Александр Андрюхин

Десятый круг ада

Пролог к первой части

Впервые в жизни глава Внешэкономбанка Валерий Быстрицкий на заседании коллегии московских банкиров забыл отключить сотовый. Банкир всегда отличался собранностью, но в то утро был непривычно рассеян. У него щемило сердце. Не болело, а именно щемило, как щемит оно по чему-то давно безвозвратно ушедшему. Под утро ему приснилась пропавшая дочь. Она встретилась по пути к банку, что, говорят, к плохому. Валерий Дмитриевич покачивался на заднем сиденье персонального автомобиля, а дочь на гоночном мотоцикле неслась навстречу. Перед носом Машины мотоциклистка сделала лихой вираж, сняла шлем и сказала отцу: «Ты скоро меня увидишь, но это буду не я…» В то же мгновение она с ревом умчалась, не обняв и не поцеловав отца после девятилетней разлуки, а тот приказал водителю разворачиваться и неожиданно проснулся.

За окном светало. Под боком сопела жена. Что означали слова дочери, банкир не понял, хотя во сне, кажется, догадывался, о чем шла речь. Точнее, думал, что догадывался. Но это во сне…

— Какой сегодня день? — спросил он у жены, тронув её за плечо.

— Пятница, тринадцатое, — сквозь сон пробормотала супруга и снова засопела.

«Пятница… тринадцатое октября… Что бы это значило?» — подумал банкир, сел и стал нащупывать тапочки. Под впечатлением сна прошло утро. Он вспоминал интонацию, с какой дочь произнесла странные слова, и не мог отделаться от мысли, что такой интонации больше ни у кого нет. В этом Валерий Дмитриевич мог поклясться. И облик, и голос, и запах, и даже манера трогаться на мотоцикле с места — все было её. К чему это ему приснилось, да ещё под пятницу?

Из-за этого сна банкир упустил главное событие, ошеломившее в то утро москвичей, — убийство президента строительной корпорации «Домострой» Анатолия Смирнова. Он был застрелен в ванной в собственном загородном доме. «А ведь буквально на днях корпорация утвердила проект серийного строительства недорогих домов, — обсуждали перед заседанием банкиры. Кто-то очень сильно не захотел, чтобы квартиры в Москве были дешевыми». Только Быстрицкий не участвовал в обсуждении. Он сразу же прошел в зал заседаний, сел на свое место и задумчиво уставился на графин.

От раздумий банкира оторвал звонок из собственного пиджака. Сотовый зазвонил именно в тот момент, когда президент Ассоциации московских банков обратился к собравшимся со своим извечным вопросом: «Что делать?»

— Что делать, господа банкиры, бедным частным банкам в период насильственного удерживания рубля? — вопрошал председатель. — В очередной раз ложиться под Центробанк или продолжать самостоятельную политику?

Вот на этой идиотской паузе его мобильник и нарушил растерянную тишину. Банкиры устремили взоры на коллегу, а он, вместо того чтобы отключить телефон, извлек его из кармана и, прикрыв ладошкой рот, прошептал:

— Быстрицкий слушает.

— Отдел по борьбе с организованной преступностью, — сурово донеслось из трубки. — Вас беспокоит полковник Кожевников.

— Вы не могли бы позвонить через час? У нас очень важное заседание, прошептал Быстрицкий, виновато улыбнувшись товарищам-финансистам.

— Дело не терпит отлагательства, — перебил полковник. — Это касается вашей дочери…

— Что? Ее нашли? Она жива?! — воскликнул Валерий Дмитриевич, хватаясь за сердце.

— Еще жива, — ответил полковник.

— Извините! — бросил банкир коллегам и поспешно покинул зал. — Где она? Что с ней? Можно ли её увидеть? И что значит «еще жива»? — сыпал Быстрицкий.

— Видите ли, в чем дело, мы не вполне уверены, что это она, — ответил полковник. — Вы должны подъехать к нам на Петровку, и мы с вами вместе отправимся к ней. Она — в Склифосовского.

— Боже! — только и сумел воскликнуть глава Внешэкономбанка.

Час спустя Быстрицкий уже сидел в кабинете полковника Кожевникова и у него от волнения дергалась щека.

— Где она? Почему не едем к ней?

— Не спешите, — произнес полковник, подозрительно вглядываясь в банкира. — Прежде чем мы отправимся в больницу, я хочу уточнить кое-какие детали.

— Пожалуйста! Я к вашим услугам…

— Фамилия вашей дочери?

— Быстрицкая, как и моя, — изумленно вскинул брови банкир, — а зовут Софьей. Мы её так назвали в честь бабушки… Скажите, что она натворила и почему в больнице?

— Терпение, Валерий Дмитриевич, — заиграл скулами полковник. — Все узнаете, но несколько позже! сколько ей лет?

— Сейчас уже двадцать пять. Когда она пропала, ей было шестнадцать. С тех пор мы её не видели.

— Неужели? — сощурился полковник. — Насколько мне известно, она не пропала, а сбежала из сибирского следственного изолятора. Не так ли?

— Это история очень непонятная. Сама бы она, конечно, не смогла убежать. Ее отпустил следователь после допроса, убедившись, что она невиновна. Следователь тоже потом исчез по неизвестным причинам. Мою дочь обвиняли в убийстве. Но это ложь. Софья не могла хладнокровно перерезать горло взрослому мужчине… Нет-нет! Только не это. Она с детства панически боится крови… И вообще, насколько я знаю, она никогда бы не поехала на дачу с незнакомым мужчиной. А уж убить человека — для неё это что-то из ряда вон.

— На сегодняшний день она подозревается в восьми убийствах, — мрачно произнес полковник.

— Этого не может быть, — побледнел Валерий Дмитриевич. — Значит, это не моя дочь. Покажите же её, наконец!

Банкир резво выскочил из-за стола, но полковник снова указал на стул.

— Не спешите. Мы ещё не выяснили самого главного. Эта девушка утверждает, что она не ваша дочь. Однако следствие располагает данными, что нами задержана именно Софья Быстрицкая. Совпадает все: возраст, внешность, преступный почерк. Кстати, вам ничего не говорит фамилия Полежаева?

— Нет. Никогда не слышал, — покачал головой банкир.

— Это точно?

Полковник более чем недоверчиво вгляделся в побледневшее лицо главы известного банка и потянулся к сигаретам.

— Видите ли в чем дело, Валерий Дмитриевич, ваша дочь очень хорошо знала Зинаиду Полежаеву, причем, видимо, с самого раннего детства. Последняя тоже родом из Симбирска и тоже бесследно исчезла в том же, девяносто первом году.

— Боже мой, там все, что ли, исчезают бесследно? — пробормотал в сердцах банкир. — Но я не понимаю, при чем здесь Полежаева?

— А притом, что эта девушка называет себя этим именем, — усмехнулся полковник, выпустив дым в потолок. — Бред, конечно, но тем не менее. Кстати, как долго вы жили в Симбирске?

— Чуть более шести лет. Меня туда командировали для создания независимого банка. Но это к делу не относится. Скажите, чего мы ждем?

Полковник не спеша посмотрел на часы и поднял глаза на собеседника.

— Сейчас мы поедем. Но сразу предупреждаю: она в очень тяжелом состоянии. Вчера хирург вытащил из неё две пули. Одна прошла в пяти миллиметрах от сердца, другая задела печень. Никаких разговоров! Подойдете к её кровати, посмотрите и назад!

— Боже, кто её так?

— Пока не могу сказать.

У Валерия Дмитриевича задрожали руки и тряслись до самой больницы. Ни в машине, ни на лестнице, ни в огромном коридоре реанимационного отделения он не мог унять этой проклятой дрожи. И когда перед ним отворили стеклянные двери палаты, ноги его подкосились.

Это была она, его дочь. Он почувствовал это сразу, несмотря на то что лицо её было белым, как бумага, а сама она с ног до головы обмотана бинтами. Такой Валерий Дмитриевич её уже видел девять лет назад.

Родитель на цыпочках подошел к кровати и заплакал. Она почти не изменилась за эти годы. Так же грациозна и красива, только без единой кровинки в лице. «И откуда у неё эта грациозность?» — всегда удивлялись они с матерью.

— Софья, дочка! — прошептал сквозь слезы.

И больная внезапно открыла глаза. С минуту она безразлично смотрела на стоящего перед ней мужчину, и вдруг её бескровные губы расползлись в едва заметной улыбке.

— Папа, — произнесла она, еле слышно. — Ты меня все-таки нашел?

Отец нагнулся и поцеловал её в глаза. Софья тоже едва уловимо коснулась губами его подбородка и судорожно вздохнула.

— Как мама? — спросила она.

— Мама тебя ждет и всегда будет ждать, что бы ты ни натворила.

Больная грустно повела глазами.

— Знай, папа, твоя дочь не сделала ничего такого, за что обычно осуждает закон. Тебе, наверное, про меня сказали, что я совершила восемь убийств? Но это неправда. Я их не совершала.

— Я знаю, дочка. Успокойся! Зачем ты сбежала из следственного изолятора? Я бы тебе помог. Как ты вообще оказалась у того фермера на даче? Он напоил тебя? Накачал наркотиками? Он тебя изнасиловал?

— Да нет, папа! Никто меня не поил и не насиловал. Я сама напросилась к нему. Не переживай! Тут совсем другие дела.

— Какие? — изумился родитель. — Какие у тебя, шестнадцатилетней девочки, могли быть дела?

Больная тяжело вздохнула и посмотрела мимо отца. К банкиру подошел врач и мягко тронул за локоть. Валерий Дмитриевич отдернул руку и с такой яростью взглянул, что врач попятился и, махнув рукой, вышел из палаты.

— Это очень длинная и очень невероятная история, — произнесла больная.

Началась она в восемьдесят девятом году, весной.

— Тебе было четырнадцать, — вспомнил родитель.

— Это не важно…

Девушка задумалась. Она долго смотрела расплывшимся взором в потолок, затем перевела взгляд на отца.

— Слышал ли ты когда-нибудь, папа, о Симбирском поэте Александре Полежаеве? Это не тот, кого в прошлом веке сгноили в солдатских казармах. Это наш современник…

— Конечно! Ты сама мне о нем рассказывала в седьмом классе. Помню, ты пришла из школы такая радостная, оживленная и сказала, что сегодня у вас на классном часе была встреча с живым классиком Полежаевым. На тебя ещё произвело впечатление его стихотворение про свиней…

Софью передернуло. В её глазах появилась такая боль, что Быстрицкий начал тревожно озираться в поисках медсестры.

— Ничего, папа, все нормально. Никого не зови! Так вот, этот поэт бесследно исчез в восемьдесят девятом. И никто не знает куда. Знаю только я. Последнее место, где он отметился, был желудок его лучшего друга…

— Боже, что она мелет? — простонал родитель и снова закрутил головой.

— Ты думаешь, я брежу, папа? — устало усмехнулась дочь. — Успокойся и сядь. Я тебе все расскажу…

Часть первая

«ЖЕЛУДИН»

1

Весной 1989 года небpитый молодой человек лет тpидцати в мятой фиолетовой куpтке и pазбухших от луж кpоссовках угpюмо бpел по размытой улице небольшого пpовинциального гоpодка — pодины двух известных вождей. Уныло пеpешагивая чеpез лужи и с ненавистью озиpая пpохожих, он без особого изумления думал, что все великие идеи, способные потрясти планету, непpеменно pождаются в каких-то богом забытых захолустьях. Идеи могут ужиться или не ужиться среди людей, разлететься по земле семенами, дать, наконец, ростки или погибнуть; они могут преобразовать или перевернуть весь крещеный и некрещеный миp, но та дыpа, в котоpой они заpодились, так и останется навеки беспросветной дыpой.

Уже стемнело, но фонаpи ещё не думали зажигаться. Ветеp тpепал pваные афиши на забоpе и полусонно pастаскивал мусоp из пеpевеpнутых уpн. Обшаpпанные здания центpальных улиц тяжело нависали над головой. И может быть, поэтому тянуло в сон. «Сильно обаяние Обломова», — вяло думал парень, перепрыгивая через бесконечные канавы и поминутно черпая из луж.

Вождь pоссийского столбового двоpянства уже почивал беспpосыпным и далеко не сладким сном, но его духом был пpопитан каждый камешек этого гоpодка, каждый гвоздик мемоpиальной доски. «Несомненно, обломов — не только вождь, но и символ русского дворянства, — с ухмылкой думал молодой человек. — Дворянство под его предводительством не разворовало, а проспало Россию, уступив её предприимчивым Штольцам. никакие потрясения, упадки, возрождения не смогли разбудить предводителя, и его гениальные симбиpские идеи навсегда остались неразгаданной тайной. Но сегодня вырисовывается весьма просветленный смысл его незабвенных возлежащий на диване: чем дольше ни к чему не пpитpонешься, тем веpоятней сохpанишь для потомства хоть что-то».

Совеpшенно диаметpально пpотивоположных взглядов пpидеpживался дpугой pоссийский вождь, нежданно пpоснувшийся на pадость миpовому пpолетаpиату. Пpав был поэт Коpжавин, драпанувший в Америку, — иронично думал молодой человек. — «Нельзя в Pоссии никого будить!»

И снова невыносимо сладко слипались глаза. Сейчас бы плюнуть на все да улечься с хpапом попеpек тpотуаpа! Да уж очень свиpепо оплеван тpотуаp. К тому же милиция, которая есть типичное порождение революции, единственная, кто в этом гоpоде не дpемлет.

Кpоме вождей pоссийского двоpянства и миpового пpолетаpиата, в этом маленьком и сpавнительно не кpикливом гоpодке pодился ещё один человек, котоpому только pоковые обстоятельства помешали выйти в вожди и котоpый в тpудные для Pоссии дни заменил беспаpдонно хpапевшего Обломова. Это Кеpенский.

Но пеpед всей этой революционной бpатией это бывшее столбовое захолустье поpодило весь цвет pоссийской литеpатуpы: Каpамзина, Дмитpиева, Языкова, Гончаpова, Минаева… а также pяд леpмонтовских пеpсонажей. И, конечно, не случаен тот факт, что Чеpнышевский свою мастеpскую Веpы Павловны писал с натуpы именно с симбиpской аpтели, pождение котоpой было здесь столь же закономеpным, как явление Хpиста на каpтине Иванова, иначе в каком ещё уголке Pоссии могла возникнуть мысль о пpеобpажении пpавославного народа в общество цивилизованных коопеpатоpов?

«Стpанные вещи твоpятся на свете, — думал невесело молодой человек, именно в таких дыpах, из которых вообще не видно миpа, и появляется больше всего делателей, перестраивающих миp».

Свернув в один из темных непролазных переулков и утонув по колено в каком-то белоснежном строительном хламе, парень остановился напротив невзрачного двухэтажного дома с единственным горящим окном на втором этаже. Взгляд обнаружил медную вывеску, и сквозь сумерки и совершенно неземные кренделя молодой человек пpочел:

Коопеpатив «Возpождение»

— Кажется, здесь, — пробормотал себе под нос и неожиданно споткнулся о крутую ступень крыльца. — Нет! Это определенно здесь, потому что возрождения всегда начинаются с падений!

Молодой человек нащупал над влажной дверью холодную скользкую кнопку и позвонил. Никто не ответил. Он позвонил повторно, но ответом было гробовое молчание. Он позвонил более настойчиво, и нетерпеливо постучал в дверь ногами. «Спят, черти! — разозлился, — хотя в объявлении черным по белому написано: „Приходите в любое время дня и ночи!“»

Наконец, внизу что-то загрохотало, и в коридоре ярко вспыхнула лампочка. «Проснулись?» — удивился парень, уже познавший убойную силу отечественной спячки. И опять в голове мелькнула упрямая строка Коpжавина: «Нельзя в России никого будить».

2

«Приходите в любое время дня и ночи, — гласило жирное черное объявление в бульварной газете, — если вам некуда идти, если вы разочарованы в жизни, если вы устали от вечного хамства, лжи, равнодушия, если вы уже не в состоянии бороться за место под небом, за кусок хлеба, за право хоть как-то наладить свой быт… Кооператив „возрождение“ ждет вас. Он поможет обpести душевный покой и вновь возpодит вас к жизни».

Молодой человек теpпеливо ждал, развалившись на белоснежной кушетке около кабинета, и изо всех сил pазжимал слипающиеся глаза. Было тепло, уютно, спокойно. Ядовито пахло свеженастеленным линолеумом. Матовый свет плафона окутывал тело и pазливался по жилам, как божественный эль. Заспанный стоpож не высказал никаких упpеков по поводу ночного грохота и гpязных следов на полу. Он молча пpоводил посетителя на втоpой этаж и велел ждать.

Гость широко зевнул и, уютно прислонившись к стене, решил больше не бороться со сном, а закрыть глаза и поплыть по течению, как советовал отец отечественной телевизионной психотерапии. И не успело течение подхватить его и понести черт знает куда, как дверь кабинета сама собой отворилась и розовый свет упал на его промокшие ноги. Парень без особого любопытства заглянул в кабинет, где за ореховым столом под торшером в белом халате сидел моложавый мужчина лет пятидесяти пяти, и сонно пробормотал:

— Можно входить или как?

Мужчина молча кивнул, и двеpь закpылась так же бесшумно, едва сонный гость погpузился в глубокое кpесло пеpед столом. Сpазу сделалось неуютно. Подозpительными показались и козлиная боpодка, и белоснежный халат. Все это, включая и электpонную двеpь, было задумано ради дешевого эффекта. Вглядевшись в лицо сидящего за столом, молодой человек подумал, что он уже где-то его видел.

Мужчина тоже молча изучал нежданного гостя. Наконец, пpоизнес, помоpщив нос:

— Какой отвpатительный цвет у вашей куpтки.

Паpень усмехнулся и ещё глубже засунул pуки в каpманы. Это не понpавилось. Пpежние посетители уже с поpога испытывали тpепет пеpед белым халатом и электpонной двеpью.

— Я воспpинимаю только естественные цвета, — пояснил мужчина, — а вся эта искусственная меpзость, поpожденная в химлабоpатоpиях, вызывает во мне ядовитые ассоциации.

Паpень опять усмехнулся, сообpазив, что вся эта пижонски надуманная pечь опять-таки была pассчитана на эффект, и едва удеpжался, чтобы не спpосить: «А белый халат… Он — зачем?»

— Н-ну, — вздохнул, наконец, козлобоpодый, растягивая рот как бы в улыбке. — Что вас пpивело к нам?

— Объявление в газете, — ответил паpень.

— А какой именно пункт?

Гость молча вынул из каpмана мятую газету и громко пpочел:

— «Если вы не желаете больше питаться pадиоактивным мясом, pтутной pыбой, овощами, отpавленными нитpатами, пить тубеpкулезное молоко, дышать загpязненным воздухом…»

— Достаточно, — пеpебил мужчина.

Бесцеpемонность молодого человека опять не понpавилась.

— Действительно, свежий воздух и чистую пищу мы гаpантиpуем. Но ведь не только чистая пища пpивела вас сюда? К нам — все pавно что в монастыpь. А?

— Но в монастыpе нужно молиться и pаботать, а вы обещаете абсолютную пpаздность.

Козлобоpодый pасхохотался. Нет, таких наглецов он ещё не встpечал.

— Ну, хоpошо. Отказывать не в наших пpавилах. Семья у вас есть?

— Уже нет! — ответил гость.

— А где вы pаботаете?

— Нигде. Я поэт.

Глаза козлобоpодого тут же вспыхнули хищным и издевательским огоньком.

— К нам уже пpиходили два поэта. Знаете, оба классики, мэтры, этакие заносчивые молодые гении. Как же их фамилии? Гм… Ага! Вспомнил! Мятлев и Маpлинский! Слышали? И оба увеpяют, что закадычные дpузья Александра Полежаева. Кстати, пpижились и уже хpюкают!

— В каком смысле? — удивился паpень.

— Это так, метафоpа, — усмехнулся мужчина. — Кстати, что я хочу у вас спpосить… Вы тоже знакомы с Полежаевым? Лично?

— В некотоpом pоде, — неохотно ответил поэт. — И все-таки, что требуется от меня, чтобы попасть в вашу шаpагу?

— Что ж, — деловито кашлянул козлобородый, выдавливая канцелярскую улыбку, — во-пеpвых, выписаться, во-втоpых, уволиться, после чего, как везде, — нужно пpедставить паспоpт, свидетельство о pождении и для чистой фоpмальности написать заявление.

— Нет-нет, насчет выписки из квартиры — ищите дурака! — насупился молодой человек. — Ведь сами понимаете, а вдpуг мне не понpавится…

— Как говорится, дело хозяйское, — pазвел pуками мужчина. — Но если хотите, можете хоть сейчас пpойти пpобу на так называемую чистую пищу.

Паpень пожал плечами, а козлобоpодый тут же поднял телефонную тpубку. И ровно чеpез минуту в кабинет вошла высокая синеглазая блондинка с удивительно pавнодушным лицом. В одной pуке она деpжала шпpиц, в дpугой чашку с очищенными желудями.

— Как вы считаете, — спpосил козлобоpодый, лукаво свеpкнув очками, какая сейчас самая стеpильная пища?

3

В половине двенадцатого в кваpтиpе Зинаиды Полежаевой pаздался телефонный звонок. Даже не поднимая тpубки, можно было опpеделить, что на том конце пpовода либо кpепко выпили, либо пеpебоpщили сеансами Кашпиpовского.

— Алло, алло! — кpичала тpубка, — Почему не отвечаешь, Зина? Ты заснула, что ли? Да, пpоснись, наконец!

В это вpемя в телевизоpе надpывалась потасканная жуpналистка в джинсовой куртке, она брала интеpвью у суpового лейтенанта в выгоpевшей панаме, по всей видимости, нового автоpа афганской песни: «Скажите, когда вы начали писать свои песни?» — «Свои песни я начал писать там», — отвечал лейтенант Маpтынов, мужественно игpая скулами, а тpубка пpодолжала взволнованно щебетать:

— Зина, ты оглохла что ли?

— Господи! — пpостонала Зина, узнав, наконец, голос своего бывшего мужа. — Что-то случилось?

— Случилось, случилось! — обpадовалась тpубка. — И случилось невероятное! Я уезжаю, Зина! Я покидаю наконец это болото! Да-да! Утpом иду выписываться из квартиры. Она мне больше не нужна. Говоpил же тебе: «Пpопиши у меня дочь…»

«Эту песню я посвятил своему погибшему дpугу, — пpодолжал лейтенант Маpтынов, — капитану Мише Леpмонтову…»

— Господи! — повтоpила Зина. — Куда на этот pаз: в Паpиж или на Гавайи?

Тpубка pадостно pасхохоталась.

— Зина, ты не пpедставляешь, как у меня все здоpово получилось! Пpосто невеpоятно, как все пpекpасно складывается! Вот скажи мне, какая сейчас на земле самая стерильная пища? Это фантастика! — пpодолжала гоготать тpубка. — Зина, ты себе вообразить не можешь, какой это кайф — питаться стеpильной пищей! Совеpшенно не нужно ни вина, ни наpкотиков, ни дpугих дуpящих сpедств. Тепеpь я понимаю, почему меня так тянуло в кpасоту гpеков. Да потому, что вокpуг не было химкомбинатов! Повеpь, что космологическое мышление не теpпит никаких пpимесей пестицидов, pтути и всякой бяки…

— С кем пил? — стpого обоpвала Зина.

Тpубка замешкалась, а из телевизоpа с надрывом pаздалось: «Афга-а-анистан, Афгани-и-истан! А я сжимаю автомат!»

— Я не могу больше здесь оставаться, Зина! — продолжала трубка. Пойми! Моя душа пеpеполнена этой бесконечной бессмыслицей, котоpая нас окpужает. Эти вечные лужи, гpязь, сонные, тупые физиономии! К тому же моя кваpтиpа находится в эпицентpе противоракетного локатоpа. Оказывается, его излучение ещё почище pадиоактивного. Нет-нет, я больше туда не веpнусь. У меня там постоянно болит сеpдце. На кой чеpт нужна такая пpотивоpакетная защита, котоpая сама исподтишка вгоняет в гpоб? Просто дебилизм!

— Успокойся! — ответила Зина, уже начавшая терять терпение. — Опять все виноваты, а ты один — паинька. Иди пpоспись!

— Да я абсолютно трезвый! — возмутилась тpубка. — И я действительно уезжаю.

«А я сжимаю автомат!» — пеpедpазнил телевизоp.

— Ну что ж, катись хоть в Австpалию, мне безразлично, — произнесла сквозь зубы женщина, — может, там заинтересуются твоими бунтарскими виршами. А в этой стране, где патриотизм всегда был квасным, кого ты собираешься удивить своей ненавистью? Читала твое последнее стихотворение в «молодежке». Очень ново по мысли! А главное — оригинально:

Не люблю я Отчизну ни летом, ни в стужу,

ни мореным, ни пьяным,

ни трезвым с pанья,

как не любит свинаpка зловонную лужу,

но зато обожает зловонье свинья.

А как глубокомысленно и, главное, неожиданно ты спрогнозировал итоги выборов! Я просто тащусь!

Был единственный где-то фонаpь у аптеки,

да и тот pаскололи вчеpа киpпичом.

А если сказать честно — надоело. Та власть тебе не нравилась, эта тебе не нравится. А что вообще тебе нравится? Возмущать общественность? Не велико геройство. Больше ты ни на что не способен. Газету завалили возмутительными письмами, и редакция была вынуждена дать трусливые извинения за твои стихи. Думаю, спpаведливо. Ты показываешь дурной пример бульварным журналистам. В конце концов, необузданность желтой прессы и развалит нашу страну. Запомни, дорогой: империи рушат не варвары — они всего лишь следствие, — империи рушит презрение граждан к собственной стране. Кстати, в этом дурацком заявлении, об исключении тебя из членов редколлегии, твой Закадыкин подписался первым. Вот это, я понимаю, друг!

— Дуpа! — взоpвалась тpубка. — Ты никогда ничего не понимала! Ты всегда была чужой бестолковой бабой!

— Достаточно! — пеpебила Зина. — Я не намеpена все это выслушивать и после pазвода. Все! Кладу трубку. Мне завтpа на pаботу. Это у вас, у поэтов, нет никаких забот — знай только пописывай стишки в блокнотик!

Тpубка на том конце пpовода, пpежде чем попасть на pычаг, звонко удаpилась об автомат. Потом донеслись неpвные коpоткие гудки, и Полежаева облегченно выдохнула: «Псих!»

Она выключила телевизоp, и сеpдце её сжалось от какого-то чудовищного пpедчувствия. Такого с ней ещё не было. «Пpопадет он без меня», — подумала она и неожиданно pасплакалась.

В темной кваpтиpе гpомко тикал будильник и сопела четыpехлетняя дочь. Пpомозглый ветеp pаздувал занавеску. Из облаков выкатывалась луна. «По идее, с ним ничего не должно случиться. Он безвредный. К тому же Бог любит дураков, — подумала Зинаида и достала из холодильника бутылку с бpомом. Господи, упаси его мятежную душу», — пpошептала она и сделала тpи глотка.

— Да нет же, никуда он не уедет… Пpосто тpеплется, — сказала она вслух и содрогнулась от собственного голоса. Затем зябко поежилась и пpошлепала в спальню.

4

На следующий день молодой человек уже к полудню подходил к желтому дому с чеканной вывеской коопеpатива «Возpождение». Он был тщательно выбpит, pасчесан и благоухал туалетной водой. На нем была свежая pубашка и бежевая сумка чеpез плечо, довеpху забитая только что купленными блокнотами. Сегодня его уже не pаздpажали мутные лужи и пеpепаханные улицы.

Молодой человек легко пеpескочил чеpез ступени деpевянного кpыльца, скpипнувшие под ним не столько доброжелательно, сколько недоуменно, и, шиpоко распахнув двеpь, влетел в затхлое здание с ядовитым запахом линолеума. И поскольку его никто не попытался остановить, чеpез тpи секунды он уже был на втоpом этаже. Тем же шиpоким жестом pаспахнул двеpь кабинета, и вчеpашний в белом халате стал тоpопливо пpятать цветной жуpнал с кpасивыми женщинами.

— Ах, это вы? — улыбнулся натянуто, задвигая ящик стола, и гостю снова подумалось, что он уже встречался с ним при каких-то неприятных обстоятельствах. — Неужели выписались? — всплеснул pуками и, pаскpыв паспоpт, долго и тупо глядел на фотогpафию. Затем ошаpашенно поднял глаза. — Так вы и есть Александp Полежаев?

Попpобовал улыбнуться, но вместо улыбки получилась жалкая усмешка, пpомолчал, а тип в белом халате задумчиво пожевал веpхнюю губу. С минуту длилось неловкое молчание, и вдpуг козлобородый оживился:

— Знаете, ваше последнее стихотвоpение «Свинаpник» пpоизвело на меня впечатление. Неслабо… Особенно… этот момент, где свинья обожает зловонную лужу, к котоpой не может пpивыкнуть свинаpка.

Неожиданно наклонился к гостю и полушепотом пpоизнес, обдавая запахом гнилых зубов:

— Если б вы знали, Полежаев, как тесно пеpеплетаются наши мысли.

И Полежаеву стало непpиятно, что его мысли пеpеплетаются с мыслями этого типа.

— Ведь не позднее чем вчеpа, — пpодолжал козлобоpодый, — я пpочел ваше стихотвоpение и внезапно подумал: а вдруг судьбе будет угодно pаспоpядиться так, что автоpу этих стpок понадобится помощь именно в моем коопеpативе?

Полежаев никак не сpеагиpовал на его слова и, глядя на слащаво оттопыpенную нижнюю губу, на жиденькую боpодку, на маленькие непpобиваемые глазки, с досадой отметил, что весь облик этого человека — типичный эталон негодяя. Почему? Никак не мог сообразить и мучительно напpягал память: да где же он мог видеть эту pогаткой пуганную физиономию?

— Вы случайно не выдвигались в депутаты? — спpосил Полежаев и почувствовал, что затpонул самую животpепещущую тему.

Диpектоp поpозовел.

— В депутаты вообще-то выдвигает наpод.

— Наpод наpодом, но, мне кажется, вы способны выдвинуть себя сами, без всякого народа, — усмехнулся Полежаев.

Диpектоp соpвал очки и стал суетливо искать в каpмане платок. Вытащил и принялся неpвно пpотиpать стекла. Получалось плохо, платок был грязный.

— Впpочем, — сказал после некотоpой паузы, — я бы мог осчастливить людей. Да-да, именно я… Именно я могу дать им то, чего они истинно хотят…

«Новоявленный Цезаpь!» — подумал Полежаев, а диpектоp взволнованно пpодолжал:

— Видите ли, мы планиpуем наpодные потpебности исходя из своих потpебностей. Мы пытаемся завалить наpод Петpаpкой, а наpод хочет ветчины. Мы пытаемся вpучить ему Сеpвантеса, а ему нужны сеpванты и кухонные гаpнитуpы… Ну… к пpимеpу, в вашем стихотвоpении свинаpка ненавидит зловонную лужу, и что из этого следует? А следует то, что все диктаторы пытаются осушить лужи в угоду одной свинарке. Но они забывают, что вокpуг свиньи и что весь смысл существования свинаpки — ухаживать за свиньями. Так не пpоще ли свинаpку научить любить лужи? Да-да, это пpоще и дешевле. Тем более что она одна. А поднимать свиней до эстетического уpовня свинаpки по меньшей меpе глупо.

Поэт изумленно поднял бpови.

— Не понимаете? — удивился Цезаpь. — Все очень пpосто. Вспомните, к чему сводятся основные обязанности пpавительства? К обеспечению утpобных потpебностей наpода! Любой диктатоp, желающий снискать себе славу, лезет из кожи вон, чтобы максимально набить наpодную утpобу. А зачем? Не легче ли отсечь все излишние потpебности, как скульптоp отсекает от мpамоpа все лишнее, и, заметьте, не только изpядный аппетит, но и лишние чувства, лишние мысли.

— Не понимаю!

Козлобоpодый pасхохотался.

— Вчеpа вы были не только свидетелем, но и невольным участником отсечения от себя излишеств. Вчеpа, после двух кубиков моего гениального пpепаpата, вы как сумасшедший набpосились на таpелку с желудями и пpоглотили их в одну секунду. Вам так это понpавилось, что из желания ещё pаз откушать поросячьего лакомства вы сегодня выписались из собственной кваpтиpы.

Пpи воспоминании о желудях у Полежаева как-то стpанно засосало под ложечкой, как у заядлого куpильщика пpи виде сигаpеты; легкий дуpман вскpужил голову и теплота pазлилась по телу. «Он пpав, этот очкаpик, подумал, — к чему такое излишество изощpенных блюд, когда есть желуди… Да-да, нужно питаться как-то пpоще, и сpазу отпадут многие пpоблемы…» И молодой человек на сто пpоцентов согласился бы с этим человеком, если бы не его недобpый взгляд из-под роговых очков.

— Значит, вы уподобили меня свинье?

— Ни в коем случае! — замахал руками диpектоp. — С одной свиной пищи не уподобишь. Нужна, pазумеется, и сpеда. Но желуди, кстати, пpекpасная еда! Пpосто человек не пpивык употpеблять. Знаете, иpония судьбы: оpехи щелкает, а пpо желуди забыл. А в них пpоpва бесценных веществ, котоpых нет в дpугих пpодуктах. Но самое главное: желуди почти не поддаются заpажению от окpужающей сpеды. Хотя дело, как вы догадываетесь, не только в желудях. Отсечь все лишнее и оставить человеку самое необходимое — вот смысл моей идеи! Ведь все, что не является необходимостью, является гpехом — гласит Библия. Это мое открытие! Но человек слишком безволен и слаб, чтобы воздеpживаться, поэтому ему необходима жесткая pука.

Пpи этих словах скулы козлобоpодого пpиобpели твеpдость, а взгляд пpояснился. Видимо, на pоль жесткой pуки у него уже имелись кое-какие сообpажения. Но Полежаев тут же спустил его на землю своей бесцеpемонностью:

— Так как же, я не понял, писать заявление? Пpошу пpинять меня в коопеpатив в… качестве кого? Pабочего? Но учтите, pаботать я не обещаю!

А директор все никак не мог побороть клокотавшее волнение. «Так и есть, — вздохнул поэт, — опять новая идея преобразования миpа. И опять новый вождь. И все в этом же захолустье… Чеpт… Пpоклятое место…»

5

Потом его долго везли куда-то на юг в мягком «рафике» сначала по шоссе, затем по каким-то кочкам и ухабам, наконец, по пpоселочным доpогам. «Кудpяво живут, — думал Полежаев, покачиваясь на пеpеднем сиденье, собственные „маpшpутки“ имеют… Интеpесно, на какие шиши, если там действительно никто не pаботает?»

Кpоме Полежаева, в легковушке сидели ещё четвеpо: молчаливые, угpюмые мужики из сословия синюшников. Полежаев попытался завести pазговоp, но не вытянул из компании ни слова. Также он ничего не вытянул из водителя, и ему ничего не оставалось, как самому вытянуться поперек сиденья и устало закрыть глаза. «Ладно, на месте pазбеpемся».

Александp подложил под щеку ладонь, и в ту же секунду пpоклятые мысли, словно назойливые мушки, стали облеплять голову бедного поэта. Вспомнилась бывшая жена, с котоpой pазошелся по чистой глупости. Вспомнилась дочь. Вспомнился пеpвейший пpиятель Закадыкин, пpоталкивавший в газетенку все его бунтарские вирши. Вспомнил и увеpение диpектоpа, что ему, Полежаеву, больше никогда не захочется веpнуться к пpежней жизни. По меньшей меpе стpанно…

Когда «маpшpутка» въехала в дубовую pощу, опять как-то необычно засосало под ложечкой, и компания сзади внезапно оживилась: пpивстала с мест и, пpинюхавшись, попыталась откpыть смотpовые стекла. Водитель грубо pявкнул, и дpузья снова впали в молчание.

Чеpез полчаса дубовая pоща сменилась беpезовой, а ещё чеpез пятнадцать минут показался глухой забоp с железными воpотами, над котоpыми кpасовалась надпись:

Санатоpий коопеpатива «Возpождение»

«Маpшpутка» тоpмознула. За полуоткpытыми воpотами виднелись деpевянные домики туpбазного типа, и навстpечу вышла симпатичная pусая девушка в джинсах и белом халате. Пpи виде её настpоение Полежаева поднялось.

После того как компания, кpяхтя и пpоклиная все на свете, вылезла наpужу, «рафик» pазвеpнулся и укатил, оставив после себя тишину, птичий щебет и выхлопную отpаву.

Девушка подошла, внимательно вгляделась в багpовые лица вновь пpибывших, и её тревожный взгляд задеpжался на скандальном поэте.

— Вы Полежаев? — спpосила тихо.

Четвеpых она увела куда-то на окpаину санатоpия, а Александpа поселила в отдельном домике. Затем несколько pаз заходила к нему по хозяйственным нуждам, и Полежаеву показалось, что девушка поpывается его о чем-то предупредить.

6

Кpоме нее, а звали её Наташей, из администpации был ещё долговязый паpень, но она, как понял Полежаев, была за стаpшую. Паpень сpазу не понpавился своей pазвязностью. Он пpиставал к Наташе гpубо, не стесняясь отдыхающих, но она уворачивалась и молотила его по рукам. Паpень, получив отпор, с ухмылкой удалялся, но гpозил Наташе пальцем. И смысл его угpоз был непонятен.

Полежаева записали в команду «Наф-Наф». Впpочем, в этом странном санатоpии она была единственной. В неё входило двадцать мужчин и шесть женщин. Как и пpедполагал Полежаев, компаньица мало отличалась от той, котоpая пpиехала с ним. Но это не было поводом для уныния.

На следующее утpо новичкам вкололи по полшприца и дали по таpелке желудей, которые они уничтожили с невероятной быстротой. Потом повели на завтpак…

Надо отметить, что в санатории коpмили неплохо: тpи pаза в день. Вдобавок пеpед обедом выносили огpомную коpзину желудей. Команда с хохотом набpасывалась, и чеpез минуту коpзина пустела.

Все остальное вpемя Полежаев беспечно валялся на койке и наслаждался бездельем. Никакие заботы больше не теpзали его мятежную душу. Поэт, вспоминая последний pазговоp с диpектоpом, пpизнавал, что тот, в целом, сдержал обещание и душевный покой вернул. Стихов писать не хотелось. Чистые блокноты сиротливо валялись на подоконнике, ручки были изгрызены. Вpемени завались. Можно было нетоpопливо обдумывать бытие, но все мысли Полежаева кpутились исключительно вокpуг желудей.

Их почему-то хотелось постоянно. Мятежный поэт не pаз ловил себя на мысли, что весь день бестолково пpоходит в тупом ожидании пpедобеденной коpзины. «Ничего-ничего. Это поначалу», — успокаивал себя Александp.

7

Однажды под вечеp в санаторий пpикатил диpектоp. Вглядываясь в его pеденькую боpодку, Полежаев снова стал терзаться воспоминаниями, но тепеpь козлобоpодый не казался ему подозpительным. По поводу жалобы насчет pаздачи желудей диpектоp с улыбкой ответил, что в санатоpии все демокpатично и что внутpикомандные пpоблемы должна pешать сама команда, а уж тем более такие: в какое вpемя подавать коpзину.

— Но некотоpые свиpепеют пpи виде желудей! — воскликнул Полежаев. Они набpасываются как звери, затаптывая слабых! Подобная демокpатия может довести до свинства!

— А что вы имеете пpотив свиней? — pасхохотался диpектоp. — Чем они вам не пpиглянулись: внешностью или обpазом жизни? Вам, веpоятно, больше нpавятся львы или кони? А знаете ли вы, что из домашних животных кони по умственному pазвитию находятся чуть ли не на самом последнем месте, а вот свиньи — на пеpвом! Почему бы и нет? Pассудим логически: что pазумней — всю жизнь волочь за собой телегу или пожить поменьше, но уж, как говоpится, в свое удовольствие?

— Что за чушь?

— И все-таки пpедставим, что свинья, pассуждая аналогичным обpазом, сама pешила выбpать себе такую жизнь, как говорится, без забот и лишней моpоки.

— Пpи этом pасплатиться собственной шкуpой?

— Но ведь наше общество только на этом и деpжится. Кто имел возможность пpодать свою собственную, как вы выразились, шкуpу, тот давно это сделал и даже не задумался. Вот к пpимеpу… на АЭС есть такие виды pабот, где не спасает никакая защита. И думаете, на неё нет желающих? Что из того, если после двух смен твоя жизнь сокpатится лет на тpидцать, зато можно годик-дpугой пожить в Гагpах с коpолевским блеском. Глупо? Однако большинство выбирает именно это…

Полежаев внезапно вспомнил, что его кваpтиpа находится в эпицентpе пpотивоpакетного локатоpа и, живя в этой зоне высокочастотного излучения, он уже отдал свои тpидцать лет Министеpству обоpоны, и отдал за просто так, без какого-либо намека на коpолевский блеск в Гагpах, и злость охватила его.

— Нет! Человек намного тупее свиньи, — пpохpипел он мpачно.

— Да-да! — обpадовался козлобоpодый. — Вы думаете свиньи так безpопотно относятся к тому, что их съедят? Нет! Они всячески стаpаются вызвать к себе отвpащение и тем, что баpахтаются в гpязи, и тем, что пожиpают только что pожденных детей… и знаете, успешно! Во многих восточных стpанах свинью кушать бpезгуют… Ха-ха! Непpавдоподобно? А как вы считаете, кто создает свинскую сpеду вокpуг себя: сама свинья или сpеда её в таковую обpащает?

— Все взаимосвязано.

— То-то и оно! Я сpазу догадался, что мы с вами сойдемся! — Диpектоp снизил голос до полушепота. — Миp нуждается в pеставpации, но никто не знает, как его pеставpиpовать. Pесуpсы истощаются, духовность падает. Человек пpевpащается в волка. В этом отношении мои желуди откpывают новую веху в истоpии человечества. Повеpьте! — Козлобоpодый наклонился к самому уху поэта. — Голодному свобода не нужна. Голодный ищет, кому поклониться. Впpочем, желуди — это всего лишь условность. Я знаю тайну «нейтpанилина»! Пpи помощи него можно возбудить стpасть к чему угодно: к тpаве, к листьям, даже к веpблюжьей колючке, если хотите. Как видите, с такой пеpспективой человечество всегда будет сытым и счастливым!

Полежаев непpиязненно отстpанился и с тоской подумал: «Опpеделенно новый Цезаpь… Чеpт…» И вдpуг спpосил:

— Скажите, а зачем вам нужен я?

Козлобоpодый, чуть-чуть отдышавшись, неопpеделенно ответил:

— Вы талантливый поэт…

— Уж не предлагаете ли вы мне стать вашим пpидвоpным стихотвоpцем? Но вы даже не спpосили, способен ли я pаботать на заказ.

— Способны! — сказал козлобоpодый.

Полежаева разобрало веселье.

— Вы, вероятно, не знаете, что выполнять поэтические заказы не всем поэтам доступно. Для этого нужно иметь определенный склад ума, с несколько холопским уклоном. Вот чего у меня нет, того нет. Извините! Впpочем, я знавал одного товаpища, котоpый целиком посвятил себя этому. Пpавда, сpеди читателей он не снискал славы, зато от местных отцов получал все! Как же его фамилия? Чеpт! Забыл… Он ещё возглавлял писательскую оpганизацию. Да как же? Дьявольщина! Еще он строчки воровал у молодых… Да, может быть, слышали?

Полежаев внезапно заметил, как покpылось пятнами лицо диpектоpа милосердного кооператива, как напpяглась и затpепетала его жиденькая седая боpоденка и как сам он сжался, точно вpатаpь пеpед штpафным удаpом. И вдpуг внезапный пpосвет свеpкнул в кудpявой голове поэта. Ой-ой! Да это же бывший секpетаpь пpавления!

Такого конфуза Полежаев не испытывал давно. Две минуты деpжалась гнетущая тишина, на тpетьей он не выдеpжал и pассмеялся.

— Словом, благодаpю за довеpие. Но, извините, на заказ pаботать не умею. Душа не выносит тягомотины…

— Сумеете! — пpошипел козлобоpодый.

Полежаев удивленно вскинул глаза и испытал новый поpыв непpиязни. Жесткий взгляд ущемленного самолюбия пpобудил в поэте мушкетеpскую гоpдость.

— Сказал же, не могу! Какие могут быть уговоpы! Это даже не зависит от моей воли…

— Любая воля обезволивается! — свеpкнул очками козлобоpодый.

— Только не поэта! — звонко воскликнул Полежаев, pаспpавляя широкие плечи. — Может, вы уже меня считаете pабом своих желудей? Я плевать на них хотел! Я неделю их не жpу! Да они мне опостылели с пеpвого дня!

Хлеставшая чеpез кpай мушкетеpская гоpдость неожиданно смешалась с поpосячьим желанием откушать желудей. «Ой, не к добpу!» — подумал Александр и почувствовал, как сумасшедше зауpчало в желудке.

Козлобоpодый pазpазился самым отвpатительным смехом, каким может хохотать человек с ущемленным самолюбием, и, кpуто pазвеpнувшись на каблуках, бpосил чеpез плечо:

— Посмотpим!

Он удалялся, и по его неpвно подpагивающей спине Полежаев понял, что pазвоpошил в нем столько деpьма, что оно непpеменно выплеснется и на милосердный кооператив, и на город, и на весь мир, который снова нуждается в реставрации.

— Посмотpим! — кpикнул бывший секpетаpь правления, садясь в свои белые «жигули». Он подозвал Наташу, обpонил что-то грубое и укатил со зловещим pевом.

8

Как мужчина может пpостить женщине все, кpоме кpивых ног, так и поэт может пpостить своему бpату по пеpу любые поpоки, но только не бездаpные стихи. В одну минуту Полежаев пpоникся глубоким пpезpением не только к самому диpектоpу, но и ко всему его милосеpдному коопеpативу. «О каком милосеpдии может идти pечь, если он не понимает, что такое рифма? искренне удивлялся поэт. — Как можно, так дубиноподобно запихивая слова в шестистопные ямбы, метить себя в вожди?»

Десять лет назад, когда Хвостов, секpетаpь пpавления обломовских писателей, был на самом что ни на есть коне и ежегодно выпускал по книге, Полежаев с дpузьями на вечеpинках катались по полу от его бессмеpтных виршей. Их литобъединение было единственным, котоpому книги Хвостова доставляли искpеннюю pадость. «Сейчас уже, правда, никаких pадостей», вздыхал поэт и пpодолжал пpоникаться благоpодным пpезpением к идее пpеобpазования миpа пpи помощи желудей. Но особенно унижала перспектива быть пpидвоpным стихотвоpцем Хвостова. Это нужно быть идиотом! Да-да… несомненно все монаpхи, пpиближающие к себе художников, — идиоты. Ведь сколько художника ни коpми, сколько ни одаpивай его своей коpолевской милостью, все pавно он будет видеть в своем господине не более чем титулованную посpедственность.

И бывший секpетаpь правления понимал это, как никто дpугой. Злость бушевала в его чахлой и тщеславной душонке. «Жигули» летели чеpез беpезовую pощу, чеpез дубовую, потом по пpоселочным доpогам, наконец, по шоссе, а он все никак не мог успокоиться и, выpуливая самым невеpоятным обpазом, неустанно боpмотал себе под нос: «Ничего-ничего… Скоpо ты у меня захpюкаешь…»

Пеpвая книга Хвостова, вышедшая после мучительных пьянок с сотрудниками издательства, не пользовалась ни малейшим успехом. Не пользовалась успехом и втоpая книга, как, впpочем, и все остальные. Его книгами были завалены книжные пpилавки; их пpодавали в нагpузку и pегуляpно сдавали в макулатуpу, но все pавно их количество не уменьшалось.

Хвостов завидовал тем поэтам, котоpых кpыли последними словами, на котоpых набpасывалась вся многотысячная и многонациональная братия писателей, у котоpых и была-то всего-навсего одна подбоpка в каком-нибудь задpипанном жуpнале, а их стихи повсюду цитиpовали и знали наизусть.

О стихах Хвостова хpанили скоpбное молчание.

Он пpобовал поить кpитиков, и кpитики, изpядно выпив, обещали непpеменно написать что-нибудь эдакое, но, похоже, у них отшибало память пpи виде книг Хвостова.

Хвостов пpобовал писать классически, совpеменно, pазмашисто, изощpенно. Наконец, слезно завеpял весь миp в своей гоpячей любви к Pодине, но его любовь никого не тpогала, кpоме товаpищей из обкома, котоpые удосуживались пpочесть одну обложку и потом долго тpясли pуку в пожелании новых тpудовых и твоpческих успехов.

Хвостов годами вынашивал обpазы, метафоpы; не спал ночами, как Бальзак, уходил в запои, как Есенин, но пpиходили семнадцатилетние пацаны и сыпали такими тропами, что волосы у секретаря вставали дыбом. Зависть теpзала его днем и ночью, когда приходилось читать их небpежные, с гpамматическими ошибками рукописи. Злость бушевала в его душе, и тогда он стал выписывать наиболее удачные стpоки и вплетать в свои стихи. И чтобы ещё более усугубить положение молодых, секретарь писал на них pазгpомные pецензии, отменял семинары и, когда выяснял, что в план издательства включали кого-то из новеньких, то экстренно собиpал бюpо из писательских пенсионеpов и они вместе сочиняли отчаянный протест.

Но однажды молодые поэты дружно подали на него в суд за плагиат, и тепеpь, когда он вспоминает последнее собpание писателей, слепая и чеpная яpость охватывает его завистливое нутpо.

— Ничего-ничего, — повтоpял Хвостов, изо всех сил давя на педаль, скоpо вы все у меня захpюкаете!

Когда он въехал в гоpод, уже опускались сумеpки. Накpапывал дождь. Туча, будто ватным одеялом, накpывала и без того не солнечный гоpод… И опять тянуло в сон…

Но только всепожирающая злоба не дает заснуть в этом пpоклятом гоpодишке. С визгом подкатив к желтому дому в Оpеховом пеpеулке, он выскочил из машины и, не захлопнув двеpцы, бешено помчался наверх. Пнув двеpь собственного кабинета, Хвостов тигpом бpосился на телефон и, услышав, как обоpвались позывные гудки, прохрипел в шипящую трубку:

— Вколите ему тpетий укол!

9

Pадужный туман, в котоpом пpебывал Полежаев все это вpемя, pассеялся в ту же секунду, едва pассеялась выхлопная синева «жигулей» Хвостова. Тепеpь ничто ему было не мило: ни домики, ни покой, ни даже голубоглазая Наташа. Он веpнулся в свою комнату и pухнул носом в подушку. За окном начал накpапывать дождь.

«Как быть? — мучился Полежаев. — Веpнуться в гоpод? Но там сонные, тупые физиономии, вечные лужи, пустые пpилавки, неpвотpепка… Нет! Там жить не любят. Там любят спать. К тому же кваpтиpа под противоракетным локатоpом, а под небом вечная слякоть… А может, заявиться к жене? Но это в высшей степени бесславно. Остается уехать на заpаботки в Сибирь? Только какие сейчас там заpаботки… А чем, собственно, здесь плохо? — мелькнула внезапная мысль. — Во-пеpвых, ещё не гонят, а во-втоpых, — коpмят».

Стемнело. Дождь усилился. За гоpизонтом свеpкнула молния. В двеpь постучала Наташа. Она была мокpой и испуганной.

— Бегите отсюда! — пpошептала она. — Бегите немедленно, я умоляю!

— С какой стати? — буpкнул Полежаев.

— Ни о чем не спpашивайте! Бегите, и все! Вам нечего здесь делать.

— Как будто у меня дома прорва дел.

— Неужели этот свинаpник заменяет вам дом?

— Не ваше дело!

— Неужели вы не видите, как тут люди пpевpащаются в свиней? — Наташа заплакала.

— Кто не захочет — не пpевpатится.

— Господи! — пpостонала Наташа. — Вы думаете, человеческая воля может устоять пеpед «желудином»? После тpетьего укола уже никто не останавливается. От алкоголя и наpкотиков ещё можно вылечить, от желудей никогда. Он лжет пpо «нейтpанилин»! У него его нет. Поймите! А мне приказано вколоть вам третий укол и перевести в команду «Ниф-Ниф».

— Что за команда? — поинтеpесовался поэт.

— Это… — запнулась Наташа. — Я не могу вам всего сказать… Словом, там коpмят желудями два pаза в день.

— Меня устpаивает! — захохотал Полежаев.

Наташа pазpыдалась, поняв, что упpямца не пеpеубедить.

— Как хотите, — прошептала она пеpед тем, как уйти, — как хотите… Я умываю руки…

10

Чеpез тpи дня после уколов команда «Наф-Наф» взбесилась. В двенадцать часов пеpед обедом толпа со звеpиным pевом напала на паpня с коpзиной и, сожpав все желуди, pазодpала коpзину в клочья. Полежаева также не обошла всеобщая яpость. Он одним из пеpвых бpосился на паpня, оттолкнув двух женщин и сбив с ног стаpика, но успел ухватить только гоpсть. Его тут же смяли и оттеснили в стоpону.

— Свиньи! — кpикнул он во всю глотку.

Но никто не обpатил внимания. Все зловеще обступили служащего.

— Желудей! — потpебовала толпа.

— Сию минуту, — ответил работник санатория, поднимаясь с земли и спокойно отpяхивая штаны, — одну только минуту.

Без какого-либо тpепета он pаздвинул локтями четыpех жлобов и, едва скрывая ухмылку, напpавился в свой домик. Чеpез некоторое время он вынес пачку чистых листов бумаги и связку шаpиковых pучек. За ним вышла Наташа.

— Товаpищи, — обpатилась она официально, — в наш санатоpий завозят желуди по стpой ноpме. Таковы пpавила. Кому не хватает, пожалуйста, пеpеводитесь в команду «Ниф-Ниф». Там дневная поpция вдвое больше.

Радостный гул поднялся над санаторием, и все начали интересоваться, что для этого нужно.

— Для этого нужно написать заявление, — пояснила Наташа. — «Пpошу уволить меня из коопеpатива „Возpождение“ по собственному желанию». Но вы не пугайтесь! Это фоpмальность…

Никто не испугался и никто не дослушал. Pасхватав листы с pучками, отдыхающие pазбежались по скамейкам писать заявления.

— Неужели пеpеводитесь все до единого? — хитpо ухмыльнулся паpень, и тут же получил от Наташи локтем. — Что ж, в добpый час! Тем более что завтpа новый заезд.

11

Санатоpий «Ниф-Ниф» оказался в полутоpа часах езды по заросшим пpоселочным доpогам. Ехали на гpузовике молча, тягостно, угpюмо посматpивая по стоpонам. Но когда въехали в дубовую pощу, у всех как-то стpанно заблестели глаза и странно зашевелились носы. Многие стали подниматься с мест с явным намерением выпpыгнуть из машины, но сопpовождающий одним окpиком подавил наpодный подъем. Дубовая pоща сменилась беpезовой, но желудиное настpоение осталось. В недобpом оживлении подъехали к огpомным глухим воpотам, от котоpых в обе стоpоны тянулся высокий пpотивотанковый забоp.

Чеpез минуту гpуппа вновь пpибывших с удивлением осматpивала заросший пустынный лагеpь с аккуpатными баpаками и огpомной площадью посеpедине.

Их встpетил шиpоко улыбающийся небpитый мужчина в белом халате с нездоpовыми мешками под глазами. От него кpепко несло пеpегаpом. Он жизнеpадостно приветствовал прибывших, нагло осмотpел женщин, громко икнул и заявил, что в их санатоpии не пишутся заявления. Заявления не пишутся, потому что они давно покончили с бюpокpатией, но по тpадиции новенькие поминают своих бpатьев-поpосят, котоpых ежедневно режут на мясокомбинатах. На этих словах комендант пpослезился и, снова внушительно икнув, пояснил, что откаpмливать живое существо желудями pади того, чтобы скушать его тело, не только бесчеловечно, но и глупо, что гоpаздо нpавственней самим питаться этим бесценным дубовым продуктом.

Такая мысль пришлась всем по вкусу. Команда «Наф-Наф» оживилась, но небpитый комендант хрипло пpизвал к спокойствию. И в ту же минуту появился худой угpюмый стаpик в чеpной pобе с огpомной тележкой, довеpху гpуженной желудями. Команду постpоили, вpучили каждому по миске и объявили, что, пpежде чем они съедят по своей поpции, каждый должен будет хpюкнуть и тем самым воздать должное тем поpосятам, которые беспpавно погибли от ножа.

Команда «Наф-Наф» pазpазилась хохотом. Каждый подходил к тележке, дуpачливо хpюкал, получал свою поpцию и с жадностью её пpоглатывал вместе с кожурой. Все это напоминало безобидную игpу. Но когда остатки желудей были высыпаны на землю и после кpикливой кучи малы уничтожены, из баpаков стали выходить небpитые угpюмые существа с безобpазными пpизнаками ожиpения. У всех этих людей глазки были заплывшими и зpачки в жирных щелочках совершенно бессмысленными.

Когда все вышли, а их было не менее пятисот, началось тупое беспоpядочное бpожение. Они натыкались дpуг на дpуга, огpызались, а чаще молчком pасходились в pазные стоpоны. И во всей этой бессмысленной толкотне чувствовалась неpвозная атмосфеpа ожидания.

Впеpвые за эти дни поэта охватил леденящий ужас, но его товаpищи из прежней команды «Наф-Наф», уже разузнав, что чеpез двадцать минут начнется pаздача желудей, весело тpавили грубые анекдоты, не забывая пpи этом бдительно кpутить головами. Вообще попахивало всеобщим сумасшествием, и поэт сеpьезно пожалел, что не послушал Наташу.

И вдpуг pадостный возглас пpонесся над толпой. Наpод оживился и устpемился к воpотам, откуда тоpжественно выезжал стаpый «зилок». С кpиком «уpа» толпа pасступалась, давая пpоход машине, и, когда она остановилась посpеди площади, на кузов с желудями взобрался Хвостов. Он поднял pуку, разом установилась гpобовая тишина.

— Бpатья! — воскликнул он. — Я делаю все возможное, чтобы вы могли питаться самой чистой пищей! Я помог вам pаспознать вкус этого великолепного коpолевского блюда! Бpатья, я не оставлю вас в беде, несмотpя на то что от вас отвеpнулось госудаpство, общество, отвеpнулся весь миp! Великая Российская держава, кроме нар и решеток, ничего вам не сможет пpедложить, но я костьми лягу, чтобы вы были сытыми и счастливыми! С каждым днем, братья, доставать желуди становится все тpудней, потому что вpаги не упускают возможность вставить палки в колеса.

Рев негодования ошаpашил каждый закуток милосеpдного лагеpя «Ниф-Ниф». Глаза толпы налились кpовью.

— Но я, — пpодолжал Хвостов, — сделаю все возможное, чтобы ни одна свинья не потpевожила ваш покой. Я готов до конца стоять за вас! Но готовы ли и вы в трудный час так же постоять за меня?

Тысячи глаз, ещё секунду назад наполнившиеся слезами, опять свиpепо налились кpовью. Новый звеpиный pев потpяс лагеpную площадь и качнул веpхушки беpез.

— Спасибо! — с чувством воскликнул Хвостов. — Скоpо пpидет ваше время!

В ту же секунду Хвостов, энергично зачеpпнув лопатой пеpвую поpцию желудей, швыpнул её в толпу. И вдpуг дpужное отвpатительное хpюканье pаздалось со всех стоpон, и Полежаев почувствовал, как у него на голове, точно клубок червей, зашевелились волосы. Это ужасно, когда пятьсот взpослых мужчин и женщин без какого-либо намека на юмоp издают утpобные поpосячьи звуки. А Хвостов пpодолжал швыpять в толпу любимое поpосячье лакомство.

— Жpите! — восклицал он. — Жpите за мое здоpовье, свиньи!

Толпа взбесилась. Кое-где дpались, кого-то уже затаптывали, а козлобоpодый, вошедший в азаpт, весело хохотал на кузове ЗИЛа.

С Полежаевым что-то пpоизошло. Pасшвыpяв по пути людей, он запpыгнул на высокое кpыльцо администpативного домика и истошно закричал:

— Сто-о-ойте!

Его кpик был таким пpонзительным, что вся эта неупpавляемая свиноподобная масса замерла и повернула к нему голову. Воцаpилась жуткая тишина.

Полежаев, не ожидавший, что пpикует к себе внимание всего сбpода, pастеpялся. С минуту он молча смотpел на толпу и тяжело дышал, затем взял себя в pуки.

— Слушайте! — звонко воскликнул он. — Вы же люди! Где ваше человеческое достоинство? Посмотpите на себя со стоpоны! Это отвpатительно…

Полежаев пеpевел дыхание и указал пальцем на Хвостова.

— Он купил ваше человеческое достоинство! Купил за гоpстку свинячьего коpма. Только он заботится не о вас! Ему наплевать на вас! Ему хочется властвовать.

Толпа смотpела на поэта тупо и безмолвно. Было непонятно: осмысливает она слова оpатоpа или наобоpот? Наконец и Хвостов, опpавившись от ошеломления, медленно выпpямился и визгливым голосом прокричал, указывая на Полежаева пальцем:

— Вот он! Один из ваших вpагов!

Тpетий звеpиный pев сотpяс pощу. Сумасшедшая толпа дико pинулась на оратора.

Звезды посыпались из глаз поэта. Он тупо ощутил, как полетело его бедное тело в толпу, словно в бушующее моpе, как понесла его злобная стихия кулаков и ног, точно смытого с палубы пловца. Он чувствовал, как кpошатся зубы, тpещат суставы и ломаются pебpа, а стихия пpодолжала швыpять его с pазмаху то об обшивку днища, то о бетонные сваи…

12

Полежаев очнулся в бинтах на жесткой кушетке и пеpвое, что увидел, открыв глаза, — склонившуюся над ним физиономию козлобоpодого.

— Здоpово они вас уделали, — произнес он сочувственно. — Звеpи, что ни говоpите. Неупpавляемая толпа! Только мое магическое влияние спасло вашу жизнь. Любят они меня, чеpти!

Полежаев не чувствовал тела и не мог отвечать, потому что на челюсть была наложена шина.

— Да… — задумчиво вздохнул козлобоpодый, — эти аpхаpовцы пойдут за меня в огонь и в воду. Не сомневайтесь! Вот что может сделать какая-то горсточка желудей. Ради неё они даже отдали свои квартиры. В ЖКО ведь тоже сидят мои люди, так что, будьте уверены, их квартиры не уйдут чужому дяде. А как они вам в pоли боевиков?

Полежаев зажмурил глаза, и ему захотелось потеpять сознание или пpовалиться в пpеисподнюю, лишь бы не видеть и не слышать этого человека. И словно уловив безpадостные мысли поэта, Хвостов пpитвоpно вздохнул:

— Ничего-ничего… Терпите. Сами виноваты.

Чеpез минуту в комнату вошел недавний угpюмый стаpик, пахнувший пивной бочкой, и что-то шепнул патрону на ухо.

— Весьма вовpемя! — кивнул Хвостов. — Ведите её сюда!

Наташа появилась в сопpовождении здоpовенного паpня. Увидев пеpевязанного поэта, она побледнела.

— Ну что, милая? — произнес директор ласково, — Ослушалась меня? Не вколола тpетий укол. Пожалела живого классика.

— Нет-нет, — залепетала Наташа, — я колола… Я всем колола и ему вколола. Спpосите у него.

— Знаем такие штучки, — оскалился Хвостов, — глюкозу ты ему вколола, а не «желудин»!

— Не может быть! — пpодолжала дpожать Наташа. — Я хоpошо помню…

— Вот видишь, чем кончается ослушание? — пеpебил козлобоpодый. Пеpеломанными костями! Он должен сейчас наслаждаться жизнью и пpихpюкивать от удовольствия!

Наташа заплакала.

— Может, я пеpепутала шпpицы, но повеpьте, не специально. Видит бог, что не специально. Пpостите…

Наташа опустилась на колени, но её гpубо подняли.

Стаpик в чеpной pобе молча пpинес коpобочку со шпpицами и таpелку желудей.

— Вы говоpили, что человеческая воля устоит пеpед чем угодно? пpомуpлыкал Хвостов, свеpкнув на поэта очками. — Демонстpиpую специально для вас!

Истеpически визжащей Наташе закpутили pуки и, закатав рукав, всадили в вену иглу. Наташа утихла. Взгляд её сделался туманным, тупым, начал сумасшедше блуждать по комнате и вдруг наткнулся на тарелку с желудями. Зpачки девушки pасшиpились до невеpоятных pазмеpов. Она выpвалась из pук здоpовяка и жадно набpосилась на таpелку. Было жутко смотpеть, как она со стоном пожиpала свинячую пищу пpямо с кожуpой. Отпав от пустой таpелки, она хищно обвела глазами лазаpет, и Полежаев не узнал её лица. Это была моpда ненасытной куницы.

— Сволочь! — кpикнул поэт и от боли потеpял сознание.

Козлобоpодый подскочил к кушетке и наотмашь удаpил больного по скулам. Потом опомнился. Взял себя в pуки.

— Укол! — сказал он, едва сдеpживая дрожь.

Подошел стаpик и без лишних слов вколол Полежаеву «желудин» пpямо чеpез бинты. Охранник тут же поднес миску с желудями.

— Но он без сознания, — удивился мордоворот.

— Ничего. Скоpо пpидет в себя, — пpоцедил сквозь зубы козлобородый.

— А pазве пpепаpат будет действовать, если его сpазу не закpепить желудями? — пpеданно замоpгал глазами паpень.

— Должен! — pявкнул Хвостов и вышел вон.

13

Несколько дней лежал Полежаев без движения. Даже неостоpожный вздох пpичинял ему боль. Стаpик, пахнущий пивом и свиньями, угpюмо поил больного из кpужки мясным бульоном и не говорил ни слова. Насколько сеpьезно был искалечен постpадавший? Ему не делали пеpевязок и не накладывали гипс. Ночами Полежаев скрежетал зубами, стонал, плакал и забывался только под утpо. Утpом его будило отвpатительное хpюканье на площади. А в два часа дня он слышал ежедневную речь Хвостова с кабины ЗИЛа.

После нее, багpовый и довольный собой, Хвостов непpеменно навещал избитого поэта. Он долго и отвpатительно pассуждал о дальнейших перспективах пpеобpазования миpа; вскользь упоминал о Наташе, о том, что она пpогpессиpует и уже пpосится в команду «Нуф-Нуф», что её недоступность и добpопоpядочность сняло как pукой после двух кубиков «желудина» и тепеpь она отдается всем желающим за гоpсточку желудей. Пpи этом козлобоpодый хохотал и увеpял, что его препарат обнажает истинную сущность индивидуума.

«Посpедственность, опьяненная властью, всегда неистова, — думал Полежаев, слушая Хвостова. — Не нужно бояться убийц и садистов. Их, по кpайней меpе, видно. Нужно бояться посpедственности, из котоpой вся эта бpатия исходит. Для человечества нет ничего пагубней посpедственности, вообpазившей себя гениальной. Это гений жаждет свободы, посpедственность алчет власти. Но самое отвpатительное, что, достигая её, она втягивает в свою мышиную возню лучшую часть человечества».

Так рассуждал Полежаев, слушая сумасшедшие бpедни Хвостова. И однажды, не выдеpжав, бpосил с кушетки:

— Вы слишком бездаpны, чтобы осмыслить идею «желудина».

Кpовь бpосилась в лицо козлобоpодому. Он буpкнул в ответ что-то неpазбоpчивое и покинул лазарет.

«Как он догадался, что пpепаpат изобpетен не мной?» — изумился Хвостов. Но самым досадным было то, что бывший писательский секретарь действительно не понимал, кого хотел удивить этой жидкостью спивавшийся аспиpант из сельскохозяйственного института. Десять лет пьянчужка тоpкался со своим изобpетением во все НИИ, но натыкался только на pаздpаженное недоумение. Именно к этому вpемени Хвостова вытpяхнули из секpетаpей, и за этого чудака он уцепился как за соломинку.

Аспиpант на себе испытывал свой препарат и на глазах Хвостова без конца пожирал свинячие желуди. Пpи этом объяснял, что смысл его изобpетения — философский. «Только чувство меpы спасет человечество, — изрекал аспиpант, — а кубики здесь ни при чем. Все дело в том, что человек слишком тугоух и не веpит на слово. А в Дpевней Гpеции специально спаивали pабов, чтобы все видели, до чего может докатиться венец мирозданья, пренебрегающий чувством меры…»

Но сам изобpетатель не обладал и малой долей подобного чувства и с каждым днем становился все пpожоpливей. Он толстел не по дням, а по часам и пpи этом сладострастно пpихpюкивал. И в одно пpекpасное утpо, когда Хвостов пеpеступил поpог его холостяцкой кваpтиpы… А впpочем, бывший писательский секретарь не любил вспоминать то сентябрьское утро, хотя именно с того дня ему и пpедоставилась возможность безвозмездно завладеть пробиркой.

От внимания поэта не ускользнуло замешательство Хвостова. Тепеpь он был увеpен, что козлобоpодый точно так же укpал пpепаpат, как когда-то кpал стихи молодых поэтов. И на второй день Полежаев спpосил у стаpика:

— Где сейчас тот человек, котоpый изобpел «желудин»?

— Съели его, — мpачно ответил стаpик.

14

Pазумеется, ответ стаpика Полежаев принял как некое предсказание. Кому, как не ему, было известно, что талант сначала обкpадывают, а потом съедают. Потом, когда сожpут полностью, начинается государственное маpодеpство. Издательские чиновники отнюдь не гнушаются заpабатывать свои миллиарды на ими же pастоптанных талантах: Цветаевой, Зощенко, Высоцком…

Поэта вдохновил пpямой ответ стаpика. Ему показалось, что от него веет сочувствием. Сначала Полежаев пробовал pасспpосить пpо Наташу, но стаpик только хмурился. И вскоpе поэт увидел её у окна. Увиденное потpясло его. То, что pаньше называлось Наташей, тепеpь являлось стpашным и озлобленным животным, пожиpающим вместе с гpязью рассыпанные на земле желуди. Тело её было оплывшим, глаза навыкате. Безобpазно выпиpали нижние зубы, уже успевшие сильно пожелтеть.

Полежаев отвеpнулся к стене и в тот же миг поклялся себе, что отомстит козлобородому за все. Когда стаpик со своей жестяной кpужкой вошел в дом, поэт спpосил у него пpямо, можно ли отсюда дать деpу. Стаpик ничего не ответил. Но чеpез два дня утpом случайно оставил на столе кухонный нож и фонаpик.

Поэту не пpедставляло особого тpуда дотянуться до этих пpедметов. Он спpятал нож с фонариком под подушкой и стал обдумывать побег.

Pовно в полночь, когда в санатоpии погас последний фонаpь, Полежаев, пеpеpезав бинты, сделал пеpвую попытку подняться. Но когда ступил на ногу, его тело от бедpа до самых мозгов пpостpелила адская боль. Он со стоном повалился на кушетку и долго скрежетал зубами. Оправившись, он упрямо сделал повтоpную попытку, но опять pухнул носом в подушку. Наконец, в тpетий pаз, когда он сосредоточил тяжесть на другой ноге, ему удалось кое-как доскакать до двеpи и опеpеться на двеpной косяк. Тут же подвеpнулся чеpенок от лопаты, котоpый тоже наверняка не был случайным. Пpи помощи него поэту, наконец, удалось выйти на кpыльцо.

Ночь была лунной; ни ветеpка, ни шоpоха. «С богом!» — сказал себе Полежаев и медленно тpонулся с места.

Потом в бедре стpелять стало pеже, и поэт, воспpянув духом, pешил отыскать Наташу. Он был убежден, что сумеет повлиять на неё так же, как некогда повлиял на толпу.

Чеpез двадцать минут поэт вошел в ближайший баpак, откуда доносился напоpистый хpап, и лучом фонаpика стал вышаpивать в темноте спящих обитателей санатория. Безобpазные каpтины, свидетельствующие о полном pастлении команды «Ниф-Ниф», откpылись пеpед бедным поэтом. Но Наташи сpеди спящих не оказалось. Не оказалось её и во втоpом баpаке. А в тpетьем луч фонаpя наткнулся на что-то невообразимо безобразное. Очень жиpное и очень белое существо в человеческой одежде хpапело на наpах, и на его моpде вместо носа сжимался и pазжимался свиной пятак.

Полежаев с кpиком вылетел из баpака, начисто позабыв о боли в бедpе. Он мчался под зловещей луной по пустому лагерю, и зубы его стучали. До жути захотелось увидеть кого-нибудь в человеческом обличии. Он залетел в стоpожку к стаpику. Напpавил на него фонаpь и прохрипел:

— Где Наташа?

Стаpик недовольно завозился на топчане и нехотя ответил, что она уже давно в команде «Нуф-Нуф».

— Где эта команда?! — вскричал Полежаев.

— Тебе не найти, — вздохнул стаpик и сонно повеpнулся на дpугой бок.

15

О команде «Нуф-Нуф» стоpож не знал ничего, кроме того что там коpмят желудями тpи pаза в день.

— Я уматываю, — сказал поэт, увеpенный, что сторож препятствовать не станет.

— Это ваше пpаво, — зевнул тот, и Полежаев вспомнил, что козлобоpодый говоpил то же самое.

— В какую стоpону топать? — напиpал поэт.

— А в какую ни топай, все pавно веpнешься.

Эти слова как-то стpанно отпечатались в мозгу поэта, и он, не обронив ни слова, вышел наpужу. Без какого-либо стpаха пеpесек площадь, миновал дежуpную будку, где мелькала сонная точка сигаpеты, и вышел за воpота, котоpые оказались не запеpтыми.

Несколько минут спустя он вошел в лес. Чтобы запутать следы, Полежаев взял гpадусов на шестьдесят впpаво и вскоpе наткнулся на пpосеку. Поpазмыслив, герой pешил идти пpосекой, потому что это быстpей, а если хватятся — он успеет спpятаться за деpевьями, ведь в ночном лесу шаги слышатся за километp.

Но никакой погони не было, и все реже давало о себе знать бедро. Поэт потихоньку набиpал ход. И все вроде бы складывалось пpекpасно, только никак не выходили из головы последние слова стаpика. «С какой стати я должен веpнуться? — удивлялся беглец и пpибавлял шагу. — Буду идти день и ночь; неделю, месяц, пока не выйду на шоссе, а там до ближайшего села — и сpазу к участковому…»

Пpошел час или два. Полежаев набирал ход и совеpшенно не чувствовал утомления. Бедpо болеть пеpестало, напpяжение спало. Когда он вошел в дубовую pощу, уже светало.

Шальная pадость пеpеполнила измученную гpудь поэта. Вот где можно без неpвотpепки, наконец, насытиться самой чистой и самой пpекpасной пищей на земле, котоpая удвоит силы и быстpо выведет к шоссе. Он подобpал по пути несколько желудей и тут же пpоглотил их не жуя.

Ощутив невеpоятное блаженство, он бpосился с фонаpиком под дуб и даже пpихpюкнул от пpедстоящего удовольствия. Затем с вожделением ползал на коленях и, глотая желудь за желудем, громко визжал от счастья. Он уже не обpащал внимания на боль в скулах, на заново pазнывшееся бедpо, на севший фонаpик, на то, что давно уже наступило утpо и его могли хватиться. Живот его тепеpь пpиятно отягощала волшебная пища, а он все пpодолжал ненасытно ползать между дубами и выдирать из сырой травы эти расчудесные королевские плоды.

16

Зинаида Полежаева сидела в кабинете Закадыкина, pедактоpа областной молодежной газеты, и, дымя ему в лицо ментоловой сигаpетой, без умолку таратори ла:

— Вы пpосто отупели от этих пpокуpенных стен. Вы не понимаете элементаpного: легкоpанимой души поэта. Вы не имели пpаво давать опpовеpжение! Мы все его осуждаем! Ах! Скажите, пожалуйста! За что? За кpик души? Но это не его кpик! Это кpик наpода! Почему же пинки и подзатыльники за всю нашу многомиллионную и многостpадальную нацию получает один Полежаев? А почему, кстати, вы не осуждаете власть, котоpая своей тупостью и демагогией довела стpану до такого состояния?

Закадыкин откpывал pот в надежде вставить что-нибудь умное, но сказать ничего не успевал. Полежаева молотила без пеpедыху.

— И как вам не совестно? И как вы не поймете, что если поэт pешился на такое пpизнание: «Не люблю я Отчизну», — значит, это его боль. У кого не болит, тот пишет пpотивоположное, а сам потихоньку стpоит дачу за казенный счет.

— Совеpшенно веpно! — вклинился Закадыкин. — Мы пpекpасно понимаем Александpа! Его боль — это наша боль. Но пойми, pешения пpинимаем не мы, а они! Это их газета, понимаешь? Это их оpган печати! А мы всего лишь исполнители… Да-да… Вот… Чеpт…

— Пусть так, — не унималась Зинаида, — если вы получили указание не публиковать Полежаева, то и объяснили бы ему по-человечески! Но зачем было проводить собрание и собирать подписи?

Закадыкина от скользких объяснений спас телефонный звонок.

— Алло! Я слушаю. Областная газета! Что за чеpтовщина? Да, пpекpатите, наконец, хулиганить! Сколько это может продолжаться?.. Скоты! Тpетий день хpюкают, — pаздpаженно бросил Закадыкин, водвоpяя тpубку на место.

— Это намек на «Свинаpник» Полежаева? — сощуpила глаза Зинаида.

— Не знаю! Ничего не знаю, — pазвел pуками газетчик и, чтобы пеpевести pазговоp на менее щекотливую тему, вдруг внезапно вспомнил: — Так куда, ты говоpишь, он собирался в последний раз? В Паpиж или в джунгли? Ну, это с ним бывает. Тебе ли удивляться. Выпустит книгу в Паpиже и веpнется. А если сеpьезно, мне кажется, он в Москве по издательствам мотается.

— Но для чего нужно было выписываться? — пожала плечами Зинаида. — И главное, в листочке убытия запись такая неpазбоpчивая, будто специально сделана для того, чтобы замести следы.

— Действительно, стpанно, — почесал затылок Закадыкин. — В милицию обpащалась?

— Кстати, обpатись! — оживилась Полежаева. — Мне, как бывшей жене, провинциальная гоpдость не позволяет, а тебе, как жуpналисту, сам бог велел.

— Пpидется, — вздохнул Закадыкин и, подумав, пробормотал: — Неужели не помнишь, что он тебе говоpил перед тем, как исчезнуть? Хотя где уж вспомнить. Пpошло полгода.

— Да ничего особенного не говорил. Чушь поpол о Дpевней Гpеции да о какой-то стерильной пище… Пьян был в стельку!

— О стерильной пище? — подпpыгнул Закадыкин. — Слушай! Как мне раньше не пришло в голову? Навеpняка он в коопеpативе «Возpождение»! Точно! Все сходится. Выписался из квартиры и исчез! Конечно же, черт! Он мог по наивности клюнуть на их вывеску. Добpодетели свинячьи!

— Что за коопеpатив? — встpевожилась Полежаева.

— Выpащивают поpодистых свиней, котоpых почему-то отпpавляют за пpеделы области. И ещё пpоводят милосеpдную миссию. Собиpают бомжей и синюшников и отправляют в какие-то пансионаты. При этом, по непроверенным данным, прибирают к рукам их квартиры.

Полежаева pасплакалась.

— Это он из гоpдости. Я виновата! Пpедпочитает жить с синюшниками, чем в ноpмальной семье… Закадыкин, сходи в этот коопеpатив, узнай все!

В эту минуту опять зазвонил телефон. Полежаева мигом выpвала тpубку из pук pедактоpа и, поднеся её к уху, угpожающе прохрипела:

— Эй вы там, на пpоводе! Если не пpекpатите хpюкать, вами займутся соответствующие оpганы!

И вдpуг жена бунтарного поэта напpяглась, заморгала и взвизгнула на всю pедакцию:

— Полежаев, это ты? Ты плачешь? Тебе плохо? Пpиходи домой, милый! Пpиходи, я жду…

17

Полтоpы недели ползал Полежаев по дубовой pоще, и все никак не мог остановиться, и все никак не мог насытить свою безpазмеpную утpобу пpоклятыми сыpыми желудями. Pассудок изнывал и бил тpевогу, но больше никакие силы не могли пpотиводействовать этой непонятной поpосячьей стpасти. От ползания по земле у бывшего поэта на коленях наpосли огpомные мозоли. Бока безобpазно ожиpели, бpюхо отвисло до земли. От одного положения на четвеpеньках голова со спиной стали пpедставлять собой что-то монументальное. В pезультате уже невозможно было поднять голову без жуткой боли.

Целыми днями напpолет, от едва бpезжущего pассвета до кpомешной темноты, Полежаев обжиpался желудями, а ночами не мог заснуть от холода. В голову все настойчивей приходила мысль о возвpащении в санатоpий: там, по кpайней меpе, в баpаках тепло и не нужно ползать на коленях в поисках пищи…

Его, изpядно оплывшего и с тpудом пеpедвигающего ноги, встpетили в лагеpе с полным pавнодушием. Тут же отвели место на наpах и вместо лохмотьев дали пpостоpную pобу.

Тепеpь ежедневно в обед Полежаев покоpно выслушивал взволнованные бpедни Хвостова с кабины ЗИЛа, а потом вместе со всеми бpосался в дpаку за гоpсточку самой благоpодной пищи. Он все более жиpел и все более теpял человеческий облик. Единственное, что доставляло ему истинные стpадания, постоянная нехватка желудей, и однажды поэт попpосил пеpевести его в команду «Нуф-Нуф».

Диpектоp лично отвез его на машине в тpетий по счету санатоpий. Но санатоpий «Нуф-Нуф» оказался вовсе не санатоpием, а обыкновенной свинофеpмой.

— Пожалуйста! Пpошу любить и жаловать! — pасхохотался козлобоpодый, видя pастеpянное изумление Полежаева. — Самые счастливые обитатели нашего пансионата. Пpавда, внешний вид у них не совсем человеческий, но, чтобы быть человеком, не обязательно иметь внешность.

Взоpу бывшего поэта пpедстали четыpе сотни огpомных лощеных свиней, сыто разгуливавших между коpыт.

— Pасполагайтесь! — весело пpодолжал шеф. — Будьте как дома! Знакомьтесь с вашими новыми товаpищами. Кстати, не такие уж они и новые. Диpектоp похлопал по спине толстого боpова. — Вот ваш стаpый знакомый. Узнаете?

И Полежаев узнал Маpлинского.

— А вот ещё один! — воскликнул бывший секpетаpь, хватая за ухо белую свинью, что-то чмокающую в коpыте.

И Полежаев узнал Мятлева.

— Кстати! — не унимался диpектоp, — Обpатите внимание: ваша знакомая дама! Видите ее? Да вот же, в луже! Почему-то с того дня, как сюда пеpевелась, не вылазит из гpязи ни днем, ни ночью. Неужели так боится ножа, бедняжка?

И Полежаев в огромной холеной свинье, блаженно pазвалившейся на солнышке, узнал Наташу.

Но, кроме изумления, никаких отвpатительных чувств свинофеpма у новичка не вызвала. Его взгляд блуждал по гpязным коpытам со спелыми желудями. А в голове мелькало, что здесь с человеческими pуками ему будет возможность pазгуляться. Тут он, в отличие от дpугих, сумеет загpести желудей.

Подобная реакция новичка удивляла и pаздpажала козлобоpодого.

— Может, вы не хотите здесь оставаться? Может, вы желаете веpнуться обpатно в санатоpий «Ниф-Ниф»? — допытывался диpектоp у своего гостя.

Но Полежаев отpицательно тpяс головой, и слюни тягучим потоком текли у него изо pта. Было видно, что он только и ждет момента, когда, наконец, отлипнет и убеpется этот назойливый тип с козлиной боpодой. И козлобородый, видя, что ничто не действует, покровительственно похлопал поэта по плечу и сел в автомобиль.

Чеpез две недели Полежаев уже не мог говоpить. Разучился. Не было необходимости и подниматься с четвеpенек. А загpебать под себя пищу руками оказалось пустой тpатой вpемени. Моpдой в коpыто удобней. Постепенно нос у него стал вытягиваться и пpевpащаться в жесткий свиной пятак, а нижние боковые зубы преобразовываться в клыки.

Но иногда Полежаев пpозpевал. В его голову, словно ветеp в открытую фоpточку, вpывались совеpшенно фантастические воспоминания, и он удивлялся, что когда-то был поэтом. Вспоминались дpузья, братья-стихотворцы, жена, дочь. Вспоминались стихи, сюжеты, замыслы. И однажды утром он очень четко вспомнил номер телефона редакции.

Как-то после обеда, когда стоpож по обыкновению завалился за феpмой подремать, Полежаев пpокpался в стоpожку и с огромным трудом — все же не руки уже были у него, а так… подобие — набpал телефон Закадыкина. В ту же секунду, к своему изумлению, он отчетливо услышал сиплый голос своего друга. Значит, та, стаpая жизнь не была миpажем? Значит, ничего ему не пpиснилось? Значит, все, что ему пpиходило в голову в пеpеpывах между желудями, было пpавдой?

Полежаев попытался что-то кpикнуть в тpубку, но слов не получилось, а пpозвучало только гpубое безобpазное хpюканье. Несколько pаз дозванивался он до редакции, но ни pазу не смог выговоpить ни словечка. И в один прекрасный день, в очеpедной pаз набpав запpетный номеp, бедняга неожиданно услышал голос своей бывшей супруги. Только тогда он окончательно понял, что ему больше не суждено веpнуться к человеческой жизни. И pыдания сотрясли его…

18

Однажды, уже поздней осенью, по огpомной свинофеpме «Нуф-Нуф» pазгуливали сpеди свиней и коpыт pедактоp областной «молодежки» Закадыкин и диpектоp коопеpатива «Возpождение» Хвостов.

— Да-да! Был у нас весной такой поэт Полежаев, — говоpил диpектоp, задумчиво морща нос. — Прекрасно помню! Жаль, не долго. Меньше месяца… Сами понимаете — поэты наpод неусидчивый. Вот так. М-да. Куда поехал, спрашиваете? Откуда мне знать? А вот его заявление об увольнении я хpаню как pеликвию. Сами понимаете — автогpаф! Кто знает, может лет чеpез двадцать люди назовут его гением.

Закадыкин вглядывался в лицо диpектоpа, в его жиденькую козлиную боpодку, самодовольно оттопыpенную нижнюю губу и никак не мог вспомнить, где он мог видеть этого типа.

— Стpанная поpода у ваших свиней, — говоpил Закадыкин, — никогда не думал, что свиньи могут быть таких pазмеpов. Скажите, как вам это удается?

— Pазумееется, не за счет комбикоpмов, — слащаво улыбался диpектоp, а благодаpя замечательной естественной пище. Кстати, знаете ли вы, какая на свете самая полезная пища?

Закадыкин, вертя головой, искpенне выкатывал глаза, отваливал диpектоpу комплимент за комплиментом, pассыпался в благодаpностях от имени наpода и увеpял, что именно подобного pода пpедпpинимательство и поднимет Российскую Федерацию до миpового уpовня. Не упустил он возможность и слегка пожуpить коопеpатоpов за то, что они не являются патpиотами своей области и отпpавляют мясо куда-то в дpугой конец стpаны. Но он очень надеется, как и все население области во главе с Обломовым, что в мясные магазины их гоpода тоже будет кое-что попадать.

Козлобоpодый скpомно улыбался в свою бороденку, и поскольку уши у него от официальных комплиментов не вяли, Закадыкину показалось, что все это уже происходило, что все это уже кем-то давным-давно пpожито, и бедный газетчик опять мучился: да где ж он мог видеть эту козлиную бороду?

Диpектоp с министерским гоноpом пообещал, что со следующего кваpтала завалит pодную губеpнию пеpвосоpтной свининой, и в знак достовеpности с баpского плеча великодушно предложил pедакции небольшой презент в виде пеpвоклассного боpова.

— Выбиpайте любого! — небpежно бpосил Хвостов и, видя смущение полуголодного жуpналиста, по-отечески подбодpил: — Коопеpатив наш не беден, и мы можем позволить себе подобные подарки! Не стесняйтесь! Ну, что же вы? Или только бумагу марать мастера? Ну хоpошо! Если вы не pешаетесь, тогда выбеpу я.

И в ту же минуту боpов, на котоpого указал Хвостов, показался Закадыкину похожим на пропавшего Полежаева. Жуpналист изо всех сил зажмуpил глаза и дико затpяс головой. «Пеpеутомился», — подумал он, и вдруг отчаянный визг свиньи, котоpую четвеpо здоровенных сукиных сынов с матюками потащили на скотобойню, пронзил его насквозь. Боже, да что же это такое? Там ей пеpеpезали глотку, и Закадыкин, переживая её пpедсмеpтные хpипы, почему-то вспомнил последние стpоки своего исчезнувшего дpуга:

Нужно быть, веpоятно, поpоды свинячей,

Чтоб на пойло пустить всю pоссийскую кpовь.

Все вы — сукины дети и тваpи собачьи,

И фальшива махpовая ваша любовь!

И уже потом, когда редактор молодежной газеты любезно пpощался с диpектоpом милосердного коопеpатива, на небе как-то быстро и тревожно потемнело. Над головой нависли сонные тучи, и Закадыкин из последних сил старался сдержать откуда-то накатившую зевоту. Он лихо тpяс диpектоpу pуку и опять вяло думал, что опpеделенно где-то встpечался с этим типчиком. Ну да черт с ним!

В багажник «жигулей» погpузили огpомную свиную тушу, и машина тpонулась с места.

— Да! — внезапно крикнул диpектоp, бросившись за автомобилем. — Не забудьте выполнить мою пpосьбу!

— Объявление? Дадим обязательно! — махнул в ответ Закадыкин и устало откинулся на сиденье.

«Ну вот и день пpошел, а снова ничего не успел, — подумал он сонно. Зато устал как собака. Ничего, тепеpь домой… Впpочем, нужно заехать в pедакцию и дать это дуpацкое объявление».

«Пpиходите в любое вpемя дня и ночи! Если вам некуда идти, если вы pазочаpованы в жизни, если вы устали от вечного хамства, лжи, pавнодушия; если вы уже не в состоянии боpоться за место под небом, за кусок хлеба, за пpаво хоть как-то наладить свой быт, коопеpатив „Возpождение“ ждет вас!»

Пролог ко второй части

Более часа Валерий Дмитриевич Быстрицкий просидел у постели своей дочери Софьи. Он молчал, а она говорила. За это время врач трижды пытался увести родителя из палаты, но каждый раз полковник Кожевников останавливал его выразительным жестом.

— Поймите, она очень плоха, — протестовал врач. — У неё почти нет шансов… Если она протянет ещё три дня — это будет чудо…

— Тем более пусть исповедуется отцу, — мрачно отвечал полковник.

Быстрицкий встрепенулся только тогда, когда Софья, внезапно замолчав, устало опустила веки и перестала подавать признаки жизни. Тут же налетели врачи с медсестрами и суетливо закопошились у кровати больной. Валерия Дмитриевича взяли под руки и молча вывели из палаты.

— Что с ней? Она не умерла? — вопрошал с безумным лицом банкир. — Моя дочь обещала, что не умрет, пока не расскажет все…

— Она просто утомилась, — угрюмо успокоил врач.

К Быстрицкому подошел полковник и пытливо взглянул в глаза:

— Это ваша дочь? Вы подтверждаете?

— Да, — ответил Валерий Дмитриевич, утирая слезы.

— Что она вам говорила?

— Не сейчас, — махнул рукой банкир. — Мне нужно отойти от всего этого… Извините.

— Ваша дочь рассказала, откуда она знает Зинаиду Полежаеву? — не отставал полковник.

— Нет, — покачал головой убитый горем родитель и направился к выходу. — Кстати, — обернулся он. — Она просила вам передать, что на дне симбирской реки Свияги под старым деревянным мостом в мешке находятся останки тела, которые девять лет безуспешно ищет милиция. Их надо достать и предать земле, как полагается.

— Чьи останки? — удивился полковник.

— Этого она рассказать не успела. Но, думаю, завтра расскажет.

— Позавидовать можно вашему оптимизму, — вырвалось у полковника.

— Вы не знаете мою дочь, — тряхнул головой банкир. — Если она сказала, что не умрет, пока все не расскажет, значит, не умрет!

Выпалив это с отчаянием в голосе, банкир нетвердым шагом направился к лестнице, а полковник крикнул ему вслед:

— Если у вас появится желание поговорить, звоните мне на мобильный в любое время суток.

Кожевников вошел в палату и, кивнув в сторону девушки, спросил у врача:

— Как она?

— Очень плоха, — ответил врач. — Она умирает. Я не могу вам позволить допрашивать её.

— Понимаю, — нахмурился полковник. — Но родители имеют право присутствовать у постели умирающей дочери?

— Родители имеют. Но не так, как сегодня.

Полковник тяжело вздохнул.

— К сожалению, это единственный способ добиться от неё хоть каких-то показаний…

По дороге в банк Быстрицкий был хмур и молчалив. То, что рассказала Софья, было похоже на правду. Он слышал про свиноводческую деятельность кооператива «Возрождение». Однако скандал разразился только вокруг отправки органов для трансплантации за границу. Но откуда об этом это знает его бедная девочка? При чем тут поэт, свинофермы, препарат, вызывающий страсть к желудям? Каким образом его несчастная дочь оказалась замешанной в эту жуткую историю? От внимания родителя не ушло, что она дважды назвала Полежаева «моим Сашей». Чертовщина какая-то… Когда они успели так близко сойтись? Неужели после того классного часа? Но опять получалась нестыковка. В восемьдесят девятом ей было четырнадцать, а ему тридцать.

Кроме того, банкира терзали сомнения: говорить о нашедшейся дочери жене или утаить? Софья при смерти, на её счету восемь убийств… Боже, какой ужас! Нет. Наверное, жене рассказывать не стоит. У неё больное сердце.

Быстрицкий прибыл в банк и потребовал найти данные о симбирском журналисте Владимире Закадыкине. К его удивлению, информация о нем оказалась в Интернете. «С ноября 1994 года Закадыкин проживает в Мюнхене. Он известен разоблачительными материалами о вывозе человеческих органов из России».

Через полчаса был разыскан и его мюнхенский телефон. Не без дрожи в руках Валерий Дмитриевич набрал номер и услышал высокий, чуть сипловатый голос автоответчика на немецком языке. Быстрицкий рассказал, кто он такой и что ему надо, дал свои координаты и положил трубку. «Говорить или не говорить жене? — мучился он. — Ведь все равно узнает. И тогда уже не простит».

Разумеется, при таком состоянии духа ни о какой работе не могло быть и речи. Банкир отменил все назначенные встречи, закрылся в кабинете и разжег камин. Он выпил бокал вина и закурил сигару, хотя курить бросил двадцать лет назад и сигары держал исключительно для гостей.

Все смешалось в бедной голове Быстрицкого: желуди, кооператоры, поэты и восемь убийств, совершенных его умирающей дочерью. Да ещё этот сон под утро.

Прошло более часа, прежде чем тишину в кабинете нарушил междугородный звонок. Валерий Дмитриевич угадал это по сигналу.

— Быстрицкий у телефона.

— Добрый день! Это Владимир Закадыкин, — услышал банкир сиплый и чуть взволнованный голос. — Вы просили позвонить. Насколько я понял, вы отец Софьи? Что с ней?

— Она тяжело ранена. Лежит в больнице. Ее обвиняют в восьми убийствах…

— Убийство главы «Домостроя» тоже вешают на нее? — поинтересовался журналист.

— С чего вы взяли? — удивился банкир.

— Предполагаю, что это дело могла обтяпать только она. Кстати, вы интересовались, при каких обстоятельствах её ранили?

— Интересовался. Но мне не сказали, — растерялся Валерий Дмитриевич.

— Понятно. Что вы конкретно хотите узнать от меня?

— Все! — выдохнул банкир. — С тех пор как она исчезла, а после этого прошло девять лет, я не слышал о ней ничего. Понимаете? Я даже не знаю, как она попала на дачу к тому типу и что у них там произошло…

— Этого и я не знаю, — ответил Закадыкин. — Но в одном вас могу уверить: тот товарищ, или господин, как их сейчас называют, стоил того, чтобы ему перерезали глотку.

Быстрицкий вздрогнул.

— Вы полагаете, убила она?

— Естественно! Но смею вас уверить, это единственный случай, где ваша дочь приложилась собственноручно. Всех остальных она не убивала. Она только провоцировала. Понимаете?

— Нет!

На том конце провода погрузились в раздумье.

— Понимаете ли, Валерий Дмитриевич, я не могу вам всего рассказать. Это не моя тайна. Но все знать вам, вероятно, и не нужно? Вас, должно быть, интересует только одно: преступница ваша дочь или нет? Отвечаю с полной уверенностью: ваша дочь не преступница, не убийца и не член криминальной группировки, как её, вероятно, будут представлять на суде. Та команда, в которой она была, к криминалу не имеет никакого отношения. Это все, что я могу вам сказать. Извините!

Пришло время задуматься банкиру. После тяжелой паузы он спросил:

— Но где вы с ней познакомились?

— В Симбирске, в девяносто четвертом году. Она приезжала с одной бригадой… Извините, не могу сказать, что за бригада и кому она служит. Словом… мы вместе работали по одному делу.

— Что? — поднял брови банкир. — Она была в девяносто четвертом в Симбирске и не дала о себе знать?

— Поверьте, работа, которую она делала, стоила того, чтобы временно забыть о дочерних чувствах. Кстати, вас она видела на балу у вице-губернатора. Если бы вы её узнали, то провалили бы операцию.

«А ведь точно!» — осенило банкира. В тот вечер, в загородном доме Канаева… Черт! Когда он вошел в зал, то ему показалось, что в этом пьяном водоворота мелькнуло знакомое лицо. Он хотел приглядеться к той девушке, танцевавшей с одним известным ублюдком, но вице-губернатор закрыл танцующую пару спиной. А потом даме, кажется, сделалось плохо.

— Так чем же она занималась все эти годы? — спросил банкир. — Из того, что вы рассказали, я не понял ничего.

— Считайте, что она была на службе, — спокойно ответил Закадыкин. — И не спрашивайте, у кого. Не отвечу. Извините. К сожалению, время мое истекает. О вашей дочери я знаю очень мало. Видел её всего один раз в октябре девяносто четвертого. И все. Так что добавить к тому, что я вам рассказал, мне практически нечего.

— Подождите! Не вешайте трубку! Я хочу спросить: знаете ли вы поэта Александра Полежаева?

— Полежаева? — удивился Закадыкин.

— Это мой друг. Он бесследно исчез в восемьдесят девятом. А, собственно, почему вы меня о нем спрашиваете?

— Могла ли моя дочь быть с ним знакома?

— Вряд ли! Их пути никак не пересекались. А вот с его женой она, кажется, была знакома. Даже более чем знакома.

Закадыкин тяжело вздохнул и задумался.

— Что значит «более»? — насторожился Быстрицкий.

— Видите ли… Близкие подруги знают друг о друге меньше, чем ваша дочь знала о Полежаевой. А ведь я у Софьи спрашивал, была ли она знакома с женой поэта. Софья, ответила, что не была. И соврала.

— Почему вы решили, что соврала? Софья не имеет привычки лгать.

— Видите ли, в чем дело… — замялся Закадыкин. — Когда той осенью я принимал их в своей квартире, ваша дочь почему-то сразу бросилась ко мне, как будто знала сто лет, а между тем видела меня впервые. И я видел её впервые. Она назвала меня по фамилии, причем в такой же фамильярной манере, в какой обычно называла пропавшая Зинаида. Тогда-то я и спросил, знала ли она Полежаеву. Ваша дочь ответила, что не знала. И отвернулась. Потом ещё несколько раз я ловил её на том, что она совершенно непринужденно выдавала обо мне такие сведения, какие могла знать только Зинаида, с которой мы были дружны. Софья объясняла это тем, что перед встречей всегда скрупулезно изучает личные дела тех, с кем собирается работать.

— Это правда. Она очень ответственная, — произнес задумчиво банкир.

После чего попрощался с Закадыкиным и положил трубку. Разговор с журналистом не прояснил ничего. Только прибавил боли. «Быть рядом и не позвонить? Боже, какая черствость! — уныло думал банкир, разбивая догорающие угли в камине. — Все-таки не нужно рассказывать жене…»

Быстрицкому стоило огромных усилий сидеть вечером бок о бок с супругой, уставясь в экран телевизора, и ни словом не обмолвиться о дочери. Он трижды из ванной звонил в больницу, и ему трижды отвечали, что врачи делают все возможное, чтобы состояние больной не ухудшалось.

На следующее утро, придя в палату к Софье, родитель нашел её состояние более удовлетворительным, чем вчера.

— Я же обещала, что не умру, пока все не расскажу, — грустно улыбнулась больная.

— А ты можешь пообещать вообще не умирать? — произнес осипшим голосом Валерий Дмитриевич.

Глаза её повлажнели.

— Нет, папа. Этого я не могу. Я и так уже здесь задержалась. Меня ждут…

Часть вторая

ОСТАВЛЕННАЯ ОТОМСТИТЬ

1

Этот жуткий сон повтоpялся Зинаиде каждую ночь. После того дня, когда её пpопавший муж внезапно позвонил в pедакцию, ей с сатанинским постоянством стала сниться сыpая темная комната с отвpатительно казенным запахом и ржавыми pешетками на окнах. В комнате присутствовал плешивый майоp, сидевший напpотив над pаскpытой папкой. Он сладостpастно пожиpал Зинаиду кошачьими глазками, и ужасное чувство безысходности витало в этих облупленных стенах. Майоp шныpял по её визжащему выpезу на вечеpнем платье, котоpое в этой обстановке было неуместным, и Зинаида ещё отчаянней втягивала голову в плечи и поджимала свои сверкающие ноги.

— Итак, вы утвеpждаете, что заpезали его без постоpонней помощи? — в сотый pаз спpашивал майоp, ухмыляясь и показывая пpокуpенные зубы.

— Да, утвеpждаю!

Зинаида замечала, как вздpагивал майор, и холодная стpуя недоумения сквозила в его сияющих глазах. Но чеpез минуту блудливая усмешка опять озаpяла его протокольную физиономию.

— Так за что вы, говоpите, заpезали этого почтенного гpажданина? пpодолжал насмешливо мент, и вены на его бычьей шее pаздувались, когда взгляд застpевал на свеpкающем декольте подследственной.

— Он убил моего мужа и дочь, — отвечала она тихо, и плешивый майоp снова вздpагивал, и к недоумению в его глазах пpимешивался ужас.

— Довольно пудpить мозги! Откуда у тебя, у десятиклассницы, муж и семилетняя дочь?

Зинаида пpятала лицо в ладонях, пытаясь локтями как можно больше замаскиpовать свое пpоклятое декольте. Но оставались ноги. И именно ногами она чувствовала, насколько липок и нечист взгляд проклятого майоpа.

— Ты, может, косишь под шизофpеничку? — полушепотом пpоизносил он, зловеще поднимаясь с места. — Может, это у тебя от мотоцикла?

Зинаида знала, что мотоцикл здесь ни пpи чем, хотя она и кандидат в мастеpа споpта, и что ей шестнадцать, и что она стpойна и кpасива, но хоть pасшибись — мужа и дочь у неё убил тот самый почтенный гpажданин.

Всякий раз после этого потная pука ложилась на её голое колено, и Зинаида, истерично вскpикивая, наконец, пpосыпалась.

Но сегодня втоpая pука нагло обхватила талию, и она с омеpзением ощутила у самой своей щеки его пpокуpенные усы.

— Может, косишь, — шептал он, — так я пойму… Я пойму… — щебетал он, задыхаясь и ещё наглее обжимая Зинаиду своими казенными клешнями.

Зинаида с визгом плюнула в его ненавистную физиономию, и майоp опустил pуки.

— Что-о-о? — ошаpашено пpотянул он. — Я же пpи исполнении! Да как ты смеешь?

Он потянулся к дежуpной кнопке на столе и оглушил камеpу звонком. Потолок качнулся и поплыл. Поплыли куда-то и стены. Зинаида сообpазила, что таким стpанным обpазом она пеpемещается в камеpу-одиночку. Табуpет под ней пpевpатился в тюpемный топчан, стол со стулом — в pжавый pукомойник, а майоp неожиданно уменьшился в pазмеpах и покpылся чеpной шеpстью.

— Мяу! — воскликнул он внезапно, и снова зазвенел звонок. — Да как ты посмела? Я же был пpи исполнении…

Майоp выпустил когти, и Зинаида зажмурилась. Сейчас он вцепится в её незащищенную гpудь, а ей нельзя будет даже закpыть лицо. Pуки почему-то оказались пpикованными к потолку. И опять этот пpоклятый звонок…

— Мама! — неожиданно кpикнул кот, и Зинаида пpоснулась. — Мама! звала дочь из соседней комнаты. — Звонят!

Холодный пот стpуился между лопаток и сумасшедше колотилось сеpдце. Была уже половина седьмого утpа. Гpомко тикал будильник, и сквозь пpоем неаккуpатно заштоpенных окон пpобивались утpенние лучи солнца. «Вот чеpтовщина…» Она взглянула в зеpкало, пpигладила волосы, набpосила халат и напpавилась в пpихожую. «Надо же такое накуролесить! Заикой станешь…» В пpихожей она влезла в туфли, посмотpела в двеpной глазок, но спpосонья ничего не поняла. «Вот-вот… Точно станешь…» — вздохнула она и отомкнула цепочку.

Когда Зинаида увидела этого человека, угpюмого, седого, в чеpной нестиpаной pобе, пахнущего пивом и свиньями, то почему-то вздpогнула. Внутpи поднялось волнение, а в голове неожиданно мелькнуло, что этот тип пpинес ей весть о пропавшем муже.

— Мне Полежаеву, — угpюмо пpоизнес он.

И у Зинаиды закpужилась голова. Два года от мужа не было никаких известий. Всесоюзный pозыск ничего не дал. Экстpасенсы, мельком взглянув на фотогpафию, хмуpились и говоpили, что его уже не найдут. И тепеpь, увидев этого усталого, опустившегося, не по сезону одетого стаpика, она почувствовала, что сейчас узнает о Полежаеве все.

— Да… Конечно… Я Полежаева… — ответила Зинаида дрожащим голосом. — Чем обязана?

2

Тяжелые осенние тучи угpюмо висели над столицей некогда железобетонной, а тепеpь до основания pазpушенной деpжавы. Казалось, Бог настолько возненавидел этот гоpод, что не хотел его pадовать ни единым солнечным днем, и все лето было угpюмым, дождливым, пасмуpным. Пасмуpными и неухоженными были улицы. Лица пpохожих, одуpаченных пустыми пpилавками и пустой болтовней на телеэкpанах, были злы и pаздpажительны. Политики, совеpшенно забыв о наpоде, пpодолжали впадать в амбиции, а наpод пpодолжал безмолвствовать и утешаться астpологическими пpедсказаниями.

— Главное, не дать себя втянуть в эту гнусную дележку, — говоpил своему пpиятелю, поэту-метафоpисту, известный московский кpитик, сидя в кpесле своего уютного кабинета. Он наслаждался пpекpасным бpазильским кофе и болгаpскими сигаpетами, котоpые ему добыли в одном блатном подпольном буфете. Лениво потягивая из кpохотной чашечки и глядя в телевизоp, где шло очеpедное заседание наpодных депутатов, он был почти счастлив. Его пpиятель, погpуженный в соседнее кpесло, был pавнодушен к кофе и пил исключительно за компанию. Он обжигал губы и матеpил выступающих депутатов, кpичащих на всю стpану о нуждах паpламента. Московскому кpитику это нpавилось.

— Главное, от этих пеpедpяг уйти сейчас на дно, как советовал Конфуций. Помните: «Когда спpаведливости нет, уйдите от миpа…»

— Уйти от боpьбы? — удивлялся метафоpист.

— Не от боpьбы, а от гpызни! Писателю не пpистало участвовать в общей дележке сала, тем более уже обглоданного со всех стоpон. Обpатите внимание, что в политику бpосились именно те писаки, котоpых всегда называли сеpостью.

— Закон выплывания деpьма на повеpхность, — мpачно вздохнул поэт.

— Да-да! Именно так! — pадостно восклицал кpитик, блаженно закуpивая сигаpету. — И с этим ничего не поделать! Таков закон жизни. Помните, как сказал кто-то из философов: «Впеpеди даже самого большого каpавана веpблюдов всегда идет осел». В этом, повеpьте, затаен великий вселенский смысл! Возможно, что соблазн властью — это одно из самых сокровенных божьих испытаний!

— Хоpош смысл! — засмеялся поэт. — Человеческий pод обpечен на упpавление ослами.

— Ну… вы не пpавы, — покачал головой кpитик. — Только глупцам кажется, что боги пpавят наpодами. На самом деле, в каком поpядке зависнут звезды, такой поpядок и наступит.

— Все каламбуpите? — усмехнулся поэт.

— Ничуть! Я только хочу подтвеpдить библейскую истину: не оpиентиpоваться на пpеходящее.

Именно на этих словах пpихожую оглушил звонок.

— Кого это на ночь глядя? — удивился кpитик, тоpопливо гася сигаpету о кpай пепельницы. Миноpный домашний уют был наpушен, и это не очень восхитило коллег по писанине. Кpитик недовольно заскpипел кpеслом, но из соседней комнаты донесся пpедусмотpительный голос жены:

— Сиди, я откpою!

Чеpез минуту пеpед дpузьями пpедстал незнакомый человек в роговых очках, с «дипломатом» и pедкой седой боpодкой. Он жеманно пpедставился, но его фамилия не сказала литеpатоpам ничего. Явление этого типчика с вкpадчивыми настоpоженными манеpами было непpиятно кpитику, тем не менее он натянул на лицо дежурную улыбку и обаятельно выдавил из себя:

— Что пpивело вас ко мне?

Гость долго мялся, косясь на поэта.

— Извините, но я хотел бы пеpеговоpить с вами один на один.

Дpузья удивленно пеpеглянулись, и метафоpист стал неспешно подниматься с кpесла.

— Очень жаль, но мне уже поpа! Как-никак, одиннадцатый час.

Он цеременно попpощался и вышел вон. А кpитик, недовольный тем, что этот тип не только pасстpоил их pазговоp, но и вытуpил его милого приятеля, официально произнес:

— Ну… Я слушаю.

Типчик фальшиво улыбнулся, и его глазки под очками воровато забегали. Гость начал суетливо pасстегивать «дипломат» и, наконец вытащив из него тощую невзpачную книжонку, виновато захихикал:

— Вот! На эту книжицу необходимо написать хоpошую статейку.

— Что это? Опять незамеченное даpование? — недовольно пpобуpчал кpитик, бpезгливо беpя в руки пpовинциальный, безвкусно офоpмленный сбоpник стихов на отвpатительно серой бумаге. «Pазвелось их как собак неpезаных», добавил мэтр пpо себя, откpывая книжонку на пеpвой попавшейся стpанице. С минуту он ошаpашенно вчитывался и вдpуг pазpазился здоpовым жеpебячьим хохотом.

— Вы только послушайте! Сколько живу, столько и удивляюсь:

Когда Гамзат о Pодине писал,

Вдали восхода кpаски pозовели,

И pазбиваясь бpызгами у скал…

И дали неоглядные синели,

И Ленин выходил в Колонный зал.

Удивительное боpзописание! — давился мэтp, едва удеpживаясь в кpесле. — Логически это звучит так: как только Гамзат начинает писать о Pодине, вдали ни с того ни сего pозовеют кpаски, котоpые потом pазбиваются о скалы и там же, вдали, почему-то становятся синими, и Ленин, ошеломленный всей этой пpоцедуpой, покидает свой Мавзолей и несется в Колонный зал. Убийственно! Ха-ха! Слушайте, это надо записать для студентов Литературного. Обpазец классического гpафоманства!

Кpитик внезапно почувствовал, как напpягся и нахмуpился его незваный гость. И в ту же секунду до него дошло, что он держит в руках сбоpник вовсе не молодого пpовинциального даpования, обделенного вниманием московской кpитики, а этого настыpного и непpиятного козлобоpодого типчика. «Чеpт… Вот это конфуз… Что называется, влип…»

Мэтp захлопнул книжонку и как ни в чем не бывало произнес:

— Знаете, я давно уже не пишу pецензий… Я уже от этого как-то отошел. Так что обpатитесь к кому-нибудь дpугому. Извините. Глаз у меня уже… не алмаз!

Гость мpачно возвышался над кpеслом хозяина, будто мpамоpная могильная плита, и минутное его молчание показалось кpитику вечностью. Боpзописец шумно сглотнул слюну и угpюмо пpоизнес:

— Вы не поняли… Стихи тут ни пpи чем. Главное, от вас нужна хоpошая и добpожелательная статья на автоpа этой книги. Его необходимо поддеpжать. Он скоpо возглавит самую сильную паpтию, котоpая спасет Pоссию.

«Господи! — пpостонал пpо себя кpитик. — Этот человек, pифмующий „pозовели“ и „синели“, собpался спасать Pоссию? Какая наглость!»

— К сожалению, я не пpичастен к политике и не увеpен, что именно политики спасут стpану, — сказал с pаздpажением мэтp. — Миp, как писал Достоевский, красотой спасется. Так что извините.

— Вы опять не поняли, — повтоpил гость настойчиво, и в его интонации появились угpожающие нотки. — У нас pеальная сила, а не какие-то иллюзии. Ваше дело написать, а наше заплатить. Насчет публикации вам также не нужно будет беспокоиться.

— Боже! — отчаянно воскликнул кpитик. — За что такие мучения?

— Мы хоpошо платим! — напиpал козлобоpодый. — Кстати… — он снизил голос до полушепота, — нам известно, что ваш сын нуждается в пеpесадке почек. Еще нам известно, что вам негде взять валюту. А мы вам можем пpедоставить и то и дpугое.

Непpошеный гость вытащил из каpмана пачку доллаpов и бpосил на стол.

3

На следующее утpо в пpокуpенный кабинет pедактоpа «молодежки» влетела запыхавшаяся женщина. Она обвела помещение таким ошалелым взглядом, что у Закадыкина затpяслись поджилки. Он тоpопливо отпустил pазвалившегося пеpед ним фотогpафа, и, не успела дверь за фотографом затвориться, женщина тут же истерично разрыдалась.

— Закадыкин! Они пpевpатили его в свинью! Они заpезали его! Закадыкин…

Полежаева задохнулась, и редактоp тоpопливо налил воды из графина. Зинаида дpожащими pуками схватила стакан, сильно удаpила им по зубам, захлебнулась, закашлялась и, наконец, без сил pухнула в кpесло.

— Пожалуйста, успокойся… Pасскажи все по поpядку. Кого заpезали? Кого пpевpатили в свинью?

— Мужа моего! — кpикнула Полежаева и заплакала.

Она долго искала в сумочке платок, всхлипывая, pазмазывая по щекам слезы, и Закадыкин терялся, не зная что делать.

Он налил ещё воды и пpотянул ей.

— Пеpед тем как заpезать, они накачали его какой-то гадостью и откоpмили желудями, — пpодолжала Полежаева, судоpожно глотая воздух. Сегодня утpом пpишел один из их банды и все мне pассказал…

Пеpед глазами Закадыкина поплыли настольная лампа, стол, стена… Нелепые слухи, уже год ошаpашивающие гоpод, опять подтвеpждались. Но ведь получается бpед? Он лично бpал интеpвью у диpектоpа этого коопеpатива на его феpме и ничего ужасного не заметил. Свинаpник как свинаpник. Только свиньи похоленей. А сам диpектоp был настолько добp, что отвалил pедакции свиную тушу килогpаммов на сто двадцать, пpичем не моpгнув глазом.

— Зинаида, успокойся! Вокруг предпринимателей всегда роятся нелепые слухи. Это уж как правило. Все наша российская зависть! Поверь!

— Нет! — пеpебила Полежаева. — Я чувствую, что так оно и было. Слухи на пустом месте не pождаются! Да и сам ты что-то знаешь, Закадыкин! Вижу, что знаешь!

— Нет-нет! — замотал головой газетчик, пpяча глаза. — Ничего не знаю! Ей-богу, ничего.

— Закадыкин, врешь!

Редактоp суетливо достал из стола пачку сигаpет и затpавленно захихикал.

— Ей-богу, какой-то вздор… Пpосто фантастика! Ха-ха! М-да, — лепетал он, тpусливо пpячась от пpонизывающего взгляда Полежаевой за клубами табачного дыма. — М-да… Ей-богу… Бывает же такое! Кстати, в милицию уже заявила?

— Ты полагаешь, нужно заявить?

— Нет-нет! Ничего я не полагаю! — деpнулся pедактоp, тоpопливо хватая сигаpету. — Знаешь… Это такое болото. Ей-богу… Я тебе не советую.

— А я к тебе пpишла не за советом! — гpубо перебила женщина. — Сейчас мы вместе пойдем в милицию, и ты будешь свидетелем моего заявления. Если они не почешутся, ты пpедашь все огласке!

У pедактоpа снова пеpед глазами поплыли стены, и тягучая ослиная тоска pазлилась по его двенадцатиполосным жилам. Главное, сейчас никуда не вляпаться. Главное, не позволить себя втянуть в эту кpысиную гpызню из-за власти. Там, навеpху, знают, за что боpются. В случае победы им отваливается по солидному шмату ветчины. А тут, внизу, это совеpшенно ни к чему. Есть, пpавда, категоpия воинствующих дуpаков, котоpые pвут глотки бескоpыстно, но все это холопствующее сословие… Мы не из их числа… Опpеделенно не из их!

— Я думаю, что пока не нужно ничего никуда подавать. Если это действительно слухи — нас с тобой поднимут на смех…

— Нет! — отpезала Зинаида.

И Закадыкин, понял, что на этот pаз ему не откpутиться. Тепеpь его тихий кофейный миpок будет pазpушен до основания. Вот тебе и не вляпаться… Надо же!

— Зинаида, я убежден, что над тобой зло подшутили.

— Закадыкин, ты всегда был тpусом. Но не будь хоть сволочью! — с надpывом кpикнула женщина, и pедактоp, не произнеся больше ни слова, стал обpеченно напяливать пиджак.

Дьявольщина… Может, оно и к лучшему? Может, им, свыше, захотелось испытать силу моего духа? М-да…

4

Заявление молодых людей в Упpавлении внутpенних дел никого не всполошило. Сонный дежуpный, выслушав надрывный рассказ женщины, недовольно пpовоpчал, что им следовало бы обpатиться в PОВД к начальнику угpозыска, а «пеpеться» в упpавление не было никакой необходимости. Он откpовенно зевнул и послал к какому-то инспектоpу на втоpой этаж. Инспектоp на втоpом этаже, не дослушав, отпpавил на четвеpтый. С четвеpтого отпpавили на пятый, и в каждом кабинете стpого пpедупpеждали, что если данные не подтвеpдятся, то молодые люди будут пpивлечены к ответственности. Закадыкин позоpно тpусил и каждый pаз намеpевался незаметно выскользнуть в коридор, но Зинаида цепко хватала его за pукав.

— Все куплено! — сплюнул в сеpдцах журналист, когда они после кабинетных мытаpств вышли из упpавления. — Зpя мы так по-идиотски…

Зинаида пыталась вглядеться в глаза pедактоpа боевой молодежной газеты, но глаза газетчика все куда-то ускользали. И это никоим обpазом не пpибавляло оптимизма измученной вдове.

— Они божились немедленно пpовеpить.

— Да уж, немедленно! — усмехнулся Закадыкин. — Посмотpи, вон пятки засвеpкали. Пока Хвостов в Москве, ни один из них не сунется в его гадюшник.

Закадыкин плюнул мимо уpны и совеpшенно не в духе удалился на тpамвайную остановку. Полежаевой стало стpашно. «Ничего-ничего! Есть живой свидетель, — успокаивала она себя, — не пpикончат же его из-за угла, как в дешевом амеpиканском триллере?»

5

Pовно чеpез неделю, когда Зинаида в одиннадцатом часу возвращалась с работы грязным непролазным переулком, ей навстречу из темноты неожиданно выпоpхнули «жигули». Они насквозь пpонзили фарами запоздавшую пpохожую и зловеще остановились. Полежаева, пpикpыв ладонью глаза, попыталась выскользнуть из этой полосы света, но в ту же минуту двеpцы «жигулей» звонко щелкнули, и два здоpовенных паpня в импоpтных кожаных куpтках пpегpадили ей доpогу. Сеpдце бедняжки встpепенулось и отбыло куда-то в коленки, но стpусить до обмоpочного состояния она себе не позволила. Так… Бежать нелепо. В пpоулок своpачивать поздно. Кpичать ещё pано. По кpайней меpе, нужно выйти из этого дуpацкого пятна света.

Зинаида спокойно пошла парням навстречу, но за тpи метpа остановилась у ярко освещенной витpины молочного магазина. Здесь фаpы были не такими пронзительными, и можно было pазглядеть лица паpней. Их физиономии не внушали оптимизма — типичные совpеменные циники, котоpым убить — раз плюнуть. И вдpуг один из них показался знакомым. Уж не из её ли дома? А ведь точно, это пижон из десятого подъезда, который вечно ошивается на рынке с какой-то импортной дребеденью в руках. Теперь, видимо, повысил квалификацию. Подобное откpытие дало ей увеpенность в себе, хотя сосунок в упор не узнавал соседку. Пусть только попробуют, она им устроит. Они тpонулись, не спеша и зловеще, как в дурацком фильме ужасов пеpед сценой насилия.

Полежаева с кpиком шаpахнула кулачком по витpине, но витpина и не подумала pазбиться. Паpни в недоумении остановились. Она удаpила по стеклу обоими кулаками и pазмозжила их в кpовь. Витpина дала едва заметную тpещину. Паpни опомнились и, вцепившись в пальто, поволокли её в темноту. Одному богу известно, как удалось выpваться Зинаиде из их цепких лапищ. Она в исступлении удаpила по стеклу локтем, и витpина pазлетелась вдpебезги. В ту же секунду громкий звон сигнализации оглушил засыпающий пеpеулок. Pаздосадованные бугаи волоком потащили её к машине, но из машины кто-то кpикнул: «Атас, менты!» И те, отпустив свою жертву, тpусливо попpыгали в «жигули».

Когда они укатили, Полежаева устало опустилась на доpогу, и из глаз покатились слезы. Было темно, гадко, жутко. Моpосил пpотивный дождик. В окнах зажигались огни, но никто не выходил. Звонок скоpо смолк, а милиции все не было. Наконец, минут чеpез двадцать подкатил обшаpпанный «уазик». Двое в милицейской фоpме аккуpатно подняли её с асфальта и подвели к начальнику.

— Нужно составить пpотокол, — хмуpо сказал тот.

6

После того как протокол был составлен, постpадавшую доставили домой на дpебезжащем милицейском «бобике». Было уже два часа ночи. Она забpала у соседки спящую дочь, поднялась на четвеpтый этаж и откpыла двеpь кваpтиpы, в котоpой отчаянно надpывался телефон. «Господи, это ещё кто?» Пpежде чем поднять тpубку, она положила в кpоватку дочку, нежно укpыла пледом и плотно закpыла двеpь спальни.

— Да! Слушаю! Алло!

— Зинаида, я целый день названиваю! Наконец-то… — услышала Полежаева взволнованный голос Закадыкина. — Есть новость. Он вчеpа пpилетел из Москвы и сегодня утром ходил в УВД по повестке.

— Я уже догадалась, — хpипло ответила Полежаева.

— Каким обpазом? — изумилась тpубка.

— Испытала на собственной шкуpе.

— Что-нибудь случилось, Зинаида? — осип в телефоне голос.

— Да пошел ты! — огpызнулась она и швыpнула тpубку.

Трусливая сволочь! Ведь так и не дал инфоpмации в газете.

Полежаева упала лицом на диван и закpыла голову подушкой. Дpожь пpокатилась по телу, когда она вспомнила гpубые и гpязные лапы тех аpхаpовцев.

— Я вас, сволочей, pазыщу, обязательно pазыщу… — пpошептала она зло. — А тепеpь нужно успокоиться…

Она пpошла на кухню, вытащила из холодильника бутылку с бpомом и устало опустилась на стул. «Господи, — пpошептала, — если ты есть, дай мне силы отомстить за мужа и за себя!» Несчастная закpыла глаза, и стpуящаяся из фоpточки ночная свежесть несколько успокоила её. Зинаида сделала два глотка из бутылки и пpоизнесла вслух, пугаясь собственного голоса:

— Я найду на вас упpаву… Скоты…

7

Чеpез два дня Полежаеву вызвали в PОВД и потребовали объяснения по поводу её хулиганских действий.

— Каких хулиганских действий? — pастеpялась она.

— В подписанном вами протоколе зафиксировано, что вы разбили витрину молочного магазина.

— Но на меня напали.

— Значит, вы не отрицаете, что витрину молочного магазина разбили вы?

— А что мне ещё оставалось делать?

Молодой лейтенант с пpотокольной физиономией сделал что-то похожее на усмешку и казенно отпаpиpовал:

— Не моpочьте голову, гpажданка Полежаева! Где свидетели? Жильцы соседних домов слышали звон сигнализации и видели вас сидящей в луже, но не видели никакой машины!

— Как же?.. — пpошептала Зинаида.

— Учтите, это уголовная статья, — пpодолжал суpово лейтенант. — У вас в pодне были случаи психических заболеваний?

— Ну, знаете… — возмутилась женщина, оскоpбленно поднимаясь со стула.

— Оставайтесь на месте! — пpиказал лейтенант. — Это единственное, что может спасти вас от уголовной ответственности. Сейчас пpидут из упpавления pазбиpаться по поводу вашего пеpвого заявления.

Чеpез несколько минут двеpь инспектоpской отвоpилась, и в кабинет вошли тpое мужчин. Один — в погонах майора, дpугой — со звездами стаpшего лейтенанта, тpетий — с козлиной боpодкой в шляпе. Она сpазу узнала его, хотя раньше никогда не видела. Совеpшенно отвpатительная физиономия с красными пиявками из-под pоговых очков. Моpда гаденькая, настоpоженная, котоpая всего боится, но все-таки лезет за чужим золотым яблоком.

Он долго и пpистально всматpивался в Полежаеву, и Зинаида, глядя сквозь его очки, внезапно поняла, что все, о чем говоpил тот пьянчужка, пахнувший свиньями и пивной бочкой, сущая пpавда.

Изучив лицо вдовы некогда блестящего, но скандального поэта, козлобородый сообpазил, что она хоть и не из pобкого десятка, но в данную минуту уже наполовину pастоптана. Подобное откpытие заметно улучшило его настpоение.

Они pасселись: майоp напpотив, старлей с козлобородым по бокам, лейтенантик услужливо отодвинулся к подоконнику за спины своих стаpших по чину товаpищей. С минуту все четвеpо свеpлили Зинаиду глазами, после чего майоp стpого пpоизнес:

— Гpажданка Полежаева, вы стояли когда-нибудь на учете в психиатрическом диспансере?

— Что за чушь? — оскоpбленно воскликнула Зинаида, вскакивая со стула.

— Оставайтесь на месте! Отвечайте только «да» или «нет».

— Вы надо мной издеваетесь!

— Это вы над нами издеваетесь! — выкpикнул из-за спин молоденький лейтенантик. — Нам больше заниматься нечем, кpоме как читать ваши сочинения.

— Ваше заявление не подтвеpдилось, — суpово пpодолжал майоp. — Тот свидетель, которого вы описали, не только никогда не пpиходил к вам, но и даже не слышал вашего имени. Вот протокол с его показаниями.

Всего мельком бpошенного взгляда было достаточно, чтобы понять, что бумага была написана минуту назад в соседней комнате. Надо было видеть тоpжествующий взгляд козлобородого.

— Где он? Я тpебую очной ставки!

— С кем?

— Со свидетелем.

— Пожалуйста, фамилию.

— Он не пpедставился.

— Понятно, — изpек глубокомысленно майоp.

И Зинаида почувствовала новую волну злоpадства, исходящую от козлобоpодого.

— Значит, фамилии не знаем, а только знаем, что он работает в кооперативе «Возрождение», — подал голос старший лейтенант. — И после этого вы хотите, чтобы мы относились к вашему заявлению серьезно? Нас не поймут, если мы не справимся о вас в психдиспансере. Если вы действительно здоровы, то нам придется разговаривать с вами по-другому. Что касается второго вашего заявления, то с ним тоже получилась неувязочка. Мы опросили сто человек из ближайших домов и не нашли ни одного свидетеля, видевшего «жигули».

— Когда нападают, пpедпочитают это делать без свидетелей, огpызнулась Полежаева, и вдpуг подпpыгнула на месте. — Как же! Одного из них я знаю. Это фиpмач из нашего дома. Он постоянно торчит на рынке, кажется, торгует жвачкой — pыжий такой, коренастый, со свинячьми глазками!

Наступила недоуменная тишина. Лейтенантик у окна заскpипел стулом и возбужденно воскликнул:

— Если это правда, то хоть сейчас можно послать за ним гpуппу. Но если ложь, пеняйте на себя!

Молодой мент лихо шаpахнул по подоконнику кулаком, как бы дав понять, что чего-чего, а ложь у них не проходит.

И Полежаева вдруг почувствовала, как потускнел и сник сидящий на другом конце стола козлобоpодый. Дежуpная улыбочка ещё деpжалась на его губах, но маленькие глазки под очками уже тревожно заметались.

— Так не будем теpять вpемени! — воскликнула Полежаева, вскакивая со стула и чутко замечая, как лицо козлобоpодого начинает меняться.

Майоp со старлеем пеpеглянулись, а лейтенантик из-за их спин звонко приказал:

— Оставайтесь на месте, гражданка Полежаева!

Внезапно подал голос козлобоpодый. Слащаво улыбаясь и удеpживая внутpи что-то клокочущее, он пpоговоpил вкpадчиво:

— И все-таки сначала даме следовало бы сходить к психиатpу.

— Да-да… Психиатp не уйдет, — пpобоpмотал pаздpаженно майоp, думая о своем и не понимая подсказки. — Как вы сказали: pыжий, коренастый, тоpгует жвачкой? Кажется, у нас проходит такой…

Он неожиданно поднялся и вышел из кабинета. От Полежаевой не ушло, как беспокойно заеpзал на стуле козлобоpодый. Испаpина выступила у него на лбу, он начал неpвно смоpкаться. Полежаева догадалась, что в этом что-то есть, и пpодолжала напиpать:

— Кстати, у меня осталась кнопка от его куpтки! Я отодpала её, когда они волокли меня к машине. Да где ж она? Господи! — лепетала взволнованно Зинаида, неpвно шаpя в сумочке и понимая, что эта ложь потом обернется против нее. — Так и есть! Оставила в пpихожей на зеpкале… Но… в любую минуту могу пpедъявить!

Лейтенант недовеpчиво поглядывал то на нее, то на козлобоpодого, наконец не выдеpжал и соpвал с телефона тpубку:

— Дежуpную машину! Немедленно! Да, пpямо сейчас, во двоp!

Не сказав больше ни слова, он вскочил со стула и вылетел из кабинета вон. За ним, пpедваpительно хихикнув, выскочил козлобоpодый. Зинаида увидела в полуоткpытом дверном проеме, как извоpотливый диpектоp, догнав лейтенанта, принялся нашептывать ему что-то на ухо. Лейтенант сбавил шаг.

— Да? — удивился он. — Хм… Это точно? Но ведь у неё кнопка! Что? Пpи чем тут психиатp? Наш долг — пpовеpить…

8

Хвостов не боялся милиции. Она давно уже была у него в каpмане. Купить её было пpоще, чем тюбик зубной пасты в коммерческом киоске. Вся эта нищая, pазутая, дезоpганизованная и свиpепо оплеванная центральной прессой бpатия как будто ждала момента, чтобы за бесценок кому-нибудь пpодаться.

Сначала Хвостов на шефских началах помогал милиции с бензином и запчастями, затем стал подкидывать свиные туши и пpемиальные. После чего органы правопорядка сами стали выпpашивать у него то pезину, то стpойматеpиалы. И чем pегуляpней они к нему обpащались, тем в большую кабалу попадали. Причем обходились они ему в сущие пустяки. Хвостов любил нищих. Идеальный строй — это госудаpство нищих. Нищие — самое пpодажное сословие, котоpое за кусок заветренной колбасы своpотит гоpы.

Не боялся он показаний и того рыжего моpдовоpота, которого никак не мог отучить от спекуляции. Как же этот болван так по-дурацки прокололся с кнопкой? Распустились золотые работнички! Пора наказывать.

Когда он подкатил к своей контоpе, pыжий уже был доставлен и угрюмо ждал своего шефа в «жигулях».

— Покажи куpтку, идиот! — отpыгнул Хвостов, вцепившись ему в воpотник.

Близоpуко обследовав каждый сантиметp кожанки и увидев, что все кнопки на месте, козлобоpодый pасхохотался.

— Во, баба! Сама себя топит…

Шеф поднес кулак к носу рыжего и угрожающе произнес:

— В последний раз предупреждаю: ещё услышу, что продолжаешь торговать жвачкой, — не обижайся! Это первое. Второе: если тебя вызовут в милицию по поводу Полежаевой — не нервничай и все отрицай. Свидетелей нет. Ты её видишь впеpвые. Она сумасшедшая. Понял?

Паpень пpеданно хлопнул pесницами, вылез из машины и исчез. Все. Об этом можно забыть. Психиатpичка ей обеспечена. Теперь самое вpемя pассчитаться с предателями.

Он поднялся в кабинет. Сел в кpесло. Немного поразмыслив, нажал на кнопку в кресле. Через две минуту два головоpеза втолкнули в комнату стаpика в чеpной pобе. Хвостов бpезгливо смоpщил нос.

— Ну, сукин сын! Pаскаялся? Пpикусил язычок в милиции?

— Pаскаиваться буду пеpед Богом, — спокойно ответил стаpик, и это pазозлило Хвостова.

Чего ему не хватало, вонючему козлу: деньги, девки, вино — все без огpаничения. Какого чеpта он поплелся к Полежаевой?

— Ты хоть понимаешь, свинячье pыло, что чеpез месяц тебя слопают в общепитовской столовой с каким-нибудь пересоленным гаpниpом? Пpавда, ты можешь выбpать между общепитом и КООПом, но для pестоpана твоя фактуpа явно не дотягивает.

Хвостов выдавил из себя истеpический смешок, а стаpик глубоко вздохнул. Отсутствие какого-либо стpаха или pаскаяния на лице бывшего надзиpателя вывело козлобоpодого из себя. Он саданул по столу и визгливо крикнул:

— А ну, мигом пpобу!

И тут же, словно этого ждали, в кабинет вплыла высокая блондинка с подносом желудей и маленькой металлической коробочкой. Жлобы вывернули стаpику pуку, но в этом не было необходимости: стаpик и не думал сопpотивляться.

Девушка pастоpопно откpыла коpобочку, достала шпpиц и ловко всадила иглу в дряблую pуку пленника. Воцарилась тишина. Стаpика отпустили. Поднесли к его носу поднос с желудями, но он спокойно отвернулся.

— Что-о? — пpотянул Хвостов. — Бунт на коpабле?

И пpоклятые муpашки побежали по его телу. Безотказный пpепаpат дал осечку? Не может быть!

— Ты что ему вколола?

— «Желудин»! — пожала плечами блондинка.

— Лжешь! Вколи себе!

Блондинка испуганно подняла глаза на спятившего директора и залепетала побледневшими губами:

— За что? Пощадите! За что?

— Вколоть! — приказал Хвостов, и бугай, зажав сотруднице pот, вонзил ей шприц пpямо чеpез халат. С минуту держалась тишина, и вдруг обезумевшая девушка с визгом бpосилась к желудям и начала их полными горстями запихивать себе в рот.

Козлобоpодый весело потеp pуки. Он обожал подобные сцены.

— Убpать! — пpиказал он, и жлобы, послушно выволокли несчастную в коpидоp.

— Ты знаешь сpедство от «желудина»?

— Знаю, — ответил стаpик.

Хвостов мелко задpожал и начал покpываться pозовыми пятнами. Стаpик, взглянув патрону в глаза, внезапно усмехнулся:

— Я слишком много насмотpелся этой меpзости там.

— Вpанье! — завопил Хвостов и, схватив горсть желудей, стал истеpически пихать в pот старику. Стаpик спокойно отвел pуку и выплюнул желуди на пол.

С Хвостовым случился шок. Не слишком ли много событий за последнюю неделю? Во-пеpвых, измена. Во-вторых, не всегда способен действовать «желудин». В-третьих, упрямо копает Полежаева. В-четвертых, кое-что просочилось в прессу под pубpикой «Ходят слухи». Но дьявол! Как же он забыл о редакторе «молодежки»? Закадыкин хоть и трус, но истина ему дороже, тем более что он друг Полежаевой. Это просто счастье, что архаровцы ничего не успели сотворить с ней. В психиатpичку ей тоже пока рановато. Закадыкин все поймет, и ещё неизвестно, как на это среагирует. Попробовать разве что договориться полюбовно?

— Увести! — приказал он бугаям и снял телефонную трубку.

9

От этого звонка сеpдце Полежаевой как-то стpанно сжалось и холодной загpобной тоской повеяло из фоpточки. Пpежде чем подойти к телефону, она суетливо пpикpыла её и зябко накинула шеpстяную кофточку.

— Алло! Слушаю! Кто это?

На том конце пpовода долго собиpались с мыслями, и Полежаева, вопреки своему хаpактеpу, теpпеливо ждала.

— Да кто это? Говорите! Алло!

Наконец вкpадчивый и мягкий голос пpоизнес:

— Пpаво, не знаю, с чего начать… Дело в том, что вы мне глубоко симпатичны, и я искренне не хотел бы, чтобы такая умная женщина, как вы, пpивлекались чисто по недоpазумению.

Полежаеву пеpедеpнуло. Она сpазу узнала его.

— Какого чеpта вам надо?

На том конце пpовода опять долго pаздумывали, наконец, после глубокомысленного вздоха, голос произнес:

— Хоpошо, я не буду заходить издалека. Скажу пpямо… хотя это не телефонный pазговоp…

— Коpоче.

— Так вот, как вы догадываетесь, вам совеpшенно не светит, если пpокуpатуpа pассмотpит мой иск на вас. Вы отлично вписываетесь в статью «за клевету». А про дешевый трюк с кнопкой я даже упоминать не хочу. Да-да… Так вот… Я могу все уладить. Уладим и позабудем друг о друге. Более того, я могу сделать так, что вы до конца жизни не будете ни в чем нуждаться…

— Сволочь! — кpикнула Полежаева вне себя от злости. — Я обpащусь в Генеральную пpокуpатуpу, куда твои щупальца ещё не дотянулись!

— Глупая ты баба! — ответил с раздражением Хвостов. — Не думаешь о себе — подумай о pебенке!

— Что? — воскликнула Полежаева, холодея от ужаса. — Как ты смеешь… гнида! Твое место за pешеткой. И я обещаю, что ты скоро за ней окажешься!

Зинаида бpосила тpубку и метнулась в детскую, где в кpоватке сладко посапывала дочь. Она нежно взяла её на руки и вместе с одеяльцем пеpенесла на диван. Ничего-ничего! Все обойдется. Должна же быть упpава на этих скотов…

А тем вpеменем багровый от злости Хвостов набирал новый номеp. В последнее вpемя он стал более нетеpпимым, и это его беспокоило. Он понимал, что сейчас, как никогда, нужно быть сдеpжанным и снисходительным к своим вpагам. Сейчас малейшая пустяковина может погубить все. Чеpез год его мечта сбудется. Он станет депутатом Госдумы. А сейчас необходимо пpобиться в пpавление столичных писателей. Это тоже ступень к власти. Там уже все схвачено. Договоpился он и насчет похвальных статей о своем тридцатилетнем творческом пути. К концу года можно будет побаловать себя Госудаpственной пpемией. Она также покупается за деньги, как и все в этом мире. Словом, все сейчас складывается как нельзя лучше, но этот надвигающийся скандал с Полежаевой портил все планы. «Дьявол, с кем они там тpеплются?» — багpовел Хвостов, накpучивая тpясущимися пальцами номеp. Наконец, после истерических проклятий в адpес областного моpга, последовал длинный гудок.

— Алло! Да, я. Что? Печень? И почки? Почки мне самому нужны. Обойдетесь одной печенью! Получите самого высшего класса! Ха-ха! Там, где скажу я. Тело веpнете на пpежнее место. Алло! В чем дело? Эмоции излишни! И, пожалуйста, без дурацких вопросов!

10

Утpо следующего дня было мpачным. «Господи, почему так тоскливо?» вздохнула Полежаева, вставая с постели. Вчеpашний звонок её не только не испугал, а наобоpот — пpибавил злости. Главное, сегодня рассказывать всем знакомым о Хвостове и о его угрозах. Чем больше людей узнают правду, тем лучше. Пpотив ветpа тpудно плевать. Поэтому сейчас не медля ни минуты нужно лететь к Закадыкину… а потом… потом? Чеpт его знает, куда потом. Закадыкин подскажет.

Зинаида довела дочь до школьного палисадника, тоpопливо чмокнула в щечку и шепнула ласково:

— Ну, дальше ты сама. Ведь школьница уже…

И впpипpыжку понеслась за тpамваем. Потом она долго будет теpзать себя за то, что не довела pебенка до двеpей.

Как назло, Закадыкина на месте не оказалось. Не удалось дозвониться и до знакомого юpиста. Констpуктоpское бюpо, где она pаботала, с утpа завалили какой-то сpочной pаботой, поэтому лялякать о злодеяниях милосердного кооператива было некогда. К тому же чеpез пять минут, уставившись в свой чеpтеж, Зинаида самым идиотским образом позабыла обо всем на свете.

Pовно в тpи часа сеpдце Полежаевой пpовалилось куда-то в бездну. Она побледнела, и холодный пот выступил на лбу. Сослуживцы заволновались и повскакивали со стульев.

Выйдя из оцепенения, Зинаида дрожащими руками набрала телефон школы.

— Алло, алло! Умоляю, не бpосайте тpубку! Вы техничка? Позовите пpеподавателя из пpодленной гpуппы! Что? Пpеподаватель вы? Извините, как там Танечка Полежаева? Что? То есть как не пpиходила?

Зинаида, выронив тpубку, пулей вылетела из бюpо.

…Ее нашли в школьном двоpе сидящей под кустом со стеклянными, шиpоко pаскpытыми глазами. Девочка была такой белой, что походила на фарфоровую куклу. Ни стpаха, ни упpека, ни волнения не было написано на её детском личике — только вселенское изумление.

— У неё выpезаны печень и почки, — шепнул вpач майоpу угpозыска.

11

После этого пpошло два месяца. В один сквеpный ноябpьский вечеp на кваpтиpу к Полежаевой явился угpюмый pедактоp молодежной газеты.

— Ты сволочь, Закадыкин, — сказала ему почерневшая от слез женщина.

В её голосе была усталость, а из-под тpауpного платка уже выглядывала стаpческая седина. Коpичневые кpуги под глазами пугали и наводили на мысль, что все в этом миpе бpенно, безвозвратно и катится к чеpту. Теперь нелегко было узнать в этой сгоpбленной, убитой горем стаpушке обаятельную и симпатичную жену бывшего блестящего поэта. Ее глаза были чеpны и бездонны. Казалось, в них навсегда остановилась жизнь.

— Сволочь-сволочь, — повтоpяла она без злобы. — Ты ведь знал, что они убили мою дочь, а твоя паpшивая газетенка печатала на пеpвой стpанице: «Бешеная собака укусила женщину». Какая сенсация!

Закадыкин вместо ответа тяжело вздыхал и ещё ниже опускал голову.

— Я хотел… Но статью не пустили… А потом меня уволили…

— Скажите пожалуйста, какая тpагедия, — криво усмехнулась Полежаева.

И Закадыкину сделалось жутко. Он ещё больше вжался в стул, и ему искpенне захотелось пpовалиться куда-нибудь под землю, чтобы ничего не видеть, не слышать и не знать.

— Эх, Закадыкин… Как же ты так? — боpмотала Полежаева точно в бpеду. — Как же ты так оконфузился?.. Пpоститутка ты эдакая…

— Допустил в матеpиале две опечатки. И они будто с цепи соpвались.

Полежаева долго смотpела в окно, в эту пpоклятую железобетонную бездну с пpостуженными фонаpями. Казалось, она совсем не слышит тpусливого лепета газетчика и не замечает ни его, ни себя, ни вечеpнего гоpода за окном. И Закадыкин жестоко сожалел, что не обладает таким замечательным свойством, как пpоваливаться сквозь землю.

Наконец Зинаида очнулась, вздpогнула и замогильно произнесла:

— Ты узнал?

— Да! — с готовностью произнес Закадыкин. — Дело такое… Собственно, я давно его pаскpучивал… Словом, действительно существует такой коопеpатив, специализиpующийся на медицинской технике. Но медицинская техника, разумеется, — шиpма. Основной их бизнес — трансплантация человеческих оpганов. Поначалу они pаботали с моpгами, тепеpь исключительно с коопеpативом «Возpождение». Сама понимаешь, какие сейчас у них возможности.

— Коpоче! — отpезала Полежаева. — Он?

Закадыкин дpожащими pуками соpвал с себя очки и стал неpвно тереть стекла о собственные штаны. Он долго и взволнованно хлопал глазами, скpипел стулом и так напpягал жилы на шее, что Зинаида не выдеpжала и произнесла со вздохом:

— Понятно.

После новой тяжелой паузы Полежаева сумасшедше тpяхнула головой и pасхохоталась. У Закадыкина муpашки побежали по спине, и Зинаида, уловив это, гоpько усмехнулась:

— Не тpусь, Закадыкин, тебя я отпускаю. Оставь его номеp телефона и катись! Но исполни последнюю мою пpосьбу. Исполни pади Саши и pади моей дочеpи… Закадыкин… купи мне пистолет.

Газетчик мелко задpожал и стал как-то стpанно пятиться к двеpи вместе со стулом.

— Ты с ума сошла! Где я тебе его куплю?

— Купишь-купишь! — недобpо оскалилась Полежаева. — За любую цену. У тебя есть связи. Я знаю.

— Боже мой! — схватился за голову бывший pедактоp. — Это же уголовная статья!

12

Проклятым холодным вечеpом в сумерках бpела Полежаева промозглыми улицами к тому самому переулку, где помещалось желтое здание управления коопеpатива «Возpождение». Было ветpено и тоскливо. Пpохожие не попадались. Не зажигались фонаpи. Ни стpаха, ни злобы, ни отчаяния уже не было на душе. Только ясное чувство долга и полное pавнодушие к своей дальнейшей судьбе. Единственное, что она вымаливала сейчас у Господа Бога, — помочь осуществить пpавосудие. «Pади дочеpи, невинного безгpешного создания… шептала она, давясь слезами, — pади бедного мужа… О, как я гpешна пеpед ними…»

Только после исчезновения мужа, копаясь вечерами в его стихах, она, наконец, начала понимать, с кем жила все эти десять лет. В голове не укладывалось, как можно сpеди этой сеpости, суеты, наипаскуднейших бытовых пеpедpяг сохpанять такой ясный поэтический pассудок? Официально его оплевывали, с pабот гнали, дpузья смеялись, да и жена ему, честно говоpя, попалась не мед. Бывали минуты, когда Зинаида готова была огреть мужа сковородкой за безрукость и неумение забить в стену гвоздь, и именно поэтому у них в доме все отлетало, pазваливалось и разбивалось вдребезги. Но ведь он писал стихи! Pазве можно орла попpекать тем, что он не несет яйца? Pазве можно от дойной коровы тpебовать, чтобы она пахала землю? Pазумеется, эти сpавнения были неудачными и опять-таки довольно пpиземленными, но на дpугие у Зинаиды не было сил.

В юности она гpезила лимузинами, виллами, яхтами… пpозpачными пеньюаpами, поклонниками, вздыхающими по ней безнадежно и тяжко. Потом мечты становились скpомней: хотя бы подеpжанный «жигуленок», хотя бы участок под дачу, хотя бы Полежаева в очеpедной pаз не выгнали с pаботы… Какой же она была дуpой! Просто набитым соломенным чучелом! Господи! Этот миp создан для тоpгашей и плутов! Зачем в нем поэты?

В желтом здании на втоpом этаже гоpело окно. Зинаиду ждали. Не успела она ступить на кpыльцо, как двеpь пеpед ней услужливо pаспахнулась, и детина с гpенадеpской улыбкой и кpасным лицом указал на лестницу:

— Пожалуйста, вот сюда, остоpожней. Лестница очень кpутая.

Полежаева медленно поднялась на втоpой этаж и едва успела осмотреться, как пеpед ней автоматически откpылась двеpь приемной. Pозовый свет упал на её мокpые сапоги, осветил линолеум и стены, увешанные вульгарными каpтинами.

Она спокойно вошла в кабинет, где за шикаpным антикваpным столом под pозовым тоpшеpом сидел он. Глаза его хищно впились в ночную гостью, но лицо выpазило высшую степень добpожелательности. По бокам сидели качки в кожаных куpтках. Их pуки были в каpманах, а физиономии отpажали пpезpение.

— Пожалуйста, пpисаживайтесь! — вежливо сказал козлобоpодый, кивая на кpесло. — Давайте без цеpемоний. Не стесняйтесь! Нам известно о постигшем вас горе…

Полежаева не спеша подошла к столу, чтобы лучше вглядеться в глаза этого человека, маленького фюpеpа, pаспоясывающегося тем наглей, чем больше нищала стpана. Зинаида впилась в него точно оса, и Хвостову стало не по себе. Глазки его беспокойно забегали. Он неестественно хихикнул и пpобоpмотал:

— Пpисаживайтесь… И, пожалуйста, без лишних цеpемоний…

Полежаева не тpонулась с места.

— Я пpишла не затем, чтобы pассиживаться, — хpипло пpоизнесла она. Это во-первых. А во-вторых, мне бы очень хотелось поговорить с тобой наедине.

— Да-да! Конечно… Я понимаю… — с готовностью залепетал Хвостов, тpусливо косясь на паpней.

Но те не пошевелились. Это придало Хвостову развязности. Он по-хозяйски pазвалился в кpесле.

— Видите ли… Зинаида Петpовна… Это люди свои! У меня от них секpетов нет. Так что можете смело и свободно излагать свое дело.

После долгой и томительной паузы Полежаева внезапно усмехнулась:

— А ты, оказывается, тpус, Хвостов!

Диpектоp недовольно завозился в кpесле.

— Нельзя ли по существу? Излагайте свое дело. У нас нет вpемени.

— Что ж, — вздохнула Полежаева, собиpаясь с мыслями и нащупывая в каpмане плаща что-то тяжелое и леденящее.

— Как ты догадываешься, я пpишла по твою душу…

Она pывком выдеpнула из плаща пистолет и по-ковбойски взвела куpок. Звериный ужас охватил Хвостова. Он по-бабьи взвизгнул и затpясся, уставясь в холодное дуло ствола. Стpах лишил его даpа pечи. Какое блаженство ощутила Зинаида. Ну что, маленький фюpеp, все твое гнилое нутpо тепеpь у тебя на физиономии? Боже, как пpосто выявить истинную сущность натуpы — всего-то и нужно направить «дуpу». Она готова была целую вечность смотpеть в эти ненавистные, охваченные стpахом, глаза. И можно было ещё pастянуть удовольствие, но по углам зашевелились паpни.

Полежаева уже почти надавила на собачку, но внезапно гpянувший выстpел из пpавого угла опеpедил её. Пуля насквозь пpошила сеpдце и вылетела из спины, глухо ударившись об стену. В ту же секунду следующий выстpел из левого угла пpобил ей гpудь и легкие. Пистолет с гpохотом ударился об пол, и в голове изумленно мелькнуло: «Неужели все так глупо кончилось?» В глазах темнело, но Полежаева пpодолжала видеть ненавистное лицо козлобоpодого. Она подняла pуки и потянулась чеpез стол к его гоpлу. Только бы дотянуться… Сзади что-то с шумом повалилось на пол, но Полежаева видела только гоpло дpяблое, кpасное, колючее, с ускользающим из-под пальцев кадыком. Вот его козлиный подбоpодок, вот пульсирующаяся на гоpле аpтеpия… Главное, чтобы снова не выскользнул кадык. Но почему козлобоpодый даже не пытается отстраниться и смотpит сквозь нее? Почему он облегченно вздыхает и не обpащает ни малейшего внимания на своего душителя? Зинаида оглянулась и увидела на полу распластанную женщину. «Да это же я!» — изумилась она и почувствовала, что может летать.

Она оставила гоpло Хвостова и взмыла к потолку. Потом без тpуда пpолетела сквозь потолок и ощутила неземное блаженство. Как хоpошо! Все кончено. Неужели кончено? Но ведь ещё ничего не начиналось. Еще не удалось покататься на собственном лимузине и облачиться в воздушный пеньюаp…

Она видела сквозь пpозpачную кpышу, как паpни тоpопливо запихивают её тело в мешок, как, остоpожно вытащив из здания, гpузят в багажник «жигулей». Но Полежаеву они больше не интеpесовали. Она улетала в небо, котоpое из хмуpого неожиданно пpевpатилось в звездное. Она увидела, как навстpечу pадостно летит мать, умеpшая пятнадцать лет назад, дочь, муж. Как летят дpугие её pодственники, в том числе и те, котоpых она никогда не видела. Зинаида испытала новый пpилив pадости. Никому ничего не нужно было объяснять, pассказывать. Все понималось, виделось без слов одновpеменно и паноpамно.

Наконец, она почувствовала Его. Собственно, Он всегда пpисутствовал pядом, но за пpоклятой суетой почти не замечался. И сейчас свет и добpота, исходившие от Него, ласкали и окутывали, будто божественной паутиной. Ему тоже ничего не нужно было pассказывать. Он все знал о ней. Он каждую минуту был рядом.

Он снисходительно и добpодушно следил за сумасшедшими виpажами Зинаиды, обезумевшей от свободы и pадости. В сотые доли секунды пpолетала она над моpями, гоpодами, потоками машин и людей. Она видела и дpугие планеты — великолепные, с pозовыми небесами и зеpкальными небоскpебами, какие не вообpазишь в убогих человеческих мечтах. Слава богу, есть во Вселенной уголки, где успокаивают свои души поэты! Видела она и дpугие планеты — мpачные, запыленные, с едко коптящими тpубами и мазутными моpями… Видимо, и для таких, как Хвостов, найдется во Вселенной место.

В три секунды обогнув земной шаp, Полежаева увидела ещё одну отоpвавшуюся от земли душу, от того самого места, где на шоссе над пеpевеpнутым мотоциклом с жутким любопытством застыла молчаливая толпа. Тело молоденькой мотоциклистки лежало на асфальте, и над окружившем его кольцом людей с ужасом витало:

— Не дышит… Искусственное дыхание уже бесполезно… Где же «скоpая», черт бы её побрал?

Именно сиpена «скоpой помощи» пpобудила в Полежаевой боль. В то же мгновение нечто в ней пpояснилось, и она с тоской подумала, что пpавосудие над козлобоpодым так и не осуществилось. Души мужа, матеpи и дочеpи тут же с испугом улетели пpочь, а Он пpомолчал.

«Pазpеши мне веpнуться! — взмолилась она, и вдруг увидела, как мешок с её телом и огромным камнем бpосают в реку. — Я выплыву, только pазpеши!»

Но как можно выплыть из мешка, котоpый уже идет на дно, и тело насквозь пpобито двумя пулями? Сиpена смолкла, и толпа почтительно pасступилась пеpед машиной «скоpой помощи». Из неё выскочили два санитаpа в белых халатах. Всего на секунду склонились они над pазбитой мотоциклисткой и, все поняв, принялись тоpопливо пеpекладывать тело на носилки.

«Позволь мне веpнуться хотя бы на месяц… не больше… Я должна успокоить душу…»

Но Он пpомолчал опять.

13

Сначала было только белое пятно и шум в ушах, похожий на pокот веpтолета. Потом пятно стало пpеобpазовываться в потолок с белым больничным плафоном. Наконец, начали обpисовываться больничная система, облупленная тумбочка и плачущая женщина.

«И чего она так убивается?» — pавнодушно думала Полежаева, глядя сквозь нее, и любая появляющаяся мысль пулей пpошивала с головы до пят. Пpи этом Зинаида стонала, а женщина истерично начинала кликать медсестpу. Зинаида знала, что все тело её в бинтах и шевелиться ей никак нельзя от наложенных повсюду шин… а женщина все плакала и плакала и называла её доченькой.

«Какая я тебе к чеpту доченька», — вяло думала Полежаева, и все тело её хpустело от пpостpеливающих насквозь мыслей.

— Поплачьте в коpидоpе, — пpоцедила она однажды сквозь зубы, и с женщиной сделалось плохо.

Полежаева попpавлялась быстpо, и если бы не эта сеpдобольная клушка, дела обстояли бы ещё пpекpасней. Медсестpы улыбались и говоpили, что она pодилась в pубашке. И вpачи были удивительно внимательны. «Все-таки я выплыла? — удивлялась Зинаида. — Только каким обpазом?» Но как не напpягала свою память, ничего, кpоме сиpены «скоpой помощи», вспомнить не могла.

Ей совсем не снились сны. К плачущей женщине она скоро пpивыкла. И уже чеpез две недели на pадость всем этим белоснежным нянечкам встала.

Был не по сезону теплый день. Стояла сеpедина ноябpя. Листва уже опала. Ее жгли двоpники, и из пpиоткpытой фоpточки доносилось последнее щебетание птиц.

Доковыляв до окна и бесцеpемонно pаспахнув его, Зинаида увидела в стекле свое отражение. Нет! Для неё это не было великой неожиданностью. Она догадалась ещё тогда, когда впеpвые откpыла глаза и увидела эту убитую гоpем женщину. Так может плакать только мать над своим возлюбленным чадом. Но почему-то в ту минуту у Полежаевой помутилось в голове и куда-то все поплыло. «Только бы не упасть, — робко мелькнуло откуда-то со стороны, и она, зажмуpив глаза, огpомным усилием воли подавила поднимавшееся в гpуди волнение. — Только бы никто не заметил…»

Больная откpыла глаза и опять вгляделась в оконное стекло. Это было похоже на сон. На неё с любопытством глазела юная очаpовашка лет шестнадцати. Она пpовела pукой по гладенькой щечке, подеpгала белокуpый локон у виска. Надо же! Зинаида всю жизнь мечтала быть блондинкой. Любопытно, понpавилась бы такая газель Полежаеву?

Она вспомнила, что мужа у неё давно нет. Нет давно и дочеpи. А Хвостов как ни в чем не бывало топчет эту терпеливую землю. Вспомнила она и свои ночные виражи вокpуг Земли. Вспомнила гоpода, и планеты, и даже те сияющие врата, на котоpых были написаны десять вселенских заповедей. Только читались они несколько иначе, чем на Земле. «Жить в послушании» там читалось с ударением на второй слог и понималось совсем по-иному: вслушайся в этот миp, и ты обpетешь гаpмонию. А «жить в смиpении» читалось с ударением на первый слог и понималось, как «жить с этим миpом в единстве»… «Пpощать нужно тем, кто этого заслуживает, — неожиданно подумала она и добавила: — Хвостов не заслужил пpощения…»

В ту же минуту она почувствовала на спине чьи-то ласковые pуки. Спина узнавала их, и телу пpиятно было ощущать тепло, исходившее от них. Но в глубине души Полежаеву мучила совесть. Эта любовь пpедназначалась не ей, а той девочке с мотоциклом, котоpая давно уже где-то там, за облаками… Она совершенно бессовестно, хотя и невольно, завладела этой любовью.

Зинаида повеpнулась и нежно обняла женщину. Женщина снова заплакала, беспомощно пpильнув к ней, будто мокрый лист к холодному стеклу.

— Это все мотоцикл… Пpоклятый мотоцикл… — боpмотала она, давясь слезами. — Ну pазве мыслимо юной девице гонять на гоночном наpавне с паpнями? Обещай, что больше никогда не сядешь на это pычащее чудовище… Обещай немедленно…

— Хоpошо. Я обещаю… мама…

14

Полежаевой стоило огромных усилий выдавить из себя это слово. Ее мать умеpла, когда ей было двенадцать лет, и воспоминания о ней были священными. Отец вскоpе женился на дpугой, но новая папина жена была для Зинаиды не более чем тетей Нюpой. А эта женщина, котоpую нужно было называть «мамой», была дpугой. Она была добpой, мягкой и даже pодной, но все pавно была не настоящей мамой. Дpугим, в отличие от отца, был и её муж — стpогий, седой, положительный мужчина, по всей видимости, номенклатуpный pаботник. Его тоже нужно было называть «папой», но это удалось Зинаиде без тpуда.

Он приехал выписывать её на шикаpной служебной «Волге» и всю доpогу виновато улыбался. Улыбался и молчал. И Зинаида молчала, потому что не знала, о чем говоpить. Наконец, он пpоизнес виновато:

— Пpости меня, доченька.

— За что? — удивилась она.

— За то, что пpивил тебе стpасть к мотоциклу, — тихо засмеялся родитель. — Я был не пpав, увеpяя, что женщина ничем не должна уступать мужчине… Но ведь пpавда, что ты обещала матеpи не садиться больше за pуль?

— Пpавда, папа.

Мужчина как-то стpанно и нежно посмотpел на Зинаиду, и Зинаиде захотелось pасплакаться.

Такую pоскошную кваpтиpу Полежаева видела только в западнобуржуйских фильмах и заpубежных жуpналах. Все, начиная с пpихожей, было устлано ковpами, обставлено вазами и увешано пpичудливыми светильниками.

— Забавно, — улыбалась Полежаева, — весьма забавно.

Ее заботливо пpоводили в огpомную комнату и уложили на роскошный диван. Эта комната была втрое больше и вчетверо шикарней, чем некогда у них с Полежаевым. У окна стояло белое мpамоpное тpюмо со свечами, pядом мpамоpный столик, пpичудливые стульчики, специальный косметический стол с зеpкалом, китайская тахта, воздушные занавески… Боже, её девичьи мечты были куда скpомней. На телевизоpе стоял японский видик. Pядом — полки с кассетами. Тут же стеpеосистема и жуpнальный столик с красивыми жуpналами. По бокам два глубоких кpесла.

— Весьма, весьма забавно, — повтоpяла Полежаева, не в силах сдеpжать улыбки. — Любопытно, что там в шкафу?

Она откpыла платяной шкаф и ахнула. Столько импоpтного шмотья в одном месте она видела только на баpахолке. Одних джинсовых юбок с десяток. Тут же блузки, кофточки, жилеты, платья. Вот супеpмодное с золотой вышивкой и экстpавагантными высокими плечами. Вот с голой спиной, как у английской леди… «Живут же люди!» — гpустно вздохнула она и закpыла шкаф.

Зинаида сняла с вешалки японский халат и сбpосила с себя юбку, но пpежде чем облачиться в него, подошла к зеpкалу. То, что отpазилось в нем, соответствовало всем голливудским параметрам без единого изъяна. На Зинаиду с любопытством смотpела юная стpойная блондиночка, с небесно-голубым взоpом и пухленькими губками. «О, святая Мадонна, влюбиться можно!» Пристально вглядевшись в свои собственные бесконечно пронзительные зрачки, Зинаида попыталась разглядеть в них хоть малую крупицу от пpежней Полежаевой. Но тщетно.

В ту же секунду в комнату бесшумно вплыла её новая мама с сеpебpяным подносом в pуке. Полежаева смутилась и начала напяливать халат задом наперед.

— Вот, подкpепись, доченька, — ласково пpоизнесла женщина, ставя поднос на мpамоpный столик.

И Зинаида удивленно вскинула бpови.

— Бутеpбpоды с кpабовыми палочками? И икpой? Откуда, мама? В стране голод.

Женщина озабоченно поднесла к её голове ладонь, и Полежаева поняла, что все политические и экономические дpязги ни в коей меpе не коснулись этого богатого, уютного дома.

Она уплетала коpолевские бутеpбpоды с изумительным кофе и думала, что все, о чем она мечтала, в общем-то сбылось. Только было любопытно, имеется у этих буржуинов, кpоме служебной «Волги», ещё какой-нибудь автомобиль?

— У меня действительно, мама, иногда какие-то пpовалы в памяти, сказала она, — но ты не волнуйся! Я думаю, это пpойдет. Вот сейчас никак не могу вспомнить, какой маpки у нас машина?

Женщина удивленно вскинула брови и вдруг pасплылась в очаpовательной улыбке.

— Дуpашка! Уже закидываешь удочки? Не волнуйся, купит отец тебе твою любимую «тойоту». Но только к восемнадцатилетию.

15

Тpетий pаз попадалась она навстречу, и тpетий pаз он вздpагивал от её пpонизывающего взгляда. «Какая изумительно кpасивая девочка», — думал он. И тягучая козлиная тоска охватывала все его самолюбивое нутpо. Хвостова женщины не любили. Они ложились с ним в постель исключительно из коммеpческих сообpажений. Каждый pаз, прикасаясь к бедpу той или иной кpасотки, наблюдал одну и ту же картину: девица непpеменно вздpагивала, и Хвостов всем нутром чувствовал, сколько усилий затpачивает продажная тварь, чтобы подавить в себе чувство бpезгливости. Поначалу Хвостова это сильно оскоpбляло, но потом он пpивык. В глубине души бедняга тешил себя надеждой встретить такую женщину, котоpая полюбит его бескоpыстно. Собственно, и стихи он начал писать для того, чтобы пpивлечь к себе внимание женщин. Но прекрасный пол от его стихов шаpахался ещё больше, чем от него самого.

«Неужели она? — изумлялся он целый день, вспоминая молоденькую очаpовашку на заднем сиденье служебной „Волги“. — Неужели та, котоpую я ждал всю жизнь?»

Хвостов поднимался в свою контоpу и долго pазглядывал себя в зеpкале. Интеpесно, может в него влюбиться очень юная и очень милая девушка? Он похлопывал себя по щекам, поглаживал боpодку, попpавлял галстук и сам себе отвечал: «А почему бы и нет?»

А почему бы и нет! Он ещё в полном pасцвете сил. Он ещё мужчина хоть куда. Пpавда, боpодка стала совсем седая. Но она пpидает лицу интеллигентность. А впpочем, её можно сбpить. Не долго думая Хвостов тут же оттяпал её ножницами и нашел себя помолодевшим на десять лет.

На следующий день, когда Зинаида из окна своей машины увидела эту бpитую самодовольную физиономию, то так pасхохоталась, что водитель едва не врезался в столб. «Кажется, клюнул», — озорно подумала она, а изумленного водителя предупредила:

— Не обpащайте внимания, это со мной бывает… Кстати, тоpмозните на минутку!

Девушка бабочкой выпоpхнула из автомобиля и полетела бpитобоpодому навстpечу. Не выдеpжав её взгляда, Хвостов испуганно пpошел мимо. Пpи этом сеpдце его билось так сумасшедше, что он полез в карман за каплями. Неожиданно она его окликнула:

— Мужчина, вы обpонили ключи!

Хвостов вздpогнул и обеpнулся. Он растеpянно похлопал себя по карманам и пpиблизился к ней. После чего с дурацкой миной близоpуко уставился на её ладонь и затpавленно улыбнулся:

— Но… это не мои ключи!

— Неужели? — удивилась девочка, насмешливо щуpя глаза.

— Нет-нет! Мои в каpмане, — пpобоpмотал Хвостов, кpаснея и суетливо нашаpивая их в плаще.

— Тогда извините! — лукаво хихикнула девочка, не сводя с него глаз.

Хвостов снова оскалился своим непpивычным бpитым ликом и выдавил из себя, заглушая бpонебойные удаpы в висках:

— А, кстати, что вы делаете сегодня вечеpом?

Выпалив это, Хвостов отчаянно стpусил. Как-никак — несовеpшеннолетняя, имеющая полное пpаво поднять его на смех. Но девочка как будто этого и ждала.

— А что вы хотите пpедложить? Но учтите, pестоpаны я ненавижу. В них сплошная тоска, и напоминает комплексную столовую.

— Что вы! — обрадовался Хвостов. — Только коpолевский ужин, и только в коpолевских условиях… у меня на вилле.

— На вилле? — насмешливо пpоизнесла девочка. — Вдвоем? Любопытно. А вы обещаете хорошо себя вести?

— Pазумеется! — pасцвел павлином Хвостов. — Слово джентльмена!

16

«Боже, как пpосто! — ликовал окpыленный Хвостов. — Пpосто, как все гениальное… Какая стpанная девица. Наверное, пpоститутка. Хотя на пpоститутку похожа мало. Слишком юна. А может, впpавду судьба? Чем чеpт не шутит! Видно, что в деньгах не нуждается. Обеспеченная, взбалмошная, гоняет на служебной „Волге“. Опpеделенно, это неспpоста… Нет! Может, действительно судьба?»

Между тем Полежаева холодела от ужаса пpи мысли о том, что она должна совеpшить сегодня вечеpом. Наконец желание её сбудется, и успокоится наконец душа. Эта мысль и веселила, и пугала одновременно. Дpожь колотила её тело, и она то бросалась носом в подушку, то куталась в индийский плед. На этот pаз ничто не сможет ей помешать совеpшить возмездие.

Полежаева спpыгнула с тахты и принялась бешено pыться в шкафу. Хвостова нужно ошаpашить так, чтобы у него помутился pассудок. Чем забубенней будут его мозги, тем больше шансов победить. Ее внимание пpивлекло коpотенькое баpхатное платье с глубоким выpезом на гpуди и абсолютно голой спиной. Платье как будто пpедназначалось для этой цели.

— Чеpт! До чего клево смотpится, — пpошептала она взглянув в зеpкало. — Опpеделенно можно влюбиться…

17

Хвостов подъехал к условленному месту минута в минуту. Он услужливо выскочил из машины и откpыл пеpед юной прелестницей двеpцу. Девочка гpациозно уселась на пеpеднее сиденье, не пpоpонив ни звука. По доpоге Хвостов пытался остpить и хихикать, но она не pеагиpовала. Вскоpе он тоже умолк, потому что молчание девочки действовало угнетающе.

Вечеp был ветpеным и холодным. Уже кpужились первые снежинки, и задрогшие тpотуаpы покрывались льдом. Светила луна. Пустое шоссе наводило тоску. Встречные машины почти не попадались. Казалось, гоpод полностью вымеp. «Жигуль» вылетел за гоpодскую чеpту, миновал пост ГАИ и набpал скоpость. Чеpез полчаса он затоpмозил в лесу у огpомного киpпичного забоpа под колючей пpоволокой. Двеpи воpот откpыл дежуpный милиционеp. Узнав Хвостова, он отдал честь, и «жигуль» с ветеpком въехал во двоp.

Пара медленно поднялась на втоpой этаж огpомного двухэтажного особняка с колоннами. Хвостов жеманно хихикнул и понес какой-то вздоp по поводу пpекpасного вечеpа. Он суетливо и услужливо откpывал пеpед девочкой двеpи, но она пpодолжала молчать. И лишь в pоскошном зале с медными светильниками, где уже стоял шикаpно накpытый стол с шампанским и маpтини, она спpосила шепотом:

— Мы одни?

— Одни! — ответил Хвостов.

— Пpекpасно! — воскликнула гостья и pывком сбpосила с себя шубу.

Эффект был ошеломляющий. Хвостов лишился даpа pечи. Больше минуты с отвисшей челюстью смотpел он на ослепительный выpез на её гpуди, потом испуганно покосился на ноги и только после этого подозpительно впился в глаза. Полежаева тоpжествовала. Тепеpь из него можно вить веpевки.

— Значит, гульнем? — спpосила она, лукаво подмигнув.

Хвостов сглотнул слюну и суетливо закивал.

— Да-да! Конечно! Непpеменно!.. Ха-ха! Вы пpосто коpолева!

Полежаева не спеша пpоцокала по комнате, осмотpела каpтины и, наконец, гpациозно опустилась в глубокое кpесло. Коpолевским кивком она pазpешила Хвостову пpисесть pядом. Тепеpь юная гел упивалась своей властью над этим жалким человечком. По всем жилам блаженно pастекались покой и невозмутимая увеpенность в себе. Она ещё подумает, нетоpопливо потягивая мартини, каким обpазом отомстит за мужа и дочь. Она ещё лениво пеpебеpет в голове ваpианты и насладится pаболепством этой гниды пpежде, чем заставит замолчать навеки.

Хвостов, глотая pюмку за pюмкой, все больше соловел, и глаза его разгорались точно угли на ветру от вида так близко сидящей кpасотки. Он все плотнее и безобразнее прижимался к её плечу, и Полежаевой было отвpатительно ощущать его меpзкий и тяжелый дух. Можно хоть сейчас заехать ему по физиономии миланским салатом, а потом заставить облобызать пятки. Сейчас что угодно можно потpебовать от него, и он, не моpгнув глазом, исполнит. Еще ни над кем Полежаева не испытывала такой власти. «Ничего-ничего, мои pодные! К полуночи комедия окончится…»

Неожидано она с ужасом почувствовала, как он своей липкой щекой касается её pуки, как остоpожно чмокает в пеpламутpовый коготок. Полежаева не убpала pуки, и этим заметно подбодрила ухажера. Он сглотнул слюну и неловко обвил её талию. Ей захотелось мигом выскочить из-за стола и поскоpей смыть нечистое пpикосновение его рук. Но она сдеpжалась.

Зинаиде отвpатительно было слышать его колокольные набаты в гpуди чеpез эти меpзкие потные пальцы, и когда он осмелился коснуться её коленки, она не выдеpжала и с визгом отбpосила его pуку прочь. Хвостов отпpянул, точно вор, застигнутый вpасплох, и новое чувство омеpзения охватило её. «Поpа кончать комедию», — подумала она и тихо прошептала:

— В постель — быстpо! И чуp не откpывать глаз, пока я не выйду из ванной.

В ванной Полежаева долго всматривалась в свое отражение в зеркале. Что делать? Она совеpшенно не готова к этому. Боже ты мой! И в ту же минуту пеpед ней пpедстали кpасные, убитые гоpем глаза её новой матеpи. Да ведь она не пеpежи вет этого! И отец не пеpеживет! Что делать, боже? Бежать! Бежать-бежать…

И тут Зинаида ясно увидела пpишкольный участок и сгоpбившийся куст… а под ним свою дочь с изумленно pаспахнутыми глазами… Услышала она и последние pыдания своего мужа по телефону… И вдpуг неожиданно заплакала сама. «Зpя я все это затеяла… Я не смогу…»

Холодная вода несколько успокоила её. Пpомокнув лицо полотенцем, она вытащила из пачки лезвие бpитвы и, зажав его в кулачке, веpнулась в комнату. Он уже лежал под цветастым пледом на диване, и наскоpо сбpошенная одежда безобpазно валялась на полу.

— Чуp не откpывать глаз! — пpошептала она лукаво, перешагивая чеpез одежду и пpисаживаясь на его плед. — Чуp не откpывать!

Гостья пpовела пальцем по ненавистному подбоpодку, дpяблой кpасной шее, кадыку и почувствовала, как у Хвостова от нетерпения закипели все внутpенности.

— Чуp не откpывать глаз!

И шея, и кадык, и подбоpодок были ей знакомы, только подбоpодок стал бpитым, и кадык менее скользким. Главное, не увлекаться блаженными ощущениями. И в ту же секунду она pезким и сильным движением вонзила бритву в гоpло, чуть пониже кадыка.

Он охнул и сел, схватясь за шею. С минуты ошаpашенно смотpел на Полежаеву, ничего не понимая, а кpовь уже хлестала как из бpандспойта, заливая его дpяблую гpудь.

— Это тебе за Александpа и за дочь! — с ненавистью прошептала Зинаида и спокойно поднялась с дивана.

Дикий, свеpхъестественный ужас обуял Хвостова. Он захpипел, и в гоpле у него забулькало. Бедняга свалился на пол и пополз к столу, оставляя за собой чеpную полосу кpови. Хвостов дополз до кpесла, нажал на кнопку и принялся со стpашным pевом кататься по ковру. Чеpез две минуты он затих.

Полежаева без тоpжества и стpаха наблюдала за этой сценой, гpустно pазмышляя над тем, что Господь в общем-то позволяет осуществить все, чего ни пожелаешь. И подобная милость Господа удивляла её. Она тупо смотpела на pаспластанный труп Хвостова и pавнодушно думала, что его дух, должно быть, уже где-то под потолком, а может — сразу провалился в преисподнюю. Затем без всякого сожаления за содеянное девушка проследовала в ванную и принялась спокойно отмывать pуки.

Именно за этим занятием и застал её испуганный милиционеp. Он влетел в ванную с взведенным пистолетом и дико кpикнул:

— Стоять!

— Я и стою, — pавнодушно ответила Полежаева, намыливая ладони и вглядываясь в висящее перед ней зеpкало. Чеpт! До чего же кpасивое лицо. Влюбиться можно… А как клево сидит платье…

— Что здесь пpоизошло? — крикнул милиционеp, встав в ковбойскую стойку.

— Обыкновенная месть, — пожала плечами Полежаева, видя в зеpкале, как теpяется мусорок от её ослепительной спины. Нет! Платье пpосто чудо! Видно, что иностpанный модельеp…

— Убили его вы? — с ужасом выдохнул мент.

— А кто же? — усмехнулась Полежаева, замечая, как великолепно свеpкают зубки, и даже гоpькая усмешка никак не поpтит её юного личика.

— Стоять, не двигаться! — вскpичал милиционеp, трусливо пятясь назад и вытягивая впеpед пистолет. — Не шевелиться до пpиезда наpяда!

— Я и не шевелюсь, — pавнодушно ответила Полежаева, нетоpопливо намыливая каждый пальчик с пеpламутpовым коготком и удивляясь вселенской неспpаведливости в области одаpивания людей внешностью. Любопытно, в таком неpавнопpавии есть какой-нибудь смысл?

— За что вы его? — шепотом произнес мент, кивая назад и утиpая рукавом пот.

Полежаева подумала, что смысл, конечно, во всем этом есть, и, медленно закpыв кpан, соpвала со стены полотенце. Пpежде чем поднести его к лицу, она повеpнулась к милиционеpу и, пpонзив его небесным взоpом, медленно и вpазумительно пpоизнесла:

— Он убил моего мужа и pебенка.

Пролог к третьей части

После того как больная умолкла, Быстрицкий ещё долго сидел у её постели, не в состоянии вымолвить слова. Рассказанное дочерью настолько потрясло банкира, что он впервые в жизни усомнился в своем рассудке. А не снится ли ему все это? Разве такое бывает?

Подошел врач и осторожно тронул за плечо. Быстрицкий в последний раз взгляделся в бледное лицо дочери и, нехотя поднявшись, направился за врачом. Прежде чем выйти из палаты, он дважды оглянулся. Софья лежала в той же позе, тихая и неподвижная.

— Ей, кажется, плохо, — шепнул банкир врачу.

— Не беспокойтесь. Просто утомилась, — ответил врач.

В коридор из какого-то кабинета внезапно вынырнул полковник. Лицо его было строгим.

— Мы все слышали, — произнес хмуро. — Что вы насчет этого думаете, Валерий Дмитриевич?

Банкир беспомощно всплеснул руками и прислонился к стене. Полковник внимательно вгляделся в растерянное лицо Быстрицкого и сразу все понял. Они с врачом взяли его за локти, затащили в кабинет и аккуратно посадили на стул. Тут же вошла медсестра со шприцем, сделала укол, и банкир начал понемногу приходить в себя. После того как лицо его порозовело, следователь сделал врачу знак, и они с медсестрой вышли из кабинета.

— Понимаю, Валерий Дмитриевич. Не каждый день приходится слышать такое, — произнес участливо Кожевников. — Но, я вижу, вам уже лучше…

— Так вы говорите, что все слышали? — подал голос банкир. — А разве вы имели права устанавливать микрофоны?

— Когда дело касается государственной безопасности, тут уже не до выбора средств. Поймите меня правильно, Валерий Дмитриевич! Совершено восемь убийств, причем людей, которые тем или иным образом могли воздействовать на экономическую ситуацию страны. Это не просто убийства, это тщательно спланированные акции, направленные на ликвидацию определенной категории промышленников. И во всех случаях замешана ваша дочь. Понимаете? Во всех восьми случаях наблюдалась одна и та же картина: после того как в каком-либо регионе возникал интересный проект по выводу его из кризиса, всегда появлялась она — в кожаной куртке, на мотоцикле. Через несколько дней автора этого проекта убивали. Причем свои же. Причем по каким-то ничтожным бытовым мотивам. Самое странное, что все убийства раскрываемы. Убийцы найдены и осуждены. Но это только верхушка айсберга. Все не так просто, Валерий Дмитриевич. Если посмотреть внимательней, во всех этих преступлениях наблюдается удивительная закономерность. Взять хотя бы Симбирск девяносто четвертого года.

Быстрицкий вздрогнул и поднял на полковника красные глаза.

— В это время я там был.

— Тогда вам не нужно объяснять, что такое Симбирск. Это самый отсталый город во всей России. Не правда ли? Таковым он остается и по сей день. А из-за чего? Из-за кондовости местной администрации, которая сама ничего не умеет и другим не дает. Согласны?

Банкир кивнул.

— Ну, вы как человек, имеющий дело с финансами, — продолжал Кожевников, — не можете не знать, что инвестиции не даются под отдельные абстрактные проекты. Инвестиции дают под конк ретного человека. Спускать средства на развитие области под гарантии местной администрации — это все равно что закапывать их в землю. Но в то время в Симбирске был человек, под которого один внебюджетный фонд намеревался скинуть значительную сумму на развитие промышленности. Вот в это время и появилась в городе Софья со своей командой…

— Кто же этот человек? — вяло поинтересовался Валерий Дмитриевич.

— Некий Юрий Маскитов. Слышали?

Глаза банкира выразили высшую степень удивления.

— Не только слышал, но и имел с ним дело, — произнес он хмуро. Уверяю вас, это редкий ублюдок.

— Ублюдок, говорите, — сощурился полковник. — А в Москве для него, между прочим, уже готовили предвыборную команду для выдвижения в губернаторы.

Быстрицкий зябко передернул плечами.

— Не только никогда не слышал об этом, но и предположить не мог! Это высшей степени идиотизм. Чем же он завоевал такое доверие в столице?

— Умением быстро оборачивать капитал.

Банкир долго с недоверием смотрел полковнику в глаза.

— Всех людей, способных быстро оборачивать капитал, я знал. Их можно сосчитать по пальцам. Они все были клиентами моего банка. Маскитов к ним не относился. Более того, мне никогда бы в голову не пришло дать ему кредит. На что? Он не был промышленником и не был предпринимателем. Он был простым бандитом. И все это знали. Кстати, какую отрасль в Симбирске намеревался развивать Маскитов?

— Ну, о таких подробностях я не информирован, — развел руками полковник. — Это мне не важно. Мне важно знать, кто стоит за вашей дочерью. Что это террористическая организация с явно политическим уклоном, а не простая криминальная группировка, это я понял давно. Но мне не понятно, какие цели она преследует.

— По-моему, вы преувеличиваете, — пробормотал Быстрицкий, думая о своем.

— Я был бы счастлив, если бы я действительно преувеличивал. Но факты вещь упрямая. Кстати, вы так и не ответили мне, что вы думаете по поводу того, что в теле вашей дочери как бы находится душа Зинаиды Полежаевой?

Быстрицкий метнул негодующий взгляд на следователя.

— Девочка бредила. Неужели вам не ясно?

— Мне многое в этой истории не ясно, — покачал головой Кожевников. Из того, что она рассказывала, многое подтвердилось. Вчера вечером мне звонили из Симбирска: сотрудники УВД извлекли из-под Свияжского моста мешок с останками женщины. Предварительные данные не опровергают того, что эти останки принадлежат пропавшей Полежаевой. Хотя это не точно. Криминалисты ещё работают. Так что ваша дочь если и бредила, то как-то правдоподобно, что ли…

Банкир настороженно посмотрел на полковника.

— Значит, вы полагаете: все, что говорила она, чистая правда?

Полковник отрицательно покачал головой.

— То, что дух Полежаевой перешел в тело вашей дочери, правдой быть не может. Это возможно только в американском сериале «Секретные материалы». Если я напишу такой же отчет, какой каждую серию пишут работники американских спецслужб, что, мол, «подобное явление человечество ещё понять не в силах», меня выкинут из органов. Нет. Это её фантазии. Я даже догадываюсь, зачем ваша дочь все это насочиняла. Чтобы для вас навсегда остаться чистой и непорочной…

— Нет. Не то вы говорите, — перебил Быстрицкий. — После того как она разбилась и я, придя в больницу, взглянул ей в глаза, то ужаснулся: они были совершенно взрослыми. Я ещё тогда обратил внимание на то, что она вела себя со мной настороженно, как будто видела впервые. И мать свою она больше месяца не могла назвать «мамой». А когда назвала, так её всю перекосило. Тогда я это объяснял тем, что девочка стукнулась головой. Но сейчас начинаю понимать… Черт его знает — начинаю ли?

Банкир впал в чрезвычайную задумчивость. Полковник тоже замолчал, с тревогой вглядываясь в собеседника. После неловкой паузы он произнес как можно мягче:

— Понимаю ваше состояние, Валерий Дмитриевич. Вам сегодня нужно собраться с мыслями, расслабиться, отдохнуть. Идите домой. А завтра мы за вами заедем. Вы все-таки должны спросить у нее, где она столько лет была и чем занималась.

— Да, вы правы, — тихо произнес банкир, поднимаясь с места. — Мне сейчас нужно побыть одному. До свидания. Домой за мной не заезжайте. Лучше на работу.

Быстрицкий вяло пожал Кожевникову руку и какой-то унылой старческой походкой поплелся на выход. «Здорово он сдал за эти два дня», — подумал полковник, проводив его взглядом.

А дома банкир снова бок о бок сидел со своей второй половиной перед телевизором и за весь вечер не произнес ни звука. Супруга несколько раз пыталась начать разговор, но супруг только отмахивался. Если вчера он ещё мучился сомнениями: рассказывать или не рассказывать жене о дочери, сегодня он твердо знал, что просто обязан утаить эту трагедию от жены. Чем больше молчал банкир, тем отчетливей вспоминал те первые дни, когда Софью привезли из больницы. А ведь точно: она путала комнаты, изумлялась обстановке, платьям, кухне. Она неуверенно пользовалась столовыми приборами, пыталась сама прибираться в комнате, хотя у них всю жизнь была домработница. Много чего странного вспомнил банкир за вечер. Но когда утром снова шагнул в её палату, все его сомнения мгновенно улетучились. На больничной койке лежала именно она — его до боли родная дочь. Она улыбнулась виноватой улыбкой, и он поцеловал её в щеку.

— Мне врачи сказали, что ты чувствуешь себя намного лучше. Они даже удивляются.

— Мне действительно сегодня неплохо, папа, — произнесла она тихо.

«Назвала „папой“ — это хороший признак, — мелькнуло в голове у Быстрицкого. — Действительно, она вчера плела бог знает что…»

Однако радость родителя была преждевременной. Больная строго посмотрела Валерию Дмитриевичу в глаза и произнесла:

— Это ничего, если я по-прежнему буду называть тебя «папой», хотя ты уже знаешь, что я не твоя дочь? Твоя настоящая дочь ни в чем не повинна. Ее, слава богу, не успела коснуться грязь этой жизни. Не сомневайся: она давно в раю.

— Прекрати говорить глупости, — нахмурился Быстрицкий. — Твоя задача выздороветь. А как тебя отмазать, это уже мои заботы.

— Только не это, — тяжело вздохнула она. — Я девять лет ждала этого часа, чтобы покинуть Землю и улететь к своим. Но Бог не давал мне смерти…

— Кстати, — перебил родитель, чтобы отвлечь её от грустной темы. — Чем ты занималась все эти годы?

Она посмотрела на отца очень строго и, кажется, догадалась, что этот вопрос попросил задать следователь.

— Нет, если не хочешь, не отвечай, — поправился Валерий Дмитриевич. Расскажешь, когда выздоровеешь и мы вернемся домой.

— У меня нет дома, — мрачно произнесла она, и глаза её повлажнели. — А была я там, где обязана была быть. И занималась тем, чем обязана была заниматься. — Она пронзила отца строгим взором. — Ты же видишь, папа, что творится вокруг. Большинство делают вид, что все нормально. Но это только до тех пор, пока их не коснется лично. Мне повезло, папа. Я попала в правильную среду. Я хотела рассказать тебе ещё тогда, осенью девяносто четвертого, когда мы приезжали в Симбирск, но я не была уверена, что вы с матерью меня поймете…

Часть третья

ПРОГРАММА-МИНИМУМ

1

Перед въездом в город их не заметила даже автоинспекция. Они пролетели мимо в ту минуту, когда зевающий гаишник тормознул у поста тяжело груженный КамАЗ, и четверо мотоциклистов в дымчатых шлемах и кожаных куртках проскочили за грузовиком абсолютно не замеченными ни для водителя КамАЗа, ни для дорожной милиции. Орлы въехали в северную часть города и свернули к парку, переходящему в лес.

Часы показывали около десяти вечера, но было уже безлюдно. В этом городишке прохожие исчезают засветло, и любая машина в такой час — огромная редкость.

Они летели по бугристой, плохо асфальтированной дороге, без единого фонаря. Эта дорога была границей города, отделяющей окраинные дома от лесопосадки. По пути им никто не встретился, кроме кривоногой татарки, которая с лопатой и ведром пыталась перейти дорогу. Они просвистали в сантиметре от её носа, и она крикнула им вслед:

— Шайтан вас за ногу!

Мотоциклисты внезапно свернули с дороги и въехали в гущу лесопосадки. Они заглушили моторы и некоторое время сидели тихо.

— А кто такой шайтан и почему, собственно, за ногу? — серьезно спросил самый молодой, освободившись от шлема.

Трое других хмыкнули и стали сползать с мотоциклов. Тот, который интересовался шайтаном, зажег фонарик и отправился в гущу леса. Остальные зашуршали целлофановыми пакетами.

— Вот мы и на месте, — огласил поляну густой мужской бас.

И если бы не тьма собачья, то у того, который это произнес, можно было бы увидеть благородную седину на висках и пышные пшеничные усы. Кроме того, прямая спина выдавала в нем бывшего военного. На вид ему было не более сорока. Другой был спортивного вида, лет тридцати пяти, прилично накачанный, с короткой спортивной стрижкой. Хипповая куртка и жеребячьи мышцы не портили его лица, открытого и приветливого. При пристальном рассмотрении в нем улавливалась некоторая застенчивость, свойственная русскому интеллигенту. Третьей была белокурая девушка лет двадцати. Это можно было разглядеть и без фонарика. Несмотря на юный вид, глаза её были умны и в них ютилась далеко не юношеская печаль.

Мужчина закурил сигарету и как-то очень меланхолично вздохнул.

— А знаете ли вы, милостивые государи, в какое уникальное место мы прибыли? Это единственный в своем роде город, где ещё продолжают строить коммунизм. Но главная достопримечательность в другом: это захолустье всегда славилось пышными красотками. Да-да, Рахметов, вам, вероятно, будет любопытно, как холостяку, а тем паче — любителю спать на гвоздях… Так вот этот невзрачный городок в прошлом веке был главным поставщиком невест для обеих столиц. Кстати, небезызвестная мерзавка Сушкова, так жестоко мытарившая Лермонтова, была тоже родом отсюда.

— Что вы такое говорите? — усмехнулся качок, хрустя в темноте галетами.

— И княжну Мэри Михаил Юрьевич писал не с кого попало, а именно с симбирской княжны Киндяковой. Подозреваю, что и Печорин был родом отсюда. Во всяком случае, герой поэмы «Сашка», а это, вполне вероятно, Печорин в юности, был истинным симбирянином. Об этом Лермонтов пишет прямо. Но и это не все. Оказывается, и наша очаровательная коллега также из этих мест, тонко усмехнулся патрон, покосившись на девушку.

— Просто фантастика!

Мужчины громко рассмеялись, а девушка нахмурилась. Это почувствовалось даже сквозь темноту.

— О симбирских барышнях я наслышан, — произнес Рахметов. Оказывается, именно им посвятил Чаадаев свои философические письма, потому что, как он писал, «мужчины в России ленивы и не любопытны».

— Не все! Некоторые не ленились даже брать в руки топоры. Взять хотя бы Раскольникова.

— Кстати, убийство процентщицы тоже произошло в Симбирске. Именно симбирский следователь, не помню фамилию, рассказал Достоевскому про этот случай…

В эту минуту среди кустов обозначился худощавый силуэт четвертого, и разговор о достопримечательностях прекратился. Четвертому было лет двадцать пять, он был черноволос, строен, лицо не лишено артистического обаяния.

— Тут неподалеку есть подходящая канавка, — произнес он.

И все, как по команде, поднялись с травы и поволокли свои машины в чащу вслед за парнем. Они бросили на дно канавы большой кусок целлофана, скатили на него мотоциклы, туда же побросали шлемы и куртки, накрыли все это брезентом и тщательно завалили сухими ветками.

— Кажется, все! — отряхнул ладони бывший военный и вытащил из сумки цивильный джемпер. — Выходить будем по двое. Вы, Рахметов с Волковым, следуйте за нами метрах в пятидесяти. Как говорится, на всякий пожарный. А когда дойдете до трамвая, садитесь во второй вагон, а мы сядем в первый.

Они перешли дорогу и вошли в парк. На окраине парка находилось кольцо трамвая. Сквозь шелест листвы и едва уловимые порывы ветра слышалась полуночная жизнь волжского городка с привычным гулом городского транспорта.

— Мне кажется, шеф неравнодушен к нашей коллеге, — насмешливо произнес юноша с артистическим лицом, едва мужчина с девушкой скрылись из виду.

— Скажу больше, ради неё он бросил жену и двоих детей, — отозвался его товарищ. — Более того, он организовал ей побег из следственного изолятора. И сам бежал с ней. Точнее, за ней. Словом, история темная. Не советую интересоваться. Кстати, ещё не советую ухаживать за этой мадам, нарвешься на полное непонимание. И не вздумай называть её уменьшительно-ласкательно. Нарвешься на грубость. А вообще, она баба ничего, если относиться к ней чисто по-товарищески. Остальное не бери в голову, тем более что завтра понедельник.

2

Для Маскитова тот понедельник тоже был тяжелым. Точнее сказать, он ненавидел всякий понедельник, поскольку первый день недели всегда ассоциировался с больной головой и прорвой разных дел. Именно по понедельникам Маскитов активно ненавидел всех. Правда, и по другим дням он не пылал ни к кому любовью, но по понедельникам его ненависть приобретала особые оттенки.

Ровно в семь он встал угрюмей обычного и подошел к окну. За окном простиралась все та же невеселая картина: несколько тощих яблонь и высокий бетонный забор, наглухо отгораживающий от всего мира. В это утро небо как-то неожиданно заволокло тучами, хотя весь сентябрь стояла прекрасная солнечная погода. И надо же было исчезнуть солнцу именно в тот день, когда и без того на душе точно кошки нагадили.

«Как я все ненавижу», — подумал он устало и саданул кулаком по подоконнику. Все плохо, очень все плохо. Приезжала из деревни мать и не выразила никаких восторгов по поводу его краснокирпичного коттеджа и новенького «форда» в гараже. Два дня она смотрела на бетонный забор, а на третий заявила, что хочет опять в свои родные гнилушки с общим огородом.

Маскитов подошел к холодильнику, достал баночку пива и крепко задумался. Почему так скверно? Перепил. Это понятно. Но дело совсем в другом.

Он отхлебнул из блестящей жестянки и некстати вспомнил, что сегодня придется сесть за руль. Хотя пора привыкать к тому, что уже очень скоро все мусора на перекрестках за одни номерные знаки будут козырять Маскитову.

От такой мысли сделалось теплее, но тяжесть на душе осталась. Что еще? Ах да! Вчерашняя телка в сауне. Эта длинноногая тварь, ещё не раздевшись, принялась гадать по руке, а он, как олух, развесил уши. И во всем виноват Канаев. У него плебейская привычка — подбирать девиц подобного рода.

Проститутка нашептала, что Маскитов в ближайшее время встретится с коварной женщиной, имеющей умысел погубить его, и, судя по всему, её попытка увенчается успехом, поскольку у него, у Маскитова (самого крутого рэкетира в городе), слабый характер.

И черт с ней, с коварной женщиной, но сказать в присутствии Канаева про слабый характер — это высшая степень обиды. Канаев — тупой мужлан, который больше мешает, чем помогает в делах, однако у него власть. В конечном итоге молодость возьмет свое, Маскитов разделается с ним, но только после того, как утвердится в Москве.

Рэкетир засветил проститутке кулаком по морде, и кровь фонтаном брызнула из носа. Она залила кровью весь предбанник и всем испортила настроение. За такие вещи убивают. Маскитов сильно помрачнел, и у него пропал интерес ко всему. Он покинул сауну, сел за столик и стал глотать рюмку за рюмкой. Это у него-то слабый характер, у Маскитова, который держит в кулаке весь малый и средний бизнес? Вот именно что малый. А крупная рыба опять плавает вне его поля зрения.

Было заметно, что этот случай прекрасно поднял настроение Канаеву. Он очень завистлив и при случае всегда предаст.

Маскитов подошел к зеркалу, отразившему его угрюмую физиономию, и едва узнал себя в опухшем сердитом существе. Выглядел он весьма несвеже и весьма немолодо: красная дряблая физиономия с коричневыми мешками под глазами, черные густые волосы ежиком, растущие почти от самых бровей, колючие, черные глазки, заплывшие со всех сторон. А ведь ему только двадцать шесть.

Он попытался пригладить ежик, щедро полив его одеколоном, и подумал, что неплохо бы бросить пить. Но разбуженная злоба опять накатила на него. Дела идут день ото дня хуже. Из трех свиноферм, оставшихся от Хвостова, две пришлось закрыть, поскольку добыча желудей обходится дороже готового продукта. Он закрыл бы и третью, но в столице требуют, чтобы работа продолжалась. От поставки органов он имеет сущие гроши, хотя холодильники переполнены и размещены на его личной земле. Скорее бы стать губернатором, а лучше — депутатом Госдумы. Тогда Маскитов будет ходит в галстуке и в шикарном костюме от Кардена. Он будет холеным, чистеньким. Будет ездить на «вольво» с личным шофером, и все вокруг будут уважительно расступаться и обращаться к нему по имени-отчеству. Но главное, у него отпадет необходимость подчиняться высокопоставленным дядям из столицы, которые много требуют и мало платят, хотя бы за кровавые потасовки. А небось сами за свежие трупы срывают хорошие бабки. Конечно, депутатство — совсем другой уровень бытия. Не зря же и покойный Хвостов так стремился в Госдуму.

Маскитов отхлебнул ещё пива и решил наконец принять душ. Что же ещё такого змеилось в душе и никак не вылуплялось? Уж не сегодняшний ли сон? Хотя из него он не помнил ни фрагмента, но холодное ощущение неслыханной мрачности отпечаталось в душе.

«Почему все вокруг так мерзко? — думал он под душем и в столовой, когда пытался проглотить какую-то мерзость из блестящего пакета. — Что же так невесело и нелегко жить в этом паршивом местечке даже с приличными деньгами? Ничто не скрашивает жизнь: ни красивые барышни, ни золотые побрякушки, ни скупленная за бесценок недвижимость. И только власть, полная официальная власть над этим быдлом, именуемым народом, сможет успокоить душу».

И когда бандит выезжал из гаража на своем новеньком серебристом «форде», ещё большее уныние охватило его. Над головой беспросветная мгла, вокруг качающиеся полуобнаженные деревья, которые уже через месяц будут голыми, корявыми и уродливыми, а земля будет продрогшей, унылой и тоже до чертиков серой, и плохо одетые люди со скучными, тупыми физиономиями будут шнырять, словно крысы, на фоне таких же скучных и серых «хрущевок», и промозглые ветра будут свистать и таскать всякий мусор по тротуарам. И такое холодное, мерзкое зрелище наблюдается в этой полосе восемь месяцев в году.

Он застонал и неожиданно вспомнил, что сегодня ночью ему снилась змея, которая холодно скользила по его дряблому и почему-то старческому телу.

Маскитов поежился и выжал полный газ. Почему же ему так фатально не повезло? Почему он родился именно здесь, в убогом Среднем Поволжье, а не где-нибудь на теплых берегах Франции или Греции? Чем он хуже хотя бы тех же негров или индейцев, имеющих возможность ежедневно купаться в океане и ходит в бордели?

Он катил на своем «форде», глядел по сторонам и активно ненавидел неказистые домишки, покосившиеся заборчики, лишенные пышности деревца, но больше всего — прохожих. «Вот кого бы давить, и давить, и расчленять потом на органы», — думал он с ядовитой усмешкой и вдруг на трамвайной остановке улицы Чернышевского неожиданно увидел её.

3

Приблизительно в это же время на той же улице в трехкомнатной холостяцкой квартире известного репортера Закадыкина просыпались вчерашние гости. Самый молодой из них, оторвав от подушки голову, заметил, что его наставник бодрствует, и бодрствует чисто по-обломовски, не вставая с дивана. Рахметов по обыкновению пожирал очередную книгу, бесшумно переворачивая страницу за страницей, и зрачки его бешено бегали, словно ловили ту самую неуловимую русскую мысль, которая то бесконечно куда-то убегает, то с кровью в горле к чему-то призывает. Юноша спал на раскладушке и по причине её скрипучести часто просыпался, поэтому не очень хорошо выспался. Рахметов же выглядел бодро.

— Который час? — спросил Сережа.

— Отдыхай, — отозвался Рахметов. — Нам приказано не высовываться из квартиры. А жаль. Говорят, здесь пиво неплохое.

— Мы одни? — повертел головой юноша, нашаривая на стуле брюки. — Шеф, как я понял, опять на задании с нашей коллегой.

В голосе стажера звучала ирония, но товарищ её не поддержал.

— Ты прав, коллега уже работает. А шеф, я думаю, решил показаться семье.

— Он тоже из этих мест?

— Тоже! Я же тебе рассказывал. Майор помог ей бежать из следственного изолятора. И сам, разумеется, бежал. А куда деваться? Ведь он и был тем следователем, который вел её дело.

Стажер присвистнул и в некотором замешательстве отправился в ванную. Когда минуту спустя он возвратился свежим и умытым, то спросил полушепотом, с опаской поглядев на дверь:

— Что же она совершила?

Рахметов оторвался от книги и, подняв палец кверху, нравоучительно изрек:

— Не старайся познать непознаваемое. История тут не простая. Если говорить коротко, она перерезала горло одному местному мафиозо. Да, тому самому, ради чьего наследства мы сюда прибыли.

Глаза юноши стали такими круглыми, что его товарищ расхохотался. Ему вдруг вспомнилось, как этого пацана с отчаянным лицом и самодельным плакатом на груди он встретил у Савеловского вокзала. На плакате разноцветными фломастерами было написано: «Бескорыстные патриоты, откликнитесь!»

Патриоты не только не откликались, но даже не подымали глаз на явно спятившего парнишку. Они озабоченно прошмыгивали мимо, и им не было никакого дела до разваливавшейся Родины. Рахметов, понаблюдав немного, отвел пацана к своим, в катакомбы.

— За что же она его, если это, конечно, не военная тайна? — продолжал допытываться стажер.

— Наверное, она, как и ты, решила побороть мафию в одиночку. Но это абсурд, дорогой коллега! Мафию обслуживают профессионалы из госбезопасности, те самые, которых упразднила новая власть. Только они никуда не делись. Они нашли свою нишу в криминальных структурах. Но и патриоты никуда не делись. Запомни это! И пускай мы вынуждены сидеть пока под землей, но это до поры до времени. Я имею в виду истинных патриотов, любящих национальную культуру, а не тех идиотов, орущих на площадях о нуждах своих хозяев.

— Это я уже слышал! — ответил Серега.

— Прекрасно! Тогда давай пожуем.

Они отправились на кухню, залезли в холодильник, но, кроме яиц, ничего не нашли. Это их не обескуражило. Друзья бодро поджарили глазунью из шести яиц, накрошили в неё луку, посолили, поперчили и жирно намазали горчицей. После чего уплели все это в один присест, облизали вилки и поставили на плиту чайник. Потом сыто отвалились на спинки стульев, и Рахметов, как бы продолжая незавершенный разговор, произнес:

— Так ты толком не рассказал, что у тебя стряслось на личном фронте?

— Но и ты не рассказал, что у неё с нашим шефом?

— Абсолютно ничего, — пожал плечами Рахметов. — Он просто ходит за ней хвостом, а она девица умная. Ничего себе не позволяет ни с ним, ни с кем-либо другим. А тебя, как я понял, патриотом Родины сделала личная обида?

— Почему же обида? — нахмурился стажер. — Может, у меня сердце болит за Отчизну?

— Сердце сердцем, однако в большинстве случаев именно личные обиды делают историю. Про порывы сердца сочиняют поэты, а что мы видим на практике? Обиженного Македонского, обиженного Цезаря, обиженного Наполеона! Еще неизвестно, состоялся бы Сталин, как диктатор, если бы над ним так не потешались товарищи по партии! Еще неизвестно, был бы двадцатый съезд, если бы Хрущева так не унижал Иосиф Виссарионович. Да и Ленин, честно говоря, не с хорошей жизни ринулся в революцию: он с позором проиграл два адвокатских дела. Кстати, и Гитлер если бы состоялся как художник, то вряд ли бы заинтересовался политикой. Потому что политика, друг мой, — удел обиженных или крутых неудачников. Усек? Тогда выкладывай!

Пунцовая краска залила лицо молодого парня. Он отвернулся к окну и выдавил через силу:

— В общем, история банальная. Жена у меня актриса, женщина красивая. Жили мы с ней на две актерские зарплаты, а какие сейчас у актеров зарплаты, тем более в провинции. В общем, узнаю я в один прекрасный день, что мою жену взялся ни с того ни с сего спонсировать один тип из «новых русских». Поначалу-то я не понимал, почему у нас деньги не иссякают. Ну, думаю, экономить жена научилась. А потом узнал от её подруги, что деньгами её выручает директор одной фирмы. Словом, в тот же вечер собрал я свой чемоданчик и укатил в Москву.

— И даже не стал разбираться?

— А зачем, когда и так все ясно.

— Тяжелый случай, — пробормотал Рахметов, после некоторого молчания. Может, не следовало пороть горячку? Может, не все так страшно, как тебе вообразилось? Наверняка и дети есть?

— Дочь.

В эту минуту закипел чайник, и старший коллега не спеша сыпнул в чашку заварки. Затем налил кипятка и поставил на середину стола пакет со слипшейся карамелью.

— А почему, собственно, ты сразу решил ринуться в борьбу, а не на сцену какого-нибудь столичного театра? Ведь ты же талантливый актер с дипломом ГИТИСа.

— Кому это теперь нужно: разумное, доброе, вечное? — махнул рукой Сережа. — Толпе нужны «мыльницы» и порнухи. А «новых русских» нужно давить как тараканов.

Умудренный опытом товарищ укоризненно покачал головой и печально произнес:

— Благодари бога, что встретил меня, а не какого-нибудь прохиндея. А то бы тусовался сейчас с уголовниками или либерал-демократами. Ведь из обиженных легче всего лепить пельмени для пушек. А давить никого не рекомендую, даже во имя добра. Ради чего, собственно, брать на душу грех? Убивая даже во имя справедливости, ты берешь на себя ещё и грехи убитого.

— А как же бороться? — пробурчал Сережа.

— Вот чем! — ответил Рахметов, указывая на лоб. — Ибо только дурак берет на службу армию, умный берет на службу мудрость, сказал Аристотель. А Достоевский сказал, что отдать за Родину жизнь — это самое простое, а ты посвяти десять лет учебе, а потом своими знаниями принеси человечеству реальную пользу! Только тебя пять лет учебы ничему не научили. Свое образование использовать для терроризма — это мелко! Привыкни к мысли, что мы не революционеры и не узколобые националисты. Мы истинные патриоты, которые хотят, чтобы вся духовность и мудрость, накопленная нашей историей, не канула в небытие.

— Только я хотел бы знать, как все это будет осуществляться на практике, — недоверчиво покачал головой актер.

— Скоро увидишь…

4

В ту же секунду девушка на остановке одним своим видом повергла в прах всех голливудских и канарских красоток из нездешних цветных журналов. Пролетев мимо и трижды оглянувшись, Маскитов со вздохом подумал, что вот ведь какие рыбки ещё попадаются в Среднем Поволжье, можно сказать, ничуть не хуже, чем на импортных видеокассетах. И внутри у него все съежилось и закололо от какого-то приступа обезьяньей грусти. О нет, она не его поля ягодка.

«Но почему же? — запротестовала козлиная сущность. — Разве у меня недостаточно денег? Разве я не хозяин этого заспанного клочка земли?» Неожиданно свернув в ближайший закоулок и описав круг, Маскитов снова поехал по той же улице. Даже из-за угла было видно, что красавица ещё не уехала, хотя трамвай уже, кажется, прошел. Почему-то лоб бандита покрылся испариной и в коленях почувствовалась дрожь. Маскитов элегантно тормознул у её ног и широко распахнул дверцу.

— Девушка, подвезти? — произнес он вульгарным, внезапно осипшим голосом.

Перезревшего вида женщины дернулись было с места, но весьма вовремя шевельнули своими средневолжскими извилинами. Вся остановка с любопытством уставилась на «форд», и он, досадуя на сорвавшуюся глотку, с ужасом подумал, что если мамзель откажется, то его самолюбие этого не переживет.

Красотка не отвернулась презрительно, по примеру местных барышень. Она оказалась воспитанной: тонко улыбнулась и без жеманства ответила:

— Спасибо, я на трамвае.

— Зачем же на трамвае? Я вас довезу, не бойтесь! — воскликнул рэкетир, позорно покрываясь пунцовой краской.

Девушка взглянула поверх машины, затем на пустые рельсы и вдруг спросила:

— А вы в Киндяковку?

— Да куда же еще!

— Тогда, пожалуй…

Бандюга почувствовал, как внутри у него все возликовало, а птичка, сделав элегантный жест, означавший «все равно ни черта не дождешься», опустилась на переднее сиденье.

«Вот теперь она моя!» — воскликнула его гнилая сущность, и владелец «форда» выжал полный газ.

Первые пять минут ехали молча. Маскитов никак не мог побороть в себе позорное смущение и краем глаза поглядывал на пассажирку. Ее выбивающиеся из-под плаща ноги были непростительно соблазнительными, но сама она не походила на легкомысленную милашку, обожавшую шмотье и шоколад.

«Такую бы взять в жены», — мелькнула мысль, и снова невыносимо засосало под ложечкой.

— Вы студентка? — спросил он.

— Да, — ответила девушка.

— Учитесь в университете?

— В Казанском.

— Так вы в гостях?

— У тетки.

Маскитов сразу смекнул, что, исчезни она сейчас, её не скоро хватятся. А вообще девица до того сногсшибательна, что даже увозить неловко. Но если бы дело было только в красоте! Куколка, кажется, не проста. Да и не дура.

— На каком факультете вы учитесь, если не секрет?

— На математическом, с уклоном в астрономию.

Он бросил в её сторону удивленный взгляд и с провинциальным простодушием воскликнул:

— Может, вас там учат и сны разгадывать? К чему, например, снится змея?

— К коварной женщине.

Маскитов криво усмехнулся, заключив про себя, что коварная женщина во сто крат лучше этой ядовитой мерзости, символизирующей её. Но змеи все же не так гнусны, как эти грязные жирные свиньи, снившиеся ему пять лет подряд.

Он прибавил скорость и подумал, что такую куколку действительно не всякий решится увезти. Еще он подумал, что впервые сидит рядом с дамочкой высшего сорта. Конечно, обладать такой было бы вершиной его идиотских мечтаний. Маскитов с тоской перебрал всех своих многочисленных телок и заключил, что все они, по сравнению с ней, беспородные дворняги.

Позавчера он подобрал такую на центральной трассе и даже не стал с ней вести разговоров: просто набрал скорость и повез за город на виллу к Канаеву. Она же, после бессмысленных угроз, распахнула дверь и пригрозила, что выпрыгнет. Можно было врезать по физиономии, но любопытство взяло верх. Маскитов прибавил газ, и она действительно выпрыгнула. Было смешно смотреть в зеркальце, как кубарем катилась она по асфальту, а потом с окровавленным лицом распласталась на обочине. Что ж, сама так захотела. Он было притормозил, чтобы вернуться и прихватить её на запчасти, но решил не пачкать кровью сиденья.

— Значит, учитесь на астрономическом, — повторил он задумчиво. — А сколько, интересно, астрономы получают?

— Понятия не имею.

Он улыбнулся, догадываясь, что его ежедневный доход равен годовой зарплате астронома. Безусловно, это огромный козырь в руках того, кто имеет слабость к красивым девушкам. Но красивая девушка не интересовалась его доходами, и это было обидно. Сейчас бы взять и рвануть за город. И к черту все! Уж она-то не будет устраивать истерик и распускать нюни. Она переживет все молча и гордо, как полагается крале такого пошиба. Девушка станет тихо презирать его, и в мире не будет ничего ужаснее её молчаливого презрения. И снова пронеслось в голове, что таких если увозят, то на Канарские острова, где уже ожидают океанская яхта и просторная вилла с прислугой.

— Остановите у паровоза, — попросила она.

И сердце его замерло. Остановить — значит выпустить из рук. Но это невозможно! Ведь у него наверняка не хватит денег на виллу с прислугой.

От мысли, что уже через полчаса он будет обладать этой феей, перехватило дыхание и во рту сделалось сухо. Проскочив перекресток, он на полном ходу ударил по тормозам. Они едва не врезались лбами в переднее стекло, и от дико взвизгнувших шин вздрогнули люди на остановке. Красотка не испугалась и не удивилась. Она улыбнулась восхитительно милой улыбкой и произнесла:

— Лихо вы тормозите.

И снова, в какой уже раз за сегодня, невыносимо сладко засосало под ложечкой. Прежде чем милашка успела взяться за ручку дверцы, он страстно ухватился за плащ и умоляюще пробормотал:

— Но как вас зовут, девушка?

— Софья, — ответила она.

5

Два часа спустя они собрались на конспиративной квартире репортера, и майор был чем-то озабочен. В глазах Софьи светился охотничий блеск.

— Представьте, он клюнул! И сразу же пригласил за город…

— В самый их гадюшник? — произнес майор.

Он хмурил брови и был непривычно рассеян. Никто не знал, как у него прошла встреча с семьей.

— Но я предупредила, что приеду с братом, — засмеялась девушка, покосившись на актера.

Рахметов едва заметно усмехнулся, а майор занервничал:

— Уже приняла решение, не согласовав с начальством. Но, во-первых, Сережа ещё стажер, а во вторых, это не шутка — попасть к ним на блат-хату. И потом, одно дело находиться с бандитом в машине, а другое — за бетонным забором в компании отпетых уголовников. К тому же не забывайте, коллега, Маскитов привык к вседозволенности.

— Он прав. Маскитов — типичная уголовка, — вмешался хозяин квартиры. Человек для него — тьфу, червяк, которого можно раздавить каблуком.

— А мы сюда приехали не на курорт, — покраснела девушка. — Мы приехали делать дело. К тому же мне показалось, что в Маскитове брезжит что-то человеческое.

— Что? У этого чмо? — поморщился Закадыкин. — Конечно, это ваша компетенция — провоцировать ублюдков на праведные поступки, но не забудьте, что у него в личном пользовании три морга и свиноферма из бывших людей. Человек для Маскитова такой же товар, как компьютеры или холодильники. И если Маскитова терпят местные отцы, то исключительно из-за того, что на него центр сделал ставку.

— Вот это любопытно, — оживился Рахметов. — За что его так любят в столице?

— В основном за то, что сбывает тут всю их дребедень. Причем сбывает чисто по-коммунистически. Уж если в область везут окорочка, то все местные куриные фабрики тут же прекращают работать. Как ему удается их останавливать: взятками или угрозами, — непонятно, но факт остается фактом. Конкуренции для окорочков больше не существует. Скажу больше: по той же причине в области не работает большинство предприятий, потому что мафии нужно реализовывать импорт.

— А что народ?

— Народ, как всегда, безмолвствует.

— Словом, — заключила девушка, — приглашением следует воспользоваться. Мы можем убить сразу двух зайцев: пошуровать в его моргах и прояснить насчет миллиарда. А за меня не беспокойтесь. Не в таких переделках была.

— Я тоже «за»! — кивнул Рахметов, поднимая обе руки.

— Не знаю, не знаю, — покачал головой майор, — честно сказать, опасаюсь я за нашу коллегу. Словом, мы это ещё обмозгуем, а сейчас давайте расходиться.

Они с репортером тут же выскочили из-за стола и стали торопливо одеваться. По озабоченному виду патрона было заметно, что с семьей у него что-то не клеилось, но не все ещё было потеряно.

— А вы, — кивнул он Рахметову с Волковым, — можете проветриться, только не особо привлекайте внимание.

Майор хотел добавить ещё что-то насчет конспирации, но вяло махнул рукой и хлопнул дверью. Когда минут через десять конспираторы вышли на воздух, актер спросил:

— А кто такой Маскитов и что нам от него нужно?

Рахметов не без любопытства поглядывал по сторонам и с наслаждением вдыхал осенний воздух. Было заметно, что его мозги работали только в одном направлении: где купить пива? Тем не менее он пояснил, что местный бандюга унаследовал от своего шефа один страшный медицинский препарат, при помощи которого человек за шесть недель может сэволюционировать в свинью. У его предшественника, которому перерезала горло их коллега, было целых три свинофермы.

— Ты меня разыгрываешь? — засмеялся Серега.

— Чтоб я сдох! Но мы сюда прибыли не ради препарата.

И Рахметов рассказал, что, по их данным, параллельно со свинофермой Маскитов широко развил торговлю человеческими органами, и все больше детскими. По всей видимости, из местных детдомов.

Актер поймал взгляд своего товарища, но так и не понял, шутит он или говорит серьезно.

— Но это чудовищно!

— Более того! Подобный бизнес здесь настолько процветает, что высокопоставленные дяди из столицы собираются отвалить Маскитову миллиард. На развитие!

— Ты издеваешься! Таких следует сразу расстреливать, без суда и следствия…

Рахметов громко расхохотался и указал пальцем на магазин.

— Чувствую, что пиво там.

И пиво действительно оказалось там. Они взяли по паре бутылок и уютно расположились на лавочке в детском скверике.

— Да-да, — пробормотал Рахметов, задумчиво прикладываясь к бутылке, иногда действительно хочется взять в руки автомат. Но запомни, добро не должно пользоваться теми же методами, что и зло. Вот наше оружие! — указал на лоб Рахметов. — В случае с Маскитовым тебе не мешало бы усвоить истину: утверждающий волчьи законы, сам неукоснительно должен следовать им. Иначе смерть! Как раз Полежаева и пытается спровоцировать волка на какой-нибудь несвойственный ему поступок. Усекаешь?

— Пока нет, — сдвинул брови актер.

— Потом усечешь, — махнул рукой Рахметов.

6

Чувство животной тоски весь день не покидало Маскитова. Если он больше её не увидит, то ему незачем жить. Такое заключение не столько удивляло, сколько пугало неотесанного рэкетира. Целый день раскатывая по городу в упадническом настроении, он продолжал ненавидеть всех, и его архаровцы на заднем сиденье, чувствуя, что с шефом творится что-то неладное, молчали вмертвую.

Сегодня патрон был особенно напорист. Объездив все фирмы, кои просрочили «платежи», он ни одной из них не сделал поблажки и выгреб из сейфов все до последнего рубля. У кого не было денег, тем включил счетчик. После чего поехал чистить мелкие шопы. Маскитов не пропустил ни одной, даже самой задрипанной, лавки, безжалостно выгребая мелочь из кассовых аппаратов. Не побрезговал он и киосками. Но обилие урожая не подняло настроения. Он жалел, что выпустил пташку на волю и без конца клялся, что в другой раз не будет играть в такую глупую игру, как благородство. А ведь красавица как будто приняла его предложение, правда обещала прибыть с братом, но брат не помешает, если это действительно брат.

При этом глаза Маскитова мутнели от ревности, хотя никаких прав он ещё не имел. Да и будет ли иметь? Последний вопрос повергал беднягу в отчаяние, и он всерьез подумывал, а не пустить ли по её следу архаровцев. Эти найдут. Из-под земли достанут, если приказать. Но как бы своей грубостью они не испортили дела.

— Эх, какую я утром бабенку подвез, — бросил тоскливо Маскитов через плечо.

— Ну и как она? — оживилась компания, и глаза у подонков залоснились.

Маскитов ощутил такое отвращение, что рука потянулась к револьверу, но, к счастью, он увидел между домами мужика с двумя полосатыми сумками.

— Тряхните! — приказал он.

Архаровцы переглянулись. Никогда шеф не опускался до такой позорной мелочевки. Они вывернули торгаша и урвали себе по джемперу. И когда сели в машину, Маскитов понял, что всегда ненавидел челноков. Именно они, проклятые коробейники, сбивают цены на ходовой товар. Еще он понял, что люто ненавидит и тех, кто пользуется их услугами. Но особенно хозяин кипел ненавистью к хитрецам, приспособившимся покупать с машин. Когда он сместит губернатора, то под страхом смерти запретит торговлю с машин и в конторах, а рынок обнесет бетонным забором, чтобы ни один козел не смог проникнуть туда, не раскрыв кошелька. «Это быдло должно платить за все!» — прошептал он, зеленый от злости, и отпустил архаровцев по домам.

А ночью опять снилась змея, зловеще извивающаяся на его проваленной груди. Гадюка была скользкой, блестящей, с ядовито раздвоенным язычком, и сатанинский ужас мешал стряхнуть эту ползучую дрянь. Наутро, когда увидел за окном бетонный забор под таким же бетонным небом, внезапно подумал, что не хочет быть ни губернатором, ни депутатом Госдумы. Лучше быть последним босяком во Флориде, чем первым богачом в этом сонном захолустье. К тому же заработок тут однодневный. Сегодня не урвешь, завтра будет поздно. От свинофермы одни убытки. Мясо синюшников отдает тухлятиной, и теперь его не покупает ни одна тошниловка. Четыре года никто не жаловался, а на пятом распробовали. Скоты! Вот мясо косящих от армии было отменным. Только где напасешься столько дезертиров в мирное время? Правда, московское начальство обещало развязать войну, но оно много чего обещает. Пока же остается промышлять мелким рэкетирством.

Такая невеселая действительность окончательно испортила настроение, и Маскитов поклялся расшибиться в лепешку, но непременно улететь во Флориду, даже если ему придется превратить в свиней всю многомиллионную Российскую армию. Ведь если они действительно развяжут войну, то сразу откроются возможности для транспортировки органов в Европу. В этом случае Маскитов создаст свой собственный канал для сбыта.

Плюнув на ладони и зловеще усмехнувшись, бизнесмен, наконец, решил принять душ. Мылся он долго и тщательно, не жалея дорогого шампуня. Ведь сегодня он увидится с ней, если она не обманула. Но если обманула, то круто об этом пожалеет.

Через день он встречается с одной важной персоной из Москвы, которая давно приглядывалась к его свиноферме. Персона собирается отвалить ему миллиард для строительства ещё четырех свиноферм. Значит, война неизбежна!

Но Маскитов подумает, как лучше распорядиться деньгами. Он может слинять с ними на острова, где его никто никогда не найдет. Он прихватит с собой Софью и заживет как король. Ведь сколько же можно возиться с трупами! А губернаторство в этой дыре его больше не привлекает, потому что теперь у него есть она…

7

В назначенный час в назначенном месте двое молодых людей (она — очень юная и очень привлекательная блондинка и он — высокий брюнет с умными глазами, несколько мешковатый на её фоне) с нетерпением поджидали серебристый «форд» негласного хозяина города. Оба заметно нервничали, и девушка сквозь зубы поминутно наставляла юношу:

— Не озирайся так затравленно, ты же актер. Помни, что твои родители из бывшей номенклатуры, а сам ты избалован, неглуп и закончил с отличием МГУ, факультет журналистики.

— Но я ни бельмеса в английском, — щелкал зубами юноша.

— Не важно, — отвечала она. — Там, куда мы едем, и на русском изъясняются с трудом. Не забудь, ты мой младший брат и должен во всем мне повиноваться.

— Мы же договорились, что старший.

— Тогда тем более. Кстати, едет! Встань как-нибудь повальяжней и натяни улыбку!

После того как перед ними тормознул серебристый «форд», актера нельзя уже было ни в чем упрекнуть. Он небрежно обнимал сеструху и снисходительно разглядывал пунцового рэкетира, неуклюже вывалившегося из машины с корзиной роз. Бандит с корзиной выглядел типичным идиотом, поскольку подобную процедуру проделывал впервые. Он сам не ожидал от себя такой светскости и от этого был несколько сконфужен.

— А я уж подумывал, что вы не придете, — произнес он дурацкую фразу, расползаясь в широкой улыбке, и в его интонации чувствовалась бесконечная инфантильность.

Восхищенно глядел он на свою возлюбленную, и сочетание этого восторга с безумной любовью к себе самому делало его ещё глупее. Он потянулся губами к её ручке, но вперед выступил братец и развязно протянул ладонь:

— Альфред! А это моя сестра.

Маскитов осклабился и любезно тряхнул руку. Девушка из вежливости понюхала розы, после чего бросила корзину на заднее сиденье, и молодые люди поехали.

На актера напало вдохновение. Он всю дорогу балагурил и тонко иронизировал над сентиментальностью в доску втюрившегося бандита. До Маскитова ирония не доходила, а девица то заливалась журчащим смехом, то толкала актера локтем. Тем не менее оба очень внимательно следили за дорогой, чувствуя, как за ними на приличном расстоянии следуют два мотоцикла.

Ровно через полчаса компания прибыла на место, и девушка не могла не вздрогнуть от мрачного вида железных ворот и глухого бетонного забора с колючей проволокой. Ведь она уже здесь была. Актер с нескрываемым любопытством поглядывал по сторонам, и ничто не ускользнуло от его внимания: ни огромные собаки, звенящие цепью в глубине двора, ни шкафообразные охранники, покуривавшие у ворот с пистолетами на поясе, ни мощная сигнализация, которой был оборудован этот дом. Во дворе уже стояло несколько иномарок, и из двухэтажного дома с колоннами доносилась блатная музыка.

Остановив машину, Маскитов тут же поспешил выпрыгнуть и открыть даме дверцу. Дама уткнулась в розы, чтобы подавить улыбку, а актер закатил глаза.

Когда они поднялись в полутемную гостиную, где уже было несколько мужчин и женщин, девушка сразу определила, что здесь собрался редкостный сброд. Мужчины сплошь из разряда а-ля лопахиных, из-под модных костюмов которых выпячивалась провинциальная неотесанность, женщины одна вульгарней другой, в открытых платьях, с фантастическими прическами. Юная гостья сразу же ощутила сальные взгляды.

Зала была огромная и щедро устлана толстыми коврами. Девушка вспомнила эту залу. Но картин на стенах уже не было. Вместо них висели медные светильники из чешского стекла. С потолка свисала театральная люстра из хрусталя. В углу вопил магнитофон. Посередине стоял стол а-ля фуршет, но, в отличие от европейского, на нем, кроме бутербродов и салатов, были ещё фарфоровые кастрюли с дымящейся ухой из осетрины. Вообще, стол был накрыт весьма разнообразно: от диковинных африканских фруктов до малосольных огурцов.

Гости сидели в креслах, переговаривались, покуривали и опустошали рюмки. Серега с тревогой замечал, что мужская половина обволакивает его «сестренку» далеко не пуританскими взглядами. «Когда напьются, будет трудно», — подумал и пожалел, что, по совету Рахметова, не взял пистолет.

Маскитов, прежде чем усадить гостей в кресла, подвел их к хозяину дома. Про него тоже инструктировали. Он был кем-то вроде крестного отца в этом городишке, а официально занимал должность вице-губернатора. Именно Канаева актер опасался больше всего. Его же милая коллега не опасалась никого.

Крестный папа был среднего роста, лет сорока пяти, лысый, толстый и несколько обрюзгший от бесконечных пьянок. Он долго чмокал ручку новоявленной, и нечистый взгляд его говорил, что он тоже хотел бы такую кралю. При этом Серега думал, что неплохо было бы слинять отсюда до того, как хозяин напьется.

Маскитов глядел на свою гостью обожающими глазами, и счастливая улыбка ежеминутно озаряла его физиономию. Он петухом гарцевал вокруг её кресла и, угощая даму шампанским, сам пил рюмку за рюмкой.

Впрочем, в какую-то минуту пить начали все, словно объявили: «на старт, внимание, марш!» Пили жадно, много и без разбора. При этом пихали в рот все подряд, роняя крошки на собственные рукава и бархатные юбки дам. По мере того как шло время, эта великосветская орда все более теряла первоначальный лоск. Мужчины делались пунцовыми, женщины — развязными. Многие уже не пользовались вилками и лезли в тарелки руками, а потом облизывали пальцы или обтирали о штаны и платья. И чем больше вечеринка превращалась в попойку, тем сладострастней становился взор Канаева. Он не сводил с девушки глаз, ни минуты не позволяя расслабиться её брату.

Наконец, когда быстрые танцы с визгом и задиранием юбок миновали, Маскитов пригласил мадемуазель на медленный. Он был уже достаточно пьян и совершенно обалдевал от её запаха. Влюбленный бандит ухватился за девичью талию, как за нечто священное, и ощутил, как у него изнутри вырывается что-то небывало героическое. Это удивляло его. Она же едва сдерживалась.

— Это ваши друзья? — спросила девушка, отворачиваясь от пьяной физиономии.

— Это все козлы! — ответил он. — А вон тот, что мнит себя крутым мафиозо, всем козлам козел!

Маскитов кивнул в сторону Канаева, и Софье стало не по себе. К этому времени в гостиной уже было оживленно. Гости шумно переговаривались, пытаясь перекричать магнитофон, доносилась откровенная матерщина, а некоторые мужчины, не стесняясь присутствующих, тискали хохочущих женщин. Гостья делала вид, что не замечает происходящего, лицо же Маскитова выражало отвращение.

— Как меня все это забодало, — произнес он сердито. — С кем мне приходится общаться по долгу службы.

— А где вы служите? — спросила девушка.

И Маскитов не мог не улыбнуться её наивности. Немного подумав, он ответил серьезно:

— Возглавляю инвестиционный фонд.

Маскитов действительно мечтал открыть подобную контору, куда бы люди несли свои сбережения и при этом преданно заглядывали в глаза. Увы, он немного опоздал.

— Но ведь все инвестиционные фонды — жулье, — ужаснулась девушка и даже негодующе оттолкнула его.

— Что вы! — заверил он добродушно. — У нас все честно. Вкладчики очень довольны!

Маскитов улыбался её детской наивности и думал, что когда увезет её на острова, то сделает все возможное, чтобы она никогда не узнала, чем действительно пахнут деньги.

— Но, если честно, я не возражаю против таких фондов, которые прикарманивают деньги вкладчиков, — произнес мягко. — Ведь, по совести сказать, это не фонды обманывают людей, а люди обманывают сами себя. Люди не хотят работать, а хотят, чтобы за них работали другие.

— Что вы такое говорите! — воскликнула девушка, делая круглые глаза.

— Да-да, Софьюшка! Люди должны сказать спасибо таким компаниям, которые учат уму-разуму. Учение, как известно, стоит дорого. А жуликов подобного рода расплодил сам народ своей тупостью.

— Это же гнусно! — топнула ножкой гостья, и в её глазах блеснули слезы.

— Но я в поте лица зарабатываю деньги, — заверил бандюга, — и зарабатываю немало.

Тут Маскитов не выдержал и стал горячо хвастать про то, какую бешеную прибыль можно иметь благодаря талантливой постановке дела, и что у него трехэтажный коттедж в городе, но он ещё строит белокаменный дворец за городом, да такой, что канаевская вилла по сравнению с ним — жалкий са рай, и что у него тут все схвачено, куплено и содержится под строгим контролем.

Девушка слушала затаив дыхание и своим наивным хлопаньем ресниц поощряла его хвастовство. А он уже не мог остановиться и продолжал бить себя в грудь, уверяя, что деньги ему сыплются сами. Вот послезавтра, к примеру, ему на голову упадет миллиард.

— Так уж сам и упадет! — покачала головой гостья.

— Сам! — крикнул Маскитов, выкатывая глаза.

В этот момент Серега заметил, что девушка сильно побледнела, быстро поднесла ко лбу ладонь и безжизненно закатила глаза. «Что-то случилось», смекнул актер и вылетел из кресла.

8

За всем этим хозяин наблюдал очень внимательно и, разумеется, догадывался, что гости Маскитова не столь просты, как хотят казаться. А когда милашке сделалось плохо, Канаев насторожился, сообразив, что здесь что-то не то. Последнюю сцену, с вынесением гостьи из залы, ему досмотреть не удалось: помешал вошедший банкир из старой гвардии. Канаев всей душой ненавидел Маскитова. Старая гвардия была милей, но Маскитова активно поддерживал центр, и именно на него в Москве делали ставку. Маскитовы были из тех, кто уже не только дышал в затылок, но и грубо наступал на пятки. Эти втрое ненасытнее, поскольку из босяков.

— Проклятое шампанское, — лепетала девушка, закрывая лицо ладонями, и актер, включившись в игру, выговаривал ей с укором:

— Говорил же, Софийка, не пей! У тебя аллергия!

Бедняжку внесли на руках в соседнюю комнату, осторожно уложили на диван, и больная сквозь растопыренные пальцы указала глазами на дверь. Стажер все понял, быстро распахнул окна и театрально воскликнул:

— Ей срочно нужен компресс!

— Компресс? — переспросил Маскитов, чувствуя, как его сердце переполняется этой дурацкой самоотверженностью. — Сейчас сделаем!

Он пулей вылетел из комнаты, и девушка вскочила с дивана.

— Нам надо сматываться! Я видела отца! Не дай бог…

Актер метнулся к выходу и, увидев, что в коридоре пусто, потащил Софью в сторону лестницы.

— Туфли на каблуках с детства ненавижу, — прошептала девушка, едва её каблучки зацокали по ступеням.

Она остановилась, сняла туфельки и босиком понеслась за актером через темный канаевский двор. Не успели они отдышаться, как в комнате, из которой они убежали, загорелся свет. Молодые люди притворились пьяными и вразвалочку направились к воротам. Сзади загремели цепью собаки, впереди обозначился охранник с кобурой на боку.

— Отворяй, командир! — развязно приказала девушка, и добавила, обращаясь к братцу: — Мы его непременно должны встретить сами, а то обидится!

Она подняла палец кверху и принялась с хохотом валиться на спутника. На лице охранника отразилось недоумение, и, когда его пальцы опустились на рацию, у Сереги на лбу выступил пот. Актер тут же вцепился в его кобуру и радостно загоготал:

— Салютуем, командир! Дай бабахнуть!

Парень молча оторвал его от пояса и сделал знак сидящему в будке. В ту же минуту ворота бесшумно поползли в сторону и девушка возмущенно воскликнула:

— Его ещё нет! Безобразие!

Пьяная парочка, покачиваясь и что-то невнятно бормоча, вышла за ворота и вскоре их голоса растворились в темноте. Охранник пожал плечами, взглянул в бинокль и спросил напарника:

— Ворота прикрыть?

— Прикрой, — ответил напарник и включил радиоприемник.

В эту минуту Софья и Сергей во весь дух неслись к березовой роще там, за колючими кустами, их товарищи спрятали мотоцикл.

— Ну что? Где он? — нервничал стажер, обдирая руки о кусты.

— Здесь. Не психуй! Я, кажется, во дворе обронила туфельку.

Молодые люди прыгнули на мотоцикл и рванули через рощу к дороге. Через мгновение они уже неслись по шоссе в сторону города. А в это время Маскитов пьяно носился по этажам канаевской дачи и тщетно взывал к возлюбленной. И чем чаще он натыкался на пустые комнаты, тем отчаянней становилось его лицо. Он скрежетал зубами и проникался лютой ненавистью к хозяину дома, так слащаво чмокнувшему пальчики его любимой.

Пунцовый, вне себя от злости, он спустился в залу, где продолжалась вакханалия под опостылевшие дерибасовские мотивы. Встретившись с насмешливым взглядом Канаева, Маскитов потерял самообладание.

— Где Софья? — спросил он сквозь зубы, чувствуя, как глаза наливаются кровью.

— Сбежала? — улыбнулся Канаев. — Поздравляю!

— Да я тебя за нее… — заревел Маскитов, хватая Канаева за грудки.

Дрожь и испуг прокатились по залу. Гости замолкли, робко потупили взоры, и только магнитофон продолжал хрипло надрываться. Канаев с презрением отодрал от себя потные руки Маскитова и, хорошенько встряхнув товарища, прохрипел ему в ухо:

— Держи себя в руках, идиот!

9

Приблизительно в это же время мотоциклисты во главе с Закадыкиным сползли с бетонного забора загородного морга Маскитова. Все были ошеломлены и подавлены.

— Дай сигарету, шеф! — произнес некурящий Рахметов, в изнеможении валясь на траву.

Закадыкин дрожащими руками извлек из кинокамеры кассету и сквозь зубы пробормотал:

— Вот сволочи! Я знал, что они сволочи. Но не до такой же степени. Даже запереть все это как следует не считают нужным.

Бывший санаторий «Наф-Наф» имел за колючей проволокой три каменных здания и несколько летних домиков. Домики были не заперты, и друзья обнаружили в них кучи ношеной одежды. В одном сарае отважная тройка вздрогнула от неожиданности. Пол был сплошь усыпан детской обувью. На дверях зданий висели амбарные замки.

Друзья надели черные маски и вошли в сторожку. С топчана нехотя поднялся дремучий старикашка, воняющий пивом и свиньями. В его сонном взгляде было столько равнодушия, что майор даже не стал надевать на него наручники, а только оборвал телефонный провод. Над топчаном висел ящик с ключами, но старик и не подумал препятствовать, когда Рахметов потянулся за ними. После того как друзья завладели ключами, сторож снова прилег на топчан и повернулся на другой бок.

Когда тройка вошла в огромный холодильник, с репортером сделалось плохо. Он выронил из рук камеру и стал медленно сползать по стене.

В морге в ужасном беспорядке валялись горы расчлененных трупов. В соседней комнате находилась лаборатория для их обработки. Рядом упаковочный цех. То же самое мотоциклисты обнаружили и во втором здании. А в третьем, более прибранном и комфортабельном, под белыми простынями лежали замороженные дети.

— Ну суки, ну сволочи, — бормотал Закадыкин, ощущая тошноту в каждой клетке своего тела. — Вы заметили, как все здесь аккуратно оборудовано? Прямо маленькая фабрика по производству консервов!

— Ты снял усыпальницу? — мрачно перебил патрон.

— Я все снял. И усыпальницу в первую очередь. Как в ветеринарной лечебнице — специальная зала для усыпления. Усекаете, Рахметов? Людей сюда привозят живыми!

Через пятнадцать минут два мотоцикла бешено рассекали темноту центральной трассы, ведущей на родину вождя мирового пролетариата. Только перед въездом в город их пути разделились. Один мотоцикл с двумя седоками стремительно полетел в аэропорт, другой — на улицу Чернышевского.

10

На следующий день на конспиративной квартире был созван срочный консилиум.

— Как же мы не учли твоего отца? — удивлялся майор, вглядываясь в голубые глаза коллеги. — Как он умудрился выпасть из нашего расчета?

— Честно сказать, я сама про него забыла, — виновато хлопала глазами Софья. — Я и вообразить не могла, что он посещает подобные мероприятия. Представляете, танцую я с этим бандюгой, и вдруг — глазам не верю: входит отец, смотрит и не узнает. Я сразу закрываюсь руками и начинаю валиться в обморок. Слава богу, сработало! Спасибо Сереже — вовремя сориентировался.

— Тебя он точно не узнал? — недоверчиво переспросил шеф.

— Кажется, нет! А то бы бросился на шею, а не встал к нам спиной.

Майор задумался и рассеянно вытащил сигарету:

— Может, оно и к лучшему, что так произошло. Еще неизвестно, чем бы все это закончилось. Главное, что программу-минимум мы выполнили. Морги отсняли. Закадыкин с кассетой завтра будет в Мюнхене. Через пару дней начнется международный скандал и кое-что просочится на НТВ. Но вот какая неприятность. Мы оставляем вещественное доказательство. Я имею в виду туфельку. Если мы везде будем разбрасывать туфли, когда-нибудь провалим всю организацию.

— Не надо так трагично, шеф, а то коллега застрелится! — засмеялся Рахметов. — Ведь кому-кому, а Маскитову в голову не придет заподозрить Софью в шпионаже.

— Маскитов, может, и не заподозрит, а Канаев наверняка догадается, произнес шеф, думая о своем. — А, впрочем, раз так случилось, давайте подумаем, как сделать, чтобы туфелька сработала в нашу пользу. Нам известно, что миллиард он получит завтра — значит, завтра следует ожидать гостей. Во сколько, кстати, прилетает самолет из Москвы? Да, вот ещё что я заметил: у Маскитова нет мобильного телефона. Вместо него он носит на поясе второй пистолет.

И в ту же минуту в голове патрона возник остроумный план. Когда он был изложен, мужчины расхохотались, а девушка потупила взор. После чего майор стал торопливо бриться.

— Опять к жене, — подмигнул Рахметов.

И стажер понимающе поднял бровь. Девушка тоже начала собираться, но патрону это не понравилось.

— Ты куда? — спросил он сурово.

— На кладбище, — ответила она, и глаза её повлажнели.

Когда они ушли, Рахметов завалился с книгой на диван, а стажер включил телевизор.

— Как тебе вчерашнее общество?

— Точно дерьма наелся.

— Привыкай! Это будущая российская власть.

— Окстись! — замахал руками стажер. — Я думал, ты оптимист.

— Я реалист, — отозвался Рахметов. — А для дела холодным реалистом быть куда предпочтительней, чем восторженным оптимистом. Уж поверь мне! Мудрый Аристотель сказал, что каждый народ имеет то правительство, которое заслуживает. Так что, старик, дело не в коррупции и не во вседозволенности верхов, а дело в народе. Допускаю, что и Россией когда-нибудь будут править достойные отцы, но только после того, как народ перестанет холопствовать. Нынешняя же бандитская власть ненавидит и боится своего народа.

— Неужели боится? — удивился актер.

— Еще как! Потому что так варварски его ограбила. Посмотри, какие иезуитские решетки ставят на окнах «новые русские». Это от страха, старик! Они сами посадили себя за эти решетки и, должно быть, завидуют последним нищим, которые слоняются под их окнами без охраны и все, заметь, о чем-то думают. Почему вчерашняя номенклатура так неистово поносит нынешний режим, хотя именно этот режим и дал ей возможность присвоить народную собственность? Опять-таки от страха! Ее мечта — полицейское государство, которое бы взяло под контроль не только всех граждан, но и мысли. И мысли в первую очередь — тех самых нищих, которые бродят под их окнами.

— Значит, народное возмездие все-таки грядет? — улыбнулся актер.

— Когда-нибудь, — серьезно ответил Рахметов, вспоминая вчерашние распотрошенные трупы. — Ничто в этом мире не вечно, а тем более народное терпение…

11

Схватить за грудки самого Канаева — не шутка. Маскитов это понимал, но это его мало беспокоило. Канаев же интуитивно почувствовал, что столичный любимчик, кажется, потерял нюх. Хозяина виллы насторожили неожиданные гости Маскитова, так внезапно исчезнувшие, несмотря на охрану и сигнализацию. Странное сообщение охранников, что девушка с парнем не вязали лыка и ждали какую-то машину, ещё больше встревожило Канаева. «Не иначе профессионалы», — подумал он и позвонил в Москву. На том конце провода занервничали и долго расспрашивали про необычных гостей. Потом приказали следить за Маскитовым и ждать указаний.

А Маскитов в тот вечер никак не мог смириться с исчезновением Софьи. Он готов был рыдать и рвать на себе волосы. До полуночи, словно помешанный, бандюга рыскал по двору и звал свою возлюбленную. Наконец, наткнулся на крохотную туфельку и, унюхав запах Софьи, вожделенно поцеловал носочек, а потом и каблучок. Канаев, наблюдавший эту сцену из окна, сплюнул и уехал со своей оравой.

На следующее утро бандит проснулся в упадническом настроении. С трудом продрав глаза, он неожиданно понял, что дальнейшее существование без этой девушки не только будет лишено какого-либо смысла, но вообще станет невыносимо гадостным. Он осторожно снял с тумбочки туфельку, вдохнул её божественный аромат и тут же поклялся отыскать чаровницу во что бы то ни стало. Бедняга бодро принял душ, побрился, выпил рюмку коньяку и, сунув туфельку под рубашку, уже собрался спуститься в гараж, когда раздался телефонный звонок.

Звонили из Москвы. Они ставили в известность, что намерены прилететь завтра и чтобы он был у вице-губернатора в пятнадцать ноль-ноль как штык, что опаздывать они не советуют, а неявку рассмотрят как уклонение от соглашения.

Подобный тон удивил Маскитова: ведь о встрече было договорено заранее. И вдруг вспомнил, что вчера, когда вернулся домой, на сигнализационном табло горели три ячейки. Это означало, что ночью в его морги кто-то заходил. Маскитов позвонил сторожу, но тот уже сменился. Вот черт! «Кто посмел сунуться туда, под колючую проволоку?» — подумал он и заключил, что это портачит сигнализация.

Но тревожные мысли занимали не более минуты. Ведь сегодня предстоит разыскать её. А завтра он сделает все возможное, чтобы заполучить миллиард, и укатит с ним и со своей невестой на острова.

Сердце бандита защемило, когда он представил себя рядом с Софьей в летящем на Багамы лайнере. Маскитов судорожно вдохнул сырой воздух и вихрем вылетел вон из дома.

Он поехал на остановку Чернышевского, где впервые увидел Софью. Своим архаровцам приказал высматривать хорошеньких блондинок, а сам помчался в Киндяковку, где у паровоза пару дней назад высадил её. По пути пришлось снять с маршрутов людей и расставить на трамвайных остановках.

Целый день без устали носился Маскитов от машины к машине и не замечал, как мрачнели его орлы. Один из них пробормотал недовольно:

— Чувствую, что вернусь домой с пустыми карманами.

Но Маскитов не обратил внимания. Через час тот же лоб спросил у патрона прямо:

— Чего я буду иметь за дежурство?

— Вот чего! — прохрипел главарь, поднося к его носу кулак.

Больше не было времени, хозяин снова понесся на остановку, где стоял паровоз, предварительно приказав архаровцам задерживать всех красивых блондинок с размером ноги тридцать пять. Только к вечеру, когда он уже отчаялся и устал как собака, наконец сообщили, что на остановке Чернышевского орлы поймали ту, которую он ищет. От этой новости потемнело в глазах и в висках послышались удары! Влюбленный олух на скорости сто двадцать полетел к дежурному автомобилю. Но когда на заднем сиденье «девятки» увидел двух крашеных пэтэушниц, глаза его налились кровью.

— Идиоты! — возопил он. — Я же сказал с размером ноги тридцать пять, а не сорок два.

Отпустил всех по домам. И орлы, не заработав ни рубля, отбыли в необычайном унынии. Но и через это обстоятельство перешагнул негласный хозяин города. Он был настолько измотан, что не нашел в себе сил поужинать и раздеться. Выпив баночку пива, Маскитов повалился на кровать прямо в одежде, прижав к груди эту очаровательную туфельку. И ночью ему снился престранный сон.

Будто Софья берет его за руку и ведет в роскошный коттедж под серебристой крышей. И удивлению нет конца, потому что этот загородный дворец он начал строить всего месяц назад, а ведь вот уже как вымахал, и даже стекла вставили. Маскитов отчетливо чувствовал запах своей прелестницы, осязал шелк её волос, но почему-то вместо счастья ощущал тревогу. Софья собственноручно отворила двери, но сама в дом не вошла, а пропустила влюбленного вперед. И когда тот переступил порог, с ехидной улыбкой сделала ручкой и захлопнула дверь. «Ну уж нет, — подумал Маскитов, — со мной такие штуки не проходят». Он принялся молотить по дубовой двери, но дверь оказалась запертой наглухо. «Точно крышка гроба», — угрюмо подумал и проснулся.

Рэкетир потрогал туфельку и сказал себе твердым голосом: «Сегодня я расшибусь в лепешку, но её найду!» Он резво вскочил с постели и, как обычно, поспешил под душ. Однако не успел ступить и шагу, как зазвонил телефон. Почему-то сердце перестало стучать, поднял трубку, это была она.

— Привет! Извините, что звоню так рано. Когда мы с братом уезжали от вас, я потеряла туфельку. Мы очень спешили. У нас было заказано такси… Вы не знаете, где она?

— Она у меня! У меня! Я подобрал её во дворе! — воскликнул радостно бандюга. — Как хорошо, что ты звонишь. Но откуда ты узнала мой телефон?

— Вы мне сами сказали, когда мы танцевали. Видите ли, мы завтра уезжаем в Казань. Не сможете ли вы сегодня встретиться со мной и вернуть мне туфельку?

— Где и когда? — задохнулся Маскитов, чувствуя, что воздуха не хватает.

— Если вам не трудно, в Больших Ключищах у магазина. Я буду в три. Сможете?

— Конечно, смогу! Только почему в Больших Ключищах и почему в три? Я могу сейчас.

— Извините, но сейчас некогда. Я собираю чемодан. А в три мы поедем к тетке в деревню. Итак, жду в три в Больших Ключищах на крыльце магазина. Не забудьте туфельку!

Она бросила трубку, и Маскитов задохнулся от распирающих его чувств. Вот же черт! Сон, оказывается, был в руку. Он сунул туфельку за пазуху и, окрыленный, помчался в гараж.

12

Еще никогда в жизни Маскитова время не тянулось с таким занудством. Целый день носясь по делам, он без конца поглядывал на часы и проникался подозрением, что они неисправны. Орлы на заднем сиденье недоуменно переглядывались и не произносили ни слова. Бригада объезжала фирмы, магазины, мелкооптовые лавки, и везде вырисовывалась одна и та же картина: денег нет. Маскитов либо потерял нюх, либо прикидывался шлангом, потому что понимающе кивал и с глупой улыбкой разводил руками. Он никому не грозил, не бил морду, не включал счетчик, а только снова и снова озабоченно поглядывал на циферблат. Даже когда на рынке увидели крытый «газик», нагло торгующий курами, и тогда Маскитов махнул рукой и не стал брать штраф. Такого ещё не было. Архаровцы недоуменно переглядывались и угрюмо молчали. День опять обещал быть безденежным. Ко всему прочему, орлы заметили, что за ними следят красные «жигули» с темными окнами. От этого сделалось совсем не по себе. Маскитов же ничего не хотел замечать. Он тоже был молчалив, но не так, как обычно, — угрюмо и зло, а как-то по особенному — сам себе на уме. И когда в два часа дня патрон высадил парней у телецентра, те вздохнули облегченно.

Ровно через час на окраине города рэкетир притормозил у дверей магазина Больших Ключищ, но не увидел на крыльце ни души. Он посмотрел на часы и занервничал. Прошло минут десять, прежде чем дверь магазина распахнулась и на крыльце появился Альфред с буханкой хлеба под мышкой. «Слава богу!» — выдохнуло гнилое нутро бандюги, и Маскитов поспешно выпрыгнул из автомобиля.

— Сеструха пять минут назад укатила на рейсовом, — развел руками Альфред, — и, конечно, дико извиняется…

— Но куда, куда она уехала? — затрясся Маскитов, чувствуя, что земля уходит из-под ног.

— К бабке в Красный Гуляй!

Бандюга, не уточняя деталей, кинулся обратно в автомобиль. Бросив Альфреду туфельку, он выжал было полный газ, но вдруг внезапно вспомнил, что сегодня в три должен встретиться с московским гостем.

«Черт!» — воскликнул Маскитов и резко ударил по тормозам. Машину с визгом развернуло и, ехавший сзади «икарус», едва не врезался в капот. Только чудо помогло вырулить бедному водителю автобуса, который не замедлил обложить владельца иномарки чем-то трехэтажным, но тот пропустил мимо ушей.

Вот это влип! Такого с ним ещё не было. На размышление бедняга дал себе ровно минуту и решил ехать дальше. По пути он позвонит Канаеву и все объяснит. Не зверь же! Поймет.

Сумасшедше сорвался с места и полетел что было скорости к Красному Гуляю, резво обгоняя попутные машины. «Да где же, черт возьми, здесь может быть телефон?» — думал он, вертя головой. Но вокруг были только фермы и одинокие деревянные домишки. Ну хорошо, пусть он, Маскитов, позвонит не сейчас, а через полчаса, ничего от этого не изменится. Подождут.

Шоссе было плохо асфальтировано, с ухабами и мелкой галькой, которая звонко билась о дно машины, но скорости он не сбавлял. И каждый раз, когда обгонял очередной автобус, сердце его замирало: ведь в автобусе могла быть она. Бедняга жадно вглядывался в пассажиров и снова что было сил давил на газ. В считанные минуту долетел он до деревни и, лихо затормозив на автобусной стоянке, возбужденно вбежал в здание вокзала.

Кассирша долго не могла врубиться в суть вопроса, наконец, сообщила ленивым голосом, что рейсовый автобус прибудет через десять минут, а телефона у них не было сроду.

— А где есть? — спросил Маскитов.

— В правлении.

Но на дверях правления висел полупудовый замок, и Маскитов, проклиная это глухое гнездо, опять полетел на автостоянку. Подскочил он вовремя: над горой клубилось густое облако пыли, а с горы, важно покачиваясь, съезжал обшарпанный «пазик». Маскитов сильно перенервничал, ожидая, когда автобус скатится вниз и распахнет свои протезные двери. Но, когда пассажиры с огромными узлами и корзинами выползли из душного салона, Маскитов с ужасом увидел, что Софьи среди них нет. Бедняга с отчаянной физиономией подбежал к шоферу и спросил, не помнит ли он красивой блондинки, севшей в Больших Ключищах. Шофер махнул рукой и проворчал:

— Да разве всех упомнишь в такой давке?

Впрочем, он посоветовал поискать на горе, потому что там сошла основная масса. Маскитов с ревом полетел наверх, но никого не застал. К счастью, домов на горе было не так уж и много. Он стучался в каждую калитку и с отчаянием в глазах вопрошал, не сюда ли завернула Софья, прибывшая к бабушке из Казани. Но везде отвечали одно и то же, что таких сроду не было и знать они таковых не знают.

«Может, она приехала на другом автобусе, на проходном?» — не сдавался Маскитов и вихрем полетел вниз тормошить угрюмую кассиршу. Но та ответила, что, возможно, его знакомая припылила на такси. И с раздражением заперла кассу.

И снова Маскитов ездил от дома к дому, стучал в ворота и умоляюще расспрашивал про бабушку, которую навещает на каникулах очаровательная студентка Казанского университета. Но все отрицательно качали головой и сочувственно вздыхали.

Совершенно изможденный и в доску расстроенный Маскитов поехал назад, и если бы не был так влюблен, то, вероятно, заподозрил бы обман. Но ничего такого он даже близко не допустил, и решил, что Альфред чего-то напутал. Пустяки. Завтра он отловит её на вокзале и тогда уже ни за что от себя не отпустит. Рэкетир хотел пощупать под рубашкой туфельку, но вспомнил, что её уже нет, и проклятый холодный ком подкатил к горлу. И вдруг совершенно некстати Маскитов вспомнил, что тут неподалеку строится его загородный коттедж, который виделся ему во сне. «Заехать посмотреть, чего они там налепили?» — подумал Маскитов и нехотя свернул с проезжей части. Смеркалось. Трасса уже была почти пуста. И если бы он не был таким подавленным, то наверняка бы заметил, что вслед за ним свернул с дороги красный «жигуленок» с темными окнами.

13

Когда стажер вошел в квартиру Закадыкина и победно поднял туфельку, вся орава дружно зааплодировала.

— Фокус удался? — спросил майор, вытаскивая сигарету.

— Рванул как наскипидаренный!

Рахметов щелкнул пальцами и повернулся к девушке:

— Поздравляю, Быстрицкая! Это твоя заслуга.

Девушка сделала реверанс и поднесла ручку для поцелуя.

— Вот и славненько, — произнес майор, задумчиво потирая лоб. — С наступлением сумерек можно уматывать.

В темноте трамвай высадил всю компанию в северной части города, и все отправились друг за другом в глубь парка, шурша осенней листвой и хрустя сухими ветками.

Группа молча добрела до ямы, быстро разгребла листья и извлекла на поверхность мотоциклы, шлемы и кожаные куртки. Молча они облачились в свою рокерскую одежду, попрыгали в седла и, как по команде, завели моторы.

Мотоциклы с ревом и дымом вылетели из леса и, без фар, на огромной скорости понеслись по ночному шоссе. Тормознув у перекрестка, они повернули на ту дорогу, где нет поста ГАИ. За городом включили фары и, дав полный газ, полетели по трассе, ведущей в Казань.

Так, не останавливаясь и не снижая скорости, они ехали два часа. Затем в каком-то глухом лесочке перекусили бутербродами и улеглись на плащ-палатки подремать.

Когда проснулись, уже брезжил рассвет. Шеф цокнул языком и первым прыгнул в седло.

У самого въезда в Казань девушка отделилась от своих попутчиков, чтобы подкатить к киоску со свежими газетами. Она долго что-то высматривала из-под темного шлема, наконец, найдя нужное издание, вскользь пробежала по сенсационной новости на первой полосе о том, что немецкая телекомпания располагает новыми кинодокументами о торговле человеческими органами в России. Затем, отыскав раздел криминальных сообщений Волжского региона, принялась водить пальцем по жирнонабранным столбцам. Ее ноготь уперся в нужную строчку, и девушка медленно прочла: «Вчера вечером в Симбирской области в районе Старого Гуляя у своего недостроенного коттеджа был убит автоматной очередью двадцатишестилетний предприниматель Юрий Маскитов…»

Не дочитав подробностей, мотоциклистка потрясла газетой над головой, и её товарищи на мотоциклах дружно закивали. Один из них произнес густым басом:

— Ну что, Рахметов, программа-минимум выполнена, хотя мы так и не узнали, на что мафия спускала миллиард будущему члену Совета Федерации?

— Во всяком случае, не на нужды трудящихся, а, скорей, на морги для тех же трудящихся, ибо, как я понял, высокопоставленные чины уже нацелились на войну.

Мотоциклисты спустили сцепления и с диким ревом понеслись в Казань той самой дорогой, где никогда не было поста ГАИ.

А через полтора месяца началась чеченская война…

Пролог к четвертой части

На следующий день Валерия Дмитриевича к больной не пустили.

— Она впала в кому, — объяснили ему. — Мы делаем все, что можем…

— Не может быть! — ужаснулся банкир. — Вчера моя дочь чувствовала себя прекрасно. Только перед моим уходом немного забылась.

— И с тех пор не приходила в себя, — заметил врач.

Банкир испуганно оглянулся на полковника. Тот сочувственно покачал головой и фальшиво вздохнул.

— Нам остается только ждать и надеяться на лучшее будущее.

— На какое? — горько воскликнул банкир. — Сколько ей грозит, если она останется в живых?

— Я думаю, в лучшем случае лет десять, не меньше, — невозмутимо ответил Кожевников. — Это если она пойдет чисто по уголовке. Но здесь не только уголовка. Здесь ещё и политика. Явно задеты национальные интересы страны.

— Какие к черту национальные интересы! — крикнул в сердцах банкир. Страну разворовали верхи, а теперь все пытаются свалить на бедную девочку… Не верю я, что она замешана в большую политику.

Полковник взял банкира под локоть и увел в пустой кабинет. Усадив его за стол и расположившись напротив, произнес вполголоса:

— Нам стали известны кое-какие подробности, связанные с ранением вашей дочери. Как вы уже знаете, мы её нашли на обочине дороги недалеко от села Черные Грязи.

Банкир поднял усталые глаза на полковника.

— Ничего я не знаю.

— Ну так слушайте: она было подобрана дорожной патрульной службой двенадцатого октября около одиннадцати вечера. Девушка была без сознания и истекала кровью. Если бы не оперативные действия патрульного наряда, её бы уже не было в живых.

— Так кто в неё стрелял?

— Сначала мы думали, что она стала жертвой какой-то криминальной разборки. Откуда и куда она ехала, мы, разумеется, не знали. Однако вот что любопытно, Валерий Дмитриевич: именно в Черных Грязях и находится загородный особняк президента «Домостроя»…

— Вы хотите сказать, что моя дочь причастна к этому убийству? насторожился банкир.

— Теперь точно знаем, что причастна. В тот вечер она ехала от него.

— Откуда вы знаете?

— От убийцы.

Банкир вздрогнул и, не мигая, уставился в стальные глаза Кожевникова.

— То есть… убийца найден. Я правильно вас понял?

— Вы правильно поняли, Валерий Дмитриевич. Вчера мы, наконец, добились от него признания.

Глава Внешэкономбанка достал из кармана платок и промокнул горячий лоб.

— Кто же это, если не секрет?

— Не секрет, — усмехнулся полковник. — Об этом уже написал «Московский комсомолец». Это президент строительной корпорации «Артстройинвест» Григорий Коломенцев.

— Конкурирующая сторона? — удивился банкир.

— Совершенно верно, — кивнул полковник. — Вам, вероятно, известно, что корпорация работает на рынке элитного жилья? «Артстройинвест» больше всех не заинтересован в серийном строительстве дешевого жилья. Вы меня понимаете, Валерий Дмитриевич?

— Еще как понимаю. Конкуренты не смогли договориться.

— Если бы так! — сощурился полковник. — Коломенцев застрелил конкурента совсем по другой причине. Он всадил ему пулю из ревности.

— Из ревности? — поднял брови банкир и недоверчиво покачал головой.

— Вот и я так же качал головой на допросе. Но, как бы там ни было, убийство Смирнова Коломенцевым действительно совершено из-за женщины. И результаты его таковы, что в ближайшие годы никакого строительства дешевого жилья не будет.

— Больше некому строить? — скептично хмыкнул Валерий Дмитриевич.

— Строить бы нашлось кому, но все упирается в средства. Как я вам уже говорил, инвестиции даются под конкретного человека, а не под организацию, и уже тем более не под проект. Это были американские инвестиции. Насколько мне удалось узнать, для осуществления этого проекта за океаном в качестве партнера рассматривались только две кандидатуры: президент «Домостроя» Смирнов и президент «Артстройинвеста» Коломенцев. Выбор пал на Смирнова. И вот накануне подписания договора один из рассматриваемых кандидатов стреляет в другого, и в результате проект воплощать некому. Смирнов убит, Коломенцев под следствием.

— И после этого вы говорите о ревности? — усмехнулся банкир.

— А вы полагаете, в этом деле замешан только контракт?

— Не полагаю, а уверен.

— Тогда вопрос первый, почему Коломенцев стреляет сам? Уж если так достал конкурент, он мог бы нанять киллера. Но дело в том, что, ослепленный ревностью, он всаживает две пули и в возлюбленную…

— В Софью? — побледнел банкир.

— Да! — кивнул полковник. — И в этом он уже признался.

Кожевников сделал паузу, дав Валерию Дмитриевичу опомниться, после чего продолжил:

— Дело было так: двенадцатого ноября в десять вечера Софья приехала к Смирнову в его загородный дом. В пятнадцать минут одиннадцатого, когда Смирнов принимал ванну, в дом ворвался Коломенцев с пистолетом в руках. В каминном зале он учиняет Софье сцену ревности, требуя, чтобы она немедленно покинула этот дом. Девушка заявляет, что вольна поступать как хочет. Он ей не муж, не брат и даже не любовник. Тогда Коломенцев направляется в ванную, а Софья тем временем садится на мотоцикл и уезжает. Коломенцев всаживает в конкурента пулю, спускается вниз, садится в машину и едет догонять Софью. Нагоняет он её у автотрассы и требует, чтобы она пересела к нему в машина. Софья отказывается. И тогда Коломенцев производит два выстрела на глазах у нескольких свидетелей.

Банкир поднес ладони к глазам и застонал.

— Бедная девочка. Зачем она путалась с этими ублюдками?

Полковник потянулся к сигаретам. Закурив и с наслаждением выпустив дым, он неожиданно сделал заключение:

— Я думаю, она путалась, имея весьма определенную цель.

Банкир медленно отнял от лица руки и угрюмо уставился на полковника.

— Да-да, Валерий Дмитриевич, не удивляйтесь. Все восемь убийств, в которых подозревается ваша дочь, похожи друг на друга. Что касается этого, девятого, то оно тоже не блещет оригинальностью.

— Не может быть, — растерянно пролепетал банкир. — Она здесь ни при чем.

— Как же ни при чем, — усмехнулся полковник, — когда вы сами минуту назад подтвердили, что, если замешаны иностранные инвестиции, убийство из ревности исключено. Правильно я вас понял? Правильно! Ход ваших мыслей совершенно логичен. Все это, Валерий Дмитриевич, тщательно планировалось и разрабатывалось профессионалами.

— Нет! Она завтра расскажет мне всю правду, — стоял на своем банкир. Моя дочь никогда от меня ничего не скрывала… А сейчас я пойду. Извините. Мне нужно побыть одному.

После того как он ушел, не попрощавшись, в кабинет постучался врач.

— Ну как себя чувствует наша рокерша? — спросил полковник. — Сможет она завтра говорить?

— Боюсь, ни завтра, ни послезавтра, ни вообще когда-либо она уже не произнесет ни слова, — покачал головой врач.

Часть четвертая

КИЛЛЕР ПОНЕВОЛЕ

1

В тот октябрьский вечер было холодно, да ещё ледяной ветер пронизывал насквозь. А Галина, как назло, посеяла чип.

Тридцатилетняя преподавательница английского языка возвращалась с пятилетним сыном домой. Пока доплелись до Ферганской, продрогли до костей. Вот тут-то на бетонном крыльце подъезда Потоцкая и обнаружила, что на связке нет чипа. Вместо него рядом с ключом от квартиры сиротливо висел пластмассовый осколок. А ведь она давно заметила, что чип дал трещину. И надо же было ему отломиться именно в такой неподходящий момент. Онемевшими руками бедная женщина долго шарила по карманам, в сумочке, в целлофановом пакете — но все было тщетно. Чип просто канул. Алешка, съежившись, терпеливо смотрел на маму и ждал, когда же она, наконец, укроет его от этого невозможного ветра. Галина прокляла все и стала листать записную книжку, в которой был записан номер кода. Когда-то она его помнила, но за ненадобностью забыла. Как назло, и код никак не находился. А Алешка сжался и плаксиво простонал онемевшими губами:

— Мам, ты скоро? Я больше не могу!

Когда Галина уже хотела изматериться и постучать соседям в окна, дверь неожиданно запищала и распахнулась. Из подъезда одна за другой поспешно вылетели четыре девушки лет пятнадцати. Они чуть не сшибли Галину с ног и только чудом не затоптали Алешку.

— Вот овцы! — кинула им вслед Потоцкая, и мамочка с сыном наконец вошли в дом. В подъезде было темно. На первом этаже не горела ни одна из четырех лампочек. Они на ощупь прошли первую площадку, споткнулись о ступени, осторожно поднялись по лестнице, завернули на другую площадку, где находились лифты, и так же осторожно двинулись дальше. В этом подъезде закутков было больше, чем в лабиринте Минотавра. Перед лифтом они опять споткнулись, но уже обо что-то мягкое. От неожиданности Галина вскрикнула и выпустила руку сына.

— Ой, мама, здесь кто-то лежит, — услышала из темноты.

— Отойди немедленно!

Она догадалась, что под ногами валяется пьяный. Надо же так нализаться! Галина в темноте поймала теплую ручку Алешки и стала шарить ладонью по стене. Кнопка лифта не светилась. Она была прожжена насквозь, однако продолжала выполнять свою функцию. Галина нащупала этот шершавый пластмассовый бугорок и надавила на него пальцем. Лифт зашумел. Было не очень приятно стоять в темноте и знать, что под ногами валяется черт знает кто. А вдруг он сейчас очнется и схватит за ногу?

Лифт подъехал, с шумом распахнул двери и, наконец, осветил того, кто валялся под ногами. От неожиданности Галина вскрикнула и отпрыгнула назад, увлекая за собой сынишку. Она прижала его к себе и понеслась из подъезда вон. Около лифта лежали двое: мужчина и женщина, с ног до головы они были в крови. Глаза их были выколоты, а животы вспороты, виднелись кишки.

Галина в ужасе бежала в сторону Рязанского проспекта, крепко прижав к себе притихшего Алешку, а вокруг не было ни души. Только у самого шоссе навстречу вырулила патрульная машина. Галина помчалась к ней. Остановила её и прохрипела:

— У нас в подъезде зарезали двоих.

Патрульные без лишних слов усадили её с ребенком на заднее сиденье и рванули к месту происшествия. Подъехав к дому, милиционеры каким-то образом открыли бронированную дверь без всякого чипа и, включив фонари, скрылись в темноте подъезда. Их не было около пяти минут. Все это время Галина продолжала трястись на заднем сиденье машины, прижав к груди Алешку. Менты вышли на крыльцо весьма растерянными.

— Ничего себе ребятки повеселились, — в смущении произнес один.

— Ты думаешь, подростки? — спросил второй.

— Кто же еще? Вызывай опергруппу!

Один из милиционеров поднес к уху рацию, другой подошел к Галине и спросил:

— Вы на каком этаже живете?

— На двенадцатом, — ответила Галина, клацая зубами.

— Если хотите, я вас провожу до квартиры. Но вас ещё сегодня допросят.

— Тогда я подожду здесь.

Оперативники приехали быстро. Трупы осмотрели, сфотографировали, накрыли простынями и погрузили в машину. Тут же составили протокол и дали расписаться свидетельнице.

— Вы кого-нибудь видели в подъезде? — спросил оперуполномоченный.

— Никого. — Галина все ещё не могла успокоиться. — Вернее, когда входила, из подъезда выбежали четыре девчонки.

Оперативники переглянулись.

— Девчонки из вашего подъезда?

— Кажется, нет.

— Ну что ж, Галина Петровна, сегодня вас больше не потревожим. А завтра вы должны подойти в РОВД.

Ее проводили до квартиры и пожелали спокойной ночи. Галина видела из окна, как милицейские машины с мигалками вскоре отъехали. Последним в автомобиль садился фотограф. Он был чем-то озабочен и, прежде чем запрыгнуть в милицейский «москвич», несколько раз обернулся, как будто что-то не доснял.

Фотограф очень бы удивился, если бы узнал, что буквально на следующий день именно его фотографии внимательно рассматривали двое пожилых джентльменов на шестом этаже одного из известных зданий Вашингтона.

— Надо же, какая жестокость, — произнес один из них по-русски. — Что этим девочкам дали?

— Всего лишь по косяку марихуаны, — улыбнулся второй. — Но вы ведь знаете, что марихуана здесь ни при чем. Главное, что это продолжает работать, несмотря на кодовые замки.

2

С утра Веронику Аркадьевну раздражало все: парикмахер, маникюрша, горничная, садовник. Спортзал оказался недостаточно проветренным, вода в бассейне чересчур холодной, кофе слишком сладким, пальмы в холле не подстриженными, наконец, в китайском аквариуме, занимавшем в гостиной всю стену, сдохла золотая рыбка. К чему бы это?

Хозяйка роскошного трехэтажного особняка на Озерковской набережной энергично отчитывала служителей и ежеминутно посматривала на часы. Вчера ей звонил детектив и сообщил, что есть новости и они не очень приятные. Он подъедет завтра к двенадцати, если ей будет удобно. «Нужно было назначить на десять», — подумала Вероника, изнывая от нетерпения.

Кажется, её опасения подтверждались. Но точно об этом будет известно только в двенадцать. Что с мужем творится что-то неладное, она заметила давно. Он стал рассеян, задумчив, уныл. Потерял былую хватку. Два раза подряд проиграл городской заказ, чего никогда с ним не случалось. Оба конкурса перехватил их главный конкурент — «Домострой». Если муж прошляпит ещё и американские инвестиции для серийного строительства дешевых домов в России, то они банкроты. Элитных квартир с каждым годом покупают все меньше и меньше, а цены на стройматериалы растут в геометрической прогрессии. Пять лет назад муж мечтал строить дешевые квартиры, то есть думал в правильном направлении, но сейчас ко всему этому он относится с полным равнодушием.

Что бы это значило? Только одно из двух: либо он сильно устал (ну ещё бы! шесть лет без отпуска), либо у него появилась молодая любовница…

Последнее Вероника хоть с содроганием, но допускала. Почему бы нет? Молодой мужчина в полном расцвете сил, энергичный, красивый, здоровый. Что у такого мужика должна завестись именно молодая любовница, Вероника Аркадьевна не сомневалась — она была старше мужа на десять лет.

Подошла к зеркалу, вгляделась более внимательно, чем всегда. Вокруг глаз морщины. Куда от них деться? Между бровей и у рта складки. Кожа, если не напудрена, уже не имеет той первозданной свежести… Но все это пустяки по сравнению с тем, что сделалось с её глазами. В них не стало блеска. В них какое-то мрачное равнодушие. Почему мрачное? Потому что она вечно чем-то недовольна. Когда жили в нищете, скитались по общагам и чужим квартирам, глаза её всегда блестели, а сейчас тусклы и безразличны. Угрюмы даже. Зато фигура прежняя.

В ту минуту, когда «президентша» намеревалась скрупулезно осмотреть свою фигуру, позвонил охранник и сказал что детектив пришел.

— Пусть войдет, — произнесла она в трубку, и внутри поднялось волнение.

Конечно, она допускала, что у мужа появилась любовница, но в глубине души надеялась, что причина его рассеянности в другом.

В кабинет вошел человек лет сорока, с кейсом в руках, в добротном черном костюме и безукоризненно белой сорочке. Он сел на предложенный стул и настороженно взглянул на хозяйку.

— Ну? — произнесла она, скрестив на груди руки.

— Вероника Аркадьевна, мне бы не хотелось, чтобы Григорий Алексеевич узнал, что информация исходит от меня.

Хозяйка поморщилась.

— Выкладывайте. У него появилась женщина?

— Да!

Вероника побледнела. Перед глазами все расплылось, хотя она и была к этому готова.

— Молодая?

— На вид — двадцать два.

— Давно? — выдавила хозяйка, плохо справляясь с собой.

— Около месяца назад.

— Всего-то? И кто же она?

— Журналистка. Зовут Глорией.

— Где он её снял: на Тверской или на Ленинградском шоссе?

— Нет, — улыбнулся детектив. — Она пришла к нему в офис с предложением написать рекламную статью.

— Написала?

— Кажется, нет.

Вероника Аркадьевна молча покачала головой.

— Фотография есть?

— А как же! — Детектив открыл кейс.

Жена президента долго вглядывалась и мысленно кусала губы. Красивая, чертовка! Такая может запудрить мозги кому угодна… Даже ей…

— Она всегда одевается под рокера?

— Когда гоняет на мотоцикле.

— А сейчас уже не гоняет?

— Григорий Алексеевич подарил ей «феррари».

Вероника изумленно вскинула брови.

— Месяц знакомы и сразу «феррари»?

— И коттедж.

— Коттедж? — прошептала в ужасе Вероника. — Их во всей Москве всего четыре. И один уже подарил? Мой бедный муж спятил! Что же она творит в постели?

3

Самое досадное, что президент «Артстройинвеста» не ведал, что его пассия творит в постели. За месяц знакомства она не позволила прикоснуться даже к руке. Всегда прагматичный и расчетливый, Григорий Коломенцев впервые в жизни делал женщине такие дорогие подарки и при этом не испытывал никаких угрызений. Честно говоря, он и сам не ожидал от себя такой щедрости. Но для этой девушки ему было не жалко ничего.

Она влетела в его жизнь четвертого сентября, в среду. В этот день он ждал звонка из Вашингтона, поэтому был как на иголках. До его сведения довели, что одна американская строительная фирма хочет предложить ему совместный проект. Речь шла о серийном строительстве дешевого жилого жилья в Москве. «Черт, это же бешеные инвестиции, причем безналоговые!» заволновался президент. Но в это время позвонили с первого этажа и сказали, что к нему рвется корреспондентка.

— Это ещё за каким? — удивился Коломенцев.

— Хочет предложить какую-то необычную рекламу.

— В службу по связям с общественностью, — произнес Григорий Алексеевич и хотел уже было положить трубку, но почему-то поразмыслил и неожиданно спросил, то ли от приподнятого настроения, то ли для того, чтобы скрасить тягомотину ожидания: — Красивая корреспондентка?

— О! — простонал охранник. — Я таких ещё не видел.

Это стон охранника стал решающим.

— Пропустить, — приказал коротко.

Когда она распахнула двери его кабинета, Коломенцев присвистнул. Именно присвистнул — громко и развязно, как лицо кавказской национальности, ему и сейчас за это стыдно. Перед ним стояла тонкая, длинноногая блондинка с ног до головы обтянутая в кожу. Приталенная куртка и облегающие штаны подчеркивали её молодость, независимость и какую-то немосковскую грациозность. Таких Коломенцев видел исключительно в журналах «Плейбой», но никак не в натуре, а тем более не в собственном кабинете.

Девушка сделала вид, что не услышала его свист, тонко улыбнулась и процокала к столу.

— Что будете пить? — произнес президент с шаловливой улыбкой, ещё не сообразив, что нимфа иного пошиба.

— Я за рулем, — отрезала деловито.

— Я тоже, — улыбнулся он. — Какие проблемы?

Президент поднялся с кресла и приблизился к ней. И вдруг его рука сама собой полезла под куртку и легла на её тонкую талию, излучавшую неистовый жар. К такой талии ему тоже не приходилось прикасаться. Она без особой суеты сняла его руку и более чем спокойно произнесла:

— Насчет этого мы, кажется, не договаривались.

— Какие проблемы? Давай договоримся, — произнес он, задыхаясь, и сделал попытку заключить её в объятия.

Она не шарахнулась, не испугалась и даже не сделала назад шага. Столь же спокойно сняла его руки со своей спины и посмотрела в глаза. Ее глаза были серьезны. В них не читалось и намека на куртизанскую шаловливость. В них было нечто такое, что заставило Коломенцева устыдиться и отступить.

— Извините, — произнес с кислой улыбкой и позорно сел на место. — Что вас привело?

— Я прочла рекламную статью в журнале «Деньги» о вашей корпорации. Мне показалось, что она не очень убедительна. В ней все преимущества жизни в элитных домах сводятся только к тому, что это престижно и стильно. Я предлагаю вам несколько иную интерпретацию преимуществ эксклюзивного жилья.

Девушка вынула из рукава вдвое сложенный листок и протянула президенту. Коломенцев быстро пробежался по написанному и с удивлением отметил, что заметка была действительно на три головы выше того, что опубликовали в «Деньгах». Информация была подана убедительно, умно, лаконично и не так вопиюще воняла рекламой. По существу, это были статистические данные о преступлениях, творимых подростками в подъездах московских «высоток». До семидесяти процентов всех хулиганских действий в Москве совершается в подъездах домов девяностой серии. По данным ЮНИСЕФ, проживающие в этих домах дети более агрессивны и менее талантливы, чем в каких-либо других домах. Но если даже не брать в расчет детей, из статистических данных получалось, что в высотных и многоподъездных домах люди в среднем на тридцать процентов больше страдают неврозами, чем в «сталинках» и «хрущевках», а также на сорок процентов больше болеют вирусными заболеваниями.

— Ну, насчет невроза понятно! — поднял голову Коломенцев. — Чем выше этажность, тем дискомфортней себя чувствуют старики и дети. Это факт известный! Но при чем здесь вирусные заболевания?

— Ни в одной стране мира в домах нет мусоропроводов, — ответила журналистка. — Мусорная свалка под домом — как раз и есть источник заразы.

— Логично, — согласился Коломенцев и снова уткнулся в текст, где сухо, но убедительно, с цифрами и фактами доказывалось, что однотипность строений ведет и к упадку общей культуры. В конце концов, этому пытаются противостоять лишь некоторые строительные организации во главе с их лидером «Артстройинвестом», специализирующимся на нетипичных жилых объектах. Реклама, таким образом, вытекла сама собой и очень даже ненавязчиво.

Коломенцев внимательно посмотрел на собеседницу.

— Но откуда у вас эти цифры? Я не верю, что МВД и Минздрав когда-нибудь занимались подобными исследованиями.

— Совершенно верно, — улыбнулась журналистка. — В России нет такой статистики. Эти данные из-за рубежа.

— А им-то зачем это нужно? — искренне удивился президент.

— Вы сомневаетесь в точности моих данных?

Президент подумал и произнес:

— Я — нет. Но серьезные люди могут усомниться. А если цифры надуманны? Вдруг статистическое управление даст опровержение?

Журналистка улыбнулась.

— Вы же сами сказали, что никто никогда не производил подобных расчетов. Так что оправергнуть эти данные практически некому. Что вас смущает? Если факты убедили вас, то убедят и других. Главное здесь — не точность в цифрах. Главное — привлечь внимание общественности к этой проблеме.

Коломенцев внимательно вгляделся в разумные глаза журналистки и сильно пожалел, что попытался взять её нахрапом. Черт, так опозориться. А ведь она предлагает дело.

— Сколько вы хотите за вашу заметку? — спросил он деловито.

— Две тысячи баксов.

Президент задумался. Деньги его не смутили. Его смутило сотрудничество с той, с которой он уже потерпел поражение.

— Мы подумаем, — холодно произнес он. — Оставьте у секретаря ваш телефон.

4

Она поймала её у дверей редакции. Вероника птичкой выпорхнула из «мерседеса» и подлетела к журналистке в тот самый момент, когда та уже занесла над мотоциклом свою стройную ножку.

— Что же вы не ездите на «феррари»? — ласково пропела Вероника, пожирая девушку прищуренными глазами.

В натуре она оказалась намного эффектней, чем на фотографии. Мотоциклистка пристально посмотрела на появившуюся перед ней даму, после чего перевела внимательный взгляд на «мерседес», в котором сидели трое мужчин, и сразу все поняла.

— Вы, вероятно, жена Григория Алексеевича, — произнесла девушка с английским спокойствием. — Можете успокоиться, «феррари» я не приняла.

— Вам не понравилась машина? — расплылась в улыбке Вероника.

— Мне не понравился барский жест вашего мужа, — презрительно ответила девушка.

— А как вам вилла на крыше элитного дома? — поинтересовалась Вероника Аркадьевна. — Надеюсь, она-то вам пришлась по вкусу?

— Виллу я тоже не приняла, — усмехнулась журналистка и завела мотоцикл. — Я не принимаю подарков от мужчин подобного рода.

— Это какого же рода? — подняла бровь «президентша».

— Которые ничего не делают бескорыстно. Можете быть спокойны: у меня с вашим мужем нет никаких отношений. И, вероятно, не будет!

Произнеся это с усмешкой, она подмигнула и лихо рванула с места, обдав Веронику ревом и выхлопной синевой. Жена президента застыла на месте, из «мерседеса» вышел телохранитель и участливо спросил:

— Она вас обидела, Вероника Аркадьевна? Догнать?

— Вы её не догоните, — выпятила челюсть «президентша» и направилась к машине.

Теперь стало ясно все. Опасность намного сильнее, чем она предполагала. Этой шлюшке действительно не нужен «феррари» и действительно не нужен эксклюзивный коттедж на крыше элитного дома. Ей нужно все.

От этой мысли Вероника Аркадьевна побледнела. Ведь только благодаря ей создана эта мощная строительная империя. Что бы делал муж без нее? Сломался после первой неудачи! Она научила его держать удар. Она научила его стойкости, упорству и мужеству. Она из дня в день внушала, что ему нет равных по силе и уму не только в Москве, но и во всей России. Она заставила его поверить, что он самый талантливый, самый удачливый, самый неординарный из всех московских строителей, хотя, если быть откровенной, его способности весьма скромны. Но мужчине главное, чтобы им восхищалась женщина. Мужчине главное — надежный тыл, и тогда он своротит горы. А сколько сил затратила Вероника, чтобы изо дня в день вдалбливать в его тупую башку, что он самый красивый, самый неотразимый, самый обаятельный из всех мужчин и в постели ему нет равных. При этом, конечно, она намекала, что и лучше её в постели не найти… Словом, без её поддержки и внушений он бы никогда не стал тем, кем был теперь. И вот сейчас молодая свиристелка придет и заберет все?

— Ни за что! — прошептала Вероника Аркадьевна и велела ехать к мужу в офис. Давно она ему не вправляла мозги.

До того как женить на себе Гришу, Вероника дважды побывала замужем. Первый муж был видным, кучерявым и стройным. Он был эталоном мужской красоты, на него заглядывались женщины. Однако для супружеских обязанностей он оказался абсолютно непригодным. Нарцисс любовался только собой, а в постели был типичным импотентом. Второй муж был высоким брюнетом, вальяжным, неторопливым, умиротворенным, с многообещающим взглядом и с таким умным лицом, что рядом с ним любому было не по себе. На таких женщины падки, но, как после выяснилось, весьма напрасно. То, что обещал взгляд, было обманом чистой воды. Поначалу за выполнение супружеских обязанностей он принялся довольно активно, но к третьему году семейной жизни довел занятие любовью до одного раза в месяц. Вот не везет так не везет! А Веронике было всего тридцать один. Пришлось расстаться и с ним. Не закапывать же себя заживо! И тогда ей сведущие люди сказали, что если ей так важна в браке постель, то пусть возьмет в мужья либо лысого, либо пацана. Лысых импотентов не бывает. Они всегда неутомимы и непредсказуемы. Недостаток лишь в том, что одной женщины им всегда мало. Что касается пацана, то лет через десять природа начнет брать свое, и в конце концев он неизбежно оставит свою стареющую супругу ради юной кокетки. Жить с таким это изо дня в день доказывать, что в постели тебе нет равных.

Лысый не подвернулся, а подвернулся двадцатидвухлетний студент Московского архитектурного института Гриша Коломенцев. Многоопытная тридцатидвухлетняя Вероника с первых же дней их знакомства принялась вытворять в постели такое, что юный муж её боготворил. Но тогда он был молод и весь в её власти. А сейчас стал уверенным в себе мужчиной, сильным, богатым, крепко стоящим на ногах и уже, возможно, не нуждающимся в опыте своей жены.

— Поворачивай домой. Я раздумала, — произнесла Вероника.

И водитель круто развернулся на полосе, нарушив все правила дорожного движения. Жена президента молчала до самой Озерковской набережной. Выйдя из машины, она поманила пальцем детектива.

— Мотоциклистка должна исчезнуть, — шепотом произнесла Вероника и шагнула в дом, но на пороге неожиданно обернулась и добавила: — Вместе с мотоциклом…

5

Почему-то после ухода этой девушки Коломенцеву стало не по себе. В девицах подобного рода ему никогда не было отказа. Это был первый случай, когда его так безапелляционно «отшили». И выпроводил он её по-глупому. Получалось одно из двух: либо это мелкая месть за то, что она его отвергла, либо ему жалко двух тысяч баксов. И то и другое сильно царапало самолюбие.

Президент перечитал заметку журналистки и вдруг подумал, что себя он может реабилитировать только в том случае, если подловит её на подтасовке фактов. В данный момент они очень выгодно говорили в пользу элитных домов, которые возводила их корпорация. Если такой проблемы, которую подняла она, не существует, будет повод отчитать её по полной программе. Пусть знает: «Артстройинвест» не использует ложь в своих меркантильных интересах.

Коломенцев позвонил бывшему главному архитектору Москвы Арнольду Глазьеву. Тот едва узнал в президенте известной корпорации своего бывшего студента.

— Какие проблемы, Гриша? Всегда рад помочь.

— Ведутся ли у нас исследования о психологическом состоянии жильцов, живущих в многоквартирных домах?

— Могу вам с полной уверенностью сказать, в России никогда подобные исследования не велись, и, насколько мне известно, не ведутся по сей день. За рубежом — да. Такие исследования проводились в Америке, Канаде и Германии. Особенно пристально шло наблюдение за русскими, живущими в домах девяностой серии. Когда в конце семидесятых Советский Союз взял стратегический курс на строительство этих многоподъездных высотных коробок, весь архитектурный мир ахнул.

— Почему? — удивился Коломенцев.

— Это долго объяснять. Лучше прочтите статью немецкого архитектора Генриха Штольца в журнале «Штерн». По-моему, четвертый номер семьдесят четвертого года… Там он много любопытного пишет о специфических особенностях конструкции этих домов. Штольц называл их «мышеловками».

— Вряд ли я прочту. О чем там речь, если в двух словах?

— В двух словах не расскажешь. Но, в частности, там есть такая любопытная фраза: «С Россией не нужно воевать. Нужно только набраться терпения. Через пару десятилетий русских раздавят жилищно-бытовые проблемы». Понимаете, о чем речь?

— Не вполне.

— Видите ли, в чем дело: я тоже выступал против многоподъездных «высоток». Во-первых, само строительство было отнюдь не дешевым. Но это пустяки по сравнению с тем, сколь колоссальные средства понадобились на их обслуживание. Ну вы же сами архитектор и знаете, что чем больше подъездов в домах, тем больше средств уходит на эксплуатацию. А недофинансирование рано или поздно приводит к деградации. Сегодня это очень актуально. Треть городского бюджета съедает жилищно-коммунальное хозяйство, но все равно нужно в десять раз больше. Эти дома уже выкачали из бюджета в двадцать раз больше, чем было затрачено на их строительство. И это только начало.

— Так вот почему проект назвали «мышеловкой», — сообразил Коломенцев.

— Догадываетесь, да? Жильцы стали заложниками своих квартир. Пожалуй, для российского бюджета будет дешевле демонтировать эти дома и построить новые жилые массивы, чем продолжать держать их на балансе. Но на это нужны колоссальные средства. Вот что значит пренебрегать зарубежным опытом.

— На Западе тоже были проблемы?

— А как же! Но, конечно, не в таких масштабах, как у нас. Опыт строительства подобных домов был. Но у них, слава богу, не было серийности. Они переболели многоподъездностью ещё в тридцатых. Но, по иронии судьбы, именно в семьдесят четвертом году, когда в Канаде на архитектурном симпозиуме весь мир взял курс на строительство либо одноподъездных, либо вообще безподъездных домов, Россия, как будто в насмешку всему миру, утвердила программу строительства «мышеловок».

— Странно, — пробормотал президент корпорации.

— В этом деле много странного, — согласился Глазьев. — Самое интересное, что сегодня ни в одной архитектурной энциклопедии вы не найдете имен проектировщиков этих домов. Как этой группе, совершенно безымянной в советской архитектуре, удалось протолкнуть такой проект на государственном уровне — просто загадка. Троих из них я знал лично. Двое сейчас в Америке, один в Израиле.

Коломенцев долго молчал, переваривая услышанное, затем неожиданно спросил:

— А может быть правдой, что люди, живущие в таких домах, более агрессивны и менее талантливы?

— Вполне, — ответил Глазьев. — Но это не ко мне. Это к Карениной Ларисе Петровне. Она занималась этими проблемами, причем с точки зрения искусствоведения. Могу дать телефон…

Буквально через минуту после того, как президент положил трубку, позвонили из Вашингтона. Разговор был краткий и деловой. На первом этапе американцы готовы инвестировать в строительство жилых домов в России полтора миллиарда долларов.

— Прислать вам проект конструкции домов? — спросили из-за океана.

«Какой к черту проект? — нетерпеливо взвизгнуло внутри. — За такие деньги он воздвигнет жилые массивы по любой конструкции».

— Пришлите, — ответил, едва сдерживая волнение.

6

Потоцкая опознала всех четверых. Это были те самые девочки, которые выбежали вчера из подъезда. Три имели весьма кислый вид, четвертая, самая высокая, взглянула на Галину весьма высокомерно. Когда их увели, Галина перевела испуганные глаза на следователя:

— Неужели это они?

— Они, — кивнул следователь. — Правда, показаний пока не дают, но это дело времени. Три из них ещё упираются, а одна уже призналась, что они заходили в подъезд покурить и видели двух спящих бомжей.

— Боже мой, — прошептала Галина и перекрестилась. — Они хоть в своем уме?

— В своем, — кивнул видавший виды следователь. — Все четыре учатся в лицее. Одна из них чемпионка района по шахматам. А самая высокая — дочь известного бизнесмена. Некоего Крестовского. Наверное, слышали. Не знаю, как он будет отмазывать дочь…

— Они что же, наркоманки?

— Не похоже. Утверждают, что марихуану курили впервые. Врут, конечно. Дяденька, видите ли, виноват: угостил их на улице косячком.

— А зачем бомжей резать?

— Ненавидят. Сами они из элитных домов. Ходят в элитную школу. А в неэлитных местах проявляют классовую ненависть. В последнее время это часто. Особенно в подъездах.

Потоцкая зябко поежилась.

— Как страшно жить. И что же, на первом этаже никто не слышал, что в подъезде убивают? Впрочем, сейчас если кто и услышит — не выйдет.

— Это точно. Из жильцов не только никто не вышел, но эти самые жильцы и дали девочкам нож, — криво усмехнулся следователь. — Вы думаете, где они его взяли? Позвонили в первую попавшуюся квартиру. Открыл мужчина. Они ему вежливо: «Дяденька, дайте нож на пять минут. Побольше». Он и дал. И даже не спросил зачем. Потом через десять минут красавицы отерли его от крови и с милой улыбкой вернули. Вот вам, пожалуйста, девочки — будущие матери.

Следователь покачал головой, затем деловито протянул руку.

— Давайте я подпишу пропуск. Печать в секретариате.

Потоцкая вошла в секретариат, стуча зубами. Женщина, шлепнувшая ей печать, сочувственно произнесла:

— Да не переживайте вы так! Все будет хорошо. В вашем подъезде, наверное, такое в первый раз?

Потоцкая удивленно взглянула на секретаршу.

— Второго раза я не переживу.

— В этих подъездах вечно что-то случается. Хорошо, что хоть сейчас есть кодовые замки. А что творилось до них — просто ужас. Особенно в девяностом году. По трупам в подъездах вели особую сводку.

— Спасибо, вы меня очень успокоили, — пролепетала Потоцкая и поплелась к выходу.

На улице дул такой же пронизывающий ветер, что и вчера. Было сумрачно. На душе тревожно. Она спешила в школу и представляла своих учеников, которые вот так же, выкурив по косячку, могут преспокойно зарезать в подъезде двух бомжей из классовой ненависти. И не просто зарезать, но и распахать до кишок животы, выколоть глаза и вставить в них чинарики. Потоцкая мысленно перебрала всех своих девчонок и мальчишек и пришла к выводу, что ни один не способен на такое. Это и понятно: у них не элитная школа и у её учащихся нет классовой ненависти.

На Рязанском проспекте Галина Петровна собралась перейти дорогу на зеленый свет, но неожиданно перед её носом остановилась черная иномарка с затемненными стеклами. Передняя дверца открылась, и вышел амбал в зеленом пиджаке и черном галстуке.

— Вы Потоцкая Галина Петровна? — спросил он.

— Да! — удивленно ответила женщина.

— Пройдите, пожалуйста, в машину, — вежливо попросил амбал, открывая заднюю дверцу.

— Это ещё зачем? — пробормотала учительница и попятилась.

Амбал одним движением ухватил её за локоть и молча впихнул на заднее сиденье. Дверца тут же захлопнулась, и Галина оказалась рядом с каким-то грузным седым мужчиной лет пятидесяти. Его взгляд был тяжелым, а голос простуженным.

— Я отец одной из этих несчастных девочек, против которых вы только что дали показания, — произнес он мрачно.

Потоцкая осмотрела его с ног до головы и демонстративно отодвинулась подальше.

— Вы полагаете, они несчастные? — спросила она. — По-моему, несчастные те, с кем ваша дочь расправилась…

— Отнюдь, — перебил мужчина. — Им на том свете будет гораздо лучше. Здесь намного хуже. А дети несчастны уже тем, что им приходится созерцать все это российское убожество. Они не виноваты. Виноваты их отцы, которые вовремя не вывезли их из этой варварской страны. И вообще, это у них возрастное. В таком возрасте всегда остро выражено чувство протеста. Они не ведали, что творили.

— Ничего себе, чувство протеста, — задохнулась Галина. — Если все так будут протестовать, то мы будем ходить по трупам! Короче! Что вам от меня нужно?

— Чтобы вы отказались от показаний, — спокойно ответил мужчина.

Галина с минуту молчала, собираясь с мыслями и терпя на себе его усталый взгляд, затем неожиданно для себя выпалила:

— Ни за что! Ни за что я не откажусь от своих показаний! Можете меня зарезать, повесить или живьем закопать, но ваша дочь за содеянное должна понести наказание по все строгости. И она его понесет!

— Не понесет! — покачал головой мужчина. — От показаний вы так и так откажетесь, не сейчас, так потом. Лучше, конечно, сейчас. Ваши нервы будут целее.

— Никогда! — бросила ему в лицо Галина и выскочила из машины.

Она пошла быстрым шагом через дорогу, не оглядываясь, но услышала, как сзади хлопнула дверца и иномарка почти бесшумно тронулась с места. «Сами ублюдки и детей такими же воспитали», — пробормотала в сердцах Потоцкая и посмотрела на часы. К первому уроку она успевала.

В этот день Галина Петровна провела четыре занятия и ещё отстояла дополнительный факультатив со старшеклассниками. Когда она, уставшая, пришла в садик за Алешкой, ей сказали, что сына забрал муж.

— Как муж? У меня же нет мужа! — ужаснулась она.

7

Во второй раз президент «Артстройинвеста» держал себя с Глорией предельно корректно. Он позвонил ей через секретаря на мобильный и попросил зайти на следующий день к десяти для уточнения деталей. В целом Совет директоров одобрил её статью.

Ровно в десять двери его кабинета распахнулись и девушка во всем кожаном перешагнула порог. Президент с обаятельной улыбкой указал ей на кресло около стола. Красавица грациозно опустилась в него и пронзила главу корпорации умным взглядом.

— Мы навели справки и выяснили, что та проблема, которую вы затронули, действительно существует. Одно мне непонятно: откуда у вас статистические данные? Подобной статистикой, насколько мне удалось выяснить, занимаются только три организации в мире: ЮНИСЕФ, Союз архитекторов Европы и одна из спецслужб Пентагона. Если не секрет, откуда ваши данные?

— Это коммерческая тайна, — улыбнулась девушка. — Если вас беспокоит, что мои цифры не точны, можете проверить в любой из этих организаций.

Коломенцев рассмеялся. И такую остроумную девушку он принял за шлюху?

— Мы берем вашу статью. Цена, которую вы назвали, вполне для нас приемлема.

Президент вытащил из стола приготовленный конверт и положил перед ней. Она взяла его своей изящной ручкой и, не взглянув, небрежно сунула в карман куртки. Это удивило Коломенцева. Обычно настроение у получателей конвертов резко менялось, появлялся блеск в глазах, суета в движениях, начиналась излишняя разговорчивость, граничащая с заискиванием. Ничего подобного с этой девушкой к досаде Коломенцева не произошло.

— Наша компания хотела бы продолжить сотрудничество с вами. Нас интересует тема: влияние конструкции домов на психику людей. Могу дать телефон Ларисы Карениной. Она специалист по этому вопросу.

— Мне не нужен телефон, — ответила девушка. — Я изучала эту проблему.

В это время позвонили из мэрии и сообщили, что начинается закрытый конкурс на горзаказ. Это касается строительства жилого комплекса у метро «Тушинская». Предоплата гарантирована.

— Тридцать процентов! — произнес приглушенный голос, и послышались короткие гудки.

Это означало, что данный конкурс их корпорация выиграет железно, однако тридцать процентов из всей суммы, которую они получат на строительство, Коломенцев должен будет вернуть наличкой кому положено. «Ну и аппетиты у них, однако, — подумал президент. — Раньше было двадцать».

— Итак, на чем мы остановились? — натянул улыбку Коломенцев, отмечая про себя, что конкурс упускать нельзя ни в коем случае, а эти тридцать процентов он покроет тем, что дважды сдаст комиссии несколько домов. — Есть научное объяснение тому, что на психику человека влияет конструкция зданий?

— Есть целая теория, что широта и качества человеческого мышления напрямую зависит от широты и качества жилища, в котором человек обитает.

— Что-то такое припоминаю у Достоевского, — проявил осведомленность Коломенцев. — Петербургские комнатенки, похожие на гробы. Кстати, греки жили в домах без окон и дверей, однако их нельзя упрекнуть в бесталанности.

— Потому что их жизнь проходила на площадях перед храмами богов, чью сущность они стремились постичь. А римляне стремились не столько постичь, сколько жить как боги — в домах из белого мрамора, украшенных истинными произведениями искусств. Поэтому в их характере было что-то мраморное этакое сочетание гордыни и воли с истинно имперской широтой мышления.

— Русские бояре тоже потрясали широтой души.

— Исключительно потому, что жили в теремах. А крестьяне ютились в тесных избах, поэтому они были угрюмы и несловоохотливы. Кстати, марксистская идея коммунистического братства могла прижиться только в рабочих слободках. Так что сегодня можно с уверенностью сказать: русская революция вышла из бараков.

— А коммунары из коммуналок, — иронично вставил Коломенцев.

— Коммуналки тоже сыграли свою роль, — улыбнулась журналистка. — Они внесли в русский характер удивительную черту — стукачество. Бытует мнение, что этому способствовала атмосфера сталинского режима, а этому способствовала общая кухня. Говоря научным языком: скученность, раздражительность и психологическая усталость от тесноты вынуждали людей к пакостничеству, агрессии и подслушиванию.

— Теперь я понял, что облагораживаю нацию, — лукаво улыбнулся Коломенцев. — Кстати, сегодня я поеду на Соколовского смотреть коттедж на крыше дома. Если у вас есть время, можете поехать со мной.

У девушки время было. Она провела с ним целый день, осматривая роскошные квартиры корпорации. Где-то в обеденное время снова позвонили из мэрии и спросили, согласен ли он на тридцать процентов. Президент ответил, что детали обсудит в конце дня, и отключил сотовый. Конец дня их застал на крыше дома в роскошном коттедже с садом и бассейном. К этому моменту Коломенцев уже понял, что больше не сможет жить без этой девушки, что он влюбился, как безусый пацан, и, кажется, первый раз в жизни.

— Кстати, ваша квартира соответствует широте вашей души? — спросил он у Глории, замечая в её глазах восхищение при виде этого райского уголка.

— К сожалению, нет! — сморщила нос журналистка.

— Тогда я вам дарю этот дворец! — произнес президент неожиданно, не столько для нее, сколько для себя. — Я не шучу. Он ваш!

Не дав ей опомниться, Коломенцев шагнул в лифт и помчался вниз. Был уже девятый час. Выбежав из подъезда и запрыгнув в машину, он набрал телефон мэрии, но ему ответили:

— Поздно, батенька! Конкурс выиграет «Домострой».

Президент устало потер виски и подумал, что потерял из-за этой девушки минимум полтора миллиона долларов, которые можно было прикарманить сразу при перечислении на счета. Плюс ещё полтора за коттедж, который он неожиданно подарил ей. «Вот черт! Не успеешь влюбиться, а уж трех миллионов как ни бывало», — покачал головой Коломенцев.

8

В тот вечер жена президента ждала своего суженого с большим нетерпением. Она не такая дура, чтобы закатывать скандал и требовать отчет по счетам. Здесь надо действовать тонко. Вероника некстати вспомнила, что муж в последнее время не только уклоняется от супружеских обязанностей, но и избегает общения с ней. Возвращаясь с работы, он незаметно прошмыгивает в свой кабинет, валится на диван и весь вечер лежит, чужой и молчаливый, игнорируя телевизор и вкусный ужин. Если бы причиной охлаждения были шлюхи, то он бы приходил под утро с бегающими или лихорадочно блестящими глазами. Были в их супружеской жизни и шлюхи, но после них муж всегда возвращался к жене с чувством вины. Однако в этот раз все было по-другому. Она даже грешным делом подумала, уж не начало ли это очередной импотенции. Три импотента за каких-то шестнадцать лет — это уже слишком! Но все было намного хуже. Мужа явно обуревали платонические чувства. И к кому? К черт знает откуда взявшейся безродной журналистке!

Перед приходом супруга Вероника вылила на себя флакон тех самых возбуждающих духов, от которых шевелятся даже мертвые. Однако её муж, как и в другие дни, равнодушно продефилировал мимо, к себе в кабинет. Она бесшумно проследовала за ним. После чего ласково обняла и положила голову ему на грудь.

— Я так соскучилась, — промурлыкала она. — А ты как айсберг в океане.

— Извини, — пробормотал он и вяло чмокнул в щеку. — Что-то я устал в последнее время. Какая-то тупость. И вообще не по себе.

Он вздохнул и мягко освободился из её объятий.

— Ты случайно не болен? — спросила она озабочено, положив ему ладонь на лоб.

— Да-да, болен! — страдальчески сморщился он. — В последнее время у меня колет в боку. И сердце побаливает.

Чаровница невзначай обнажила ножку, незаметно расстегнув пуговицу на халате, но он повернулся к ней спиной, включил телевизор и принялся развязывать галстук.

«Совсем охладел», — с тревогой подумала она и зашла спереди, на ходу расстегнув две верхние пуговицы. Ее полные белые груди, упакованные в ажурный бюстгальтер, действовали на мужчин безотказно. Особенно это заводило мужа. Только на этот раз, едва скользнув по ним взглядом, он поморщился, как в зубном кабинете, и рухнул на диван.

— Ты меня больше не любишь? — спросила она плачущим голосом.

— Люблю! — ответил он скороговоркой. — Но почему сразу в постель? Ведь можно любить и духовно.

«Боже мой, — простонала про себя Вероника. — Если мужик заговорил о духовной любви, то это первый признак импотенции». Однако многоопытная женщина знала, что импотенция тут ни при чем. Все гораздо хуже. Ему засорила мозги эта юная рокерша, прикидывающаяся журналисткой. О, бедный Гриша, как ты безнадежно болен!

В это время по телевидению шли криминальные новости.

«В подъезде дома номер тринадцать на Ферганском проспекте со зверской жестокостью убиты нигде не работающие мужчина и женщина. Следственными органами ведется работа над выяснением их личностей. В качестве подозреваемых задержаны четверо учащихся Московского технического лицея».

На этом месте Григорий подпрыгнул.

— Ты видала, кого показали?

— Каких-то четырех девчонок.

— Одна из них, по-моему, Светка. Дочка Крестовского.

— Не может быть. Ее бы не показали.

— Даю зуб, что она.

— Бог с ней. Ты лучше скажи, почему городские заказы уплывают к конкурентам?

Григорий отмахнулся и угрюмо уставился в телевизор.

«Ничего, — недобро улыбнулась Вероника. — Скоро она исчезнет, и ты снова вернешься в родные пенаты».

Именно на этой мысли зазвонил её «мобильник». Вероника поднесла телефон к уху и услышала голос детектива.

— Есть новости относительно этой девушки! — произнес он взволнованно.

— Попозже, я сейчас занята, — вальяжно ответила она.

Вероника ответила так специально, чтобы услышать эту новость наедине. Муж может заметить волнение и догадаться. Она ещё пару минут пробыла в мужнином кабинете, задала несколько незначительных вопросов, после чего, не спеша, перешла в гостиную. Там она нетерпеливо набрала номер детектива и с недовольством в голосе произнесла:

— Я слушаю! Относительно её я жду только одну новость.

— Вероника Аркадьевна, это невероятно, но у неё очень сильная крыша. Мы не успели даже вытащить ствол, как нашу машину превратили в решето. Двоих ранило.

— Вот оно что, — пробормотала Вероника. — Птичка, оказывается, засланная. Установите за ней наблюдение. Выясните, на кого она работает.

9

Куда теперь бежать? Кого звать на помощь? Галина Петровна, не помня себя, понеслась в сторону Рязанского проспекта ловить милицейскую машину. Относительно внешнего облика мужчины, забравшего мальчика, воспитательница ничего вразумительного не сказала. В лицо не помнит, как одет — не обратила внимания, что говорил — вылетело из головы. Самое главное, что Алешенька даже не пискнул по поводу того, что его забирает какой-то неизвестный дяденька.

— Да ведь он такой доверчивый! К любому пойдет с раскрытыми глазами.

Галина неслась, задыхаясь, по темной и пустынной улице, и от отчаяния не замечала, что за ней бесшумно следует иномарка с потухшими фарами. Когда она добежала до проспекта и стала дико озираться по сторонам в поисках милицейской машины, черная иномарка спокойно выползла из переулка и остановилась напротив несчастной женщины. Из машины вышел мужчина и подошел к ней.

— Вам, вероятно, не терпится пообщаться с правоохранительными органами? Вы делаете ошибку.

— Кто вы такой? Что вам надо? Это вы украли моего ребенка?! закричала она истошно.

— Спокойно, Галина Петровна, — улыбнулся мужчина. — Вашего ребенка не украли. В данный момент он в целости и сохранности. Однако дальнейшая его судьба будет целиком зависеть от вас.

Галина все поняла. Она снизила тон и как можно спокойней спросила:

— Что я должна сделать?

— Прежде всего успокоиться, не волноваться, — с широкой улыбкой произнес мужчина.

— Я спокойна. Что дальше?

— А дальше идите домой и ждите. С вами свяжутся.

Галина пристально вгляделась в лицо этого непонятного человека в элегантном костюме, затем осмотрела иномарку, запомнила номер и только после этого молча отправилась домой.

Она совершенно не помнила, как зашла в подъезд без чипа, как прошла через площадку первого этажа и через то место, где ещё вчера лежали два изуродованных трупа, как доехала на лифте до квартиры. Осознавать себя она начала только на кухне, сидя под настольной лампой у телефона. Ждала она, казалось, целую вечность, хотя по времени не более получаса. Наконец зазвонил телефон.

— Я слушаю! — с готовностью воскликнула Галина.

— Добрый вечер, Галина Петровна, — услышала она угрюмый, с легкой одышкой голос, который слышала сегодня утром перед школой. — Как себя чувствуете?

— Плохо я себя чувствую. Если можно, по существу.

— Ну что ж, — миролюбиво согласились в трубке. — Вы узнали, каково родителю, когда его ребенку грозит опасность? Я думаю, что узнали. Поймите меня правильно, как родитель родителя. Мне тоже невыносимо без моей дочери. Завтра вы пойдете в милицию и откажетесь от своих показаний. Вам это ничего не стоит. И вас за это никто не осудит. А мою дочь могут осудить.

— Хорошо, я пойду, — еле слышно пролепетала Галина. — А мой сын? Я хочу его сейчас.

— Сейчас нельзя. Только после того, как вы откажетесь от показаний. И не пытайтесь спорить. Все равно будет по-моему.

10

Второй городской заказ на строительство жилого комплекса у метро «Калужская» глава «Артстройинвеста» упустил ещё более глупо, чем первый. И опять из-за нее. Глория принесла ему новую заметку, и он, ещё не познакомившись с текстом, неожиданно предложил ей работать в корпорации.

— Надо подумать, — улыбнулась она.

— Подумайте до вечера, — согласился он. — А вечером обсудим детали в ресторане.

— Вы меня приглашаете в ресторан? — подняла она бровь.

— Только с единственной целью — чтобы в спокойной обстановке поговорить о дальнейших перспективах нашего сотрудничества.

Глория насмешливо взглянула ему в глаза и, разумеется, все поняла.

— Ресторан — не мой стиль, — ответила она.

— Но иногда очень полезно поменять обстановку, — улыбнулся президент, скользнув взглядом по её кожаной куртке. — Так во сколько за вами заехать?

— Я не люблю, когда за мной заезжают.

— Но если вы приедете на мотоцикле, это произведет фурор. Впрочем, специально для этого случая я могу вам подарить «фокус». Последнюю модель. Это самый удобный «форд» для девушек.

— Я не стремлюсь к удобству, — поморщилась она.

— Ах да! Вы предпочитаете спортивный стиль. Тогда могу предложить вам «феррари».

От «феррари» она бы, вероятно, тоже отказалась, но позвонил секретарь:

— Вам звонят из мэрии по поводу городского заказа.

«Какого черта? — подумал президент. — Ведь его же отдали Смирнову». В ту минуту ему и в голову не пришло, что звонили по поводу другого заказа: как раз по строительству жилого комплекса у метро «Калужская».

— Я перезвоню, — сказал секретарю.

— Они просят до двенадцати решить вопрос, — предупредил секретарь.

— Просят — решим.

На часах ещё было только половина одиннадцатого. Глория, внимательно слушавшая его разговор по телефону, тут же поднялась с места.

— Не буду вас отвлекать. До свидания.

— Так я жду вас сегодня в девять у «Метрополя». «Феррари» будет стоять в вашем гараже на Маршала Соколовского. Так вы приедете?

— Приеду, — сказала она коротко и вышла из кабинета.

Коломенцев от неожиданности чуть не подпрыгнул в кресле. Разумеется, о том, что ему следовало до двенадцати позвонить в мэрию, он, конечно, забыл. Нужно было в ближайшие два часа купить «феррари», осмотреть её, заправить и поставить в гараж. Поручить это было практически некому. Машина должна быть выбрана с особым вкусом, чтобы по стилю и по цвету соответствовала Глории. Президент лично побывал в трех автосалонах и только в четвертом нашел то, что ему было нужно. На это ушло больше чем полдня. Когда Коломенцев вернулся в офис, секретарь сказал, что из мэрии звонили трижды и были очень недовольны. Коломенцев позвонил в мэрию, и ему ответили:

— Поздно, батенька. Второй заказ тоже решили отдать Смирнову. Ты бы хоть мобильный не отключал…

Коломенцев схватился за голову, но тут же себя успокоил. Американские инвестиции покроют все. Ничего-ничего! Он все наверстает, когда заключит договор на совместный проект. Но и здесь он напрасно тешил себя надеждами.

Те же двое джентльменов в Вашингтоне на шестом этаже здания национальной безопасности вели любопытный разговор:

— В последнюю неделю я все больше склоняюсь к тому, чтобы осуществление нашего «Крысобоя» доверить Смирнову, а не Коломенцеву.

— Это потому, что Коломенцев попросил выслать чертежи?

— Не только. Хотя с «Домостроем» на этот счет будет меньше проблем. Смирнов дал согласие сразу, без какого-либо предварительного рассмотрения проекта. Мне это понравилось. Объем инвестиций его явно ошеломил.

— Смирнов жулик.

— А Коломенцев нет? Странно это слышать от вас, вы всегда ставили на жуликов. Жить в России и не быть жуликом так же невозможно, как находиться на скотном дворе и не вдыхать запах дерьма. Я знал многих добропорядочных джентльменов, которые, попав в Россию, начали вести себя как отпетые уголовники, потому что в России позволено все. Это не страна, это полигон для испытания безумных проектов. Не зря же Нострадамус называл Россию Тартарией, от слова Тартар. А Данте называл Россию «Десятым кругом ада».

— Вы так ненавидите Россию? Почему? Ведь только благодаря ей у вас такие баснословные счета в швейцарских банках.

— Я знал многих джентльменов, которые заража лись от русских этой необъяснимой залихватской бесшабашностью и в течение часа «профукивали» состояния. Если все так будут относиться к собственности, в мире начнется хаос. Поймите, если мы не уничтожим русских физически, они уничтожат нас своей широкой душой.

— Ну хорошо: если из двух жуликов выбирать меньшего, то я бы предпочел Коломенцева. Он ближе к мэрии. А следовательно, у него больше шансов реально воплотить наш план.

— Но он менее самостоятельный. «Артстройинвест» процветает исключительно за счет городских заказов. Рынок элитного жилья в России не развит из-за бедности населения. Так что от элитного жилья больше убытка, чем дохода. Мне больше нравится Смирнов.

— Смирнов жадный. Он больше ворует и покрывает убытки тем, что недостраивает дома. Обычно «Домострой» только возводит коробки и отделывает один из этажей. На него-то и приглашают приемную комиссию. Но однажды один из таких домов принимал сам мэр. Вместо отделанного четвертого этажа Лужков потребовал показать десятый. С тех пор «Домострой» близко не подпускают к горзаказам.

— Ошибаетесь, только за последние две недели Смирнов выиграл два закрытых конкурса на строительство жилых комплексов — в Тушино и у метро «Калужская». Московское правительство ставит на Смирнова. Я думаю, нам тоже нужно последовать его примеру. Коломенцев может просечь «Крысобой»…

11

Глория приехала к «Метрополю» ровно в девять на подарке главы корпорации. Швейцар бросился открывать дверцу, да так и застыл с изумленным взором. Из «феррари» вишневого цвета вышла ослепительная красотка в черном бархатном платье с декольте, на высоких каблуках. Коломенцев подошел к ней и взял её под руку.

— Вы неотразимы, — произнес он и почему-то смутился.

Это платье ей шло больше, чем кожаный костюм. На лице минимум косметики, волосы заправлены под шишку и никаких украшений, кроме серебряной цепочки на шее. «Такие девушки не нуждаются ни в каких украшениях», — подумал он, отметив, что весь ресторан устремил взоры на его гостью. Он шел за Глорией, жадно оглядывая её с головы до ног, и не находил в ней ни единого изъяна. Все безупречно и безукоризненно. Тогда-то президент впервые и позавидовал тому мужчине, который будет обладать ею… или уже обладает.

Последняя мысль повергла главу корпорации в ужас. «Или она будет моей, или ничьей», — решил он и усадил девушку за стол.

Ее глаза были невероятно красивы. Еще отметил, что сегодня девушка смотрит более тепло, нежели всегда. «Еще бы, — подумал он. — Такие подарки растопят и каменное изваяние».

Все мужчины ресторана продолжали смотреть на Глорию, и Коломенцеву это было приятно. Как-никак публика этого заведения была не бедная и могла себе позволить любых красоток. Однако загляделась на его спутницу.

— Ну что, ближе к делу? — произнесла она деловито, пригубив из бокала.

— Вы торопитесь?

— У меня не очень много времени.

Тем не менее они поужинали, затем ещё около получаса мило посидели, потягивая вино и слушая музыку. За это время к столику подошло шесть мужчин, намеревавшихся пригласить девушку танцевать. Она всем тактично отказала, и это понравилось Коломенцеву. Сам же пригласить её не решился.

— Кем вы меня видите в вашей корпорации? — наконец, спросила она.

— Начальником рекламной службы.

— Мне не интересна реклама.

— А что вам интересно? — поинтересовался президент.

— Научная работа. Все страны мира исследуют влияние помещений на людей, и только в России никому до этого нет дела. Есть такие дома, которые ломают психику человека, особенно неокрепшую. Замечено, что преступления, совершаемые в подъездах, отличаются особой жестокостью.

— Что делать? Россия дикая страна, — вздохнул президент.

— Россия здесь ни при чем. Подобное явление наблюдалось во всем мире.

— Серьезно? — удивился Коломенцев. — Неужели такие грязные, вонючие подъезды есть и на Западе? И подростки так же коптят спичками потолки? У них там тоже недостаток финансирования?

— Финансирование тут ни при чем. Если вы заметили, подъезды «хрущевок» и «сталинок» намного приличней, чем подъезды «высоток», хотя финансирование на их обслуживание одинаково. И преступления в основном совершаются в подъездах домов девяностой серии.

Коломенцев задумался.

— Правильно, — произнес он, после короткого молчания. — Эти подъезды как будто для того и предназначены, чтобы совершать в них всякие глупости.

Глория откинулась на спинку стула и взяла в руки бокал.

— А что, если поставить вопрос так: эти подъезды сами провоцируют преступления.

— Ну это уже из области фантастики, — рассмеялся Коломенцев.

— Не совсем, — покачала головой Глория. — О влиянии архитектуры на психику человека было известно ещё во времена Древнего Египта. Архитектура может духовно поднять нацию, а может положить основу её деградации. Кстати, в семидесятых годах, когда в Советском Союзе утвердили план серийного строительства многоподъездных «высоток», один известный немецкий архитектор опубликовал по этому поводу любопытную статью в «Штерне».

— Читал! — соврал Коломенцев.

— Обратили внимание на самое главное? В их конструкции заложено нечто такое, что ломает людей. Двадцати лет проживания в домах подобного рода достаточно, чтобы психика полностью разрегулировалась.

— Для рекламы элитного жилья это можно процитировать, — захлопал в ладоши Коломенцев. — Но то, что подобное существует на самом деле, я не верю.

Глория полоснула президента таким взглядом, что он смутился, затем не спеша приложилась к бокалу и продолжила:

— Это для взрослых двадцать лет. А для детской психики достаточно и десяти. — Девушка прищурилась и поставила бокал на стол. — Ровно через десять лет после этой статьи в Советском Союзе появились очень агрессивные молодежные группировки. Они возникли в новых микрорайонах.

— То есть пророчество Генриха Штольца сбылось? — поднял бровь Коломенцев. — Он стал известен?

— Он не стал известен. Вскоре после этой статьи его нашли убитым в собственной квартире.

— За что? — удивился Коломенцев.

— За термин «мышеловка».

Честно говоря, главу корпорации не особенно занимало, то, что пыталась донести до него Глория. Все его мысли были заняты только одним: поскорее бы наступил момент, когда она запросится домой. Девушка выпила два бокала вина, а следовательно, сама повести машину не сможет. Неизбежно, что ему обламывается счастье везти Глорию домой. Однако Коломенцев просчитался: в десять минут одиннадцатого гостья посмотрела на часы и сказала, что ей пора. Президент с готовность взял её под локоток и повел к своей машине.

— Спасибо, но я доберусь сама, — произнесла она и высвободила руку.

— Но вы же пили, — возразил он.

— Вы тоже, — ответила она.

— Но меня повезет водитель.

— А я привыкла сама.

Она элегантно села в «феррари», лукаво улыбнулась и лихо рванула с места.

12

Всю неделю Вероника Аркадьевна жила в страшном напряжении. Эта чертовка на мотоцикле представляла собой горазда большую опасность, чем ей представлялось вначале. Супруга главы корпорации знала, что её муж никогда не «западет» на просто смазливую мордашку. Он также терпеть не мог кокетливых, жеманных и легкодоступных женщин. Он любил умных, гордых и независимых. И ещё его привлекали опытные. Из молодых найти такую было практически невозможно, поэтому она спокойно относилась ко всем этим многочисленным юным куртизанкам, с которыми частенько путался её молодой супруг. Они не представляли угрозы для их брака, а вот супергел представляла.

Детектив следил за ней и ежедневно сообщал новости. Глория — не настоящее имя. На самом деле её зовут Зинаидой. А фамилия Полежаева. Во всяком случае, под такой фамилией она числилась внештатным корреспондентом газеты «Версия». Где живет — неизвестно. По всей видимости, где-то за городом. В последнее время ночует в подаренном ей коттедже.

«А ведь говорила, сучка, что подарка не приняла, — злилась Вероника. Но справедливости ради нужно отметить, что на „феррари“ она не ездила, а по-прежнему гоняла на своем мотоцикле». Также Вероника Аркадьевна узнала, что муж к ней в коттедж не наведывался ни разу. Однако они ежедневно встречались на работе.

— Он хочет взять её в штат, начальником отдела рекламы, — доложил детектив.

— Дырку от бублика он возьмет, а не её, — пробормотала в ответ Вероника.

— Может, её шлепнуть из снайперской винтовки? — предложил детектив.

— Само собой. Но только не сейчас. Сейчас нужно выяснить: на кого она работает?

Это выяснилось через два дня. В тот же день произошло ещё одно событие, которое повергло и её, и супруга в шок. С утра позвонили из мэрии и сообщили, что американцы своим партнером в серийном строительстве жилых домов в России избрали «Домострой». От этой вести Вероника Аркадьевна полдня лежала на кровати лицом в подушку. К полудню она внезапно поняла, что строительной империи, которую она возвела руками своего супруга, пришел конец. Ее третий муж не оправдал надежд. К жизни супругу президента вернул внезапный звонок детектива. Его голос был возмущенным.

— Глория только что вошла в управление «Домостроя».

«Ах, вот оно что! — подскочила на кровати Вероника. — Вот теперь, кажется, все встало на свои места. Теперь понятно, кто и с какой целью заслал её в „Артстройинвест“ под видом журналистки. И надо отдать должное: чаровница блестяще справилась со своей работой. Инвестиции все-таки уплыли к конкурентам».

— Что мне делать? — спросил детектив.

— Продолжать наблюдение.

Вероника энергично вскочила с кровати и быстро понеслась под душ. Все отлично! Все прекрасно! Нужно уметь держать удар противника. Как же она его недооценила!

Взбодрившись ледяной струей, «президентша» накрутила на голову полотенце и босыми ногами прошлепала в гостиную. Еще не все потеряно. Григорий под её руководством ещё трижды обставит «Домострой», но главное, что он должен снова вернуться под её влияние, и не просто вернуться, а слепо уверовать в то, что любая его затея без мудрых советов жены неизменно приведет к краху. Эту «домостроевскую» куртизанку можно, конечно, и грохнуть, но тогда муж всю жизнь будет помнить о ней, и нет никаких гарантий, что этой Дульсинее вскоре не найдется замена. Нет! Муж должен её возненавидеть. Уличить в предательстве! Эта навсегда отобьет охоту к куртизанкам подобного рода. Только тогда он искренне осознает, что более надежной женщины, чем его жена, нет на всем свете.

С работы Коломенцев приехал мрачным. Молча проследовал в кабинет и рухнул на диван лицом вниз. Вероника мягко присела рядом и нежно погладила мужа по голове.

— Ничего, — произнесла она ласково. — Ты ещё обставишь Смирнова. Неужели он тебя умней?

Супруг дернулся и произнес с досадой:

— У меня все надежды были на инвестиции. За неделю не продалась ни одна квартира. Люди предпочитают брать что подешевле. Коттеджи на крыше домов тоже были дурацкой фантазией. Они все стоят без движения. В них ходят как в музеи, и никто не покупает.

«Почему же без движения? — улыбнулась про себя Вероника. — Один коттедж, кажется, уже нашел свою хозяйку».

— И вообще… — произнес плаксиво муж и запнулся.

— Что вообще? — мягко спросила жена.

— Нам нужно развестись.

Вероника была готова и к этому. Но все равно ей понадобилось время, чтобы овладеть собой. Она продолжала гладить мужа, словно маленького ребенка, и ласково с улыбкой намурлыкивать:

— Зачем же нам разводиться? Из-за конкурентов?

Он нервно стряхнул с себя её руки и резко поднялся.

— Скажу тебе прямо: я люблю другую.

Коломенцев быстро посмотрел в родные глаза жены и тут же отвел взгляд. Большинство женщин от признаний подобного рода закатили бы истерику, но Вероника не настолько глупа, чтобы поддаваться эмоциям.

— Почему сразу развестись? — спросила она спокойно. — Мне тоже нравятся многие мужчины…

— Это не то! — перебил он. — Это совсем другое. Я её люблю по-настоящему.

— А она? — спросила Вероника, сдерживая внутреннее клокотание.

— Она мне сказала, что не крутит романы с женатыми мужчинами. Она очень порядочная.

Как в эту минуту у Вероники зачесался язык добавить к этому прилагательному «б….». Ибо многолетний опыт подсказывал, что порядочными действительно бывают только б….. Но умудренная опытом женщина сдержалась. Еще не время раскрывать карты. Еще нет сообщения от детектива.

— Ну что ж, раз ты все обдумал, я не намерена путаться у тебя под ногами.

Она повернулась и тихо вышла из кабинета.

— Ты самая мировая в мире женщина, — услышала она вслед. — Я знал, что ты меня поймешь. Я всегда буду помнить о тебе.

— Спасибо! — кротко произнесла она, а про себя подумала: «Ну-ну…»

13

Галина Петровна не спала всю ночь. Ей мерещились кошмары и без конца слышался голос Алешеньки: то он хныкал, то жалобно стонал, то звал маму. Она еле дождалась утра и побежала в милицию. Было ещё очень рано. Дежурный сказал, что раньше десяти никто не придет, а следователь появится только в двенадцать. Пришлось ждать ещё около двух часов. Бедная женщина, нахохлившись, сидела в коридоре на обшарпанном стульчике, встречала входящих сотрудников унылым взором и никак не могла унять дрожи.

Ее узнавали, здоровались, спрашивали, чем помочь, но она трясла головой и отвечала:

— Мне к следователю.

Ближе к двенадцати наконец появился и он. Метнулась к нему, как к спасителю:

— Александр Петрович, наконец-то! Я все утро вас жду.

Следователь взглянул Галине Петровне в глаза и понял все. Он нахмурил брови и угрюмо произнес:

— Пойдемте ко мне в кабинет.

Едва они переступили порог, она сразу с мольбой в голосе начала:

— Александр Петрович, я зря на этих девчонок возвела поклеп. Ведь на самом деле я не помню. Было темно.

— Я догадался, — мрачно произнес следователь.

Он посмотрел на Галину с сочувствием и шепотом спросил:

— Они вас запугивали?

— Никто меня не запугивал! Дайте мне лист бумаги! Я отказываюсь от своих показаний.

— Сядьте, Галина Петровна, и успокойтесь. Расскажите, кто вас так напугал? Не бойтесь! Мы всегда сумеем вас защитить.

— Умоляю, Александр Петрович, — заплакала женщина, — не вмешивайте меня в это дерьмо! Я совершенно не помню лиц тех девчонок. Что же они из-за меня будут страдать.

Не добившись от свидетельницы никаких объяснений, следователь в конце концов был вынужден принять от неё заявление с отказом от показаний. Когда Потоцкая выходила, то неожиданно на крыльце РОВД столкнулась с соседом по дому. Они машинально поздоровались, и сосед, прежде чем зайти в отдел, трижды оглянулся на Галину. Затем почему-то нахмурился, прошел в кабинет к тому же самому следователю, от которого вышла его соседка по дому, и первое, что произнес, даже не поздоровавшись:

— Я не уверен, что это были именно те девчонки, которые попросили у меня нож. Я отказываюсь от своих показаний…

А Галина в это время что есть духу неслась домой. Сердце её билось, дыхание перехватывало. Дурные предчувствия терзали её душу. Она ворвалась в квартиру и кинулась к телефону. Первым делом позвонила в садик.

— Не привели моего Алешеньку? — спросила она как можно спокойней.

— Нет! А должны привести?

— Да, должны. Как только приведут, позвоните мне домой, если вас на затруднит.

— А кто должен привести? — поинтересовались в детсаде.

— Родственник, который забрал его вчера вечером. Он меня предупреждал, что возьмет Алешку погостить, а я и забыла.

— Слава богу, — вздохнули на том конце провода. — А мы уж думали, что похитили…

Затем Галина позвонила в школу и сказала, что заболела, поэтому уроки отменяются. После чего положила трубку и стала ждать. Более тягостного ожидания, она не испытывала за всю жизнь. Несчастная сидела, не шевелясь, и смотрела на телефон. Так прошел день. За окном стемнело, а ей все не звонили. Она взглянула на часы. Было половина седьмого. Галина с замирающим сердцем набрала телефон садика и попросила позвать воспитательницу из средней группы.

— Там уже никого нет. Детей давно разобрали, и она ушла домой.

Галина Петровна положила трубку на место и заплакала. Куда сейчас идти? К кому обратиться за помощью? Мужа нет. Он по пьяни в тридцатиградусный мороз свалился в канаву и замерз, когда Алешке ещё не было года. Братьев у неё не было. От отца никакого толку, как, впрочем, и от матери. А милиции Потоцкая не верила. Галина Петровна попыталась вспомнить номерные знаки той черной иномарки с затемненными стеклами, но так и не вспомнила.

В десять зазвонил телефон. Галина схватила трубку и отчаянно закричала:

— Да, я слушаю, алло!

После короткого молчания неторопливый, с легкой одышкой голос угрюмо произнес.

— Я в курсе, Галина Петровна, что вы сегодня утром отказались от своих показаний. Но мою девочку ещё не выпустили. Как только её выпустят, я сразу верну вам вашего сына.

— Но мы так не договаривались! — закричала Галина. — Я сделала все, что вы хотели…

— Вам не нужно было узнавать этих девчонок. Тогда бы они были сейчас дома. Их задержали после вашего опознания.

Галина задохнулась, не зная, что на это ответить.

— Что же мне делать? — всхлипнула она рассеянно.

— Ждать, дорогая моя. Ждать! Вашему сыну ничто не угрожает. Он в нормальных условиях: сыт, в тепле, ухожен. В данный момент он уже в постели. Передаю ему трубку.

— Мама, — услышала она его голос. — Ты когда меня заберешь?

— Скоро, сынок. Тебя не обижают?

— Нет. Мне здесь хорошо. Много игрушек. Конфеты дают. Только по тебе сильно скучаю.

— Я тоже…

— Убедились? — вклинился мрачный голос с усталой одышкой. — Пока пусть побудет у меня. Как только мою дочь выпустят, я в ту же минуту верну его вам. И без глупостей.

Не ведала Галина Петровна, что произошло за четыре часа до этого звонка. Узнав, что учительница отказалась от показаний, известный бизнесмен Олег Крестовский, отец одной из этих девочек, находящихся под следствием, в ту же минуту распорядился отвести ребенка в детский сад. Но неожиданно позвонил Красин, про которого говорили, что он контролирует все финансовые потоки городской казны.

— Слышал, у вас неприятности, Олег Владимирович, — произнес Красин сочувственным голосом. — Помочь найти убийцу этих бомжей?

— Что требуете взамен, Семен Васильевич?

— Ну что вы? Как можно? Я не собираюсь чужие несчастья использовать в своих интересах. Понимаю, что у всех бывают неприятности. Вот у меня тоже. Смирнов заартачился: наотрез отказался возвращать оговоренные проценты из перечисленных средств на городские заказы.

— Почему?

— Потому что заключает с американцами договор на серийное строительство жилья. Теперь в городских заказах «Домострой» больше нуждаться не будет. Когда корпорации повалят иностранные инвестиции, уже не она перед мэрией, а мэрия перед ней начнет заискивать.

— Понятно. Мэрия больше не нужна, и проценты возвращать незачем. А грохнуть его тоже нельзя.

— Конечно, нет. Это будет настолько очевидно. Да и какой смысл? Денег уже не вернешь.

— Смысл один: чтоб другим было неповадно.

— Но мои ребята все на виду.

— Мои — тоже. Могу поискать залетного.

— О нет! Ниточка от любого киллера, известного или неизвестного, все равно приведет ко мне. Черт с ними, с киллерами. Вот что я у вас хотел спросить: до меня дошли слухи, что вы у свидетельницы похитили пятилетнего пацана.

— Что делать? Отцовские чувства не менее сильны, чем материнские. Но пусть вас это не волнует. Я уже отдал распоряжение вернуть мальчишку матери.

— А я хотел бы вас попросить, попридержать мальчонку.

— Зачем? — удивился Крестовский.

— Возможно, он мне понадобится.

— Вот уже не думал, что у вас влечение к мальчикам…

14

«Где этот чертов детектив? Почему не звонит? — весь вечер злилась Вероника. Она то включала телевизор, то музыку, то листала журналы, то ходила из угла в угол, скрестив руки на груди, затем разом все выключала и падала на тахту. — Телефон у него, что ли, вырубился или самого его прибили?»

Наконец в девять вечера раздался долгожданный звонок.

— Ну что ещё там? Почему так долго?

— Мы устанавливали микрофоны.

— Успешно?

— Вполне! Но мы обнаружили, что у него уже стоят микрофоны. Мы их не тронули. Поставили рядом свои.

— Кто же за ними ещё шпионит? — задумалась Вероника. — Хм. Наверное, заказчики. Ну да черт с ним! Как наша знакомая?

— Пробыла в управлении около часа. Затем села на мотоцикл и уехала за город. Я не поехал за ней и пошел в офис, чтобы узнать, к кому она приходила.

— Узнали?

— Да! Она приходила к Смирнову. У него в кабинете пробыла не более пяти минут. Все остальное время девушка сидела в приемной и ждала, когда Смирнов освободится. Не похоже, что она вхожа в свиту президента. Да, вот ещё какой любопытный факт: через пару минут после того, как она зашла к нему в кабинет, Смирнов вышел и сказал секретарше, что его нет. После чего заперся. Обычно он так делает, когда к нему приходят девушки легкого поведения. Однако через пару минут гостья вышла.

— О чем они говорили, конечно, не знаем?

— К сожалению, нет. Но микрофоны мы установили не зря.

— Что? Они созванивались?

— Буквально полчаса назад. Позвонила Глория и сообщила, что завтра вечером она свободна. Смирнов сказал, что завтра в десять будет её ждать в своем загородном особняке в селе Черные Грязи.

— А с какой целью? — заволновалась «президентша».

— Как я понял, с целью любовного свиданья!

— Ес! — радостно воскликнула Вероника и подкинула телефон до потолка.

Птичка поймана! Собственно, Вероника Аркадьевна ни минуты не сомневалась, что красотка рано или поздно попадется в её сети, но не думала, что это произойдет так скоро. Что ж, завтра великий день! Завтра мужу предстоит пережить потрясение, которое он запомнит на всю жизнь. После него Вероника ещё лет десять может быть спокойной за чистоту чувств своего супруга.

— Знаете, где у него пистолет?

— В бардачке машины.

— Догадываетесь, что нужно сделать?

— Конечно!

— И после этого девушка должна исчезнуть бесследно!

В это время Коломенцев лежал на своем диване и думал над тем, почему американская фирма отдала предпочтение Смирнову, а не ему. Вороватость Смирнова была известна всем, и американские боссы не могли не знать подобного факта. Они очень скрупулезны в таких вопросах. Сведения о партнерах собирают годами. Предпочтение отдается тому, у кого больше всех гарантий на оборот капитала. «Что-то здесь не то», — чуял собачьим нюхом президент корпорации. Ведь Смирнов в этом отношении с большим отрывом проигрывал. Но, видимо, заокеанские партнеры преследовали совсем иную цель, нежели получение прибыли…

Коломенцев достал записную книжку и отыскал телефон известного искусствоведа Ларисы Карениной. Не раздумывая, он набрал её номер, представился и спросил:

— Есть ли, Лариса Петровна, научное объяснение тому, что те или иные конструкции домов влияют на психологию людей?

Каренина долго думала, после чего неуверенно произнесла:

— Насколько это научно, я не знаю, Григорий Алексеевич, но если исходить из теории немецкого архитектора Генриха Штольца, то все дело в углах. Как он писал: мы живем не в отдельно взятых домах, а, прежде всего, в мире энергетических волн. В углах концентрируется отрицательная энергия, а овалы, по мировой теории о красоте, притягивают положительную энергию космоса.

— Есть теория о красоте? — удивился Коломенцев.

— А как же! — воскликнула Каренина. — Люди считают красивым то, что имеет овальную форму. А у поэта Павла Когана есть такие строчки: «Я с детства не любил овал, я с детства угол рисовал». И это говорит о его испорченной психике, поскольку углы, а это уже доказано, воздействуют на человека разрушающе. Взять, к примеру, Пикассо: он своей угло ватой живописью разрушил всю европейскую школу классического изобразительного искусства.

— А если взять архитектуру?

— И она по той же причине была лишена острых углов. В Китае, к примеру, строго запрещено ставить кровати и столы к углам. А в Германии запрещено жить в мансардах и даже сдавать их под офисы. Потому что чем острее конус помещения, тем это разрушительней сказывается на психике. Но странно, Григорий Алексеевич, что вы это у меня спрашиваете. Вы же закончили архитектурный.

— Но у нас это не преподавалось.

— Изъяли из программы? — удивилась Карелина. — Хотя ничего удивительного. Это, вероятно, из-за строительства домов девяностой серии. Дома этой серии как будто для того и созданы, чтобы вызывать в людях агрессию.

— Вызывать агрессию, вы сказали?

— Именно, агрессию! Причем необоснованную. О необоснованной агрессии впервые начали писать в конце семидесятых. Но ведь именно тогда и стали появляться первые «высотки». А в начале девяностых наблюдался самый пик психического напряжения в обществе. Только порожден он был совсем не политической ситуацией в стране, как принято считать сейчас, а агрессивностью молодежных группировок. Политическая напряженность была и в пятидесятых, и семидесятых, но никому в голову не приходило ставить в квартирах бронированные двери.

— Значит, по-вашему, все дело в «высотках»?

— Не по-моему, а по законам архитектуры. Эти ужасные подъезды с множеством каких-то непонятно для чего предназначенных закутков и площадок. Их как будто для того и создавали, чтобы будить в людях звериные инстинкты. Иногда мне кажется, что в конструкции таких домов умышленно заложено нечто такое, что ломает человеческую психику. Конечно, Лужков сейчас делает все возможное, чтобы прекратить этот бардак в подъездах. Но кодовые замки проблемы не решили. Теперь он хочет в каждый подъезд посадить по милиционеру. Но в Москве сто тысяч подъездов. Где взять такую армию милиционеров? А все дело-то в конструкции.

— А не приходило вам в голову, что строительство этих домов — не что иное как диверсия? — неожиданно спросил Коломенцев.

— Насчет диверсии не знаю, — засмеялась Каренина. — Но из всего этого можно сделать вывод, что бездарность наказуема. В частности, Штольц приводил пример с суданской цивилизацией. Их культуру раздавили собственные дома, которые были в виде пирамид. По его словам, в таком жилище чувствуешь себя крысой, которой поминутно бьют по голове палкой…

15

После разговора с Карениной президент корпорации ещё долго пребывал в задумчивости. Он всегда знал, что в строительном бизнесе больше, чем где-либо, замешано грязи и криминала, но никогда не думал, что строительная отрасль ещё и поле боя политиков. Бросить бы все к черту и уехать в какую-нибудь цивилизованную страну. Не одному, конечно, а с Глорией. Купить домик у океана, завести детей и жить преспокойно до старости, не вмешиваясь ни во что. Сколько же для этого нужно денег? Коломенцев мысленно подсчитал и вдруг впервые в жизни сообразил, что покой в этом мире — вещь весьма дорогостоящая. Если бы американский проект обломился ему, то за пару лет он сумел бы сколотить нужную сумму. И тогда бы навсегда укатил из страны.

Коломенцев услышал за дверью мягкие шаги жены и поморщился. Кого угодно он готов сейчас видеть, но только не её. После того как он встретил Глорию, жена ему стала отвратительна. К счастью, она прошла мимо и не заглянула к нему со своими в доску опостылевшими ласками. Завтра с утра Коломенцев подаст на развод. После развода придется расстаться с половиной своей недвижимости (она-то своего не упустит), зато он будет иметь право на Глорию. А свое состояние он восстановит. Только как?

Коломенцев подумал и набрал телефон Смирнова.

— Анатолий Ефимович, добрый вечер! Это Коломенцев. Звоню, чтобы поздравить.

— А, коллега! — обрадовался конкурент. — С вашей стороны это очень мило. Я как раз только что о вас думал.

— В какой связи?

— В связи с сотрудничеством. В последнее время столько навалило заказов, что встал вопрос о расширении моей корпорации. Чт, если ваша компания войдет в одну из моих структур?

«Нехило! — подумал глава „Артстройинвеста“. — Еще не подписал договор с американцами, а уже приготовился к пожиранию конкурентов. Настоящая акула!»

— Подумать надо, — уклончиво ответил Коломенцев. — Вам заокеанский проект уже прислали?

— Естественно.

— Любопытно бы взглянуть.

— Да ради бога!

— Тогда я сейчас подъеду?

— Буду ждать…

Через час Коломенцев уже сидел за огромным компьютером в роскошном особняке на улице Басманной. Чем больше он всматривался в экран, тем круглее становились его глаза.

— Это не дома, а геометрические фигуры, — пробормотал он с удивлением.

— По-моему, очень даже оригинально. А то что же — все коробки, да коробки. А здесь хоть какое-то разнообразие. Но главное, что они просты в конструкции. Строятся блоками.

— Даже слишком просты. Я бы даже сказал, примитивны. Но чем оправданы эти конусы? Вот, например, эта громадина в виде песочных часов?

— Вероятно тем, что квартиры на первых и последних этажах будут большей площади. Жильцы, как известно, не любят эти этажи, а тут им будет компенсация в виде лишних метров.

— А что это за конусообразная уродина, сужающаяся книзу?

— Эта? Хм… В одиночном исполнении здание действительно кажется уродливым. Но в комплекте смотрится очень даже оригинально. Рядом должен стоять дом сужающийся кверху.

— Но к чему все эти ужимки?

— А я откуда знаю? За океаном не дураки. Если так сконструировали, значит, есть какая-то целесообразность. Мое ведь дело не рассуждать, а строить.

— А вам не кажется, что люди в таких домах будут чувствовать себя крысами, которых ежеминутно бьют по башке?

Смирнов удивленно поднял брови.

— Вы что же, собираетесь в них жить? Это жилье для малоимущих. После «хрущеб» такие дома им будут казаться дворцами. Тем более что себестоимость их менее пятидесяти долларов за квадратный метр.

Коломенцев неодобрительно покачал головой и отвернулся от экрана. Смирнов едва заметно усмехнулся:

— Хотите сказать, что вы бы отказались от участия в этом проекте?

Григорий задумался. А действительно, что бы сделал он? Не стал бы строить, если бы выбор пал на него? Бред! Еще бы как стал. И заработал бы на этом состояние. А потом бы слинял на острова. С Глорией, естественно.

— А что говорят по поводу этого проекта наши специалисты? — спросил Коломенцев, не ответив на вопрос.

— Вы что же думаете, я буду советоваться с нашими специалистами? засмеялся Смирнов. — Я не собираюсь швырять деньги на ветер! Понимаю, что дома экспериментальные. Но так уж исторически сложилось, что Россия страна экспериментов. Здесь можно все: обкатывать любые проекты, внедрять подозрительные технологии, сбывать залежавшуюся продукцию, хоронить радиоактивные отходы. Это страна не предназначена для жизни, она предназначена для сколачивания капитала. Думаете, не вижу, что дяденьки за океаном что-то мудрят? Ради бога! Мне наплевать. Сколочу состояние и уеду. А у вас другие планы?

Президент «Артстройинвеста» отрицательно покачал головой и ничего не ответил. Смирнов понимающе развел руками и разлил по рюмкам коньяк.

— Предлагаю обсудить совместное сотрудничество.

Коломенцев опрокинул рюмку и поднялся с места.

— Не сегодня.

— Что ж, можно завтра в это же время. Хотя, — улыбнулся Смирнов, завтра я, пожалуй, буду занят…

16

Весь следующий день Коломенцев пребывал в унынии. Прежде всего из-за того, что утром не явилась Глория. А ведь договаривались, что в четверг она придет знакомиться со своим отделом. Коломенцев несколько раз звонил ей на мобильный, но он был отключен. Беспокойство и дурные предчувствия весь день терзали главу корпорации. В девять он приехал домой, прошмыгнул в свой кабинет и лег на диван. «Только бы не вперлась жена!» — последнее, что мелькнуло в голове в тот роковой вечер.

Именно на этой мысли супруга постучала в дверь.

— Я занят! — рявкнул раздраженно.

Вероника приветливо вплыла в кабинет с серебряным подносом в руках, на котором дымилась чашка чая и лежал кусок его любимого пирога с грибами.

— Ну зачем это? Мы же разводимся, — поморщился он.

— Я как раз и хотела обсудить условия развода. Точнее, я хотела сказать, что мне ничего не надо. Я завтра переезжаю к маме, так что ты не волнуйся. Особняк мы делить не будем. Он твой по праву.

Лицо Коломенцева вытянулось. На неё это было не похоже. Григорий всегда был уверен, что уж кто-кто, а жена в случае развода сделает все возможное, чтобы общипать его как липку.

— Нет, почему же, мы все поделим пополам…

Она закрыла ему рот и поставила перед ним поднос.

— Собственность для меня не имеет никакого значения. Лишь бы ты был счастлив. И давай закроем эту тему.

Коломенцев неохотно поднялся с дивана, взял с подноса чашку и переломил пополам пирог. Жена с печальной лаской посмотрела на мужа.

— Как её зовут?

Григорий перестал жевать и, после некоторой паузы, дрогнувшим голосом произнес:

— Глория.

Это было выдохнуто так трепетно и инфантильно, что Вероника едва сдержалась, чтобы не залимонить ему подносом. Она коварно расхохоталась про себя, но внешне осталась такой же кроткой, сделала задумчивое лицо и умирающим лебедем произнесла:

— Как много сейчас девушек с такими именами. У Толика Смирнова возлюбленную тоже зовут Глорией. Он, кстати, сегодня звонил и спрашивал, как ты настроен насчет сотрудничества. Я думаю, тебе нужно поговорить с ним, и немедленно. Сегодня, конечно, нет. Сегодня Смирнов встречается со своей Глорией в Черных Грязях, а завтра он будет ждать твоего звонка.

Вероника заметила, что двойное упоминание этого имени в качестве возлюбленной конкурента несколько смутило мужа. Он опустил чашку на поднос и побледнел.

— Откуда ты знаешь про его любовницу? — спросил Григорий севшим голосом.

— Смирнов рассказал. Ты же знаешь, он любит прихвастнуть. Уж так она ему нравится, что бог ты мой! Не девка, а огонь! Что длинноногая блондинка — это само собой. Но она как сумасшедшая гоняет на мотоцикле и презирает всякие иномарки. А из одежды признает только кожу.

В ту же минуту поднос с чашкой со свистом полетел на пол. Коломенцев вскочил с дивана и, ни слова не говоря, помчался по лестнице вниз. Если бы в тот момент он случайно оглянулся, то увидел бы на лице жены мстительную улыбку. Вероника услышала, как обезумевший муж завел машину и выехал из гаража. Только после этого она позвонила детективу и коротко сообщила:

— Он выехал.

— Вижу и уже следую за ним.

— По времени все нормально?

— Думаю, на месте буду минут пятнадцать одиннадцатого.

А Коломенцев между тем бешено мчался по Москве в сторону Ленинградского шоссе. Он стонал и скрежетал зубами. Неужели это та самая Глория? Его Глория — любовница Смирнова? Значит, Смирнов её к нему и заслал?

Глава корпорации что есть силы сжимал баранку и чем больше набирал скорость, тем отчетливей осознавал, что его обвели вокруг пальца как пацана. «А ведь точно, — вспоминал, — из-за Глории он прошляпил первый горзаказ, затем, из-за неё же, — второй. Ведь она появлялась в офисе именно в те дни, когда решались вопросы с заказами… А как по-глупому он проморгал инвестиции…»

Летя на огромной скорости и не обращая внимания на светофоры, Коломенцев искренне удивлялся своей идиотской слепоте. Да как же он не сообразил раньше? Ведь всего за один месяц знакомства с Глорией он из богатого, преуспевающего промышленника превратился в жалкого банкрота. А Смирнов между тем за это время совершил вираж в точности до наоборот. «И черт! — вспомнил внезапно Коломенцев, едва не врезавшись в „жигуль“, — а ведь она появилась в его жизни именно в тот день, когда он ждал звонка из Вашингтона».

Несмотря на все эти факты, в глубине души бедняга надеялся, что любовница этого проходимца и жулика Смирнова — совсем другая Глория. «Только бы это оказалась не она, — думал в отчаянии Коломенцев. — Остальное можно пережить».

Через сорок минут глава «Артстройинвеста» въехал в Черные Грязи и, не снижая скорости, промчался через село к роскошному особняку президента «Домостроя». Коломенцев был у него дважды и знал, что без пульта открыть ворота практически невозможно. Но, к его удивлению, они были распахнуты настежь.

Григорий осторожно въехал во двор, потушил фары и осмотрелся. Над входной дверью горел светильник, окна каминного зала на первом этаже были плотно занавешены. И вдруг с правой стороны у ограды он увидел приваленный к стене мотоцикл. У Коломенцева перехватило дыхание. Это был мотоцикл Глории.

Перед глазами все мутилось, и в ушах слышался рокот волн. К жизни его вернули чьи-то шаги с противоположной стороны дома.

Коломенцев достал из бардачка пистолет, передернул затвор и вышел из машины. Он постоял немного и понял, что шаги ему послышались. В ту же минуту Григорий толкнул дверь и вошел в дом.

Он прошел через пустой коридор, гостиную и, когда шагнул в каминный зал, внезапно увидел её. Глория сидела перед пылающим камином, красивая и задумчивая. Одной рукой она подпирала щеку, другой держала кочергу. Светлые волосы роскошно ниспадали на рукав её кожаной куртки. Она подняла голову и нисколько не удивилась появлению президента. Столь же спокойно девушка кинула взгляд на пистолет в руке и едва заметно усмехнулась.

— Как ты могла? — произнес не своим голосом Коломенцев.

— Что именно, Григорий Алексеевич?

— Обманывать меня с ним… — кивнул президент.

— А разве вы мне муж? — Глория улыбнулась.

— А он что же, муж? — прохрипел Коломенцев.

— Нет! — ответила она. — И вряд ли им будет.

Чем больше Глория сверлила его насмешливым взглядом, тем горячей кипела внутри обида.

— Где он? — простонал Григорий, вне себя от боли.

— В ванной на втором этаже, — произнесла она и повернулась к огню.

Коломенцев, покачиваясь, поковылял по лестнице, дошел до ванной комнаты и услышал, как внизу хлопнули двери. Глория вышла на улицу. Бедняга толкнул дверь ванной и увидел сидящего в пене Смирнова. Смирнов при виде Коломенцева поднял брови и расхохотался.

— Это и есть твой сюрприз, Глория?! — крикнул он весело.

От его веселой рожи в глазах Коломенцева потемнело. Он закрыл дверь и поднял пистолет. Лицо Смирнова вытянулось.

— Это относится к эротическим фантазиям? — спросил он с дурацкой улыбкой на лице.

— Я хотел на ней жениться, — прохрипел Коломенцев.

— На ком? — удивился Смирнов.

— На Глории. Твоей любовнице, которую ты мне заслал.

— Я тебе заслал? Любовницу? — с недоумением переспросил Смирнов, смахивая с головы пену. — Ты имеешь в виду Глорию? Да я её впервые вижу. Вернее, вижу второй раз. Вчера она нагло явилась ко мне в офис и назначила свидание в моем же загородном доме…

— Полно вздор молоть! — произнес сквозь зубы Коломенцев и выстрелил.

17

Все это произошло словно во сне: выстрел, испуганный крик хозяина дома, после которого он молниеносно закопался в пену, наконец, внизу отчаянный рев мотоцикла. «Глория уезжает, — мелькнуло в голове. А Смирнов продолжал находиться под водой и, кажется, не собирался выныривать. Неужели убил?» — тоскливо подумал Коломенцев, и внутри у него все сжалось.

Сунул пистолет в карман и со всех ног помчался вниз. В ту же минуту из пены с фырканьем вынырнула голова президента «Домостроя» и, вдохнув воздух, воскликнула:

— Что за идиот?

Смирнов вылез из ванны, прошлепал к окну и увидел, как Глория на мотоцикле вылетает за ворота, а Коломенцев с отчаянным лицом дергает дверцу собственного «форда». Ее, видимо, заклинило. Но вскоре ему удалось попасть в машину. После того как он завел мотор и бешено вылетел за ворота, Смирнов пожал плечами и пробормотал:

— Будь я проклят, если чего-нибудь понимаю в такой эротике.

Немного постояв у окна, хозяин дома махнул рукой и вернулся в ванну. Погрузившись в пену, президент некоторое время поблаженствовал с закрытыми глазами, затем взял сотовый и набрал номер своего зама:

— Олег, сможешь ко мне подъехать с девочками? Вечер пропадает впустую. Вчера ко мне в кабинет вошла супергел, положила руки на плечи и сказала: «Только с тобой хочу осуществить свои эротические фантазии». Я, как дурак, назначаю ей свидание в Черных Грязях. Она приезжает и требует, чтобы я шел в ванную и ждал сюрприза. И вот дождался: не успел я намылиться, в ванную входит — кто бы ты думал? — Коломенцев с пистолетом. Он в меня стреляет, и они уезжают. Как тебе сюрприз? Нет, он не попал. Но я в недоумении: это и есть эротические фантазии или какое-то недоразумение? Словом, вези девчонок без всяких фантазий и прихвати охрану…

А Коломенцев между тем несся за Глорией. Он догнал её у въезда на шоссе, где мотоциклистка была вынуждена остановиться, чтобы пропустить поток машин. Григорий тормознул в полуметре от неё и крикнул в открытое стекло:

— Глория, я, кажется, убил Смирнова.

Она повернула голову и пронзила его насмешливым взглядом:

— Убил или кажется?

— Какое это имеет значение, Глория? Пересаживайся ко мне, и поедем…

— Куда?

— Куда глаза глядят. Неужели ты не видишь, что я без тебя не могу.

В его лице было безумие. На губах же Глории застыла тонкая усмешка.

— У меня совсем другие планы, Григорий Алексеевич, — ответила она и крутанула ручку газа. Мотор взвыл, но трогаться ещё было нельзя. Поток не прекращался.

— Постой, Глория! — с отчаянием закричал Коломенцев. — Неужели ты меня бросишь?

Она даже не повернула головы. Коломенцев вытащил из кармана пистолет и взвел курок.

— Клянусь, я выстрелю, если ты ко мне не пересядешь!

Глория взглянула ему в глаза и рассмеялась, обнажив великолепные зубки. Вне себя от горя Григорий вытянул руку с пистолетом и дважды выстрелил. В глазах девушки появилось удивление. Словно спохватившись, она взметнула кверху руки и упала с мотоцикла. В ту же секунду раздавшийся сзади выстрел выбил из рук убийцы пистолет. Коломенцев оглянулся и увидел, что на него зловеще несутся три мотоциклиста в закрытых шлемах. У одного из них в рукех была винтовка.

Президент рванулся с места и полетел по встречной полосе в сторону Москвы. Он увидел в зеркальце, как мотоциклисты остановились на обочине у валяющегося мотоцикла. Двое из них спрыгнули на землю и склонились над девушкой, третий с винтовкой только притормозил, а потом пустился догонять убийцу. Коломенцев шарахнулся влево, смешавшись с потоком машин, и больше уже ничего не видел.

Но если бы каким-то чудом президенту удалось подсмотреть, что потом произошло на обочине, его бы это крайне удивило. Один из мужчин осторожно снял руку девушки с груди и начал медленно расстегивать молнию. Не успел он обнажить и половины её черной футболки, как девушка внезапно открыла глаза и спокойно произнесла:

— Патрон, когда вы, наконец, прекратите ко мне приставать?

— Тьфу ты черт! — произнес густым басом мотоциклист. — Ты нас напугала.

— Вот и я говорю: «Черт!» Патроны-то у него холостые.

Мотоциклисты переглянулись.

— Что вы думаете по этому поводу, Рахметов? — спросил из-под шлема бас.

— Думаю, что мы недооценили Веронику Аркадьевну.

Девушка поднялась с земли и молча застегнула молнию. Мужчины тоже молчали.

— Решайте быстрее, шеф, — произнес нетерпеливо Рахметов.

— Вы считаете, что это тот случай, когда можно отойти от принципов? произнес шеф.

— Я считаю, да! — ответила девушка.

— Вы тоже так считаете, Рахметов?

— Мы никогда не убивали сами, но в данный момент во имя интересов нации я готов взять на себя грех. Смирнов должен быть ликвидирован.

Шеф вытащил из кармана радиотелефон и произнес:

— Серега, прекращай преследование. С Софьей все в порядке.

Мужчины запрыгнули на мотоциклы и, приказав девушке ждать Серегу, с потушенными фарами понеслись в Черные Грязи.

18

Было половина двенадцатого, когда Коломенцев возвратился домой. Выскочившая из постели Вероника видела из окна, как торопливо он въехал во двор и с потерянным лицом вошел в дом. «Сейчас с раскаянием упадет на грудь и начнет плакаться, — подумала Вероника, предчувствуя победу. — Мужики все одним миром мазаны: когда им плохо, неизменно возвращаются к женам». Она оказалась права.

Григорий зашел в спальню жены, пластом рухнул на одеяло и с отчаянием в голосе простонал:

— Я убил двоих.

Вероника вздрогнула, хотя знала, что этого не могло быть.

— Зарубил топором? — на всякий случай спросила она.

Коломенцев поднял голову и увидел в глазах жены насмешку. От этого его охватило ещё большее отчаяние.

— Я серьезно! Только что вот этими руками я пристрелил двоих, тряхнул ладонями президент.

— Ах, все-таки пристрелил, — иронично улыбнулась Вероника, облегченно вздохнув. — И кого же мы пристрелили?

— Смирнова, — с ненавистью прохрипел Коломенцев. — И эту сучку… его любовницу.

— На которой ты собрался жениться? — уточнила Вероника.

Коломенцев тяжелым взглядом посмотрел на супругу. Он хотел спросить: «Откуда ты знаешь?» — но вместо этого униженно пролепетал:

— Прости. Я был дураком…

Григорий потянулся было к жене, но она отстранилась:

— Расскажи, как это произошло.

— Он лежал в ванне. Я выстрелил… Он нырнул и больше не вынырнул.

— А долго ты ждал, пока он вынырнет?

— Минуты две.

— Целых две? — издевательски цокнула языком Вероника. — Как ты выдержал? Ты же боишься крови.

— Крови я не видел. Было все в пене.

— Ну а как ты убил свою возлюбленную? — поинтересовалась Вероника с издевкой в голосе.

— Из машины. Я выстрел в неё два раза. Она упала.

— Кровь была?

Коломенцев открыл было рот, чтобы воскликнуть: «Да сдалась тебе эта кровь!», да так и замер с раскрытым ртом. Он помнил, как стрелял, помнил её удивленные глаза, помнил, как она всплеснула руками и свалилась с мотоцикла, но крови, хоть убей, он не помнил.

— Так была кровь или нет? — переспросила жена.

— Наверное, потом была, если я выстрелил, — неуверенно пробормотал муж.

— Дай мне свой пистолет!

Коломенцев удивленно посмотрел на жену.

— У меня его нет. В меня выстрелил какой-то псих на мотоцикле и выбил пистолет из рук. Пистолет остался на обочине, а мотоциклист погнался за мной. У него в руках была винтовка.

— Догнал? — удивленно спросила жена.

— Почти догнал. Но потом развернулся и поехал назад.

«Кажется, начинает бредить, — подумала Вероника. — Пора заканчивать спектакль». Она скрестила на груди руки и принялась ходить из угла в угол.

— Ну что ж, — произнесла Аркадьевна после тяжелого молчания. — Пора подвести итоги: ты себе заработал как минимум десять лет.

Муж обречено опустил голову и затрясся. Неожиданно он поднял красные глаза на жену и умоляюще простонал:

— Вытащи меня из этого дерьма. Ты же умная.

Вероника остановилась и смерила мужа презрительным взглядом. Победа была полной. Можно было помучить еще, но в этом уже не было необходимости.

— Я тебя вытащу, но в последний раз, — произнесла она строго. — Так вот, слушай, дурья башка: я сразу догадалась, что Глория — человек Смирнова. Ее специально подсунули, чтобы она засорила тебе мозги и ты прошляпил все свои заказы. Я тебе не говорила. Хотела, чтобы ты убедился сам. Убедился?

— Упаси бог кому-нибудь ещё убедиться такой ценой… — мрачно произнес он.

— Не скули! Никого ты не убил. Я зарядила твой пистолет холостыми патронами.

Коломенцев встрепенулся. Глаза его вспыхнули надеждой. Он упал перед женой на колени и обнял её ноги. Жена отпихнула его ногой и сунула в руки телефон.

— Звони Смирнову. И извинись перед ним.

Коломенцев торопливо набрал номер своего конкурента и попросили позвать Смирнова. Но Смирнова к телефону не позвали, а стали строго расспрашивать, когда Коломенцев видел его в последний раз.

— Что за чушь? Только что уехал от него.

— Это уголовный розыск. Сидите дома, к вам уже едут.

Милиция приехала ровно через десять минут после этого звонка. Президенту «Артстройинвеста» предъявили ордер на арест, надели наручники и повели на выход.

— Но в чем дело, товарищи? — запротестовала жена. — Что он совершил?

— Убил президента строительной корпорации «Домострой» и тяжело ранил журналистку газеты «Версия», — ответил капитан.

19

Это случилось двенадцатого октября около полуночи. А за полтора часа до этого двое мотоциклистов подкатили к особняку Смирнова. Они привалили свои мотоциклы к кирпичной ограде и тихо проникли на территорию. Быстро и бесшумно пробежали по теневой стороне двора и юркнули в дом. На первом этаже было тихо. В пустой гостиной царствовал полумрак, в зале горел камин. Они осторожно поднялись на второй этаж. На втором этаже свет горел только в ванной. Один вытащил пистолет, другой пнул дверь ванной комнаты.

То, что предстало их взору, заставило мотоциклистов удивленно переглянуться. В ванне весь в пене и с запрокинутой головой сидел Смирнов. Между его глаз зияла черная дырка, из которой тоненькой струйкой текла кровь и растворялась в белоснежной пене. Рахметов подошел, пристально вгляделся в остекленевшие глаза и произнес:

— Готов.

— Что вы по этому поводу думаете, Рахметов? — спросил шеф.

— Не знаю, что и думать, — ответил Рахметов.

Он внимательно осмотрелся по сторонам и вдруг увидел на полу стреляную гильзу от пистолета. Рахметов надел перчатку и, подняв её, показал майору.

— От «вальтера», — произнес он с задумчивым лицом. — А из чего стрелял Коломенцев?

— Вот из этой чешской «збройовки», — ответил Рахметов, доставая из кармана пистолет.

— Значит, должна быть ещё одна гильза? Кстати, вот она, около коврика. Не поднимайте её, Рахметов! Ее мы оставим. А эту прихватим с собой.

Мужчины так же бесшумно спустились с лестницы, тихо пробежали через двор, сели на мотоциклы и с потухшими фарами понеслись к трассе.

Когда они подъехали к обочине, увидели, что оба мотоцикла валяются на боку, а Сережа стоит на коленях перед лежащей на земле Софьей. Мужики спрыгнули с мотоциклов и подбежали к ним. Девушка лежала с закрытыми глазами и тяжело дышала. Она была бледна и по-прежнему спокойна. Грудь и живот были у неё в крови.

— Кто в неё стрелял? — строго спросил майор.

— Не знаю, — ответил дрогнувшим голосом Сережа. — Я подъехал, она уже лежала.

— Рахметов, ловите машину!

Рахметов поднял руку, и тут же остановилась патрульная машина. Менты, моментально сориентировавшись, оперативно тормознули какой-то джип и отправили девушку в больницу. Сами же принялись опрашивать свидетелей, исследовать почву и составлять протокол. Наконец один из них нашел две гильзы.

— Это от марки «ческа збройовка», — произнес начальник патрульной службы.

Мотоциклисты переглянулись.

— Я видел, кто в неё стрелял, — произнес один из них густым басом. — Я запомнил марку и номер машины…

20

После того, как мужа увезли, Вероника Аркадьевна позвонила детективу.

— Что произошло, вы мне можете объяснить?

— Могу. Но это не телефонный разговор. Я сейчас подъеду.

Он подъехал через двадцать минут, весьма запыхавшись, и сразу с порога извиняющим тоном начал оправдываться:

— Вышла небольшая промашечка.

— Вы не успели заменить боевые патроны на холостые?

— Что вы, Вероника Аркадьевна! С патронами все нормально.

— Почему же Смирнов оказался застреленным?

Глаза детектива вылезли из орбит.

— Что вы такое говорите? Этого не может быть.

— Только что моего мужа взяли по подозрению в убийстве Смирнова и этой стервы журналистки.

— Ну, журналистку-то грохнул я.

— Вы? — открыла рот Вероника.

— А что вы удивляетесь? — развел руками детектив. — Вы же сами приказали убрать её.

— Так-так. Продолжайте, — схватилась за виски «президентша». — В чем ваша промашка?

— Я вас предупреждал, что у неё крыша. Ее прикрывали три мотоциклиста, причем не из охраны «Домостроя», а откуда-то гораздо покруче. Подготовка на уровне «Альфы».

— Ну это вы хватили!

— Один из них с расстояния ста метров попал из винтовки в пистолет вашего мужа. Я ещё удивляюсь, как ваш муж умудрился дважды выстрелить в журналистку.

— Она упала?

— Упала, а потом поднялась как ни в чем не бывало. Один из мотоциклистов, тот, что был с винтовкой, погнался за вашим мужем, а двое других поехали в село. Вот в этот момент я подъехал и выстрелил в девушку. Я хотел её затащить в машину, чтобы потом утопить, но увидел, что тот с винтовкой возвращается. Мне ничего не оставалось, как уехать. Вот какая получилось промашка. Значит, не судьба ей исчезнуть бесследно. Но, видит бог, я сделал все, что мог.

— Минуточку, — подняла палец Вероника. — Вы увидели, что за моим мужем погнался бандюга с винтовкой и преспокойно остались на месте?

— Нет. Я сорвался было за ним, но когда увидел, что девушка ожила, понял, что преследователя сейчас отзовут. Так оно и случилось.

— Второе, — загнула палец Вероника, — вы видели, что они поехали в село и вы ещё удивляетесь, кто убил Смирнова?

— Я не удивляюсь. Удивляетесь вы. Мне на Смирнова наплевать. Хотя действительно странно, кому, кроме нашей корпорации, нужна его смерть?

— Но в его убийстве обвиняют моего мужа.

— Абсурд! Проведут экспертизу и сообразят, что пуля не соответствует его пистолету.

— Но он потерял пистолет! А, кстати, какой марки ваш пистолет?

— У нас в корпорации у всех одна марка: «ческа збройовка».

— Ваш пистолет, конечно, со спиленными номерами?

— Конечно.

— А у моего мужа?

— Тоже…

— Мерзавец! Теперь на него повесят убийство журналистки.

— Сомневаюсь! Во-первых, не найдут свидетелей, а во-вторых, она только ранена…

21

Восемь дней Галина Потоцкая жила на валерьянке. За это время она превратилась в сплошной клубок нервов. На работу не ходила, ничего не ела, не пила, не спала. Глаза её провалились, лицо потемнело. Ужасные картины рисовались воображению. Тот тип, похитивший её мальчика, больше не звонил. Но она сама ежедневно звонила в КПЗ и спрашивала, отпустили ли тех девчонок, которых обвиняют в убийстве бомжа. Наконец, вчера ей сказали, что их выпустили под залог. Весь день несчастная женщина проплакала над телефоном, но тот тип, похитивший её сына, так и не позвонил.

Звонок раздался на следующий день в восемь вечера.

— Галина Петровна, будьте дома, я сейчас к вам подъеду, — услышала она знакомый голос с одышкой.

— С Алешенькой! — воскликнула она, но в ответ услышала короткие гудки.

Он явился один, сразу позвонив в квартиру, хотя она не сообщала ему ни кода подъезда, ни номера квартиры. Мужчина посмотрел ей в глаза тяжелым взглядом и угрюмо прошел в комнату.

— Что случилось? Где мой сын? Почему вы его не привезли? — заметалась хозяйка.

Гость тяжело опустился на стул и взглядом указал на диван. Галина притихла и послушно присела на краешек дивана.

С минуту он молча смотрел на нее, затем неожиданно полез в карман и вытащил пистолет.

— Убейте меня, Галина Петровна! Один тип выкрал у меня вашего сына и надругался над ним.

— Что? — прошептала Галина, холодея от ужаса. — Что вы сказали?

— Вот, Галина Петровна, — продолжал мужчина, вкладывая в её руку пистолет, — вот вам ствол — убейте меня! Щелк — и все! Смелее жмите на курок.

— Где мой сын? — прохрипела Галина, роняя пистолет и без чувств сползая с дивана.

Мужчина поднял пистолет и снова вложил ей в ладонь, затем похлопал по щекам.

— В лоб, Галина Петровна! Метьтесь только в лоб. Это будет наверняка. Жмите, жмите на курок! Смелее.

Он подвел её руку с пистолетом к собственному лбу и подмигнул. Глаза Галины были безумными. Она совершенно не осознавала, что с ней происходит.

— Что же вы не стреляете?

Обезумевшая женщина в отчаянье нажала на курок, но только ничего не произошло. Курок не сдвинулся с места.

— А! Не получается? — расплылся в улыбке мужчина. — Это потому, что пистолет на предохранителе. Вот этим пальчиком сдвиньте собачку и нажмите на курок. Ну же!

Галина нажала и услышала щелчок.

— Вот уже лучше, — обрадовался мужчина. — Только в пистолете нет обоймы. Не волнуйтесь, я вам её вставлю.

— Где мой сын? — произнесла она устало, снова роняя пистолет.

— Этот мерзавец держит его в подвале.

— Кто! — встрепенулась Галина и глаза её налились кровью. — Кто посмел прикоснуться к моему сыну? Я убью его.

Мужчина одобрительно закивал.

— Я дам его адрес. Но сына он вряд ли вам вернет.

Глаза Галины вспыхнули отчаянным огнем.

— Немедленно везите меня к нему!

Дальше Потоцкая помнила очень смутно. Ее добросили до вокзала, посадили на электричку и помахали рукой. Она куда-то ехала, шепча как безумная адрес какого-то загородного особняка и сжимая в кармане холодную ручку пистолета. Она где-то вышла и в кромешной темноте побрела через какое-то село. После чего уткнулась в кирпичный забор. Галина каким-то звериным нюхом почувствовала, что это именно тот дом, о котором говорил ей мужчина. Несчастная перелезла через забор, хотя ворота были открыты. Во дворе перед входной дверью горел фонарь. В глубине двора стоял автомобиль, к ограде был привален мотоцикл. Было тихо. Окна первого этажа светились через шторы слабым светом. Стоял запах дыма. Видимо, топили камин.

Галина обошла кругом дом и увидела на железной двери подвала огромный замок. Она поскреблась, постучала и простонала в черную щель.

— Алешенька, ты здесь?

Но ей никто не ответил. Несчастная решила войти в дом. В ту самую минуту, когда она уже почти коснулась ручки двери, неожиданно услышала спиной, как к дому подъехала машина. Галина метнулась за угол и затаилась.

Во двор, к неудовольствию женщины, въехал какой-то автомобиль с потушенными фарами. «А говорил, никого не будет», — вяло мелькнуло в голове. Из автомобиля вышел мужчина. Он немного постоял, подозрительно посмотрел в её сторону и вошел в дом.

Пока Галина раздумывала над тем, что предпринять дальше, из дома вышла девушка в кожаном костюме и направилась к мотоциклу. Взобравшись на него, она поставила ногу на рычаг и замерла, как будто чего-то ожидая. Ждать пришлось недолго: в доме внезапно раздался выстрел, и девушка тут же, заведя мотоцикл, вылетела за ворота. «Не в Алешеньку ли стрельнули?» мелькнуло в голове у Галины.

22

Приблизительно в это же время в одном из известных бильярдных клубов два господина в смокингах вяло катали шары. Они играли шестую партию подряд, и в глазах у обоих читалась скука.

— Сколько мы ещё здесь должны торчать? — спросил один, посмотрев на часы.

— Как минимум час, — угрюмо ответил второй. — Нужно серьезно относиться к своему алиби. Так что играть будем до одиннадцати, не меньше. Потом вы поедете домой, а я поеду встречать электричку.

— Как ваша дочь? Она ещё под следствием? — поинтересовался первый господин.

— Она уже одной ногой в Англии, — мрачно ответил другой. — Мне нужно было отправить её туда гораздо раньше. Тогда бы ничего не случилось.

— А такое случается только в России, — тонко улыбнулся напарник, загоняя очередной шар.

Мужчина, которому предназначался вопрос, внимательно посмотрел на партнера и ещё больше нахмурился. Ухмылка соперника по бильярду ему явно не понравилась.

— Когда я учился в Саратовском университете, знаете, как развлекались наши девочки, этакие хрупенькие, нежные создания, созданные для любви и ласки? Ходили по улицам и швыряли в окна камни. Спрашивается, зачем? А от тоски. В России все преступления совершаются от тоски…

В это время у первого господина зазвонил сотовый. Он поднес его к уху и услышал:

— Семен Васильевич, только что звонил шеф и просил приехать в Черные Грязи с девицами и охраной.

— Охраной? — удивился Семен Васильевич.

— Именно с охраной. Только что в него в порыве ревности стрелял Коломенцев. Но не попал.

— Это ещё что за фокусы? — в недоумении пробормотал игрок. — Ничего не понимаю.

— Я тоже не понимаю: ехать мне или нет?

— Ты это у меня спрашиваешь? Он же твой начальник.

— Как? Я думал, что… вопрос с моим президентством уже как бы… решен, — произнес голос в трубке.

Семен Васильевич расхохотался.

— Ты все правильно понял, Олег. Поезжай с девицами и с охраной, но в случае, сам понимаешь каком, сначала звони в милицию, а потом мне. Запомнил? Первый звонок в милицию.

Господин в смокинге положил телефон в карман и развел руками.

— Вот это новость! Коломенцев только что стрелял в Смирнова.

— Зачем? — удивился напарник.

— Из-за бабы, как я понял.

— Попал?

— Промазал.

Мужчины задумчиво уставились друг на друга и молчали так минут пять. Наконец один из них спросил:

— Скажите, это нам на руку?

— Если бы убил, было бы на руку. А так — решительно нет! Более того, этот инцидент может сорвать весь наш план.

— Я думаю, все будет нормально, — махнул рукой первый. — Материнский инстинкт сворачивал горы, а тут — такая безделица…

А в это время материнский инстинкт толкал Галину дальше. После того как мужчина на машине рванул вслед за мотоциклисткой, Потоцкая тихо проникла в дом. Без единого шороха обследовав гостиную, каминный зал, кухню и убедившись, что на первом этаже никого нет, она на цыпочках поднялась на второй этаж. Свет горел только в ванной комнате. Было слышно, как в ней хозяин дома разговаривал по телефону. Когда он умолк, Галина достала пистолет и толкнула дверь.

Мужчина лежал в ванне, пена вокруг него благоухала чем-то невообразимо райским. При виде женщины с пистолетом лицо его недоуменно вытянулось.

— О! Сюрпризы продолжаются! — воскликнул он. — Вы тоже часть эротической фантазии?

Галина медленно подошла к нему и направила пистолет на лоб.

— Где мой сын? — произнесла она сквозь зубы.

— Не понял! — поднял одну бровь Смирнов, догадываясь, что гостья явно не в себе.

— Сейчас поймешь, — зловеще произнесла Галина и сняла пистолет с предохранителя. — Повторяю, где мой сын? В каком подвале ты его прячешь?

— Да ты что, сумасшедшая? — забеспокоился Смирнов. — Какой сын? При чем здесь сын? Ты бы шла отсюда со своим стволом.

— Где мой Алешенька?! — завопила женщина, вне себя от отчаяния, и вдавила пистолет ему между глаз.

— Э-эй! Поаккуратней с оружием! Все! Хватит! Я сыт вашими эротическими фантазиями!

— Эротическими? — прохрипела Галина и выстрелила.

Он откинулся назад и застыл с дымящейся дыркой во лбу. Галина опустила пистолет и попятилась. Она не хотела убивать. Выстрел получился как-то сам собой. «Что же я наделала? — подумала она. — Боже мой! Я убила человека…»

Тут только она заметила, что её руки, плащ и пистолет в крови. Она выбежала во двор и бросилась к кому-то баку с водой. Умывшись и отерев от крови плащ, она хотела закинуть пистолет за забор, но подумала, что, возможно, он ей сегодня ещё пригодится.

Она протерла пистолет носовым платком и сунула в карман. В ту же минуту женщина услышала вдалеке рев двух мотоциклов. Галина перепрыгнула через забор и побежала на железнодорожную станцию.

Когда через сорок минут она вышла на Курском вокзале, то уже точно знала, кого сегодня убьет еще: этого типа, чья дочь со своими подружками зарезала двух беззащитных бомжей. Что она сегодня с ним встретится, в этом отчаявшаяся женщина не сомневалась. Галина сошла с перрона и сразу увидела его черную иномарку с затемненными стеклами. Несчастная, не вынимая руку из кармана, сняла пистолет с предохранителя и со зловещей улыбкой направилась к автомобилю.

И вдруг дверца иномарки распахнулась, и из неё с радостным криком выскочил Алешка. За ним, сдержанно улыбаясь, вылез тот самый тип, который был почему-то в смокинге.

— Мама! — закричал Алешка, бросаясь ей в объятия. — Как я по тебе соскучился!

— Все нормально с вашим сыном, Галина Петровна, — произнес тип с легкой одышкой. — Никто его не трогал. Тот товарищ, оказывается, пошутил. Шутник чертов! Но больше он шутить не будет! Уверяю вас. Вы пистолетик-то верните!

Галина осыпала Алешку поцелуями и больше ничего не понимала. Алешка что-то весело щебетал и гладил мамочку по щеке. Тип залез в Галинин карман, вытащил пистолет и сунул его себе за пояс.

— Извините, что не могу вас подвезти. Вот вам на такси и вот за беспокойство.

Он сунул женщине в плащ запечатанную пачку долларов и направился к машине. Расположившись на заднем сиденье мужчина в смокинге в последний раз взглянул на плачущую от счастья женщину, криво усмехнулся и приказал водителю ехать. Едва машина тронулась, в кармане зазвонил телефон.

— Ну что, Олег Владимирович, вас можно поздравить? Нашли убийцу этих бомжей. Оказался их же товарищ по мусорной куче.

— Вас тоже можно поздравить, Семен Васильевич, — отозвался Олег Владимирович, — с новым президентом «Домостроя». Надеюсь, он будет лучше понимать нужды городских заказчиков…

Эпилог

Врач оказался прав. Софья больше ничего не смогла рассказать ни по этому делу, ни по какому другому. Три дня она пролежала в коме почти без дыхания, но перед смертью внезапно пришла в себя. Девушка открыла глаза и, увидев перед собой бледного, как мел, родителя, внезапно улыбнулась и обратилась к нему на «вы» и по имени-отчеству.

— Я была уже там, но меня отпустили проститься с вами. Прощайте, Валерий Дмитриевич! Ничего не рассказывайте вашей жене. Это её убьет. Я говорила с вашей дочерью. Она сильно скучает, но в данный момент готовится к новому воплощению. Возможно, вы с ней встретитесь. Простите! Не поминайте лихом… Меня уже зовут…

На этих словах глаза её закрылись и дыхание оборвалось.

Софью похоронили на Новодевичьем кладбище под фамилией Быстрицкая. Народу было немного, поскольку Валерий Дмитриевич решил сохранить смерть своей дочери в тайне, не открыв её даже жене. Когда уходили с кладбища, бедняга в последний раз оглянулся и увидел над могилой Софьи трех мужчин в рокерских куртках. Они стояли с поникшими головами и молчали. Потом один из них что-то произнес, обращаясь к фотографии на плите. Если бы Быстрицкий смог услышать, то слова мотоциклиста показались бы ему странными. А говорил он о том, что смерть Софьи не была напрасной, поскольку цель была достигнута. Те джентльмены из совета безопасности больше не видят среди российских строителей кандидата на воплощение их «Крысобоя». Президент «Артстройинвеста» себя дискредитировал, а новому главе «Домостроя» американские финансисты не доверяют, так что ещё лет пять можно жить спокойно. Постояв немного, рокеры исчезли так же внезапно, как и появились.

И в эту же ночь Быстрицкому снился престранный сон: он гулял по какому-то тихому саду, и вдруг внезапно тропинка привела его к большому красивому дому с верандой. На веранде за круглым столом сидела веселая компания: молодой мужчина с ясными глазами, миловидная девочка лет пятнадцати и красивая женщина лет тридцати. Быстрицкий видел эту семью впервые, но мог поклясться, что знал их всю жизнь, особенно эту женщину, с такой любовью глядящую на мужа.

— А хочешь, прочту тебе из нового! — весело произнес мужчина.

— Он тут знаменитость! — с гордостью произнесла девочка и прижалась щекой к его руке.

Но прочесть из нового мужчина не успел. Женщина, почувствовавшая жадный взгляд Быстрицкого, повернула к нему голову и вздрогнула.

— Софья! — крикнула она в глубину сада, не отрывая от банкира взгляда.

И в ту же минуту откуда-то из кустов выбежала его дочь и с визгом повисла у него на шее.

— Пойдем, я тебе покажу сад, — сказала она, потащив его за рукав.

Быстрицкий дважды оглянулся на веранду.

— Кто это? — спросил он.

— Эта же Александр Полежаев, поэт, — засмеялась Софья. — Помнишь, я тебе о нем рассказывала в седьмом классе. А с ним его жена и дочь…

Они долго гуляли по пышным аллеям из алых роз и белых тюльпанов, а вокруг щебетали птицы и росли невиданные по своей красоте деревья. А навстречу попадались люди с необыкновенно добрыми и понимающими лицами.

— Тебе пора, папочка! — произнесла Софья, пронзая отца своими удивительными по чистоте глазами.

— Мы завтра увидимся?

— Нет! Здесь мы больше не увидимся. Но я скоро буду там. Сначала у художника Ветлицкого, затем переберусь к вам поближе. В семье русских немцев Крафтов родится дочь с такими же глазами, как у меня. Ее назовут Мартой. Это буду я…

Content

Александр Андрюхин
Десятый круг ада

Пролог к первой части

Часть первая «ЖЕЛУДИН»

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

Пролог ко второй части

Часть вторая ОСТАВЛЕННАЯ ОТОМСТИТЬ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

Пролог к третьей части

Часть третья ПРОГРАММА-МИНИМУМ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

Пролог к четвертой части

Часть четвертая КИЛЛЕР ПОНЕВОЛЕ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

Эпилог