должна произойти сегодня. Сегодня! Вот оно — самое главное! Если это не оговорка Датиева, то с часу на час, а то и с минуты на минуту нужно ожидать очередного теракта!

И генерал Яковлев так спокойно сообщил о том, что часть расшифровок уже отослана сыщикам в «Глорию»? Он что, не понял, о чем идет речь?!

Голованов кинулся к телефону. У генерала было занято. Сева стал читать дальше, чувствуя, что у него уже начинает шуметь в голове от волнения. Почему все так спокойны?! Ах, вон на что понадеялись…

Мурад, которому Датиев передал приказ Грозова, теперь это уже ясно, о немедленной подготовке к очередному теракту, заявил в ответ, что на это уйдет не менее двух-трех дней. Разговор на эту тему уже был, и повторять одно и то же у него, Мурада, желания нет. Не нравится «тому», пусть поступает сам, как хочет. Слишком жесткие условия диктует этот приятель и сослуживец в прошлом, как он утверждает, Рената Алиева, что, кстати, тоже еще нуждается в проверке. Алиев — это Алиев, и он далеко отсюда, очень далеко, но зато известно, что теперь многие примазываются к великим делам во имя Аллаха милостивого, милосердного, которые к тому же сулят большие деньги. Не надо забывать и что первая акция фактически оказалась «им» провалена, смерть случайного мента и ранение другого — это совсем несерьезно для тех, кто берется за громкие операции. Датиев возразил, что «он» приказал, а не попросил, — есть разница. Но на это возразил теперь Мурад, заявив, что не располагает людьми, которые смогли бы организовать подготовку именно сегодня. И снова нашлось возражение: «он» заявил, что организует лично, раз «братья», как они называют себя, ничего не могут, но тогда и разговор пойдет совершенно другой. Однако и такое серьезное предупреждение не устрашило Мурада: раз «тот» уверен, что у «него» получится, пусть сам и делает. «А у нас с тобой, — Мурад имел в виду себя и Ахмеда, — имеются дела поважнее, и именно это надо сделать в первую очередь»… И далее он велел Ахмеду перезвонить через пятнадцать — двадцать минут, когда поступит известие о том, что решено с подарками. Ахмед уточняющего вопроса не задал, значит, знал, о чем речь.

«Похоже на то, что команда взбунтовалась. И потом, они-то знают, о чем речь, а мы — что?» — размышлял Сева. Упоминание о каких-то подарках могло означать что угодно, вплоть до организации того же взрыва, теракта.

И опять же, возвращаясь к подаркам… В тот день, когда погиб Денис и едва не лишился жизни Турецкий, они сами везли в детский дом коробки с подарками. А не может ли так случиться, что на этот раз террористы решили воспользоваться таким же простым способом? Например, прислать детям обычные подарки, якобы от спонсоров, а на самом деле начиненные взрывчаткой? И почему нет? И кто за этим должен следить?! На что милиция?! МУР зачем?! Неужели Яковлев не обратил на этот факт внимания?…

Но тут получается нестыковка. Мурад требует, чтобы Ахмед продолжал свое дело. А чем тот занимался? Следил за передвижениями Турецкой. Отсюда вопрос первый: зачем террористу нужна Ирина? Следующий вопрос: разве предложение, больше похожее на требование, поступило Турецкому от террориста? Нет, от адвоката Гринштейна, защищающего господ, как их там? — неважно, Гребенкина и Арбузова. Вот на кого «наехал» Александр Борисович, ему и угрожают, а воздействие на Ирину — своего рода шантаж, акт устрашения, который на нее, как показывает ситуация, совершенно не действует. И очень зря, между прочим.

Но что ни говори, а террором в этом деле с олигархами, черт бы их побрал, не пахнет. Другой разговор, что и Мурад, и Ахмед, как получается, одновременно могут быть связаны и с олигархами, и с тем террористом, за которым идет охота «Глории». Это ведь он жил в Измайлове, откуда бежал с одной девочкой, убив вторую. И теперь он, чуя погоню на «хвосте», решил совершить теракт как можно скорее, прямо сегодня. Возможен ли такой вариант?

Судя по первой акции, ему необходимо иметь в качестве жертв большое количество народу, и желательно детей. Ведь в роли шахидки выступает обычная русская девочка, ну, пусть девушка, полностью ее зовут, как выяснили ребятки, Анной Ефимовной Русаковой. Сирота, пятнадцати с небольшим лет, родители погибли, сама — интернатская, и если она не акселератка, легко сойдет за девочку, разница невелика. Вот такую аудиторию, куда она сможет легко проникнуть, и будет срочно искать террорист Юрий Грозов. Или уже нашел, но ему требуется дополнительная подготовка. Какая?… А это уже вопрос чисто профессиональный.

После первого теракта были, как сказано в заявлениях и московского правительства, и отделов образования, и милиции, ужесточены меры по охране массовых, особенно детских, мероприятий. Где-то сделано наверняка всерьез, где-то, как всегда, обошлись обещаниями. Но милиция в любом случае начеку. И просто так посторонний на такое мероприятие, тем более в закрытое помещение, не пройдет. И осмотрят и, при нужде, обыщут. Значит, пронести с собой, точнее, на себе пояс с взрывчаткой не удастся. И для чего тогда нужна срочная подготовка, которую требовал провести «он», скажем, подразумевается Грозов? Это значит, что пояс шахидки должен быть доставлен по месту проведения террористического акта заранее. Не за день, а за какие-то часы.

И вот тогда она пройдет все кордоны чистенькой, а затем где-то, где спрятана взрывчатка, быстро переоденется и выйдет уже готовой к смерти. Нет, о смерти он девочкам наверняка не говорит, он им, наоборот, обещает бессмертие. Накачивая при этом какими-то редкими наркотиками и используя собственную гипнотическую силу. И если он требует все завершить сегодня, то наверняка знает, где состоится такое очередное «культурное сборище».

Но Москва огромна!.. Что же делать?

Ну ладно, генерал Яковлев, естественно, доложит об этом факте Меркулову и, что обязательно, министру внутренних дел. И это обстоятельство теперь не останется обычным слухом, по причине которого уже произошла одна трагедия. Поверят, наконец, в серьезность ситуации, не станут переспрашивать, уточнять и мешкать. Хотя… кто знает…

Но можно почти с уверенностью сказать, что слежка за Ириной Генриховной и теракт в какой-нибудь школе — вещи абсолютно разные. Теперь еще раз вопрос с подарками. Это что? Ахмед знает. Отсюда вывод: Яковлев либо его парни должны вышибить из чеченца эти знания. И срочно! Не стесняясь в средствах. Они должны его предупредить, что с ним сделают, если он знал и не предотвратил. Рискнут ли, вот в чем проблема. Сам Сева и не задумался бы: и в Афгане, и в Чечне подобные вопросы решались быстро и бескомпромиссно, и враги это прекрасно понимали. Потому и обещали миллионные награды за головы «русских волков».

Размышляя и так, и этак, Голованов в конце концов пришел к выводу, что речь о «подарке» зашла, скорее всего, в связи со слежением за женой Турецкого. А какой может быть подарок от бандитов, помогающих бизнесменам-преступникам, осуществляющим захват чужого имущества? Только в смысле основательно припугнуть. Если вообще не убрать с дороги.

И опять возникает возражение: убрать Ирину — это вовсе не означает прекратить расследование. Напротив, если что-то с ней, не дай бог, случится, Турецкий сделает все, чтобы достать их. И уничтожить. И очень многие ему в этом деле окажут помощь. Те не могут об этом не догадываться, какими бы всесильными они себя ни считали. Им уже точно тогда ничего не поможет, надо знать характер Александра Борисовича. И Гринштейн, как бывалый адвокат — ничтожество или слабака в своем деле все эти Арбузовы не наймут, — об этом тоже прекрасно осведомлен… А если нет, или не очень, можно подключить Юру Гордеева, чтобы объяснил им тот. Но это снова — крайности. Тогда зачем же за Ириной «бегал» этот Амир-Ахмед?

И вдруг Севу осенило: а может, не за ней, а за мальцом?… Но кому он нужен?

А вот этот неожиданный вопрос следует обдумать…

Пока же надо снова срочно связываться с Яковлевым-старшим. Вдруг он не обратил внимания на требование Грозова все завершить именно сегодня?…

И еще Сева попросил изнывающего от возмущения по поводу своей нелепой «охраны» Щербака обратить особое внимание на то, что его объектам могут быть неожиданно сделаны какие-то подарки. Реагировать немедленно! И Голованову показалось, что дополнительное задание как-то успокоило Николая: наверняка подумал, что у него наконец хоть какое-то дело появилось, а не одна тоска зеленая…

Но в любом случае без внимания, как просил насчет адвоката Константин Дмитриевич Меркулов, оставлять этот вопрос не следовало. И никто лучше Юрия Петровича Гордеева стать посредником в этой миссии не смог бы.

Владимир Михайлович Яковлев, выслушав Голованова, успокоил его, сказав, что уже дал срочное задание по всем московским окружным и территориальным отделам уголовного розыска, подключив службу участковых уполномоченных, немедленно проверить, где на подопечной им территории должны сегодня и в ближайшие два-три дня состояться массовые детские или школьные мероприятия, доложить и принять неукоснительные меры по ужесточению охраны. Ну, слава богу, хоть тут сработано оперативно… Впрочем, о последнем говорить еще рано.

Сам Сева, созвонившись затем с Гордеевым, тут же отправился к нему в десятую юридическую консультацию, на Таганку.

Юрий Петрович в общих чертах был, разумеется, в курсе истории с захватом НИИ «Прибор». И Гринштейна он тоже знал не понаслышке. Потому и небольшую встречную акцию устрашения воспринял скорее с юмором, чем всерьез. Надо маленько прижать старого му…ка — значит, прижмем, какой разговор?

Гордеев в одну минуту созвонился с Борисом Аркадьевичем, сказал тому «по секрету» и исключительно из товарищеских побуждений, что дело у него к Гринштейну насколько срочное, настолько и обоюдоострое, и быстро договорился встретиться в кафе на Остоженке, известном им обоим.

— Поехали, я вас познакомлю и, со своей стороны, дам ему по поводу тебя все необходимые рекомендации. А ты дави и ничего не бойся, он трус.

— Не скажи, — возразил со знанием дела Сева, — иной трус, загнанный в угол, бывает опаснее отчаянного храбреца.

— Ну это когда терять больше нечего. А когда есть чего? И много чего?

— Обсудим по ходу, — кивнул Сева, и они помчались в Центр.

Борис Аркадьевич старался — это было видно — изо всех сил выглядеть максимально представительным и вальяжным. Относительно невысокий, но плотного телосложения, с длинными седыми волосами до плеч, крупным, соответствующим природе носом и выпуклыми глазами, он старательно, как, невольно переглянувшись, немедленно поняли Гордеев с Головановым, «косил» под широко известного в столичных общественных кругах шефа Юрия Петровича — заведующего десятой юрконсультацией, президента московской палаты адвокатов Генриха Афанасьевича Розанова. Вероятно, подумал тут же Гордеев, именно за эту «представительность» и наняли его к себе адвокатом те господа, что «резвились» в Хамовниках. Оно бы, наверное, и ничего, да только не мог припомнить Гордеев, чтобы у Гринштейна, что называется, красиво «выгорело» хоть одно крупное дело. А впрочем, кто его знает? Те «бизнесмены с большой дороги» — тоже, поди, не дураки, и абы кого с улицы не возьмут. Наверняка с кем-то консультировались, прежде чем платить большой аванс. Только был почему-то твердо уверен Юрий Петрович, что тот «советчик» определенно оказал всем «Арбузовым», вместе взятым, медвежью услугу. Что ж, каждому — свое.

Борис Аркадьевич все-таки с сомнением посмотрел на крупного, плечистого Голованова, которого небрежно, почти по-приятельски, представил адвокату Гордеев:

— В определенном смысле коллега. Профи в своем деле. Думаю, вам стоит обсудить некоторые взаимно интересующие вас вопросы. Ты чего выпьешь, Борис?

— Как обычно, — бросил Гринштейн, но сразу вспомнил, что, кажется, никогда не встречался в застолье с Гордеевым и не был с ним на «ты», хотя такое доброжелательное отношение со стороны почти знаменитого Юрия Петровича, работающего вместе с самим Розановым, естественно, было лестным, и добавил: — Рюмку коньяка. Под кофе будет в самый раз. Кофе здесь хороший… Ну, так я весь внимание, господа! — Он приветливо улыбнулся.

Голованов с ответной улыбкой кивнул, как бы соглашаясь, но с чем, не пояснил. Он оглядел уютный зальчик с небольшим количеством столиков, стойку бара с равнодушным барменом, снова кивнул и сказал:

— Да, здесь симпатично… А как насчет техники? — Сева вопросительно посмотрел на Гордеева.

— Ты имеешь в виду прослушку? — Юрий Петрович пожал плечами. — Вряд ли. А если и есть, то кому какое дело?

— У вас что-то э-э… господа? — словно забеспокоился Гринштейн.

— Ничего особенного, — отрицательно покачал головой Гордеев, — просто важная информация. Для тебя.

— А откуда вам известно, что мне нужно? — уже осторожно улыбнулся адвокат.

— Вы сами сообщили, Борис Аркадьевич, — расплылся в доброжелательной улыбке Голованов. — Сегодня утром. В телефонном звонке к госпоже Турецкой. Вспоминаете? Я думаю, что демонстрировать здесь запись вашего разговора с Ириной Генриховной, полного, кстати, искренней заботы о здоровье ее болящего супруга, нет необходимости? Как, Юрий Петрович?

— Простите, какого разговора? — нахмурился адвокат. — И вообще, если мне не изменяет память, разговор наш велся по мобильной связи! Так о какой прослушке?…

— Ты — наивный человек, Боря, — снисходительно перебил его Гордеев. — Севе лучше, чем кому-либо, известно, что сегодня слушают больше всего, какую связь. Да любые твои секретные переговоры за пару «зеленых франклинов» распечатают и вышлют в нужном количестве экземпляров по указанному тобой адресу… Чудак, ей-богу, ты в каком мире живешь?… Ну ладно, извини, что перебил. А вот и наш заказ… Прервитесь, господа.

Гордеев взял из руки официанта графинчик и отпустил того, показав, что все сделает сам. Налил в две рюмки — себе и Гринштейну, отвлекая на себя его внимание. Сева же включил в кармане диктофон, а затем спокойно прикрыл свою рюмку ладонью, оставив под сложенной салфеткой чувствительный маленький микрофончик.

— Спасибо, я — за рулем. В следующий раз — с удовольствием.

— Вообще-то я — тоже, — сообщил очевидное адвокат, но, посмотрев на Гордеева, махнул рукой:

— А! От одной рюмки ничего не случится… Выпили, взялись за кофе. Отхлебнув глоток, адвокат посмотрел на Гордеева, хотя говорил с ним Голованов. Гордеев бесцеремонным кивком «перевел» его взгляд на Севу. И тот продолжил разговор:

— Вы, конечно, смысл своего «серьезного предупреждения» помните, Борис Аркадьевич? Повторять нет нужды? — и, не дожидаясь ответа, закончил: — Вот, собственно, об этом и речь. Ну, о том, зачем поручили вам уговорить госпожу Турецкую, в свою очередь, уломать упрямого мужа прекратить расследование уголовного дела, в котором задействованы ваши работодатели Арбузов и Гребенкин, не стану, это предельно ясно. Президент сказал достаточно четко, а генеральный прокурор уверил его, что дело о рейдерстве со своего личного контроля не снимет, и это вызвало одобрение президента. Так что здесь ни вашим хозяевам, ни вам лично рассчитывать особо не на что. Тем более что процесс, как у нас было принято выражаться в недавние годы, уже пошел, и от Александра Борисовича, который еще не скоро встанет из постели, он абсолютно не зависит. А вот всякого рода угрозы, упакованные вами, Борис Аркадьевич, в прогнозы бюро погоды, они прозвучали в записи весьма недвусмысленно. Это вы и сами понимаете…

— Я другого не понимаю, — излишне бурно отреагировал адвокат, — покажите мне вашу запись, и я без труда докажу, что об угрозах вообще у меня речи не было! Были просьбы, были советы, да, были и возможные предположения, но никакого криминала во всем этом — ни грамма!

Об этом уже заходил разговор у Гордеева с Головановым, но для Севы возражения адвоката ни малейшей роли не играли, у него были свои, достаточно жесткие аргументы. Которыми он и собирался оперировать.

— А я разве сказал о прямой угрозе? — удивился Сева. — Есть же разные формы угроз — и прямые, и косвенные. Например, сообщить, чтобы не забывали о дочери, которая учится в Англии и находится там одна, просто так, для юмора, надо полагать. В контексте того, что если, мол, папаша ее не прекратит уголовное преследование, будет очень жаль, если с девочкой что-то случится. Как вы считаете, такая форма «дружеского совета» не вызовет подозрения у суда присяжных? Не уверен. Но это действительно мелочи, на которые не следовало бы обращать внимание, если бы ваши работодатели не имели уже в наличии парочку трупов и сфальсифицированное уголовное дело против генерального директора НИИ «Прибор».

— Это надо еще доказать! — воскликнул адвокат.

— Разумеется. А что вы скажете, если ваши «просьбы, советы и предположения» совершенно неожиданно получили криминальное продолжение?

— Вы о чем? — насторожился адвокат.

— О том, Борис Аркадьевич, — продолжал Сева, — что после вашего разговора по мобильнику с Ириной Генриховной, короткое время спустя, наши сотрудники, осуществляющие охрану семьи Турецких, обнаружили довольно плотную слежку за госпожой Турецкой.

— Какая еще слежка, господа? Я ни о какой слежке…

— Не торопитесь, — остановил адвоката Сева, оставив без внимания его протестующий жест. — Я еще не все сказал… Этот преследователь был, разумеется, задержан. Оказался, кем вы думаете? Чеченским боевиком. Ему было дано задание следить за супругой Турецкого. Он был вооружен, оказал сопротивление при задержании. Дает показания. Странное совпадение, не правда ли? Стоило вам упомянуть об угрозе для жизни семьи Турецких, как немедленно обнаруживается слежка!.. И если мы сейчас все это сложим в одну кучу, боюсь, что ваша карьера, Борис Аркадьевич, может крепко пострадать. Я не прав, Юрий Петрович?

— Отчего же не прав? — Гордеев многозначительно «поиграл» бровями. — Слишком, Боря, твои намеки оказались прозрачными. Впрочем, я не думаю, что организовал это дело именно ты, но от твоих клиентов, как выясняется, можно ожидать чего угодно. И ты сам это прекрасно знаешь. Как ты думаешь, кто мог дать чеченцу это задание? Ваша служба безопасности? Обычно такой дрянью занимаются именно они.

— Я… право… обескуражен! — с трудом проговорил адвокат. И было видно, что он не врет. Да и вряд ли та же служба безопасности господ криминальных бизнесменов решилась бы поставить в известность о своих преступных действиях какого-то адвоката.

— Ты ж понимаешь, Боря, — мягко, как несмышленому, сказал Гордеев, — если их парни, — он кивнул на Голованова, — начнут «колоть» уже по-крупному того чеченца, он же все выложит, что ему известно. А о том, что ему неизвестно, и говорить лишнее: чего прикажут, то он и выложит. И очень тебе хреново будет, Боря, очень… — искренне посочувствовал Юрий Петрович.

И эту его искренность почувствовал Гринштейн, поняв, что это вовсе не розыгрыш, не шутка, чтобы припугнуть и прижать его. Вероятно, он был даже по-своему благодарен коллеге за то, что тот устроил такую вот встречу, по-хорошему, когда еще можно что-то исправить. Подумать еще есть время…

Но додумать ему так и не удалось. Телефонный звонок в кармане Голованова отвлек его от разговора. Сева достал трубку, поднялся, извинившись, и отошел в сторону. Разговор длился считаные секунды. Трубка снова очутилась в кармане, а Сева мрачно посмотрел на адвоката и, вернувшись, уселся так резко, что стул под ним угрожающе скрипнул.

— Что-то случилось? — догадался Гордеев.

— Только что Ирина Генриховна возвратилась домой. У консьержки ее ждала какая-то коробка — подарок от старых друзей, как заявил молодой парень, который доставил ее в дом на Фрунзенской набережной, поскольку передать посылку лично не смог. Наш человек аккуратно проверил «подарок», прежде чем Ирина Генриховна взяла его в руки. Это оказалась бомба. Обычный военный вариант, взятый на вооружение террористами, — пластид, взрыватель нажимного действия…

Оба адвоката были ошарашены. Голованов посмотрел на Гринштейна и тихо спросил его ровным голосом:

— Ну, что мне с тобой теперь делать?

У Гринштейна мгновенно отлила кровь от лица. Он стал белее скатерти. По-рыбьи раскрывал и закрывал рот, с ужасом глядя на приподнявшегося над столом мощного Севу.

— К… к… клянусь… ни сном ни духом!.. Господа, это… это страшно!..

И ему вполне можно было поверить. Но сейчас было самое время заставить Гринштейна сказать всю правду.

За бомбу Сева не беспокоился. Ее вскрыл опытный в таких вещах Щербак. Сказал, что сделана примитивно, не специалистом, а скорее любителем. То есть ею занимался явно не Грозов, а кто-то другой, возможно, из тех, кого террорист крыл еще недавно за постоянные проколы. Кто-то из людей Му-рада. Вот о нем как раз мог что-то знать адвокат, если давно и прочно был завязан на своих клиентах. Не сами же бизнесмены убирали руководителей разгромленного института! Были исполнители. И Мурад — не исключено — один из них. Или старший над ними.

И еще одно попутное соображение. Гринштейн не стал бы по телефону пугать Ирину, если бы знал, что его хозяева уже отдали распоряжение убрать жену «следака», и тем как бы обезвредить самого Турецкого. Логики-то никакой! Ну и сама постановка вопроса — ложная, это ясно и не требует обсуждения. Но, с другой стороны, Борис Аркадьевич должен поверить, что его откровенно подставили! Убедить его нужно, что приказ о бомбе отдали его хозяева. Убедить, что им адвокат, пусть даже и знающий многие их секреты, уже не нужен!.. Хотя это — абсолютная чушь… Но Гринштейн об этих сомнениях Севы знать не должен. Потому что когда человек сильно напуган, он на какое-то время теряет под собой почву, и, если воспользоваться с умом этим моментом, можно получить от него совершенно неожиданную информацию. А адвокат сейчас именно в таком состоянии, когда его и надо жестко «колоть».

Но перед Севой снова высветился вопрос, на который у него так и не нашлось до сих пор ответа: за кем организована слежка? И, в качестве продолжения того же вопроса: для кого бомба? Разве, к примеру, Грозов не знает, что за ним по следу уже идет бывший его сослуживец Антон Плетнев? И разве тому трудно было бы узнать, что произошло с семьей Антона? Узнать об убийстве жены, о жестокой мести бывшего спецназовца, о его сыне Васе, отданном в интернат. О лишении Антона права отцовства и долгих мытарствах вокруг этой проблемы. А тогда совсем не исключен и другой вывод: акция с бомбой для Турецких есть всего лишь попытка Грозова оттянуть свой неизбежный финал. Вот в чем может быть истинная суть!..

Хотя и жесткий допрос адвоката тоже делу не повредит: все-таки какие-то непонятные связи между двумя этими уголовными делами прослеживаются. И точно знать о них могут Ахмед Датиев и Мурад Санакеев, последнего из которых еще предстоит достать.

О своих соображениях по поводу обоих Сева решил сразу, как только они с Юрием закончат «потрошить» Гринштейна, позвонить Владимиру Михайловичу Яковлеву.

И Голованов, вполне законопослушный гражданин, с огорчением подумал, что зря они передали все-таки того сукиного сына в уголовный розыск. Самим надо было его «колоть». С врагом, убивающим женщин и детей исподтишка, надо разговаривать на его языке, ибо зверь понимает только свой язык… И, наверное, не так уж и ужасно, если демократия в одном конкретном случае немного пострадает. Ну и пусть, зато в других ситуациях она станет несомненно крепче… Ой, Сева, куда тебя заводит?…

Ответа он и сам не знал, но время торопило. А в кафе вести трудный разговор, точнее, допрос Голованов считал делом бессмысленным. Свобода — она отвлекает, а надо, чтобы человек, которого допрашивают с пристрастием, почувствовал себя в узком пространстве — и морально почувствовал, и физически. И Сева тоном, не требующим обсуждения, предложил немедленно отправиться в «Глорию», где и расставить все точки над «и».

Гордеев немедленно поддержал Голованова, уверив Гринштейна, что полная безопасность ему гарантируется лично им, Юрием Петровичем. Но сейчас особенно важно, чтобы пожилому адвокату действительно не пришлось вдруг искать еще и для себя самого толкового адвоката. Намек был более чем прозрачен, и Борис Аркадьевич, главным образом, вероятно, в силу своего далеко не молодого уже возраста, что называется, скрепя сердце, был вынужден принять это предложение людей, желавших ему только добра.

Хорошо, еще одна победа, пусть и не самая важная. Но заканчивать допрос они не собирались, Бориса Аркадьевича еще можно, да и нужно, хорошо трясти и трясти…

Глава седьмая

Погоня

Отпущенный Меркуловым под честное слово Петр Щеткин с того момента, как он утром через окно, по водосточной трубе, шустро покинул здание Генеральной прокуратуры, унося в кармане выданные Константином Дмитриевичем в каком-то уже просто отчаянном порыве ключи от «Волги», с тоской поглядывал на циферблат электронных часов, которые были закреплены на торпеде, там, где обычно даже и не суеверные водители приклеивают миниатюрные иконки. Не столько сама вера, сколько странная игра в нее становилась в обществе поголовной.

Этот сукин сын — иначе и не называл теперь старого своего товарища, бывшего однокашника, «лучший друг студенческих лет» Петя Щеткин — прочно, казалось, застрял в здании Министерства внутренних дел на Житной улице. Что он там делал, Щеткин узнал от Константина Дмитриевича, когда единственный раз позвонил тому по мобильнику, чтобы выяснить, не услал ли он куда Колокатова. Меркулов и сказал про Министерство, где Дмитрий Сергеевич, оказывается, добывал какие-то новые сведения о нем, Петре, и о покойном Цветкове. Колокатовский зеленый «Форд» упомянул и напомнил о времени…

Надо полагать, следы заметает Колокатов — так думал Щеткин, не упуская из виду двери центрального входа в здание и припаркованную на служебной стоянке зеленую машину помощника заместителя генерального прокурора. Сам Петр приткнулся у бровки тротуара, в ряду других машин.

Он и не заметил, как над ним неожиданно нависла опасность. Причем такая, от которой и убежать-то уже было поздно — прозевал самым натуральным образом. Возле стоящей сзади иномарки двое сотрудников патрульно-постовой службы проверяли у водителя документы. И при этом как-то подозрительно посматривали на «Волгу», в которой сидел Щеткин. Бежать было поздно. Стоять и ждать, когда те подойдут и потребуют права, — равносильно самоубийству. Какие, к черту, права, какие документы?! Все его документы — в канцелярии Матросской Тишины!..

Рука непроизвольно потянулась к ключу зажигания, чтобы… Чтобы что?! Бежать, поднимая панику? Устраивать гонки по всей Москве? Попытаться вернуться в прокуратуру и вызвонить Меркулова, чтобы пасть перед ним на колени, проклиная собственную самонадеянность? И вообще поставить жирную точку на всей своей биографии? Точнее, грязную кляксу?!

Больше всего сейчас боялся Щеткин, что отныне никто больше вообще не поверит ни единому его слову. А Меркулов? Да что теперь говорить?! Позорная отставка — вот что ожидает несчастного Костю, искренне поверившего ему, идиоту. И вот в награду — благодарность…

Совершенно уже не представляя, каким будет его следующий шаг, Щеткин зачем-то кинулся к бардачку, словно там могло оказаться его спасение. Но, увы, в ящике лежал электрический фонарик, какие-то кассеты — видно, от магнитофона, непонятная бумажная мелочь, спичечные коробки…

А постовые между тем приближались. Один из них, тот, что шел справа, со стороны водителей, нагнулся и заглянул в боковое стекло.

Петр замер, готовый немедленно кинуть руку к ключу зажигания и… Пока эти будут паниковать, он, конечно, немного успеет оторваться от погони… И он замер, прикрыв глаза и делая вид, что дремлет. Но, почувствовав, что называется, всей кожей чужой взгляд, устремленный на него, набрал полную грудь воздуха, медленно повернул голову направо и «встретил» глаза милиционера.

Тот приветливо улыбнулся, отчего у Петра вмиг стала вся спина мокрой, и отдал честь. Потом выпрямился, и оба постовых перешли к машине, стоявшей впереди Щеткина, к синей иномарке. Петр запоздало и чисто механически кивнул милиционерув ответ, чувствуя, как с него начинает медленно сползать неимоверный груз.

Он не мог поверить. Но мысль, вращаясь в башке со сверхсветовой скоростью, подсказала ему: дурила, они же по номерному знаку определяют, кому, какому ведомству принадлежит машина! И «Волга» из Генеральной прокуратуры — не самое редкое тут явление… Господи, пронесло! Нет, будь сейчас на торпеде этот расхожий набор иконок, Петр Щеткин перекрестился бы и поцеловал каждую…

С трудом отходя от пережитого волнения, он вдруг обнаружил, что зеленый «Форд» уже не стоит на своем месте. Взгляд Петра заметался, и, к своему новому облегчению, Щеткин обнаружил его выезжающим из ворот служебной стоянки.

«Все! — приказал себе майор. — Больше, кровь из носу, не отвлекаться ни на что!»…

Колокатов помчался, словно за ним гнались, по Садовому кольцу в сторону Крымского вала и дальше, к Зубовскому, Смоленскому бульварам, до Садовой-Каретной, где свернул на Петровку. И остановился напротив проходной известного дома под номером тридцать восемь.

Бодро выскочив из машины, Колокатов, не обращая внимания на транспорт, нагло пересек улицу и вошел, сунув постовому под нос удостоверение, во двор.

«Чего ему надо в ГУВД? — вопрос естественный. — Неужели у него есть там свои люди? Да быть того не может… А почему не может? Ведь намекал же Меркулов, что и в прокуратуре, и в милиции — кругом „кроты“! И всегда были, если рассуждать по правде! Одних только „оборотней“ — вон их сколько оказалось в том же прославленном, орденоносном МУРе…

Колокатов появился быстро. В руках у него была черная сумка — небольшая, но, заметно, не пустая.

Дальнейший путь лежал опять по Садовому кольцу до Долгоруковской улицы и затем поворот направо, в сторону Савеловского вокзала.

«Форд», конечно, спорая машинка, и поспевать за нею Петру было тяжеловато, хотя мотор «Волги» гудел ровно: видно, механики хорошо следили за транспортом своего начальства.

Первая остановка, которую сделал Дима Коло-катов, словно по внезапному наитию, была возле какого-то банка вскоре после Лесной улицы. Причем этот гад, совершенно не считаясь с правилами дорожного движения, «нырнул» чуть ли не из крайнего левого ряда вправо и затормозил у бровки тротуара. Естественно, не ожидавший подобного финта Щеткин не успел вовремя отреагировать и вынужден был проскочить вперед и потом, оглядываясь, сдавать назад, но не слишком близко, чтобы не «засветиться» раньше времени.

Как скоро выяснилось, вовсе не сам банк нужен был Колокатову, а банкомат, расположенный у входа в помещение. Приоткрыв правую дверцу, Петр внимательно наблюдал за действиями бывшего однокашника. Тот спокойно, будто подобное занятие было для него обыденным и привычным, вставил в банкомат карточку, набрал какой-то код и достал из бокса пачку денег. Спрятал их в правый внутренний карман пиджака. Затем точно так же вставил в банкомат другую карточку и, набрав код, снова получил деньги.

«Ну и долго так будет продолжаться? — уже с озлоблением подумал Щеткин, догадываясь, что это могут быть за гонорары и откуда они у следственного работника. — Надо же, сука какая, ничего не стесняется!» А новая мысль подсказала отгадку такого поведения официального чиновника: «С какой стати он должен стесняться?! Где сидит он, и где сидишь ты, Петр Щеткин, до сих пор майор милиции, даже и не рассчитывающий на очередную звездочку на погоне? А такие не стесняются…»

Зависть это была или что-то другое? В злости своей Петр не взялся бы объяснять. Но он знал точно, что ему было противно наблюдать эту унизительную картину. Человек, призванный служить Истине и Закону, на глазах продается, как последняя уличная, подзаборная шлюха. И делает вид, что он «в шоколаде». Он — да! А все остальные — в полном дерьме!.. А самое, пожалуй, страшное, что он верит в свою исключительность. Вот возьми его сейчас за жабры, он же ор на всю Вселенную поднимет, что ущемляются его права свободного человека в демократическом государстве, на строительство которого он положил все, включая… А что положил-то? Совесть, вот что… И то, что в брюках таскает, сволочь…

Но переживать можно было сколько угодно, а Колокатов тем временем сел в машину, прошмыгнул мимо Петра и затормозил все в той же резкой манере возле очередного банка, уже за Савеловским вокзалом.

На этот раз он не остановился у банкомата на улице, а вошел в помещение. Щеткин кинулся к витринному окну и увидел, что Колокатов в очередной раз повторил прежние свои операции: карточка — в щель банкомата, набор кодовых цифр и — извлечение довольно приличной пачки денег. Теперь, спрятав толстую пачку денег во внутреннем кармане пиджака, Дима не стал торопиться к выходу. Он постоял, подумал о чем-то, наконец достал телефон из внешнего кармана и, набрав номер, стал ждать. Когда стало ясно, что абонент ответил, Ко-локатов неторопливо направился к выходу. Петр немедленно метнулся к своей машине.

Помощник заместителя генпрокурора говорил в телефон, прохаживаясь возле своей машины, а потом, словно договорившись о чем-то, быстро сел за руль и снова ринулся в свою сумасшедшую гонку.

Перед выездом на МКАД Щеткин стал раздумывать над тем, куда так торопится Колокатов? И неожиданно осенило: уж не собрался ли Димочка слинять из столицы? Может, он в Шереметьево намылился? А что, с него станется! Но если он собрался бежать, если у него, что далеко не исключено, и билет на самолет куплен, а доверчивый его шеф в это время думает, что помощник в МВД обретается, то надо немедленно звонить Константину Дмитриевичу и предупреждать его! Ведь точно сбежит, сволочь! И кому потом отвечать?…

Петр совсем уже решил взять в руку трубку телефона, но подумал, что это надо обязательно сделать, когда появится твердая уверенность в побеге Коло-катова — не раньше! А это всегда можно успеть и после того, как тот повернет в сторону Ленинградского шоссе. Там еще до аэропорта порядочно, и Константин Дмитриевич всегда успеет предупредить милицию на воздушном транспорте. Это, в общем, и не проблема. Самому «светиться» Щеткину не было никакого резона. И когда машины приблизились вплотную к МКАД, Петр взял себя в руки и оставил между собой и Колокатовым четыре автомобиля, чтобы не пропустить нечаянно какой-нибудь неожиданный его маневр. Но Дима пошел не на поворот к Шереметьеву, а спокойно, будто и не собирался никуда бежать, повернул направо, в сторону Алтуфьевского шоссе. Странно, куда ему требуется теперь?

Разгадка пришла скоро. Здесь, в Бибиреве, шло активное строительство, и новостройки подбирались к самому Кольцу. Народу сновало много. Видимо, именно с этой целью на обочинах автострады, в местах стоянок дальнобойщиков и вообще транзитных водителей были оборудованы небольшие магазинчики и так называемые точки питания — небольшие и недорогие кафе для строителей и проезжающих шоферов. Вот у одного из таких кафе и затормозил Колокатов, причем так резко, что Щеткин едва не прокололся. Успел-таки остановиться, не приближаясь на опасное расстояние, на котором Колокатов вполне мог нечаянно разглядеть номерной знак «Волги» — уж машину-то своего шефа он наверняка знал.

Меркуловский помощник вышел из «Форда» с той же сумкой в руках, которую он вынес из МУРа, и, небрежно оглядевшись, вошел в кафе. Щеткин немедленно покинул свою машину и бегом приблизился к дверям общепита.

Странно так называть сегодня те знаменитые «стекляшки», к которым привыкли нетребовательные посетители, когда никакой государственной роли в обеспечении неприхотливой пищей простого народа уже не осталось. И сами «стекляшки» изменили свои интерьеры в сторону якобы более уважительного отношения к потребителю, выиграв для себя лишь в одном: цены взлетели до недосягаемой ранее высоты. А касательно качества пищи… Что ж, подумал Щеткин, ну, может, меню стало разнообразнее, да и выпивка появилась. Нет, он как не любил эти заведения раньше, так и теперь без всякого уважения относился к ним. Та же антисанитария, те же грубости на каждом шагу, просто жаловаться стало некому, вот и вся разница.

Но мысли — мыслями, а где ж, однако, Колокатов? Что-то его не видно в относительно небольшом зале. И сам зал, хоть и невелик, но странно пуст. Возможно, еще не дошло до обеденного перерыва у тех рабочих, что мельтешат на ближней стройке. И отдыхающих водителей тоже что-то не видно, наверное, еще не их время.

Петр, стараясь не мелькать перед витринно-прозрачным фасадом кафе, из-за приоткрытой стеклянной двери внимательно оглядел помещение и наконец увидел Колокатова. Тот сидел за столиком в левом углу помещения напротив немолодого, но и нестарого мужчины — темноволосого, вероятно, среднего роста, но широкоплечего, в серой рубашке и такой же неприметной куртке.

Длинноногая официантка в вызывающей юбчонке как раз принесла им на подносе шампуры с шашлыком и, наклоняясь к столу, будто нарочно продемонстрировала подглядывающему Щеткину свои худые ляжки и узкую полоску трусиков. И Петр, поймав себя на том, что тупо взирает на эту «картину», раздраженно плюнул, — вот уж нашел на что отвлекаться!

А Колокатов тем временем жадно схватил один из шампуров и, как голодный пес, оскалив зубы, стал прямо с него отрывать куски мяса. Это выглядело у него, такого обычно вальяжного, старательно изображающего из себя потомственного интеллигента, очень некрасиво, даже противно. Впрочем, помнил Щеткин, Димка и в студенческие годы к жратве относился как-то особенно хищно, что и служило нередко предметом веселых насмешек и розыгрышей товарищей.

Ладно, смеялись, но ведь не обидно же! Всегда при этом оставались друзьями… Что же произошло? И когда случилось, что они оказались вынужденными открыть самую настоящую охоту друг на друга?… Нет, не время теперь разбираться, когда, как и почему так вышло. Были друзья, а стали заклятые враги, и этим все сказано…

Итак, Димка, можно сказать, жрал что-то еще, видимо, и объясняя при этом, а его визави с явной презрительной усмешкой наблюдал за этим процессом, изредка отвечая. Причем он говорил спокойно, не меняя выражения лица. Петр, естественно, ничего не слышал. А хотелось узнать, что называется, аж до посинения. И к тому же у него у самого в животе вдруг громко заурчало. Вот же дьявольщина!

И тут он заметил, что справа от стола, за которым находились объекты его наблюдения, была буфетная стойка, а сразу за ней колыхалась темная занавеска, видимо прикрывавшая проход в служебную часть кафе — на кухню, в подсобные помещения и так далее. Ну, конечно, туда ж ведь и ушла, повиливая тощим задом, официантка. Значит, где-то там должен быть еще и служебный выход. Это подсказало решение. Щеткин, пригибаясь, быстро забежал за угол кафе, где увидел огороженное рифлеными металлическими щитами пространство пустыря и крышу автомобиля. Вероятно, «Газели», если судить по ее размерам.

Служебный двор был заставлен ящиками и синими пластмассовыми бочками. Там же находились — он верно угадал, — грузовичок «Газель» под тентом и синяя «шестерка» с затененными почему-то только задними боковыми стеклами. Служебная дверь в кафе была открыта, и в нее только что ушел парень в обычной одежде с ящиком в руках, который он достал из кузова грузовичка. Щеткин посмотрел на это дело и решился.

Никого больше не увидев во дворе, он быстро подбежал к «Газели», вытащил первый же попавшийся на глаза картонный ящик, оказавшийся тяжелым, и, держа его перед собой, как бы прикрывая лицо, пошел к входу.

В темном коридоре ориентироваться было трудно, свет падал только из открытых справа и слева дверей. Из правой к нему донеслись запахи пищи — там, за дверью, вероятно, находилась кухня. И оттуда вышла та самая, худая, оказавшаяся еще и некрасивой, официантка с подносом под мышкой. Она взглянула на Щеткина пустыми, рыбьими глазами, словно хотела его о чем-то спросить, но Петр опередил ее своим вопросом.

— Куда нести-то? — медленно проговорил охрипшим, как бы с похмелья, голосом и посмотрел на нее «воспаленными» глазами.

Официантка брезгливо вытянула узкие губы, видно, передумала спрашивать и, пожав плечами, кивнула ему на открытую дверь слева. А сама ушла в глубь коридора, вероятно, в зал.

Он подошел к следующей двери, кашлянул. Толстая тетка, что-то писавшая, стоя у составленных в стенку ящиков, полуобернулась к нему и карандашом показала, куда ставить его ящик. Петр послушно поставил и, выйдя в коридорчик, отправился не обратно во двор, а в противоположную сторону, куда ушла официантка. Там оказалась еще одна, стеклянная, дверь — приоткрытая, а за ней нечто вроде темного тамбура и — занавеска, отделявшая от зала, которую он, наверное, и видел с улицы.

Из коридора позади него несло горячими, острыми запахами, громко перекликались работники пищеблока гортанными голосами. Ну да, кавказская, видно, кухня — шашлыки-машлыки! Хотя обычно такие вещи делаются на улице, рядом с выставленными наружу столами, чтобы человек сам видел, как выполняется его заказ. И можно подумать, что от такого наблюдателя не ускользнет главный вопрос: из чего будет подан ему шашлык — из говядины, свинины или собачки, которая тут недавно еще бегала.

Щеткин не мог объяснить, что его злило и заставляло плохо думать об этих «тружениках пищеблока». Нет, знал, конечно: сам ни черта с утра не ел. Как привезли его по указанию Меркулова из следственного изолятора в Генеральную прокуратуру, так вот все и бегает — сперва в поисках Димки, сукиного сына, а потом — в слежке за ним. Естественно, самому хочется жрать, оттого и злость. Но дело прежде всего. И Петр, чуть отодвинув в сторону занавеску, попытался увидеть то место в зале, где сидели его объекты. Оказалось, слишком неудобно. Их столик перекрывала буфетная стойка, но высовываться в зал или прятаться за ней, чтобы подобраться к собеседникам поближе, никак не получалось. Слишком пусто в зале, и, естественно, его появление не пройдет незамеченным. Что же делать?…

Вдруг он услышал шум отодвигаемого стула, и, приподнявшись на цыпочки, увидел в щель между стеной и занавеской, что собеседник Димки встал из-за стола и, подхватив Димкину сумку, направился прямо сюда, к коридорчику. Не на улицу почему-то, а во двор.

Петр заметался, нырнул обратно за стеклянную дверь. Увидев пустой открытый ящик у стены, подхватил его, поднял перед собой и сунулся было в складское помещение. Но толстая тетка, оглянувшись, махнула ему карандашом и крикнула:

— Во двор тащи, нечего тут загромождать! Да поживей, чего вы там возитесь?

Мимо Щеткина, за спиной у него, мягко, словно в войлочных тапочках, а не в ботинках, прошел тот мужик с сумкой, даже не оглянувшись на Петра. Вышел во двор.

Петр кинулся за ним, держа для маскировки пустой ящик перед собой. Но темноволосый мужик уже открыл дверцу «шестерки» справа, кинул туда сумку, а сам обошел машину, сел на водительское место и сразу же выехал за ворота служебного дворика.

Щеткин кинулся вслед, чтобы хоть номер машины разглядеть! Как же, черт возьми, сразу не догадался?! Но успел увидеть лишь хвост «шестерки» и еще вроде бы светловолосый затылок женщины с наушниками на голове, устроившейся на заднем сиденье. Или это ему показалось? Но пока добежал до ворот, беглецов уже и след простыл.

«Димка!» — крикнул себе Петр и ринулся обратно, к служебному входу. Но, едва появился в коридорчике, ему преградил дорогу невесть откуда взявшийся лысый, полный парень в черной форме охранника.

— Ты кто такой? — грубо остановил он Петра. — Чего бегаешь тут? Это служебное помещение.

Ах, как жалел Щеткин, что нет у него с собой удостоверения, которым можно было бы ткнуть в морду этому тупице! И само собой родилось объяснение:

— Да я… извини… А где здесь туалет?

Охранник широко осклабился щербатым ртом:

— Для тебя — на улице… Давай, двигай отсюда! Быстро! Раз-два и — нету! Глухой? Помочь?

Но Щеткин, поднырнув у него под рукой, успел добраться до тамбура, ухватился за занавеску и чуть сдвинул ее в сторону. Ну что тут скажешь?! Он увидел, что Колокатов, стоя к нему спиной, отсчитал деньги и положил их на стол… Уходит!

— Ладно, я пошел, — торопливо сказал Петр, поворачиваясь к охраннику, который цепко взял его за плечо. — Успокойся, ухожу!

— Не-ет! — протянул охранник и обеими руками схватил его за руку. — Стоять! А ну-ка, ладошки — на стеночку! Посмотрим, чего ты тут успел натырить! — Судя по всему, у него появились серьезные подозрения относительно неизвестного, оказавшегося в неположенном месте во время его дежурства.

— Послушай, парень, — нетерпеливо попытался объяснить Щеткин, вырывая свою руку, — не мешай, я — из уголовного розыска! Вон за тем типом смотрю!

Колокатов уже выходил в стеклянные двери наружу.

— Ага! — радостно согласился охранник, по-прежнему щерясь. — А я из ФБР! Делай, что сказал! Ну! — закричал он и неожиданно нанес очень чувствительный удар по печени, да с оттяжкой, сволочь. Петра даже согнуло. Но он все еще хотел закончить дело миром.

— Послушайте… блин! Да отпусти ты мою руку! Парень, я тебя добром прошу!..

Второй удар в уже больное место показал, что охранник ничего не понял. И тогда Петр вмиг, как в те ответственные моменты перед броском вперед во время операций по задержанию преступников, которых в его жизни было немало, сконцентрировался и, вложив в кулак все имевшиеся в наличии силы, какие еще оставались в его некормленом, изнывающем от голода и грубого обращения теле, врезал охраннику в пухленький его живот, да так, что тот наверняка не понял, почему отключился. Человеколюбивый Щеткин успел подхватить заваливающееся навзничь тело и прислонить его к стене, по которой охранник уже сам сполз на пол.

Щеткин кинулся теперь уже через зал к выходу, вылетел на улицу. Машины Колокатова не было. Зато кулак начало саднить. Петр посмотрел. Похоже, он врезал тому идиоту по пряжке на ремне, и теперь на косточках кулака была содрана кожа. Черт возьми, ну все не так!

Он помчался к «Волге», стоявшей совсем не близко. И лишь когда добежал, стал думать, куда помчался Колокатов теперь? Наверняка по ходу движения. А что там? Там, недалеко уже, поворот на Осташковское шоссе, а еще дальше — на Ярославское. Проспект Мира, Центр… Вот, скорее всего, там теперь и придется искать этого гада! И одного не запомнил, и другого упустил! Да что ж это за судьба у него такая дерьмовая?! А время идет… И Меркулов, наверное, места себе уже не находит…

Петр перетянул кровоточащие косточки на кулаке носовым платком — несвежим, но какой уж есть, зубами и свободной рукой затянул узел со стороны ладони, сел за руль и, безнадежным тоном сказав самому себе: «Ну и куда ты теперь отправишься, Щеткин?» — с отчаянием рванул в ту сторону, куда, по его представлениям, мог уехать Колокатов… Вдруг удастся догнать?…

Самое невероятное, что он действительно догнал Колокатова, иными словами, верно вычислил направление его движения. Догнал в том месте, где Осташковское шоссе плавно перетекает в улицу летчика Бабушкина. Сумел-таки разглядеть зеленый «Форд» с запомнившимся на веки вечные номером. Но основной причиной, по правде говоря, было другое обстоятельство: Колокатов ехал медленно, словно больше никуда уже не торопился.

Петр пристроился опять за четыре автомобиля, но… проиграл. На перекрестке у ВДНХ эта сравнительно небольшая разница не позволила ему вовремя проскочить светофор следом за Колокатовым. И пришлось, матеря себя от бессильной ярости, стоять, глядя, как элегантно удаляется от него «Форд». А светофор наверняка нарочно медлил и не переключался на зеленый свет…

…Шашлык был очень неплох.

Дмитрий Сергеевич, вообще говоря, не любил такие вот забегаловки, помня с советских времен, что в них всегда можно было съесть какую угодно гадость. И потом маяться животом, даже и не догадываясь, чем мог отравиться. А сколько анекдотов было на эту тему! Ну, вроде того, что ел свиной шашлык, а в больницу поступил с диагнозом — отравление рыбой. Но здесь, где он уже не раз встречался с этим человеком, который называл себя просто Юрием, пища всегда была отменной. То ли повар — настоящий мастер, то ли сделано, что называется, для своих. Но шашлык подавали по высшему разряду. Правда, этот Юрий ни разу за все их встречи не разделил трапезы. Поэтому Дмитрий Сергеевич всякий раз задавал себе один и тот же вопрос: какого хрена надо было тащиться в такую даль, чтобы сделать дело, которое вполне можно было совершить и в Центре, в любом переулке? Он однажды и задал такой вопрос, но Юрий холодно ответил, что ничего менять они не будут. Причем сказал так, что Дмитрию Сергеевичу стало не по себе. Ну да ладно, черт с ним, с конспиратором хреновым! Впрочем, может, он проживает где-то неподалеку? В конце концов, у каждого свой резон. А что далеко ехать? Зато шашлычок такой, который разве что в дорогущем ресторане и получишь, а тут — в сравнении — копейки, можно сказать… В Центре при такой кухне просто отбою не было бы от посетителей. Любопытно, а какой у них тут интерес? «Бабки» отмывают, что ли? Не исключено…

Но шашлычная тема — это попутно. Главное, ради чего Дмитрий Сергеевич сегодня приехал сюда, находилось в его сумке. Одна хитрая штуковина, которую ему за очень приличную сумму, буквально под честное слово, одолжил на короткое время жуликоватый сотрудник Экспертно-крими-налистического центра на Петровке, 38. Он же, этот парень, не мог знать, зачем срочно потребовался помощнику заместителя генерального прокурора секретный прибор. И не надо теперь. Пусть в дальнейшем сам и выкручивается… Ну и не менее важная «причина» находилась в кармане Юрия, так надо понимать. Недаром же народ переиначивает: мол, это торг платежом красен!

Направляясь сейчас в Центр, Дмитрий Сергеевич вспоминал в деталях свой застольный разговор с этим странным типом — Юрием. Хотя, в общем, ничего в нем странного не было: каждый в этой стране, да и в этом мире, делает свою работу — нравится она ему или нет — и получает за нее деньги. А жалость там и прочее, связанное с позывами совести, это — для слабаков и нищих… что примерно одно и то же…

Долгих разговоров между ними и прежде не было. И сегодня, когда официантка, эта нелепая девица, пытавшаяся строить ему глазки, отошла от их стола, Дмитрий Сергеевич стал торопливо объяснять Юрию то, что прервало появление этой дуры с шашлыком.

— Я могу только повторить, что достать эту штуковину, о которой вы говорили, нам стоило огромнейшего труда. Это же секретная разработка, сами понимаете… Взял грех на душу, чего говорить… — Дмитрий Сергеевич натянуто улыбнулся, пережевывая одновременно сочное мясо. — Но… сами убедились, мы свое слово держим… Мини-сканер, как вы и просили… На мониторе отражается целостность устройства. Вы также можете контролировать перемещение вашего устройства с погрешностями до нескольких метров… Делается это через обычные «соты». Надо только координаты задать… — Дмитрий Сергеевич прожевал и проглотил мясо и зубами сорвал с шампура следующий кусок. Проговорил с набитым ртом: — Да что я вам рассказываю, вы, наверное, лучше меня…

Юрий молча слушал, не притрагиваясь к шашлыку и только отхлебывая из стакана минеральную воду. Дмитрий Сергеевич тоже взял свой и отпил большой глоток. Обычно этот Юрий как-то реагировал на то, что говорил Дмитрий Сергеевич, а сегодня его прямо-таки ледяное молчание действовало угнетающе. Хотя, в общем-то, понятно… Давно все понятно…

Вдруг, совершенно ниоткуда, появилось странное ощущение, что за ними кто-то наблюдает. Может быть, излишне нервно он обернулся, но, заметив насмешку в глазах Юрия, успокоился, взял себя в руки. Уж с этим конспиратором точно не попадешь впросак, и это обстоятельство придавало Дмитрию Сергеевичу уверенности.

— Теперь про отход, — продолжил Дмитрий Сергеевич, доставая из кармана пиджака сложенный лист бумаги и передавая его Юрию. — Вот три машины. Указаны места, где они припаркованы… Ключи с бирками, чтоб вам не перепутать, в сумке. Ну а машины, уж извините, не «Ламборджини»… Так что у нас по поводу оставшейся суммы?

Этот вопрос был для Дмитрия Сергеевича важнее всего.

— За час до акции деньги будут переведены на ваш счет, как мы и договаривались с вашим нервным помощником. — Юрий пугающе холодно посмотрел на Дмитрия Сергеевича и, не меняя выражения на лице, спросил: — Кстати, как он?

Дмитрий Сергеевич вздохнул. Дурацкий вопрос. Что значит — как? Можно подумать, что этот Юрий ни криминальной хроники не читает, ни телевизор не смотрит! Как — это ж надо? Или за дурака держит? Было же официальное сообщение, что на берегу Яузы, в районе Лосиного острова, обнаружен хладный труп капитана милиции Цветкова. Оружие убийца на месте преступления не оставил. Идет следствие. Чего еще добавлять?… И Дмитрий Сергеевич, язвительно усмехнувшись, нашел наиболее емкий, с его точки зрения, ответ:

— Нервный был, говорите? Ну что ж, теперь он гораздо спокойнее… — И, почувствовав, что Юрий продолжает ожидать от него дополнительных объяснений, добавил: — Вы правильно поймите, я все сделал, как вы просили. Но я не волшебник… Да и ситуация с расследованием сейчас крайне напряжена. Это я к тому, что, если деньги не поступят?… Вы меня понимаете?…

На губах Юрия наконец-то промелькнула усмешка.

— Тогда можете меня сдавать… Успеете… — Он поднялся и взял сумку со сканером. Добавил уже с откровенной насмешкой: — Получите орден и пятьдесят минимальных окладов премии…

И быстро ушел, даже не попрощавшись. Ну это уж совсем наглость!.. А, собственно, чего еще ожидал от этого типа Дмитрий Сергеевич? Что тот бросится ему на шею и станет горячо благодарить?… Чушь какая… Ушел… а мог бы, между прочим, и шашлык оплатить, который сам же и заказывал! Экономист хренов!.. Ладно, пусть только деньги переведет и — баста!

Снова почувствовав себя неуютно, Дмитрий Сергеевич наконец поднялся, полез за бумажником, кинул на стол три сотенные купюры — так обычно платил этот Юрий, и, вытирая рот бумажной салфеткой, пошел на улицу.

Глава восьмая

По душам…

Узнав от Ирины о том, что ей передал какой-то неизвестный тип посылку с бомбой внутри, Меркулов почувствовал, что у него земля уходит из-под ног…

Он кинулся немедленно звонить Голованову, чтобы высказать все, что он думает по поводу этого вопиющего факта. Словно бы забыв при этом, что именно благодаря вмешательству «Глории» и была вовремя обнаружена и обезврежена бомба. В смысле, благодаря предусмотрительности Щербака.

— Как это могло случиться?! — загремел Константин Дмитриевич, когда Сева отозвался на его звонок.

— Вас интересует, почему этого не случилось? — спокойно поправил заместителя генпрокурора Голованов. — Отвечаю. Потому что, как всегда, оказался на своем месте бдительный Щербак. Извините, Константин Дмитриевич, я сейчас очень занят, идет допрос свидетеля. А по вопросу о бомбе адресуйтесь прямо к Николаю. Кстати, встречная просьба к вам, поскольку у вас это получится гораздо лучше, чем у нас. Посоветуйте, пожалуйста, Ирине Генриховне хотя бы в ближайшие два-три дня не мельтешить по городу с сынишкой Плетнева. Процесс воспитания вполне может быть временно отложен на короткое время в связи с чрезвычайными обстоятельствами.

— Что вы имеете в виду, Всеволод Михайлович? — сразу насторожился Меркулов.

— Только то, о чем имеется информация. О том, что теракт, например, может быть совершен сегодня.

— То есть как? — похоже, Меркулов совершенно опешил. — Откуда у вас такая информация?

— А что, разве Яковлев вам ничего не сказал?

— В первый раз слышу… — растерянно произнес Константин Дмитриевич.

— Перезвоните ему, он в курсе. И хорошо бы, если бы они там у себя, в МУРе, побыстрее «кололи» этого чеченца Датиева! Вы ж поймите, каждая минута дорога! Вот поэтому и бесконечные перемещения Ирины Генриховны с этим мальцом именно сейчас абсолютно неуместны! Ну пусть они посидят дома, черт возьми! Есть же охрана! Извините, я позже перезвоню…

Не очень ловко это получилось с Константином Дмитриевичем: будто это Сева ему звонил, а не наоборот. Не совсем уважительно. Но, в конце концов, сейчас не до церемоний…

А допрос Гринштейна оказался вовсе не безрезультатным. Хоть отчасти и спонтанно, но тем не менее хорошо разыгранная Головановым и Гордеевым импровизация на тему связи клиентов адвоката с криминальными авторитетами из северокавказских преступных группировок неожиданно сработала. Нет, конечно, Борис Аркадьевич не мог утверждать, что был свидетелем конкретных договоренностей между, скажем, Арбузовым и кем-то из паханов, но, например, имя Мурад он не раз слышал в разговорах Сергея Ананьевича с Игорем Моисеевичем Гребенкиным. Когда? Это надо вспоминать, специально ведь не заострял внимания. Но где-то даже и совсем недавно, а вот в какой связи, адвокат твердо сказать не мог. Впрочем, он не акцентировал своего внимания тех лицах, с которыми имел иногда контакты его клиент. Но имя Мурад — на слуху. Или Марат? Что-то в этом духе.

Ну что ж, и это было немало. А если теперь «доблестные муровцы» установят хоть какую-то ниточку, тянущуюся от Датиева к Грозову, или как там его, то в результате будет установлена связь между компанией Арбузова — Гребенкина и разыскиваемым террористом. И уж от этого господа рейдеры никак не отвертятся. А рейдеры — это на сегодня епархия Владимира Дмитриевича Поремского, который фактически заменил в расследовании Александра Борисовича, и он же фактически «брошен» Меркуловым на терроризм. Другими словами, выявление этих связей — подарок в первую очередь ему, Володе. И в дальнейшем они обязательно пригодятся. Но пока, к сожалению, эти знания никак не приближают сыщиков «Глории» к самому террористу…

А самое обидное то, что он ведь был почти в руках. Мог быть, если выражаться точнее… Кстати, не это ли обстоятельство и поторопило его ускорить подготовку и проведение очередной террористической акции? Может, зря так нахально сели на «хвост»? Аккуратнее надо было? Но это уже, к сожалению, ни от кого не зависело — наложение случайностей одна на другую и дало вот такой минусовый результат. А теперь уже и времени нет.

Но самое скверное, чего не мог, да и не хотел понимать Голованов, заключалось в странной, плохо объяснимой позиции Генеральной прокуратуры, и в первую очередь конкретно Меркулова. Ведь поначалу и они, и «Глория», каждая «контора» сама по себе вела собственное расследование. У сыщиков появились серьезные наработки, Алексей Петрович Кротов по своим каналам вышел фактически на исполнителя — на Грозова-Грушева, как тот значился в особых списках. Прознав про это, Меркулов уговорил объединить усилия. Ну и на это пошли. А где теперь результат? Чем занимается прокуратура? И почему, например, Антон Плетнев, который действует от имени «Глории», «приютившей» его у себя, опять же по убедительной просьбе Константина Дмитриевича, отчитывается теперь только перед ним? Где его наработки? И где он сам вообще? Чем он занят? Где бегает? И почему его сына теперь тоже должна охранять «Глория»? Ну, в конце концов, об Ирине Генриховне — какой разговор! Это уж нынче больше, чем долг и обязанность, с этим делом понятно… хотя все равно ни в чем невозможно разобраться…

Во время паузы, которую они вынуждены были сделать по той причине, что Гринштейн почувствовал себя скверно: слишком много на него навалилось, и дали маленько передохнуть, кофе сварили, валидольчику дали пососать, а потом и рюмку коньяка — для пущей бодрости налили, позвонил Володя Демидов — Демидыч. Он сумел связаться кое с кем из окружения премьер-министра Чечни. И там ему сообщили, что человек по имени Ахмед, но по фамилии не Датиев, а Датоев, давно объявлен в федеральный розыск как участник незаконных вооруженных формирований. Ему также инкриминируется участие в подготовке и проведении террористических актов в Буйнакске и Каспийске.

Фотографию его Голованов попросил Демидыча выслать немедленно в адрес МУРа, прямо на имя начальника. Вот так, поди, и не ждал, не гадал Владимир Михайлович, что крупно отличился, поймав, оказывается, крупного террориста.

Время подходило к середине дня, МУР по-прежнему «не телился», генерал отделывался неопределенным «работают», даже сообщение из Грозного относительно задержанного не заставило Яковлева прибавить прыти. Теперь им предстояло идентифицировать преступника. Будто этот процесс должен занимать бог знает сколько времени…

А с Гринштейном как раз было все предельно ясно. Рассказанное им — зафиксировано и им же подписано, правда, на щадящих условиях предания этих материалов гласности. Ну, боялся, конечно, своих клиентов адвокат, а куда денешься? Естественно, без особой нужды никто его и не собирался немедленно подставлять, поскольку в конечном счете решать вопрос будет сам Александр Борисович либо Поремский, но опять же — с подачи Турецкого. Да и Гордеев, как обещал, не требовал «крови» и без серьезного повода дезавуировать действия Гринштейна не предлагал.

В этом вопросе Сева прекрасно понимал Юрия: иметь в «загашнике» такого шикарного «казачка» в чужом войске — это иной раз половина победы. А то, что уголовное дело, возбужденное против гендиректора НИИ «Прибор», которое фактически застыло на месте, может резко сдвинуться в сторону полного оправдания обвиняемого, — это уже Юрий Петрович видел своим опытным глазом. Да и прокурорское прошлое, когда он «пахал» в Генеральной прокуратуре под рукой того же Турецкого, тоже давало о себе знать. Так почему же не выиграть дело? Да с присущим уже Гордееву блеском? Тем более что нынешний адвокат гендиректора, по мнению того же Бориса Аркадьевича, во-первых, сам ни рыба ни мясо, а во-вторых, что важнее, на корню куплен противниками.

Но это уже вторично, для решения этих проблем впереди масса времени, а сейчас у Голованова его совсем уже не осталось. Надежда лишь на то, что оперативники генерала Яковлева и их коллеги из территориальных отделов уголовного розыска успеют сориентироваться и вычислят, где может взорваться очередная бомба. Где появится светловолосая, невысокая, с хорошей спортивной фигуркой девушка, которую зовут Аней Русаковой, чтобы объявить перепуганным детишкам злую волю своего мерзавца-наставника?

Понимая, что с Меркуловым в данной ситуации обсуждать эту тему по меньшей мере бессмысленно, Голованов решил вдруг посоветоваться с Александром Борисовичем. А что, в конце концов? Он уже, по словам того же Меркулова, чувствует себя гораздо лучше. Не встает, но и это дело времени. А голова-то варит? Вот и обменяться. Может, ему сподручнее как-нибудь на собственную супругу-то повлиять? Да и сведения Гринштейна ему тоже не помешают.

Из собственной боевой практики Всеволод Михайлович знал, что бесконечное вынужденное лежание в постели, особенно когда тебя обволакивает и словно засасывает в себя «щадящая атмосфера», может привести человека, испытывающего физические боли, еще и к полнейшему отупению. Мозгам нужна работа, тогда и боли забываются!

С этой целью Сева позвонил Щербаку, который находился в прихожей квартиры Турецких и слушал, как Ирина Генриховна торопливо, словно опаздывала куда-то, безуспешно втолковывала слишком смышленому подростку какие-то правила, а тот, искусно находя массу поводов, уводил ее к слонам и тиграм, которые, оказывается, произвели на него куда более серьезное впечатление, нежели механическое запоминание урока. Язвительный Николай на этот раз сочувствовал женщине, поскольку лично он поступил бы на ее месте гораздо круче и уж, во всяком случае, без уговоров и обещаний завтра сводить на аттракционы в парк культуры имени писателя Горького. Вот только на это и хватило иронии Щербака, и Голованов понял, как тяжела миссия его товарища. Надежда оставалась только на Турецкого, поскольку, судя по тону Меркулова, тот не собирался мешать методическим и психологическим установкам музыкантши, переквалифицировавшейся в психолога-криминалиста.

— Ну ладно, Коля, все это — эмоции, я понимаю, но терпи, друг, и тебе зачтется. А скажи-ка мне, они никуда снова бежать не собираются?

— Раньше говорилось, что после обеда они собираются зачем-то навестить дядю Шуру, тебе это что-то говорит? Я имею в виду «дядю»?

— Удержи, сколько можешь, я попытаюсь хоть на него как-то воздействовать.

— Ну да, конечно, раз на мадам уже никакие аргументы не влияют. Желаю успеха. И привет передай… А от Фили что-нибудь слышно?

— Он работает по старым адресам нашего «бомбиста»-террориста. Кстати, как ты считаешь, эта посылка — не его рук дело?

— Нет, примитив, Сева. Вспомни, мы даже в наше время такими не пользовались. Слишком примитивная штука. От случая зависит. Хотя я уже подумывал, возможно, именно на этом подлый расчет и строился. Получатель подумает: какая-то дурацкая детская шутка, а тут — бах! — и сработало. Не без дьявольщины, понимаешь? Подобную хреновину любой школьник сможет соорудить, если ему дать в руки компоненты и минимум школьных знаний. А этот тип, Алексей Петрович говорил, прошел ведь ту еще школу, дай бог каждому!

— Ну и последнее, Коля. Твой Амир-Ахмед действительно оказался хищной птицей, состоит в федеральном розыске, в Грозном обрадовались. Наверняка потребуют этапировать его домой. Демидыч намекнул, что якобы нынешний премьер за что-то там на него сильно сердит, так что пощады не будет. А что касается связки вкусных бубликов, то их, естественно, повесят на шею яковлевскому папаше, если еще и из госбезопасности никто не успеет примазаться.

— Обычные дела, — засмеялся Щербак, — города сдают солдаты, генералы их берут! Разве открытие?

— Давно нет, — ухмыльнулся Голованов и пожелал Николаю «держать оборону».

…Турецкий обрадовался появлению Севы Голованова. И просто по-человечески, поскольку он относился с большой симпатией к этому человеку, и по той причине, что тот принес «в клюве», как говорится, интересные новости по рейдерам.

Долгих объяснений не требовалось: Александр Борисович быстро усек суть удачи и сказал, что немедленно предложит Володе Поремскому уговорить адвоката оформить его показания как явку с повинной. Это и с Гринштейна снимет часть опасений за свою жизнь, ибо слово сказанное уже не имеет обратной силы. В определенном смысле, разумеется. Но защиту свидетелю обеспечить все равно придется.

Рассказал Голованов и о том нелепом проколе в Измайлове, который у них случился по совершенно непредвиденным обстоятельствам. Ну чего оставалось? Только посетовать, пораскинуть мозгами, куда бы мог скрыться этот негодяй. Но конкретных решений не просматривалось, а грузить больного последними сведениями о возможном сегодняшнем теракте Сева не стал. Александр Борисович выглядел все-таки еще недостаточно окрепшим: сильная контузия тем и опасна, что всегда чревата неожиданными и часто непредвиденными последствиями. Уж об этом Голованов, прошедший действительно, а не на словах, «горячие точки», знал не понаслышке.

Но в то же время он не мог не отметить, что Турецкий морально хорошо готовит себя к возвращению, если позволительно именно сейчас так думать, в строй. Его руки находились все время в движении, выполняя несложные силовые упражнения, пальцы разминали теннисный мячик, перебрасывая из одной руки в другую, когда уставали. Это, конечно, славно, но вот ноги… Хотя Турецкий, видя конкретный интерес Севы, сознался, что уже пробовал вставать. Правда, получалось хреновато, но полминуты уже научился сохранять, что называется, относительное равновесие. А еще он научился ловко перебрасывать тело из кровати в коляску и кататься по палате. Только вот в коридор пока не выпускают, врачи считают — рано. А чего там рано? Чем скорее, тем лучше, тем более что и опасности практически никакой, в коридоре дежурит охранник.

Последнее Севу озадачило: подходя к палате Турецкого, он не увидел никакой охраны. Более того, даже и не знал, что она тут существует. Очень странно… Озаботило и то обстоятельство, что Севу вообще пустили к Александру Борисовичу без всякой волокиты — он предъявил удостоверение, данные записал в «амбарную» книгу седой охранник в вестибюле, назвал этаж и номер палаты. Добавил, чтоб халат получил. Но не в этой легкости было дело, а в том, что Голованов здесь сегодня появился впервые, его никто не знал ни из охраны, ни медсестры и нянечки, которые мелькали на лестнице и в коридорах, ни дежурные на этаже. Проходи, раз ты в халате! А ведь Меркулов, помнится, что-то говорил по поводу ужесточения режима, или Севе показалось? Нет, это странно. Но пугать Турецкого он не стал, решил, когда станет уходить, сам уточнить. Это не дело, конечно.

И в этой связи он тут же вспомнил, что чувствовал себя не совсем удобно, собираясь просить Александра Борисовича хоть как-то повлиять на свою слишком своенравную и беспечную супругу, которая своей неуправляемостью создает ненужные проблемы. Нет, насчет неуправляемости можно опустить, но, в принципе, вмешательство не помешает. И он, стараясь быть предельно тактичным, намекнул — не потребовал, а именно намекнул, — что неплохо бы Ирине Генриховне вместе с опекаемым ею мальчиком проявлять меньше активности, хотя бы в ближайшие несколько дней. Он и захват Датиева, или Датоева, объяснил не как результат того, что они взяли «хвост» мадам Турецкой, а как отдельно проведенную операцию. Не вдаваясь в детали операции. Нужды в этом не было, да Александр Борисович и сам не расспрашивал.

А по поводу Севиной просьбы пообещал сегодня же, когда Ирина явится к нему в госпиталь — это будет во второй половине дня, — провести с ней соответствующую «профилактическую» беседу. Мол, тут Сева абсолютно прав, мало им своих забот, так еще нате вам со стороны!

Потом заговорили о Славке Грязнове. Голованов рассказал о его телефонном звонке — откуда-то из-под Новосибирска. Вячеслав Иванович поинтересовался здоровьем Сани, о расследовании не спросил ни слова, о себе сказал, что устраивается, условия… приемлемые. Что это такое, он не стал объяснять, но, наверное, чуть лучше плохих. Ну да, Славка никогда не любил жаловаться на свои проблемы. Добавил, что ему ничего не надо, но голос при этом был словно и не его, не привычный, не генеральский, а какой-то тусклый. Видно, еще не совсем отошел после похорон Дениса. А ведь уезжал — бодрился. Или делал вид. Наверное, этот переход от бурной деятельности в МВД, с ее вечной беготней и нервотрепкой, к спокойной егерской службе в какой-нибудь лесной глуши и к одинокому житию на заброшенном кордоне не лег на раненую душу успокоительным компрессом. Не усидит, не его характер. Хотя, с другой стороны… все однажды окажемся в его положении, и тогда посмотрим, что сами почувствуем…

На такой вот, смиренной и печальной ноте они и закончили разговор.

Турецкий, увидев, что Голованов собирается уходить, понял, что он бы, может, и дольше посидел, да ребята без дела не сидят. И он решил обратиться к нему, впервые в жизни, с дружеской просьбой, на положительный результат, честно говоря, не очень и рассчитывая.

— Всеволод Михайлович, — начал он торжественно, отчего Сева несколько удивился, — у меня к тебе личная просьба. Ты можешь заехать к Косте и попросить его выполнить то, что он мне обещал?

— А что именно, Сан Борисыч?

— Я просил его принести сюда мой пистолет. Он обещал, но… как всегда…

— Зачем? — Сева уже изумился, но вдруг поймал себя на мысли, что Турецкий не так уж и не прав. — То есть, извини, у тебя есть опасения? — Он вспомнил, что не видел охранника в коридоре, хотя знал, что тот должен быть на месте.

— Я еще не знаю. Но… интуиция, понимаешь? — извиняющимся тоном объяснил Турецкий.

— Ну, про интуицию ты мне можешь не рассказывать. Я знаю, что это такое. Слушай, Сан Борисыч, а такой вариант тебя не устроит? Я тебе сейчас свой ствол оставлю, а твой потом заберу. Ну а совсем уже потом — обменяемся? — Он улыбнулся.

— Буду признателен…

Сева вытащил из наплечной кобуры свой «макаров» и протянул Александру Борисовичу. Тот взял, посмотрел, улыбнулся и… сунул под матрац. И оба рассмеялись, как настоящие заговорщики. А Голованов при этом подумал, что ни о каком порядке все равно говорить не приходится. Ну вот, прошел он совершенно спокойно через проходную, так его даже и не проверили на наличие оружия. А если это сделает преступник? Где гарантия безопасности? Да никакой, треп один пустой.

Уходя, Сева сказал, вернувшись к вопросу о Датоеве, что он завтра же, когда Поремский доставит к нему, как они сегодня уже договорились, материалы следствия по рейдерскому делу, передаст чеченца Яковлеву, в МУР и, пока этого сукиного сына не отправили туда, где его ждут не дождутся, то есть на родину, попросит ребят хорошенько с ним поработать. Для Володи, сказал Сева, это очень важно, так как открывает новую страницу в деле рейдеров. Уж кому, как не Турецкому, и знать-то было об этом…

Упомянув о связи с «живым миром», Александр Борисович подмигнул Севе и показал место, где вынужден прятать от Ирины мобильник, который не без ухищрений доставил к нему Володька Поремский, — все под тем же матрацем. Снова посмеялись, а Сева, зная уже, что пройти сюда труда не составляет, предложил хоть завтра же прислать еще пару трубок — из тех, чьи номера «не читаются». Турецкий не возражал, хотя попытался уверить, что и сам здесь долго не задержится. Сева ободряюще кивал, однако прекрасно видел, что Турецкий, конечно, бодрится, выдает желаемое за действительное, желая услышать подтверждение от постороннего человека. Опять же и интуицию напрочь отбрасывать тоже нельзя. Но, в общем, и это неплохо, главное, что у Сан Борисыча самого имеется твердая уверенность…

Выйдя в коридор, Сева не составил себе труда, дошел до середины его, где за столиком, возле открытой двери в бокс, заставленный стеклянными шкафами и всякими медицинскими приборами, сидела дежурная медсестра — женщина средних лет, не обратившая на посетителя ни малейшего внимания. То ли она размышляла, как говорится, о своем, о девичьем, то ли просто подремывала над раскрытой книжкой — наверняка про страстную любовь, если судить по ее растрепанным, зачитанным страницам. Голованов осторожно кашлянул, чтобы не испугать «сторожиху», но та все равно вздрогнула и уставилась на Севу непонимающим взглядом.

— Охранник-то все-таки есть? — негромко и мягко спросил он.

— А? Ах, этот?… Ага… поесть, наверно, пошел… А чего?

— Да вот уже больше получаса — не долго ли? Кто за этим следит?

— А чего?… А ты — кто? — В голосе появились стандартные, «рабочие» нотки.

Сева, как чекисты в кино, резко сунул ей под нос свои ярко-красные корочки с выбитым золотом распластанным двуглавым орлом. Движением пальцев раскрыл и показал бледный трехцветный фон российского флага, на котором самым заметным пятном была его фотография в форме с погонами майора и огромная гербовая печать. А текст после этого кто ж станет читать?

Тетка часто заморгала. Открыла рот. Потом закрыла и уставилась преданными глазами в ожидании указаний.

И Сева велел ей немедленно восстановить должный порядок, а также предупредить охранника, что в случае повторного нарушения несения службы он может быть строго наказан. Тон Голованова, его внушительная внешность, вкупе с фотографией, а главное, печатью убедили дежурную, что он имеет право приказывать. Пусть теперь благодарит Бога, что он не приказал ей еще и доложить об исполнении.

Спускаясь по лестнице на первый этаж, Голованов размышлял на тему о том, как прав был выдающийся отечественный писатель и историк Карамзин, сетовавший на то, что строгость законов российских компенсируется, кажется так, их неисполнением. Давно банальная истина, а как свежа всякий раз, когда с ней сталкиваешься! Но это, к сожалению, не его, Севино, дело, не он устанавливал пост, не ему и глотку рвать. Пусть Меркулов сам порядок наводит, раз уж взялся, черт побери! А то слишком много в последнее время болтовни. И советчиков, которые готовы с легкостью переложить свои дела на чужие плечи и потом обижаться, что, оказывается, их не так поняли.

Наверняка Константину Дмитриевичу в этот момент икалось…

Вот так, словно бы и нечаянно «заводя» себя, Голованов сошел на первый этаж и… носом к носу столкнулся с Антоном Плетневым, стоящим в ожидании лифта. Вот уж кого предполагал меньше всего здесь увидеть!

— Привет! К Александру Борисовичу?

— Ага. А ты что, от него?… Ну как он? В смысле, контактен?

— Странный вопрос, — удивился Голованов. — Вполне нормальный вид… А ты чего у нас не появляешься? Или проблем нет?

— Нет, ну почему, проблем хватает… — Плетнев мялся, чувствуя себя словно бы не в своей тарелке. — Просто я до сих пор ни разу еще не был у Александра Борисовича, вот теперь иду… — Он усмехнулся. — Извиняться… Вот так…

— А с какого, извини, хрена? Чего еще натворил? И вообще, где ты обретаешься?

— Ну, во-первых, я ничего нового не натворил, тут ты, Всеволод Михайлович, можешь не сомневаться. Просто я на них на всех… на прокуроров… большой зуб имел… На Меркулова, на Александра Борисовича. За «психушку», куда с их легкой руки меня упрятали. Два года — это срок…

— Да знаю я эту твою историю, — поморщился Голованов. — Ну и что, теперь каждый день будешь прошлое ворошить? А работать кто станет? Мы, между прочим, за ни-хрена-неделанье денег обычно не платим. Или ты богатый? Тебе жрать каждый день не надо? И сына кормить? Или тут уже все в порядке?

Сева с трудом сдержал себя, чтобы не высказать того, что он думает об этом ловком нахлебнике мадам Турецкой. Пока ее муж в госпитале… Голованов имел все основания для фактического подтверждения такой своей точки зрения, ибо сам пережил почти подобную историю. Посмотрел на Антона и понял, что, кажется, достал-таки его. Вон как у него сразу крылья носа задвигались! Но ответил Плетнев сдержанно:

— Я вижу справедливость твоих слов, Всеволод Михайлович, и понимаю тебя. Но…

Открылась кабина подошедшего лифта, и из него вышли трое. Плетневу с Головановым, стоявшим у них на дороге, пришлось посторониться, извинившись при этом.

— Есть возражения? Говори, я слушаю, — сказал Голованов.

— Я и сам ощущаю свое какое-то странное положение… Вроде бы принят в «Глорию», а выполняю поручения Константина Дмитриевича… Но я не могу ему сказать «нет», поскольку он же и устроил меня к вам. И выполняю его поручения, извини, я повторяюсь…

— Антон, во-первых…

Подошла вторая кабина лифта, и оттуда вышла женщина. Голованову с Плетневым пришлось отступить обратно.

— Да черт его!.. — фыркнул Антон. — Давай отойдем в сторонку, а то у всех на дороге…

— Давай, — согласился Сева, полагая, что как раз и настал момент истины, когда надо выяснить все вопросы и все расставить по своим местам.

Они отошли к окну.

— Да, так я чего хотел тебе сказать, Антон… Ты можешь, между прочим, меня просто Севой звать, так все наши зовут… Так о чем? Я хочу сказать по поводу заданий Меркулова. Наверное, он знает, что делает. Но он — заместитель генерального прокурора и к нашему частному агентству решительно никакого отношения не имеет. Это — раз. Далее. Поскольку он определил тебе особый участок работы, это ваше с ним личное дело. И мы в него не вмешиваемся. Считаешь «Глорию» своей «крышей» — считай, из уважения к тому же Меркулову или Александру Борисовичу мы и этот вопрос не затрагиваем. Но тогда закономерен и другой вопрос: почему мы обязаны отрывать от серьезнейшего дела — розыска террориста, от рук которого погиб наш директор, наш друг, оперативного сотрудника лишь для того, чтобы осуществлять личную охрану Ирины Генриховны и твоего сына? Захватывать при этом вооруженного чеченского боевика, который следил за ними, чтобы затем передавать его в МУР? И вздрагивать при мысли, что нас вот-вот притянут за уши к ответу за несанкционированное задержание преступника, давно объявленного в федеральный розыск. И при этом поневоле вешать еще на свои шеи уголовное дело, которое расследует Генеральная прокуратура, а мы к нему не имеем ни малейшего отношения. А мы ведь не благотворительная организация. Нам это надо?… Ну ладно, охранять какое-то время жену пострадавшего нашего товарища или разминировать, как этим сегодня занимался Щербак, «бомбочки», которые ей привозят неизвестные курьеры, — это, как говорится, еще куда ни шло, мы к таким вещам, как говорится, в Афгане привыкшие, сечешь?

У Плетнева кровь от лица отхлынула, глаза округлились.

— Да ты что?! Я ж ничего не знаю, Всеволод… Сева… Я же только что из Поволжья вернулся, к одному из бывших наших мотался. Надо же в конце концов установить, кто еще жив и кто может… Задание такое от Меркулова… Неужели, гады… Тоже пластид применили?

— А вот как раз и нет. Школьный кружок «Умелые ручонки»… И, кстати, еще у нас есть информация, что очередной свой теракт этот ваш хрен недобитый наметил именно на сегодня! Сведения из телефонных переговоров. Весь МУР, сказал мне его начальник, на ноги поднят, вся «уголовка» Москвы. А вы тут катаетесь… И что нам остается? С одной стороны — Грозова этого искать, а с другой — охранять Ирину, которой, извини, на нас… ну, наплевать на все наши требования! Пока она сегодня с твоим мальцом по зоопарку три часа прогуливалась, а Щербак глаз с окружающих не сводил, к ней в дом и доставили «привет от друзей»!..

— Ну это ж вообще… — Плетнев в растерянности развел руки в стороны.

— Вот именно, «ваще»! — передразнил его Голованов. — А хочешь еще? Меркулов приказал поставить пост у палаты Турецкого. Я там больше получаса пробыл — никого. Уходя, настращал дежурную. Пойдешь — проверь, наверняка все по-прежнему. Вот и доложи об этом своему работодателю, больше пользы будет.

— Но мы установили, кто этот террорист…

— Антон! Чего там устанавливать? Мы уже по трем «психушкам»… извини, по трем больницам, где он временно работал и откуда похищал девчонок, составили его фоторобот. Сам посмотри да пальцем ткни! Ты ж его должен помнить?

— Я видел в генпрокуратуре сегодня. Да, это он, Юрка… Теперь уже точно можно сказать. Но мне Константин Дмитриевич сказал, что он ушел от вас… ну буквально из рук выскользнул… А куда, не установили?

— Бегаем кто может, а народу — раз, два и обчелся… А что касается Константина Дмитриевича, так я тебе следующее скажу, Антон. Уезжая, Вячеслав Иванович, единственный владелец частного охранного предприятия «Глория», назначил меня совершенно официально исполняющим обязанности директора. Я человек не гордый, могу и подвинуться… Но пусть, понимаешь ли, хозяин прикажет. Поэтому, если Меркулов собирается и дальше распоряжаться «Глорией», он должен лично утрясти этот вопрос с Грязновым. Телефон его имеется, если Меркулов не знает, я продиктую. А до тех пор отдавать распоряжения и принимать любые решения, касающиеся деятельности агентства, могу только я. Это не наглость с моей стороны и не ущемленное самолюбие, это, в конце концов, буква закона. Вот то, что я хотел тебе сказать. Понимай правильно. Я человек военный, дипломатиям не обучен, ты, полагаю, тоже. Вот и давай решать. А сейчас, извини, некогда.

— Извини и ты меня, Сева, но раз уж зашел такой разговор, разреши и мне два слова сказать. Не оправдываться, нет, я не вижу, чтоб перед кем-то был виноват, кроме моей Аллы… покойной… Не мог быть рядом, вот в чем виноват… Служба проклятая, да чего тебе-то говорить?…

— Ну ладно, давай, Антон, только побыстрей, ты ж видишь — ситуация!

— Да понимаю… Но я же замечал, как вы смотрели… И ты сейчас сказал, ну, насчет Ирины Генриховны… Поверь, Сева, вот как перед Богом… Когда они с Константином Дмитриевичем ко мне тогда приехали… в деревню… я был не в себе. В полном разборе, да еще зол на них на всех. Даже приложил его. И… послал!.. А потом ее увидел, и что-то мне будто глаза-то раскрыло, глянул и — ахнул! Мать честна, да это ж она, Алка моя, ко мне вернулась, чтоб… ну, понимаешь? Из говна вынуть, куда я совсем уж — во! — Плетнев чиркнул ребром ладони по своим губам. — Веришь?… И я враз отрезвел… Смотрю и не верю, и слов никаких не знаю, а несу какую-то ахинею… и в башке — один туман. Чего-то нес им. Она говорит, что она — жена Турецкого, то есть которого я, попадись он мне тогда на глаза, удавил бы, веришь? А я на нее смотрю и вижу Алку… Похожа ведь, ну как две капли воды! — Плетнев умоляюще уставился на Голованова, стуча себя кулаком по груди и видя, что Сева не верит ни одному его слову. — Э-эх! — Он отчаянно махнул рукой. — Да ладно б я один… Ну бывает, в самом деле похожи… А тут не знаешь, ни как себе самому объяснить…

— А очень просто, — охладил Голованов горячность Плетнева. — Почему человек не ворует? Боится, что ль? Нет, совесть имеет.

— Да это все мне понятно! И не во мне, говорю, дело, в конце концов! Васька ведь! Он же почему так сразу к ней потянулся? Ну будто прикипел? Как к матери, понимаешь?… У меня — своя память, а у него-то — своя, вот в чем дело… Но я видел, как вы смотрели, и что обо мне думаете, тоже представляю… И говорю, как мужик мужику, у нас с тобой за спиной та еще служба… поверь, Сева, перед Александром Борисовичем — я ведь уже во всем разобрался! — я ни в чем не виноват. И не буду, слово даю.

— А чего ты жилу рвешь? Я тебе верю. Но и ты держи себя соответственно. Ладно, пошел я.

— Сева, если я срочно нужен, ты можешь полностью рассчитывать.

— Буду иметь в виду.

— Спасибо… Вот, рассказал, и как душу очистил, честное слово.

— Ну и молодец, и не марай больше.

Глава девятая

«Мир вашему дому!»

Оставшись один и зная, что до прихода Ирины у него есть достаточно времени, чтобы в очередной раз помериться силами с креслом-каталкой, подчинить которое ему удавалось не всякий раз и не с первой попытки, Турецкий подкатил его к себе поближе и стал пристально смотреть, словно гипнотизируя взглядом это изделие из кожи, металла и пластмассы. Так он обычно готовил себя морально, прежде чем вступить в схватку с этим своенравным символом человеческого несчастья. Он уже подслушал однажды, сделав вид, что уснул, тихий разговор лечащего врача с Ириной по поводу этого чудовища, потому что иначе сам для себя он эту штуку уже и не называл. А речь у них шла именно об этом предмете — бездушном и неудобном.

Ирина посетовала, что Сане, при его нетерпеливом и взрывном характере, придется долго привыкать к креслу, а это может вызвать у него что угодно, вплоть до стресса, до нервного срыва. И Турецкий, внутренне ухмыляясь, отметил, что жена абсолютно права. Но его очень насторожил и даже отчасти испугал ответ врача — Ивана Поликарповича. Тот внимательно посмотрел на Турецкого и, убедившись, что больной спит, так же негромко сказал Ирке, что посчитает большой удачей, если ее муж справится хотя бы с этим креслом. На большее, при всем его оптимизме, доктор и рассчитывать не решился бы.

Вот тут Саня не выдержал, но, не желая показать, что слышал свой окончательный диагноз, долго делал вид, что пробуждается, и наконец открыл глаза.

Конечно, все его «актерство» оказалось никому не нужной игрой, потому что по его глазам оба собеседника поняли, что он все слышал.

Иван Поликарпович стал неловко оправдываться, что, мол, врачи иногда ошибаются в долгосрочных «прогнозах», ничего не поделаешь, живые люди, а не автоматы. Опять же и от самих больных многое зависит — от их состояния души, воли, упорства, физических возможностей. И он долго перечислял все те качества, которых, по-видимому, не наблюдал у Турецкого, но которых он ему страстно желал. А Ирка, естественно, чувствовала себя предательницей — так она сама ему позже сказала. Мол, уже готова была, к пущему отчаянию, согласиться с доктором, но вспомнила… И тут же стала перечислять, словно тот доктор, какой у нее Шурик сильный, мужественный, волевой, какой физически закаленный, какой… В общем, слушал ее Турецкий и понимал, что она не его утешает, а себя. Вероятно, решив уже, что придется провести остаток жизни с калекой беспомощным. Безумно унизительное чувство.

К этому своему тяжкому ощущению какого-то морального бессилия Александр Борисович не раз возвращался и чувствовал свою постоянно возрастающую вину. Вплоть до того, что мелькала совсем уже крамольная, грешная мысль: лучше уж было бы сдохнуть, чтоб и отпели, и похоронили, как человека, как… ну, пусть и героя даже. А то теперь — ни то ни се, да еще плюс муки до самого смертного часа…

И что ж она такая, судьба-судьбинушка-то, грустная?… Ведь многое случалось в жизни — и пули были, и ножевые ранения, и взрывали, а совсем недавно вовсе вон сколько провалялся в Склифе после очередного пулевого ранения. И ведь ни разу тоскливых мыслей не появлялось… Нет, один раз — было. Это тогда — в Сокольниках, о которых напомнил засранец-адвокатишка… Юрка Гордеев, говорил Сева, решил предложить Переверзеву, арестованному генеральному директору, свои услуги. И ведь вытащит, Юрка это сможет… Ну и пусть вытаскивает себе… Но с тем случаем в Сокольниках он сам про себя решил, а здесь, получается, уже за него все решили и поставили точку. Вот теперь и подумай, Саня, какие мысли у Ирки в голове бродят? О чем? О каких жизненных перспективах? Сиделка — при лежачем… с уткой под задницей. Вот то-то ж она с этим пацаном возится. И папаша у него жив-здоров, считай, рядом с ней, помнил его Турецкий, а тут у нее еще и потеря такого желанного, такого уже любимого ребенка… Да любая баба с ума сойдет… А Ирка приходит, ухаживает, глаза прячет, чтоб он ее слез не видел. Или тайных мыслей ненароком не прочитал?… Делает вид, что все хорошо… И Костя — туда же… Ну прямо такой заботливый стал, будто впервые в жизни вину свою почувствовал перед теми, кого сажал — за дело, между прочим…

Случались моменты, когда Александр Борисович, мучимый понятной ревностью, уже жалел о том, что вспомнил об этом вот, что болтается на спинке стула, амулете. Дерьмо какое-то злобное. Надо ж себе такого урода придумать! Урод уродом, а в память почему-то впечатался. Вот и вспомнил Турецкий, у кого его видел, а следом и появился этот Антон. Сколько уже? Да больше двух лет прошло… И сам накликал на свою голову. Мало у тебя было забот, Турецкий, зато теперь ты можешь каждый день по два-три раза слышать, как славный Васенька, «сын нашего Антона», — и с каких это пор он наш, черт возьми?! — попросил то, попросил другое, сделал третье… Она уже с ума сходит от собственной материнской невостребованности! Даже о родной единственной дочери так, кажется, не заботилась… Или он преувеличивает? Накачивает себя? Оттого, что доктору лучше уж было бы погоду предсказывать?…

Ну все! Хватит самоедства! Никуда эта каталка не денется, обязательно подчинится, туды-растуды ее мать!..

Александр Борисович осторожно сдвинул к краю кровати свои ноги, руками помог им опуститься на пол. Дотронулся ступнями до пола, тапочки искать не стал — покрытый пластиком пол приятно холодил не очень-то еще чувствительные ноги. Подержал их так, примерился и, потянувшись к креслу, развернул его боком к себе. Из такого положения ему уже пару раз, правда, не без труда, удавалось перекидывать свое тело в коляску. Ну а дальше — техника, руки-то нормальные, крути себе колеса…

Он мысленно видел как бы со стороны себя в этой коляске на колесиках, но большой радости при этом не испытывал. Немедленно вспоминались иные, но поразительно похожие картинки. Вот безногий инвалид, одетый в форму десантуры, с раскормленной рожей, в тельнике и голубом берете, катается возле светофора на перекрестках между стоящими потоками машин — просит милостыню… А вот в загородной больнице по аллее парка катится в кресле совсем уже немощная развалина — древний старик. И сопровождает его, толкая коляску, такая шикарная медсестричка в коротеньком халатике, что хочется немедленно пригнуть ее к спинке этого дурацкого кресла — старец-то ведь все равно уже ни черта не видит и не слышит! — и стать ее постоянным медбратиком… А теперь представь себе, Турецкий, что это ты в каталке. И больше ничего другого на ум тебе никогда уже не придет…

Однако если не ты, то кто же? И Александр Борисович решил малость усложнить сегодня свое испытание. Опираясь руками — одной в кровать, а второй — в поручень кресла, стоящего на стопоре, он стал медленно подниматься. Не пересаживаться, а именно встать. И постоять… Один раз так уже получилось — простоял, правда страхуя себя спинкой кресла, около тридцати секунд. Сам почувствовал себя победителем, но когда похвастался Ирке, чуть не вышел скандал. Оказывается, ему и в кресле-то кататься категорически еще запрещено! Ну, блин, врачи… И он решил больше о своих успехах не говорить никому.

— Ну давай, не трусь, госсоветник! — сказал себе Турецкий и… выпрямился. Даже замер от восторга. Мысленно, сбиваясь почему-то, стал считать секунды, нарочно произнося их медленно. Досчитал до двадцати и почувствовал, что пора кончать. И так стоял, ни за что не держась! Так это же победа!

И он от радости немедленно совершил ошибку. Надо было сперва крепко взяться двумя руками за спинку кресла, почему-то мелькнуло в голове: как та медсестричка, которую он однажды действительно видел! И Турецкий хмыкнул и забыл, что он теперь должен медленно наклоняться к поручням. Забыл! Наклонился сразу и… промахнулся правой рукой. Его тело повело в сторону и, пытаясь удержаться, Александр Борисович расставил руки, задев локтем стопор кресла. Сам-то смог удержаться, упав налево, на кровать, а кресло откатилось вперед.

Ему бы успокоиться, начать сначала, усесться, успокоиться, подкатить кресло, не рисковать, но, видно, помешало ощущение первой серьезной победы, вопреки пророчествам Ивана Поликарповича, чтоб его… Словом, совершил новую ошибку, решил просто так дотянуться до кресла и вернуть его на место. Ну, дотянуться-то дотянулся, да только про стопор, естественно, считая себя уже вполне здоровым человеком, забыл. И когда взялся двумя руками за поручни, желая подтянуться, кресло, по понятной причине, снова поехало, и Турецкий тоже поехал, потянувшись за ним, в результате чего оказался лежащим на полу. Рядом с опрокинутым набок креслом.

Даже выругаться от отчаяния не было сил. Он лежал на животе, смотрел на дело своих рук и… вдруг стал смеяться. Более дурацкой ситуации и придумать себе не мог. Ну кресло — хрен с ним, нянечка придет и поднимет, а вот как самому теперь взобраться на кровать? Ползти? А подтягиваться за что? За спинку? Тогда надо ползти в обратную сторону… черт знает что такое…

Он понял, почему ему стало смешно, — это от полнейшей безнадежности. И вспомнил старинный анекдот про Наполеона, который, будучи в Москве и экономя фураж, сокращал рацион у лошадей всадников маршала Даву — он был у Бонапарта в роли Берия, если сравнивать с нашим недавним прошлым. Короче, сокращал, кавалеристы ругались, грозили поднять бунт, Даву умолял остановиться, а Наполеон все сокращал. Пока кавалеристы не стали почему-то хохотать. И тогда узнавший об этом Бонапарт велел вернуть им весь отнятый фураж. Мораль такая: он один сразу понял, чем грозит ему смех. Угрозы — хрен с ними, это мы переживем, а вот смех?…

М-да, однако, вставать-то все равно придется.

И только пришел к такому решительному выводу, как в дверь постучали, и вошел… Плетнев. Саня сразу его узнал. Видно, и тот в растерянности остановился посреди палаты, а потом кинулся к лежащему на полу, возле кровати, Турецкому.

— Александр Борисович! Что случилось?!

Меньше всего именно его хотел в эту минуту видеть Турецкий. На хрена ему свидетель? Вот уж теперь-то он точно оказался по уши в дерьме, чтоб его…

— Да все в порядке, — сердито ответил он. — Не лезь, я сам…

— Вы, что ли, в кресло хотели сесть? — сразу просек ситуацию Плетнев. — Погодите, я вам помогу.

Он поднял и поставил на колеса кресло. Закрепил стопор, потом без особого труда поднял тяжелое тело Турецкого и помог ему усесться в кресло.

— Поскользнулся, — прошептал Александр Борисович, и Плетнев с готовностью кивнул:

— Ну да, этот пластик на полу вообще скользкий. А если вода попадет, так просто каток. Ох, все мы прошли через это!..

Последняя фраза, что чутко уловил настроенный вроде бы на враждебную волну Александр Борисович, была произнесена этим здоровым мужиком без подтекста — ни сожаления, ни иронии. Может, это и успокоило Турецкого, подвигло и его самого к встречной самоиронии.

Он убрал с лица выражение неприязни, но сказал все-таки с кривой усмешкой:

— Ну что, жалкое зрелище, да, Плетнев?

А тот отреагировал совершенно спокойно:

— Так это ж все от контузии, Александр Борисович… Вы особо не берите в голову, пройдет. Я всякое повидал, знаю. А вы нормально уже выглядите, хотя и срок пока небольшой. Так что не беспокойтесь, и не такие вставали!

— Да? — снова усмехнулся Турецкий, но уже более спокойно. Хорошо жить об руку с надеждой. — Ну что, рад тебя видеть, Антон, живым и здоровым. Вон, бери стул, присаживайся. Мне передавали, что Ирина с твоим сыном должны скоро приехать. Ты ведь за ними?

— Н-ну… — замялся Плетнев. — Это не самое… Я — другое… Я, Александр Борисович, хотел вам сказать… Ну, в общем, я был не прав. Я уже понял, говорил с Константином Дмитриевичем…

— Ну говорил, и ладно…

У Турецкого не было никакого желания обсуждать сейчас эту тему. Прекрасно он помнил, какую бешеную ярость у обвиняемого Плетнева вызвал приговор, фактически продиктованный суду Александром Борисовичем, сумевшим понять, что творилось в душе бывшего спецназовца после известия о страшной гибели жены, и заменить ему максимальный срок по 105-й статье УК — за убийство с особой жестокостью, на два года «психушки».

Нет, ну, конечно, лишили его отцовства. А что, в другом случае разве не произошло бы того же самого? Молиться ему надо, а не… Чего «не», Турецкий не стал додумывать, махнул рукой. Все равно не объяснишь… Хотя Костя как-то сумел. Но вспомнил-то о Плетневе вовсе не Костя, а именно он, Александр Борисович, практически тогда еще не отошедший от контузии…

Нет, не хотел он никаких там благодарностей, но общая справедливость все же существовать должна. Сколько уж в Москве, и только в первый раз пришел. А с Иркой-то небось каждый день… Намазано ему там, только и разговоров, что Васенька да Васенька…

И снова в душе вспыхнула неприязнь к этому здоровому, однако якобы сильно «несчастному» жеребцу…

Но развить в себе это неприятие Турецкий не успел. Без стука отворилась дверь, и не вошел, а вбежал, словно несся по коридору, Петька Щеткин. Сэр Генри, как его Саня прозвал еще в университете — по аналогии с трусоватым героем «Собаки Баскервилей».

— Саша! — заорал он, но запнулся, увидев Плетнева, и, походя, как пустому месту, бросил: — Извините…

И Антон с удивлением уставился на этого какого-то словно изжеванного мужика с растрепанными волосами и безумным взглядом. Он видел его минут шесть-семь назад внизу, у лифта. Этот нервный, сразу заметно, гражданин, скорее всего, подумал Плетнев, местный дворник или кто-то другой из обслуживающего персонала, словно пританцовывал на месте от нетерпения и этим сильно раздражал Антона, который, идя к Турецкому, естественно, испытывал значительное неудобство. Интересно, где он был, этот мужик? Наверное, палату искал, раз сюда стремился? И еще Сашей зовет Турецкого… Но самое непонятное, что Александр Борисович не видит в его появлении ничего необычного…

— Привет, — ухмыльнулся Турецкий. — Тебя, чего, Костя отпустил, да?

— Ага, — с трудом переводя дыхание кивнул мужик. — Я, собственно… Слушай, подскажи срочно, где может быть сейчас Колокатов?

— Подожди, Петя… — Турецкий поморщился. — Сядь спокойно и объясни мне, пожалуйста, все с начала… Нет, погоди!.. Ах ты, дьявол! — воскликнул он. — Значит, все-таки Колокатов?! Ну, твою ма-ать… — мрачно протянул он.

Щеткин хотел что-то сказать, но быстро обернулся к Плетневу, с которым, как Турецкий понял, не был знаком, а потом выразительно покосился на него, глядя уже на Саню.

— Да говори ты! Это Плетнев, если не знакомы. А он, — Турецкий кивнул Плетневу на Петра, — Щеткин. Говори, Петя, он в курсе.

— А, тогда ладно, — с готовностью согласился Петр. — Понимаешь, Саша, Колокатов — главная «крыса». Ну или «крот», называй как хочешь. Я сперва был уверен, что это — Цветков, тот, что из Министерства, которого убили возле Лосиноостровской. Но теперь думаю, что Цветков был, скорее всего, исполнителем у Колокатова, у Димки. Я подозревал, но теперь знаю точно. Понимаешь, я сегодня отследил-таки его, сел на «хвост» и довел аж до самого МКАДа. А там, в районе Бибирева, прямо к Кольцу подходит большая новостройка. И на обочине стоит кафе, видно, готовят прилично. И вот там наш Димочка встретился с каким-то довольно мутным типом. Димка приехал на зеленом «Форде», а тот — на синей «шестерке», которая стояла у него на служебном дворе, ну, за спиной кафе. И, по-моему, на заднем сиденье там сидела какая-то баба. А может, девушка, или девочка, я не разобрал, мельком видел. В наушниках на голове, какие бывают, когда они плеер слушают, знаешь? Молодежь любит, я в метро много раз встречал.

— Так кто же был? Женщина или девочка? — вмешался Плетнев.

— Ну не разглядел толком. Короче, женского пола, а молодая или старая, не знаю. Наверное, молодая, старики наушники не таскают. И еще, Саша…

— Погоди, не торопись, — перебил Плетнев, — это очень важно. Что за мутный тип? Как он внешне выглядел?

— Да я как-то особых примет не запомнил… Ну, среднего роста, но плотный такой, плечи широкие. Волосы короткие, черные. Темные. Вид спортивный, был во всем сером. А возраст? Думаю, лет на сорок потянет… Да, так я чего?… Димка этому типу сумку передал. Причем сам взял ее на Петровке, 38. Туда зашел через центральную проходную пустой, а обратно вернулся с темной такой сумкой. И в ней было что-то тяжелое, как мне показалось… Они встретились в этом кафе, больше народу там никого не было, поэтому я не мог подойти к ним поближе, а откуда наблюдал, там ничего не было слышно.

— Ну передал ваш Колокатов сумку тому типу, а что потом?

— Потом? — переспросил Петр и посмотрел на Плетнева с недоумением.

— После этого что было? — нетерпеливо подсказал Турецкий.

— Ах, потом? Да в том-то и дело, что упустил я их. Тот тип умчался на «шестерке», вот тогда я и заметил голову женщины… А Колокатова я сперва догнал на улице Бабушкина, но потом упустил возле ВДНХ. На светофор не угадал, понимаешь? Не стоял близко, «светиться» не хотел, он же мог вполне знать номер меркуловской «Волги»… Кстати, номер синей «шестерки» я запомнил, но это вряд ли что даст… Хотел тебе позвонить, но у меня же нет твоего номера телефона… А свою трубку мне Меркулов дал, а я уже боюсь ему звонить! Что скажу? Что опять обос… извини…

— Так ты сбежал, что ли, от него? А с рукой-то что? С боем прорывался? — спросил Турецкий с усмешкой, кивая на правую кисть Петра, перевязанную носовым платком.

— Да нет, это уже там, в кафе, охранник, блин, привязался… Ну как у нас это делается: «Руки на стенку! Чего в карманах?» А у меня ж, говорю, вообще ничего, никаких «корочек». А Константин Дмитриевич отпустил сам, я не сбежал, и машину дал, буквально под честное слово. Хорошо еще менты у МВД, на Житной, номера разглядели и проявили понимание, а то загремел бы уж точно на всю катушку…

— Придумали вы, я смотрю, с Костей! — покачал головой Турецкий. — И чего дальше?

— Ну, чтоб для отмазки, так меня сейчас Меркулов у себя в кабинете допрашивает. Я ему ничего не сказал по поводу Димки, надо было самому удостовериться… А теперь? Времени мало, а Колокатов, похоже, собрался «ноги делать». Он нервничал, в нескольких банкоматах — сразу за Лесной улицей, а потом после Савеловского вокзала — кучу наличности набрал. Что теперь делать, просто не знаю. Звонить все-таки Меркулову? Сторожить Колокатова у Генеральной прокуратуры? А если он туда вообще больше не приедет? Саша, ты его лучше знаешь, подскажи!

— Да… чего-то вы тут, ребята, мудрите… — Турецкий откинулся на спинку кресла и задумался.

Щеткин, а теперь уже невольно и Плетнев смотрели на него вопросительно. Ну, понятно, кто в доме старший?

— Меркулову звонить не надо, — сказал наконец Александр Борисович. И достал из-под матраса трубку мобильного телефона.

По губам Плетнева, несмотря на всю серьезность момента, скользнула усмешка. Турецкий заметил и многозначительно пожал плечами. Щеткин не обратил внимания, будто так и должно быть.

— Костя сейчас ничего не сделает. Не может сделать… К прокуратуре тебе, Петя, тоже приближаться не стоит… Так, говоришь, Димка нервничал? И много наличности набрал?

— Ну если в трех банкоматах минут по десять — пятнадцать стоял, как ты думаешь?

— Солидно, видать… Ладно, попробуем… — И Александр Борисович начал набирать номер.

В телефоне, видно, шли долгие гудки, потому что Турецкий терпеливо держал трубку и покачивал головой в такт им. Наконец ответили. И Александр Борисович почти закричал бодрым голосом записного оптимиста:

— Ты, что ль, Колокатов? Здорово, Димка, это Турецкий!

У Щеткина от испуга чуть не вывалились глаза из орбит. Он схватился руками за голову и зашипел разъяренной коброй, от которой, прямо на ее глазах, ушла верная добыча:

— Спугнешь!..

Петр хотел, вероятно, добавить еще что-то, но, скорее всего, уже непечатное. А Турецкий, вмиг повернув к нему лицо, посмотрел на него таким тигром, что тот, если б только мог, сжался бы в комок. И свободной рукой со сжатым кулаком Александр Борисович разве что под нос ему не ткнул. И достал бы, если бы смог дотянуться. А сам продолжил разговор таким тоном, будто решил от безделья маленько потрепаться с задушевным приятелем:

— Да жив вроде… Сам понимаешь, помаленьку… полегоньку… на горшок нянечка возит… кровушку пьют, анализы всякие, будь они неладны… Нет, Дим, не жалуюсь, но ты ж знаешь, я совсем недавно уже прошел подобный курс… Ну да, в Склифе… Слушай, а я тебя, собственно, чего хотел спросить? Извини, не задерживаю? Нет, ну ладно, я коротко… Дим, что там за история со Щеткиным? Ну хотя бы в двух словах… ага… Нет, ты, старик, не поверишь, я как узнал… Что, от кого? Да от Кости, по-моему… Узнал, говорю, и чуть обратно в кому не нырнул!.. Чего говоришь?… Не расслышал… Нет, громче не надо, просто плохо слышно! Да выключи ты это радио, мать его!.. Ах, не радио, а что? Вон ты где!.. Да, их, увы, не выключишь… Знаю я, говорил он… ну, Костя… про эту взятку… Ага, ага… Не, Дим, ты о чем? Плохо его знаешь, что ли? Ты вспомни, сколько мы втроем портвешку в лучшие годы выкушали!.. Ну а я о чем?… Я с тобой абсолютно согласен, Петька, конечно, круглый идиот, но чтоб террорист?! — Турецкий раскатисто расхохотался и продолжал, слушая Колокатова, еще некоторое время всхлипывать, издавая непонятные междометия. — Ну, Димка, ну ты повеселил! Слушай, а чего ты ни разу здесь не появился? Не стыдно?… Я его рекомендовал, а он… Как — кто?! Конечно я! Да ладно, я что, не понимаю? Это я, по своему разгильдяйству, оставил тебе хозяйство, мягко говоря, не в самом лучшем виде… А ты послушай дружеский совет: не рви пупок, а то, говорят, развяжется… Дима, я что, первый год на хозяйстве? Не знаю разницы между экзерцицией и экзекуцией?… То-то и оно. Кстати, раз уж сам не хочешь подъехать, пришли кого-нибудь эту чертову фигурку забрать. Ну, амулет! А то на нашего с тобой сэра Генри всех дохлых собак повесят… Ну конечно, я ж его сам и попросил принести мне. Посмотреть хотел, что это за хреновину у меня на груди обнаружили после того взрыва?… Точно, Димк, отродясь ничего подобного не носил и даже в глаза не видел… Может, он у девчонки той надет был?… Вот, я тоже, как ты, подумал… Нет, мне и на хрен не нужен, заберите, пусть в вещдоках валяется… Свидетельские показания?… За милую душу! Всегда готов! И с головой у меня все в порядке. С ногами — хуже, но поглядим, время лечит… Когда, говоришь?… Очень хорошо, давай завтра, жду. Будь здоров, пока!

Александр Борисович аккуратно отключил и сложил трубку телефона. А когда поднял глаза на присутствующих, те увидели, что он совершенно серьезен, даже напряжен, как перед началом ответственной и опасной операции.

— Где ты его на проспекте Мира потерял? В каком месте? — строго спросил он у Петра.

Тот, слушая развеселый, дружеский треп, еще не пришел, похоже, в себя от той характеристики, которую ему, да еще при постороннем человеке, только что выдал лучший, можно сказать, друг — Саша.

— Ты чего, вопроса не слышал?

— Ой, прости, — заторопился Щеткин. — Где потерял? Да он махнул от перекрестка у метро «ВДНХ», а я застрял, не успел проскочить, мудила какой-то завестись не мог, прямо перед носом… И не объехать, там же движение… А когда уже рванул следом, вроде заметил его зеленый «Форд», но близко подобраться уже не смог, а после метро «Алексеевская» я его вообще не видел.

— Много объясняешь, и все не по делу, — резко оборвал его Турецкий. — Говори короче!

— Думаю, что между «ВДНХ» и «Алексеевской».

— Думаешь… Это хорошо…

— Саш, ты его не это?… Не спугнул? Не сбежит?

— Нет, я его не «это». И пока никуда он не бежит… Он сидит, насколько я понял, в казино, нервишки лечит… Не понял, что ли? Затем так долго и трепался на отвлеченные темы, чтоб расслышать, где дело происходит. Сыщик хренов!

Щеткин живо вскочил:

— А в каком казино? Он тебе сказал?

— Ага. Ну а как же? — совершенно серьезно ответил Турецкий, потом поглядел на Плетнева и откровенно фыркнул со смеху: — И точный адрес указал. И даже номер столика сообщил… — Он вздохнул с сожалением. — Ох, Петя… Там голоса были, я расслышал про ставки… «Ставки приняты!»… А мне он сказал, что сидит в кафе и там громкая музыка играет. Стесняется, гаденыш… Значит, так: вы вдвоем — ты тоже, Антон, один Петька просто не справится, да у него и документов нету, любой милиционер тормознет, — дуйте немедленно прямо на проспект Мира и прочесывайте все казино, начиная от ВДНХ в сторону «Алексеевской» и дальше, к Центру. Надеюсь, там их немного. Да и вряд ли он уехал далеко… И еще, я полагаю, что меньше часа он вряд ли будет сидеть, штука эта затягивает, а у него денег много…

Антон поднялся тоже, а Турецкий откинул голову, закрыл глаза и, нервно сморщившись, негромко, словно самому себе, процедил сквозь сжатые зубы:

— Ну вот, опять, мать его…

— Что такое? — сунулся к нему Петр.

— Да нет, ничего… — неприязненно произнес Александр Борисович. — Перед глазами поплыло… Слушай, Петр, поговори-ка ты с ним как старый приятель… Понял меня? — Он сузил глаза до щелочек, и скулы его отвердели и как бы заострились. — А Плетнев тебе поможет, у него специальная подготовка в загашнике имеется, как раз для таких дружеских разговоров… Учили их… классные специалисты, понимаешь? Такие, что тебе и в страшном сне никогда не приснятся. А заодно и познакомитесь поближе. Неизвестно, как повернется дело, но вдруг вам придется в дальнейшем вдвоем работать, а? Я, например, совсем не исключаю.

— Сделаем, Александр Борисович, — как показалось Турецкому, даже с заметным облегчением сказал Антон Плетнев и тронул Щеткина за плечо, подтолкнув к двери.

— Ага, бежим! — воскликнул тот.

— Петр, обязательно держите меня в курсе! — крикнул Турецкий вдогонку, а тот, обернувшись, кивнул.

Хлопнула дверь.

Александр Борисович снова устало откинул голову на спинку кресла, посидел с закрытыми глазами, а потом решительно взялся руками за колеса, и кресло, описав полукруг по палате, подкатилось к столу, на котором лежала стопка не прочитанных им журналов, кроссворды в которых разгадывала Ирка, чтобы не заснуть во время своего дежурства у койки мужа.

— Ну вот, как все славно складывается, — с печальной иронией произнес он. — А ты, Турецкий, сиди теперь здесь и жди у моря погоды, чертов калека…

Он вытащил один из журналов — снизу из стопки, бегло полистал его и вырвал один лист. Посмотрел на него так и этак и начал складывать. Скоро у него получился самолетик. Симпатичный такой… Александр Борисович поднял руку, словно примерился, и запустил его по палате. Самолетик плавно спланировал к двери, а потом вдруг клюнул носом и упал на пол. А Турецкий, посмотрев на это дело, запел совсем не музыкальным голосом:

Но что это, что?! Я — в глубоком пике,

И выйти никак не могу!..

Помолчал, выдрал другой лист и, складывая новый самолетик, продолжил свое мрачное пение, больше похожее на хриплое бормотанье:

Досадно, что сам я немного успел,

Но пусть повезет другому!

Выходит, и я напоследок спел:

«Мир вашему дому!»…

Глава десятая

Перед прыжком

Аня полулежала на заднем сиденье синей «шестерки» и с наслаждением слушала в наушниках дешевенького плеера африканские тамтамы. В их все время меняющий прихотливые ритмы грохот причудливо вплетались странные мелодии непонятных духовых инструментов, а все вместе создавало ошеломляющую звуковую картину, заставлявшую сердце девушки трепетать и вздрагивать при резких сменах ритмов.

Грозов, сидевший за рулем, посматривал в зеркальце заднего обзора и видел сосредоточенные и одновременно как бы «плавающие» глаза девушки. Старый шаман из племени мбунду, ветхий, высушенный временем до состояния мумии могучий колдун, которому поверил фактически только он один, принял его как своего верного ученика. Тайны открыл. Тайны ритмического звучания, как камертон настраивающего весь организм человека к свершению даже невероятных для него дел. Тайны приготовленных по рецептам древних африканских колдунов из заветных трав и листьев напитков, которые передавались из уст в уста и никогда и нигде не записывались. Уйдет последний, и с ним навсегда исчезнут тайны власти направленной воли над мерзкой сущностью человека, говорил тот колдун…

Нет, они теперь не уйдут, потому что он, Юрий Грозов, принял мировую эстафету, научившись секретам власти над сломанными душами… пусть пока этих девчонок. Это — начало… Он был уверен в своих силах. И залогом этой уверенности являлась его непререкаемая, жесткая воля, посылавшая, подобно знаменитому жесту римских императоров, на смерть славных гладиаторов. Да, пока эти послушные гладиаторы — глупые девчонки. Но он уже добился главного: он может диктовать, не боясь ослушания.

А невольный прокол с Настей — это не страшно, это всего лишь остаточный мусор, мелкая оплошность в большом опыте…

Вот и Аня, сидящая сзади и, к его немалому удивлению, раскрывшая вдруг не так давно перед ним свои неожиданные «совсем взрослые» способности, о которых он, честно говоря, и не догадывался и даже не думал о них, тоже не вызывала в его душе адекватного отклика. Она — материал. Удачный, нет слов. И, как всякий материал, должна занять свое место в его программе действий. А ее «способности»? Они, в конечном счете, никак не повлияют на его, однозначно принятое, решение.

Но все-таки прокол, как его ни называй, с Настей заставил Грозова отнестись к последней имеющейся на сегодня в его распоряжении исполнительнице с большей осторожностью и даже заботой. О любом средстве, необходимом для достижения определенных целей, надо заботиться. Именно так — о средстве. Пожалуй, самое правильное определение. Средство утверждения себя и средство для получения наслаждения…

Чего скрывать, поначалу немного беспокоился, все-таки возраст этого симпатичного «средства» внушал некоторые опасения. Но оказалось, что мальчики, окружавшие Аню в интернате, успели ее кое-чему научить, хотя, видно, ничему так и не научились сами. Потому что он сразу увидел и, как опытный мужчина, оценил ее реакцию. Вполне взрослая.

Но откуда она, эта ее уверенность, могла взяться в таком детском, по сути, теле? Рано взрослеет юное поколение. Работать с ним приятно, однако и риск, как показала практика, все же не исключен…

Он и раньше задумывался над этим вопросом: какой контингент лучше? Африканский опыт показал, что наиболее подходящий возраст — это двенадцать — четырнадцать лет, и предпочтительнее девочки со сломанной психикой, истероидным характером, легко подсаживающиеся на определенные группы наркотиков. Из них можно лепить то средство, которое тебе необходимо в данный момент. И теперь Аня, прошедшая у него полный курс подготовки, фактически полностью готова к исполнению своей краткой, но очень громкой и ответственной миссии. Именно поэтому он сегодня, когда подошел срок, не хотел лишний раз рисковать своим средством, инструментом… да называй как хочешь, это уже не человек, это робот, подчиняющийся его командам. Охотно, что важно подчеркнуть, подчиняющийся… А небольшие развлечения с ней, оказывается, привязали ее еще крепче к своему Учителю, сопровождающему ее на очень теперь коротком пути к любимым папе и маме. И сам будет поблизости, она знает, она верит, что обязательно увидит его и у них снова будет жаркая любовь… Это, между прочим, тоже опыт, который нужно будет учитывать в последующих подготовительных действиях…

Поэтому и не отпускал он ее от себя, возил в машине, чтобы непредвиденное постороннее вмешательство не помешало, не отвлекло ее от главного дела, которым она должна была завершить свой земной путь. Все-то она понимает уже, эта взрослая девочка, кроме одного, последнего, — ей так и не дано будет узнать, что значит «завершить жизненный путь». Для нее это — реальная встреча с любимыми родителями, по которым она так соскучилась, она уже видела их, слышала их голоса, звавшие ее к себе. И она была на пороге счастья. А он не собирался мешать ей, она это знала, он только помогал ей сделать этот последний, решающий… даже и не шаг — шажок! «Милая, славная девочка, я тоже тебя очень люблю…»

Грозов приучил себя сдерживать свои эмоции, постоянно и тщательно контролировать не только собственные поступки, но и выражение лица, жесты, интонации голоса. И теперь он, поглядывая с ласковой улыбкой, ставшей в общении с его девочками едва ли не самым сильным оружием воздействия на них, вез Аню на его последнюю на сегодня промежуточную квартиру, чтобы дать краткую передышку не ей, а себе. Он знал, что его безопасность — в его собственных руках. И рисковать не собирался. Да к тому же и еще один должок оставался, который требовалось обязательно отдать. Ибо пока жив тот, кто его знает, будет существовать опасность разоблачения, а «Юрий Николаевич Грушев», так записано в паспорте, который, к слову, пора менять, не собирался уходить со сцены.

Ну о паспорте пусть заботятся те, кому он необходим. Этих людей, до которых Грозову, в сущности, не было никакого дела, поскольку они являютсяпешками между ним и Ренатом, тем не менее следовало держать в жесткой узде. А то они быстро расслабляются…

У Рената Алиева — свои задачи, у Юрия Грозова — свои, но сейчас они совпадают. Прошло время, когда ему приходилось изыскивать средства для существования, теперь их более чем достаточно. А что Ренат подкладывает под акции Грозова свои идеи, так это понятно: каждый действует, исходя из своих возможностей. Пусть, Ренат — хороший парень и хорошо платит, а его идеи Юрия не касаются. Да им, собственно, и делить-то нечего — где Ренат, а где он, Юрий?…

Сейчас надо дать девочке немного отдохнуть, подбодрить, подкачать ее напитком, чтобы исключить любые случайности, да и самому сосредоточиться и заодно снова изменить внешность. Он был, в общем, уверен в этом сукином сыне из Генеральной прокуратуры, который поставлял ему информацию, а сегодня привез устройство для слежения, секретное даже и в ментовке. Рисковал, говорит… А на что, собственно, рассчитывал? Хапнуть большие «бабки» и смыться? В принципе, это сейчас его единственный выход, но уж больно жаден. А значит, может рискнуть остаться и ожидать очередного звонка от «работодателя»… И в этом его решении, продиктованном исключительно жадностью, уже, как бы сама собой, может быть заложена определенная опасность. Словно мина с часовым механизмом… Нет, такие долго не живут, да и этот, судя по всему, тоже не жилец… Именно поэтому и надо «сменить имидж», черт знает, на что способен такой «следак»? А он видел, он может, к примеру, узнать в толпе своего «кредитора»…

И еще одна причина для беспокойства возникла неожиданно. Грозов вдруг подумал, что совершил промашку, назвав «следаку» место, куда они должны были доставить три неприметные машинки — на случай экстренного отхода. Ну а по месту их нахождения опытному человеку нетрудно вычислить и где должна состояться акция. Это он сделал как-то спонтанно, не подумав о возможных последствиях. Но, поспешил успокоить себя Грозов, вовсе не в интересах «следака» сдавать его властям. Он и пошутил там, в кафе на Кольцевой, что можешь, мол, сдать меня, награду получишь. Шутка, конечно, но сказано-то было всерьез, чтобы увидеть реакцию. Нет, разумеется, ни о каком предательстве там и близко речи не могло идти, слишком тому была дорога собственная шкура… Но теперь, на всякий случай, придется эти разномастные «жигуленки» расставить на новые места, в соответствии со своими планами отхода. А этот еще острит, сукин сын: не «Ламборджини», конечно!.. Да уж куда вам, послал Бог помощничков…

А вообще-то говоря, Грозову было с высокой крыши наплевать, откуда взялись эти его «помощники» — Колокатов, Цветков, другие. Чеченцы эти… Не его это заботы. Нет, они стали бы, конечно, его проблемами, если бы кто-то из них, к примеру, решил подзаработать на нем, Юрии, и кинуть его. Ну как попытался об этом только подумать господин Цветков. Намекнуть на какое-то равенство, или что там еще появилось у него в мыслях?… Один звонок тому же Колокатову — и где теперь отдыхает капитан милиции Цветков, на каких неземных просторах?… И так будет с каждым. А однажды, возможно, и с Колокатовым…

Подъехав к старому пятиэтажному дому, где размещалось последнее на сегодня его пристанище, Грозов тщательно проверился, загнал машину на пустое место между двумя кустами желтой акации радиатором на выезд, чтобы при нужде не потерять ни мгновения, и пошел осмотреть квартиру — мало ли что могло случиться за полдня, пока их с Аней не было! Все оказалось спокойно, и Юрий сбегал за девочкой, которую спокойно, как добрый отец любимую дочку, приобняв за плечики, провел в подъезд, вежливым кивком поздоровавшись со старушкой, сидевшей в тенечке на лавочке. Аня же, не снимая наушников, в которых все время звучали тамтамы, весело размахивала руками, демонстрируя радость милого подростка. Сентиментальная картинка… Бабушка, заметил обостренным взглядом Грозов, с улыбкой вздохнула, провожая их подслеповатыми глазами.

Аня, увидев вопросительный взгляд любимого Юрочки, сдвинула один из наушников на затылок.

— Что, мой любимый? — Она уже не сомневалась в том, что это именно так.

— У тебя еще не шумит в голове? — Он улыбнулся и, притянув ее лицо за щеки, взасос поцеловал ее, застонав при этом. — Нет, — прошептал он, отнимая свои губы от ее, — я не против твоих любимых тамтамов, но надо тебе подкрепиться. Ты кушать не хочешь?

— Нет, — она затрясла головой, — я другого хочу… ты знаешь… — И глаза ее сверкнули.

— Хорошо, я с удовольствием доставлю тебе наслаждение, дорогая моя, но сначала ты должна выпить соку.

Аня скривила губки:

— А можно, чтоб не такой сладкий?

— Ну конечно, сегодня же твой день! Тебе все можно!

Это хорошо, что она не хочет сладкого, подумал он. Сахар приходилось добавлять в напиток, который он варил, лишь для того, чтобы отбить заметный даже ему привкус терпкой горечи. Девочки наверняка сразу заподозрили бы что-то неладное, уж им-то вкус апельсинового или мандаринового сока известен. А по поводу легкой остаточной горечи он говорил им, что это делается специально: чтобы сок дольше сохранялся, в него нарочно добавляют мелко размолотую кожуру… Ну раз не хочет, тем лучше!.. А потом надо будет зажечь ароматические палочки, травяную смесь, разложить и окурить ее всю. И пока она станет в последний раз кайфовать, лежа обнаженной в окружении струящихся дымов и запахов, полагая, что это «любимый Юрочка» сладко обнимает ее и доставляет ей наслаждение, он успеет совершить собственные метаморфозы… А закончится подготовка коротким сеансом гипноза, который и придаст Ане максимум решительности и внутреннего спокойствия.

Нет, сегодня больше никаких половых сношений, прошлой ночи ей, да и ему, вполне достаточно. Она может расслабиться, а надо быть крайне собранной и восприимчивой к его командам, которые он станет посылать ей в короткие паузы стремительного рокота тамтамов, она должна постоянно слышать его голос и сознавать, что ее любимые тамтамы и он, не менее любимый Юрочка, по сути одно и то же — зов из быстро приближающегося будущего. В котором, как он обещал, снова вернется к ней счастливое время, когда она жила вместе с мамой и папой и ее все любили…

Сейчас у него появилось ощущение, что сегодня как-то странно быстро приближается час Икс. Хотя сам день, только сравнительно недавно переваливший за полдень, представлялся Грозову бесконечно длинным, словно его время могло и на самом деле никогда не кончиться…

Но — за дело!

Аня, которой он предложил раздеться, пока готовил ей питье, с хитростью юной, всезнающей девицы догадывалась, что затем последует. Даже колкое шерстяное одеяло, на котором она провела сегодня ночь, не казалось ей неприятным. И она легла на спину, как учил Юрочка, вытянув руки вдоль тела по швам.

— Не торопись, мы все успеем сегодня, — с улыбкой сказал он, подавая ей большую кружку с соком. — Выпей, пожалуйста, и ты сразу почувствуешь в себе могучие силы, которые позволят тебе полностью отдаться твоей любви…

Аня села и стала пить, лукаво поглядывая на него: какой хитрый, прекрасно ведь знает, зачем ей нужны эти силы!

А он тем временем расставлял на полу по периметру кушетки, на которой она пила сок, металлические чашечки-курильницы и насыпал в них свои колдовские смеси и поджигал их. Извиваясь, потянулись легкие, голубоватые язычки дымков…

— Я выпила. — Аня показала пустую кружку. — Ну, ты еще долго? А то мне холодно. И щекотно. — Она поерзала на одеяле — больше для кокетства, чем по делу. Он видел.

— Еще хочешь? Чтобы было теплее? — спросил он, полагая, что сок сегодня жалеть нечего, пока не для кого. — Я бы посоветовал, Анечка… А ты полежи пока…

— Ну давай, раз ты так хочешь…

Но пока он наливал ей сок, она стала дремать. Это очень хорошо, действие началось. И когда дымки поднялись из всех курильниц, он стал веером из высушенных листьев рассеивать его над ней. Великое колдовство началось…

Теперь она будет спать, а он займется собой, чтобы вскоре вернуться сюда, и заговорит с ней, с ее душой, которую будет держать жесткими пальцами перед собой и внушать, вселять в нее свою волю…

За последние дни Грозову не раз приходилось менять свою внешность. Он был черноволосым, потом блондином. С усами и бородой, только с усами, вислыми, как у запорожского казака. И снова темноволосым. Значит, теперь можно снова вернуться к русой прическе — она меньше всего привлекает внимание, в первую очередь милиции, повсюду выискивающей преступный «мусульманский след», а конкретно, черноголовых, горбоносых и бородатых мужчин среднего возраста, подходивших под описания внешних данных чеченских боевиков. А светловолосых не трогают. Но чтобы лишний раз не акцентировать на себе внимание Ани, надо надеть на голову берет, а приклеенные интеллигентные светлые усы просто прикрыть ладонью, и девушка, скорее всего, не обратит внимания на те изменения, которые претерпела его внешность, в том числе и глаза, на которые легли нейтральные светло-карие линзы. У нее уже времени для этого не останется, потому что вся операция должна произойти стремительно — в этом ее главный успех. А потом скрывать маскировку не будет никакой необходимости. Затем он приготовил весь необходимый ему в работе реквизит, начиная с оружия и кончая белым, тщательно выглаженным и аккуратно свернутым медицинским халатом. Ничто так не маскирует человека, как врачебная одежда. И, кстати, доктор и мент в любой ситуации — люди, подвергать тщательной проверке которых ни у кого в экстремальной ситуации не поднимется рука. Нет, конечно, сам лезть в пекло Грозов вовсе не собирался, но мало ли как в последний момент могут повернуться события?…

И теперь, пожалуй, самый главный вопрос, который также решен. Помощники обязаны были обеспечить место действия необходимой техникой, которую он передал им. Грозов специально сказал, что не собирается контролировать их действия по подготовке, чтобы в случае, если они что-то напортачат, иметь все основания обвинить их в злостной бездеятельности и преступном желании сорвать угодную Аллаху акцию. А там пусть уж сам Ренат разбирается с ними. По его приказу действуют помощники, ему и отвечать… перед Аллахом. Грозов ухмыльнулся, представив на миг, как бы это могло выглядеть наяву, случись оно на самом деле.

Так вот, что касается подготовки, то он не был бы самим собой, если бы сегодня утром, еще до встречи в кафе, не съездил в Перово, на место, и не проверил, как они, эти помощники, осуществили закладку. Все было сделано нормально. И представитель межрайонной пожарной инспекции, кем он и представился, предъявив не вызывающие никакого недоверия документы, начал бегло осматривать помещения, запасные выходы, лестницы и проверять лично гидранты и прочую противопожарную технику в Доме культуры «Радуга» рядом с детско-юношеской спортивной школой. А в зрительном зале, где должны были разворачиваться все основные мероприятия детского праздника и где ряды кресел заранее отодвинули и установили вдоль стен, чтоб родители сидели и не мешали детям праздновать, инспектор решил еще раз проверить даже противопожарные сигнализаторы, установленные на потолке. Для этой цели он попросил сопровождающих принести ему высокую стремянку и сам полез, чтобы посмотреть, насколько эти сигнализаторы, укрепленные здесь бог знает когда, еще способны выполнять свои охранные функции против задымления и горения. С высоты стремянки инспектор внимательно оглядел зал и остался доволен: практически все пространство будет видно на экране монитора как на ладони. Кроме небольшого прохода, который перекрывали четыре квадратные колонны, но это уже роли не играло. Все, что должно случиться, произойдет именно в центре…

Словом, инспектор остался доволен увиденным и без колебаний подписал акт.

— Собираетесь проводить детский праздник? Извольте, возражений с нашей стороны нет…

Ну правильно, надо было наорать, пригрозить страшным гневом Рената Алиева, чтобы они все сделали именно так, как им приказано… Интересно, конечно, а как же Ренат осуществляет свои контакты с ними? С этими ублюдками, которые не расселены по лагерным зонам исключительно благодаря убожеству самой милиции? И на кого он и его соратники — исламские экстремисты — здесь, в России, рассчитывают? На новых Грозовых? А разве у них много таких, как он? Да и откуда?… Это ведь великое искусство — властвовать не над телами (тела что? — тлен), а над душами людей! Делать их не под страхом пытки и смерти, а лишь по собственной своей прихоти, обожающими тебя смертницами! А? Каково? «Идущие на смерть приветствуют тебя!» Да, такое право дается только избранным. Так вот, он — избранный! А она — его покорная, прекрасная гладиаторша, ждет, когда ты направишь жестом римлянина в Колизее — отогнутым от кулака и устремленным вертикально вниз большим пальцем — на смерть! А для нее это будет сладкая смерть, желанная и всесильная…

Однако пора ее будить. Последний сеанс гипноза, последняя тренировка с поясом шахида и… в вечный путь. А свой последний стакан сока она выпьет, перед тем как выйти из машины. Чтобы у нее окончательно прояснилась в голове ее главная цель. И исчезли даже зачатки страха…

Он вспомнил, как хороша была в этом смысле Майя! И если б не случайно оказавшиеся рядом с ней профессионалы — этого никто не мог и в дурном сне предусмотреть! — то акция была бы действительно громкой. Ну ничего, сегодня промаха уже не будет… А эти, что без конца путаются у него под ногами, они свое получат, обязательно получат, и тоже сегодня! Наступило время великой мести!

Грозов взглянул на себя в зеркальце, которое висело над умывальником в ванной, поиграл ноздрями, подобно породистому жеребцу, и остался доволен своим властным взглядом и вообще внешним обликом. Пожалуй, блондином он себе нравился больше… Таким и увидит его Аня в последний раз. А седеющая бородка, в дополнение к усам, ему пригодится чуть позже. Обязательно пригодится, ибо тем клубом при музыкальной школе дело сегодня не закончится…

Он вернулся в комнату, выпил глоток своей чудодейственной настойки, постоял, ожидая, когда наступит полное просветление, подошел к спящей обнаженной Ане и надел ей на голову наушники. Постепенно усиливая звук тамтамов, он начал совершать раскинутыми в стороны руками с растопыренными, подобно когтям хищной птицы, пальцами круговые пассы над ней. Сейчас она очнется, и он даст этой замечательной девушке последние наставления перед ее прыжком в вечность…

Глава одиннадцатая

Любитель азартных игр

Дима обожал азартную игру. Это была его вторая жизнь. Хотя, как посмотреть, вполне возможно, что и первая, потому что игре он отдавал себя всего, а работе — постольку, поскольку требовались постоянно возобновляемые средства для утоления его страсти.

Он и не считал свою неутолимую страсть какой-то странностью характера. А что, он знал за прожитые годы немало людей, причем вполне деятельных, серьезных, успешных до определенной степени, которые не мыслили своего существования без подобных, ну, скажем так, привычек. Был у него один знакомый, который чувствовал себя по утрам на рабочем месте совершенно разбитым, если не мог ночью переспать с какой-нибудь новой женщиной, даже и неважно с какой — лишь бы не с больной и не с уродкой. Другой не мог заснуть без рюмки, хотя вовсе и не был алкоголиком, просто рюмка его успокаивала, снимала дневной стресс — так он уверял, во всяком случае. Третий был, так же как и сам Дима, помешан на азартных играх. Проигрывал огромные деньги, влезал в сумасшедшие долги, но продолжал играть, в конце концов, однажды крупно выигрывая, расплачивался с кредиторами, чтобы снова залезть в хомут вечного должника. Но то были все-таки другие обстоятельства и иные времена: никто никого не ставил на «счетчик», не одалживал под проценты, не отстреливал несостоятельных должников, не заставлял продавать квартиры, машины и так далее. Впрочем, и собственные машины были далеко не у всех.

Теперь другое дело. Новое время ожесточило условия существования, но страсти-то остались прежними и даже получили более широкое развитие. С пороков сняли моральные запреты, объявив их всего-навсего частными проявлениями свободы личности, ранее всячески унижаемой и угнетаемой тоталитарным обществом. А игорные дома, казино и «однорукие бандиты» стали символом «возрождающейся России», без которых «свободный россиянин», оказывается, вообще не может существовать. Без родильных домов — может, а вот без казино — нет!

И, наверное, в общем, это правильно, думал Дима, каждое новое поколение должно строить жизнь по себе, а не по предкам или потомкам. Надоели уже эти династии, вечные, однообразные интересы и усредненные возможности. Каждый — сам за себя. А за всех пусть будет Бог, если он есть…

Шелест купюр, которыми были набиты его карманы, не то чтобы усыплял его совесть, но как бы поднимал его выше этого весьма условного и, по крупному счету, аморфного понятия. Что это такое, в сущности? Внутренний запрет совершать те или иные поступки, вот и все. Причем именно те, которые «не нравятся», по разным причинам, большинству населения. А почему свободная личность обязана подчиняться большинству? Как раз в таких случаях надо иметь в виду в первую очередь меньшинство, ибо диктует условия именно оно! А большинство обязано подчиняться. Так было и при капитализме, и при социализме, так было и будет всегда. То, что позволено Юпитеру, не положено быку! Задолго до нас сказано!

И поэтому радующие слух и осязание, вместе со зрением и обонянием, купюры представлялись Диме ключом в тот мир, о котором он постоянно мечтал всю сознательную жизнь. А то, что добыты они, мягко говоря, не самым законным путем, так можно без всякого преувеличения заметить, что никто, ни один обладатель крупного состояния на сегодняшний день также не может похвастаться своим «честно заработанным богатством». Значит, и говорить не о чем.

И уж совсем не беспокоили Дмитрия Колокатова возможные неисчислимые жертвы того террористического акта, который готовил господин, просивший называть его просто Юрием Николаевичем. Дима не любил детей, не скрывал этого, и ему было все равно, какие будут трупы — детей или засорявших благополучный мир бомжей. Идет борьба за выживание — не только людей, но и их конкретных интересов. И последнее — важнее всего. Кто победит, тому и продолжать человеческий род. Себя Дима в любом случае видел на стороне победителей, готовых к продолжению, но не теперь, не сразу. Сейчас над ним довлела страсть…

Если бы те, кто искал Колокатова, на одну минуту смогли проникнуть в его мысли, они бы несказанно удивились! Они бы попросту изумились! Дима не собирался никуда бежать и не думал ни от кого прятаться. Ему выпал сегодня долгожданный шанс поставить на удачу, а может быть, даже и на судьбу, и он только этим и занимался. Искренне, честно… И не видел для себя препятствий, потому что был уверен, что вся предварительная работа им проделана в высшей степени грамотно — ни подозрений, ни погони. А если у кого-то вдруг появятся какие-либо сомнения, то на этот случай всегда при нем удостоверение помощника первого заместителя генерального прокурора России! И он не обязан никому давать объяснений по поводу своих действий. Кроме… Ну да, кроме того, кого это совершенно не интересует.

День приносил удачу за удачей. Началось с Юрия Николаевича. Это он назвал Диме людей, которые должны были обеспечить его, опять же под Диминым прямым контролем, всеми необходимыми материалами, включая оружие и машины. Зачем он так поступил, Диме стало понятно чуть позже: он хотел привязать к себе помощника генпрокурора, чтобы иметь определенную свободу действий. А то, что помощниками были явные уголовники, совершенно не беспокоило Колокатова: заказчик сам знал, кого следует привлекать, а кому контролировать действия «пехоты». Он же предложил привлечь к их общей операции специалиста из МУРа, владеющего оперативной обстановкой, чтобы затем поручить тому же Диме убрать его. Капитан Цветков выполнил свою миссию, но зарвался раньше срока, оттого и ушел прежде, чем закончилось отведенное ему время. Дела, конечно, рискованные, зато «моральные издержки» компенсировались очень приличным гонораром — в валюте, что немаловажно.

А касательно личного впечатления от этого Юрия Николаевича, то Дима мог с абсолютной уверенностью признаться, что тот хоть и вызывал у него определенные опасения, однако вполне импонировал своей твердой волей и решительностью. С таким человеком и нужно работать. Ему можно доверять, не опасаясь за себя. Просто в своих притязаниях не заходить далеко. И из знаменитой воровской триады — «не просить, не верить, не бояться», — ставшей нормой теперь в обычной гражданской жизни российского общества, совершенно спокойно можно вычеркнуть «не верить». Это лишнее, поскольку доверять приходится. А оставшиеся два постулата — по-прежнему закон!

Итак, удачно начавшийся день приносил удачу за удачей. Дима третий раз, подчиняясь своему инстинкту, ставил на «зеро», и трижды крупье, не позволяя себе проявлять никакого удивления, спокойно подгребал к Диме кучи фишек. И это уже была Сумма — именно так, с большой буквы!

Но он понимал, что удача вечной быть не может, да и Господь, говорят, троицу любит. И, с трудом оторвавшись от игорного стола, с захватывающим видом постепенно останавливающегося колеса рулетки, когда все нервы напряжены до крайности, Дмитрий Сергеевич Колокатов отправился получать в кассе свой гонорар.

Он и прежде играл, но никогда подобных выигрышей у него еще не случалось. Видно, день сегодня такой!

И еще одно условие он выдвинул себе, когда впервые сел напротив крупье: никогда не играть дважды подряд в одном казино. Оттого, наверное, и везло…

Проспект Мира сегодня пройден, следующий «поход» состоится у него в ближайшие выходные на юго-запад столицы. Ну и так далее. А сегодняшний крупный выигрыш ляжет на новый банковский счет. Дима суеверно не считал выигранных денег, но видел по выражению лица кассира, что тот удивлен подобному везению. Может, решил, что с такими суммами не уходят? Уходят, но чтобы обязательно вернуться, совершив полный круг…

Щеткин приткнул машину к бордюру тротуара и обессиленно сбросил руки с руля.

— Ну что, — повернул он голову к Плетневу, сидевшему рядом, — третье казино. Оно же, если мне не изменяет память, здесь, на проспекте, последнее. Я имею в виду — до моста. А после Рижского я их не считал. Но этот гад определенно через мост не переезжал.

— Почему ты так считаешь? Может, он ускользнул, а ты и не заметил?

— Я уже ничего не знаю… Что будем делать, Антон?

— Ну посиди, отдохни малость, а я схожу посмотрю вокруг. Машина-то должна же где-то засветиться? Зеленый «Форд», говоришь?

— Он самый, — безнадежным голосом ответил Щеткин.

— Сиди, схожу…

Плетнев выбрался из машины и отправился к сверкающей вывеске казино. Завлекательная, между прочим, реклама на фасаде: крутящаяся рулетка, вспыхивающая колода рассыпающихся карт, трубочный дымок… Ну все атрибуты «роскошной жизни». Не хватает виски, наливаемого в высокий бокал со льдом из квадратной бутылки… Детям до шестнадцати…

«А впрочем, чего я придираюсь? — сказал себе Плетнев. — С деньгами, которые ты не заработал, выкладывая все силы, с потом и кровью, а украл, только так и можно поступать… Ну-ну, ханжи дальше…»

Сбоку от здания, в котором размещалось казино с закрытыми то ли цветными планшетами, то ли специальными занавесками окнами, размещалась стоянка автомобилей — для гостей предназначена. Там, у выезда, вдоль небольшого шлагбаума со счетчиком, прохаживался квадратный охранник в черной униформе.

Антон подошел поближе и взглянул на три десятка стоявших там автомобилей. Зеленого «Форда» среди них не было. «Неужели опять неудача?» — совсем уже расстроился Плетнев. Перспектива продолжать поиск по всему проспекту его как-то не радовала. Да и времени, судя по тем сведениям, которые успел добыть Голованов, у них тоже не было. Если все — правда и теракт может состояться именно сегодня…

Он подошел к охраннику.

— Извини, коллега — так, решил, будет выглядеть правдоподобно, мощная фигура Антона вполне допускала именно такое применение его сил и умений. — Я тут приятеля потерял… Он на зеленом «Форде», не знаешь, в вашу лавочку не заезжал?

Охранник окинул Антона взглядом, изобразил на лице раздумье, что ему было явно не свойственно, и изрек:

— А ты с той стороны глянь, там вдоль дорожки некоторые ставят. Мы не гоняем, нам они не мешают.

— Спасибо, коллега, — кивнул Антон и быстро отправился вдоль низкой ограды, огибая здание.

Действительно, возле казино, с другой стороны здания, раскинулся целый жилой массив, был большой внутренний двор, подъездные дорожки, собственные стоянки. И все свободные места были уставлены автомобилями. Наверняка проживающий здесь народ вовсе не жаловал тех, кто приезжал в казино, а свои машины загонял к ним во двор.

Плетнев быстро прошел в этот двор, повернул за угол, к арке, и только что носом не уткнулся именно в «Форд» зеленого цвета, припаркованный так, что боковые его колеса заехали на тротуар.

Он — не он, это уже другой разговор, но знать может только Щеткин. И Антон побежал к «Волге», что стояла напротив входа в злачное заведение. Подбегая, махнул рукой Щеткину, и тот увидел, сразу выскочил.

— Ну что?!

— Зеленый «Форд», говоришь? Есть, но тот ли, не знаю. Вон там, за углом припаркован. Во всяком случае, точно не местный, свой так машину не поставил бы, побежали — покажу.

Одного взгляда Петра было достаточно, чтобы с радостью показать большой палец.

— Это хорошо. Но что будем делать? — спросил Антон. — Где брать станем?

— Пойдем внутрь, — решительно заявил Щеткин.

— Ага, а какими ксивами трясти будем? Да нас же, если он только махнет пальчиком, самих вмиг упакуют! Соображай, майор!

— Да… — опечалился Петр. — А что тогда? Удостовериться-то надо? Может, он вообще бросил здесь машину и отправился дальше на такси?

— Не исключено… Тогда так давай. Ты просто загляни, посмотри, если есть, будем брать тут, когда выйдет. А я пока поставлю машину таким образом, чтобы оказаться у него на дороге… Или сам смотри.

— Давай я гляну, — заторопился вдруг Щет-кин, — и тогда решим, как действовать…

И Петр отправился к входу.

— Сам не засветись! — крикнул вдогонку Плетнев.

Петр пробыл в казино недолго. Выскочил, словно ошпаренный, и кинулся к «Волге», уселся и сказал:

— Он деньги получает. Видно, выигрыш какой-то сумасшедший. Ничего не видит, и сам будто плывет. Значит, предложение такое…

Через три минуты Антон, подав назад, развернулся и въехал в переулок, поближе к жилому дому, поставив машину таким образом, чтобы Колокатов на пути к своему «Форду» никак не мог не пройти мимо «Волги».

Антон вышел из машины, а Петр пересел за руль и повернулся к казино спиной, развернув зеркальце заднего обзора таким образом, чтобы видеть, что происходит слева от него.

Плетнев, прислонившись к фонарному столбу, исподлобья наблюдал за выходом из казино. Пауза затягивалась. Антон был спокоен, а вот Щеткин нервничал: вдруг сорвется?! Хотя вроде бы не должно, если Антон сыграет свою роль правильно. Петру уже казалось, что он зря затеял именно такой способ задержания, но крепко сидел в его памяти тот разговор, который вел с ним, только что задержанным своими же, да и подставленный наверняка ими же, следователь Колокатов. И Димка, сволочь, знал все и издевался над ним. Как же ты мог, да это же должностное преступление! Это же взятка! Вот и пусть сам на собственной шкуре испытает теперь. Да, это была, в определенном смысле, месть Петра Димке…

Он увидел наконец, как из казино вышел Коло-катов. Постоял, словно размышляя, куда теперь поехать? У него, оказывается, еще имелись варианты! Но, подумав, повернул в сторону Антона и небрежной походкой направился к своему автомобилю. На противоположном от Петра тротуаре Антон, оттолкнувшись от столба, сделал шаг наперерез Колокатову. Пошла работа!

Щеткин задом быстро вынырнул из машины и, не поворачиваясь к Димке, открыл у «Волги» заднюю дверцу. Сам же таким же манером вернулся за руль.

Колокатов подошел к проезжей части, обернулся в одну сторону, в другую, и тут его сзади хлопнул по плечу Антон. Димка резко обернулся и уставился на незнакомого человека с недоумением.

— Извини, друг… — развязно, словно был под хмельком, сказал Плетнев. — Тысячную бумажку не разменяешь? А то сигарет не могу купить…

У Колокатова недоуменно вытянулось лицо, но он еще ничего толком не успел сообразить, как Плетнев коротким ударом под дых согнул его пополам, затем обхватил рукой и, пронеся у себя под мышкой несколько шагов через дорогу, резко зашвырнул его на заднее сиденье. Колокатов больно ударился носом о противоположную дверь и на миг отключился. А когда пришел в себя и стал осознавать, что с ним произошло, увидел, как этот крупный мужик уже успел его обыскать, вытащить из подмышечной кобуры пистолет и кинуть его на переднее сиденье.

Наконец Димка пришел в себя, утер ладонью окровавленный нос и… увидел Щеткина, который, повернувшись к нему лицом, с презрением смотрел на него. Колокатов не понял, что происходит. Он даже головой легонько потряс, чтобы стряхнуть с себя странное оцепенение.

— Петя?… Ты здесь? — Это было все, что он сумел выдавить из себя, потому что Щеткин нанес ему сильнейший удар левой рукой прямо в лицо. И тьма окутала сознание помощника заместителя генерального прокурора…

Очнулся он уже в центре Москвы в тот момент, когда машина, в которой он лежал так неудобно, поворачивала с Садового кольца на Цветной бульвар. Первым вопросом был:

— Куда вы меня везете?

— Заткнись, хрен моржовый, — грубо сказал Плетнев, не глядя на него, полулежащего на сиденье со связанными за спиной руками. — Яйца будем тебе щекотать. Вот этим.

Плетнев показал ему вынутый из ножен на поясном ремне широкий и зазубренный сверху десантный нож. Страшное оружие в умелых руках. Медленно провел перед самым носом, задев его холодной сталью раз, другой, и спрятал в ножны.

— Петя! — с тревогой воскликнул Колокатов. — Вы чего, с ума сошли?

Щеткин даже не обернулся, а Плетнев больно ткнул Дмитрия локтем в бок и прохрипел:

— Заткнись, падла…

И Колокатов решил про себя, что заткнуться — это для него сейчас самое лучшее. Но он по-прежнему не понимал, что с ним происходит, а главное, почему за рулем — Петька?! Он же в «Матроске»! Сбежал, что ли? И этот тип, что рядом, типичный уголовник… Нет, ничего нельзя понять… Похищение, что ли?…

И наконец догадался! Ну как же раньше в голову не пришло?! Они ж следили за ним! Небось, и в казино наблюдали, как ему сегодня везло… Вот и причина! Им его выигрыш нужен! Деньги забрать хотят… Но тогда почему этого сразу не сделали?… Он же чувствовал, что карманы его по-прежнему набиты пачками денег… Пистолет этот хрен вынул, а деньги не тронул?…

— Слушайте, может, вам мои деньги нужны? Так возьмите, чего базар не по делу устраивать? Все, что есть со мной…

— Заткнись! — рявкнул Плетнев и посмотрел на Колокатова таким свирепым зверем, что у того похолодела спина. — Еще вякнешь, удавлю, суку!.. — Помолчал и добавил с презрением: — А бабки свои ты нам сейчас будешь сам на коленях, в зубах подавать и лаять, чтоб взяли… Ничего, пощупаю я сейчас тебя, такого пухленького, сладенького… — Плетнев гнусно заржал. — А после в ножички сыграем… Ты умеешь в ножички? Я научу, это интересно, когда по маленькому кусочку отрезаешь… Визгу только много… Но ты же терпеливый, ага? Ты не будешь громко визжать, если я у тебя в кишочках покопаюсь?…

И от новой, совсем уже зверской ухмылки соседа Колокатову стало совсем плохо…

Но все равно что-то у него в голове не складывалось. И прежде всего, присутствие Петьки… Однако задавать новые вопросы он уже опасался. Да и сосед давил слева так, будто ему было тесно на заднем сиденье. И лицо болело. Нос был забит, и дышать приходилось ртом, но при этом остро болели разбитые губы. И вообще, он так и не мог понять, за что?!

О человеке по имени Юрий Николаевич и мысли в голову не приходило, будто его и не было никогда. А ведь действительно, можно сказать, что и не было. Кто докажет? Дело уже сделано. Или будет сделано, что одно и то же…

Но, может, это все-таки с ним как-то связано? Нет, вряд ли. Им же не должно быть ничего известно, а он, Дима, не дурак, чтобы выбрасывать информацию против себя. Тем более этого не сделает и Юрий Николаевич, ему он, Дима, еще не раз понадобится. Наверняка. Таких помощников не сдают. Их, наоборот, холят и лелеют. Лишь бы они продолжали сидеть на своих стульях…

Так что же, значит, к уголовникам попал? И тут осенило!

Ну конечно, как же сразу-то не сообразил?! Сам Петька из «Матроски» сбежать не мог! Наверняка этих двоих везли на допрос, а их дружки спроворили им побег. А что? Самое, по нынешним временам, обычное дело. Впервые, что ли? И вот они на свободе. Кого им надо искать в первую очередь? Ну, у Петьки одна заноза — он, Димка. Могли и проследить, особенно в казино. И его «бабки» их, конечно, соблазнили… Ну так возьмите, предлагал же!..

А может, они хотят отнять все?! И это есть прямая Петькина месть ему? Вполне может быть, тем более когда в паре такой уголовник… Да, скорее всего, именно так. Они же не любят оставлять жертве хоть что-нибудь… Неужели придется отдать все?! Но они же не знают, сколько у него счетов и в каких банках они размещены… Тут наверняка можно будет поиграть. Но дайте срок, ребятки, дайте только освободиться, он им покажет кузькину мать! Такую, что им надолго запомнится…

И Колокатов стал строить планы своей яростной мести этим подонкам, среди которых оказался, конечно, и Петька. Всегда был дерьмом и неудачником, а то, что сейчас происходит, — лучшее тому подтверждение… Ничего, ничего, успокаивал он себя, еще не вечер… Еще посмотрим, на чьей стороне будет выигрыш!

Ах, как неудачно получилось: такой выигрыш, такой фарт — и… Да, чем-то сегодня он не угодил Господу…

Глава двенадцатая

Допрос

Старая и бесспорная истина: ковать железо надо, пока оно горячее…

Ахмед Датоев, после того как поступили из Грозного первые материалы на него вместе фотографией из уголовного дела по взрывам домов, был «разогрет» теми, кто его допрашивал с особым пристрастием, до такой степени, что не воспользоваться такой ситуацией было бы недальновидно. И Владимир Федорович Яковлев, прошедший в своей профессии сыщика все ступени от простого опера до начальника МУРа, как никто другой понимал, что сейчас время работает против задержанного, а дальше может случиться наоборот. Замкнется и — доказывай. То есть доказывать-то все равно придется — детально, поэпизодно, документируя каждое произнесенное преступником слово, однако делать это гораздо легче, когда знаешь уже, что конкретно надо доказывать.

А что касается конкретики, то этот вопрос решился сразу не в пользу задержанного. Он попробовал было, конечно, отмолчаться поначалу, несмотря на то что прекрасно понимал: раз уж взяли с оружием, то теперь не слезут. И что хуже всего — это он тоже должен был сознавать, — что ему могут повесить на шею попутно еще ряд таких «мокрых» дел, о которых он ни сном ни духом, зато менты освободятся от нераскрытых своих «глухарей». Но оперативники спорить не стали, а быстро выяснили место его проживания в Теплом Стане, и туда немедленно отправилась опергруппа с обыском. А тем временем эксперты-баллистики «прикинули» его ствол по своей картотеке и обнаружили, что переданный им для экспертизы пистолет Макарова засветился относительно недавно, из него был застрелен финансовый директор НИИ «Прибор» Полковников. Первоначальное расследование производила Хамовническая межрайонная прокуратура, на которую немедленно было оказано серьезное давление со стороны «озабоченной общественности», вынуждавшее прекратить следствие, и тогда уголовное дело забрала к своему производству Генеральная прокуратура, и конкретно занялся им сам Турецкий. В Экспертно-криминалистическом центре об этом безусловно знали, ибо всем давно было известно, насколько въедливым бывает в отношении проведения любых экспертиз Александр Борисович.

Так, один эпизод уже есть, отметил с удовлетворением Яковлев.

Пришло сообщение от оперативников из Теплого Стана. Оказалось, что житель Северной Осетии Султан Кастоев — под таким именем он снял на все лето двухкомнатное жилье у прописанного там владельца квартиры москвича Деревягина, в настоящее время вместе с супругой обретавшегося в деревне, в Куровском районе Подмосковья, — проживал в столице, во-первых, без соответствующей регистрации, а во-вторых, не один. Там, утверждали соседи, постоянно крутились какие-то «черные» — наглые и бесцеремонные. На возмущение соседей чинимым на третьем этаже постоянным шумом эти «гости столицы» заявляли: «Скоро всэх вас викинем отсюда!» И радостно скалились. А когда жаловались участковому, старшему лейтенанту милиции Андрюшкину, тот уверял их, что постоянно проводит соответствующие «профилактические беседы» с «этим народом». И действительно, на день-другой шум и хамство прекращались, но скоро начиналось все заново: угрозы, жалобы, успокоительные речи… Наверняка те давали менту взятки, вот он и защищал с пеной у рта представителей «малого, но гордого народа».

Ну, с Андрюшкиным дело было ясным, есть кому с ним разбираться. Есть Управление собственной безопасности — пусть думают. Потому что ни на один вопрос начальника опергруппы этот участковый с бегающими свинячьими глазками не смог дать конкретного и правдивого ответа. А вот обыск в квартире, где проживал Ахмед Датоев со товарищи, в свою очередь, дал богатый улов.

В самом деле, беспечно жили наглецы. Даже и не прятали ни целого арсенала пистолетов, главным образом «тэтэшников», которые предпочитают бандиты, ни упаковок армейского пластида, предназначенного для спецопераций. Немало нашлось и всяческой «шпионской техники», приобретенной, видимо, на столичных радиорынках.

В жилконторе взяли адрес хозяина, и туда немедленно выехали двое оперативных сотрудников. Требовалось выяснить, как, кому, когда сдал свою квартиру хозяин, по чьей просьбе или рекомендации, почему без регистрации, ну и еще добрый десяток «интересных» вопросов. А добычу увезли на Петровку, 38, к экспертам.

Несведущие люди нередко приходят в недоумение: почему профессиональный убийца, так называемый киллер, всегда оставляет свое оружие на месте преступления, а бандиты уносят его с собой и, естественно, нередко попадаются? Ведь знают же, и — тем не менее… А потому что профи, как ни прискорбно это звучит, знает, что вторично из даже очень дорогой винтовки он стрелять не будет — это след, по которому сыщик сможет выйти на него. А бандит, да и те же чеченцы, о коих идет речь, — народ тупой и жадный. Пистолет «дэнэг стоит»! Как же можно «дэньги» выбросить на ветер? И ко всему прочему, долголетняя война в Чечне оставила на земле массу брошенного оружия. Да прибавить сюда продажных снабженцев-тыловиков, прочие не менее веские причины…

На Ахмеда «навесили» еще и этот груз, причем не давая ему передышки и упирая на то, что если сегодня где-то в Москве произойдет террористический акт, то он пойдет в качестве его организатора, другими словами, получит «под планку». Сообразил он, наконец, что даже тот мордобой, через который он прошел при задержании у школы, — ничто по сравнению с тем, что ему грозит.

А требовалось от него только одно. Точнее, два вопроса волновали оперативников. Первый: где человек, с которым он связывался по телефону, намерен произвести взрыв? И второй: где прячется Санакеев. Ну и по мелочи: кто этот Мурад, чем занимается, кем командует? Может ведь и так статься, что именно он, а не Ахмед станет в этом деле «паровозом»!

И вот тут стало ясно, что, несмотря на весь свой апломб «гордого кавказца», на самом-то деле Ахмед попросту боится этого Мурада. Ну, значит, тем обиднее будет Датоеву отвечать по полной программе за преступления подельника.

Позвонил Всеволод Голованов и доложил Владимиру Федоровичу, что адвокат Гринштейн не выдержал двойного пресса и сознался-таки, что «отчасти» был в курсе того, что «решение вопроса» с руководством НИИ «Прибор» его клиентами было поручено одному человеку, о котором сам адвокат доселе не слышал — он якобы недавно появился в Подмосковье, но быстро подчинил себе северокавказские этнические преступные группировки. И проживает он не в Москве, а где-то в Ногинске или в Электростали. И оттуда руководит действиями своих боевиков, фактически не появляясь в столице. Говорили, что пользуется огромным авторитетом среди своих отморозков, но сам ни в одном деле лично не участвует. А основное его дело — принимать «заказы» и контролировать их исполнение. Еще говорят, что берет дорого, но делает чисто. Будто бы имеет прочные связи с заграницей, в основном в арабских странах. Короче, координатор — жесткий и беспощадный.

Легальная его работа — охрана поставок плодоовощной ну и прочей пищевой продукции в Центр России из стран Закавказья — Азербайджана и Грузии. Его частное охранное предприятие имеет соответствующую лицензию, которую он сумел получить с помощью представителей своих регионов в Государственной думе и Совете Федерации. Официально — чист и непорочен.

Яковлев, слушавший допрос Ахмеда, который проводили в комнате для опознаний, оборудованной специальным окном, за которым мог скрывать свое лицо свидетель, не желавший, чтобы его видел преступник, внимательно наблюдал за поведением Датоева. И после звонка Голованова, как бы подсказавшего ему новое решение, вызвал к себе одного из допрашивающих, чтобы дать ему дополнительные инструкции.

Оперативник вернулся в комнату и стал с показной нарочитостью шептать что-то на ухо своему напарнику, который вел протокол. Тот откровенно удивился, даже изумился, потом посмотрел с сожалением на Ахмеда, хмыкнул и сказал:

— Ну вот и доигрался, козел! Адвокат этот… как его? Грин… чего?

— Гринштейн, говорю, — брезгливо отозвался вернувшийся напарник.

— Ага, вот и я о нем… Наложил полные портки и раскололся, блин, в одну минуту! И твоего Сана-кеева этого, Мурада Абдулатиповича, да, Федя?…

Второй, хмыкнув, кивнул.

— И тебя — туда же. Обоих вас заложил за милую душу! Оно и правильно, своя задница дороже!

Ахмед видел, что обоим ментам стало весело. И в голове у него начало что-то путаться. Нахмурился, глаза напряглись и гневно перебегали с одного мента на другого. А те переглядывались, будто все для себя уже окончательно решили. И от этого их веселого спокойствия Датоев почувствовал себя очень неуютно, скверно почувствовал, будто образовалось у него под ногами что-то вроде оползня, когда под тобой земля вдруг сама по себе приходит в движение и непонятно куда ползет. Гнев его достиг уже точки кипения, и если бы не руки, скованные за спиной наручниками, которые эти собаки не захотели с него снять, и теперь они очень больно впивались в натертые железом запястья, то он не выдержал бы, кинулся на них…

Изволив заметить наконец его гнев, тот, кто допрашивал и записывал ответы в протокол, пояснил:

— Адвокат уже тут, привезли его, и мы тебя ему скоро предъявим на опознание. А за Мурадкой твоим гребаным ребятки тоже поехали. А ну-ка, давай теперь на сообразительность! Куда поехали? В Ногинск или в Электросталь? Зарабатывай очки!.. Не хочешь? Ну и хрен с тобой. Адвокат адрес указал точный. И, кстати, назвал тебя исполнителем и в деле Полковникова, которого ты застрелил из своего «макарова» возле подъезда его дома, — это уже и экспертиза оружия показала, и в деле Лобовича, в машину которого ты заложил бомбочку. Точно такую же, какую наш человек обезвредил в посылке, что ты оставил на Фрунзенской. Женщину с ребенком, поганец сучий, не пожалел! Ну ничего, жди теперь скорой встречи со своим Аллахом, да только вряд ли теперь дождешься! — Опера переглянулись и захохотали. — Мы тебя сегодня кинем в камеру к «славянам» и расскажем им, какое ты говно. До завтра не доживешь, поэтому и на пожизненное можешь больше не рассчитывать! Задавят тебя «славяне», удавку на горло накинут, и весь твой боевой дух покинет тебя через жопу! А засранцев — тебе разве не говорили? — Аллах не принимает! Не-а!

Датоев зарычал от бессильной ярости. А опера смотрели на него и заливались хохотом. Весело им было!

Наконец словно бы устали смеяться.

— Ну чего? — спросил второй. — Уж Мурад-то тебя точно сдаст с потрохами. Он у вас главный, ему арабы звонят, деньги дают, мы-то знаем. И Ренат Алиев тоже известен. Давно и хорошо, еще с тех лет, когда он в спецназе служил, в Африке. Чума у него кличка была. Приятель твоего знакомого террориста. Ты думаешь, почему ты перед ним, как поганый щенок, на задних лапках служишь? Да потому что ты — быдло перед ними. Ты свое сделал, ну, там взрывчатку на место акции пронес или организовал того, кто это сделал, и пошел на хрен. Тебя и сдать-то — плевое дело. А ты не хочешь спасти свою шкуру. Ну твое дело. Кончаем с ним, Федя, да?

— Да, надоел, — морщась презрительно, пожал второй плечами. — Кому он теперь нужен? На него ж все и повесим. И любой адвокат подтвердит. Чтоон дурак, что ли, непосредственного помощника террориста и убийцу защищать? Только, я думаю, адвокат ему тоже будет не нужен. «Славяне» таких за людей не считают, нет…

— И я так думаю. Значит, вызываю конвой? — И он потянулся рукой к кнопке звонка, вмонтированной в столе, снизу.

В этот момент открылась дверь и вошел генерал-лейтенант милиции. Бегло окинул комнату, даже не взглянув на Ахмеда. Опера дружно поднялись, вытянулись перед начальником.

— Ну что, ребятки? — Он кивнул на Датоева, как на пустой стул. — Открыл рот? Нет?

— Никак нет, товарищ генерал! — бодро отрапортовал Федя.

— А чего чикаетесь? — брезгливо спросил генерал. — Приложили б пару раз рожей об стенку… Яйца дверью прищемили… Не знаете, как это делается? — Он улыбнулся и стал весело засучивать рукава кителя. — Показать? А ну-ка поднимите его!..

Оперативники с готовностью дружно шагнули к Ахмеду и, ухватив его за скованные руки, потянули вверх, да так больно, что тот заверещал.

— Ну-ка, погодите, — жестом остановил генерал. — Может, он чего сказать желает? Вы чего спрашивали-то?

— Так адрес его дружка, Мурада, хотели уточнить. Проверить, правду он скажет или соврет? Ну и, соответственно, к «славянам» его кинуть или дать еще подышать маленько?

— А он не хочет? — удивился генерал.

— Никак нет, товарищ генерал.

— И куда этот Юрий Грозов девчонку помирать повез, тоже не говорит? Где собрался детишек-то убивать, молчит?…

— Молчит, товарищ генерал.

— К «славянам» его предлагаешь?

— Так точно, к ним.

— Валяйте, санкционирую. — И генерал, махнув рукой, повернулся, чтобы уйти.

И вот тут Ахмед не выдержал:

— А если я скажу, что сделаете?

— А что ты скажешь? — Генерал разочарованно обернулся к нему. — Мы и так все уже знаем. Может, уточнить хочешь? Ну попробуй…

— Мурад живет в Ногинске, Забродина, дэ-сать! — выпалил Ахмед.

— Соврал, — равнодушно констатировал генерал. — Кончайте с ним. — Он поморщился и отвернулся.

— Мамой клянусь, правду сказал! — закричал Ахмед и задергался всем телом, изгибаясь, словно пытаясь освободить руки.

— Смотри-ка. — Генерал снова обернулся к нему. — Маму вспомнил! А там, — он качнул головой в сторону, — тоже мамы. Со своими детишками! Их ему не жалко! Ах ты, гаденыш! Своими бы руками задушил!.. Где взрывать будете?! Ну?! Быстро отвечать!

— Нэ знаю, туда Саид ездил, Мурад послал, я нэ был, нэ знаю, правду говорю!

— Где Саид? — резко спросил генерал

— Нэ знаю, мамой кля…

— Да перестань ты хоть мать свою позорить, сукин ты сын! Вырастила урода! — рявкнул генерал так, что Датоев даже съежился, будто на него должен был по меньшей мере обрушиться потолок… — Ну ладно, — уже тише промолвил он, — погодим его к «славянам», всегда успеем. Те с ним вмиг разберутся, а тут, может, он еще что-то расскажет, шкуру-то свою, поди, жалко будет, когда ее те дырявить начнут… заточками…

— У Мурада, навэрно, Саид. В Ногинске, говорю…

— Хрен его знает, — буркнул генерал, — может, не врет… Давайте, поработайте еще. А если начнет опять придуриваться, вон вам дверь, а вон — его яйца. Разрешаю.

И генерал степенно, словно никуда не торопился, вышел из комнаты. Но когда закрылась дверь, его будто подменили. Он едва ли не бегом кинулся к себе в кабинет, на ходу вынимая трубку мобильного телефона и включая номер старшего группы захвата, выехавшей в срочном порядке в направлении Ногинска. Там же, собственно, и Электросталь, считай, совсем рядом.

Яковлев интуитивно понял, что на этот раз чеченец не соврал. Адрес теперь есть. И Мурада вместе с Саидом надо немедленно брать и «колоть» — без всякой жалости!

И еще надо сказать ребятам, что в Ногинске у этого Мурада свое частное охранное предприятие. Название только неизвестно, однако местные-тооперативники наверняка знают. Легальное же предприятие. Да и не может быть на небольшой городок несколько ЧОПов, хотя черт их знает, этих бандитов. Но все равно, это уже кое-что…

Глава тринадцатая

Сбился прицел…

Колокатов не знал, что существует «Глория», не ведал и ее адреса, поэтому и не узнал, куда его привезли, — лежа-то, да когда на тебе еще сидит такой громила, ничего путем не разглядишь. Ему накинули на лицо воняющую бензином тряпку и в таком виде проволокли по ступенькам через несколько дверей. Потом тряпку убрали, и Дима увидел, что находится в комнате без окон, где горит лампа на потолке, а в стороне, вдоль стены, стоят несколько компьютеров. Там же была и дверь.

Его посадили на пол и прижали спиной к обыкновенному конторскому шкафу. А руки растянули в обе стороны и привязали веревками к батареям отопления, таким образом как бы распяли на фанерной плоскости. Удивительно дерьмовое положение! Что задумали?! Как-то утешало лишь то обстоятельство, что в комнате находился Петька, а Колокатов был почему-то уверен, что тот еще не потерял, несмотря на соседство этого бугая, нормальные человеческие качества, и насилие, тем более над бывшим другом, Щеткину будет противно. Значит, можно еще и поторговаться с ними. Что торговаться они будут, это — без сомнения, так любой человек устроен…

Петр сидел на стуле верхом и рассматривал пронзительным взглядом своего некогда товарища. Несмотря на боль явно опухшего от побоев лица, Дмитрий с трудом сдерживал усмешку: гипнотизирует, болван!.. А он, собственно, никогда умом не отличался. Резвый оптимист, идиот провинциальный! Сидел бы у себя в Коломне, старух на рынке гонял — самое для него дело… Ишь, наигрывает… старается… козел… Наконец сам не выдержал, сказал с откровенной насмешкой, чтобы они почувствовали, что он не сломлен:

— Браво! Поздравляю, Петька! Да, скажу тебе, зря тебя Сашка Турецкий Сэром Генри назвал… Никакой ты не сэр, а обыкновенный дурак!.. Это тебе кто, уж не сам ли Сашка и помог сбежать? Смотри-ка, инвалид, а туда же!.. Тебе бы не его, а меня слушать. Через неделю, я тебе еще на первом допросе намекал, но ты ни черта не понял, ну, максимум, через месяц был бы уже на свободе!.. А теперь что натворил? Сам можешь сосчитать. Пятерка — за побег, раз! Шесть, как минимум, за нападение на следователя прокуратуры — два. Ну и плюс причастность к террористам. Опять же похищение заложника с целью… да все равно с какой, статья есть. А ты оперативник был грамотный, считать умеешь. Вот и считай…

Колокатов ждал реакции, но ее не было. Петька, сукин сын, молчал, буравя его глазами. Этот бугай, опершись плечом на притолоку, поигрывал своим идиотским ножом, подбрасывая его и ловя за лезвие. Лампа под потолком еще была слишком яркая, и от нее почему-то сильно болели глаза. Пыточная камера у них, что ли? А компьютеры тогда зачем? И вообще, на хрена бандитам компьютеры?! Нет, что-то тут не так, что-то происходит не по правилам, которым следовал обычно сам Дмитрий Сергеевич… Молчат, твари! Играют на нервах, распяли, блин, как… Нет, на Иисуса Христа Дима даже в собственных глазах сейчас не тянул. Но вообще на мученика — точно. Резать, что ли, начнут? С того вон станется… Голова болит, руки болят, все тело ломит… А как хорошо начинался день…

— Ну ты хоть соображаешь, что натворил? — продолжал убеждать Петра Колокатов. — Теперь, я думаю, тебя даже Господь Бог не спасет. Никто тебе не поверит!.. Меркулова, старика, подставил! Ну что он скажет?… А я бы тебя вытащил… но теперь… нет, не знаю…

— Зачем Цветкова убил? — неожиданно спросил Щеткин равнодушным тоном. — Он тебе мешать стал? Деньги за предательство не поделили?

— Ну, я так и думал, — с глубоким вздохом ответил Колокатов. — Точно, дурак. Мне-то зачем было Цветкова убивать? Мне он не мешал. Это он тебе мешал, поскольку не на меня, а именно на тебя сфабриковал дело. А еще, я знаю, он шантажировал одного торговца оружием, против которого возбудили дело в Московской городской прокуратуре. А Цветков его зацепил. То ли сроком, то ли семьей, я не совсем в курсе. Но знаю, что конкретно он и заставил того Каху на тебя показать. А грузины — народ горячий, действуют без предупреждения. Вот и… так я думаю.

— А против меня-то зачем ему нужен был какой-то свидетель? Чем же я ему мешал? Заврался ты, Дима!

— Да ты чего?! — внутренне немного успокаиваясь, стал горячо возражать Колокатов: раз пошли возражения, началась дискуссия, дело может быть еще поправимо, есть возможность договориться. — Да он же наверняка был связан с террористами! А раз он стал вызывать у нас подозрение, те его наверняка сами же и убрали, проще пареной репы! Думать, блин, надо!..

— А что ж ты мне на допросе в «Матроске» этого не говорил? Что ж ты меня с дерьмом мешал, а? А только сейчас вспомнил? И зачем ты врешь, если известно, что это конкретно ты включил Цветкова в группу по расследованию того теракта? Как же так получается — пособника террористов взял к себе в бригаду?

— Да я поначалу не знал ничего! — возразил Колокатов. — Я только потом стал догадываться. Вот когда и с тобой эта история приключилась. Ты вправе спросить: почему я тебя сразу не вытащил, не отпустил? Отвечу! Прямо как на духу! Если б я тебя с ходу отпустил и дело в отношении тебя прекратил, это вызвало бы у Цветкова и его подельников подозрение! И хрен бы мы их тогда вообще видели! А их брать надо было аккуратно, и обязательно — в деле! Закон наш таков! Иначе ничего не докажешь! Ты посадишь, а судья выпустит за отсутствием доказательств! Можно подумать, что ты и сам этого не знаешь!.. И вообще, я про Цветкова только вчера вечером и узнал… А в этой, новой ситуации я мог тебя прямо завтра с утра и выпустить. Мог бы… да вот теперь не знаю… после этого, — Колокатов мотнул головой по сторонам, словно демонстрируя свои распятые руки.

— Минуту назад ты сказал — через месяц, — засмеялся Щеткин. — Да, Митя, заврался ты… заврался так, что и не вылечить уже… Ну, давай посмотрим наконец, что у тебя в карманах.

Щеткин подошел к нему, присел на корточки и начал вынимать из всех карманов пачки денег. Подкидывал на ладони, качал головой и бросал на пол рядом.

— Видал? — Петр обернулся к бугаю, сумрачно смотревшему на привязанного к батареям следователя. — Не слабо? Интересно знать, за что простой следователь смог огрести такие тысячи? Да тут даже и не десятки, а на сотни, поди, счет пойдет!.. Откуда они, Митя, если ты — честный человек?… Если ты станешь врать, что сегодня в казино выиграл, я тебе не поверю. Во-первых, своими глазами видел, как ты в трех банкоматах крупные суммы снимал, в районе Савеловского вокзала.

— Да какие суммы?! — почти завопил Колокатов. — Копейки! Чтоб на колесо кинуть!.. А выигрыш действительно был. Три раза срывал! — с гордостью произнес он.

— Так это ж очень просто проверить, — хмыкнул Щеткин. — Направим запрос из Генпрокуратуры, всего и делов-то. А тут ведь не выигрышем пахнет, а взяткой. Либо оплатой крупных услуг, верно думаю?

— Это не мои деньги, — словно решился вдруг сознаться Колокатов.

— Понятное дело, что были не твои, да стали твоими. И ты нам сейчас расскажешь, что ты передал террористу в серой сумке, которую ты вынес с Петровки, 38?

— Какой еще террорист?! Чего ты несешь?!

— Тот, который приехал в придорожное кафе в Бибиреве, где ты шашлык жрал, а он смотрел на тебя и блевать хотел. Не помнишь? А еще у него синяя «шестерка» была, номер сказать? Она уже на контроле, — соврал Щеткин, но для дела. — И еще там сидела светловолосая такая девчонка-террористка в наушниках от плеера, забыл? Или не видел? Ну да, вы же вдвоем в кафе сидели! В двенадцать тридцать, если мне память не изменяет. Ну а потом уже ты отправился в казино, тут ты не врешь, это я сам видел, могу подтвердить. И долго просидел… — Щеткин задумался и добавил, прикинув время: — Часа два, никак не меньше!

— Ну что я тебе, Петр, могу ответить на это? Только то, что у тебя бред. Никаких террористов я не знаю — раз. А то, что ты следил за мной, — глупо. Спросил бы, я тебе и так сказал бы. Это — два. А третье, то, что следил ты за моим двоюродным братом. Да, он со своей дочкой приезжал, со Светкой. И деньги, между прочим, его. Он собирается дачу покупать, а я ему помогаю, должен был проверить продавца и выдать после этого аванс… Но это все — фигня, ты мне другое скажи: это что же, сам Турецкий, что ли, такую грандиозную операцию спланировал?… Не Меркулов же, я понимаю… Да, ребята, кое-кому, верно у нас в Генпрокуратуре говорят, давно пора крепко отдохнуть после контузии… Просто нет слов…

Колокатов, если бы мог, развел руки в стороны. Но они у него и так уже были хорошо разведены, поэтому ему удалось только дернуться и поморщиться от боли.

Щеткин не ответил, поднялся, отошел к своему стулу.

Колокатов вздохнул тяжко, прикрыл глаза, которые резало от яркого света, словно нарочно направленного ему в лицо. Но тут послышался резкий, лязгающий удар, от которого содрогнулась дверца, к которой Дмитрий был прислонен. Он вздрогнул, открыл глаза, скосил взгляд и вздрогнул вторично: в пятнадцати сантиметрах от его щеки в фанере торчал нож, который он видел в руках у бугая.

— Вы что, ох-х-хр… — Колокатов не мог произнести слова, его трясло от нервной дрожи, и горло будто перехватило обручем. — Ты чего, эй?!

Но Петька, сволочь, даже не обернулся, а тот бугай стоял, сложив руки на груди, смотрел на него, молча щерился от смеха. Потом, как бы нехотя, плечом оттолкнулся от притолоки и медленно подошел к шкафу. Рывком вырвал нож, зачем-то осмотрел его со всех сторон и сказал сиплым голосом самому себе:

— Похоже, прицел сбился… Еще раз, что ль, попробовать?… — И обратился уже к Щеткину: — Эй, паря, ты отойди в сторонку, от греха. А то отлетит, порезать может. Тебе надо?…

Щеткин снова сел на стул верхом, спросил:

— Так нормально?

— Ага. — Колокатов увидел, как бугай кивнул, отошел к двери, повернулся неуклюже, пару раз подбросил нож, переворачивая его в воздухе, и вдруг с неожиданной ловкостью швырнул его из-за головы.

Колокатов в ужасе зажмурился и почувствовал, как в животе у него что-то ухнуло вниз.

Фанера хрястнула, и с трудом разлепивший веки Колокатов увидел торчащий нож уже в десяти сантиметрах от своего лба.

— Петя! — У Дмитрия забулькало в горле. — Он что, сумасшедший? Этот твой спортсмен, мать его… — Сил закончить фразу не было.

— Точно, совсем сбился прицел… — пробурчал бугай, подходя тяжкими шагами к нему. Медленно наклонился, приставил свою широкую ладонь к стенке шкафа между вонзившимся ножом и виском Колокатова. Потом осмотрел ладонь с двух сторон и, вытащив другой рукой нож, подтвердил: — Ну, точно! — И показал ладонь Щеткину. — Вот на столько надо брать вправо. У меня точный расчет, прямо по центру. Как раз на ладонь сбился прицел. Но мы сейчас поправим… — И он пошел обратно к двери.

Дмитрий Сергеевич почувствовал неожиданно, что под ним мокро, но опустить голову и посмотреть, что случилось, мешали растянутые в стороны руки.

Проходя мимо Щеткина, бугай — услышал, словно сквозь плотный туман Дмитрий, — сказал:

— Этот твой хрен, дружок подлючий, ничего тебе не скажет. Потому что он жадный. А еще потому, что он Юрку боится куда больше, чем меня. И зря. Вот, погляди, как я сейчас сработаю… — Он стал прицеливаться, и Колокатов понял, что шутки, кажется, кончились… И завопил:

— Да стойте же! Погодите!.. Какой Юрка?! Я не знаю, о ком речь! Объясните хоть! А-а-а! — Он увидел, каким-то совершенно непонятным ему образом, лезвие ножа, летевшего ему прямо в глаза…

Он еще попытался отклонить голову в сторону, но шея его не слушалась. Резко хрястнуло возле самого уха… Колокатов молчал, повесив голову. А когда открыл глаза, увидел снова сидящего перед ним на корточках Петьку, мерзавца.

— Где тот человек, с которым ты встречался сегодня?

— Что?… — Дмитрий не мог прийти в себя от страха. — Не знаю я ничего… не знаю… Какой человек?

— Которого ты назвал своим двоюродным братом. Ну?! — заорал Петр.

— Не знаю, про кого, ей-богу…

— Врешь, сука! — рявкнул нагнувшийся к нему бугай и, медленно вытащив нож, провел плоской стороной по его губам. — Говори, а то больше я не промажу. Прицел восстановился…

— Он… Он… — леденея от смертельного ужаса, попытался что-то выдавить из себя Колокатов.

— Что он тебе сказал?! Быстро! Где сегодня акция?! Ну?! Когда?! Ах, ты!

Не увидев, а только почувствовав движение воздуха от резкого замаха руки с ножом, Дмитрий заторопился, уже совершенно не чувствуя ни своего тела, ни языка:

— Он торопился… Больше ничего… Он мне ничего не говорил, клянусь!.. Только Цветкову…

— Слышь, мент? — обратился бугай к Щеткину. — А ведь прицел-то восстановился! Надо теперь попробовать с закрытыми глазами… Раньше получалось. Ты отойди, чтоб ненароком…

Он снова вернулся к двери и стал прицеливаться.

— Мент, голову убери в сторону!

Петр на корточках послушно передвинулся в сторону.

— Я только отход ему организовал… — заторопился Колокатов, уже не понимая, что говорит, его просто несло. — Документы ему… аппаратуру… Корочки у него наши, официальные… Это — все… — Он уронил голову.

— Где будет операция?! — закричал Щеткин и хлестнул Дмитрия ладонью по щеке. — Ну?! Кто тебе с транспортом помогал?!

— А-а-а! — выкрикнул бугай, делая резкое движение и будто бросая нож.

Колокатов понял, что он уже умер, но новый удар по лицу и крик: «Отвечай!» — вернули его к жизни. И не открывая больше глаз, он слабо выдавил из себя:

— В клубе… детском… на Владимирской… В Перово…

— Когда?! — Очередной удар по щеке заставил его открыть глаза. Он увидел перед самым носом лезвие ножа.

— Когда, я спрашиваю?!

И Колокатов уже не почувствовал, а услышал удар по своей щеке.

— Сегодня, — одними губами выдохнул он.

— Во сколько?!

— Не знаю… Скоро… Сейчас…

— Спекся, — сказал Плетнев. — Звони в прокуратуру, а я на машине — туда!

— Я с тобой! Но он не ответил, кто ему транспорт обеспечил!

— Ты что, ненормальный?! — заорал уже на Щеткина Плетнев. — Какой, к черту, транспорт?! Потом будете «колоть»! Время кончается!

— Ладно, пусть здесь пока валяется… Успеем еще… Бежим!

Грозов ехал в Перово. Аня, сидя на заднем сиденье, слушала песню, тихо подпевая ей. Юрий слов не различал, но по выражению лица девушки понимал, что она поставила дешевенькую, сентиментальную песенку про ангелов. Из нескольких, предложенных ей «дядей Юрочкой», почему-то именноэта понравилась больше остальных. Он уже отмечал, что в зомбированном состоянии девушки эти «ангелы» наиболее точно ложились на ее настроение, успокаивали и в то же время помогали ей сосредоточиться. Чуть позже музыкальный фон этой песенки, записанной на лазерном диске бесчисленное количество раз, будет способствовать восприятию тех команд, которые он станет отдавать Ане спокойным, умиротворенным голосом, приглашая ее охотно, а главное, послушно исполнять его задание, крепко вбитое в ее сознание, и не отступать ни на шаг от каждой очередной команды. Повелевать чужим сознанием — это все-таки здорово…

Он смотрел на нее в зеркальце заднего обзора и даже слегка удивлялся тому, что, зная теперь наперед каждый ее шаг, каждое движение руки, каждый поворот тела, каждое слово, которое она произнесет, видя перед собой воочию — чего уж теперь-то стесняться, когда подготовка закончена? — малопривлекательное зрелище того, что произойдет, он, тем не менее, не испытывал к девушке, с которой в последние дни охотно спал, ни малейшего душевного тепла, ни сожаления. Вот, все-таки, что такое настоящий профессионализм… А это? Отработанный продукт жизнедеятельности, так можно было ее уже назвать…

Он смотрел на Аню и улыбался. И улыбка его казалась девушке ласковой, доброй и обещающей.

Время, которое он выбрал для начала проведения акции, было им выверено таким образом, чтобы Аня не появилась на празднике ни минутой раньше необходимого — ибо тогда ее появление станет сразу заметным, — ни позже, когда действо начнется и каждая новая фигура станет привлекать к себе внимание. А сейчас идут редкие первые родители, ведут детей. У некоторых из них дети уже давно в Доме культуры, куда пришли прямо из школы. И Аня, со своей спортивной фигуркой, сейчас вполне сходит за старшую сестричку любой малолетки. И, значит, своя.

Девушка вышла из машины, обернулась к нему и улыбнулась. Он посмотрел на нее в последний раз и решил, что не ошибся в выборе кандидатки: тело — девичье, замашки почти взрослой, а взгляд — типичного домашнего ребенка. Идеальный вариант…

— Ты пошла, — с ласковой улыбкой сказал он ей тихо уже в микрофон, не опуская стекла. Она услышала в своих наушниках и кивнула. — До встречи. Это будет скоро. А я все время буду рядом с тобой. Ты будешь слышать каждое мое слово. Иди, я люблю тебя.

Аня еще раз кивнула, поправила рюкзачок за спиной и пошла по направлению к школе. Грозов тут же отъехал в сторону, развернулся и вырулил к промзоне, обнесенной оградой из бетонных плит, кое-где отсутствующих. Проехав по замусоренному проулку, он подогнал машину к обычной для уличных окраин свалке бытового мусора. Здесь он ее и бросил, загнав между двумя разросшимися кустами серой от пыли, так, видно, никогда и не расцветавшей сирени. Другая его машина находилась далеко впереди, напротив автозаправочного комплекса, почти у выезда на шоссе Энтузиастов. Из той машины — он проверил — был хорошо виден Дом культуры, а следовательно, ему удастся на значительном удалении от места акции понаблюдать за ее результатом. И еще две машины он поставил сам: одну — возле госпиталя в Лефортове, а вторую — у последнего на сегодня своего пристанища, опустевшего ввиду ухода Ани.

Оставляя синюю «шестерку», к которой он успел немного привыкнуть, он еще с утра позаботился, чтобы на ней нигде не осталось его пальцевых отпечатков. Сейчас осталось только протереть руль, рычаг скорости да дверные ручки. Быстро покончив с этим, Грозов забрал сумку со сканером, запер дверцу, забросил далеко на свалку ключи от машины и, закинув ремень сумки на плечо, пошел обратно. Легонько постучал по передатчику, висевшему у него на груди. Эти постукивания услышала Аня, тихо откликнулась.

— Ты уже возле Дома культуры, — негромко начал говорить Грозов. — Перед тобой ступеньки и двери. Ты поднимаешься и подходишь к дверям. У тебя все хорошо и отличное настроение… Все ты делаешь правильно… Я вижу тебя… Я всегда рядом с тобой, моя девочка… Я тебя люблю…

У Грозова была отличная, тренированная зрительная память, и поэтому разговор с девушкой он, побывавший утром в клубе, мог бы вести с закрытыми глазами. Но в ее плеере был вмонтирован чувствительный микрофон, и Юрий слышал все, что делалось вокруг: разговоры, шум шагов, перекличку детей, стук открывающихся и закрывающихся дверей.

Вот Аня вошла в здание и увидела перед собой высокую раму металлоискателя, через который посетители, оставив на столике свою ручную кладь — сумочки, а также металлические вещи из карманов, проходили дальше. Затем охранник в черной форме в присутствии владельцев открывал их сумки и проверял содержимое. Задержки именно в этом месте больше всего и не желал своей «гладиаторше» ее «дядя Юрочка».

Чувствуя, что Аня как раз подходит к этому месту — было слышно звяканье металла о полированную поверхность стола, — Грозов немедленно откликнулся на эти звуки:

— Покажи этому охраннику свое приглашение, девочка моя… Улыбнись ему и сними рюкзачок. Положи на стол перед ним… А теперь спокойно проходи через раму. Сейчас он посмотрит, что у тебя в рюкзачке, и отдаст… Если спросит про термос, скажи, что сок для питья… А ключи — от дома. Ты закрой рюкзачок и спроси у него: «А где здесь детский праздник?»

Он услышал, как Аня спросила:

— А где здесь детский праздник?

— На, девочка, — ответил густой бас, — возьми свой рюкзачок… У тебя в термосе чаек, да?

— Нет, мандариновый сок. А это — ключи от дома.

— Хорошо. Ну, иди. Поднимайся по этой лестнице и — направо, там зрительный зал.

— Спасибо, дядя.

— Умница, Анечка, — с легким выдохом сказал Грозов.

Первый маленький экзамен прошел на «отлично» — девочка действовала как автомат. Это хорошо… Он услышал стук Аниных каблуков по каменным ступенькам лестницы.

— Ну что, ступеньки закончились? — заботливо спросил он. — Теперь поверни не направо, а налево… Иди прямо… Перед тобой две двери — направо и налево, тебе нужна та, что налево. Достань ключ — самый большой, оглянись, нет ли кого?

— Нет, — спокойно ответила Аня.

— Отлично. Открывай дверь… — Он услышал звяканье металла, скрип двери.

— Ой, тут темно!

— Не волнуйся, девочка, справа у двери выключатель. Нащупай его на стене. Есть?

— Да, нашла… — Щелчок. — Я на месте.

— Ты ключ вынула?… Тогда запри за собой дверь и ключ не вынимай.

— Все сделала.

Но он уже и сам понял, что его инструкции выполняются четко — по звуку запираемой двери.

— Теперь слушай внимательно. Повернись, перед тобой в стене шкаф, видишь?

— Вижу.

— Открывай, он не заперт. Но пломбу надо оторвать… Сделала?

— Да.

— Все, что тебе нужно, находится в свертке под скрученным в колесо шлангом. Достань и начинай работать. И говори негромко, что делаешь. А делай, как привыкла каждый раз. Как сегодня, недавно.

— Хорошо, — механическим голосом ответила Аня. — Я достала пояс. Положила на столик… Две баночки… шурупы… изоляционная лента… Я раздеваюсь… надеваю… затягиваю… вставляю баночки, приматываю изоляцией… Раз, два, три… Все. Я надеваю курточку… Я правильно сделала? Успела, дядя Юрочка?

— Умница… Отлично… Достань термос и выпей хороший глоток. Закрой и спрячь в рюкзачок, он тебе еще разок понадобится… Сделала?

— Да… Я прячу термос.

— Молодец. Присядь на табуретку, видишь ее? И отдохни, почувствуй, как сок тебя успокаивает… Почувствовала?

— Да, я спокойна.

— Теперь вспомни, что ты еще должна сделать?

— Я помню, — изменившимся, монотонным голосом сказала Аня. — Я застегиваю молнию… Подпрыгиваю и слушаю… Ничего не звенит… Могу выходить.

— Умница… А сейчас мы с тобой будем повторять в обратном порядке…

Грозов подошел к коричневой «девятке» — не новой, с большим сроком проката, если судить по спидометру, но, по уверению все того же хмыря из Генеральной прокуратуры, вполне надежной. Сел за руль и достал из сумки сканер. Включил его, и на экране возник схематичный план помещения. Замигал зеленый маячок, установленный на поясе с взрывчаткой, надетом Аней. Все ее проходы теперь будет четко показывать на экране монитора этот передвигающийся вместе с ней маячок.

«Ну все, можно трогать», — мысленно сказал себе Грозов. Теперь его присутствие здесь больше не требовалось. Машина уже запущена, оставалось лишь контролировать ее действия. Но были еще и другие, не менее важные дела, которые требовалось также завершить сегодня. Только сегодня! Потому что завтра начнется уже совсем другая жизнь…

Маячок, который Саид установил на зеленой машинке супруги Турецкого, в которой та ездила сегодня весь день то в школу, где учится… нет, уже, можно сказать, отучился этот Антонов сопляк, то домой, на Фрунзенскую, где эти идиоты потеряли Ахмеда… вот же кретины!.. то в зоопарк… Но самое главное, Саид успел узнать последний их маршрут. Эта болтливая и примитивная баба успела сообщить своему охраннику, который катался за ней по Москве весь день и прихватил-таки болвана Ахмеда, что во второй половине дня будет в госпитале у мужа. Естественно, не одна, а с пацаном. Ну, ей же хуже…

Фактически, как уже рассчитал про себя Юрий, обе акции должны совершиться почти одновременно. На всякий случай он позвонил Турецкому домой, но телефон молчал, значит, баба уже в пути.

Из Перово в Лефортово не так уж далеко, да и транспортной проблемы пока не было. Машина шла хорошо. Монитор сканера, стоящий на соседнем сиденье, показывал устойчивый сигнал, который означал, что девушка сидела и ждала его команды. Молодец, послушная. Да и напиток должен уже подействовать. Если все пойдет так и дальше, никаких проблем уже не будет…

— Ну, Аня, теперь ты можешь выходить, — негромко сказал он в микрофон. — Подходи к двери. Но сперва погаси свет и осторожно поверни ключ… Ну, сделала? Чего молчишь?

Аня, стоя в темноте, взялась за ручку двери и замерла, словно в нерешительности.

— Я не слышу тебя, моя хорошая. Что случилось? — осторожно спросил Грозов.

— Дядя Юра…

— Да-да, Аня, я тебя слушаю. Что ты хочешь сказать мне? О чем задумалась?

— Я песню вспомнила…

— Это хорошо, — похвалил девушку Грозов и почувствовал, что напряжение у него спадает. Отпустило, все идет нормально…

— Мотив помню, а слова?… «Потому что высоко наши ангелы взлетели»?… Нет, не высоко, а «потому что в небесах…», да?

— Не мучайся, я тебе напомню. Ты у меня молодец, Аня.

— Ну, я пошла?

— Да, конечно. Но сначала открой дверь и тихо выгляни, посмотри, нет ли людей в коридоре?… Нет?

— Нет.

— Спокойно выходи, ключ оставь в двери, просто прикрой дверь. Иди прямо… Умница… Сейчас повернешь направо и войдешь в зрительный зал…

Пройди до сцены и поверни налево. Ты видишь ряды составленных кресел. В них уже сидят люди, верно?

— Сидят. Их немного.

— Да-да, я вижу. Садись и ты — в любое кресло, лучше вон там, за их спинами. Обернись, видишь?

— Вижу…

«Отличный сканер, — подумал Грозов, глядя на экран монитора. Усмехнулся: — Научились делать… Молодцы…»

Каким-то внутренним взглядом увидел, как Аня, в застегнутой до горла серой курточке, садится в кресло в последнем ряду, у самой сцены. Девочка спокойна и сосредоточенна. Подумал, что это, пожалуй, лишнее. И тут же сказал ей:

— Анечка, милая, ты слишком серьезна. Опусти молнию до груди, ниже не надо. Расстегни воротничок. Вот так… Улыбнись, ты такая красивая, когда улыбаешься. А теперь вспомни твою любимую песню, — и он запел тихим, ровным голосом: — «В небеса наши ангелы взлетели…» Ты про эту? Вот так и посиди. Улыбайся и жди, пока не соберется много детей. Я скажу тебе, когда мы с тобой увидим наших ангелов, хорошо, моя славная девочка?

— Я буду ждать.

— Я с тобой, я все время смотрю на тебя и любуюсь, моя любимая…

И Грозов с удовлетворением зафиксировал, что зеленый огонек маячка замер именно там, где он и наметил ему быть…

Теперь можно было подумать и о себе…

Он достал из кармана мобильник, на экране которого было высвечено имя «Аня», — собственно, это был его «спусковой крючок», но пока он не нужен, — и высветил другое имя — Мурад. Нажал вызов. Тот подозрительно долго не брал трубку, наконец откликнулся, но каким-то сонным, что ли, голосом.

— Мурад, в чем дело? — сердито сказал Юрий. — Почему не звонишь? Ты опять нарушаешь наш договор?

— Извини, дарагой. — Голос вроде бы проснулся, и акцент стал яснее. — Это не Мурад с тобой гаварит. Я — Абдулла. Тибе Мурад нужен? А он ни может сичас, он ва двор вышел, что сказать?

Грозов насторожился: что-то в акценте показалось ему неестественным, как будто нарочитым, фальшивым. И он осторожно сказал:

— Пусть Саид возьмет трубку.

— Слушай, нэт Саида. Кто говорит? Что пиридать, а? Ти скажи, я пазаву! Ты кто, дарагой?

Грозов быстро отключил мобильник. Интуиция ему подсказывала, что там, у Мурада, затаилась опасность. Не может посторонний брать трубку Му-рада. Значит, что? Неужели ЭТИ все-таки достали?! Очень плохой вариант, очень!.. Это — деньги, это — убежище, это… да все, что необходимо для дела… Ай, как плохо!..

«Ну что ж, — подумал он, — тем громче, значит, будет мой ответ…»

— Успели? — раздраженно спросил Владимир Федорович Яковлев у своих оперативников, которые пытались зафиксировать звонок, чтобы вычислить местонахождение абонента.

— Постараемся, — деловито отозвался один из них, сидящий в наушниках перед сканером, уменьшенную копию которого утром передал Колокатов своему «работодателю». — Чуток бы подольше поговорили…

— Ну, я и так старался, — поморщился генерал и безнадежно махнул рукой. Затем обернулся к сидящему в кресле Мураду, руки которого были скованы наручниками. — Я так понимаю, гражданин Санакеев, — сказал он, — что это был ваш клиент, который очень недоволен тем, что вы нарушили с ним договор. И вот с этого места давайте подробнее. Это в ваших интересах. С вами — договор, значит, вы и являетесь заказчиком террористического акта. А за это — вы прекрасно знаете — вам грозит пожизненное. И еще добавлю: если вы знаете, когда и где произойдет теракт, и промолчите, то мы будем считать вас также и его главным организатором. Ну, больше пожизненного заключения у нас, ввиду моратория на смертную казнь, все равно не дают, однако в каждом деле могут быть свои исключения. Да вы просто и не доживете до суда, убийц детей даже закоренелые преступники не жалуют. А уж мы постараемся, чтобы вам создали подходящие условия в камере для отморозков. Организуем вам «стрелку» с ними. А вот ваш помощник Ахмед, который вас, кстати, уже выдал с потрохами, его судить будут у него на родине, может, и немного дадут, так он уже раскаивается, что с вами связался. Думаю, что и другой ваш помощник — Саид, которого допрашивают в соседней комнате, тоже последует примеру Ахмеда. И тоже все на вас повесит. Вот так. Я советую вам поторопиться. Зная Грозова, вы должны понимать, что этот маньяк-убийца не остановится, если мы сами его немедленно не остановим. А вы знаете, где сегодня и что должно произойти. Знаете потому, что говорили, будто у вас мало времени для организации террористического акта в детском клубе. Это все у нас зафиксировано — все ваши вот эти телефонные переговоры. Мы и прибыли сюда не наудачу, а знали, что застанем вас здесь. Делайте выводы, времени ни у вас, ни у нас больше нет.

Яковлев поднялся и посмотрел на часы. Покачал головой и сказал:

— Значит, так, ребята, если ровно через минуту он не заговорит, вышибите из него дух. Не он, так Саид скажет, тот, по-моему, умнее этой жирной свиньи. А я пошел, противно слушать, когда мужики визжат от боли. Время пошло. — И он направился к двери, а оперативники дружно уставились каждый на свои наручные часы.

— Тридцать секунд, — сказал один.

— Сорок, — сказал второй, поднимаясь и засучивая рукав.

— Пятьдесят, — хмыкнул третий и тоже поднялся, лениво потянулся.

— Я скажу! — завопил Мурад, дергаясь всем телом.

— Смотри, — недовольно сказал первый, опуская руку с часами, чуть-чуть не опоздал, а я уж…это, приготовился… Ну, быстро! — гаркнул он. — Где и когда?!

Через пять минут Яковлев позвонил в Москву и отдал приказ своим оперативникам и мобильной группе спецназа немедленно приступить к захвату террориста в Доме культуры «Радуга», что находился в Перовском районе Москвы.

Следующий звонок он сделал Меркулову, но того на месте не оказалось, и он сообщил те же данные, добытые во время допросов преступников, задержанных в их собственном доме в Ногинске, секретарше Константина Дмитриевича, которую знал давно и был уверен, что она ничего не напутает и передаст шефу, как только тот появится.

Клавдия Сергеевна и передала, причем сразу же, поскольку одна знала, что ни на какой коллегии Меркулов не находится, да и не было ее сегодня, а все разговоры — для отвода глаз. Сам сидит, запершись изнутри, в своем кабинете, потому что категорически не велел его беспокоить. Но Клавдия-то знала, что интерком у него включен и он услышит, если она ему что-то срочное скажет.

— Я понял, — ответил осторожно Меркулов. — Ни для кого меня по-прежнему нет, спасибо, Клавдия Сергеевна. А если позвонит Плетнев или… ладно, тогда соединяй.

Умная женщина, секретарша не сразу, но поняла, кого имеет в виду шеф под словом «или». Утром привезли к нему на допрос Щеткина из Матросской Тишины, потом конвоиры уехали, сказали — до вечера, а Константин Дмитриевич сразу заперся и больше не выходил. И никого не принимал, чаю не просил, не отзывался даже на срочные звонки. Небось, что-то они вдвоем с этим Сашиным дружком замыслили. А может, даже?… Нет, не решалась Клавдия Сергеевна, женщина во всех смыслах положительная, приписывать своему уважаемому «начальству» какие-нибудь мальчишеские выходки. Однако?…

Ну да, с другой стороны, тот же Сашенька, в которого многие годы была по уши влюблена Клавдия, а бывало, иногда даже срывала с ним и «цветы наслаждения», отменный хулиган и босяк, у которого не было, наверное, ничего святого, являлся ближайшим другом ее шефа. И ей иной раз даже казалось, что, несмотря на солидность и груз ответственности, на генеральские чины, они оба до сих пор способны на мальчишеские поступки, — словом, два сапога — пара… Ну, не во всем, конечно, но… как говорится… В тихом омуте черти-то и водятся. Вот и сейчас у Меркулова далеко не все так просто… Видно, что он ждет какого-то важного для себя известия. Потому и никаких решений не принимает…

Глава четырнадцатая

Захват

Пробки в Москве возникают в самых неожиданных местах и по любым причинам.

Пока Щеткин с Плетневым домчались фактически через весь город к Владимирской, нервы у Петра сдали окончательно. А вот Плетнев, напротив, словно сказалась, наконец, выработанная годами службы в спецназе привычка, становился все собраннее и спокойнее — во всяком случае, внешне. И когда в очередной раз они застряли в пробке возле метро «Авиамоторная», нервы у Щеткина сдали окончательно. И тогда Плетнев приказал ему сесть на свое место, а сам, обойдя машину, уселся за руль. И тут же, нахально выехав на тротуар, объехал всю пробку, оказавшись у светофора в тот момент, когда включился зеленый. Краем глаза успел заметить в зеркальце, что сзади его примеру последовал какой-то хрен в серой «Тойоте», но того сразу же ловко перехватил милиционер.

Подумал: «Странное дело, вроде умный мужик этот Петр, а собственные преимущества использовать совершенно не научился!»

— Ну, и где здесь этот Дом культуры? — спросил Антон.

— Вот этот, наверное. — Щеткин показал слева здание, стоящее в глубине зеленого массива, почти рядом с промышленной зоной. — А поворот к нему, я думаю, вон там, впереди…

Они подъехали, вышли.

— Только не суетись, — предупредил Плетнев. — Все делаем спокойно. За нами могут наблюдать. Да и наверняка уже наблюдают. Веди себя, как все родители.

А родителей уже было много. Мужчины, женщины, молодые люди с детьми и без оных, поднимались по ступенькам к открытым дверям клуба.

— Думаешь, здесь? Точно? — неожиданно спросил Петр.

Плетнев уже ничему не удивлялся. Пожал плечами, ответил:

— Пока неясно… Но если другого дэка в округе нет, тогда здесь.

— Что значит, «неясно»? — прицепился к слову Петр.

— А то и значит, — усмехнулся Антон и закончил рассудительно: — Все окна целы, и дыма нет. Пока.

— Тьфу ты! — рассердился Щеткин и сплюнул. — Хорош уже… сколько можно?

— Язычок придержи, — серьезно и негромко ответил Плетнев, — и нервы побереги. Еще могут пригодиться… Давай, двигаем…

В вестибюле перед рамой контроля с охранником было многолюдно. И шумно. Как вообще перед всяким местом, где происходит досмотр. Ну, Плетневу-то было просто, у него имелось шикарное удостоверение «Глории», а вот как быть со Щет-киным — вопрос. Но именно Петр и сунулся к охраннику первым:

— Скажите, пожалуйста, а где здесь представление? То есть оно именно здесь должно быть?

— У нас, — кивнул озабоченный охранник. — Приготовьте ваши пригласительные заранее! — крикнул он басовитым голосом.

— Да мы… — начал было Щеткин, полагая, что клич относился к нему. Но Плетнев успел положить ему руку на плечо и сжать. Петр обернулся:

— Ты чего?

— Ничего. Думай.

К охраннику подбежала тетка средних лет, ярко накрашенная, вся такая пышная, тугая, натянутая, перетянутая, какими бывают обычно всякого рода администраторши — в ресторанах, гостиницах, ну и в таких вот дэка, клубах или кинотеатрах, наверное, несбыточная пылкая мечта любого провинциального командировочного. Встряхивая пышными белокурыми кудрями и одновременно поправляя их обеими руками, отчего каждая выпуклая деталь ее напряженной фигуры словно бы существовала отдельно, сама по себе, эта дамочка довольно-таки противным, трагическим голосом запричитала:

— Семен Васильич! Ну что ж это такое? Артисты еще не приехали?

— Не обращались, Софья Ивановна. И Щеткин нашелся.

— Одну минуточку! — воскликнул он и поднял руку. — Мы — артисты! — И он кивнул Плетневу.

— Наконец-то! — совсем уже трагическим голосом воскликнула Софья Ивановна и, отодвинув проходившего через контроль мужчину, сунулась вперед, схватила Щеткина за рукав и потянула за собой. — Быстро за мной!

Плетнев, извинившись, шагнул следом.

Софья Ивановна, не оглядываясь, неслась на высоченных каблучках по ковровой дорожке прохода, отгороженного рядом колонн от зрительного зала с отодвинутыми к стенам рядами кресел, и ее шикарные ягодицы, исполнявшие, вероятно, им одним ведомый энергичный танец, вызвали у Плетнева давно забытую им самим ухмылку по поводу скоротечности человеческой жизни, в которой так много соблазнов и так мало времени для их удовлетворения…

Хмурый Щеткин, заметил он, ни на что не обращал внимания и только нервно оглядывался на него с вопросом в глазах. Хотел спросить, что делать дальше? Да врать, раз уже начал, другого выхода нет!

Софья Ивановна повернула в боковой коридор с окнами, выходящими во двор, и вошла в первую же дверь — это была гримерная, уставленная по трем стенам столиками с зеркалами и с зажженными над ними лампами. А вдоль четвертой стены, в глубокой нише, на длинной никелированной трубе висели вешалки с диковинными костюмами. Часть костюмов и бутафории к ним уже была разложена на длинном столе рядом.

Энергичная администраторша с такими забавными ягодицами, видимо, поспешая сюда, вела сама с собой какой-то диалог. И теперь, когда «артисты» вошли, продолжила его с того места, на котором остановилась:

— Нет, я не понимаю, а почему только вы — двое? А где девушки, которых обещали?

Щеткин нашелся:

— Да они… это… в пробке застряли… Это нам повезло, мы на своей машине так рванули по тротуару, не подводить же вас!

Женщина скептически посмотрела на него.

— Ладно, о чем говорить?… — Она все с той же трагической миной на полном лице, которая ей так не шла, безнадежно воздела руки — ну, прямо древнегреческий театр! — но закончила неожиданно строго: — У вас десятиминутная готовность! — И тут же вылетела из гримерной, будто сидела верхом на метле.

— Вот стерва, — пробормотал Щеткин, оглядываясь.

— Не скажи… — с ухмылкой, но уже сосредоточенно ответил Плетнев. — Ну, как мы прошли? Здорово нас с тобой шмонали?

Щеткин посмотрел на Антона непонимающими глазами:

— В каком смысле?

— А в таком, что все эти разговоры, вся эта ваша официальная трескотня про заботу о безопасности может быть запросто развеяна одной вот такой Софьей Ивановной. Теперь понял, о чем я?

— А-а, ты в этом смысле… Ну, что делать… издержки… Слушай, а ты когда-нибудь мечтал стать актером? — спросил Петр, разбирая костюмы, примеривая их на себя и отбрасывая в сторону. — Черт знает что такое… Муть какая-то…

— Нет, не мечтал, — тяжко вздохнул Плетнев, глядя на костюмы, но думая совсем о другом.

Щеткин увидел большую картонную, раскрашенную в соответствующие цвета и покрытую лаком голову тигра — с отверстием для рта между потемневших клыков и дырочками в желтых глазах.

— Натуральный тигр… Ух, зверюга! И как его детям-то показывать такого, а?

Но Плетнев молчал, раздвигая на вешалках костюмы — пока никакой из них не подходил ему по росту и вообще габаритам.

— А я хотел, — продолжал Щеткин. — До этой минуты… Слушай, Антон, я, конечно, не ты, но и для себя ничего подходящего не вижу. Тут все костюмы для каких-то недомерков…

— Так это все — женские костюмы. Не вороши, перепутаешь… Иди сюда, тут вроде что-то есть…

— Не знаю, не знаю… А может, мне в тигра нарядиться? Ты как считаешь?

— Именно. Кроме этой башки ничего больше и не надо.

— А ты в кого оденешься?

Плетнев молча надел на нос красный шарик клоунского носа на резинке, нагнулся к зеркалу, посмотрел, потом обернулся к Петру.

— Ну, как?

— Жуть!.. Слушай, а если мы не успеем?… И они рванут прямо сейчас?…

— Успокойся, — как-то меланхолично ответил Плетнев, снимая с вешалки длинный комбинезон красно-желтого клоунского костюма. — Запомни, Петя, без нас они теперь уже не начнут.

Щеткин посмотрел на него недоуменно и даже руки развел в стороны, показав, что ничего не понимает. Плетнев увидел и понял суть незаданного вопроса.

— Хочешь знать почему? А потому, Петя, что это мы с тобой детей вокруг себя собираем. Еще не понял?

Кажется, отметил Антон, Щеткин наконец понял. И то, что до него дошло, его почему-то совсем не обрадовало.

— Так мы что же?… — спросил он после продолжительной паузы, во время которой его мозги переваривали новую информацию. — Мы что, в самом эпицентре окажемся?… Ну, этих… событий?…

— Это уж как придется, — философски изрек Плетнев, натягивая на плечи мешковатый комбинезон и застегивая «молнию».

А Петр обнаружил, в конце концов, на вешалке нечто полосатое, решил, что это «нечто» похоже на костюм тигра, и тоже стал одеваться.

Плетнев услышал, как он пробурчал:

— Есть шанс умереть тигром… А что? «Йеден дас зайне», как говорили фрицы… Каждому — свое…

— Ну, свое так свое, — сказал Плетнев. — Пошли работать…

Они остановились перед открытой дверью в зрительный зал. Гремела музыка, но, похоже, играли не живые музыканты, а синтезатор. От двери самого исполнителя видно не было. А в дальней стороне зала уже колыхалась возле сдвинутых рядов кресел толпа первых зрителей.

— Негусто еще, — заметил Щеткин.

— Как хоть девочка выглядит-то? Ты ж видел ее?

— Ну, как? Может, то и не она вовсе была. Мало ли какая девка могла оказаться у этого в машине? В плеере она была, это точно. По-моему… светлая? темная? Ну, так, средне… Но ты не зацикливайся, вполне он мог и перекрасить ее!

— Я тоже об этом подумал… У тебя в трубке нет, случайно, телефона Голованова?

— Да я и не смотрел, она ж не моя, это Константин Дмитриевич из стола вынул. «На, — говорит, — на всякий случай, для связи». А зачем тебе Голованов? Это который из «Глории»?

— Знаешь его?

— Откуда? Просто слышал фамилию… то ли от Саши, то ли… Может, Меркулов, не помню. А что?

— Да то, что я — полный дурак. Его ж сотрудники видели эту девчонку. Почему я не расспросил сегодня? Виделись же! Дырка в мозгах…

— Ладно, не переживай. Пошли, что ли, работать?

— Ага. Увидишь ее, подай знак.

— Какой? — удивился Щеткин.

— Ну, слово какое-нибудь крикни… — Плетнев оглядел Петра, державшего, как космонавт свой шлем, большую голову тигра. — Вот! Крикни: Шер-Хан, например! И сразу постарайся всех детей привлечь к себе…

— А как я смогу это сделать?

— А ты прыгай, рычи громко! Спляши им что-нибудь и уводи за собой, в сторону, за колонны, куда осколки не долетят.

— А-а, понял… А сам ты?

Из зала прямо на них выбежала администраторша. Увидела и всплеснула руками. Кажется, этот жест был у нее коронным.

— Ну где же вы? Ну что же вы тянете? Давайте, начинайте, идите!.. Вот, слушайте, сейчас, на какой-нибудь музыкальный акцент!

Плетнев со Щеткиным переглянулись. Администраторша засекла это дело и возмутилась:

— Ну в самом деле, я, что ли, вас должна учить?! Кто у нас артисты, вы или я?

Хотел ей сказать Плетнев, но подумал, что не поймет. Обидится еще. Но пока он соображал, та уже исчезла. Ну точно, на метле летает, не иначе!

— Пошли, что ли? — сказал Антон.

— Пошли… — с безнадежной интонацией ответил Щеткин и вздохнул.

— Голову не забудь.

— А! — отмахнулся было Петр, но, спохватившись, напялил на себя тигриную голову.

Пока они раздумывали, не решаясь с ходу начать представление неизвестно чего, дети в зале уже веселились вовсю. У противоположного конца, ближе к выходным дверям, была оборудована пластмассовая горка, и малышня с визгом, ревом и хохотом каталась с нее на пластмассовых же больших разноцветных листьях. Другие катали по залу огромные надувные шары, щелкали, выстреливая, обычные воздушные шарики. В самом дальнем углу, на возвышении, стоял синтезатор и на нем играл молодой человек, «выбрасывая» из колонок известные детские песенки.

— Вперед! — решительно скомандовал Плетнев и, выскочив почти к середине зала, завопил тоненьким, ни на что не похожим голосом, от которого Щеткин просто обалдел:

— Привет!!! Не ждали?!!

Щеткин громко зарычал и побежал к Плетневу — клоуну с красным носом, в рыжем парике и в высоком колпаке.

— Рры! Рры! Рры! — пробовал изображать утробный рык Щеткин. Расставляя в стороны руки-лапы, он как бы сгонял малышню, кинувшуюся ему навстречу, к задней стенке. Туда же, внимательно глядя по сторонам, двигался и Плетнев.

— Ребята! — боясь сорвать голос, тонко закричал он. — Я вам поймал настоящего тигра!!! — Его крик потонул в радостных возгласах, и к ним со всех сторон кинулись дети. А он просеивал глазами ряды кресел, сдвинутые к стенам, в которых сидели зрители разного возраста.

Родители — взрослые люди… Есть пожилые… Молодых мало, но совсем юных зрителей вообще не видно… Она — девочка. Возможно, с плеером, должен ведь ОН отдавать ей команды!.. Нету такой… Так, теперь — вдоль боковой стены…

— А ну, усатый-полосатый! — закричал Плетнев и взмахнул длинной палкой перед Щеткиным. — Покажи всем, как ты умеешь хорошо прыгать!

«Тигр» «припрыгал» к «клоуну».

— Ты чего творишь? — шепотом «закричал» бедный Щеткин.

— Прыгай! — таким же пронзительным шепотом ответил Плетнев и протянул перед ним палку.

Щеткин помыслил, почесал огромные тигриные уши и… полез под палкой. Дети с хохотом кинулись к нему, пытаясь оседлать лютого зверя.

— А сейчас!.. — Плетнев взмахнул руками, поворачиваясь вокруг своей оси на одной ноге и продолжая просеивать лица сидящих в креслах пап и мам. — А сейчас!!! — Он смешно отпрыгнул в сторону, и часть детей устремилась за ним. — Давайте, дети, все вместе попросим нашего тигра спеть песню джунглей!

Снова со всех сторон раздались крики «ура!», «просим!», и Плетнев увидел, КАК «тигр» посмотрел на него. Глаз Щеткина он, конечно, не различил, услышал только сдавленное «что-о-о???» и прекрасно понял, о чем тот сейчас думает.

— Давайте просить! Давайте просить! — продолжал выкрикивать Плетнев, чувствуя, что голос садится и у него нет больше сил рвать глотку.

Но дети уже «завелись», а кроме того, непонятное действо, очевидно, понравилось и родителям своей непредсказуемостью, что ли, но все стали хлопать в ладоши и скандировать:

— Просим! Просим!..

И бедный Щеткин «музыкально» откашлялся, порычал, словно успокаиваясь, и хриплым, надсаженным голосом заревел:

— В темно-синем лесу, где трепещут осины… Музыкант ловко подхватил мелодию, раздался хохот взрослых, дети обрадовались еще больше, обступив тигра со всех сторон. Кто-то из родителей, по просьбе музыканта, протянул Щеткину микрофон, и «песня тигра» полилась…

Клоун тем временем, дурашливо размахивая рукавами и пританцовывая, двигался вдоль рядов сидящих родителей, в буквальном смысле фильтруя лица присутствующих… Она не может быть малышкой… Ей почти шестнадцать — девушка…

Очередные ряды кончились. Клоун на минутку остановился у колонны и почувствовал, как его кто-то довольно чувствительно прихватил сзади за плечо. Он, словно нехотя, обернулся. Увидел крепкого, под свой рост, парня с круглым лицом, грозно и насмешливо смотревшего на него. Плетнев снял его руку со своего плеча и спокойно отпустил.

— Слышь, коллега? — негромко сказал парень, снова протягивая к Плетневу руку. — Костюмчик-то не жмет? Вообще-то он — мой!

— Что-что? — сюсюкая, переспросил Антон, так что получилось: «сто-сто».

Вероятно, это и есть тот артист, который должен был здесь изображать клоуна. Но — увы! — кто не успел, тот опоздал!

— Слышь, говорю? В местах, откуда я родом, за такие дела морду бьют. А ну-ка, выйдем! — И успел-таки ухватить Плетнева за грудки.

Плетнев мельком обернулся к Щеткину, но тот был занят, на нем кучей висели дети, и он таскал их за собой по залу, боясь, чтобы только не лопнул костюм. Нормально… И Антон шагнул с артистом за колонну, но когда тот попытался сделать замах сжатым кулаком с недвусмысленным, видимо, намерением пересчитать зубы фальшивому клоуну, Плетнев без труда перехватил его кулак, тренированным движением изогнул так, что артиста скособочило, потом нагнулся к нему и тихо, в самое ухо, прошептал:

— Слушай, земляк, пожалуйста, очень тебя прошу, вали отсюда… И срочно… Мы тут бесплатно работаем, так что деньги можешь забрать в бухгалтерии, понял?

— Чего ты?! Больно же! Пусти! А костюм мой? — уже жалобно заскулил артист.

— Никуда твой костюм не денется… Уходите отсюда, ребята, срочно! Бегом!..

Плетнев резко оттолкнул руку артиста, и тот чуть не упал на пол. Антон движением руки показал: уходите, а сам ждать не стал, потому что артист, видно, все-таки туго соображал. Ну, его дело, нянек нет!.. И Плетнев вынырнул из-за колонны, чтобы продолжить поиск…

А Щеткин, возясь с ребятней, обступившей его, громко рычал:

— Ой, не могу! Рры! Ой, мне щекотно! Рры-рры!

Глазами же шарил по рядам на противоположной стороне зала. И вдруг увидел…

Аня отрешенно смотрела на представление. В наушниках звучала музыка. Потом она услышала тихий, почти журчащий, как ручеек, голос любимого Юрочки:

— Ну что, Аня, ты немного отдохнула? Расслабилась?

— Да, — односложно ответила она.

Свободными для сидения здесь, вдоль сцены, оставлены были три ряда кресел, повернутых к залу. Аня, чтобы не привлекать к себе внимания посторонних, как учил Юрочка, устроилась в последнем ряду. И сейчас, когда ответила ему, вдруг увидела, что к ней обернулась пожилая женщина и посмотрела удивленно. Юрочка учил, что в таких случаях надо не смущаться и не скрывать взгляд, а, наоборот, смотреть прямо в глаза и улыбаться. И Аня улыбнулась этой женщине, хотя почувствовала себя вдруг как-то тревожно.

— Я вижу, дети уже играют… — сказал он. Помолчал и спросил: — Тебе неудобно отвечать? — Аня снова промолчала. — Да, я понял, встань и отойди в сторонку, лучше к колоннам, оттуда тебе будет легче пойти к детям, когда они соберутся в центре зала. Иди, я подожду…

И Аня поднялась. Третий ряд был свободен, и она спокойно прошла до самой колонны. Остановилась, посмотрела в зал. Она никак не могла понять, почему дети играют на другой стороне? Может, не ждать, а подойти к ним туда?… Но для этого ей пришлось бы пройти через половину почти пустого зала. А все на нее будут смотреть? Она бы пошла, но что-то словно тормозило ее.

— Ну, как ты себя чувствуешь, Аня? Тебе легко? Тебе хорошо, милая! Уже скоро, скоро… с каждой минутой встреча приближается…

— Я боюсь… — неожиданно сорвалось у нее.

— Тихо… Тихо… — сразу отозвался Грозов. — Спокойно, Анечка, моя дорогая… Ты — умница. Ты все знаешь, как делать… Ну-ка, прислушайся! Ты слышишь шелест крыльев? Это ангелы уже летят… Видишь? Крылья у них переливаются розовым и голубым…

Петр увидел стоящую у колонны девочку с наушниками на голове и отрешенным каким-то лицом. И еще — она была в куртке, хотя верхнюю одежду все оставляли на вешалке.

И Щеткин, перекрывая шум, потому что не видел Плетнева, скрывшегося за колонной, зарычал, вкладывая все остатки сил в хрипнущий голос:

— Дети! Рребята! Все за мной! Сейчас вам сам ШЕР-ХАН покажет, как он охотится на кроликов! За мной!!! — И потащил всю кучу-малу за собой в угол.

Из-за колонны вынырнул клоун. Тигр лапой показал ему направление. Клоун увидел и снова нырнул за колонну…

— Ангелы летят, Анечка… — продолжал баюкающим голосом Грозов. — Они поют тебе песни на прекрасном и незнакомом языке… Они поют о прохладной воде и теплом ветре в горах… О запахе мандаринов… О шуме моря… И далеком крике чаек… Ты между двумя мирами, Анечка… Тот, от которого ты улетаешь, безжалостный и злой, а другой — светлый и прекрасный, где тебя все любят и ждут… Ты спасешь всех детей, которые полетят с тобой в прекрасный, добрый мир… Ты уже летишь с ними, осталось совсем немного, надо им помочь, Анечка, они тебя ждут и любят… Ничего не бойся, никто и никогда тебя больше не обидит…

Повинуясь сладкому голосу, Аня уже качнулась вперед, чтобы сделать первый шаг в зал, но из-за ее спины бесшумно появился Плетнев и коротким тычком пальца в тонкую шею вырубил ее. Аня попыталась вздохнуть, вздрогнула и потеряла сознание. А Плетнев бережно подхватил ее на руки и быстро вынес в проход за колоннами. И положил на пол прямо перед открытой в зал дверью, за которой начинался коридор с гримерными. Быстро расстегнул «молнию» на куртке…

Все так и есть: наушники, миниатюрный передатчик с микрофоном на груди. А талия перетянута… Да, проклятый пояс шахида был хорошо уже знаком Антону…

Он сорвал и отбросил в сторону свой шарик-нос, скинул в сторону колпак вместе с рыжим растрепанным париком и только потом ловко снял с головы девочки наушники, отцепил от кофточки передатчик и положил их на ближайший подоконник в коридоре.

Подбежал Щеткин с мокрой, словно взмыленной головой, задыхаясь, спросил:

— Ну что? Все? — И такое у него наступило облегчение!.. Он даже чуть на пол не опустился.

Плетнев тем временем, стоя на коленях и наклонившись над девочкой, внимательно изучал взрывное устройство не совсем обычной формы. Что-то здесь нахитрил сукин сын Юра… Услышав тяжелое дыхание Щеткина, резко поднял голову и едва слышно спросил:

— Ты почему не с детьми?

— А-а… — громко начал Щеткин, но, увидев сумасшедшие глаза Антона, даже присел. — Я им свою голову там оставил… Они ее примеряют… Играют с ней… Ну, что у тебя?

— Иди обратно! — прошипел Плетнев. И увидев, что Петр его не понимает, почти уже рявкнул, но все еще шепотом: — Уходи отсюда!

Петр стал неуверенно отступать за дверь, но увидел, что Антон взял осторожно два проводка — красный и синий — и замер. И Щеткин тоже остановился, глядя напряженно. А в голове заметались мысли: читал, в кино видел, как опытные минеры мучались, выбирая единственный нужный провод… Красный, синий… И вдруг Плетнев поднял голову, пристально посмотрел ему в глаза и по-прежнему тихо спросил:

— Погоди… Сперва скажи: красный или синий?… Ну?…

Антон увидел, как от лица Петра отливает кровь… Он стал вдруг, в течение какого-то мгновенья, совершенно белым.

— Ну?!

Щеткин с трудом оттолкнулся от стены и, сглотнув слюну, ответил хрипло:

— Я не могу взять на себя такую ответственность…

Плетнев даже плюнул со зла.

— Говори: красный или синий?!

— Ну почему я?!

— Твою мать! Скажи и беги!

— Никуда я не побегу! — вдруг уперся этот козел… Ну что с ним делать?!

Плетнев вновь наклонился к проводкам, осторожно повертел их в пальцах и с неожиданной ухмылкой спросил почти нормальным голосом:

— Слушай, ментяра ты чертова, у пьяницы какой нос — красный или синий?

— Красный, — не раздумывая, почти машинально ответил Петр.

И Плетнев резким рывком мгновенно выдернул красный проводок…

Занятые своим смертельно опасным делом, они оба не заметили, как из глубины коридора, от гримерных, появился мальчик. Проходя мимо подоконника, на который Плетнев положил наушники с миниатюрным передатчиком, этот мальчик, лет, примерно, шести, взял наушники, с которыми он был уже, естественно, знаком — у старшего брата были такие же, — прислонил один к уху и услышал приятную тихую музыку. Это было здорово! Он надел наушники на голову и пошел, но не в зал, а обратно по коридору, чтобы показать маме то, что он нечаянно нашел. Он не обратил внимания на болтающуюся, прикрепленную к наушникам блестящую коробочку…

Грозов подъезжал к госпиталю в Лефортове.

Произнося долгий, успокаивающий Аню монолог, он соответственно растягивал слова, придавал им особую певучесть и в то же время звонкую, как звучание бронзового колокола, монотонность, присущую чтецам мантры, так как знал, что такая тональность успокоит девушку, уберет страх, который у нее сейчас, конечно, понятен. Она ведь одна перед массой народа. Ей надо пройти весь зал и оказаться в центре его, посреди детей. И тогда она скажет звонким голосом о том, что возмездие уже тут, вот оно! Возмездие и спасение — рядом, вместе, и она поведет к ангелам святые, невинные души, а злые будут немедленно наказаны во имя Аллаха милостивого, милосердного!.. Так хочется Ренату? Он, Чума, не возражает… Аня хорошо произносила этот краткий свой монолог. С особым чувством. Способная девочка… Очень… И то, что молчит сейчас, тоже понятно — кругом же люди. Сразу обратят внимание: с кем это она говорит?… Однако он дал ей более чем достаточно времени для того, чтобы обрести снова нужную форму…

Он посмотрел на экран монитора: сигнал по-прежнему находился в углу зала. Она и не сдвинулась с места. Грозов вспомнил расположение зала — Аня все еще за колоннами.

— Ты почему не в середине зала?… А, я понял тебя, моя девочка, — мягко заговорил он. — Ты приняла правильное решение. Пройди по проходу за этими колоннами, и ты сразу окажешься рядом с детьми. Ты молодец, хорошо придумала…

— Я… — ответил ему совсем детский голос, и Грозов понял, что это у нее от волнения.

— Ничего страшного, — продолжил он, глядя перед собой на центральный вход в госпиталь, — не бойся, ты — хорошая, тебя все любят, и я больше других… А теперь выйди в центр зала… Ты слышишь меня, Аня?

— Я — не Аня, — услышал он в ответ. — Я — Коля… А ты кто, дядя?

Грозов резко сунулся к экрану монитора, но сигнал маячка застыл в углу. И тогда он достал из кармана другой мобильник, медленно, жестко сжав губы так, что скулы окаменели, посмотрел на маленький его экран, высветил имя «Аня» и нажал на вызов. Раз, другой, третий…

Взрыва не последовало. Щеткин, стоявший не дыша, наконец вздохнул и разлепил один глаз. Плетнев стоял на коленях над поясом, стягивающим талию девочки… девушки? Черт ее знает, большая, вроде… И маленькая…

— Ну, так я и знал, — облегченно выдохнул Антон. — Спасибо, Петька…

— За что? — Петр даже растерялся. Уж себя-то героем он никак не ощущал, наоборот, показалось, что сердце до сих пор пребывает где-то в пятках.

— Передатчик! — воскликнул Антон и вскочил. Наушников на подоконнике не было. Он оглянулся, увидел уходящего по коридору мальчика с плеером. Кинулся вдогонку. Тот ничего не слышал, и, когда Плетнев догнал его и сорвал с головы наушники, обернулся и заревел от неожиданности. — Иди, не плачь! — строго сказал ему Антон. — Нельзя трогать чужое!

Он подошел к окну, постоял, посмотрел, потом поднес к уху один наушник и спокойным, ровным тоном сказал в микрофон миниатюрного передатчика:

— Питон вызывает Чуму… Как слышишь меня?… Прием…

Глава пятнадцатая

Захват (окончание)

Александр Борисович маялся, сидя в кресле и качаясь в нем взад-вперед. Весь пол вокруг него был усеян самолетиками, сделанными из вырванных журнальных страниц. Еще один, последний уже, он все еще держал в левой руке. В правой — покачивал включенный мобильник. Смотрел на него, морщился, зло сплевывал и, в конце концов, смял свой последний самолетик и отшвырнул его в сторону.

Дверь отворилась без стука, и в проем заглянуло улыбающееся лицо Ирины. Но, увидев хмурого мужа, сычом сидящего в кресле, она и сама нахмурилась. А когда опустила взгляд на пол, вообще растерялась.

— Господи, что тут происходит? Шурик, что случилось?! — В голосе послышалась тревога. — А я тебе журналы новые…

Она показала целую пачку журналов в цветных, ярких обложках. «Эти журналы не читают, в них картинки рассматривают, а потом… а после вот такие самолетики делают», — мелькнула у Турецкого сердитая мысль. Но он не хотел обижать жену неблагодарностью и кивком поблагодарил.

— А это зачем? — спросила Ирина, показывая на самолетики. Обернулась в коридор и позвала: — Заходи, Вася.

— Ты не знаешь номер телефона Плетнева? — вместо того чтобы ответить, спросил Александр.

— А… А у него, по-моему, нет мобильного телефона… А что, он к тебе заходил? — И посмотрела на мужа с какой-то непонятной осторожностью.

Он, конечно, заметил эту странность, но опустил глаза. В дверь вошел Вася. Вежливо сказал «здравствуйте» и сел на стул, который ему показала Ирина.

— Привет, Вася, — сказал Турецкий и добавил — для Ирины: — Да. Он сказал, что приедет позже…

Ирина Генриховна, разумеется, видела, что с мужем творится что-то неладное, но не могла понять, что именно. На всякий случай спросила еще раз, настороженно:

— А ты как? У тебя сегодня все нормально?

— Да, — коротко ответил Турецкий, продолжая раскатывать взад-вперед.

Ирина, поглядывая на него все-таки с осторожностью, начала подбирать с пола самолетики. Когда набрала целую груду, положила Васе на колени.

— Вот, смотри, да тут, оказывается, целая эскадрилья!.. Красивые, да?… Шурик, я разговаривала по телефону с главным врачом. Геннадий Петрович сказал мне, что дней через пять тебе уже можно будет начать заняться лечебной физкультурой… А ты знаешь, — она продолжала передвигаться на корточках, собирая самолетики, но смотрела на мужа, — что он мне еще сказал?… В Германии, оказывается, есть какая-то фантастическая клиника, где людей, гораздо более тяжелых, поднимают на ноги за полтора-два месяца… Ты меня слушаешь? — Она поднялась, держа самолетики в охапке у живота.

Александр отрешенно кивнул, не глядя на жену.

— Послушай, мне не нравится твое настроение. Может, прогуляемся?… Давай я тебя покатаю? Погода хорошая…

— Что ты сказала? — Он поднял голову и уставился на жену. — Кататься? Нет, не надо. Я сегодня уже ездил по коридору… Спасибо, отдохни… — И Турецкий снова уставился на телефон. Помолчав, спросил: — А кто сегодня вас охраняет? Коля Щербак?

— Да, — так же коротко ответила Ирина.

— А сейчас он где?

— На стоянке. Где моя машина.

— Понятно. Тогда за вас я спокоен… Слушай, а охранник в коридоре стоит?

— Стоит, мы с ним поздоровались. А что?

— Нет, ничего, это я так, на всякий случай, — ответил он и снова словно ушел в себя.

— А-а, понятно, — сказала Ирина, хотя ей было абсолютно ничего не понятно. Вспомнила, о чем хотела сказать: — А мы с Васей в зоопарке были… — Александр не отреагировал, и Ирина с откровенной уже тревогой посмотрела на мужа. Ей непонятно было, что с ним происходит. Молчит. Надулся, как сыч. Даже на мальчика никакого внимания. — Вась, а тебе что там больше всего понравилось? Наверное, слоны?

— Слоны — это для маленьких, — солидно ответил Вася, выстраивая из самолетиков горку. — И для девчонок… Ну, тигры еще ничего…

Турецкий никак не реагировал. Ирина прерывисто вздохнула, осмотрелась, будто что-то искала, и сказала наконец:

— Ну ладно… Значит… я на три минутки к сестрам забегу, да, Шурик?… А вы тут без меня ведите себя хорошо. Вася, ты понял? — И она торопливо вышла.

— Ничего, говоришь, в зоопарке? — даже и не спросил, а отреагировал Турецкий, чтобы не молчать.

— Не, лучше бы мы на ипподром пошли, — ответил Вася.

— А-а… понятно… Ты лошадей любишь?

— Да нет… Мне Вадик Норкин рассказывал, что там можно много денег выиграть… Надо только на этого… на фуварита выиграть…

— А-а, вон чего… На фаворита — так говорят… Только это нелегко. Это еще надо найти того фаворита… Да… А этот-то где? — Турецкий начал высвечивать в меню нужную фамилию. Наконец нашел и нажал на «Колокатова». Стал ждать ответ. Ему сказали, что абонент недоступен или… Дальше Александр слушать не стал. Развернул коляску и подъехал к прикроватной тумбочке. Положил мобильник и взял с тарелочки горсть карамельных конфет в блестящей фольге. Развернул коляску обратно к Васе, протянул ему конфеты:

— Хочешь конфет? На!.. Доктор курить запрещает… Только эти карамельки-леденцы и помогают. — Он тяжко вздохнул. — Чего стесняешься? Бери.

Вася подошел, взял конфеты и сунул их в карман.

— Спасибо… А у вас ранение? На войне?

Турецкий ухмыльнулся:

— Не совсем…

— А у моего папы тоже есть ранение.

— Да, я знаю… — Александр схватил снова телефонную трубку и нашел нужного абонента.

— Клавдия, это я…

— Ой, Сашенька! — запричитала Клавдия Сергеевна, вечная секретарша Меркулова. — Как я тебя давно не слышала! Ну что, как? Расскажи хоть в двух словах!

— Не тарахти, я — в порядке. А где Костя?

— Так на коллегии… Ну, как ты себя чувствуешь? Как у тебя? Что твои врачи говорят?…

— Тебя что конкретно интересует? Отдельные органы или общее состояние? — усмехнулся Турецкий.

— Ну хоть в больнице не хулигань! Мы тут все прямо… Прости!.. Его сегодня не будет, — строго сказала, видимо, посетителю. — Да, завтра с утра, я запишу… Всего доброго… Сашенька, милый!..

— Погоди, Клавдия! — взмолился Александр, будучи не в силах перекрыть поток вопросов. Оттого и избегал звонить в Костину приемную. — Ты мне вот что скажи. Колокатов у себя?

— С утра заходил к Константину Дмитриевичу, а потом как усвистал, так больше и не появлялся. А что, нужен? Номер его «мобилы» знаешь? Ой, не нравится он мне, Сашенька… — И заговорила свистящим шепотом: — Я всегда знала, что лучше тебя у шефа помощника никогда не было и не будет, вот!

— Так Димка-то появится? Ничего не говорил?

— А кому говорить? Коллегия как началась, так и не кончается… По сотовому дозвониться не пробовал?

— Пробовал, тухлое дело. Ну ладно, подруга, не болей. Тогда не буду я тебя от работы отвлекать. Пока, держи хвост пистолетиком!

«Колокатова нет и, видно, уже не будет, — подумал Турецкий. — Значит, ребята либо его поймали, либо он ушел-таки от них. Вообще. Второй вариант — для нового генерального прокурора — сплошной конфуз. Впрочем, и первый — не лучше…»

Александр обратил внимание на Васю, который стоял рядом с тумбочкой и пальцами покачивал чертов амулет, висевший у Турецкого на лампе.

— Ты чего?

— А у моего папы тоже есть такой.

— Это я знаю, — вздохнул Александр Борисович. — Но лучше, если бы у него мобильный телефон был… — И мысленно добавил: «Вот же дьявольщина! И Петька этот чертов не сказал, какой у него номер! Ну что ж они творят?! Неужели у них — у двоих! — совсем уже соображалки не хватает?…»

А ведь он тоже когда-то валялся в этой лечебнице!.. Грозов вспомнил, что это было после возвращения из Африки, когда их клали сюда на профилактику — проверить на предмет всякой африканской нечисти, забравшейся под кожу, внутрь кишечника и прочее. Так, легкое слабительное… Но одна медсестричка оказалась, как он помнил, весьма кстати… Неразборчивая девочка, однако пришлась к месту, тоже вроде профилактики… Он вспомнил, как прятался с ней то в пустых кабинетах, во время ее ночных дежурств, а то в какие-то подвалы лазали. Тогда же и узнал о том, что из главного корпуса через подвальный этаж есть прямой подземный проход прямо в морг. Длинная, выложенная кафелем галерея. Это чтоб больных не нервировать… Да, где та девочка, теперь уже все равно, а вот галерея, она вполне может пригодиться…

И Грозов, еще с тех лет помнивший классическую дыру в ограде, через которую и проникают, минуя проходную, посетители госпиталя, воспользовался старыми «наработками».

Подходя к зданию морга, Грозов достал из пакета свежий белый халат, аккуратный, выглаженный, вошел в тамбур между дверьми, надел его, и уже с бородкой и усиками, в больших очках, придававших ему очень солидный, профессорский вид, вошел к патологоанатомам. Но в помещении никого, кроме пьяненького санитара, не было.

Строго покачав головой для порядка и солидности, Грозов спросил, где народ, выслушал неясный ответ, что «которые ушли», и, махнув рукой, прежде чем отправиться к подземному переходу, спросил, как бы для порядка:

— Сам долго еще здесь будешь?

На что санитар встал и, покачиваясь, стал стягивать с себя грязный фартук и за ним — бывший когда-то зеленым халат. Все ясно.

Наклонным кафельным коридором от холодильной установки Грозов прошел в здание госпиталя. Охранника Турецкой он мог не опасаться — тот остался в своей машине на стоянке, перед проходной. Грозов видел, как они подъехали, а потом, выйдя из машины, о чем-то поговорили, после чего женщина с парнем отправилась в проходную, а охранник сел в свою машину. Значит, нужные ему люди внутри госпиталя будут без охраны. А выводить их наружу он и не собирался. План уже созрел в голове. Осталась самая малость.

Но это и был самый важный момент. Грозову приходилось все время держать в напряжении Антона, который находился рядом с Аней и, соответственно, с поясом со взрывчаткой. Юрию было особо важно заставить Антона соединить контакты! Победа должна быть полной! Окончательной! И поводом заставить его это сделать будет его собственный сын Вася. Плюс эта Турецкая. Вот как он поступит, Антон-Питон? Выкрутиться ему все равно не удастся: маячок на экране фиксирует место своего нахождения в зале, и если Антон попробует обмануть и снять пояс с Ани, которую он конечно же обездвижил — все они в том спецотряде умели это делать! — то его легко будет уличить во лжи. Блеф, конечно, но, поди докажи, что тебя действительно нет рядом! И что ты не видишь, чем Антон занимается. Хороший сканер, хороший, нет слов.

Вот и сейчас, шагая по подземному переходу, Грозов держал в руке прибор, поглядывая на экран, в ухе торчала маленькая улитка, шла как бы вроде мирная беседа…

— Я тебя хорошо слышу, Антон-Питон, очень хорошо, слышимость просто отличная, — неторопливо говорил Грозов добродушным голосом. — Ты, оказывается, живой и здоровый?… Молодец… А то я о тебе всякое слышал. Хочешь расскажу? Не надо? Ну тогда ты расскажи что-нибудь, как, например, дела? Кого из наших видел?…

Он нарочно растягивал слова и фразы, чтобы не дать Антону влезть в случайную паузу. Время еще необходимо было Грозову. А вот через какие-нибудь пятнадцать минут тон резко изменится, потому что тогда уже он, Юрий, станет диктовать Антону свою волю, подкрепляя приказы воплями пацаненка, — это чтобы у сердобольного папаши сердечко вздрагивало от криков сынка, чтоб он, сволочь, послушным был! Такую девку загубить, а? Впрочем, не девку жалко, а работу свою! Да его раздавить за это мало…

А вот Антон торопился.

— Никого я не видел! Ты где? — Голос резкий, злой.

«Ничего, то ли еще будет», — думал Грозов и продолжал свою тягомотину:

— Это ж только подумать, а? С ума сойти! Девятнадцать лет прошло, как расстались! И чего? Ни разу не вспомнил? Ни живых, ни мертвых? Да что ж ты так, Антон, а? Амулет-то хоть носишь?

— Да, а…

— А я тоже ношу, — перебил его Грозов. — Свой ношу. А вот тот, что у Юльки был, этот потерялся. Найти бы надо. А то совсем нехорошо получается, своих забываем, а чужим наши амулеты радости не принесут, нет, мы-то с тобой знаем, верно, Антон?

— Ты где? — почти уже орал Плетнев.

А Грозов не терял благодушного настроения, наоборот, растягивал удовольствие от общения со старым товарищем, сослуживцем.

— Ты хоть помнишь песню, которую мы пели на базе в Менонге?… Это когда мы на перегоне ноги в кровь поразбивали?… — И Грозов запел приятным голосом маршевую песню, начинавшуюся словами: «Нас там быть не могло…»

Закончив куплет, Грозов сказал:

— Я тебе даю ровно две минуты передышки, чтобы ты сообразил, что надо делать. К девочке не прикасайся, стой у окна, чтоб я тебя видел…

Грозов отключил микрофон, потому что лифт подошел к нужному этажу и открылся. Юрий вышел, свернул за угол коридора и… увидел охранника, стоявшего напротив служебной лестницы. Сестринский пост был дальше. Оттуда шла женщина в наброшенном на плечи халате — не местный медперсонал, посетительница, которая остановилась возле палаты № 14, той самой, что была и ему нужна. Значит, это и есть мадам Турецкая? Ну, ничего, посмотрим, сказал себе Юрий. А вот охранник мешал.

Юрий поднял сканер, осмотрел его со всех сторон, потом с деловым видом подошел к охраннику.

— Здравствуйте. — Показал прибор. — Ничего не понимаю, только что работал. Помогите мне, только надо на площадку выйти…

И Грозов шагнул в сторону служебной лестницы. Открыл стеклянную, закрашенную белой краской дверь и жестом позвал охранника. Тот, ничего не подозревая, подошел. Потом вышел на площадку. Грозов в это время прислушивался — никаких шагов на лестнице слышно не было. Да и не время сейчас для посетителей. Они пойдут позже, после семи.

— Вот посмотрите, пожалуйста. — И Грозов поднял прибор над головой.

Невысокий охранник задрал голову, и в ту же секунду ему точно в сердце вошло острое лезвие узкого выкидного ножа. Он и не вскрикнул. Недаром же Грозова долго учили этому трудному военному делу… Он тут же ловко подхватил падающее тело и аккуратно, без шума, уложил его на пол лестничной площадки, так чтобы ноги убитого человека даже через открытую дверь не были видны.

Грозов вернулся в коридор, прикрыв за собой дверь, и включил микрофон.

— Слышишь меня, Антон-Питон? — тихо спросил он. — Слушай команду. Теперь отойди от окна, все равно ты меня там не увидишь, зато я тебя отлично вижу…

— Как?

— Техника, Антон, техника… — Главное, чтоб тот не уловил и нотки сомнения. — Иди обратно к устройству и… Начинай его собирать, Антон. Вот так. Поторопился ты. Действуй. Ты умеешь, я знаю.

— Ты с ума сошел… — мрачно сказал Плетнев. Грозов в ответ усмехнулся:

— Я знаю. Но тебе теперь от этого не легче. Уж лучше бы ты, Антон, сидел дома, с сыном… А то не успел с ним увидеться, как давай сразу же героя из себя изображать! Зачем играть, Антон?

— Что ты имеешь в виду? Ты где?!

«Ага, — понял Грозов, — дошло до него! Забеспокоился! Хорошо, дальше еще и не такое будет!»

— Милицию не вызывай, даже и не думай… Или там детей из зала эвакуировать… Займись делом! Понял, Антон? Делом, делом… А я пока с твоим сыном посижу…

— Ты где?! — Голос у Плетнева сорвался. И вдруг Антон догадался: — Ах, ты в больнице?! Где Вася, говори! Ты все врешь!!

— А-а, так ты хочешь его услышать? — совсем мягким тоном спросил Грозов. — Ну, так это я тебе сейчас устрою… Подожди буквально минутку, и ты сам услышишь…

— Врешь, сволочь!

— Антон! — укоризненно протянул Грозов. — Как нехорошо… А ты не отключайся, и все услышишь…

Он уже подошел к двери четырнадцатой палаты, зыркнул по сторонам — никого. На своем посту дремлет медсестра. Или что-то читает, не отвлекаясь. Он открыл дверь.

С широкой, приветливой улыбкой на лице, превратившей его действительно в какого-то книжного, доброго доктора, он оглядел палату, удивленно приподнял «домиками» брови.

Турецкий сидел в кресле, повернутом боком к кровати, и держал в руке трубку телефона. За столом Вася, под его, видимо, руководством, складывал из цветной журнальной страницы самолетик. Груда таких же лежала рядом, на столе. Ирина очистила яблоко и, разрезав его пополам, дала по половинке мужу и мальчику. Идиллия!..

— Здрасте! — приветливо усмехнулся Юрий. — Ну, и что же мы видим? Ирина Генриховна, уважаемая, а как же с режимом больного? Сейчас ведь еще не время для посещений. И Александру Борисовичу положено находиться в кровати, а не в кресле, разве вам неизвестно?

Он говорил и улыбался, и оттого его выговор был, скорее, дружеским напоминанием, а не нагоняем строгого врача.

— Здрасте, молодой человек. — Он подошел к Васе, посмотрел на самолетик в его руках, многозначительно покачал головой. — А как вас зовут, позвольте спросить?

— Вася, — сухо буркнул тот, не отрываясь от «серьезного» дела.

— Как-как? — весело переспросил доктор.

— Вася! — громче повторил мальчик.

— Смотри, какой ты молодец, Вася, — похвалил доктор. — Красивый самолетик получается. Этому тебя Александр Борисович научил, да? — И повернувшись к нему, спросил с легкой, участливой усмешкой: — Александр Борисович, не рано ли еще в учителя-то? Может, все-таки в кровать перейдем?

Турецкий только отмахнулся. А в наушнике Грозов услышал почти вопль Плетнева:

— Ублюдок! Если ты что-нибудь сделаешь с моим сыном, я тебя…

На лице у Грозова даже жилка не дрогнула.

— Вот что, господа мои замечательные, — вежливо, но решительно сказал он. — Я думаю, надо сделать следующее. Больному все-таки нужен покой, это его гарантия, прежде всего, понимаете? И к тому же минут через десять — пятнадцать сюда, на наш этаж, поднимется комиссия из Минздрава. Вам-то все равно, а нам не хотелось бы лишних неприятностей с ними. Поэтому я прошу вас, давайте-ка вы пока посидите, ну, до контрольного времени, до семи, в нашей игротеке… — И, увидев недоуменные глаза Ирины, удивился сам: — А вы разве не знаете? На втором этаже есть специальное помещение для ходячих, но сейчас там, естественно, никого нет. А вы вполне можете посидеть минут тридцать… Там отличная игротека. Давайте, я вас лучше сам провожу…

— Конечно, конечно… — заторопилась Ирина. Турецкий наконец обернулся к доктору:

— Извините, а почему я вас не знаю?

— Вы — меня? — изумился доктор, даже хмыкнув весело при этом.

— А как вас по имени-отчеству?… Я что-то вас не припомню… — хмуро продолжал Турецкий.

— Да, бывает… — Доктор развел руками. — Зато я вас отлично помню, Александр Борисович. Мы же вместе с Иваном Поликарповичем ваши дырки зашивали. Не вспоминаете? А я ему ассистировал на операции… А зовут меня Юрием Александровичем. Всегда к вашим услугам… Ну-ка, — сказал он, приближаясь к тумбочке, где лежал температурный лист Турецкого, — какая у нас нынче температурка-то? А-а, это хорошо. — Он покачал головой. — Кажется, дело у вас, молодой человек, действительно идет на поправку. Рад за вас… — Он все время приветливо улыбался. — Ну так что? Пойдемте? — Он обернулся к мальчику: — Пошли, Вася. — И он взял его за руку. В другой Вася держал не доделанный им самолетик.

Они покинули палату, оставив Турецкого почему-то в странном недоумении.

Он смотрел им вслед и пытался что-то вспомнить, но что, сам не знал. Это неизвестное, необъяснимое беспокоило его с каждым мгновением все больше и больше. Он уже почувствовал, как участился пульс. В голове отдавались удары сердца, которых он не слышал до этого момента. То есть с ним творилось что-то невероятное!.. Почему?! Из-за чего?! Этот доктор… А что — доктор?!

Ирина послушно шла за доктором, который вел их по коридору в противоположную от сестринского поста сторону. Васю он держал за руку, и совершенно напрасно, думала она, мальчик вполне послушный, он же понимает, что находится в больнице, а не на детской площадке. Ирина Генриховна как раз и занималась с ним тем, что объясняла, указывая на живые примеры, как надо себя вести в той или иной ситуации. Это было тем более важно, так как ребенок… ну, не совсем, почти десять, это уже сознательный отчасти возраст, тем не менее он не успел получить в раннем детстве достаточного количества полезной информации, которая впоследствии, то есть уже сейчас, помогала бы ему формировать в себе личность. Это чрезвычайно важно! Ирина Генриховна достала массу специальной литературы о детской психологии, штудировала ее ночами и проверяла свои знания на Васе…

А доктор между тем подвел их к лифтам, но вызвал почему-то — Ирина как-то сразу не обратила внимания — служебную кабину. Она и спросила, когда кабина уже пришла и они вошли в нее.

— Но это же служебный лифт, да? А зачем?

— Так нам удобнее, — кратко ответил доктор и нажал на кнопку.

— Подождите… — У Ирины что-то не складывалось в ее логических построениях. — Знаете что, доктор, мы с Васей, наверное, лучше в парке погуляем. Ты как хочешь, Вася?

— Вы будете делать так, как я скажу, — резко ответил доктор и сурово посмотрел на женщину.

Ну да, как же! Если с Ириной Генриховной, когда ей вожжа попадала под это самое место, не мог справиться даже Турецкий, то что говорить о посторонних? Но госпожа Турецкая не знала, с кем имеет дело.

Доктор неожиданным коротким движением ударил ее указательным пальцем в шею, и Ирина Генриховна медленно сложилась и опустилась — с помощью того же доктора — на пол грузовой кабины. Вася немедленно заверещал, но смолк, едва доктор тоже слегка нажал ему двумя пальцами под подбородком. А тут и лифт остановился. Раздвинулись двери, открыв взору длинный, слегка наклонный коридор, отделанный светлым кафелем.

Подхватив одной рукой Ирину, а другой мальчика, Грозов быстрым шагом отправился вниз по коридору.

— Вот так, — приговаривал он при этом, — тихо-тихо-тихо… Антон, ты слышишь меня? Ты уже приступил к работе или еще чего-то ожидаешь? Начинай. Вася — вот он, под мышкой у меня. Как и та дама, что о нем так заботится… А ты, вижу, не теряешь даром времени, Антон? Молодец, я всегда верил в тебя… Итак, начинай собирать все то, что ты успел разобрать…

Наклонившись на Плетневым, Щеткин внимательно наблюдал, как тот, уже изучив взрывное устройство, нашел наконец укрепленный на нем радиомаячок и, аккуратно сняв его, оставил лежать на том месте, где находилась девочка, а ее, скованную поясом с взрывчаткой, отнес за угол, в коридор, где никого постороннего не было. Пальцем указал Петру, чтоб тот стоял над маячком и не сдвигал его с места. А сам начал осторожно освобождать пояс. Но он был надет надежно, да к тому же еще и обмотан изоляционной лентой, которая крепила к нему металлические баночки, плотно набитые шурупами. Ну да, это чтоб зона поражения была шире…

Нож у Плетнева был, но просто разрезать несколько слоев изоляции было мало, пришлось отдирать ее от кожи самого пояса.

И раздался треск. Совсем негромкий. Плетнев решил, что Грозов вряд ли мог его расслышать.

Но тут подсунулся еще и Щеткин и торопливым, яростным шепотом затараторил, наклонившись к самому уху:

— Все! Я увожу детей!.. Надо срочно милицию вызывать…

Вскинув на него почти белые от бешенства глаза, Плетнев показал ему кулак и сделал зверское выражение лица. А пальцем снова ткнул в то место, где на полу лежал маячок. И показал на свой наушник. Затем резким движением руки отправил Петра на место: сторожить сигнал…

Оказалось, что звук Грозовым был услышан.

— Антон, а зачем ты пытаешься снять пояс? Это у тебя не получится. Мы так не договаривались. Снимешь, мне придется самому кое-что отделить от твоего сынка. Для начала, понял? Так что и не думай… Давай, то, что ты успел испортить, быстро чини, у меня нет времени тебя уговаривать! Будешь тянуть, мне придется транслировать для тебя крики Васи, ну и дамочка, что лежит тут, передо мной, ему поможет. Тебя устроит такой дуэт?

— Ты — ненормальный! Что ты творишь, Чума?

— Ну вот, сам же и назвал меня правильно. А что творит Чума? То и творит. А ты мне помогаешь. Ну, все еще хочешь послушать, как кричит твой Вася?

— Прекрати!!! Ты же видишь, что я…

— Вижу, потому и говорю с тобой пока спокойно. Действуй, Антон…

Плетнев, поняв, наконец, что Грозов пользуется только звуковыми источниками, яростно прижимал, глядя на Щеткина, палец к губам и медленно, сантиметр за сантиметром, отсоединял от девочки плотно сидевший на ней пояс. Это ж надо так сделать?!

— Ну ладно, — тяжело дыша, бормотал Антон, чтобы его состояние слышал Грозов, — провода я, пропади ты пропадом, сволочь, соединю… Но только в самый последний момент. Это моя гарантия… А еще дай мне сына, я хочу его слышать.

И снова раздался непредвиденный треск изоленты. Грозов живо отреагировал:

— Ты зачем снимаешь пластид?! Сделай все, как было!

«Ага, не видит, но все слышит…»

— Ничего я не снимаю… — продолжал напряженно бормотать Плетнев. И в следующий момент готов был убить этого тупого ментяру, инициативного болвана Щеткина! Где их, таких, только делают?!

Тот, видимо, изнемогал уже от невыносимого напряжения и попробовал привлечь внимание Антона жестами и междометиями. Антон потряс кулаками, показывая, что он сейчас с ним сделает. А Грозов, мерзавец, похоже, что-то все же уловил.

— Эй, Антон-Питон, а ты не жульничай! Детей я не разрешаю никуда выводить. Я должен слышать постоянно их голоса, до самого конца, ты меня понял?… И давай, работай! Что-то ты лениво копаешься…

— А ты почем знаешь, — обозлился Плетнев. — Иди сюда и сам смотри… твою мать!.. Видит он…

— С тех пор, Антон, когда мы с тобой виделись в последний раз, прогресс ушел далеко вперед!.. Так что я и отсюда могу все прекрасно наблюдать и руководить твоими действиями, понял? Вот то-то, поторапливайся!

— Дай мне поговорить с сыном.

— А-а, то-то… Ну что, Антон, чья чаша весов перевесила?

— Повторяю, я должен поговорить с сыном… А потом еще и с женщиной.

— Да? А заодно переспать с ней не хочешь, а?… Ладно, черт с тобой, все-таки не чужой ты мне, поговори… Ну-ка, Вася, скажи что-нибудь папе… Только не кричи, негромко…

— Папа, ты где? — услышал Плетнев сдавленный голос сына.

— Вася… Вася… — Голос у Антона сорвался. — Я скоро буду… Ты как?…

— В порядке, не волнуйся, папа…

— А тетя…

— Все, Антон! Достаточно. Бойкий у тебя парень… Работай, Питон, времени у нас с тобой совсем мало…

Плетнев взглянул в сторону Щеткина, но того не было на месте… Ну что ты скажешь?!

А в это время на пышную администраторшу, которая с удовольствием наблюдала, как резвятся дети, но была озабочена отсутствием артистов, напирал Щеткин:

— Вы меня слушаете, Софья Ивановна? Я говорю, быстро и осторожно уводите из зала детей. Не кричать. Всех — во двор…

— Да что это все значит? — возмущенно воскликнула дама и осеклась, увидев «страшные» глаза «тигра» без головы, которую катали по залу дети, играя ею в футбол.

— Я из уголовного розыска, — настойчиво шипел ей в лицо Щеткин. — В зале находится опасный преступник. Мы его задерживаем. Никуда не звоните. У вас две минуты… Только пригласите всех тихонько, не орите… Вам понятно?

— Да… — То, что она испугалась, было видно, но вот поняла ли — это большой вопрос.

Но Щеткин уже нашел новое, возможное решение проблемы. Он подбежал к музыканту, сидевшему за синтезатором, и начал быстро говорить, почти кричать ему на ухо:

— У тебя фонограмма есть?… Ну там, шумы, крики, аплодисменты? Детские голоса? Ну, хоть что-то может эта твоя бандура?

— Есть, — ответил тот, продолжая играть. — А зачем?

— Покажи, где чего нажимать?

— Да вот… Овации, восторги… А зачем? Мы что, площадку меняем?

— Тихо, парень. Уголовный розыск. Включай все кнопки и отваливай отсюда. Молча…

И уже через минуту Щеткин освоился с «хитрой» механикой. Стоя у синтезатора, он кричал в микрофон:

— А теперь, ребята, смотрите, как Маугли попал в плен к обезьянам! — А синтезатор выдавал возгласы, восклицания, дружный смех и аплодисменты.

Родители с детьми, путаясь и создавая дополнительный шум, который приходилось перекрывать «овациями», спешно покидали зал.

— Ну вот, видишь? — как бы комментировал Грозов. — Все можешь, Антон…

— Все так все, — безнадежным тоном пробормотал Плетнев. — Осталось соединить контакты.

Пояс с девочки был уже снят и лежал в углу.

— Когда ты отпустишь моего сына? И женщину?

— Нет, погоди, о сыне был разговор. Но о женщине? Она же не твоя жена? Какое тебе до нее дело?

— Все равно, ты обоих взял в заложники, обоих и отпускай!

— Ну, допустим, я тебе дам честное слово… Солдатское честное слово! Но ты же мне все равно не поверишь… Лучше соедини контакты — и можешь быть свободен. Я даю тебе время для отхода. Минуты вполне хватит.

— Нет, так не пойдет, Чума. Мне нужны гарантии.

— Ну ты — дурак! А у тебя разве есть выбор?

— Скажи, зачем тебе это нужно? Вот лично тебе? Мы ж с тобой были в деле, знаем цену и жизни, и смерти. Зачем ты этого хочешь для детей?

— У них нет будущего. Как и у тех, кого мы учили убивать, там, в Африке. Ты разве забыл?

— Но тогда был приказ!

— А я о чем? Ты ведь привык выполнять приказы? Вот и выполняй! Я тебе приказываю, потому что имею на это право. Твоего сына, Антон, я, так и быть, не трону. Обещаю…

— Я тебе не верю.

— Ну, как тебе еще объяснить? Ухо ему отрезать?

— Только посмей! — взорвался в крике Плетнев, заглушив «счастливые детские крики»…

«Доктор… доктор…» — продолжал твердить про себя Турецкий, ерзая в кресле. Взгляд его невольно упал на тумбочку, точнее, на лампу, стоящую на ней. На лампу, на которой больше НЕ БЫЛО черного амулета! Не висел он на привычном месте!

— Юрий Александрович! — вдруг осенило его. — Юрий!! Кретин!.. Вот зачем этот «доктор» захотел посмотреть его температурный лист!..

Резко развернув свою каталку, Александр Борисович подъехал к кровати и вытащил из-под матраса пистолет, оставленный ему Головановым. Привычным движением передернул затвор, заслав патрон в патронник, сунул ствол в карман пижамы, в другой сунул так ничего и не ответивший ему мобильник и покатил к выходу в коридор.

Медсестра на своем посту «читала» толстую книгу. Турецкий подкатил к ней, не увидев в коридоре ни одной живой души.

— Сестра! — разбудил он ее, та вскинулась, зло посмотрела на больного в коляске и в свою очередь заговорила, боясь повысить голос, но тон у нее был сварливым:

— Нечего тут орать! Больной у себя в палате болеть должен!

— Быстро! Где охранник? — Турецкий ткнул пальцем туда, где видел его днем.

— Почем я знаю?! — Пожилая медсестра тоже повысила голос. — Отошел! Я чего, следить за ними обязана? Я не обязана!

— Отвечай! — резко, как он умел, «громыхнул» на эту дуру Турецкий. — Врач с женщиной и мальчиком в какую сторону проходили?

— Никто здесь не проходил! — возмутилась сестра. — Нечего на меня орать! Если каждый тут будет…

Но Турецкий уже все понял. Это не тот уровень разборок. И быстро покатил обратно, в сторону лифтов. У приоткрытой двери он вдруг почему-то остановился и попытался выкатиться на площадку. Но этого делать не пришлось, потому что он увидел мужские ноги в черных брюках и ботинках, лежащие на полу.

Откатившись назад, он закричал:

— Тревога! Человека убили!! — И когда медсестра подскочила на стуле, как ужаленная, он закричал еще громче: — Ах ты, стерва старая! Не видела она! Чего сидишь?! Звони дежурному! — И быстро покатил дальше, торопливо перебирая ободья колес руками. Сердце стучало так, словно готово было выпрыгнуть из груди.

В голове бился вопрос: «Сколько времени прошло? Минута? Две? Пять?…» Ну сколько он думал, идиот несчастный, пока не ударило — Юрий! Тот же негодяй даже и не маскировался. Бородку, гад, прилепил! Пассажирский лифт был на верхнем этаже, а грузовой — в подвале.

Где? Он сказал, игротека внизу. Наверх Ирка бы не поехала, хай подняла. Или?… А подвал — он и есть подвал, дорога на тот свет… И он вызвал грузовой лифт. И сразу все понял, увидев на полу в углу бумажный самолетик… Вот он куда их… Та еще игротека…

Лифт шел вниз. Турецкий ощупывал рукой оружие. Тяжело дышал, будто бежал кросс. Двери открылись. Перед ним был длинный коридор. Он понял, куда должен привести такой вот коридор, и, оттолкнувшись от задней стенки лифта, выкатился на площадку. А дальше его коляска, увеличивая скорость, уже без помощи рук катилась, все убыстряя ход.

Правая рука достала из кармана пистолет. Он лег на колени, прикрытый пижамной полой…

Ирина пришла в себя… Было очень холодно. Даже странно, что летом бывает такой мороз, мелькнула у нее мысль. Повернув голову в сторону, вскрикнула в ужасе. То есть хотела бы это сделать, но рот ее был плотно залеплен пленкой. Руки и ноги тоже были прочно связаны. А справа от нее на таком же, наверное, ледяном, как и у нее, столе лежало нечто, напоминающее тело человека, но прикрытое простыней. Она почувствовала, как у нее в буквальном смысле волосы встают дыбом. С трудом повернув голову в другую сторону, она увидела сидящего на стуле и привязанного к нему коричневым скотчем Васю. Рот у мальчика был тоже залеплен. Ну да, значит, этот «доктор» попросту спеленал их упаковочным скотчем, каким обычно перетягивают «челноки» свои ящики и сумки…

Вася мог вертеть головой и смотрел на нее жалобными глазами. Бедный ребенок!..

Она попробовала сама изогнуться, приподняться, но ничего не получилось. А сидящий ближе к двери на табуретке перед своим прибором, с которым он ходил, «доктор» обернулся на шумное ее ерзанье и строго погрозил пальцем. Слава богу, не догадался уши еще залепить! Поэтому она слышала, что он говорил в какую-то блестящую коробочку, висевшую у него на груди.

— Ты ведь привык выполнять приказы? — убеждал снисходительным тоном «доктор». — Вот и выполняй! Я тебе приказываю, потому что имею на это право. Твоего сына, Антон, я, так и быть, не трону. Обещаю…

«Антон?! — Ирина уже вообще не понимала, что происходит. Но если собеседником этого „доктора“ был Плетнев, то… а что — „то“? Что происходит? И почему Вася тут? Ну, она — это как-то объяснимо, угрожали ведь. Не далее как сегодня, и вот, вероятно, исполнили свою угрозу… Ничего, не в первый раз, обходилось… В беспечности Ирине Генриховне нельзя было отказать, тем более что всякий раз, когда ее похищали из мести Турецкому, Славка Гряз-нов с Шуриком разбивались вдрызг, но ее выручали…

Что ответил Антон, Ирина, естественно, не слышала, но увидела, что «доктор» начинает злиться.

— Ну как тебе еще объяснить? Ухо ему отрезать?

Видимо, Антон заорал, потому что «доктор» и сам крикнул:

— Разговоры кончились, Антон! Мне надоело тебя уговаривать. Соединяй контакты. Я считаю до пяти… Раз… Два…

Ирина услышала, как за дверью с нарастающим стуком, или лязгом, будто катилась тележка, что-то приближалось. Новые звуки привлекли внимание «доктора», тот прислушался, обернулся, грозно посмотрел на нее с Васей и, жестом приказав им не шуметь, поднялся. Сказал негромко:

— Минутная готовность, Антон. Не снимай пальцы с контактов…

Достал из кармана складной нож, раскрыл его и подошел мягкими, кошачьими шажками к двери. Прислушался. А там что-то двигалось, приближаясь сюда.

У Ирины сразу появилась уверенность, что к ней едет спасение, и она замычала, задергалась. Не оборачиваясь, «доктор» показал ей кулак с зажатым в нем ножом. И вдруг, рывком распахнув дверь, выпрыгнул в коридор. Ирина только услышала его злорадный смех и брошенную фразу:

— А что здесь делает лежачий больной?

В ответ громко хрястнул выстрел…

Турецкий мчался по коридору на коляске, даже и не мечтая уже остановить ее. Несмотря на кажущуюся больничную чистоту, пол в коридоре был неровный, и коляска подскакивала на невидимых бугорках. Больше всего он сейчас боялся, что коляска опрокинется или, не приведи господь, выпадет из руки пистолет. Нет, не опрокинулась, и не выпал. Более того, удалось почти до самого конца сохранить в тайне наличие оружия. Потому что когда «доктор» выпрыгнул из-за двери, выкинув вперед руку с ножом, которым только что наверху зарезал человека, он, этот Грозов, или как там его, один хрен — ничтожество! — видя приближающуюся коляску с больным Турецким, уже заранее праздновал победу. И появление в руках больного оружия, его, понятное дело, разочаровало. Он хотел вильнуть в сторону от направленного ствола, но Александр Борисович успел. И попал, хотя коляску в очередной раз встряхнуло. Турецкий увидел, как убийцу швырнуло в сторону, и он, упав на спину, замер.

А коляска, пролетев еще с десяток метров, ткнулась в дверной косяк, едва не вышвырнув своего ездока на пол. Удержался. И торжественно, если это можно так назвать, въехал в морг.

Вася был ближе, и его первого освободил Турецкий. Надо было взять нож этого мерзавца и просто перерезать скотч. А так пришлось разматывать клейкую ленту. Хорошо, что Грозов торопился и не намотал много.

Затем то же самое пришлось делать и с Ириной. Сперва рот, потом руки. Но когда дело дошло до ног, которые, уже сидя на столе, спустила вниз Ирина, а Турецкий принялся искать конец скотча, сзади раздался крик Васи и топот его ног.

Александр Борисович резко поднял голову и увидел, что глаза его жены замерли в ужасе. Обернувшись, он, в который раз в своей жизни, понял, что никогда, ни при каких условиях нельзя оставлять дела не доделанными до конца. Но эта мысль мелькнула и пропала, не задерживаясь. Над ним уже нависал «доктор» с кровавым пятном на белоснежном халате, как раз посредине груди, а в занесенной его руке был нож. Тот самый, в котором так нуждался Александр Борисович.

Турецкий успел приподняться на ногах. И Грозов, валясь на него, промазал, не попал в шею, куда метил, а лезвие, отбитое рукой Турецкого, просто скользнуло по руке, не порезав. Но сам по себе рывок был сильным — профессионал все-таки…

Они упали. Грозов — сильный, сволочь! — был сверху и все пытался дотянуться до своего врага ножом, но Турецкий не пускал его руку к себе. А силы у обоих таяли, у «врача» — быстрее. И через миг он стал задыхаться, захрипел, задергался и вдруг, закатив глаза, словно захлебнулся. Изо рта его хлынула кровь.

С трудом спихнув с себя тяжеленное тело, Турецкий наконец и сам почувствовал, что больно ушибся спиной, падая с коляски, которая перевернулась, и он лежал на металлических ее частях, оттого так больно и было. Но его совершенно изумило другое.

На спине Грозова на коленях стояла Ирина, ощерив рот в хищном оскале и сверкая расширенными глазищами, и двумя руками тянула и тянула на себя, не отпуская, кожаный витой шнурок, на котором под горлом у хозяина торчал его — неустрашимый бог мбунду, острой своей головой проткнувший ему шею возле кадыка.

Вот почему Турецкий с таким трудом спихнул с себя тело врага. И вот почему тот так страшно захрипел в последний миг своей черной жизни…

Сил у них хватило только довезти Турецкого в коляске до лифта и затем добраться до первого этажа, где они втроем и выбрались из грузового лифта.

В холле царила паника. Все уже знали о трупе и слышали стрельбу в подвале.

Ирина что-то говорила. Александр Борисович попросил повторить, в голове еще была каша.

— Этот гад разговаривал с Антоном.

— А где Плетнев? — не понял Турецкий.

— Папа с какой-то бомбой, — вмешался всезнающий Вася, — а этот велел ему ее взорвать. И про детей говорил… А я с папой тоже разговаривал. Он сказал, что приедет.

— Все ясно, — кивнул Турецкий, так ничего и не поняв. Подумав, он достал мобильник и позвонил Клавдии Сергеевне: — Слушай, Клавдия, немедленно достань мне Меркулова из-под земли. Мы только что убили террориста.

Через полминуты Меркулов взял трубку. Александр Борисович коротко рассказал ему о своей больничной «одиссее». И Костя, не дослушав, закричал:

— Саня! Не уходи! Минуту!..

Турецкий, разумеется, не мог знать, что в этот момент Косте позвонил Петька Щеткин и доложил:

— Константин Дмитриевич, это Щеткин. Все в порядке. Бомба обезврежена. Антон снял пояс шахида, а девочка приходит в себя. Плачет… А Колокатов во всем признался. Он в «Глории», прикованный к батарее. Можете его забирать…

— Молодцы, — ответил Меркулов, это слышал Турецкий. — А теперь звоните Сане, у него отличные новости для вас. Пока. А я сам сейчас позвоню Володе Яковлеву и отменю спецназ. Он еще не доехал до вас, Петр?

— Нет, никого, кроме нас с Антоном, здесь нет.

— Ну сами и заканчивайте. Я сейчас к вам Поремского пришлю…

И никто, даже Клавдия, не знали о том, что в этот момент на столе у Меркулова лежал лист бумаги, на котором было уже написано:

«Генеральному прокурору Российской Федерации… От заместителя генерального прокурора по следствию Меркулова К. Д. Заявление». Два телефонных звонка остановили твердую Костину руку…

Закончив разговор с Меркуловым, Турецкий отключился. Но тут же раздался телефонный звонок. Это был Щеткин. Он интересовался, этот герой дня…

Ну, Турецкий рассказал. Сообщил и тот о Колокатове. Потом трубку взял Антон. Александр Борисович в третий — или в четвертый? — раз рассказал о Грозове, потом передал трубку Васе. И тот стал кричать папе, что он совсем не испугался, а они еще в интернате играли в заложников, и поэтому он… и так далее, и тому подобное.

— Вывези меня на свежий воздух, — попросил Турецкий жену. И добавил с хвастливой интонацией: — А ты заметила, Ирка, что на ноги-то я встал?! И если б он не сбил меня с ног, еще неизвестно…

— Хвастунишка ты, — почему-то печально ответила супруга. И заторопилась, увидев укор в его глазах: — Нет, нет, конечно! И это замечательно, мой дорогой!

Ирина послушно катила его к выходу. Съехали в парк по пандусу, остановились. Александр Борисович притянул ее к себе и посадил на колени, обнял. И тут она зарыдала. Долго крепилась…

Очень интересным ему показался ее вопрос, заданный между всхлипами:

— Кто я?… Скажи, Шурик? Ну кто я тебе? Почему все так?…

— Кто ты? — Он, пожалуй, не удивился бы, ибо и сам нередко задавал себе этот вопрос в последнее время, но плакать-то зачем? — Во-первых, ты — балда, что нехорошо. Но, во-вторых, ты — моя любимая жена, что, напротив, очень хорошо. Впрочем, первое и второе легко поменять местами… А ты не заметила, какой сегодня безумно длинный день?

На этом всхлипы немедленно прекратились. Но с колен его она не поднялась…

Примечания

1

1 См.: Незнанский Ф. Возвращение в Сокольники. М., 2002.

Content

Фридрих Евсеевич Незнанский
Черный амулет

Глава первая Предупреждение

Глава вторая Неординарные действия

Глава третья На «хвосте»

Глава четвертая Пора возвращаться!

Глава пятая Готовься, любовь моя…

Глава шестая Подарок от «друзей»

Глава седьмая Погоня

Глава восьмая По душам…

Глава девятая «Мир вашему дому!»

Глава десятая Перед прыжком

Глава одиннадцатая Любитель азартных игр

Глава двенадцатая Допрос

Глава тринадцатая Сбился прицел…

Глава четырнадцатая Захват

Глава пятнадцатая Захват (окончание)

Примечания