Александр Прозоров

Земля Мертвых

(Боярская сотня #1)

Глава 1. Задача мастера

Свой меч Костя Росин вложил в ножны, аккуратно завернул в тряпицу и уложил в длинный боковой карман рюкзака. Боевой топорик — в карман с другой стороны. Ну, а что касается щита — то этот диск метрового диаметра спрятать все равно невозможно. С ярко начищенным медным умбоном, с рисунком черной оскаленной медвежьей пасти на алой мешковине он издалека привлекал с себе внимание всех прохожих, но тут уж ничего не попишешь, придется терпеть. Впрочем, висящий на плече щит при поездке в метро или автобусе был отличным подспорьем — с его помощью Костя и толпу без труда раздвигал и, закрыв им угол салона, легко отгораживался от всеобщей толкотни.

Броню Костя тоже уложил в рюкзак, а вот поножи укрепил на голени и спрятал под брюками — а то вечно в толпе кто-нибудь норовит по ноге стукнуть. Широкий ремень с поясным набором не особенно отличался от ремней всякого рода штангистов-металлистов — впрочем, под курткой его все равно не видно. Два тонких шерстяных одеяла хорошо легли к спине, за ними Росин спрятал островерхий шишак, собачий малахай, поверх уложил длинную красную рубаху, годную на все случаи жизни, шелковые шаровары, чистую рубашку и галстук.

В наружный карман запихнул кресало, зажигалку, упаковку сухого горючего на случай дождя, сверху — аптечку, состоящую в основном из бинтов, жгутов и стрептоцида на случай рубленых ран или открытых переломов, аспирина от простуды и укропной воды от неизбежного похмелья.

— Вроде, все… — Константин осмотрелся. На креслах, диване, столе ничего заготовленного в поход не осталось, ничего не забыл, все уместилось в недра пухлого зеленого «Ермака». А, нет! Телефон…

Росин повесил сотовый телефон на пояс, между кистенем и охотничьим ножом, сходил на кухню, перекрыл идущий к плите газ, кран стиральной машины, потом выключил пакетник электросчетчика. Кажется, теперь все в порядке. Протечь или замкнуть ничего не может, а дней через пять он вернется — если, конечно, его не подстрелит ливонский арбалетчик или не проткнет длинная татарская стрела.

Константин закинул рюкзак за спину, повесил на плечо щит, крутанул колесики на панели блока сигнализации и вышел на лестничную площадку. До битвы на Неве оставалось немногим больше суток.

Ополченцы собирались на Финляндском вокзале, у паровоза. От группы людей со щитами прочие пассажиры шарахались на добрый десяток метров, и вокруг будущих воинов образовалось изрядное свободное пространство. Хорошо обыватели не знали, что в чехлах для удочек скрываются не бамбуковые удилища, а тяжелые копья и тугие луки — а то ведь и войти бы на вокзал побоялись.

— Привет, Юра, — поздоровался Росин с высоким, русым широкоплечим парнем, под легкой тренировочной курткой которого поблескивала бронзовая кираса. — Тебе не жарко в железе ходить?

— Ништо, мастер, — пожав протянутую руку, отмахнулся великан. — В рюкзак, зараза, не лазит.

Вообще-то звание «мастера» Косте не нравилось. Отдавало от этого чем-то немецким, орденским. А то и вовсе японским. Этак приличного человека за «сэнсэя» какого-нибудь принять могут. Но так уж сложилось — не председателем же ему именоваться?

— Сам ковал, ополченец, — усмехнулся Росин, — себя и вини.

— Че, железо крепкое, — пожал плечами Юра. — Инструменталка.

Юра Симоненко работал водителем в седьмом автобусном парке. В парке имелась своя кузня, с местными работягами Симоненко сошелся довольно хорошо, руки у него росли из нужного места — а потому великан никакого вооружения и брони не покупал, все делал сам. И не только для себя, но и чужие заказы выполнял.

А вот Сережа Малохин, учитель истории из триста пятьдесят шестой школы, кроме способности ответить практически на любой вопрос по десятому-двенадцатому векам, не умел ничего, и практически все оружие и обмундирование был вынужден покупать, благо для своих это обычно делалось раза в три дешевле, чем для «чужаков», — мастер поздоровался с худощавым мужчиной в джинсовом костюме. — Зато Малохин отлично фехтовал на копьях и алебардах, легко укладывая на землю парней, внешне куда более крепких.

Впрочем, символом хрупкости и изящности отряда «Черного Шатуна» была Юленька, девушка неполных двадцати пяти лет с большой сумкой через плечо. У нее в чехле для удочек прятались высокий углепластиковый лук и два десятка стрел с разными наконечниками. Когда-то она смогла пробиться в сборную Союза по стрельбе, но высоких результатов не достигла и в конце концов бросила большой спорт.

— Долго еще нам тут париться мастер? — поинтересовалась Юля, приспустив большие темные очки. — У меня скоро нос облезет.

— Сейчас едем, — Росин бегло оглядел остальных ополченцев. Похоже, собрались все. Три десятка человек, из которых только несколько незнакомых лиц. Как обычно, кто-то прихватил друзей, кто-то жену-детей, кто-то подружку. В глаза бросилась яркая блондинка в коротком ярко-алом платье, но расспрашивать, кто она и откуда, Костя не стал. — Лекарь здесь?

— Юшкин, что ли? Здесь, — кивнула Юля, — за мороженым побежал. Вон его котомка лежит.

Лепистрада Юшкина, в миру участкового врача, по вполне понятной причине все называли по фамилии. За что родители наградили своего сына таким именем, и каково с ним жить, Росин не знал — лекарь не любил разговоров на эту тему. Железа Юшкин тоже не любил, ограничиваясь в тренировках только рукопашным боем, а в одежде — жутко напоминающим выцветшую буденовку суконным куколем, обычной косухой, с которой спорол молнию, застежки в виде кнопок и прочие атрибуты современности, заменив их пуговицами и большой фибулой на плече. Зато он имел врачебный диплом и хорошие навыки в оказании первой помощи.

— Внимание, слушайте сюда! — у мастера появилось нездоровое желание постучать мечом по щиту, чтобы перекрыть гомон ополченцев, но, увы, оружие было хорошо спрятано. — Берем билеты до четвертой зоны. Кировский поезд, остановка «Станция Келыма». Это первая стоянка сразу за Невой. Электричка отправляется через пятнадцать минут. Всем понятно?! Тогда встречаемся в пятом вагоне.

Уже в поезде ополченцы начали потихоньку облачаться в доспехи. Не по-настоящему, а так, для показухи, поверх обычной одежды — не догола же в общем вагоне раздеваться! Прочие пассажиры, видя как их соседи застегивают кирасы, вешают себе на ремни длинные ножи, затыкают за пояс топорики, проверяют остроту широких обоюдоострых мечей, надевают шеломы и мисюрки, предпочли потихоньку перебраться в соседние вагоны. Росин тоже извлек из рюкзака свой куяк и надел его через голову прямо поверх рубашки.

Бронь он изготовил сам: попросил ребят из лаборатории Опытного завода нарезать пластин из нержавейки, после чего нашил их на жилетку из тонкого брезента так, чтобы верхние пластины ложились внахлест на нижние. При толщине пластин в полтора миллиметра куяк хорошо держал скользящие удары, мог остановить пущенную издалека стрелу, вынести несильный тычок мечом или копьем. Увы, наплечники оказались коротковаты, и между наручнями и верхними пластинами оставалось сантиметров двадцать незащищенной руки. Зато переливалась нержавейка так, словно доспех был изготовлен не из металла, а из маленьких зеркал.

На платформу дружина Черного Шатуна вышла сверкая шлемами и шишаками, кольчугами и пластинчатыми рубахами. «И бо видете страшно в голых доспехах, яко вода солнцу светло сияющу», как описывала это зрелище Ааврентьевская летопись. Правда, большинство ополченцев металлические доспехи «не тянули», и обходилось обычными стеганками — кожаными или просто суконными куртками, под подкладку которых плотно набивалась вата или волос, после чего одежка многократно прошивалась суровой ниткой или проволокой. В бою такая «тряпичная броня» защищала ненамного хуже металлического, но вот внешний вид у нее — не тот, не тот. Поэтому в парадном строю «суконщиков» прятали внутрь или в задние ряды, чтобы дружина выглядела могучей и устрашающей.

Колонной по три отряд Черного Шатуна спустился по ступенькам на узкую пыльную дорожку, еще носящую следы былого асфальта, прошел вдоль высоких металлических оград, защищающих зеленые от морковной ботвы и разлапистых капустных кочаном огороды, свернул к пионерскому лагерю. Точнее, бывшему пионерскому лагерю — а ныне ведомственному, Октябрьской железной дороги.

У богатых свои причуды: территорию лагеря огораживала трехметровая решетка из прутьев сантиметровой толщины, выполненных в виде остроконечных пик. Вдалеке, за футбольным полем и широкой полосой из высоких, вековых лип белели трехэтажные кирпичные корпуса.

— Еще, еще идут! — послышался звонкий крик и к прутьям моментально прилипло полсотни мальчишек и девчонок возрастом от восьми до четырнадцати лет. — Дядь, дай меч подержать! Дядь, дядь, а пулеметом ваши латы пробить можно? Дядь, а вы за белых или за красных?

Ратники спокойно двигались дальше, хорошо зная по опыту — начнешь такой мальчишеской ватаге отвечать, только на глупые насмешки нарвешься. Друзья и знакомые поехавшие вместе с отрядом, шли немного позади, образуя нестройную толпу, «обоз» — как иногда в шутку называли их дружинники. Девушка в алом платье тут же привлекла внимание пацанов и они восторженно загомонили:

— Тетка, тетка, у тебя трусы торчат! Дай за сиську подержаться! Смотри, смотри, какая задница. Да не у тебя! Ишь, обрадовалась… — Это Юля остановилась и неторопливо достала из колчана лук.

— Хочешь, ухо прострелю? — предложила спортсменка сразу всей ватаге и положила стрелу на тетиву. — Только головой не дергай, а то во лбу дырка останется.

Мальчишки моментально прыснули в заросли барбариса. Юля разочарованно цыкнула зубом, но лука не опустила. Временами то из ветвей кустарника, то из-за бетонных столбов ограды высовывалась чья-то голова, но стоило девушке повернуться, как цель тут же исчезала.

Выждав, пока «обоз» уйдет метров на сто, лучница спрятала оружие и пустилась догонять отряд.

Территория лагеря упиралась в широкую полосу отчуждения под линией электропередач, а следом начинались дачные участки. Здесь за дружиной тоже увязались мальчишки, но куда меньшим числом. Глаза у них светились любопытством и искренним восторгом.

— Дяденька, вы рыцарь? — поинтересовалась у Росина голубоглазая девчушка.

— Я русич! — гордо поправил Костя. — Ты меня с басурманами не путай!

— Тогда почему вы весь железный?

— На битву иду, чадо, берега Невы защищать.

— А можно мне с вами?

— Если родители отпустят, приходи, — разрешил Росин. — Нам каждый человек дорог.

Девчонка радостно пискнула и быстро-быстро затопала сандалиями по пыльной тропинке.

Садовые участки заканчивались у Кировского шоссе, а за ним, до самой Невы, раскинулся широкий луг. Его разделяла надвое широкая, заросшая бурьяном канава — то ли оросительная, то ли сточная. На поле выше по течению уже стояло полтора десятка больших белых шатров, еще выше, вдоль низких ивовых зарослей — столько же вигвамов. Вигвамы от шатров отделяла площадка, огороженная низкой, в две жерди, изгородью. Там, хищно кружась друг напротив друга, дрались на топорах двое латников. Грохот от ударов в щиты раскатывался на сотни метров. У изгороди толпились женщины в свитах, поневах и малицах, и ребятня — в джинсах, футболках, в шортах.

На стороне поля ниже по течению начиналась цивилизация: здесь имелись две большие армейские палатки, полевая кухня, автобус, три грязных по крышу жигуленка и один джип, а вдоль самого берега торчало три зеленых щита, сообщающих, что «Лимонад „Тархун“ — единственный напиток из натуральных трав».

— Ну вот, ливонцы уже здесь, — плечистый Юра вышел из строя, скинул на траву вещмешок и недовольно почесал кирасу под левым соском. — Опять лучшее место заняли.

— Зато викингов пока нет, — утешил его Росин. — Устраивайтесь у воды, перед рекламой, а «Глаз Одина» пусть ютится, где хочет.

Сам Костя прямым ходом направился к джипу — изрядно потрепанному «Ланд-Крузеру» с помятым левым крылом:

— Эй, Миша, ты здесь?

— Здесь я, мастер, — послышался голос от одной из палаток.

На свет вышел воин в ерихонке и бахтерце с длинной кольчужной юбкой, с висящими на ремне кривым длинным ятаганом и шестопером, и обутый в красные сафьяновые сапоги. Михаил Немеровский, хозяин небольшой строительной фирмы, не имел возможности регулярно посещать тренировки, зато вполне мог позволить себе заказать совершенно аутентичный доспех, вооружение, сапоги, единственный в дружине имел официальное разрешение на ношение всей этой красоты, а кроме того — имел массу знакомых в самых неожиданных местах и организациях. В большинстве случаев именно он находил способы сделать игры и фестивали если не доходными, то по крайней мере не убыточными, получал всякие разрешения и заботился о множестве важных мелочей, без которых фестивалю не выжить.

— Это что за ужас такой, Миш? — указал Росин на рекламные плакаты, перед которыми начали вырастать купола синих, оранжевых и желтых палаток.

— Это «Тархун», мастер, — ничуть не смутился Немеровский. — Помимо этих плакатов мы с них имеем три мешка пшенки, мешок гречи и пять мешков риса, ящик масла и два ящика тушенки для полевой кухни, оплату аренды совхозного луга, гарантии для кировской администрации и целый грузовик упаковок с бутылками. Они за палаткой мастеров сложены. Надо, кстати, лимонад ливонцам и индейцам раздать: я обещал, что когда туристы приедут или телевизионщики, все будут пить только эту зеленую жидкость. Иначе неустойку платить придется.

— Ладно, раздадим, — согласился Росин. Похоже, зеленые плакаты у воды уже окупили все затраты на фестиваль. Ради этого можно и травяную настойку пососать.

— Военные две палатки дали, — продолжил свой отчет ратник. — В одну я нам пару раскладушек поставил, а вторую вам под штаб отдам. Надо только пластырь медицинский со всех аптечек стрясти и буквы наклеить. Еще полевую кухню привезли. Потом отдать придется.

— А солдат не дали?

— Нет, не дали, — разочарованно развел руками Немеровский. — Самим, говорят, не хватает. Но я трех бомжей по дороге подобрал. Они за харч и бутылку водки на нос весь фестиваль вкалывать готовы. Сейчас яму роют, за кустами. Обнесем брезентом, будет сортир. А то, если под кусты бегать, тут к утру все вокруг провоняет. Полигон-то маленький… Чего, другого места выбрать не могли?

— Это телевизионщики, — вздохнул Костя. — Хотят заснять высадку шведов на берега Невы, а потом разгром их князем Александром Невским. Дата какая-то круглая у епархии, юбилей. Вот и стараются.

— А почему именно здесь? Он ведь верст десять ниже по течению католиков рубал?

— Единственное свободное место на реке осталось, — усмехнулся мастер. — Все остальное или застроить успели, или запакостить. Не похоже на дикие чухонские леса.

— Не похоже, — согласился ратник. — Кстати, а кто шведа играть будет?

— Завтра с Новгорода два ботика обещали подойти, ушкуйники. И еще с Питера, с яхт-клуба пара лодок должна подняться. Есть у них там что-то историческое. Я так думаю, новгородцам шведов изображать придется. В крайнем случае, дадим им кого-то из своих для толпы. Ливонцы дружину Александра Невского играть станут. Мы, как я и предупреждал, изображаем вепское ополчение. То есть, кто в доспехах — суздальскую дружину, а кто в стеганках — ополчение. А индейцы: это местное население. Чухонцы. Как они на самом деле выглядели, никто не знает — может, именно такими и были. Когда все соберутся, проведем совет мастеров, и распределим людей окончательно. Телевидение только после полудня появится, успеем.

— Нет, так нечестно, — замотал головой Михаил. — Как это: ливонцы княжескую дружину изображают?! За князя мы должны биться!

— Не получится, — покачал головой мастер. — У ливонцев и оружие однообразней, и доспехов больше, да и дисциплины тоже. Суздальцы победнее, у них можно и пересортицу стерпеть.

— А доспех? У них доспехи на рыцарский манер! Любой поймет, что лажу гоним!

— Если говорить о доспехах, — улыбнулся Росин. — То тебе, вообще, нужно в тылу сидеть и не высовываться. Твой бахтерец только в семнадцатом веке появился.

— В шестнадцатом!

— Да хоть в пятнадцатом! Битва на Неве произошла в тысяча двести сороковом году. Никаких бахтерцов тогда и в помине не было.

— Куяков тоже, — попытался парировать Немеровский, но мастер в ответ только рассмеялся:

— Так я в дружину Александра Невского и не рвусь. Так что, Миша, или соглашайся на суздальца, или я тебя вообще к шведам причислю.

— А давай иначе, Костя, — хитро прищурился ратник. — Ливонцев посадим на корабли как шведов, ушкуйники будут суздальцами, мы — дружиной Новгородской, индейцы ополчением, а хиппи — чухонцами?

— Где ты столько хиппи наберешь, Миша?

— Да их тут уже больше десятка бродит!

Хиппи являли собой прямое доказательство самозарождения жизни на Земле. Если в Средние века ученые считали, что черви самозарождаются в тухнущем мясе, а мыши — в оставленных надолго мусорных кучах, то хиппи неизбежно возникали на каждой игре или фестивале возле полевой кухни, у палаточных лагерей, у костров. Причем их никто не привозил — они явно самозарождались прямо на месте, обвешанные амулетиками, бусами и прочими побрякушками, замотанные в платки, с длинными грязными волосами и неизменными «косяками» в зубах.

Иногда хиппи удавалось пристроить к делу — изображать ленивое местное население или непонятных призраков и духов, иногда они просто путались под ногами, тихие, вялые, беззлобные и безразличные. Что интересно, панки или металлисты на полигонах не появлялись практически никогда — хотя им, вроде бы, сам бог велел доспехами побренчать. Разумеется, помаячить на заднем фоне во время разворачивания основных событий хиппи могли, но…

— Индейцы воевать не станут, — покачал головой Росин. — Не первый раз встречаемся.

Индейское племя, стоящее на дальней опушке, можно было считать самым настоящим: несколько лет назад они побратались с индейцами варроу, живущими то ли в Венесуэле, то ли в Суринаме, и вроде бы даже взяли себе в жены представительниц этого народа, отправив своих девушек взамен. Временами племя варроу (местный клан) кочевало, перемещаясь по просторам Карелии и Архангельской области, иногда разбредалось по городским домам. А может, между «оседлыми» и «кочевыми» индейцами шла постоянная ротация — Росин не знал. Время от времени индейцы появлялись на игровых полигонах, ставили свои вигвамы и невозмутимо жили, придавая своим существованием неповторимый натурализм происходящим вокруг событиям. Время от времени «ролевики» пытались втравить их в свои игры, но старейшины с достоинством отвечали:

— Индейцы в войну не играют. Если индеец хочет воевать, он едет на войну, — и небрежно потряхивали привязанными к поясам скальпами.

В чем истинный смысл их слов, Костя Росин понял только тогда, когда в выпуске новостей заметил неподалеку от одной из горных застав обычный неброский кунг, рядом со входом в который стоял знакомый родовой шест. Став приглядываться более внимательно, он как-то разглядел за выступающим перед журналистами генералом Казанцевым паренька, к автомату которого, к прикладу, изолентой было примотано два птичьих пера. Похоже, индейцы и вправду время от времени ездили «на войну».

Разумеется, в патриотических клубах многие прошли через войну: кто-то помнил Афганистан, многие вынесли мясорубку Чечни, кое-кто даже ездил добровольцем в Приднестровье, а то и в Сербию, но… Одно дело воевать по приказу, за идею, даже за деньги, и совсем другое — поехать на нее за скальпом. Поехать на войну в отпуск, отдохнуть и развлечься, украшение себе на пояс получить. Такие вот игрушки…

У Немеровского в кармане запищал телефон. Тот выдернул трубку, прислонил к уху, привычно уходя в сторону от недавнего собеседника.

— Что? Ага, понял…

Михаил отключил «трубу», несколько раз рассеянным жестом попытался убрать ее в нагрудный карман бахтерца, потом спохватился и повесил в чехол на ремне. Кивнул Росину:

— Чего смеешься?

— Ты бы видел себя со стороны, Миша. Русский латник в доспехах и с «сотовым» в руке. Копья в другую руку не хватало…

— Ладно, — отмахнулся Немеровский. — Не в горн же мне дудеть. А звонили по делу: предупредили, что туристы едут, англичане. Надо наших поднимать, потасовку небольшую устроить. А ливонцы в пролете, заезд на поляну с этой стороны проходит. Пусть индианок соблазняют. О, черт! Лимонад раздать забыл!

Миша побежал к ближайшей группе ополченцев и принялся что-то торопливо объяснять, размахивая шестопером. Росин вспомнил, что эта палица когда-то считалась символом власти и усмехнулся. Непорядок: он, председатель клуба, с мечом да топориком ходит, а простой ратник — с шестопером. Надо его хоть десятником сделать!

По Неве, старательно пыхтя, маленький черный буксир заталкивал вверх по течению покрашенную в рыжий цвет баржу. Мастер посмотрел на нее, на навигационные буи и маячки, на кирпичные дачи на том берегу и на островке у противоположного берега, и подумал о том, что рекламные щиты «Тархуна» на фоне всего этого безобразия выглядят не столь уж и нелепо.

Белые интуристовские «Мерседесы», величественно покачиваясь на короткой грунтовке, скатились с шоссе и остановились в тени тополей. С мягким чмоканьем раскрылись двери. Лощеные толстячки в белых кепочках и однообразных льняных костюмах выкатились на зеленую траву и тут же принялись щелкать фотоаппаратами и жужжать видеокамерами.

— Нет, не англичане, — разочарованно покачал головой Росин. — Те все тощие, что моя смерть. А енти, как поросята перекормленные. Наверняка янки.

Американцы выползли только из двух автобусов, а вот третий, похоже, привез японцев. Пока гости из-за бугра разбредались по поляне, между ярких разноцветных палаток дружинники во всю рубились между собой. Рубились на мечах — что куда эффектнее и, главное, безопаснее. Вот, ливонцы боевыми топориками уже два щита расколотить успели, и одну руку раскровянить. А меч что? Только край щита слегка измочалит, и все.

Хотя общение с туристами и не входит в круг интересов клуба, но и гонять их от себя дружинники «Черного Шатуна» не собирались. Ведь далеко не все работали программистами как сам Росин, водителями, как Юра Симоненко или удачно занимались бизнесом, как Миша Немеровский. Кое-кому приходилось перебиваться случайными заработками — и вот для них возможность выстучать на глазах клиента фибулу и тут же отдать ее за двадцать «баксов» значила довольно много. Забредшему на фестиваль туристу с удовольствие продавали за триста долларов покрытый свежими зарубками, только что вышедший из боя щит (новый можно сделать за триста рублей), меч-муляж за пятьсот долларов, шлем или доспехи, успевшие надоесть владельцу и вовсе за астрономические суммы.

Правда, сам Росин в этом празднике надувательства принять участие не мог. Полчаса назад на поляну выехал милицейский «УАЗик» кировского «РУВД», из которого вышло трое милиционеров, мгновенно ошалевших от невероятного количества холодного оружия, не просто хранимого рядом с шоссе, но и активно мелькающего в воздухе.

К счастью, Костя успел заметить их еще до того, как доблестные сотрудники министерства внутренних дел начали запихивать участников фестиваля в машину и увел к себе в палатку. Немеровский показал им бумаги с подписями местных начальников, после чего завел обычный в таких случаях разговор о том, кто и где служил. Как оказалось, все трое патрульных уже успели скататься в командировку в Чечню. Миша сказал, что был там под Аргуном, они попытались вспомнить общих знакомых, и обстановка немного разрядилась.

— Так, может, за встречу, мужики? — предложил Немеровский, доставая бутылку «Синопской».

— Нет, на службе не можем, — закачали головами патрульные, но Росин знал, что рано или поздно они согласятся. А где-нибудь через час-другой сами попытаются выйти на круг с топором в одной руке и щитом в другой. Главное, чтобы дружинники не успели к этому времени поднабраться и не помяли представителей правопорядка слишком сильно. На мелкие тычки менты не обижаться не станут — не та порода людей. Мастер посмотрел на часы и тихо выскользнул на улицу.

Туристы уже тянулись к автобусам, но не все. Кое-кого похоже, соблазнили посмотреть продолжение поединков и угоститься русской кашей — со стороны полевой кухни доносились аппетитные запахи старой доброй тушенки. Опять сожрут все консервы за два дня, а потом одно пшено да вода останутся! Или один «тархун» — со всех сторон люди с удовольствием прихлебывали именно этот напиток. Можно подумать, водка вся кончилась…

Из палатки вышел милиционер, открыл дверцу «УАЗика», взялся за микрофон:

— Центральная, это седьмой. Нахожусь в месте проведения массового мероприятия возле поселка Келыма. Обстановка спокойная. Остаюсь здесь для обеспечения правопорядка. Как поняли?

— Все поняла, — прохрипела рация, — находитесь рядом с поселком Келыма.

Патрульный закрыл дверцу, направился в сторону палатки, но перед Росиным остановился:

— Скажите, а правда, что из пистолета ваши доспехи пробить нельзя?

— Смотря из какого, — пожал плечами Костя. — Если из «Стечкина», то метров с пяти или десяти пробьет. А если из «Макарова», то вряд ли.

— Не может быть!

— Ну, тут еще от пули, конечно, зависит, — усмехнулся мастер. — Но если все стандартное, то в доспешного ратника палить бесполезно. Только в голову. И то, когда воин без шлема.

— Это что, он прочнее бронежилета, что ли?

— Тут вопрос другой, — покачал головой Росин — Тут все от мастера зависит. Кто-то так выкует, что доспех и стрелу выдержит, и болт арбалетный, а кто-то из мягкого железа свяжет — так такую броньку и ножом можно проткнуть. Это тебе не бронежилеты, которые робот на станке согласно ГОСТу шлепает. У робота ведь ни лени, ни совести. Он не для человека, он по программе работает.

— Ну, положим, пулю от «Макарова» жилет останавливает, — выступил на защиту своих спецсредств патрульный.

— Да неужели? — не удержался от подколки Костя.

— Запросто.

— Ну сними, поставь его на капот, — предложил мастер. — Проверим.

— Как?

— Сейчас, я Юлю позову.

Бывшая спортсменка уже переоделась в длинный полотняный сарафан, отделанный внизу сине-красной вышивкой. Правда голова у нее, вопреки обычаю, оставалась непокрытой, а талию стягивал широкий ремень с обычными для участников фестиваля ножом и кожаным мешочком. На перевязи через плечо висел колчан.

— Юля, в жилет попадешь? — подошел к ней Росин и указал в сторону «УАЗика», на капоте которого стояла современная броня.

Девушка натянула на правую руку толстую перчатку из лосиной кожи, подняла лук, достала из колчана стрелу.

— Тут ведь всего полсотни метров, мастер, — кротко предупредила она.

Лук у спортсменки был отнюдь не кленовый или ясеневый, о которых так любят повествовать в мифах и сагах, а охотничий, из весьма недешевого углепластика. Юля с ним на равных с ливонцами тягалась — а поклонники рыцарского ордена пользовались не только самодельными арбалетами, но и самыми обычными, из магазина, тоже углепластиковыми. Причем и наконечник на стреле был совсем не свинцовый, а из хорошо закаленной стали.

— Ну что, попробуем? — окликнул милиционера Костя.

— Давай!

Тетива тренькнула. Бронежилет чуть дернулся, немного подумал и упал. Постовой подхватил его, поднял перед собой:

— От, блин… Ну, сержант мне завтра навставляет…

— Скажешь, бандитская пуля.

— Ага, навылет прошла. А я пригнулся. Жвачка есть? Хоть залепить ее, что ли.

— Сейчас, найдем.

В клубе Черного Шатуна жвачных животных не изображал никто, но на фестивале всегда хватало посторонних, и пластинку-другую этой отравы Росин надеялся найти без особого труда.

На берегу, у самой воды дружинники развели небольшой костер. Костя увидел там девушку в алом платье, о которой так и не успел ничего узнать, направился к огню, но со стороны выезда на шоссе опять послышался гул автомобильного двигателя — на поляну выезжал коротконосый темно-синий «Додж». Росин вздохнул и направился навстречу.

— Привет, — из-за руля выпрыгнул детина ростом с Юру Симоненко, коротко стриженный, с медленно двигающейся квадратной нижней челюстью. Коричневый в крупную клетку пиджак только чудом не расползался на нем по швам, а маленький узелок галстука врезался в короткую шею. — Чего это вы тут делаете?

— Фестиваль военного искусства двенадцатого века в честь семисотлетия канонизации святого князя Александpa, — выпалил Росин, желая увидеть, как переварит детина всю эту информацию.

— Оп-па! — удивился парень. — Это который Невский, что ли? А почему я не знаю?

— А кто вы такой? — в свою очередь поинтересовался Костя. То, что громила опознал в святом князе Александра Невского, несколько подняло его интеллектуальный рейтинг в глазах мастера.

— Из мэрии я, из комитета по благоустройству, — гость полез во внутренний карман пиджака, достал визитку и протянул Росину. — Приехал домой, на дачу, а тут прямо под окнами прямо битва идет. Вон мой дом, отсюда видно.

Он указал в сторону здания из красного кирпича, выглядывающего над кронами деревьев метрах в трехстах за вигвамами.

— В самой Келыме живу. Здесь родился, здесь и останусь, никуда не поеду.

— А разве Келыма не там? — махнул Костя рукой в сторону шоссе.

— Нет, там только станция. А сама деревня здесь. — Детина еще немного подвигал челюстью и добавил: — Деревня наша, говорят в летописях еще в пятнадцатом веке упомянута. Кельмимаа, Земля Мертвых. Странное название для селения, правда?

— Ну, почему странное? Сожгли ее, может, когда-то, никого в живых не оставили. Или мор какой прошел, и стала деревня мертвой. Люди потом вернулись, а название осталось. Да, кстати, а жвачки у вас нет?

— Вроде, «Дирол» тут оставался, — он захлопал себя по карманам. — Вот, нашел. Прямо полпачки осталось.

— Спасибо, — Костя заграбастал жвачку в левую руку а правую протянул гостю. — Извините, забыл представиться: Костя Росин, председатель исторического клуба «Черный Шатун». А заодно и верховный мастер на этом фестивале.

— Никита Хомяк, — пожал руку детина и вздохнул: — Хорошее было имя. Жаль, эта мымра из Австралии испоганила.

— Пошли, — Росин позвал гостя за собой в палатку.

— Знакомьтесь, это Никита Хомяк из питерской мэрии. — Мастер перекинул пачку «Дирола» пострадавшему милиционеру и указал Никите на сверкающего начищенными пластинами ратника: — А это Миша Немеровский, мой десятник.

— Вот это здорово! — бахтерец привел Хомяка в восторг. — Давайте я хоть телевидение приглашу? Такое зрелище пропадает!

— Завтра после полудня приедут, — кивнул Росин. — Высадку шведов снимать.

— Может, еду организовать?

— У моего джипа полевая кухня стоит, — ткнул пальцем на стену палатки Миша.

— Ночлег могу устроить…

— Ты чего, издеваешься, Никита? — не выдержал Немеровский. — Мы же военным лагерем стоим! У нас не просто все есть, нас еще и не выкуришь отсюда без долгой драки. Вон, Лехе уже бронежилет прострелили.

— Ну давайте, хоть чего-нибудь сделаю? Не могу же я так просто сесть и уехать! Прямо вижу, делом нужным занимаетесь. Как представитель мэрии хочу поддержать.

— В ополчение записывайся, — предложил Миша. — Мы тут завтра шведов бить собираемся. Тебе бы кирасу поверх ватника, да алебарду в руки — и татары не пройдут!

— А у вас алебарды есть? — мгновенно загорелся Хомяк.

— У меня в машине палица лежит, — задумчиво вспомнил Немеровский. — Не по руке оказалась. Могу дать. Да и продать могу, не по руке она. Щитов, правда, лишних нет. Слушай, а может, у тебя дома топорик есть? Топорище здесь вытешем. И переодеть тебя надо попроще, а то шведы не поймут… Ну что, мастер, берем ополченца?

— Почему не взять? — пожал плечами Росин. — Ополченцы нам нужны.

— Слушай, Никита, а магазин у вас в деревне есть? — вспомнил Немеровский.

— Есть, конечно.

— Не подбросишь? А то я уже принял… Я тут пол-ящика водки ливонцам проспорил. Отдать отдал, а самим теперь не хватает. И соль еще купить надо, совсем про нее забыл.

— Ты чего, дрался утром? — не понял Росин.

— А чего делать оставалось, мастер? — развел руками Миша. — Вас нет, я один, они приехали. Ну, и вызвал магистра на поединок.

— Сколько хоть продержался, вояка? — вздохнул Росин.

— Минут пять, не меньше.

— Ладно, завтра сочтемся, — махнул рукой мастер. — Авось, получится их на шлюпки посадить.

Костя Немеровскому не поверил ни на йоту. Что бы рубиться в полном доспехе целых пять минут и не свалиться от усталости, нужно быть Карлом Великим, а не прогуливающим тренировки бизнесменом.

— Так что, поехали? — Никите Хомяку не терпелось переодеться и получить в руки настоящее оружие. Наверняка, вечером вылезет на круг драться!

— Поехали, мастер, — предложил Немеровский. — Может, и ты чего нужное в магазине увидишь.

Деревенька Келыма целиком и полностью располагалась на верхушке небольшого продолговатого холма, одной стороной упирающимся в Неву, а другой — в кировское шоссе. По другую сторону шоссе продолжения поселка не имелось — нам начиналась низина, поблескивающая водой сквозь низкую траву. Получалось, за пятьсот лет селению так и не удалось вырасти из размера одной стометровой улицы, упирающейся в большой треугольный навигационный щит. По сторонам от узкой шоссейной дорожки стояло семь домов: два высоких, из красного кирпича, три обычных, но тоже кирпичных, один из сверкающих белизной цилиндрованных бревен, и один старый, темный, чуть покосившийся и изрядно заросший мхом. Рядом со своими соседями он казался неухоженной собачьей будкой с игрушечной телевизионной антенной на крыше и подсвеченными лампой от фонарика пыльными декоративными окнами.

— Видели? — притормаживая рядом с небольшим торговым павильоном, Хомяк кивнул в сторону развалюхи. — Мужик миллионер, между прочим. Я его хорошо знаю, строительством занимается. Спрашиваю, не стыдно ли жить в таком убожестве, а он говорит — что вот-вот новый дом отстроит. Просто сейчас, в данный момент, некогда. И так уже четыре года.

— Это бывает, — согласился Немеровский, выходя из машины и направляясь к павильону. — У меня соседка такая же.

Миша дождался, пока Никита Хомяк и Костя Росин выберутся на улицу, и толкнул дверь.

При виде ратника в островерхом теле, в бахтерце с золочеными пластинами и мечом на поясе, дородная девица лет двадцати в синем халате застыла, словно оглянувшаяся на Содом жена Лота. Глаза ее широко распахнулись, а челюсть начала медленно опускаться вниз.

— «Синопскую» будем брать, мастер? — оглянулся Немеровский. — Или «Пшеничную»?

— Соль, главное, не забудь, — безразлично пожал плечами Росин. — Соль у вас есть, девушка?

Продавщица медленно покачала головой.

— Да вон же, на полке стоит, Рая! — возмутился Никита. — Рая, ты чего?

— И водка на полке есть, — на всякий случай предупредил Немеровский. — Я видел.

— А… А вы кто? — ухитрилась спросить девушка не закрывая рта.

— Рая, ты чего, меня не узнаешь? — удивился Хомяк. — Это я, Никита, из пятого дома.

— Никита…

— Мы из Ленфильма, — произнес Росин волшебную фразу. — Мы тут кино снимаем.

— Ах, кино… — мир, перевернувшийся в сознании продавщицы, начал медленно возвращаться в нормальное положение. — Понятно, кино…

Она наконец-то закрыла рот и оглянулась на полки.

— А соль у меня есть, мелкая, крупная и йодированная.

— Иодированной, — решил Немеровский. — Наверное, давайте сразу ящик. И водки «Синопской» ящик.

— На меня запиши. Рая, — подал голос Хомяк. — Как обычно.

— Тогда два ящика, — обрадовался Миша. — А я за второй заплачу.

— Оба запиши, Рая.

— Тогда я…

— Стоп! — оборвал их состязание мастер. — Двух ящиков хватит за глаза и за уши. Нам еще шведов завтра бить, не забывайте. Два ящика водки и ящик соли. Все.

«Додж» Хомяка был перегорожен на два отсека, и если спереди помимо водительского и пассажирского сидения имелся самый настоящий раскладной полутораслальный диван, то сзади — обширный грузовой отсек. Три ящика просто потерялись в его утробе — Никита деловито захлопнул дверь и указал на дом напротив павильона:

— Это мой.

Внутри двухэтажный кирпичный особняк выглядел отнюдь не так роскошно: голые оштукатуренные стены, груды досок, сложенные на полу обширного холла, лестница без перил и циркулярная пила под ней.

— Сам, что ли строишь? — понятливо огляделся Немеровский.

— Нет, кладку я заказывал, — покачал головой детина, отпуская узел галстука. — Ну, а уж пол настелить или перила поставить сам смогу. Что я, безрукий что ли?

— Это отлично, — поднял палец Миша. — Значит, у тебя наверняка есть рабочая роба. Брезентовые штаны, там, и ватник. И сапоги кирзовые.

— Кирзачи есть, — признал Хомяк, — я в них за брусникой хожу. А спецовка прямо грязная, олифой я ее замарал.

— Будем считать, что смолой сосновой, — тут же подкорректировал «легенду» Немеровский. — Ремень широкий кожаный имеется? Топор за него заткнешь, нож на пояс повесишь, и получится обычный вепский ополченец. Или ты думаешь, они во фраках ходили? Считай себя вышедшим на войну лесорубом. А это что?

Миша указал на небольшую металлическую гирьку, подвешенную на тонкий тросик.

— Отвес, — поднял его с пола Хомяк. — Трос от спидометра, «квадрат» стерся. Ну, я его и приспособил.

— Ты не прав, Никита, — погрозил пальцем Немеровский. — Это классический кистень. Любимое вепское оружие. Есть все-таки в тебе нечто такое… Генетически заложенное… А косоворотки у тебя нет?

— Сорочка от Версачи, — рассмеялся Хомяк.

— Не пойдет. Проще нужно быть. Фланелевая рубашка, полотняные портки. Ватник прихвати, если есть. Не броня, конечно, но и не так больно будет, если удар пропустишь.

— Ладно, сейчас, — Никита вышел в низкую дверь, ведущую то ли в гараж, то ли в подвал.

Минут через десять он вернулся в потертых кирзовых сапогах. В высокие черные голенища были заправлены штанины выцветших хлопчатобумажных армейских штанов, украшенных пятнами черной краски. Поверх он накинул короткую потертую дубленку, перепоясанную толстым кожаным армейским же ремнем, за который был заткнуть обычный плотницкий топор. Хомяк подобрал отвес, свернул его кольцами и тоже всунул за ремень: — Ну как?

— Вылитый вепс! — пьяно махнул рукой Немеровский. — Настоящий ополченец.

— С тулупом ты хорошо придумал, — кивнул Росин. — Только упаришься в нем быстро. А так — в глаза ничего особенно не бросается. В общей сече никто и внимания не обратит. Правда, топор тяжеловат.

— А чего в нем тяжелого? — детина выдернул инструмент из-за пояса, подкинул в руке. — Обычный топор.

В его руке килограммовая железяка и вправду казалась невесомой.

— Нормально, — отмахнулся Миша. — Просто топорище надо длиннее сделать. Ну, да я тебе булаву дам. Поехали.

В машине Хомяк дубленку все-таки снял, оставшись в мягкой фланелевой рубашке, завел двигатель и через минуту доставил новых знакомых обратно на поляну.

Здесь появилось пять новых палаток — приехал клуб «Глаз Одина». За время отсутствия начальства они успели не только поставить лагерь, но и устроить драку с ливонцами. Сеча шла, скорее всего, из-за женщин в длинных рубахах и замшевых костюмах с множеством кисточек, столпившихся неподалеку. Викинги явно одолевали: все они, обнажившись до пояса, изображали берсерков, и ливонцы, даром что все изрядно выпили, наносить им удары железным оружием побаивались. Зато викинги старались вовсю — только искры от рыцарских доспехов летели.

Впрочем, победа победой, а все тетки минут через десять опять переберутся в лагерь «Ливонского креста». У них там вечно происходят какие-то события в стиле Айвенго и рыцарей Круглого стола: дуэли, турниры, прекрасные дамы. Умели все-таки европейцы бабам головы охмурять! Как павлины: ни летать толком, ни драться не умеют, зато хвост — на три метра в диаметре.

Милицейский наряд, рассевшись на заготовленных для кухни чурбаках, с интересом наблюдал за побоищем, даже не пытаясь вмешаться. Похоже, они собирались дождаться конца схватки, чтобы собрать трупы и арестовать победителей.

От утонувшего в сумерках индейского стойбища донеслись звуки гитары. Зазвенели струны и у костра ополченцев, бросающего на дрожащую поверхность красные отблески.

— Пошли, мужики, отметим знакомство, — оттащив ящик с солью к полевой кухне, Немеровский вернулся с упаковкой тархуна. — Водку из багажника прихватите.

В палатке на столе стоял большой казан с еще горячей пшенной кашей — догадался кто-то мастеру несколько порций принести. Тарелок, по крестьянскому обычаю, никому не полагалось — только ложки. А вот низкие пластмассовые стаканчики правила фестиваля разрешали — как предмета, без которого существование цивилизации невозможно.

— Ну, мужики, — предложил Немеровский, разливая по стаканам первую бутылку, — за Великую Русь.

Выпив, мужчины взялись за ложки и навалились на кашу, временами вспоминая армейское прошлое:

— Представляете, полгода каждый день: каша, каша, каша. Мы все мечтали: хоть бы картошечки дали! Потом подходит осень, дают картофельное пюре, — улыбнулся один из патрульных. — Все орут: ура! Потом на следующий день картошка, и на следующий, и на следующий.! Через два месяца все начинают скулить: хоть бы кашу дали!

— А нас на Ангаре одной капустой кормили, — с придыханием сообщил Миша. — Я ее до сих пор видеть не могу!

— Нас из Ахтубинска несколько раз на уборку арбузов возили, — не удержался от своей истории Костя. — Местные сказали: ешьте, сколько сможете. Мы так обожрались, что ходить не могли!

— Счастливчики, — откликнулся Никита Хомяк. — А у нас под Мурманском, кроме мха, ничего не росло.

— Мужики, — Немеровский откупорил следующую бутылку. — Думаю, нам нужно выпить за бескрайние просторы нашей земли, что лежат от полюса почти до Индийского океана, от Тихого океана и до Атлантического.

— Это ты загнул, Миша — рассмеялся один из милиционеров. — Откуда Атлантический океан взялся?

— Может, чуть меньше, — не стал спорить ратник.

— Но ненамного.

— Ладно, — согласился патрульный, — за нашу землю!

К тому времени, когда ложки застучали по дну казана, мужчины успели приговорить четыре бутылки, а разговоры ушли в чистую науку: считать Черное море частью Атлантического океана, или нет?

Внезапно все звуки перекрыл чистый женский голос:

Матушка родимая, дай воды напиться,

Сердце мое, ох бросает в жар.

Долго гуляла в темном я саду,

Думала на улицу век не поду!

Теперь же под вечер аж пятки горят!

Ноженьки стройные в пляску хотят!

Я пойду на улицу, к девкам я пойду,

Голосом звонким я им подпою!

Вот уж что-что, а голос был действительно звонкий. От таких лопаются хрустальные бокалы и рассыпаются люстры. Росин поднялся из-за стола, оставив остальных спорить о географических терминах, вышел на воздух.

На Неве зажглись бакены, бросая во мрак алые огоньки, на том берегу и на острове четко пропечатывались прямоугольники освещенных окон. Несколько горящих на поляне костров не могли справиться с ночной мглой, и лишь придавали окружающему миру ощущение обжитости.

Песня растекалась от костра на берегу, и мастер спустился к своим дружинникам.

Выйду на улицу — солнца нэма,

Парни молодые свели меня с ума!

Выйду на улицу, гляну на село,

Девки гуляют и мне весело!

Пела, оказывается, та самая девушка в коротком алом платье, еще днем обратившая на себя внимание мастера. Пела легко, без напряжения, сидя на чьей-то стеганке и прикрыв ноги выделенной кем-то курткой.

— Знакомьтесь, мастер, — прижав ладонью струны гитары, окликнул Росина Игорь Картышов, бывший танкист, прошедший Афганистан и Чечню, горевший и на чужбине и на родине, но тем не менее при первом же сокращении отправленный в запас. Лицо его после ожогов выглядело устрашающе, но характер оставался спокойным до флегматичности. — Племянница моя, Инга. Учится в Москве, в Гнесина, приехала отдохнуть. Хотела познакомиться с принцем, вот я ее с собой и взял.

Вокруг костра засмеялись.

— А вы что, принц? — встрепенулась Инга.

— Предположим, я князь, — сел на траву Костя. — Устраивает?

— Нет, Игорь обещал, что настоящий принц будет, без обмана.

— Ну, не знаю, — покачал головой Росин. — У славян только князья были, у ливонцев демократия, у викингов ярлы. Даже не знаю, что и предложить.

— Так шведы завтра приедут! — вспомнил один из дружинников. — У них конунг, то есть король. А где король, там и маленькие принцы плодятся.

— Это мысль, — кивнул Костя. — Вот только порубим мы их всех в капусту.

— Зачем? — удивилась певица.

— Чтобы не приезжали. Земля-то наша!

— Вас послушать, так всех туристов на столбах нужно вешать, — поморщилась Инга. — Чтобы в чужие страны не ездили.

Вокруг костра снова взорвался смех.

— Так что, Инга, — предложил Росин, — если всех принцев порубаем, на князя согласишься? У меня княжны нет…

— Много вас таких, умных, — хмыкнула девушка и отвернулась к дядюшке: — Ты «Лето» помнишь?

Игорь кивнул и ударил по струнам:

Холодные тучи по небу плывут,

На крыльях печали разлуку несут

Еще одно лето простилось со мной,

Взмахнув на прощанье косынкой цветной

Зачем это лето в снегах я ждала,

Зачем это лето рябиной цвела…

Хотя темп песни был весьма бодрым и веселым, Росин почувствовал, как у него слипаются глаза. Сегодняшний день получился долгим и трудным, выпитая пополам с «тархуном» водка оказалась последним штрихом, уже неподъемной для организма тяжестью.

— Как хочешь, — с деланной обидой поднялся на ноги мастер, ушел в свою палатку и, не обращая внимания на продолжающийся за столом спор, рухнул на незастеленную раскладушку.

Глава 2. Кельмимаа

Шея болела так, словно ему свернули голову, и в первый миг Леша подумал, что он умер, и его бездыханное тело лежит на сырой земле. Правда, уже в следующее мгновение он осознал полную несуразность этой мысли: если он умер, то кто ее думает? Именно поэтому младший сержант Алексей Рубкин, сотрудник кировского РУВД, оперся руками о влажную от росы траву, оторвал голову от корня и осторожно выпрямился. Вывернутую из-за неудобной опоры голову удалось благополучно вернуть в обычное положение, милиционер попытался оглядеться, и сознание захлестнуло новым испугом: ослеп! Все вокруг словно задернула матово-белая пелена, сквозь которую не удавалось разглядеть ничего дальше трех-четырех метров. Младший сержант далеко не сразу осознал, что туман вокруг самый настоящий, природный, сочный и густой; свидетельствующей о наступлении теплого солнечного дня. За прошедшие секунды Рубкин раз пять успел дать себе слово насухо завязать с выпивкой, если с глазами все обойдется и на этот раз. Такое обещание он давал себе довольно часто — но выполнить его все как-то не удавалось.

На земле всхрапнули — это Никита Хомяк наслаждался объятиями Морфея, подложив под голову туго свернутый тулуп, и накрывшись куском потертого брезента. При взгляде на собутыльника немедленно прорезалась острая головная боль, и Леша стал пробираться к реке, чтобы засунуть башку в прохладные воды.

Сориентироваться в тумане оказалось не так-то просто. Вскоре патрульный обнаружил, что идет вдоль берега — сперва он наткнулся на загородку рыцарского поля для поединков, а чуть дальше — на спящего на надувном матрасе под шерстяным пледом ливонца. Рядом с ландскнехтом лежали короткий широкий меч и бутылка «Тархуна». Милиционер подобрал и то, и другое, откупорил бутылку и выпил ее в несколько глотков. На душе стало немного легче — Леша воткнул меч в землю рядом с головой безмятежно спящего воина и двинулся дальше, приняв значительно левее.

Однако вскоре со стороны стоящего на взгорке поселка ему померещились странные звуки: какие-то стуки, испуганные и торжествующие выкрики, трудно различимые из-за расстояния. И вряд ли в пять часов утра это были звуки от строительных работ. После короткого колебания Рыбкин быстрым шагом направился на звук. Но когда он миновал индейские вигвамы и стал продираться сквозь неожиданно густые заросли кустарника, впереди раздался самый настоящий жалобный бабий вой — и патрульный рванулся вперед. Несколько десятков шагов — он пробежал мимо плетня и низкого сарайчика, на углах которого плясали языки пламени и увидел четверых одетых в доспехи бородатых мужчин. Они разложили прямо на низкой стоптанной траве жалобно скулящую обнаженную девушку. Двое держали ее за руки — точнее, просто наступили на руки около запястий, один деловито насиловал, а еще один молча наблюдал за этим зрелищем.

— От блин, — тяжело ругнулся Алексей, расстегивая кобуру и доставая своего «Макарова». — Значит, на подвиги все-таки потянуло? Ну-ка, бросьте свои железяги и поднимите руки.

Наблюдавший за сценой насилия воин повернул голову на голос, хмыкнул и двинулся навстречу милиционеру, неторопливо вытаскивая из ножен меч. Одежду его составляла длинная кожаная куртка с большими сверкающими дисками на груди и несколькими металлическими пластинами на подоле. Ноги до колен прикрывали серые сапоги, а выше белела голая кожа. Нечесаная голова насильника настолько поросла волосами, что из черных кудрей выглядывали только кончик носа на лице, да сверкали глубоко посаженные узкие глаза.

— Стоять! Руки вверх, — повысил голос Рубкин и передернул затвор. — Стой, брось оружие! Стрелять буду!!!

Воин все равно приближался, играя узким, чуть изогнутым обнаженным клинком. Патрульный поднял пистолет над головой и выстрелил. Мужчина недоуменно остановился, потом двинулся дальше. Леша выстрелил еще раз. Мужчина опять остановился, вглядываясь в странное оружие, а потом рывком метнулся вперед, вскидывая саблю. Рубкин торопливо выстрелил ему в грудь два раза подряд.

От сильных ударов воина откачнуло — но он удержал равновесие и снова тронулся в наступление. Алексей направил оружие на него и принялся давить на спусковой крючок, пока боек сухо не щелкнул в пустое место.

От каждого выстрела мужчину откидывало на шаг, еще на шаг, и в конце концов он все-таки упал на спину, широко раскинув руки. Алексей, видя как двое удерживающих девушку насильников сошли с ее ног, торопливо поменял обойму, передернул затвор:

— Лежать, лицом вниз! — и, не дожидаясь ответа, сделал несколько выстрелов им по ногам.

Оба врага повалились, а последний, сильным ударом в лицо сбив девушку на землю, поднялся, вынул саблю, небрежным движением вспорол обесчещенной жертве живот и повернулся к Рубкину. В этот миг в голове того и вспыхнули слова местного «мастера»: «В голову стрелять надо!».

Милиционер, раздвинув ноги, словно на тренировке, вкинул пистолет, поймал на мушку переносицу убийцы, и плавно нажал на спусковой крючок.

Tax! От головы в стороны полетели кровавые ошметки, а насильник медленно осел вниз.

— Вот так! — Рубкин спрятал оружие, оглянулся на вовсю полыхающий сарай, но в первую очередь подошел к раненым бандитам и, грубо перевернув их на живот, быстро завел заскорузлые руки за спину и сковал наручниками. — Сказал бы я вам про ваши права, но вы их теперь не имеете.

Послышался топот — патрульный повернул голову на звук и увидел еще одного бандита, в металлическом шлеме, кольчуге из больших плоских колец и обмотках. В руках преступник сжимал точно такую же прямую саблю, как и предыдущие.

— В магазине они их что ли покупали? — пробормотал Рубкин, доставая штатное оружие.

Из-за полыхающего сарая на дорожку выскочило двое пареньков в замшевых штанах и куртках. С тем же презрением к человеческой жизни, что и предыдущий бандит, этот полосонул ближайшего мальчишку своим клинком. Бедолага, так и не успев понять, в чем дело, схватился за горло и рухнул в пыль. Его друг, ловко извернувшись, с разворота ударил воина пяткой в голову. Тот небрежно подставил под удар железную шапку, после чего с силой рубанул поднятую ногу клинком. Второй индеец упал на землю рядом с предыдущим.

Алексей, не дожидаясь продолжения, вскинул «Макарова» и с пяти метров несколько раз выстрелил бандиту в лицо. После третьего выстрела тот взмахнул руками и свалился поверх своих жертв.

— Сколько же тут этих сумасшедших? — милиционер извлек обойму. В ней оставалось два патрона. Еще один в стволе. Рубкину стало по-настоящему страшно.

Близкие выстрелы разбудили в лагере далеко не всех. Из палатки выскочили милиционеры, принялись крутиться, пытаясь понять в тумане, куда бежать и что происходит. Следом за ними вышел сонный Росин. Поднял голову с тулупа Хомяк. Кто-то зашевелился у костра на берегу, поднялись несколько человек в стане ливонцев. От индейских вигвамов доносился шорох кустов — встревоженные мужчины лезли на холм.

Еще несколько выстрелов разорвали утренний покой. Все одновременно повернули головы в сторону холма.

— Пожар!!! — откинул брезент Никита и со всех ног кинулся к своему дому.

Следом устремились патрульные. Костя чуть поотстал, доставая телефон и пытаясь вызвать пожарных — но сотовый никак не хотел подключаться к линии.

Туман продолжал стелиться по поляне и реке, но верхушку холма не скрывал — короткая схватка индейцев с чужим латником произошла фактически у всех на глазах.

— Серый, Мишку и Вареника убили! — заорали со склона индейцы, начисто забыв, что их вождя зовут Длинное Перо. — Насмерть!

— Черт! — Росин убрал телефон и кинулся догонять ментов.

Из сарайчика высунулось двое бородатых мужчин.

— Стоять! — скомандовал Рубкин, вскинув пистолет. Неизвестные не подчинились и теперь, после трех совершенных у него на глазах убийств, патрульный выстрелил без малейших колебаний.

Tax! — один из бандитов осел вниз. В дверном проеме стал виден испуганно мечущийся в сарайчике поросенок. Tax! — второй, опять же, не поднял руки, а побежал с топором на Алексея. Патрульный выждал, тщательно прицеливаясь, и нажал на спуск: тах! Воин споткнулся и упал. Все, патроны кончились.

Распахнулась дверь избы, на улицу выскочило сразу трое бандитов — все бородатые, в округлых металлических шлемах. Двое в доспехах, один в бордовом ватнике. Эти тоже были с топорами.

— Вот и все, — понял Рубкин, убрал бесполезный пистолет в кобуру и машинально застегнул.

Разбойники, похоже, считали, что кроме них и Алексея в деревне больше никого нет — а потому пробравшиеся вдоль дома индейцы, сняв с плетней длинные слеги, смогли подкрасться сзади и нанести удары по головам двум бандитам. Третий развернулся навстречу к новому врагу — индейцы кинулись бежать. Разбойник попытался их догнать — но навстречу ему поднималось сразу двое вооруженных мужчин, причем один — в пластинчатых доспехах.

Леша кинулся к плетню и схватил с него тяжелую слегу.

— Никита, брось топор, — посоветовал мастер, глядя как заметался попавшийся в ловушку враг. — Топорище у тебя короткое, не достанешь. А он тебя срежет. Кистень возьми. Да меться в руку, каску ты ему не пробьешь.

— А-а! — бандит кинулся на Хомяка, но милиционер метнул ему в ноги слегу, и сбил врага с ног. Все трое навалились на взбесившегося участника фестиваля, прижали к земле. Рубкин застегнул наручники:

— Все! Вот только что с теми двумя делать? — он кивнул на оглушенных слегами грабителей. — У меня «браслетов» больше нет.

— У индейцев ремешки спроси.

Со стороны реки послышалась беспорядочная стрельба. Все трое кинулись на звук, но их помощь уже не потребовалась — перед двумя милиционерами валялись еще трое бандитов, причем двое подавали признаки жизни.

— Степа, дай наручники, — попросил Леша. — У меня там еще двое лежат.

Патрульный с лычками сержанта молча протянул подчиненному блестящие «браслеты», а сам повернулся к Росину:

— Ну и как вы все это объясните, гражданин мастер?

— Это не наши ратники, не наш клуб, — покачал головой Костя. — Я не знаю, что им в голову втемяшилось.

— Как это не ваш, если они и при доспехах, и с мечами?

— Это палаши.

— Эй подождите, — растеряно толкнул мастера Никита Хомяк. — А где моя деревня?

В самом деле, в горячке схватки никто не обратил внимание на то, что на холме, в окружении сараев, стояло всего лишь две грубо рубленные и крытые дранкой избы.

Росин растеряно зажевал губу.

— Может, мы заблудились? — с надеждой поинтересовался Хомяк.

— Где? — развел руками Костя, но на всякий случай оглянулся на лагерь. Нет, лагерь был здесь на месте. А вот деревня на холме — нет.

Никита, глядя ему за спину, округлил глаза.

— Постойте-постойте… — порыв ветра опять разорвал туманную пелену над водой. — Смотрите!

— Что там?

— Бакенов нет на реке! И щитов навигационных тоже. А еще на острове и на том берегу дачи стояли. А сейчас сплошной лес колышется.

— Ничего, в прокуратуре разберутся, — пообещал сержант. — Пойдемте со мной, понятыми вас пока запишу. А ты, Стас, — обратился он к другому своему напарнику, — иди в центральную сообщи, пусть бригаду присылают.

— Ага, понял, — патрульный с погонами рядового ушел в сторону просыпающегося лагеря, а оставшиеся люди двинулись в сторону домов.

— Ничего не понимаю, — крутил головой Хомяк. — Вот здесь, вместо этих столбов с сетями, стояла хибара буржуя. Рядом Лупаска дом, сруб кирпичом обложенный. Дальше мельничий двор, магазин. Вы же сами магазин видели! Это что шутка, да? Костя, перестань!

— Никита, ты за кого меня принимаешь? За Коперфилда? Куда я, по-твоему, кирпичные дома деть могу?

— Пошли, пошли, не отставайте! — поторопил их сержант, поднимаясь на приступку перед дверью дома.

— Смотрите! — Росин указал на деревянные петли, на которых держалась дощатая дверь. В бревнах был вырезан небольшой паз, туда вставлен деревянный штырь. На штыри и одевались торчащие из двери деревянные «лапки» со сквозными дырами. — Ч-черт, первый раз такое вижу.

— Давай, зубы мне не заговаривай, — Степан вошел в дверь и издал возмущенный стон. Росин и Хомяк сунулись следом.

Темная изба с затянутыми чем-то, напоминающим пергамент, окнами состояла из одного помещения, в центре которого стояла сложенная из крупных камней большая прямоугольная печь, заваленная сверху грудой тряпья. А на полу лежали мертвые тела: двое мужчин в полотняных рубашках, залитых кровью; женщина, отрубленная голова которой продолжала покачиваться рядом с плечами и, что самое страшное — дети. Четверо детей в возрасте примерно от трех до десяти лет.

— Кто это сделал?! — повернулся сержант к Росину, хватаясь за кобуру. — Кто это сделал, мастер хренов?!

— Что ты на меня орешь?! — повысил голос Костя. — Я тебе что, ваххабит недорезанный, детей убивать?!

— Твои это! С придурью! Мечами поиграть захотелось!

— С ума сошел?! Не могут русские таким заниматься! Да я им сам глотки перегрызу, тварям! На улице они лежат, забыл?

Люди все вместе выскочили на пыльную утоптанную землю. Сержант остановился рядом с закованным в наручники бандитом, несколько раз пнул его ботинком в бок:

— Ты кто такой? Откуда? — но пленник тихо рычал, что дикий зверь.

— А вот здесь, — Хомяк указал на догорающий сарай, — стоял мой дом. С подземным гаражом, два этажа. Три машины кирпича заказывал, не считая фундамента.

Ситуация казалась настолько бредовой, что Никита даже не проявлял беспокойства. Ну куда могла исчезнуть целая деревня в несколько дворов? И если ее снесло некое стихийное бедствие, украли инопланетяне, разбомбила авиация НАТО — то кто аккуратно разровнял землю, засадил травой и поставил вместо каменных деревянные дома?

— Мастер, вы здесь? — поднялся со стороны реки Игорь Картышов. — Идите ко мне, посмотрите.

— Стоп, без меня никуда не ходить! — предупредил сержант, направился ко второму дому, заглянул внутрь и испуганно шарахнулся назад. — Гдатская сила, и здесь тоже… А что у реки?

— Пошли, посмотрим, — позвал Игорь, спускаясь обратно к воде.

У самого берега, привязанная с толстой березе, покачивалась большая лодка — метров десять в длину, трех в ширину, с высокой мачтой. Никаких надстроек-кают на ней не имелось, но перед мачтой стоял небольшой парусиновый навес. Росин сразу обратил внимание на толстые пеньковые канаты, полотняный парус, на прицепленные к бортам круглые щиты, на лежащие на дне две граненые пищали. Похоже, это судно собирали по всем правилам в каком-то реконструкторском клубе.

— Неужели новгородские ушкуйники? — покачал он головой. — Они что, белены объелись?

— Кто-кто? — навострил уши сержант.

— Утром несколько лодок должно было из Новгорода подойти, — пояснил Росин. — Шведскую высадку изображать. Вот что мы сделаем: Игорь, иди к стоянке «Глаза Одина», попроси их взглянуть на этот кораблик. Может, признают, видели на каком-нибудь сборище. И скажи, пусть все в лагере доспехи оденут. Если еще какие психи объявятся…

— Здесь я отдаю приказы! — повысил голос сержант.

Игорь кивнул и побежал в сторону поляны.

— Ну… — запнулся милиционер, потом зло сплюнул и пошел следом.

Лагерь просыпался. Кое-кто еще только потягивался, брел к реке, умываться, предвкушая веселый интересный день, но многие уже знали о случившихся поутру убийствах и озабоченно обсуждали случившееся. Совет надеть доспехи был воспринят как сигнал явной и вполне реальной опасности — впрочем, совершенно правильно.

— Степа, центральная не отвечает, — кинулся навстречу командиру патрульный. — Кажется, рация накрылась: вообще ничего не слышно, только треск.

— Гдатская сила, этого только не хватает! — выругался сержант. — Ну-ка, дай я попробую…

Пока начальник патруля орал в микрофон рации, Росин достал свой сотовый, попытался набрать номер, но телефон упрямо не подключался к линии. Тогда Костя отошел к палатке, потряс за плечо спящего там на раскладушке Немеровского:

— Миша, у тебя «труба» с собой?

— А-а, мастер? — продрал глаза тот. — С собой. А что?

— Вызови «скорую». Скажи, есть раненые. С огнестрельными ранениями.

— Огнестрельные?! — сел на постели Миша. — Откуда?

— Ты «скорую» вызови, — попросил Росин. — Потом расскажу.

На улице вокруг палатки мастеров и рядом с милицейской машиной начала потихоньку собираться толпа. В основном из тех, кто приехал на фестиваль из любопытства или заодно с друзьями.

Сержант, наконец, сдался перед бунтом техники, повесил микрофон, поставил ноги на землю и задумчиво почесал голову.

— Эй, начальник, — окликнули его из толпы. — Ты хоть объясни, что происходит! А то, говорят, тут чеченцы целый поселок вырезали!

— Какие чеченцы? — отмахнулся милиционер. — Ваши же дружки перепились и резню устроили. Стас, давай так: вы с Лехой соберите арестованных в один сарайчик, заприте… Убитых не трогайте, пока бригада не приедет. Ну, ты покарауль задержанных, а Леха пусть любопытных в деревню не пускает, и проследит, чтобы из лагеря никто не ушел до приезда следаков.

— Нам тут что, на цепи сидеть? — моментально начали возмущаться в толпе.

— У меня собака дома некормленая!

— А у меня сегодня деловая встреча!

— Спокойно граждане, спокойно! — поднял ладони сержант. — Отсюда до Кировска всего двадцать километров! Через час сюда приедут наши сотрудники, снимут предварительные показания, запишут ваши данные и вы сможете отправиться на все четыре стороны! Стас, а ты не стой. Работайте давайте, работайте.

Он захлопнул дверцу, завел мотор. Минуту выждал, давая маслу время разойтись по двигателю, после чего тронулся и медленно двинулся к выезду с поляны. Там «УАЗик» остановился. Сержант вылез наружу, присел на землю и принялся рассеянно ковырять пальцем землю. Росин побежал к нему — толпа хлынула следом.

Выезд с поляны на шоссе огораживали несколько высоких тополей. Деревья стояли на месте, но вот шоссе — шоссе не было! Сразу за тополями начиналась заболоченная низина, утыканная редкими низкими березками. Патрульный расковырял ямку глубиной сантиметров десять, поднял глаза на Росина:

— Ты смотри, как его уничтожили. Никаких следов не осталось.

— И что делать будем?

— Придется пешком идти, — выпрямился сержант.

— От деревни должна быть дорога. Иначе как они тут живут? До Кировска доберусь, там разберемся. Боюсь только, не поверят они мне.

— А нам что, до завтра тут торчать, пока вы все туда-сюда бродите? — выступил вперед молодой человек в капроновом спортивном костюме. — Мне сегодня в три нужно быть на Витебском вокзале. Я из-за вас работу терять не намерен!

— А у меня собака не кормлена! — поддакнул женский голос.

— Мне нужно сделать сегодня в два важный звонок, — добавил стоящий с края полный лысоватый мужчина. — А телефон здесь почему-то не работает.

— Сделаем так, — сдался сержант. — Все, кому срочно нужно уехать, пойдут со мной. В отделении с них снимут показания, после чего отпустят. Только имейте в виду: идти придется больше двадцати километров. Это тяжело.

— Двадцать километров, это часов пять идти, — покачал головой мужчина. — Как бы не опоздать. Девятый час уже.

— Ну, кому нужно, идите за мной, — сержант двинулся через поляну в сторону разгромленной деревни.

— Мастер, а телефон-то крякнулся, — окликнул Росина Немеровский. — Ни ответа, ни привета. Словно мы в пустыне Сахара сидим, а не рядом с городом.

— Мой тоже не работает, — кивнул Костя. — И милицейская рация.

— Может, буря электромагнитная?

— Вполне может быть, — пожал плечами мастер. — Она и бакены по Неве утопила, и дачи на том берегу снесла, и дома в деревне подменила, и шоссе кировское сжевала.

Немеровский круто развернулся на одном месте:

— От блин! И правда ничего нету! Слушай, мастер… Ну ладно, бакены утопить можно, а дачи-то куда делись? Нет, снести дома можно — но откуда вместо них лес?

— Ты дежурных на кухню назначал? Пусть кашу на завтрак варят. Сейчас сержант свалит, сходим лодку одну внимательно осмотрим. Потом позавтракаем и совет мастеров соберем. Может, к тому времени что и уяснится.

* * *

Когда вместо шоссе за поляной обнаружилась низкая болотина, Степану стало жутковато. Он мог понять, как опившиеся водкой и чокнутые на мечах мужики полезли грабить соседние дома — кто их знает, может, они себя викингами вообразили? Но исчезнувшее шоссе… От этого веяло настоящей чертовщиной, и сержант даже тихонько незаметно перекрестился.

Упрямство свидетелей, вечно норовящих ради своей копейки плюнуть на чужую жизнь, на этот раз его только порадовало — топать в Кировск в одиночку ему совсем не хотелось. Поэтому Степан разрешил всем желающим идти за ним, а потом с независимым видом двинулся к деревне.

Поднявшись на холм, он оглянулся: следом вытянулось в цепочку шесть человек. Две девицы, какой-то хиппи с дымящейся самокруткой во рту, лысоватый мужчина и две парней в спортивных костюмах. На душе стало чуть спокойнее — Степан ни разу не слышал, чтобы лешие или «зеленые человечки» связывались с такими большими группами людей. С лесной нечистью сталкиваются чаще всего одиночки.

Поравнявшись со своим подчиненным, сидящим на березовом чурбаке, сержант остановился:

— Ну как у вас тут, Стас?

— Сволокли их всех вместе. Ножи всякие, сабли, кистени и прочее в том доме, за дверью сложили. Леха двоим ноги прострелил. Врач из этих, — милиционер кивнул в сторону поляны, — лапы перевязал, но нужно скорую. И еще один… В куртке был, в кожаной, а внутри железо зашито. «Макаров» куртку не пробил, но кости у него, кажись, все переломаны. Долго не протянет.

— Ладно, смотри тут, больше не пей. Я скоро вернусь.

От деревни вниз с холма действительно вела узкая тропинка. Степан пошел по ней, надеясь, что вскоре выйдет на более проезжую дорогу. Он не видел, как к оставленному им часовому подошла босоногая девушка лет семнадцати в простой полотняной рубахе ниже колен и протянула деревянный ковшик:

— На, трудник, испей кваску с устатку.

— Спасибо, — с самого утра Стасу в рот не попало еще ни капли воды, а пить после вчерашнего хотелось страшно. Он с наслаждением выпил холодный, чуть кисловатый пенящийся напиток: — Ох, хорош квасок, забористый. Спасибо.

— Сама варила, сама ставила, сама стерегла, — девушка забрала ковшик и поклонилась патрульному в пояс. — Благодарствую тебе, вой, за станишников злобных. Ты спи, беды не чуй. На тебя затайки не держу.

— Да что ты, все хорошо… — Стас почувствовал, как у него слипаются глаза. — Черт, вставать только рано пришлось.

Гостья выпрямилась и молча ждала. Милиционер клюнул носом раз, другой, а потом повалился с чурбака на бок. Девушка отошла к сметанному неподалеку от сарая стожку, принесла охапку сена, подложила Стасу под голову. Потом сходила еще за несколькими охапками, торопливо обкладывая ими сарай с арестованными бандитами, больше всего навалив около подпертой двери.

Стас перевернулся на спину и начал раскатисто похрапывать.

* * *

Тропинка продолжала вилять по лесу вдоль Невы, обходя буреломы и заболоченные впадины, ныряя в овражки и забираясь под низкие березовые кроны — но так и не думала выводить путников на дорогу. Наконец, когда впереди открылась небольшая поляна, лысоватый мужчина взмолился:

— Ребята, давайте отдохнем немного! Задыхаюсь.

— Ладно, перекур, — разрешил сержант, останавливаясь рядом с активно лезущем из широкой ямы ивовым кустом и доставая пачку «Мальборо». — Рано задыхаться начали, пяти километров еще не прошли.

— Вообще-то, тут шоссе должно быть, — прижал ладонь к боку мужчина. — И масса проселков. А вы нас какими-то кабаньими тропами ведете.

Парни и девушки, собравшись кружком, защелкали зажигалками. Хиппи, ничуть не стесняясь сержанта, принялся сворачивать «косяк».

— Большинство проселков ведет от населенных пунктов к реке, — парировал Степан. — Раз мы не пересекли ни одного, значит их нет.

— И куда они все внезапно подевались? — саркастически поинтересовался мужчина. — Волки съели?

— Придем в Кировск, там, надеюсь, все выяснится, — пожал плечами сержант — и вдруг увидел, как из-под березовых ветвей вылетают, прижимаясь к гривам коней, закованные в железо всадники с обнаженными саблями.

Степан схватился за кобуру, расстегнул — а первый из всадников уже промчался отделяющие его от людей пять-шесть метров. Степан достал пистолет — всадник в островерхом шлеме с посвистом взмахнул саблей направо и налево. Голова стоящей к нему спиной девушки надломилась набок и повисла на лоскуте кожи, а череп лысого мужчины прорезала глубокая рана. Сержант столкнул флажок предохранителя, дернул затвор — скачущие по пятам первого два других всадника располосовали саблями хиппи и обоих парней, а первый воин уже поравнялся со Степаном.

Сержант вскинул пистолет, но каленый суздальский клинок упал вниз, прошелестев мимо его уха и перерубив ключицу и несколько верхних ребер. Рука повисла. Двое поотставших всадников дотянулись мечами до последней уцелевшей девушки, отрубив ей руку и глубоко исполосовав спину. А Степан приложил левую руку к разрубленному плечу, посмотрел на струящуюся кровь и сильно удивился тому, что после всего этого остался жив. Однако в ногах ощутилась предательская слабость. Сержант упал на колени, простоял так еще несколько секунд, стараясь удержаться в сознании, а потом рухнул лицом вниз.

Глава 3. Человек государев

Трое скачущих одвуконь всадников стремительно пронеслись по тропе между яблоневым садом и капустными грядками, проскочили в ворота огороженного высоким тыном двора и остановились у резного крыльца бревенчатого дома в два жилья.

— Никак в нетях все? — усмехнулся русоволосый кареглазый воин, одетый в зашнурованный до горла короткий юшман. Ноги его поверх сапог из толстой бычьей кожи прикрывал темный батарлыг, на правой руке был закреплен ярко начищенный наруч. — Государеву человеку корец поднести некому?

С левой стороны его седла у самого стремени, под круглым щитом, болталась потрепанная ивовая метелка, с правой стороны, под островерхим шлемом, покачивалась полусгнившая собачья голова. Колчан с луком лежал на крупе вороного коня.

— Смотрите, чудь белоглазую провороните, — он спрыгнул с седла на землю, придержав кривые сабельные ножны.

Только тогда из ворот длинного сарая, у стены которого лежала кипа сена, выбежал боярский ярыга и подхватил коня под узды.

Двое других всадников тоже спешились. Один — совершенно седой, с короткой аккуратной бородой, был одет в старый дедовский колонтарь и полотняные порты, на поясе висел прямой меч и длинный косец. Второй, молодой безусый парень, красовался в одной косоворотке — правда, у седла его также висели продолговатый щит-капелька и ляхская железная шапка с бармицей, а на поясе болталась кривая татарская сабля.

Из дома выбежало еще несколько подворников, а следом за ними появился и сам боярин Харитон Волошин, в синем опашне поверх блестящей рубахи и портков из по-валоки.

— Не рад государеву человеку, боярин, — укоризненно покачал головой Зализа. — Не ждешь, не привечаешь.

— Пульхерия, поднеси гостям сбитеню с дороги, — распорядился Харитон. — В горницу их проводи, снеди поставь.

Однако спорить с тем, что гостю он не рад боярин не стал.

Еще ни разу вслух не повздорил боярин Волошин, считающий свой род со времен великого князя Михаила и владеющий самыми обширными поместьями на Ижорском погосте с опричником Семеном Зализой, целовавшем саблю лично государю Ивану Васильевичу на верное честное служение и получившего на прокорм семь деревенек, откупленных у вотчинника Антелева, как разоренные полным его нерадением. Вслух они никогда не спорили — но взаимная неприязнь выступала в мелочах. Никогда еще корец после долгого пути не подносила опричнику дочь или жена боярина Харитона — а только дворовые бабы. Именно бабы — даже девки молодой Волошин к государевым людям не подпускал. Никогда не садился боярин с Зализой за один стол, никогда не кормил вдосталь. Только так, долг свой блюл, и не более.

Зализа же со своей стороны не забывал поспрошать у старых людей, как вели себя дед и отец боярина во время новгородских измен, и слова эти запоминал; примечал, сколько дворов в деревнях боярских, сколько пашни поднято.

Правда, боярин пока не обманывал, и по государеву призыву выставлял со своих больше чем двух тысяч вспаханных четей двадцать два всадника.

Хотя, может, и не дичится боярин опричника, а просто родом своим горд без меры. Вон, дочке его, Алевтине, уже шестнадцать лет скоро, а он женихов достойных до сих пор выбрать не может. Вотчинник Коволин сватался — прогнал.

— Что тебя в земли мои привело, человек государев? — вежливо поинтересовался боярин, глядя как поглощает опричник горячий сбитень. — Али дел больше на рубежах государевых нет?

— Верно молвишь, есть дела на рубежах государевых, — Зализа стряхнул последние капли на землю и утер рот. — Да сам знаешь, бояре и вотчинники земские долг свой забыли. Смердов без меры тяготят, за землями своими не следят, порядок не блюдут. Приходится нам, слугам государевым, станишников ловить.

— Это ты здесь их ловить собрался? — скрипнул зубами боярин.

— Нет, возле леса Игнатова, что у деревни твоей, Замежьи. Пришел ко мне намедни афеня почаповский, да рассказал, как у Игнатова леса трое татей его зацапали, товар и деньгу отобрали, да еще и порты сняли. Примету назвал ясную: косарь у станишников с рукоятью из кости резной, на собачью морду похож. — Опричник оглянулся на своих людей: — Агарий!

Седой мужчина снял с пояса длинный нож, протянул своему воеводе. Зализа показал трофей боярину:

— Похожа?

Чья-то умелая рука завершила истертую рукоять оскаленной песьей мордой, старательно прорезав каждую деталь.

— Приметная вещь, — вынужденно признал Волошин.

— И порты у него тоже приметные, — рассмеялся опричник. — Но их я брать не стал, не обессудь.

— Кто же тати?

— Как кличут, мы не испрашивали, боярин. Посекли и оставили волкам на поживу. А поежели ты смердов к осени не досчитаешься, стало быть не те людишки в поместье твое сбиваются, подумай.

— Ништо, я станишникам не скрывщик. Сам повешу, поежели найду.

— Ну-ну, — опричник отдал косарь Агарию.

— Почивать собираешься? Али не притомился? — скромно поинтересовался боярин.

— Нам почивать невместно, — отмахнулся Зализа. — Завтра засечный дозор сменить надобно. Почитай, десять дней в поле.

Уж чего-чего, а ночевать в доме боярина Волошина он не останется ни за что! Государь особо зарок требовал, чтобы с земскими опричным людям не водиться, не разговаривать, на свадьбу друг к другу не ходить. Забыть не могут бояре, как при младенчестве государевом руки над собой никакой не знали, долг Москве отдавать не хотели, под чужую руку земли русские предавали. Нет, к этой заразе государеву человеку касаться нельзя. Его долг измену выгрызать, а предателей — выметать.

К тому же, и до своих деревенек полдня пути осталось

— Тогда в горницу прошу, чем богаты. Пульхерия, проводи гостей.

Сам боярин за стол к низкородным, по его мнению, людишкам не сел, и ели они в гордом одиночестве. Харитон Волошин, как всегда, разносолами гостей не баловал: холодные щи со свеклой, запеченная утка, вареная убоина, пряженцы с вязигой, да сыта напоследок. И на жадность хозяина сетовать не за что, и не рассидишься особо. Где-то через час приморившие червячка гости вышли на крыльцо. Из раскрытых ворот сарая доносились звуки кнута и жалобные вскрикивания. Зализа улыбнулся. Он знал, что происходит: на конюшне пороли нерадивого дозорного, прозевавшего приезд вооруженных гостей. И правильно пороли: сегодня опричников проглядит, завтра ляхов прохлопает.

— Эй, ярыга, кони кормлены?! — громко окликнул Семен, хорошо зная, что провожать его боярин не придет.

— Сей же час, воевода, веду, — высунулся из ворот конюшни харитоновский человек.

— До темна дома будем, — с удовлетворением отметил Зализа. — Пожалуй, к Неве завтра не с утра поскачем, а после полудня. В поле переночуем, а поутру назад.

Дорога из боярского двора вела широкая: заводной конь легко шел рядом со всадником. Позвякивая кольчугами, маленький отряд за пару часов миновал волошинские деревеньки Елгино и Кость, после чего втянулся на узкую тропу, ведущую вокруг Лисинской вязи.

Болота были сущей напастью Северной пустоши, покрывая большую ее часть. Недаром издавна по сторонам Невы ютились только редкие чухонские рыбацкие деревушки, да попадались на зимниках лабазы промысловиков из Нового Города, забредавших в гнилые места только в студеную пору.

Под копытами зачавкало, осиновые ветви стали бить по лицу, заставляя людей опускать головы к самым гривам. Кони шли неспешным шагом, успевая прихватывать мягкими губами зеленые листочки — и в ушах тут же зазвенели крылышки собравшихся со всей округи комаров. По счастью, на взгорке впереди пять лет назад лихо погулял смага, и с тех пор там только-только начали подниматься молодые березки. Перемахнув темный землистый ручей, всадники взметнулись на холм, под яркое солнце и пустили коней в намет, дозволяя встречному ветру сдуть комариное племя. Промчавшись так с полверсты, снова перешли на походную рысь, сберегая силы коней.

Пожарище кончилось, и тропа опять сузилась до полсажени, протискиваясь мимо темно-зеленых елей, и стала описывать новую широкую дугу вокруг Розинской топи. Еще час пути — и впереди открылся Кауштин луг. Начинались жалованные государем опричнику Семену Зализе земли.

Как раз Кауштин луг и вызывал у Семена самые грустные мысли. Почти три сотни чатей пустующей земли, стремительно зарастающей ивой, да полуразвалившаяся печь на печище у хвойника, рядом с узкой речушкой. Смерды, жившие там при вотчиннике Антелеве, после пожара строиться заново не стали, а ушли к Казанским засекам, на новые земли. С тех пор здесь никто не селился, а оставшийся без рук позем погибал.

Прямо из-под ног вырвался серый комок и, отчаянно петляя, рванулся к рябиновым кустам. Хотя косой сам напрашивался на стрелу, воины пожалели тратить на него время. Отмахав полторы версты широкого луга, они попали под кроны густого лиственного леса, заросшего перепутанной травой, пересекли неширокий овражек, обогнули Земляной Глаз — небольшое лесное озерцо и вышли на довольно широкую тропу, по которой опять можно было двигаться широкой рысью. Впереди засветлело: там открывалась длинная Чепекская верея. Тропинка раздвоилась.

— Смотри, Осип, завтра к полудню! — напомнил Зализа, и слегка шлепнул коня по крупу, подгоняя его вперед.

— Благодарствую, воевода! — парень в косоворотке свернул на боковую тропинку. — Как солнце поднимется, сразу стронусь!

Опричник кивнул, поглядывая на небо. Там натягивались темные тучи, обещая непогоду. Значит, стемнеет куда раньше, чем он рассчитывал.

— Давай, Урак, давай, — снова поторопил Семен коня. — Скоро отдохнешь.

Тропа вдоль вереи была если и не широкой, то хорошо натоптанной, и всадники могли не бояться неожиданных ям или низких ветвей. Миновав луг, они повернули налево, вброд перешли небольшую прозрачную речку, немного проскакали вдоль нее.

— Я поеду, воевода? — запросился Агарий.

— Ступай, — кивнул Зализа, позволяя воину повернуть коней, а сам двинулся дальше вниз по течению.

Еще час скачки — и впереди показалась деревня. Опричник въехал во двор с первыми каплями дождя, самолично расседлал коня, после чего завел обоих скакунов в загон и насыпал им овса. На улице и вовсе стемнело — только ливень шумно хлестал по дранке крыши, по уличной траве, по листве ближних деревьев. Зализа запахнул ворота, кинул поперек створок завор, и поднялся в дом.

Лукерья суетилась у печи, не заметив возвращения хозяина даже после того, как опричник вошел в комнату. Спохватилась она только после того, как грохнули о лавку снятые вместе с широким поясом ножны — приставила ухват к стене, поклонилась:

— Здрав будь, Семен Прокофьевич. Потчевать не желаете? Щи грибные горячие, сорочинская ярмарка с убоиной сейчас будет.

— Откель убоина? — удивился опричник, расшнуровывая юшман.

— Никита Разин, смерд из Еглизей, оброк намедни привез. Полть убоины, полть хряка опаленного, грибов кадушку, капусту, морковь, несколько мешков ячменя, овес, капусту, морковь, репу. Я в клеть во дворе сложить велела, сами можете посмотреть, Семен Прокофьевич. Еще чухонец заходил, что в Антелевом месте осел. Принес трех лещей копченых, щуку с полпуда весом. Я в погреб сложила.

Крещеный чухонец Ждан, неведомо откуда прибредший тонник, год назад поселившийся в полуразвалившемся доме вотчинника Антелева был единственном приобретением Зализы на новом месте.

Получивший земли еще от великого князя Василия Ивановича, прежний боярин явно желал получать с новых угодий столько же дохода, сколько и с волжских вотчин. Посаженый им наместник так гнел смердов, что разбежались почти все. Хотя размерами дарованные Зализе земли мало уступали поместьям служилого боярина Волошина, но из семи деревень две вовсе пустовали, в Погах и Еглизях осталось по два двора, в Тярлево один. Только в Кабраловке и Анинлове уцелело четыре нормальных подворья — правда, один из домов занимал сам опричник.

Видимо, антелевский наместник считал, что семья мужика Лукашина, только-только поставившая новый дом, никуда не денется, а потому прижал ее сильнее других. А они взяли, да и ушли, оставив на память о себе приживалку Лукерью — женщину лет сорока, потерявшую всю родню после набега ливонской шайки.

Приняв под свою руку такую разоренную вотчину, Зализа оброка снижать не стал, но от барщины смердов освободил полностью, и они, вроде бы, с облегчением подняли головы и разбегаться больше не торопились. Правда, новых поселенцев в его владения не приходило.

Да и кому хотелось жить в здешних болотистых местах? Единственное прибавление — круглолицый, пропахший рыбой чухонец, поднявшийся как-то на лодке от Невы по мутноватой Ижоре и поставивший под взгорком у реки свой шалаш.

Трудно понять, то ли был он глуп от рождения, то ли прикидывался, но на расспросы опричника кто он и откуда, говорил только, что ушел с острова Русов, потому, как жить там стало тяжело. Зализа тогда махнул рукой в сторону бесхозного Антелевского дома — мол, живи здесь, и оставил его в покое. Ждан перебрался в дом, потихоньку перекрывая крышу и поднимая углы, а заодно ставил в Ижоре сети с ячеёй в пять ногтей, коптил на опушке рыбу, не забывая время от времени приносить часть улова в дом помещика.

Потом вдруг оказалось, что вместе с ним живет светловолосая рябая женщина и двое сорванцов — видать, решился осесть.

Больше никто на земли Зализы не приходил, надела не просил. Может, когда вырастут отроки во дворах нынешних смердов, они не захотят уходить из родных мест, поднимут забытые пашни, заново отстроят ушедшие в землю дворы. Ну, а пока Семену Зализе только-только хватало на прокорм. Если бы не государевы двадцать рублей в год за службу — так и вовсе хоть подаяние проси.

Самое обидное — боярин Харитон, имея под собой почти шесть сотен дворов сидел в поместье, и в ус не дул, а Зализе приходилось стеречь границы Северной пустоши, наскребая засечные наряды со своих двенадцати дворов. Хорошо, в Кабраловке у Кузнецовых хозяйство стояло крепко, и деда их Агария, прошедшего несколько войн, Зализа мог брать в засеку, не боясь разорить двор, да в Погах у Моргуновых старший сын сам рвался попробовать свои силы в ратном деле. Еще двух ребят он сманил со своей черной сотни после того, как саблю государю поцеловал — эти хозяйством обзавестись не успели, и с ними было проще.

Свое маленькое воинство Зализа берег — потому, как другое взять неоткуда. Осипу отдал привезенные из Казанского похода щит, шлем и саблю, снятые с убитого татарина, со всеми делился маленькой мздой, случавшейся на порубежной службе. Так, с трех станишников, пойманных в Игнатовом лесу осталось им помимо косаря еще и отрез гладкого голубого шелка, пара сафьяновых сапог, топор, один золотой ефимок, да около рубля серебром. Талер Зализа взял себе, а всем остальным «побрезговал», позволив разделить своим засечникам. Пусть дома похвастаются.

Зайдя в свою комнату, опричник скинул на сундук тяжелую бронь, войлочную поддоспешную рубаху, с наслаждением потянулся. Тело казалось легким, невесомым. Толкнись ногами от пола — воспаришь под самый потолок.

— Лукерья, а Мелитина где?

— Домой пошла, Семен Прокофьевич, недужится ей.

Мелитиной звали девицу со двора Береженых, что помогала Лукерье по хозяйству у барина. Семену она нравилась — да так, что пребывала на сносях и вроде вот-вот должна родить. Зализа надеялся, мальчика — воспитает он из своего байстрюка воина, будет кому порубежье оставить. Мелитина нравилась барину настолько, что когда домохозяйка намекнула, что может взять в помощницы молоденькую щекастую Младу из Еглизей, он отказался.

— Ладно, коли недужится, стерпим и без нее. Ну, угощай, Лукерья.

Женщина вытянула ухватом из печи корчагу, хорошенько взболтала в ней черпалом, поднимая со дна гущу, налила пахнущих дымом и тонкой лесной горчинкой грибных щей в большую ношву — меньше после дальней дороги и предлагать соромно — поставила перед опричником. Зализа, перекрестившись, отломил от каравая краюху ржаного хлеба и взялся за ложку.

— Удальцов своих завтра приведете, Семен Проко-февич? — поинтересовалась Лукерья.

— Послезавтра, — покачал головой опричник. — Пусть Осип с Агарием дома немного перед нарядом побудут. После полудня тронемся, в поле переночуем, а послезавтра к вечеру вернемся. Не бойся, Лукерья, щи твои не пропадут.

После того, как Зализа выхлебал суп, домохозяйка столь же щедро сыпанула ему непривычно белой с крупными мясными кусками сорочинской каши, налила ковкаль хмельного меду. Семен осоловел просто от обильной сытной еды, а запив это медом начал ощутимо клевать носом. Борясь со сном, он ушел в свою комнату, разделся до исподнего и забрался под теплое одеяло, на застеленный чистым прохладным полотном, пахнущий свежим сеном травяной тюфяк.

Глава 4. Колдовское время

Проспал опричник на диво долго — и петухов не услышал, и солнце не ощутил. Впрочем, и не мудрено: почитай, четыре дня в седле провел. Хотел отдохнуть, пока бывшие черносотенцы в засечном наряде, да тати волошинские все планы перепутали. Ну да ничего, все равно в дорогу раньше полудня он не собирался. Зализа поднялся, сладко потянулся, щурясь на пробивающиеся сквозь пергаментную пленку лучи, подобрал лежащую на полу саблю и вышел на крыльцо.

От вчерашнего ненастья не осталось и следа. На чистых бескрайних небесах ослепительно сверкало солнце, ни единое дуновение ветерка не колыхало воздух, от промокшей за ночь земли поднимался видимый простым взглядом пар.

Петух, стерегущий пасущихся вокруг овина кур, приподнялся на тонких красных лапах, вытянул шею и, хлопая широкими коричневыми крыльями, хрипло закукарекал. Неподалеку низким долгим мычанием откликнулись коровы, донеслось конское ржание.

— Молодцы, — кивком принял отчет от своей живности опричник, сбежал по счастливым семи ступеням, у колодца разделся, снял крышку, уцепившись за длинную жердь «журавля», опустил кадушку в темную глубину. Услышав далекий всплеск, поднял наверх и решительно вылил себе на голову:

— A-ax, Пресвятая Богородица и семнадцать ангелов, хорошо!

Еще лучше бы было стопить баньку, но на это простое удовольствие у Зализы уже полторы недели не хватало времени. Подняв из колодца еще ведро, опричник вылил воду в почти опустевшее корыто — для скотины, положил крышку на место и пошел назад в дом.

— Портно чистое дать, Семен Прокофьевич? — встретила его в дверях простоволосая Мелитина.

Зализа никак не мог привыкнуть к ее выпирающему вперед большому животу, но во всем остальном она ничуть не изменилась: слегка подрумяненные щеки, длинная коса, округлые плечи, голубые глаза.

— Давай, — он отдал ей старое исподнее и, не удержавшись, провел ладонью по белой шее.

— Холодно! — испуганно пискнула девица. Опричник только рассмеялся, уходя в свою комнату, немного попрыгал и помахал руками, разогревая кровь. Спустя минуту скрипнула дверь, Мелитина протянула чистое исподнее. Зализа взял одежду, положил ладонь ей на живот:

— Ну как?

— Брыкается, — смутилась девка. — Наружу просится. Стол накрыть, Семен Прокофьевич?

— Да засечники скоро прискачут. С ними и поем.

— Может, гычки с юшкой?

— Это давай, это не еда, — махнул рукой опричник. Наскоро перекусив, он присел на ступенях крыльца, тщательно проверил режущую кромку своей сабли. Потом взял тряпицу и старательно прошелся по пластинам юшмана, по шлему, по наручням, полируя металл до зеркального блеска. Этого неторопливого занятия хватило как раз на два часа: как только опричник отложил доспех, издалека послышался дробный топот. Оба его воина торопились к воеводе, ведя в поводу заводных коней.

— Лукерья, стол накрывай! — крикнул в дом Зализа и пошел на лужок за полем ловить и седлать коней. Точнее, только одного — второй всегда шел за ним налегке.

И только после этого пошел одеваться.

День обещал выдаться жарким, но — хочешь не хочешь, а без брони уходить на порубежье нельзя, если сеча случится, облачаться будет поздно; это только шлем быстро накинуть можно. Без плотного поддоспешника от юшмана толку мало, а потому поверх исподнего приходилось надевать рубаху из плотного войлока — и париться в ней днями напролет.

По весне и осени такая одежка наоборот, хорошо грела, и опричник нередко радовался, что жребий занес его в Северную пустошь, где весна и осень занимали большую часть года.

За столом Зализа повел себя как настоящий боярин: для каждого из воинов была поставлена своя плошка, а опричник ел и вовсе из меденицы. Кмети, похоже, впервые в жизни видели сарацинское зерно, несколько кебелей которого опричник из интереса купил у афени из Почапа, а потому, с удовольствием умяв щи, к сорочинской ярмарке отнеслись с немалым удивлением и подозрением. Вместо сыта Лукерья дала засечникам яблочно-клюквенную уху, ее же залила и в турсуки на дорогу.

Что домохозяйка собрала ему в дорожный мешок, Зализа смотреть не стал — баба опытная, лишнего не кинет, ненужного не даст. Он проверил только оружие, которое, кроме пики, почти всегда находилось при нем, и взметнулся в седло.

Лукерия перекрестила всадников — Осип и Агарий низко поклонились ей прямо с коней, и маленький отряд углубился в начинающийся в одном гоне от барского дома ельник.

До Тярлево до проскакали примерно за час. Этот спрятанный в глухой чащобе хутор, состоящий из единственной избушки, в которой вековал в одиночку старый бортник, и ограничивал, согласно грамоте, земли Степана Зализы с севера. Опричник его и за деревню не считал, со стариком, про которого ходили самые темные слухи, ни разу не разговаривал. Выглядел бортник так, словно прожил уже не век, а все три, и должен со дня на день попросить разобрать над собой в избе угол — однако каждое лето он дважды трясущейся старческой походкой выбредал из леса, оставлял на крыльце барского дома братину с медом и уходил обратно.

— Эх, помрет бортник, и не станет на земле деревни Тярлево, — в который раз покачал головой Зализа. — А жаль. И деревни жаль, и меда, что отсюда приносят, тоже жаль.

Всадники поворотили коней налево — впереди в паре верст лежало очередное болото. Огибать его пришлось почти два часа, зато перейдя вброд безымянный ручей в косую сажень шириной, засечный отряд выбрался на обширный луг, заболачиваемый по весне и осени, но зато пересыхающий летом — скачи, не хочу! Через пару верст впереди зашелестели кронами березы, окаймляющие два мелких озерца. Проход между ними имелся только один, и отряд снова сбился вместе, втягиваясь на узкую тропу. За озером тропа раздваивалась: налево, на запад, уходила дорожка к Вилози и Инойлову, угодьям служилого боярина Михайлова, и дальше, вкруг болот, на Копорье; и направо, к камышовым берегам Невской губы, к богатым уткой протокам, а если дальше — но и к самой Неве, сквозь здешние комариные топи.

На самом россохе у маленького бездымного костерка сидел на седле кудрявый рыжий воин в простенькой кольчуге с зерцалом и вдумчиво, никуда не торопясь, обгрызал голубиные косточки. Птица явно была не первой, судя по количеству перьев и костей, рассыпанных по траве. Неподалеку два расседланных коня пощипывали травку, густо растущую в редком березняке.

— Ты что здесь, Феня? — удивился опричник, поглаживая ладонью шею коня.

— Василий вчера ввечеру ладью на той стороне губы видел, — воин спешно заглотил последние кусочки мяса, уцелевшие на ребрах, отбросил обглоданный скелет и вытер пальцы о траву. — Он к горловине Ижоры поскакал следить, а я к вам навстречу.

— Кто?

— На свенов похожи, — неуверенно предположил воин. — Голов десять торчало.

— Костер жгли?

— Толку-то? Темнело…

— Седлай своего гнедого, Феофан, — распорядился Зализа, спрыгивая на землю, — поехали.

Пока рыжий засечник собирался в дорогу, остальные немного размяли ноги, позволив лошадям пощипать травку, а затем все вместе устремились по ведущей к Неве неизменно влажной тропе. Верст через пять ручей, ставший немного шире, пришлось пересечь в обратном направлении, перевалить череду поросших низким ивняком холмов. Под копытами больше не чавкало, кустарник сменился березовыми рощами, перемежающимися с небольшими прогалинами. Широкой рысью отряд преодолел последние версты и вышел к Неве точно у устья Ижоры.

Василий Дворкин, так же, как и его напарник, предоставил коней самим себе, и валялся на невысоком берегу среди коричневатых колосков спелой травы. Он настолько расслабился, что скинул не только шлем, но и куяк.

Обернувшись на топот, он выплюнул недожеванную травинку и, недовольно морщась, поднялся.

— Пару часов назад они мимо прошли, Степан. Тринадцать голов, все при доспехах, две пищали. Кто такие, непонятно. То ли чудь, то ли жмудины, то ли свены. На литовцев озорующих непохожи — драные какие-то, нечесаные. Для корсаров ганзейских струг маловат. В Ладогу не войдут, новгородцы с Орехового острова их сразу на дно пустят. Мачта, опять же, съемная. Думаю, хотят они вверх по реке какой подняться, да селения встречные обхапать. Ижору мимо прошли, дальше двинулись.

— Проводник был?

— На местных никто не похож, — покачал головой Василий. — Дайте коням отдохнуть, запарили совсем. Далеко против течения не уйдут.

Зализа послушно спустился с седла, мысленно гадая, куда сунется очередная шайка из разбойничьих западных земель. Выше по течению в Неву впадала Тесна. Речушка широкая, глубокая, для кораблевождения удобная. Но вот течет она через такие топи, что вода в ней черная, как деготь. Первая деревня на ней — аж в уделе боярина Харитона, и так далеко незваным гостям не подняться, терпения не хватит. Хорошо бы шайку понесло туда — тогда их можно просто подождать, а как покатятся вниз по течению, встретить острыми стрелами. Кто-то из татей, может, и уцелеет, но больше на порубежье не появится. Но если их понесет на Мгу… Тогда лихих людей надо ловить на ночлеге и брать на копье…

— Эх, пик-то с собой нет! — хлопнул себя по батарлыгу Зализа.

— Ништо, конями стопчем, — прижался лицом к морде своего гнедого Феофан. — Их всего чуть больше десятка.

— Ладно, седлай заводных, — решил опричник. — Скачем следом.

Река Ижора при впадении в Неву расширялась почти вдвое, но мелела раз в пять. По податливому песку, уложенному течением в длинные продольные волны, пятеро конников перебрались через нее и пустили коней в намет. Горловину Ижоры от Тесны отделяло всего шесть верст лесной тропы, ведущей по сухому, но изрытому оврагами берегу. Это заняло всего полтора часа пути — но к этому времени к невским берегам подкрались сумерки, медленно скрадывая дневной свет. Как ни хотелось Зализе продолжать погоню, но пришлось разрешить привал. Засечники расседлали коней, насыпали им в торбы ячменя, под склоном взгорка — чтобы не увидели с воды — развели костер.

Зализа стал разбирать свой мешок и обнаружил переложенных крапивой копченых лещей. Рыба пришлась как нельзя кстати — не пришлось тратить лишнего времени на жарку-варку. Лещей поделили на всех, запили яблочной ухой и, распределив очередь сторожи, улеглись спать.

* * *

Перед рассветом, в самые студеные минуты ночи и в пору самых сладких снов Зализу растолкал Осип, на этот раз одетый в толстый стеганный тегиляй.

— Сеча, кажись, идет, воевода!

— Да ты чего? — оглядел безмятежно спящих товарищей опричник. — Где?

— Слушайте… — приподнял палец засечник. Ночной воздух донес хлопки, похожие на очень далекие выстрелы из пищали, чьи-то более близкие крики.

— Может, струг какой на свенов наскочил?

— Ночью?

Послышались новые хлопки, и Зализа вскочил:

— Поднимай всех, седлаем коней. Может, на привале тати кого застали.

Воины действовали с привычной быстротой. Не прошло и получаса, как они переправились через глубокую холодную Тесну, доходящую коням выше стремян, и наметом помчались вперед. Там в чистой небо поднимался столб дыма, и теперь стало совершенно ясно — приблудившаяся из западных земель шайка жгла какую-то деревню. Отдохнувшие лошади шли ходко и скоро стало ясно, что дым поднимается где-то довольно далеко до Мги.

— Знаю! — вспомнил Зализа. — Есть там чухонское становище на два дома. Только в кого они там стреляли?..

Шум сечи давно стих, и задолго до становища опричник, прихватив с собой Агария, спешился и пошел вперед. Спустившись к самой воде, они пробрались через растущий по наволоку густой кустарник к постоянно выкашиваемому чухонцами лугу и…

— Господь, заступник наш всемилостивейший, помилуй мя… — испуганно перекрестился дед. — Спаси, помилуй и сохрани грешного раба твоего Агария.

Опричнику Зализе тоже очень хотелось перекреститься, но руки его внезапно онемели и не желали повиноваться своему владельцу.

А на поле перед дозором засечников стояло множество больших ярких кочек — синих, оранжевых, алых, желтых. Между ними бродили люди: некоторые в странных платьях, еще похожих на человеческие, но многие и вовсе непонятно в чем!

Впервые в жизни стоящие на берегу русской реки ливонские шатры вызвали в опричнике не ненависть, а радость узнавания. Впрочем, помимо ливонцев и людей в странных платьях, на лугу мелькали и воины в родных русских доспехах.

— Это шабаш, воевода! — внезапно понял Агарий.

— Ведьмы, колдуны… И ладья эта на шабаш плыла, колдуна какого везла. Это же чухонцы, воевода. Известное дело, колдуны они все, чародеи-нехристи. Шабаш затеяли. Бежать надо, воевода! Заметят — в котов черных превратят, али в кабанов сальных. Сперва кататься станут, потом сожрут сырыми…

С этими словами старый воин начал потихоньку пятиться и пятиться — в какой-то момент его нервы не выдержали, и он кинулся бежать. Агарий мчался со всех ног, не разбирая дороги, проламываясь сквозь кустарник, начисто забыв, что всего в паре гонов его поджидает остальной отряд. Со всего хода он наскочил на свою лошадь, отлетел на пару шагов назад и плюхнулся на землю.

Спустя несколько секунд следом выскочил Зализа и с ходу несколько раз огрел деда плетью:

— Ты что ломишься?! Дороги не видишь?! Выдать нас хочешь?!

Агарий сжался, потихоньку приходя в себя, и испуганно напомнил:

— Так колдуны ведь…

— Что вы там узрели такое?

— Три десятка русских дружинников, полста ливонцев, и еще полтораста незнамо кого… — Зализа покосился на деда. — На колдунов похожи…

— Откель здесь? — удивился Василий. — Только одна лодка мимо засеки проплыла!

— А может, остальные с Новагорода пришли? — подал голос Феофан. — О новой измене с ливонцами сговариваются?

— Тогда струги их с той стороны от стойбища чухонского, — сразу ухватился за первую правдоподобную мысль опричник. — Нужно обойти этот стан вкруг, посмотреть.

Зализа поднялся в седло, надел и тщательно застегнул шлем:

— Только таиться надо с ревностью. Услышат нас — несдобровать.

Чухонцы ухитрились поставить свое стойбище чуть ли не на единственном окрест сухом месте, и огибать колдовской стан пришлось густо поросшим брусникой рыхлым торфяником, в который ноги лошадей проваливались едва не до колен, но засечники прошли и приблизились к Неве кленовой рощей. Отсюда хорошо виднелся берег со странными разноцветными холмами, шатрами, крытыми шкурами шалашами. Однако на воде покачивалась одна-единственная маленькая ладья.

— Воевода, — шепотом окликнул Зализу Осип и указал в просвет между деревьев. Там по тропке с холма спускалось семеро… Даже непонятно кого: у первого все темно-синее платье распиралось по всему телу какими-то непонятными буграми: на руках, на груди, у живота, на ногах. Следом двигались невероятно тощие, хотя и на голову выше любого из засечников, девки в синих портах и тонких куцых душегреечках — таких куцых, что из-под них проглядывал голый живот. Двое парней оделись в одноцветный скоморошные костюмы, а самый последний постоянно выпускал изо рта сизый дымок.

— Колдуны, — часто-часто начал креститься Агарий.

— Никак к Ореховому острову потянулись, — прошептал Феофан.

Зализа облизнул сухие губы. К Ореховому острову означало: к новгородцам! Опричник тронул коня, рощей вышел на тропинку и, таясь, двинулся следом за чародеями.

Те двигались вперед, как зачарованные — не оглядываясь, не прислушиваясь к происходящему вокруг, не стремясь скрыть звук шагов. Зализа начал потихоньку сокращать расстояние, перестав бояться, что заметят.

Отмахав немногим меньше двух верст, колдуны остановились на небольшой полянке, сгрудились кучей, и опричник увидел, как изо ртов у всех повалили дымы. Чухонские чародеи створили нечто непонятное, но наверняка — страшное и гнусное. Возможно, накладывали порчу на здешние воды и земли, на людей и правителей, изводили текущую по Святой Русь божью благодать. У Зализы остро засосало под ложечкой, страшной судорогой свело живот.

— Изводят, — понял он, сатанея от катящегося со стороны колдунов ужаса. — Детей и сестер наших изводят, жен и матерей.

Холодной, как колодезная вода, рукой, он сжал рукоять сабли и потянул ее из ножен.

— Руби их, — приказал опричник тихим, словно утренний туман, голосом, но его услышали все — и засечники почти одновременно кинули своих лошадей в стремительный галоп.

Ха! Ха! Ха! — весело мелькал клинок мчащегося первым Зализы, и Семен видел, что плоть колдовская такая же мягкая и податливая, как и у обычных людей, чародеи состоят из тех же мяса и костей. Промчавшись до конца поляны и уложив троих из них, опричник почти успокоился, развернул коня, увидел, как взметнулись клинки над последней уцелевшей девкой:

— Нет, не трожь! — крикнул он, но слишком поздно — стальные клинки растерзали мягкую плоть, превратив ее в кровавое месиво.

— Эх, вы! — укоризненно покачал опричник головой, подъезжая к березе и вытирая саблю собранной в горсть листвой. — Полонянина ни одного не оставили! Кого про шабаш ныне спросить? Кого про связи с новгородцами пытать?

— Так, воевода… — оглянулся за поддержкой на соратников Осип. — А кабы она сглаз положила?

— Так бы и сняла! — отрезал Зализа, и воины с облегчением рассмеялись.

Страх с души спал. Им удалось без труда порубить семерых колдунов: стало быть, и другие отнюдь не неуязвимы. Был бы клинок остер, да рука тверда — и никакое чародейство не поможет задумавшим крамолу предателем.

— Будет язык, Семен, — заверил опричника Василий. — Сегодня же и будет.

— Снова пал идет, воевода! — вытянул Осип руку в сторону колдовского стана. — Никак еще раз деревню жгут?

Зализа молча толкнул пятками коня и помчался к поднимающемуся в небо столбу дыма.

Глава 5. Совет мастеров

— Пожар!!!

Костя повернулся к реке, увидел как сразу несколько человек вытянули руки в сторону деревеньки. Над холмом плясали высокие языки пламени, поднимались густые черные клубы.

— От, блин, да что же там такое! — сплюнул Росин и побежал следом за Никитой, уже одолевшим половину пути от палатки.

Полыхал тот самый сарайчик, в котором милиционеры заперли задержанных — бандитов, что разгромили деревню. Один из патрульных безвольно валялся на земле, второй пытался его растрясти:

— Леха, вставай! Леха, чего тут случилось? Леха, это ты поджег? Леха, ты чего, пьяный, что ли?

Алексей Рубкин только постанывал в ответ, не открывая глаз, да иногда подергивал рукой.

— Что вы стоите?! — поднял милиционер глаза на сбежавшихся людей. — Туши те скорее! Там же арестованные!

— Да нет там уже никого, Стас, — покачал головой Немеровский. — Вон как пылает, не подойти.

— Да сделайте хоть что-нибудь!

Однако при всем желании никто не мог ни принести воды, ни попытаться растащить горящее строение — пожарных щитов в деревеньке не имелось, ведер поблизости видно не было, колонки или даже простого колодца никто поставить не удосужился. А жаркое пламя уже заканчивало пожирать свою добычу, заметно осев и частично рассыпавшись на скачущие по почерневшим стенам угольки.

— Мать моя женщина… — схватился за голову патрульный. — Сколько же их там было? Шестеро? Семеро? Ешкин кот… Все на меня повесят… Ты-то куда смотрел!

Он снова затряс своего напарника, но Рубкин никак не отреагировал даже на пощечины.

— Что вы тут столпились?! — неожиданно перенес милиционер свой гнев на собравшихся вокруг людей. — Все следы затопчите! Покиньте место происшествия! Немедленно!

Росин переглянулся с Немеровским, стрельнул глазами в сторону реки. Миша кивнул, и они стали пробираться в сторону бандитской лодки.

Здесь уже активно ковырялись трое ребят в черных шароварах и свободных серых рубахах — «берсерки» из «Глаза Одина».

— Ну, и чего нашли, викинги? — присел на корточки Росин.

— А, это ты, Костя? — повернулся на голос один из них, с длинным шрамом через весь бок. — Привет.

— Привет, Валентин, — кивнул мастер. — Чего нашли?

Валентина Хайретдинова, он же ярл вольной викингской дружины «Глаз Одина» Руг Хакан, Росин знал достаточно давно. Уже не раз сходились его разбойнички с витязями «Черного Шатуна» на разных фестивалях и ролевых играх — как впрочем, нередко они оказывались по одну сторону поля боя. Был он парнем заводным, легко поддающимся на разные авантюры начиная от банального «выпить» и вплоть до высадки на городском пляжи Луги целью захвата пленных и «крещения» язычников. По всей видимости, именно такими и надлежало быть настоящим викингам. Судя по тому, что многие добытые буйными северянами сокровища археологи находили в глубинах норвежских болот — то есть, в местах, добыть откуда заныканный клад заведомо невозможно — грабили викинги не корысти ради, а чисто по причине природной непоседливости и чрезмерной гнусности характера.

Клуб «Глаз Одина» даже приступил к постройке своего собственного драккара по добытым в дебрях Интернета чертежам, но дело пока двигалось медленно.

— Чья лодка разобрались, Валентин? — поинтересовался Костя.

— Кто-то хорошо постарался, мастер, — покачал головой «ярл». — Весь такелаж натуральный: пенька, конопля, парусина. Гвоздей тоже почти нет, все собрано на шипах. Да чего там гвозди: ни одного полиэтиленового пакета, или бутерброда в фольге нет нигде! В общем, не знаю, кого еще ты приглашал на фестиваль, но подготовились ребята на совесть. Завидую, меня на такую скрупулезность не хватает. Правда, тип суденышка непонятный. Драккаром не назовешь, для кога маловат, для новгородской ладьи тем более. Ботик какой-то, баркас с мачтой.

— Может, все-таки ушкуйники? — неуверенно предположил Росин. — Новгородцы сегодня утром должны были на съемки приехать. Ну, и эти… С яхт-клуба. Только у них лодки стеклопластиковые, я видел.

— Какой там стеклопластик! Ты на это полюбуйся! — Валентин поднял со дна одну из пищалей и протянул Косте. — Натуральный кованый ствол! Это же сделать нужно постараться.

Росин принял тяжелое длинное ружье образца пятнадцатого-семнадцатого веком. Граненый ствол калибром миллиметров двадцать — большой палец влезает свободно. Грубо вытесанный приклад, запальное отверстие сверху. Никакого спускового механизма не имелось. Наверное, чтобы выстрелить, к затравке нужно подносить спичку.

Для времени Александра Невского оружие, конечно, неподходящее. Однако штука вполне аутентичная, под пятнадцатый век сделана вполне аккуратно.

— А вот это посмотри… — «викинг» протянул мастеру бархатную куртку.

Росин подхватил ее — и чуть не выронил от неожиданной тяжести.

— Что это?

— Ты посмотри, посмотри…

Костя начал ощупывать бархат, с каждой минутой приходя во все большее и большее изумление: на кожаную толстую основу оказалось наклепано по типу «рыбной чешуи» множество толстых стальных пластин. Броню закрывал нарядный бархат, закрепленный с помощью большого количества заклепок из, как это называется в милицейских протоколах: «металла желтого цвета». Причем металл не потемнел и не позеленел не смотря на то, что куртка имела весьма поношенный вид.

— Да это же бригантина! — присвистнул Костя. — Или бриганта. По-разному называется.

— С золотыми заклепочками, — скромно добавил «викинг». — Как думаешь, сколько такая хрень стоит?

— Вот уж не знаю, — зачесал голову Росин. — Пятьсот лет назад на нее рублей пятьсот серебром отдали бы. А сейчас…

— Тысяч десять долларов, — предположил Немеровский. — А если окажется, что она века пятнадцатого, то и все сто.

— Хорошенькие штуки здесь на палубе валяются, — усмехнулся Валентин. — Хоть бы в газету завернули, что ли. Чай, как новый «Мерседес» «весит».

Костя задумчиво потер одну из заклепок пальцем. Бриганта — это не такая вещь, которая может попасть в чьи-то руки случайно. Пара таких хранится в Эрмитаже, еще десяток в других музеях. Возможно, что-то есть у частных коллекционеров.

Трудно предположить, чтобы люди, изготовившие или купившие такой раритет, от нечего делать развлекались мелким разбоем и убийствами. Или, это «новые русские», уверенные, что смогут откупиться от любой уголовщины? Тоже бред: будет всякая уголовная шваль, так легко идущая на преступление, заботиться об аутентичности такелажа и оружия! Для исторического моделирования помимо денег и желания необходимо еще немалое знание и терпение. Просто «под настроение», ради минутной прихоти полное снаряжение с пищалями, палашами и доспехами не соберешь.

— А чего-нибудь еще вам на глаза не попадалось? — поинтересовался Костя.

— Было, — кивнул Валентин, сунул руку себе за пазуху и извлек три светло-желтых пергаментных листка, почти сплошь покрытых замысловатыми рунами.

Больше всего Росина удивили не сами руны — какой только кабалистики не повыдумывали в наше время; и не то, что знаки шли сверху вниз — всякую тарабарщину поклонники Конанов и Толкиенов всегда любили записывать китайско-японским манером. Его поразило состояние пергаментных листков. Они казались совсем новыми, только-только выделанными из тонкой свиной кожи.

— Почему ты спрятал их себе на грудь, ярл Хакан? — с подозрением поинтересовался Костя.

— Да сам не знаю, — пожал плечами Валентин. — Что-то в них знакомое показалось. Хотел потом рассмотреть поподробнее.

— Они лежали отдельно?

— Да, в шкатулке, — неохотно признал «викинг». — Там еще какие-то тряпки валялись и несколько мелких монет.

— Угу, — кивнул Росин, перелистывая мягкие листки и неожиданно для самого себя вздрогнул, наткнувшись на знакомые очертания: Финский залив, Ладожское озеро и широкая изогнутая лента Невы. Примерно посередине оказался любовно вычерченный остров, напротив которого красовалась бурая клякса, странно похожая на высохшую каплю крови. Костя сложил непонятные записи и вернул «ярлу». — Пожалуй, ты прав. Спрячь их подальше.

С холма послышались сердитые крики, ругань. Милиционер яростно отгонял от деревни очередных любопытных, подошедших из лагеря.

— Можно подумать, содержимое этой лодки попало к нам прямиком из тысяча пятисотого года, — тихо произнес «викинг».

— Пошли завтракать, Валентин, — предложил Росин. — Потом обсудим.

* * *

«Палатка мастеров», красовались на темно-зеленом брезенте выклеенные медицинским лейкопластырем буквы. То ли Миша Кемеровский вчера постарался, то ли поручил кому, и человек с утра выполнил возложенную на него обязанность. За складным столом — пластиковой столешницей на алюминиевых ножках — собралось девять человек. От «Ливонского креста» пришли одетый в длинный белый плащ с вышитым на спине огромным черным крестом «Великий магистр» Александр, бессменно руководивший клубом уже семь лет со своим закованным в кирасу оруженосцем; от «Глаза Одина» — Валентин и незнакомым Росину паренек лет двадцати, от племени ва-рау — вождь Длинное Перо и вождь Мягкая Лапа, знакомые всем присутствующим по предыдущим играм и, наконец, сам Росин с Мишей Немеровским.

Именно в таком составе мастера клубов должны были обсуждать план инсценировки сегодняшней высадки шведского десанта и его последующего разгрома, договориться о дальнейшем проведении фестиваля. Девятым участником планерки оказался Никита Хомяк, который просто зашел вместе со всеми в палатку и устроился на краю деревянной скамьи.

— Ну, — прокашлялся Росин, — я оказался организатором всего нашего приключения, я первый и начну. Значит, сегодня после полудня сюда должны были подъехать ребята с телевидения. Вот… Утром должен был приплыть клуб «Ушкуйники» из Новгорода на своих лодках, и несколько лодок из Питера, из яхт-клуба. Вот… Короче, соседняя деревня Келыма пропала, а то, что от нее осталось, успели вырезать какие-то сволочи с палашами и пищалями. Шоссе, которое проходило вдоль луга пропало, садоводство, что было чуть дальше, тоже исчезло. Что еще? Телефоны все не работают, рации и радиоприемники тоже. Нет бакенов на реке, пропали дачи на том берегу, а поля заросли лесом. На острове тоже пропали застройки и появился лес. Такие вот пироги…

— Что значит, «вырезали»? — переспросил «Великий магистр».

— Не «по-игровому», — мрачно ответил Росин. — Детям животы вспороли, взрослым головы отрезали. По-настоящему вырезали, к следующему «циклу» не оживут.

— От, блин, — округлил глаза оруженосец. — Так вот почему менты нас туда не пускали… А кто вырезал? Откуда взялись?

— Кто, не знаю, — пожал плечами Костя. — Ночью на баркасе приплыли, вылезли прямо у деревни и устроили себе развлекуху. С-суки… Детей малых, как поросят…

— Может, чеченцы? — предположил Мягкая Лапа. — Они могут.

Одетые в кожаные штаны и рубахи, без аляпистых перьев на голове, с одними только узкими лентами, удерживающими волосы, индейцы выглядели единственными нормальными людьми среди закованных в доспехи и вооруженных мечами, топорами и кистенями придурков. И рассуждения у них были нормальные, естественные.

— В Чечне их прищучили, вот они сюда и явились, — добавил Длинное Перо. — Попугать нас решили.

— Будь они в бронежилетах и с ножами, — покачал головой Росин, — я бы еще поверил. Но ведь они в «железе» и с палашами приперлись!

— А может, татары? — предположил ливонский оруженосец.

— Ты татар не трожь! — моментально вскинулся «викинг» по фамилии Хайретдинов. — Мы такого никогда не делали!

— Успокойся, Валентин, — усталым голосом попросил Росин. — Он все еще думает, что это игра. И мертвецы игровые.

— «Татары», — презрительно хмыкнул «ярл». — Ваши хваленые рыцари младенцев на пики нанизывали и послам языки рвали, когда мы уже триста лет как дипломатическую неприкосновенность изобрели. Дикари.

— А кто скорбным вестникам приказывал головы отрубать?

— А кто животы мирным жителям вспарывал, чтобы проглоченные сокровища найти?

— Хватит вам, историки! — повысил голос Росин. — Нашли чем хвастаться. Скажите лучше, чего нам сейчас делать?

— А чего сейчас? — пожал плечами оруженосец. — Подождем телевизионщиков, да и устроим им бучу «под камеру».

— Ты чего, дальтоник? — не выдержал Немеров-ский. — Тебе только что сказали: шоссе кировского больше не существует!

— Ну-у… Дорога-то какая-нибудь должна остаться?

— Болото там вместо дороги, — вздохнул Росин. — Нету ничего. Даже тропинки никакой нет.

— Тропинка, положим, есть, — поправил его Длинное Перо. — Как раз там, где шоссе лежало. От патрульного «УАЗика» начинается и вдоль кустарника идет.

— А я, вроде, не видел, — неуверенно попытался вспомнить Костя. — Трава, и все.

— Малохоженная тропка, — повторил индеец. — На звериную тропу похожа.

— Я думаю, — подал голос Валентин, — нужно переправиться через Неву, и посмотреть на той стороне. Может, там дорога уцелела. Подняться немного вверх по реке, или вниз. Может, бакены и навигационные знаки только здесь смыло.

— На чем?

— Да на баркасе разбойничьем. Весла там есть, парус и мачта на месте. Управиться я, наверное, смогу, на яхте плавал. «Права», правда, получить не успел. Менты встретятся — оштрафовать могут.

— Скажешь, у нас раненые и им нужна помощь, — отмахнулся мастер. — Давайте так, мужики: для начала попытаемся просто осмотреться. Клуб «Глаз Одина» на баркасе переправится на тот берег, и посмотрит, что происходит там. Индейцы, если вожди не возражают, пройдутся по этой стороне и попытаются найти дорогу, тропинки или признаки близкого жилья. Подозреваю, что мы или ливонцы половину заметных для индейца примет прохлопаем. Ну, а мы обеспечим горячий обед и будем ждать результатов. Или есть другие предложения?

— Вечно бледнолицые норовят сесть нам на шею, — пробормотал Мягкая Лапа, поднимаясь из-за стола. — Ладно, мы проведем разведку. Но пусть тогда ваши клубы заготовят дрова для вигвамов.

— Ну что, Магистр, договорились? — перевел взгляд на Александра мастер.

— Ладно, заготовим, — согласился ливонец.

— Тогда соберемся снова сразу после обеда, — хлопнул ладонями по столу Росин. — Может, к тому времени что-нибудь и выяснится.

Станислав Погожин сидел рядом с тихо посапывающим Рубкиным и пытался представить себе, во что для него выльется вся творящаяся вокруг чертовщина. Ну, то, что психи с мечами вырезали местную деревню, это он не при чем. Здесь был старший наряда, он пусть и отдувается. А вот то, как всех задержанных в сарае спалили… Это уже при нем. Хотя, конечно, ему Степа приказал только не допускать на место происшествия посторонних. Он и не допускал. Но вот кто усыпил Леху и поджег сарай?..

Погожин вздохнул. Когда начнут искать крайних, отмазаться вряд ли удастся. Древний закон любой службы гласит: чем тяжелее происшествие, тем больше должно быть наказанных. Шесть или семь сгоревших означает, что под расследование попадет весь наряд, плюс еще майору Тишкину неполное служебное объявят, да еще в управлении кому-нибудь по взысканию повесят. Ну а их… Под суд, наверное, не отдадут, но из «органов» выпрут наверняка.

Погожин вздохнул снова. Не то, чтобы он очень любил свою службу, но здесь он уже привык, приспособился, надеялся на скорое повышение. А куда сейчас безработному податься?

— Куда претесь?! — вскочил он, и решительно махнул рукой на пару очередных любопытных, поднимающихся на холм. — Сюда нельзя! Уходите немедленно!

Парень с девушкой послушно развернулись, а Станислав пошел к кустам: служба службой, а организм требует свое. «Слив воду», он застегнул ширинку, оправил форменную рубашку — и тут его голова едва не раскололась от страшного удара.

* * *

Сознание возвращалось медленно — и это оказалось большой удачей. Погожин понял, что связан еще до того, как успел издать рвущийся из груди стон или пошевелиться. Патрульный сдержался, сохраняя позу эмбриона и прислушиваясь к происходящему вокруг. А не происходило, собственно, ничего: сухо потрескивал костер, да деловито напевал что-то мужской голос.

Станислав осторожно приоткрыл веки правого глаза. Сквозь щелку он смог рассмотреть сидящего на круглом щите мужчину в грубых высоких сапогах, одетого в ярко начищенный сверкающий доспех.

«О, Боже! — мысленно взмолился милиционер, закрыв глаз. — Пройти две чеченские командировки без единой царапины, и попасться в плен каким-то психам в двух шагах от собственного дома! За что?!».

Послышалось призывное ржание — в ответ неподалеку заржали еще лошади. Патрульный различил чавканье от множества приближающихся шагов и остро ощутил, как намокают от влажной земли рукав рубашки и правая штанина.

— Пошто ты здесь, Осип?

— Пару колдунов поймали, воевода! Василий с полонянинами послал.

— Прости мя Господи и помилуй. Обереги, обереги с них срежь немедля! Зачаруют чухонцы, взоры отведут, морок нашлют… Прости мя, Господи, от нелюди проклятущей!

Погожин подумал, что сейчас явно смотрят не на него и слегка приоткрыл глаза.

Неподалеку гарцевал на сером коне молодой парень в белой рубахе. На миг милиционер понадеялся, что хоть этот нормальный — конь повернулся, и стала видна сабля у него на ремне, продолговатый щит и подвязанный к седлу шлем.

Мужчина продолжал сидеть на щите, задумчиво пощипывая короткую черную бородку, а испуганно причитал дедок лет пятидесяти, тоже наряженный в кольчугу с металлическими полосами на груди и с мечом на боку. Беспокойство у старика вызывали двое хиппи со связанными за спиной руками.

Жмущиеся друг к другу, с длинными, кое-как подвязанными патлами, увешанные множеством цветных кисточек, брелков, бисерных ленточек, амулетиков и еще каких-то мулек, они и вправду напоминали каких-то странных дикарских шаманов.

— Срежь, — распорядился мужчина.

Парень соскочил с коня, вынул засапожный нож и принялся деловито «чистить» пленников. Падающие на траву разнообразные украшения дед торопливо сметал к небольшому костерку еловой веткой.

— Волосы, волосы, — тихо напомнил он. — Ибо: «бритва не касалась головы моей».

Осип усмехнулся и несколькими решительными движениями обкорнал хиппи их патлы. После того, как пучки волос затрещали в огне, старик наконец-то успокоился и продолжил свежевать тушку небольшой косули.

— Подсоби, — мужчина со щита поднялся, подтолкнул одного из хиппи к березке и споро привязал тонким ремешком.

Затем парень сбил с ног второго хиппи, быстрым движением скрутил ему ноги. Выпрямился, явно довольный собой.

— Хорошо, ступай, — разрешил мужчина. Парень ловко запрыгнул в седло, погнал коня в лес.

Погожин проводил его взглядом и заметил неподалеку еще нескольких пасущихся лошадей.

Тем временем мужчина, явно бывший старшим в банде психов, подошел к привязанному к дереву хиппи, внимательно посмотрел тому в глаза:

— Откель ты, чародей?

— Что вам от меня нужно? — неуютственно повел хиппи плечами. — Кто вы такой?

— Засечник здешний, — снизошел до ответа мужчина. Имени, правда, не назвал. Станислав воспользовался тем, что на него никто не смотрит, и немного распрямил тело, меняя неудобную позу.

— Как твое имя, человече? — продолжил допрос главный псих.

— Гена… Евгений я… Сладков… — запинаясь, ответил хиппи.

— Из каковых земель?

— Питерский я. То есть, из города Санкт-Петербурга, улица Софьи Ковалевской, дом двести сорок, квартира с-сто шестьдесят третья.

— Никак ганзеец? — удивился от костра старик. — А брешет по нашему знатно.

— Санктпертербург, — задумчиво повторил мужчина. — Не помню такого города. Может, франкского племени лазутчик? Или ливонцы новую крепость учинили? Где город твой? — снова обратился он к хиппи. — За морем он, или за окияном?

— Так… Здесь же, — дернулся пленник. — Т-тут он.

— Колдовское место кличет, воевода, — перекрестился дед. — Может, подземных бесов он соседом был. Ты, на груди у него посмотри, воевода. Может, ладанка там есть, али амулетка заговоренная.

Мужчина взялся за ворот темно-синего бадлона, рванул к себе, разодрав его до пояса. По костлявой груди хиппи побежали крупные, издалека заметные мурашки. На шее пленника, на тонких коричневых веревочках, болталось сразу несколько амулетиков. Воин сгреб их все, рванул, поднес к лицу, с интересом осмотрел покрытый изящной вязью зеленый деревенский кругляшек. На губах его расплылась улыбка понимания:

— Сарациин… Откель на брегах Невы, чужеземец? — связку побрякушек мужчина поднес к самым глазам ничего не понимающего паренька. — Какой извет замышляли?

— Не-не-не… — чувствуя неладное замотал головой хиппи. — Э-ю-эт-то сь-сью-юуф-ф-фи-и-ю по-одар-ри-ли.

— А бает по-нашему, — поддакнул дед. — Видать, нашей грамоте его учили.

— Кто тебя приветил, чародей? Кто на Неву привел? — пальцы воина крепко сдавили горло хиппи. — Новгородцы?

— Н-нет… Не я… — прохрипел в ответ пленник.

— Кто, говори?! На государя извет замыслили?! Новагорода бояре?

— Нет, ничего! Мы только так. Травку покурили, с чуваками железными потусовались.

— На кого траву воскуривали?! — еще больше взбеленился закованный в латы псих. — Какой извет творили?! Кто привел, кто место указал?!

— Не знаю, — испугался хиппи. — Ничего не знаю!

— Новгородцы? Бояре Новагорода? Посадник? Кто?!

— He-e… — отчаянно пытался угадать нужный ответ хиппи. — Я сам. Я один. Случайно.

— Один? — удивился столь наглой лжи воин, и отступил в сторонку: — Агарий, лапой его погладь.

Дед вытащил из-под себя еловую лапу — сидел он на целой охапке, сунул в костер, дал огню затрещать смолистыми иголками, после чего торопливо поднялся и мелкими движениями, словно охаживая приятеля веником в парной, прошелся горящей веткой хиппи по груди. У того едва глаза на лоб не вылезли. От боли он даже закричать толком не смог, издав всего лишь какой-то хрип.

— Ну, знаешь новгородцев? Кто на Неву тебя вывел? Кто в Северную пустошь привел? Кто крамолу измыслил?

Хиппи тяжело дышал широко раскрытым ртом.

— Отвечай! — воин безжалостно хлестнул плетью по обожженной груди.

— Не-ет!!! — наконец-то смог завопить пленник. — Нет, не знаю никого! Никого не знаю! Не надо больше! Не-ет…

— А кто вывел тебя сюда? Как? Колдовством прельстил? — мужчина еще раз ударил пленника. — Кто? Имя назови!

— Я-я! — заплакал хиппи. — Не знаю я-я…

— Новгородцы вывели? Имя назови! Агарий, пройди еще лапой.

Пленник начал орать так, что у Погожина заложило уши.

— Отвечай, милай, — ласково посоветовал дед, потряхивая на груди хиппи горящую еловую лапу. — В допросную избу привезут, там жалеть ужо не станут. Там больно тебе станет, там енто умеють.

— Имя назови! — потребовал воин, отстраняя старика. — Кто из новгородцев измыслил государя чародейством свести?

— Не знаю, — в голос заплакал хиппи. — Никого не знаю…

— Воевода, — окликнул главного психа старик. — А как, поежели не бояре из Новагорода извет задумали? Поежели иной боярин тутошний? Чародеев почто на Неве спрятали, в пустоши Северной? Неужели вкруг Новагорода чащоб тайных нет?

Воин начал задумчиво покусывать губу, глядя то на старика, то на пленника.

— Колдунов мы посекли не в болотах, — покачал он головой. — Колдуны к Ореховому острову шли, к новгородцам.

— Потому и шли, — кивнул дед. — Хотели договор учинить.

— Так, чародей? — поднял взгляд на хиппи мужчина.

Тот немедленно закивал, опасливо косясь на плеть.

— Кто ж тогда? — удивился воин. — У нас в пустоши боярского рода всего пара дворов будет. Никак боярин Волошин тихо под государя крамолу готовит? Знаешь Волошина, чародей? — круто повернулся он к пленнику.

Хиппи опять торопливо закивал.

— Вот, стало быть, каков служилый боярин! — облизнул губы воин. — Вот пошто дела засечные такой интерес вызывали у Харитона. Правду говоришь, сарацин?

Воин рукоятью плети подцепил пленника под подбородок и внимательно заглянул ему в глаза.

— Вроде, поспело мясо, воевода, — выпрямился у костра старик. — Готово.

Воин передвинул щит ближе к огню, уселся на него. Теперь Погожий ничего не видел, а слышал только чавканье. Во рту патрульного появилась слюна, в желудке заурчало.

— Допросные листы снять надо, Агарий, — деловито вспомнил мужчина. — И не токмо с чародея сарацинского, а со всех. Особо узнать, какую крамолу затеяли, кто из бояр хотел государя извести, как новгородцы помогали. Не может такого случиться: измена государю на севере, а новгородцы в стороне спят. А, чародей? Новагород видел? С боярами говорил?

Хиппи промолчал, и воину это не понравилось:

— Ну-ка, Агарий, пошевели его лапой…

Под березовыми кронами раскатился новый истошный крик, мгновенно оборвался.

— Никак, воевода, помер сарацин?

— Да ты что, Агарий?! Почему?!

«Болевой шок, идиоты! — закрыл на всякий случай глаза Станислав. — Довели парня, уроды, своими играми. Будет вам теперь статья лет по двадцать каждому».

— Я его пощекотал слегка лапой, воевода. Чисто испуга ради. А он и повис.

— Сарацин от лапы издох? Да у меня под Казанью один татарин полдня зубами копье грыз, вырвать из брюха хотел! Только перед сном дорезали. А тут — от простой лапы помер?

— Может, заговор порушился? Ладанки-то его все пожгли! Огонь любую силу колдовскую своей чистотой истребляет.

— Ладно, Агарий, пусти его. Этих двоих не трожь, амулеты им оставь. Их надлежит в допросную избу доставить и листы полные снять. Я засечников обедать сейчас пришлю, ты пока обожди.

Услышав удаляющиеся шаги, Погожий открыл глаза. Главный псих уже ставил ногу в стремя коричнево-рыжего коня. Спустя секунду он оказался в седле и погнал скакуна по болотному торфянику.

Станислав глубоко вздохнул, заворочался, разминаясь, несколько раз выгнулся дугой, посеменил ногами в воздухе.

— А ну, не балуй! — прикрикнул на него старик. Милиционер продолжал дрыгать ногами, раскачиваться с боку на бок. Он даже начал негромко напевать.

— Щас я тебя! — угрожающе предупредил дед, поднимаясь на ноги и подходя ближе.

— Х-ха! — Погожин резко распрямил ноги, и каблук правого тяжелого форменного ботинка четко впечатался старику в подбородок. Не ожидавший подобной подлости сторож изогнулся дугой и рухнул на спину.

— Что вы делаете?! — испуганно прикрикнул второй хиппи, валяющийся неподалеку. — Он же очнется, нас вовсе убьет!

Патрульный тем временем присел спиной с деду, нащупал рукоять меча на поясе, выпрямился, вытаскивая оружие из ножен, отошел к ближайшему дереву, с силой вогнал его в землю чуть не на всю длину, нажал, опирая рукоятью в ствол и принялся торопливо перепиливать ремни. Спустя секунду руки разошлись в стороны. Погожин застонал от наслаждения, покрутил ими в воздухе, возвращая чувствительность, потом выдернул меч из земли, подошел к обвисшему на стволе парню, перерезал путы. Тело безвольно рухнуло вниз. Станислав пощупал ему пульс, разочарованно покачал головой, повернулся ко второму хиппи.

— Не подходите ко мне! — попятился тот. — Не нужно!

— Идиот, я тебя развязать хочу!

— Не надо! Хотите, чтобы меня тут тоже до смерти замучили?! Нет! Не хочу!

— Бежим отсюда, кретин!

— Они догонят… Они на лошадях, я знаю. Они сейчас прискачут и вас за этого дедушку до смерти изобьют! Отойдите от меня!

Дед шевельнулся в высокой тонколистой траве и застонал. Погожин шагнул к нему, занес клинок и… И опустил оружие. Убить беспомощного человека он не мог даже после всего того, что только что увидел. А арестовать… Сейчас прискачут обедать некие «засечники», и еще неизвестно, кто кого арестует.

— Ну, уходим? — в последний раз предложил он связанному хиппи.

— Не пойду!

Погожин наклонился над стариком, расстегнул на нем пояс, снял ножны меча, повесил себе на ремень и торопливо двинулся в сторону, противоположную той, в которую ускакал командир психов. Сейчас главное уйти от опасности, отсидеться. А уж потом он про все доложит, сообщит приметы… Найдут субчиков, никуда они не денутся.

Позади оставалась широкая полоса примятой травы и глубокие выемки от ног, и патрульный старался двигаться как можно быстрее. Единственным его шансом уйти от погони было время. Чем дальше успеет уйти, тем больше шансов запутать следы. Между тем с каждым шагом ноги пооваливались все глубже, в сапогах чавкало от набравшейся воды.

— Ничего, ничего! — подбодрил себя Станислав. — Они конные, им тут и подавно не пройти. Лошадь тут по брюхо провалится.

Впрочем, вскоре он сам стал проваливаться в болотную жижу почти по пояс. Погожина это не остановило: он лег на живот и пополз дальше. Далеко позади послышались призывные и угрожающие крики, тревожное конское ржание. Постовой оглядываться не стал, и вскоре все стихло.

Глава 6. Призыв Великого Духа

Ритмичный звук деревянного бубна, стуки в который подхватывало еще несколько небольших барабанов, привлек к себе внимание всех обитателей прибрежного луга. Но седовласой женщине лет тридцати казалось, совершенно безразличны взгляды окружающих. Она кружилась на прогалине между двух вигвамов, вздымая подол длинной тряпочной юбки, выстукивая разрисованную странными рунами кожу бубна и не забывая подбрасывать в воздух привязанные на длинные шнурки амулеты. В однообразных ударах также таился свой сакральный смысл — не нарушая ритма, колдунья наносила удары не просто по натянутой коже бубна, а по разным рисункам, внимательно прислушиваясь, чем они откликаются, и то замедляя, то ускоряя вращение.

В конце концов юбка захлестнула ноги колдуньи, и она со всего размаха рухнула оземь — бубен, подпрыгивая, покатился к ближнему вигваму и юркнул под приоткрытый полог. Вождь Длинное Перо выждал несколько минут, затем вышел из толпы соплеменников и присел рядом с женщиной. Та принялась негромко нашептывать ему в ухо. Вождь кивнул, поднялся и степенной походкой направился к палатке мастеров.

Его ничуть не смутило, что здесь никого не было. Он сел за стол на свое утреннее место и замер. Рядом с ним опустился на скамью Мягкая Лапа. Спустя минуту напротив обосновались Костя и Немеровский, потом подошли вместе «ярл» викингов и «Великий магистр» ливонцев.

— Это мертвая земля, — разорвал молчание Длинное Перо. — Старая Лиса разговаривала с духами, и они сказали ей, что здесь нельзя оставаться. Они сказали, что Великий Отец призвал варау к истокам своим, завещал им блюсти родовые земли и могилы предков. Завтра с первыми лучами Солнца мы уйдем отсюда и двинемся к своим землям.

— Куда? — моментально отреагировал Росин. Длинное перо махнул рукой вниз по течению Невы.

— Вы нашли дорогу?

— В этом мире нет дорог в понимании бледнолицых, — покачал головой индеец. — Мы нашли много следов кованных копыт вокруг стойбища. Злые духи рыщут вокруг и жаждут человеческой крови. Двое наших детей уже нашли последний приют у домов на холме, семеро ваших друзей мертвыми лежат на тропе, идущей вверх по реке. Мертвы все те, кто жил в деревне, и кто пришел за их жизнями. Вы выбрали для своего праздника проклятое место, и теперь все мы будем расплачиваться за это.

— Ты хочешь сказать… — запнулся Росин. — Ты хочешь сказать, что все те, кто ушел утром в Кировск… Что их убили?

— Да, — кивнул индеец. — Они ушли из нашего мира. Хотя… Хотя все мы тоже ушли из него.

— Значит, это другой мир? — понял Росин.

— И очень плохой. Единственное место, где может пройти человек: это тропа вдоль берега. С одной стороны от нее вода, с другой болото. Здесь негде охотиться, не на кого ставить капканы. Здесь нет дров, потому что старые деревья гниют на корню, а сухие ветви падают в болото, и сразу намокают. Если племя останется здесь еще хоть на день, мы начнем голодать.

— Ну, деревня на холме, положим, жила и не тужила.

— Варау не рыбаки, — гордо вскинул подбородок Длинное Перо. — Варау не ползает по воде, подобно лягушкам, и не хватает холодную скользкую рыбу. Варау — охотники. Вы можете поступать, как хотите, бледнолицые, но наше племя завтра уйдет.

Индейцы поднялись со скамьи и покинули палатку.

— Они что, взаправду себя индейцами считают? — хмыкнул оруженосец «Великого магистра».

— В лесных дебрях, где мы очутились, — ответил ему Валентин. — Лучше считать себя индейцем, а не археологом. Больше шансов дожить до старости. Кстати, на том берегу тоже нет ни дач, ни дорог. Пара лесистых холмиков, а между ними — болото.

— И хиппи все пропали, — добавил от себя Немеровский.

— Они-то тут причем? — не понял «викинг».

— Хиппи, это такие существа, которые появляются там, где есть тепло, сытость и всякая «халява». А там, где кисло, рискованно и работать надо — их нет никогда. Когда хиппи пропадают из лагеря, это как крысы с собранными чемоданами полным составом с корабля улепетывают. Думаю, индеец прав. Валить нам нужно отсюда. Поставим лагерь в более сухом месте, а уж потом разбираться станем, что случилось.

— А полевые кухни? Автобус, лавки, рекламные плакаты твои, опять же, — напомнил Росин. — Они ведь по тропинке не пройдут!

— И мой джип, — кивнул Миша. — Тоже не пройдет. Я его закрою и поставлю на сигнализацию. А может, и не поставлю: ну кто его отсюда угонит? Если удастся понять, что вокруг происходит, потом за всем этим барахлом вернемся. Не получится: что же теперь, умирать из-за него? Меня куда больше беспокоит, что мы жрать станем, когда последние два мешка с крупой закончатся? И тушенки всего десять банок осталось.

— Дня на три растянуть получится? — повернул к нему голову Костя.

— Получится, мастер, — кивнул Немеровский. — Урежу немного пайки, и все. У всех кое-какие заначки есть, вот пусть и вытаскивают.

— Тогда я предлагаю двигаться в сторону Питера. Город бесследно исчезнуть не мог. Что-то должно остаться. Может, удастся хоть что-то понять в происходящем.

— А Кировск? — скромно напомнил Валентин. — Опять же Петрокрепость неподалеку.

— Что случилось с предыдущими любопытными, ты забыл? — поднял брови Немеровский.

— Зачем по тропам лесным ползать? — независимо пожал плечами «ярл». — Лодка же есть!

— Это мысль, — согласился Росин. — Только ночью никуда плыть не надо. Давайте сделаем так: утром дружина викингов уходит в сторону Ладожского озера, а мы по тропе потянемся в сторону Санкт-Петербурга. Вы с местными городками все уясните, а потом вниз по течению нас догоните. Договорились?

— Заметано.

— Вот только на ночь нужно выставить охрану. И предупредите мужиков, что все это серьезно, кто-то вокруг нас натуральным бандитством занимается. У вас в ордене есть ребята, что через «горячие точки» прошли? — поинтересовался Росин у Александра.

«Великий магистр» кивнул.

— Вот их и поставьте. А то в баловство превратят. И мы своих тоже настропалим.

— А может это все сон? — неожиданно предположил оруженосец. — Проснемся завтра, и все будет в порядке.

— Ну, так просыпайся скорее! — неожиданно рыкнул Немеровский. — Надоело уже!

* * *

Над наволоком потянуло густым и пряным мясным духом. Зализа, хотя и был сыт, невольно сглотнул слюну. Нет, непохоже, чтобы колдуны заморские сушеными лягушками да вареными мухоморами питались. Нормальную мясную кашу стряпают.

Впрочем, колдунов во вражеском стане оказалось не так много, как мерещилось поначалу. В большинстве на берег Невы высадились все-таки ратники. Частью в нормальных, частью в ливонских доспехах, многие вовсе бездоспешные. Чародеев в странных цветных платьях, колдуний опричник насчитал не более пары десятков. Еще по лугу разгуливало несколько нормальных русских баб и столько же невесть откуда взявшихся ганзейских горожанок — Степан несколько раз видел таких во Пскове да Ивангороде. Может, чародеев и было всего десяток другой? Да милостью Божией сразу все под клинок и попались.

Двое бездоспешных воинов — вполне нормального вида, в кожаных рубахах, украшенных мелко нарезанными ленточками, в кожаных портах и простеньких поршнях, с короткими ножами и крохотными топориками на поясах, взяли луки и направились в кустарник прямо на опричника. Зализа притаился под низкими ветвями шиповника и положил руку на рукоять сабли, но его не заметили. Беспечность пришельцев на чужой земле Семена просто поражала: ни стражи, ни «секретов» на тропах, ни караульных разъездов вокруг стана. Может, на заговоры чародейские понадеялись?

Будь у Зализы вместо пяти засечников хотя бы полусотня, он уже сыграл атаку, повел конников вперед, стоптал бы пришельцев и вырубил всех до единого. А кто уцелеет: в Разбойный приказ отправил бы — им для допроса, себе для славы. Но с пятью всадниками такого не сотворишь: Семен насчитал в лагере восемь десятков латников, десяток вооруженных мечами и щитами мужчин, постоянно катающихся на лодке, еще три десятка бездоспешных и безоружных смердов у странных, собранных из жердей шатров. Все как на подбор: росту едва не наголову выше любого из засечников, плечистые, загорелые. Смердов опричник принял бы за мирное кочевое племя, если бы не один странный момент — у них в стойбище не бегало, не плакало, не играло ни одного дитя. Ну, еще на наволоке бродило почти полсотни баб и полтора десятка колдунов.

Опричник не знал, какую гадость могут учинить колдуны, но на что способна кованая сотня судовой рати понимал. Он лихорадочно прикидывал в уме, что можно успеть сделать. Ополчить ближайших помещиков? Перечить государеву человеку никто не рискнет, за пару дней собраться успеют. Два десятка конных приведет служилый боярин Харитон, еще десяток боярин Латошин, семерых обязан посадить на коней служилый боярин Батов, пяток всадников поднимет сосед, волостник князя Шуйского Иванов, двоих — волостник Мурат. Полсотни набрать можно — но на скору руку собранным ополчением вдвое превосходящее войско бить бесполезно. Просить помощи у воеводы Кошкина из Копорья? У него кованной конницы нет. В Гдове тоже нет. Во Пскове этим годом мор прошел. Безлюдить порубежный Ивангород ради истребления далекой ливонской шайки воевода Шелепин не станет. Просить дружину из Новагорода? Так они со своим вече неделю гадать станут, посылать — не посылать, надо — не надо. Могут и не дать — те еще скобари. Опять же, нужно знать, в каком месте рать собирать. Если на лугах у Ижоры — уйти могут изменщики государевы, гонись за ними потом. Знать бы, куда пойдут… Вот тогда и помещиков можно исполнить, и не гнаться за гостями названными, а встретить их по достоинству. Пришельцы пешие, обогнать их труда не составит.

— Вот о чем колдун спрос держать должен, — укорил себя опричник. — А изменщика, что иноземцев на Неву вывел, то потом узнаем.

Он осторожно попятился, стараясь не колыхнуть даже ветки, в десятке шагов поднялся на ноги, опоясался ремнем — лежа в схроне, опричник держал оружие рядом с собой, на земле. Впереди промелькнула неясная тень — Семен схватился за саблю, но узнав Осипа, с облегчением расслабился.

— Воевода, Агарий полонянина упустил! — торопливо прошептал засечник.

— Что-о?!

Зализа, минуя своего воина, пробежал вперед, к Василию, придерживающего на поляне, подальше от вражеского стана, коней, запрыгнул в седло. Из-под копыт пущенного рысью скакуна высоко в воздух полетели комья вывороченного торфа.

Возле деда стоял, положив руку на рукоять сабли, стоял наготове Феня, поблескивая зерцалом. Опричник сразу оценил кровоподтек на челюсти Агария, его опустевший пояс, покачал головой:

— Убег, значит? — Семен спрыгнул на влажно чмокнувшую траву, пнул ногой оставшегося возле кострища чародея. Тот недовольно заворочался. — Жив? Мертвого, получается, полонянин развязал, а живого оставил.

— Сарацин, прости Господи, — перекрестился дед. — дурная животина.

— Верно молвишь, Агарий, дурная, — согласился опричник. — Доспеха с тебя полонян брать не стал. Знал, засечники рядом, утечь не успеет. А меч взял, креста святого на навершии не испугался?

— Виноват, третью неделю к причастию не хожу…

— Верю. Одного понять не могу, Агарий: почему меч он твой забрал, а самого тебя не тронул?

Старик, судорожно сглотнув, упал на колени:

— Не было сговора меж нами, воевода… Крестом Божьим клянусь, не было! С Анчуткой он сговорился, нехристь! В самую топь убег!

— Это верно, Степан, — подтвердил Василий. — Мы догнать пытались, но он в самую бездонную вязь полез. Утоп ужо, поди.

Опричник немного подумал, глядя деду в лицо, потом рывком отошел и присел рядом с мертвым колдуном. Ничего, вроде, с мертвецом не изменилось. Почто же беглец, вместо живого чародея мертвого решил освободить? Деда почему не добил, раз уж справиться смог? Хотя, понять колдуна только другой колдун способен…

* * *

Погожин понял, что сейчас утонет. Тонкий слой из корней чахлой болотной травы под руками и ногами не ощущался, и мерещилось, что он парит в невесомости — не кажись «невесомость» внизу столь мертвяще холодной и мокрой, в отличие от радостно сияющего над головой чистого голубого неба. Тело медленно погружалось — черная болотная вода медленно выступала из травы и сантиметр за сантиметром забиралась все выше по телу. Хотелось вскочить и удрать из этой жидкой могилы, но патрульный отлично понимал: один резкий рывок — и он провалится в глубину.

Станислав огляделся. Ближайшая опора — крупная кочка осоки — находилось на расстоянии никак не меньше полутора метров. Подползти к ней нормально, передвигая по очереди руки и ноги, не удастся никогда: стоит приподнять хоть один палец, распределяя его вес по остальной площади опоры, как моментально ухнешься вниз. И тогда милиционер сделал то, чего сделать в принципе невозможно — резким рывком оттолкнулся одновременно руками и ногами, и даже животом отпихнулся от воды он кинулся вперед, вытянув руки вперед, и едва даже не вывихнув их из суставов.

Естественно, он не достал — тонкая растительная пленка разошлась, и Погожин стал проваливаться в ледяной мрак смерти, отчаянно загребая пальцами воду вокруг. Под пальцы попадались какие-то ниточки, веревки корешков. Они отказывались тонуть вместе с ним, и он подтянул это тонкую последнюю надежду к груди, стараясь по ним вырваться на поверхность.

Внезапно вода расступилась, Станислав судорожно вздохнул и увидел над собой зеленые широкие листья — прочные корни, попавшиеся под руки оказались корнями куста. Погожин перевел дух, перехватился за ломкие листки, попытался подтянуться — но кочка стала стремительно заваливаться ему на голову. Он тут же вытянул руки, возвращая неустойчивой опоре прежнее положение, немного отдышался и стал соображать.

Вылезти на кочку не получится… Но на ней жить все равно не останешься. Нужно выбираться на берег. Или хотя бы более толстую торфяную прослойку. Толстая торфяная прослойка это та, на которой можно по крайней мере лежать, не погружаясь в глубину.

Подталкивая кочку осоки перед собой, патрульный переплыл болотное окно, и попытался забросить ногу на покачивающийся от поднятых волн зеленый слой. Травяная пленка разорвалась, но Погожин ничего другого и не ожидал. Он подтолкнул кочку вперед, и повторил попытку еще раз. Трава не желала удерживать человека, но патрульный повторял свои попытки снова и снова, прорыв настоящий канал от открытой воды к низкой, скрученной, словно чахоткой березке.

Оставалось всего ничего, метра три, когда Станислав, закинув ногу в очередной раз, не почувствовал, как она медленно уходит вниз. Патрульный настолько удивился столь странному ощущению, что даже попытался пристукнуть по колышущемуся торфянику. Переплетение корней не поддалось. Погожин опасливо оторвал от кочки левую руку, вонзил пальцы во влажный торф, потом рывком перекатился на берег. Под спиной колыхнулась глубина, но опора выдержала. Патрульный раскинул руки и закрыл глаза, наслаждаясь забытым чувством безопасности.

— Экий ты настырный! — услышал он тяжелый вздох, резко вскинулся, но никого вокруг не увидел. Тогда милиционер осторожно отполз к березе, оперся коленями на тонкий ствол, приподнялся.

Ровное светло-зеленое поле с редкими вкраплениями низких болезненных деревьев раскинулось в стороны километра на полтора, но дальше кроны поднимались выше, становились гуще и сочнее. Значит, там начиналась суша. Не желая рисковать понапрасну, патрульный вытянулся на траве во весь рост и неторопливо пополз, стараясь выдерживать направление так, чтобы солнце светило в правое ухо.

Постепенно ощущение прогибающейся под телом поверхности ушло. Станислав осторожно поднялся на ноги, широко расставив руки в стороны…

Нет, он никуда не провалился. Патрульный все более и более уверенным шагом пошел к выступающему в болото лесистому мыску, чувствуя, как струйки воды стекают по телу вниз.

Березовая рощица обманула его надежды — деревья стояли по колено в воде. Естественно, вода доходила до колена ему, а не белым с черными крапинками стволам. Патрульный даже подумал — а не вернуться ли ему назад? В торф ноги уходили всего лишь по щиколотку… Однако до сумерек оставалось всего ничего, а ночевать мокрому на влажном торфе Погожину не хотелось.

* * *

— Ладно, Агарий, оставим это на твоей совести, — решил опричник. В конце концов, деда он знал больше года, в верности его сомневаться пока не приходилось. А если колдун душу заморочил… За чужое чародейство старик не ответчик. — Иди в дозор Агарий, к наволоку. Коня оставь, кабы не заржал, не выдал. А поежели случится что, беги к омуту на Тесне. Мы там над обрывом станем. Не на болоте же ночь пережидать.

— Благодарствую, воевода, — часто крестясь, поднялся с колен засечник. — Исполню все в точности. Век буду помнить…

— Чародея помни, — оборвал Агария опричник, — который и живот тебе оставил, и косаря брать не стал, и душу не украл.

— Тьфу, нехристь! — испуганно сплюнул дед, отпрыгнув от оставшегося полонянина в сторону, и снова несколько раз перекрестился.

— Да помолиться не забудь на вечерней заре, раз к причастию не ходишь.

Дед еще раз поклонился Зализе, и мелко потрусил к вражьему стану.

— Поешьте, — махнул опричник оставшимся засечникам в сторону запеченной косули, а сам присел рядом с полонянином: — Куда ты шел, чародей? Какое место тебе на русской земле надобно?

— Домой мы шли, — плаксиво заскулил колдун. — Домой возвращались, вместе с Геной. А тут эти налетели… На лошадях… Мы никого не трогали! Отпустите…

— Куда домой?

— В Пи-итер…

Значит, колдуны собирались уйти? Значит, дело свое уже сделали? Какое?

— Порчу на государя наводили? — испуганно крикнул Зализа, вцепившись колдуну в волосы, и рванув его голову вверх. — Наводили порчу на государя, говори?!

Засечники замерли, держа мясо в руках и с тревогой ожидая ответа.

— Не-е-ет!

— Цел государь? Здоров?

— Да! — с готовностью подтвердил полонянин.

Все с облегчением вздохнули, опричник отпустил чародея и выпрямился.

Конечно, хорошо бы спрос сарацину учинить, но Агарий по неумению своему одного уже истребил. В этом деле, как и во всяком другом, мастер нужен. Чтобы и язык развязать, и душу раньше времени из тела не вытряхнуть. Последний полонянин остался, беречь его надобно. Военное счастье изменчиво, другого нехристя может и не попасться.

* * *

— Смотри мастер, печь топится! — толкнул Немеровский Костю в плечо и указал в сторону деревни.

Над трубой одной из изб и вправду поднимался сизый дымок.

— Дрова сырые, — хмыкнул Миша. — Ну, мастер, посмотрим на местных? Может, хоть кто-то нам ответит, что за чертовщина здесь творится.

— Надо бы магистра позвать, и Валентина, — предложил Росин. — А то неудобно как-то.

— Викинги опять на лодке катаются, наиграться не могут. А пока магистра ищем, опять менты набегут со своими запретами. Пошли?!

Костя промолчал, задумчиво глядя на уплывающие в вечернее небо клубы дыма. Он помнил все, что увидел там утром, и любоваться еще раз на ужасающую картину ему очень не хотелось. Но, с другой стороны: утренние бандиты, множество погибших людей, пропавшие поселки, бакены, исчезнувшее шоссе… Все это требовало разъяснения — а ни единого обитателя здешнего мира они пока не видели. Точнее, видеть-то видели, но пообщаться не смогли: осталось только несколько трупов в сгоревшем сарайчике, да следы копыт где-то на тропе.

— Ладно, пойдем.

На лугу у реки тем временем продолжалась обычная фестивальная жизнь. Разумеется, случившаяся утром неприятность наложила свой отпечаток, и обычного разгульного веселья на этот раз не творилось. Но люди есть люди — большинство выкроило несколько дней, чтобы окунуться в раннее средневековье, переодеться в доспехи, помахать мечом, выпить водки и пообщаться с себе подобными. Именно этим они и занимались — а то, что за весь день по Неве не прошло ни единого буксира, ни единой баржи или хотя бы моторки только подкрепляло реальность выдуманного ими мира. До новой рабочей недели оставалось еще два дня — и никто не торопился поднимать панику.

— Те, кто нервничал и торопился, уже ушли, — пробормотал Росин.

— Ты о чем, Костя?

— Да все о том же. Как думаешь, что случилось?

— Откуда я знаю? — с неожиданным раздражением откликнулся Немеровский. — Может, мэрия тут зеленую зону решила устроить, а мы лет десять в летаргическом сне проспали. Я думал, когда сержант из Кировска вернется, все разъяснится. А тут такое… Не хочешь, не ходи!

Но они уже подходили к зарослям кустарника, и отступать было поздно.

В доме после улицы казалось ощутимо теплее. В открытой печи потрескивал огонь, пахло свежей сосновой смолой. Тела из помещения исчезли, а кровавые следы закрывал толстый слой свежего сена. Правда, хозяин избушки отсутствовал, и Росин с Мишей снова вышли на улицу. Со стороны реки, снизу, доносился странный шум. Мужчины переглянулись, спустились вниз. Мертвые тела рядком лежали на земле, лица их прикрывали тряпки. Рядом, углубившись в землю по пояс, работал лопатой Никита Хомяк.

— Это ты, что ли, печь в доме затопил? — поинтересовался Росин.

— Сыро там, — выпрямился Никита и оперся на черенок, отдыхая от тяжелой работы.

— И тела тоже ты сюда снес?

— А некому больше, — пожал плечами Хомяк и снова взялся за работу. — Здешний я. Бабка моя тут жила, мать, прадед. Кто бы они здесь ни были, но жили в моей деревне, а я получаюсь их ближайшим родственником. Стало быть, и земле их должен придавать прямо я.

— А милиция?

— Спит ваша милиция, в сарай я паренька перенес, на сено.

— Да нет, — замотал головой Немеровский. — С Кировска милиция придет, а ты все следы уничтожил, тела закопал.

— Вы в это верите? — опять остановился Никита. — Знаете, мужики, прямо не похож этот мир на тот, в котором по первому телефонному звонку милиция появлялась. Вы вокруг-то оглянитесь, что ли. Если все на свои места вернется, то и кошмар этот пропадет. А пока люди мертвые здесь, то и обходиться с ними нужно, прямо, по-человечески.

— А лопату ты откуда взял?

— В машине моей была.

— Вот, черт, — разочарованно вздохнул Немеровский. — А я не вожу.

Миша расстегнул фибулу на плече, снял плащ, откинул его на траву и спрыгнул в яму.

— Ты, наверное, отдохни, а я пока поработаю.

Хомяк спорить не стал, выбрался на край. Росин протянул ему початую пачку сигарет — Никита взял одну, закурил.

— Жалко людей. Как так можно? Жили, никого не трогали, детей растили. Малыши-то только свет увидеть успели. Эх-х… Как этих тварей земля носит?!

— Уже не носит, — примиряюще напомнил Росин и спохватился: — Миша, а ведь ты говорил, что у тебя бомжи…

— Да ну, мастер! — перебил его Немеровский. — Ну, разве можно: той лопатой, и могилу!

— Ладно, когда устанешь — скажи.

Втроем они до темноты предали погибших земле, установили простенький деревянный крест, вырезанный Хомяком из молодого клена, поднялись в избу. Огонь в печи, как ни странно, не погас, и помещение наполняло естественное, живое тепло.

— Сено потом уберу, когда кровью пропитается, — сообщил Никита, и подбросил еще несколько поленьев.

— Ты, никак, жить здесь собрался оставаться? — удивился Росин, обходя разбросанные по полу пучки.

— А как же иначе, — пожал плечами Хомяк. — Это моя земля, моя деревня. Куда же я отсюда пойду?

Он поставил лопату в угол и вернулся к столу с бутылкой коньяка:

— Вот, в бардачке валялась. Выпить бы надо за помин души, да не знаю, куда покойным налить? Не нашлось нигде посуды.

— На землю можно плеснуть, — посоветовал Росин. — Был такой обычай.

Никита Хомяк приоткрыл дверь, отлил на землю немного коньяка, потом вернулся к грубо сколоченному столу.

— Ну, мужики, чокаться на поминках все равно не принято… Пусть земля им будет пухом… — он вскинул горлышко ко рту, сделал несколько глотков, передал бутылку Косте.

— Пусть найдется для них царствие небесное, — отпил коньяка Росин и передал его дальше.

А к затворенной двери приблизились босые ноги, девушка, подобрав подол, склонилась к исходящей тонким ароматным парком лужице коньяка. Потом она отошла к окну и замерла рядом с окном, на тонком пергаменте которого играл алыми отблесками огонь очага.

* * *

Станислав Погожин остановился перед растерявшей всю кору сухостойной, надавил на нее со всей силы. Бывшая сосенка жалобно затрещала, но не поддалась. Патрульный поднял глаза к быстро темнеющему небу и тихо зарычал. Ему было холодно, голодно и мокро, и совсем не хотелось находиться в таком виде до утра. Милиционеру удалось найти сухую прогалинку размером с кухню блочной «хрущевки», но набрать хвороста для костра среди луж не представлялось возможным. Вся надежда — вот на эту сухостоину, словно специально дожидавшуюся своего часа среди торфяника.

Погожин вытащил трофейный меч и, действуя им, как топором, принялся рубить деревцо. Вскоре сосенка начала заваливаться на бок. Патрульный подхватил ее на плечо, отнес на островок и принялся торопливо разделывать на более-менее годные для костра бревнышки. Настрогав щепок, он полез в карман, извлек пачку «Петра первого», вытряхнул ее содержимое на ладонь. Там, среди свалявшихся в однообразную мокрую кашу лежала желтая китайская зажигалка. Станислав торопливо очистил ее от мусора, тщательно продул кремень и ролик с насечкой, а потом резко нажал на него большим пальцем.

Из отверстия горелки выпрыгнул язычок пламени, затанцевал, обещая тепло и уют. Человек поднес огонь к груде щепок, а когда те занялись, положил сверху щепы потолще и начал раздеваться.

Всю одежду он развесил вокруг жаркого костра, а сам, привалившись спиной к березе, разобрал пистолет и выпростал из обеих обойм все патроны, разложив детали на специально сорванном большом листе лопуха: путь тоже подсохнут.

Больше всего ему хотелось бы сейчас бутылочку пивка и цыпленка-гриль — хотелось так, что аж в животе заурчало от предвкушения угощения. Но вокруг не имелось даже паршивой ягодки прошлогодней клюквы, а потому Погожин поправил бревнышки в костре, откинулся на дерево, закрыл глаза и стал вспоминать, как два года назад отправился с подругой в Геленджик. Там во всем городе на каждом перекрестке стояли мангалы с шашлыками и ящики с пивом, и можно было идти куда угодно, кушать шашлыки и запивать свежим пивком.

В животе опять заурчало.

— Хочешь конфетку?

Станислав приоткрыл глаза и увидел перед собой порхающего купидона. Или ангела — этот был без лука. Погожин прекрасно понимал, что от усталости у него начинается бред наяву, но есть хотелось до такой степени, что он протянул руку за обещанным угощением и… В ладони оказалась большая скользкая лягушка.

Патрульный разочарованно сплюнул, откинул лягушку в сторону, и ему привиделся огромный «Мишка на Севере» в сине-белой обертке с хрустящей фольгой, черный от шоколада и сладкий от…

— Хочешь конфетку?

Погожий понимал: его опять обманывают, но устоять перед соблазном не смог и снова протянул руку — и опять в ней оказалась лягушка! Ангел с довольным хихиканьем исчез. Станислав сделал над собой усилие и встал, тряхнул головой, отгоняя наваждение. Вот так заснешь раздетым — а огонь погаснет, и к утру дуба дашь! Хорошо, если воспалением легких отделаешься.

Он собрал пистолет, хотел было сунуть его в кобуру — но та оказалась влажная. Зато покрытая разводами торфа и тины рубашка и мятые брюки высохли почти полностью, влажные ботинки и бронежилет насквозь пропитались теплом. Патрульный оделся, снова поправил дрова в костре и пристроился спать. Ему снилась большая хрустальная ваза, полная ма-аленьких маринованных огурчиков и запотевший шкалик водки. Он наливал себе рюмочку, выпивал, закусывал огурчиком, снова наливал.

— Хватит уже бурчать, — привел его в чувство сердитый простуженный голос. Погожин открыл глаза, осмотрелся по сторонам, поправил совсем было прогоревшие дрова, снова провалился в глубокий сон.

— Слушай, служивый, шел бы ты отсюда!

Станислав приоткрыл глаза. На острове, в стороне от огня, стоял низкорослый, пожилой лысый монах с опухшим лицом и белыми глазами, одетый в длинную черную рясу.

— Куда отсюда уйдешь, отец, устало покачал головой Погожин. — Болото кругом.

— А ты по лунному отблеску ступай, — посоветовал монах. — Только никуда не сворачивай и не останавливайся: утонешь.

Наяву Станислав никогда в жизни не послушался бы столь бредового совета, но во сне мысль разом преодолеть топь показалась ему соблазнительной. Он поднялся, вступил на тянущийся от острова к темным островерхим елям отблеск — и не провалился в воду! Теперь патрульный и сам бы ни за что не остановился: он со всех ног кинулся вперед, балансируя по тонкой светящейся черте быстро добежал до поросшего соснами косогора, с облегчением рухнул на мягкую подстилку из многолетней хвои, сладко потянулся и перевернулся на спину.

Глава 7. Путь домой

— Костя, индейцы уходят! — растолкал Росина Немеровский.

Мастер клуба «Черный Шатун» открыл глаза и с удивлением увидел низко над головой черный закопченный потолок.

— Где я?

Этот вопрос задал не Костя, а проснувшийся рядом на соломенном тюфяке милиционер.

— Сам то ты кто? — не удержался Росин.

— Рубин я, Леша… — патрульный сжал голову ладонями. — Вспомнил, мы у вас на фестивале за порядком следим. Вы даже не представляете мужики, какая мне ночью хрень приснилась!

— Счастливчик, — вздохнул Немеровский. — Ему приснилось. А вот мы, кажется, влипли в эту историю по-настоящему.

Росин с тоской посмотрел на рубленные стены, засыпанный сеном пол, слепленную из камней печь, затянутые пергаментом окна. Ему никак не верилось что сейчас, утром, ничего не прекратилось, что ночной кошмар продолжается.

— Ну как, проснулся? — нетерпеливо поинтересовался Миша. — Короче, я пописать вышел, а индейцы внизу свои вигвамы собирают. Что делать то теперь станем?

— Почему собирают?

— Костя, родной! Ты забыл, что им вчера гадалка нагадала? Домой идти! Вот они манатки и складывают. Мы остаемся или вместе с ними с этого дикого места смываемся?

— Бакены на шоссе?

— Бакенов на реке нет, — терпеливо объяснил Немеровский. — Шоссе я специально не искал, но на его месте кроны лесные колышутся. Соображай быстрее, а то ничего сделать не успеем!

— Ох, тысяча китайцев, пошли! — Росин решительно поднялся.

— Эй, постойте! — поднялся следом патрульный. — Может мне кто-нибудь объяснит, что здесь происходит?

Облаченные в доспехи воины ратники невесело рассмеялись:

— Нам бы кто объяснил!

Рубин вышел на улицу следом за участниками фестиваля, замер, словно наскочил на невидимую стену, медленно обвел взглядом открывшуюся картину: четыре низких, крытых дранкой избы, несколько жердяных сарайчиков, следы двух пожарищ. Мысленно холодея, Алексей расстегнул кобуру, достал «ПМ», выщелкнул обойму: пустая. Он понюхал ствол, еще раз оглядывая деревню:

— Черт! Значит, правда…

Патрульный спрятал пистолет и кинулся догонять ратников.

Длинное Перо уже успел снять брезент со своего вигвама и теперь старательно запихивал его в большой каркасный рюкзак. Рядом его женщина, которую Росин знал только внешне, складывала в другой рюкзак всякую мелочь, вроде подстилок, кастрюль, веревок.

— Уходите? — остановился рядом Костя.

— Такова воля Великого Отца. Он зовет нас на земли предков, — степенно произнес вождь.

— И куда сейчас?

— Дойдем до Петербурга, посмотрим, как обстоят дела с транспортом, — перешел на цивилизованный язык вождь. — Может быть, в этом мире визы уже не нужны. Тогда купим билеты, или наймем корабль. А если нужно оформлять документы, пошлем запрос братьям в Венесуэлу, они оформят вызов.

— Может, хоть позавтракаете?

— Позавтракаем, — милостиво согласился Длинное Перо, покосившись на полевую кухню, из трубы которой вовсю валил дым. — А затем сразу отправимся в путь.

— Я предлагаю возвращаться в Питер вместе, — переглянулся с Немеровским Костя. — Судя по тому, что случилось вчера на холме, здесь попадаются недобрые люди, против которых ваши луки и ножи могут оказаться бессильны.

— Дорога общая, — пожал плечами индеец. — Если хотите разделить ее с нами, мы спорить не станем.

— Подождите! — нагнал их запыхавшийся патрульный, — А это… Степа, сержант, вчера в Кировск уходил… Он где? Еще не вернулся.

Мужчины переглянулись. Вождь отвернулся и продолжил укладывать рюкзак, Немеровский отвел глаза и отчаянно зачесал нос.

— Ты хоть помнишь, что здесь вчера случилось? — вздохнул Росин.

— Вы про этих… Про психов с мечами?

— Про них самых. Понимаешь, Леха… Твой сержант в лесу еще нескольких таких встретил…

— Ну и что?

— Твой сержант, Алексей, на этот раз проиграл…

— Вы хотите сказать?..

— Его зарубили. Насмерть.

— И что теперь? — Рубкин принялся отчаянно растирать лоб.

— Мы все собираемся возвращаться в Санкт-Петербург. Если хочешь, пошли с нами.

— А… А Стас?

— Это еще один? — Росин пожал плечами. — Тут был, от деревни нас отгонял. Не знаю… В «УАЗике» посмотри, может, он в машине ночевал.

Патрульный кивнул и пошел к выезду с луга, а Росин оглянулся на холм:

— Миш, а ты Никиту видел?

— Нет.

— Надо же его предупредить, что мы уходим, а то как бы не отстал.

Хомяк перед открытой дверью избы колол дрова, забрасывая полешки внутрь, к печи. Увидев гостей, он легким движением вогнал топор в большой, излохмаченный сверху чурбан и вытер пот.

— Я тут два горшка нашел, чистые. Можно еду готовить. Кабанчик в сарае еле дышал: его вчера эти выродки саблями посекли. Пришлось добить. Вечером можно будет свинину сготовить.

— А почему только вечером?

— Вон в той загородке, — указал Никита на один из жердяных сараев, — сети сложены. Значит, где-то внизу лодки у деревенских должны быть, а на реке — сеточки стоять. Думаю, я их найду. Места уловистые знаю, а снасти на воде прямо всегда заметны, не спрячешь. Себе не наберу, так хоть поросятам подкину. Там еще двое под крышей хрюкают. Я им пока брюквы да пшена сыпанул, но больше ничего у хозяев не нашел. Надо хоть рыбы наловить.

— Ты так говоришь, словно навсегда собрался здесь оставаться!

— Так, а куда я денусь? — пожал широкими плечами бывший сотрудник мэрии. — Моя земля здесь, деревня моя тоже прямо здесь. А дом я отстрою. На работу ездить не надо, леса вокруг хватает. Прямо где был, там и отстрою.

— Э-э, — замялся, видя решительность собеседника, Росин. — А мы все уходить решили. В Питер. Может, ты с нами?

— А хозяйство? — развел руками Хомяк. — Я же тут нынче один. А свиньям не объяснишь, что у тебя выходные. И рыба в сетях протухнет. Не, мужики, никак не могу. Вы лучше потом назад вертайтесь. Расскажете, что нашли.

— Как хочешь, Никита, — протянул на прощание руку Росин. — Надеюсь, свидимся еще. Ты это… В общем, если опять топота, как вчера, полезет, на рожон не кидайся, лучше со свинюшками своими в лес уйди, пересиди. И на небо посматривай: если дым черный увидишь, стало быть или кого из соседей жгут, или сигнал тревожный подают. Значит, враги появились: опять же манатки собирай, и в лес.

— А кто сигнал-то подаст? Какие соседи? — не понял Хомяк.

— Так раз одна деревня есть, значит, и другие существовать должны. От них сигнал и получишь. Ладно, не поминай лихом. Мне еще своих нужно в дорогу поднимать.

Простившись с мастером, Никита расколотил два оставшихся полена, перебросил их в избу, сунул топор за пояс и направился вниз к реке. Дверь избы запирать не стал — пусть кислый запах выветрится.

Чуть выше по течению он помнил небольшой заиленный затончик, плохо различимый с реки и малозаметный сверху, со стороны луга и деревни. В детстве они с ребятами прятали там плот, с которого ныряли в реку, когда купались. Никита различил в траве натоптанную полоску, понимающе улыбнулся, уверенно раздвинул густую ивовую поросль и вскоре добрался до знакомого тайника. Так и есть — здесь, наполовину вытащенные на берег и привязанные к стволу плакучей ивы отдыхали целых две узких длинных лодки, сбитые из толстых досок. В лодках лежали весла — по длинной лопасти с короткой рукоятью и поперечиной наверху.

Хомяк удовлетворенно кивнул, отвязал ту из них, которая показалась шире, столкнул на воду, запрыгнул следом и уселся на лавочке. Кажется, на носу — к корме доски сходились более круто. Впрочем, когда гребешь одним веслом, где сидеть — значения не имеет. Он опустил лопасть в воду, потянул на себя, разворачиваясь против течения. Во-первых, поездку всегда лучше начинать с подъема по реке — иногда, спустившись вниз, человек понимает, что назад уже не выгребет. Во-вторых, чуть выше по течению, после сужения русла, он помнил по левой стороне, напротив Невского лесопарка, весьма уловистый плес.

* * *

Услышав шаги, Зализа выпрямился, положив руку на рукоять сабли, а Феофан Старостин, повинуясь молчаливому кивку, подобрал с травы лук и бесшумно скрылся в зарослях орешника. Осип, вытянувшийся на траве рядом с пленным колдуном, только присел, а колдующий у костра Василий и вовсе, кажется, ничего не заметил. Над углями, жалобно растопырив крылья, воняли палеными перьями две утки: уж что-что, а пернатую дичь черносотенец Василий Дворкин умел найти и подстрелить всегда и везде. Опасливо заржали пасущиеся у воды кони.

Минуту спустя на поляну выбежал Агарий и без сил упал перед опричником:

— Уходят, воевода, — выдохнул засечник и тяжело перевернулся на спину.

— Куда? — встрепенулся Семен.

— К Ижоре. Тесну, мыслю, ужо перешли, — дед откинул голову и закрыл глаза, хватая воздух открытым ртом.

— Еще маленько, — попросил Василий.

— Осип, — распорядился опричник, — бери свою пару, скачи в деревню чухонскую у Ижоры, предупреди. До этой деревни им отворачивать некуда, вязь там везде. А поежели перебежчика среди них нет, то и до Кузькина ручья никуда отвернуть не смогут.

— Есть средь них изменщик, — вышел из кустов Феофан, прислонил покрытый прозрачным лаком лук к тонкой осинке. — Кто сарацин на Неву тайно вывел? Ладей из Варяжского моря сюда не заходило, такой флотилии от глаз не скроешь.

— Ладно, — кивнул Зализа вскочившему на ноги Осипу. — От чухонцев поверни к Вилам, тамошних смердов предупредишь, а сам жди. Как сарацины… Какие они сарацины, Феня? Те все конные, эти пешие, те почитай, все без железа, эти в наших, да в ливонских доспехах.

— А амулет откуда сарацинский?

— Сторожи у Вил, Осип, — не стал отвечать опричник — Как рать чужеземцев подойдет, ты следи, куда дальше тронутся.

— Понял, воевода, — кивнул засечник, и устремился к лошадям.

— Что свены, что сарацины, что ливонцы, а часовню княжескую сожгут, — вздохнул Феофан, — Не пожалеют.

— Точно, — кивнул у костра Василий, — сожгут часовню князя Александра, что за победу над варягами поставлена. Чужой славы, своего позора мимо не пройдут.

Семен поморщился. Писать в Москву о сожженной часовне, поставленной в месте победы князя Александра над басурманами, учение христово исковеркавшими, ему очень не хотелось. И не писать нельзя: Нева река проезжая, найдется торговый человек, что сам заметит и другим расскажет. Ответ за поруху держать все равно придется.

— Водьскую пятину исполчить надобно, — посоветовал Василий. — Посечем иноземцев, хоть сарацин, хоть ливонцев. А кого не посечем, в болота загоним. Пусть сами тонут.

— Где собирать-то? — откликнулся Феофан. — Если здесь, поблизости, то людишки, что к нам поедут, могут поодиночке чужакам попасться, если сарацины вдруг на юг повернут. А если вдалеке, то пользы нам от ополчения никакой. Узнать надобно, куда идут нехристи, где стать надолго собираются, какую деревню штурмом брать. Вот там-то на них всей силой и навалиться.

Зализа отошел к краю обрыва, задумчиво взглянул на текущую в нескольких саженях внизу Тесну. Засечников он не перебивал. С одной стороны, осознавать созвучность своих размышлении чужим успокаивала: значит, ничего не упустил, не прозевал. С другой — Василий и Феофан были такими же угличскими черносотенцами, как и он сам. Окажись два года назад под Казанью в сторожевом разъезде они, а не он с воеводой Оряхой, именно они в жаркой короткой стычке с татарами вывезли бы боярского сына Андрея Толбузина, именно им предложил бы боярин сперва звание пятидесятника, а потом и перед государем за них поручился. Но судьба сложилась иначе, и сейчас двое почувствовавших горячий вкус ратного дела; друзей, не захотевших возвращаться в кожевенную слободу, оказались его засечниками. Семен перед уже опытными бойцами не задавался — если бы не они, ушедшие с новоявленным опричником в дарованный государем надел, со своих деревень ему бы ни одного хорошего воина не взять. Перед царем худостью поместных людишек не оправдаешься: саблю поцеловал — служи!

— Так как поступишь, Семен? — оторвал его от размышлений Феофан.

— А никак, — оглянулся Зализа. — Им в Северной пустоши летом деваться некуда. Либо к Ладоге идти, а там чужеземцам Орехового острова не миновать, либо через земли Шуйского, Вилы и Храпшу на Копорье. Копорье им не взять, разве только с другой стороны еще рать сюда идет. В Храпше крепостица стоит. Коли дней пять Дмитрий Сергеевич сдюжит, успеем помещиков под Копорье исполчить. Дней десять простоит — выручим из осады.

— А коли в земли опричника Зализы повернут? — тихо переспросил Феофан.

Семен прикусил губу. Если чужаков ведет изменщик, то самая прямая дорога — через его безлюдное поместье на тракт между Псковом и Новагородом. Тогда иноземцы деревеньки зализовские вконец разорят, а потом в усадьбу боярина Харитона упрутся. И коли служилого боярина не упредить — людишек он собрать не успеет. Беззащитную усадьбу возьмут за день, никакой тын тут не поможет. А потом: хоть на Псков, хоть на Новагород, а хоть и на Москву, коли хитрую крамолу задумали чародеи.

— Агарий, — вздохнул Зализа. — Как отдохнешь, возьми чародея полоняного, вези к себе в Кабраловку. Хочешь, в поруб сажай, хочешь в лесу привязывай: но чтобы никуда он не пропал! Я ему допрос лично учинить хочу! Животом отвечаешь!

— Довезу воевода, — широко перекрестился дед. — Этого не упущу!

— Отдашь, возвращайся через Березовый россох. Попадутся навстречу чужеземцы, поворачивай коней, гони к боярину Харитону, пусть людишек за тын собирает. Все понял?

— Все исполню, воевода.

— Хватит, надоело, — перебил всех Василий, снял уток с углей и стал разламывать тушки на куски, время от времени отдергивая руки от горячего мяса и дуя на пальцы.

— Пожрать дайте, — неожиданно потребовал колдун. — Если в плен взяли, обязаны кормить! Не имеете право голодом морить, это пыткой считается. Я на вас жалобу прокурору напишу.

Засечники от неожиданности замерли. Феофан потянулся к плетке, но Зализа отрицательно покачал головой:

— Василий, кинь ему мяса. Пусть поест перед дорогой.

Засечник недовольно поморщился, отодрал кусок брюха с одной лапой, кинул полонянину. Кусок упал чародею на живот, потом на траву.

— А руки развязать?

— Обман задумал нехристь! — моментально вскинулся Агарий. — Ему руки развяжи, он морок на нас нашлет! Вот тебе, Ирод проклятый! — Дед несколько раз перекрестил колдуна.

— Да не убегу я! — захныкал пленник. — Честное слово не сбегу!

— Крест на тебя серебряный наложу! — пригрозил старик.

Остальные просто отвернулись от пленного и принялись за еду, не обращая внимания на скулеж. Поняв, что развязывать его никто не станет, чародей извернулся, встал на колени, наклонился к покрытому жесткой кожей куску взял в рот и стал грызть его прямо так — с костями.

Закончив трапезу, трое бывших черносотенцев спустились к лошадям, оседлали их. Зализа, ведя в поводу заводного коня, поднялся обратно на холмик, склонился с седла к деду.

— Они идут пешими, Агарий. Раньше завтрашнего дня к россоху не поспеют. Но ты все равно не медли, — опричник тронул пятками коня. — Мы сейчас наволок посмотрим, какие следы от чужаков остались. А потом к Храпше пойдем, ищи нас там. Если, конечно, они на Новагород не повернут.

Наволок засечники обогнули болотом, чтобы не натолкнуться на отставший отряд вражеских латников или сторожевой разъезд, и подошли к нему со стороны деревни. Василий, не дожидаясь команды, спрыгнул с коня и скользнул вперед, стараясь держаться тени кустарника. Вскоре послышалось его отчаянное мяуканье. На подобное нахальство Дворкин мог пойти только в одном случае — если от врага и след простыл, а потому всадники пришпорили коней и въехали в деревню верхом.

Василий стоял у пожарища и ковырял веточкой темное пятно, частью лежащее на утоптанной земле, частью — на траве. За свою жизнь Зализа уже не раз видел подобные вязкие шлепки, и объяснять что-либо было не нужно.

— Сеча случилась?

— Врасплох застали, — покачал головой засечник. — Просто вырезали всех. В домах кровь. Двери нараспашку, дрова свежие, только поколоты. Протопить ими чухонцы не успели.

— И не спрятался никто?

Василий молча пожал плечами. Коли спрятались — откуда же ему знать?

Зализа медленно проехал по деревне. Что могли сделать несколько чухонцев против закованной в латы судовой рати? Только убежать. Если не успели — конец для всех один. Семен невольно сжал рукоять сабли: дал же Бог дикарей в соседи! Клятвы не чтут, послов в масле варят, на море пиратствуют, мирные селения вырезают. Выгнать бы их всех, да татар касимовских на берега Варяжского моря переселить. Куда государь смотрит? Зализа испуганно затряс головой, изгоняя крамольную мысль, заметил внизу перерытое место, похлопал коня по шее и легонько подтолкнул пятками, побуждая спуститься по крутому склону. Увидев врытый крест, он резко натянул поводья, спрыгнул на землю, торопливо перекрестился. Подошел ближе…

Сомнений не оставалось: перед ним была могила. Зализа перекрестился снова, вытянул нательный крест, поцеловал, опустил обратно за ворот, задумчиво постоял у последнего приюта несчастных чухонцев. Низко поклонился:

— Простите, Бога ради… Не уберег…

— Никак совесть у свенов завелась? — перекрестился подошедший Василий. — Убиенным последнее уважение отдали…

— Семен, Семен! Сюда, скорее!

Дворкин и Зализа кинулись вверх по склону, подбежали к стоящему рядом со вторым пожарищем Феофаном.

— Вы смотрите, — указал он на торчащие из-под обгоревших бревен черные ноги, прикрытые поножами. — Оказывается, чухонцы так просто не сдались. Их там несколько.

Василий огляделся, подобрал с земли брошенную кем-то слегу, подсунул под горелые бревна, навалился. Уголья поддались, раскатываясь в стороны, и засечники увидели несколько скрюченных от жара тел.

— Да никак варяги пожаловали? — присвистнул Феофан. — Ни штанов, ни доспеха приличного, ни шлема на голове. Голодранцы северные.

— Значит, сеча все-таки была, — пробормотал Василий. — И чухонцы перебили изрядно варягов, но тех оказалось намного больше…

— Нет, — положил ему руку на плечо Зализа. — Тут все не так. Если эти варяги и стоявшие на наволоке сарацины заодно, то почему вороги похоронили чухонцев, а этих… кинули на пожарище?

— Повздорили?

— Там поросенок в загородке хрюкает, — усмехнулся Феофан. — Раз не взяли, значит, точно сарацины. Они свинины не едят, точно знаю.

— Варяги, наверно, кабанчика зажарить хотели, — предположил Василий. — А сарацины не дали. Вот и повздорили.

— Все равно странно. Одних похоронили по-христиански, крест на могилу поставили. А других просто бросили.

— Постойте… — поняв, что тела выглядят слишком однообразно, Семен влез на пожарище, толкнул одного из варягов в плечо, опрокидывая на бок, и засечники дружно охнули: руки оказались скованы за спиной. Значит, пленных варягов просто заперли в сарае и сожгли живьем.

— Одно слово, сарацины, — подвел итог Старостин. — Даже таких нехристей, как свены, и то без муки убить не смогли.

— Тогда почему на могиле чухонцев крест поставили, не побрезговали? — поинтересовался Василий. — Странные, Феня, у тебя сарацины получаются.

— Господи, спаси помилуй и сохрани грешного раба твоего… — несколько раз перекрестился Зализа. Взгляд его поверх кустарника ушел на безжизненный наволок, и он наткнулся там на несколько странных глазастых телег, без оглоблей и с толстыми черными колесами.

Тропинка от деревни на сенокосный луг шла вдоль реки. Засечники миновали следы кострищ у бывшего стойбища бездоспешных чужеземцев, у бывших палаток Ливонского ордена, прошли мимо одиноко стоящих в траве стола на тонких белых ножках и необычно гладкой, синей блестящей столешницей, мимо разбросанных скамеек и остановились неподалеку от странных телег. Точнее — странных карет: сквозь прозрачные сверху стенки внутри них были видны узкие низкие кресла и лавки.

— Вот как они сюда попали, чародеи, — облизнул пересохшие губы Феофан. — На телегах этих колдовских.

Старостин несколько раз перекрестился, потом перекрестил бесовские повозки.

— Маловаты они для такой-то толпы, — не поверил Василий. — Разве только главные колдуны на них ехали.

— А может, сам… — от жуткого предположения все трое попятились.

— Сжечь их надо, — коротко отрубил Феофан.

— Как?

— Сеном обложить, и сжечь.

— Ты к ним сено поднесешь? — шепотом поинтересовался Василий. — И я не понесу.

— Ничего, — попытался успокоить друзей Зализа. — Мы этих чародеев уже и рубили, и лапой гладили, и уткой кормили. Ничего они против нас не могут…

Внимание опричника приковывал огромный, продолговатый зеленый саркофаг с высокой дымовой трубой. Семен никак не мог избавиться от мысли о передвижной преисподней.

— Уйдут колдуны, — свистящим шепотом напомнил Феофан. — Догонять надобно,

Отступив от страшных повозок, засечники торопливо забрались в седла и пустили коней в широкий намет.

* * *

Станислав Погожин, пригревшийся на мягкой хвое и разомлевший под жаркими солнечными лучами, проспал почти до полудня. Когда, наконец, он потянулся и открыл глаза, окружающая обстановка особого удивления у него не вызвала. Дурной ночной бред про угощающих лягушками ангелов, конных ратниках, пытающих хиппи об измене государю и Новгороду, указывающих путь через болото монахах, бегущих на пистолеты с мечами бандитах он решительно вымел из своего сознания, после чего воспоминания о вчерашних событиях стали похожи на экран выключенного телевизора. Что ж, такое тоже бывает — если выпить заметно больше нормы. Вот только в лесу он раньше ни разу не просыпался — но весьма многое в нашей жизни случается впервые.

Очень хотелось есть, и мысли патрульного перескочили на то, как выбраться к цивилизации: к столовым, кафе, закусочным, ларькам с пирожками на худой конец. Можно даже домой, к Любке — если только не она выгнала муженька в чащобу после очередной попойки.

— Ладно, пойду на север, — решил Погожин, щурясь на высокое солнце. — Или на Неву выйду, или на дорогу какую-нибудь. У нас под Кировском заблудиться негде, даже если очень захотеть. Не пропаду.

* * *

— Пропади оно все пропадом! — взметнул свой белый плащ «Великий магистр». — Неужели моста нет поблизости?

Перебираться вброд через пугающую торфяной чернотой Тосну в своем щегольском наряде ему очень не хотелось.

— Так снял бы, Саш. Мы не на совете.

— Сам говорил, в полном снаряжении топать.

— Так в доспехах, а не в белых плащах!

В доспехах, кстати, было тоже не подарок. Под жарким летним солнцем железо нагревалось и парило тело даже через поддоспешную рубаху, от ходьбы становилось еще жарче, да тут еще рюкзак за спиной! Уже через час больше всего хотелось не домой вернуться, а лечь и тихо умереть. Предупредив членов клубов, чтобы они не снимали броню, Росин помнил о милицейском сержанте и ушедших с ним людях, порубленных в лесу. Однако сейчас он начал понимать, что пройдя в полном снаряжении десяток километров воины окажутся физически неспособны оказать сопротивление при внезапном нападении. Снять бы сейчас все железо, да в обоз сложить: так нет обоза!

Мастер лютой завистью позавидовал викингам, которых сам же послал в сторону Кировска и Петрокрепости на разведку. Они договорились, что те с реки осмотрят берега, а потом по течению нагонят основную группу. Местом встречи назначили Володарский мост: Костя никак не верил, чтобы этакое сооружение вместе с развязками и насыпями могло исчезнуть, не оставив никакого следа. Теперь викинги в одних рубашечках преспокойно сидят в лодке на лавках, а он вместе с остальными ратниками пешком с рюкзаками и в доспехах мается. Нет бы наоборот сделать!

Хорошо хоть никто из людей пока не роптал. Все успели понять, что с окружающим миром случилось нечто неординарное, и попытка вернуться назад, в город, выглядела единственным разумным решением.

По инерции многие из участников фестиваля пошли назад еще в старинной одежде — сарафанах, шароварах и свободных рубахах. Люди в джинсах и жилетках, Игорева племянница в алом коротком платье в походной колонне выглядели инородными пятнами. Однако Росин подозревал, что очень скоро все изменится: на жаре многие предпочтут теплым штанам короткие шортики, женщинам надоест путаться ногами в длинных подолах — и все переоденутся в привычные тряпки.

Неутомимые индейцы в своих легких тапочках и без доспехов все дальше отрывались вперед. Колонна менее привычных к дальним переходам, тяжело нагруженных членов реконструкторских клубов и их по-праздничному одетых родственников изо всех сил старалась расширить шаг, но получалось плохо. Часа через два с такой любовью сделанное вооружение надоело все до чертиков, и если его не начали разбрасывать по сторонам, то только потому, что снимать доспех — дело достаточно долгое.

Уходя с луга у деревни Келыма, они с Немеровским пожалели бросить казенные армейские палатки и казавшиеся на тот момент легкими раскладушки. Но если палатки удалось всучить приехавшему налегке лекарю Юшкину, могучему Юре Симоненко и безотказному Игорю Картышеву, то раскладушки пришлось тащить самим. И теперь эта мысль казалась Росину не такой удачной. И вообще — давным-давно объявлять привал. Вот только среди ивовых, березовых и липовых зарослей пока не проглядывало ни одной полянки. А если и проглядывала — под ногами тут же начинала чавкать вода.

Через четыре часа непрерывного движения впереди опять открылась река.

— Ижора! — с облегчением узнал ее Немеровский. — За мостом всегда была автобусная остановка. Номер маршрута не помню, но до метро довозил.

Моста на Ижоре не оказалось, зато сквозь прозрачную воду хорошо просматривалось дно. Речку перешли у самого впадения в Неву — глубина там оказалась не намного выше колен. Затем поднялись по тропе под густые березовые кроны и — оказались на широкой поляне. Неподалеку, прячась под кронами вековых лип, стояло несколько низких темных избушек, чуть в стороне протянулись вскопанные грядки. Но самое главное — справа, метрах в пятидесяти от реки, высоко в небо закинула крест деревянная часовня.

— Кричи: «привал!», не то все сами упадут, — предложил Немеровский и первым рухнул на траву. По его примеру люди, выходящие из березовой рощицы, тут же избавлялись от поклажи и укладывались рядом.

Росин тоже бросил раскладушку, скинул поверх ее «Ермака», и сел, приходя в себя после долгого перехода и наблюдая за действиями индейцев. Те уже успели развести костер, подвесить над ним тросик и развесить над огнем свежую рыбу. По мере приготовления, одна порция снималась и раздавалась членам племени, а вместо ее подвешивалась другая — неподалеку, в окружении жадно кудахтающих коричневых, пегих, черных в белую крапинку, темных с синим отливом кур индейские женщины потрошили и чистили улов, разбрасывая внутренности пернатым проглотам.

Костя вздохнул, поднялся и направился к сидящим у огня вождям Длинное Перо и Мягкая Лапа.

— Давно вы уже здесь, — мастер опустился рядом.

— Не очень, бледнолицый, — кивнул Длинное Перо.

— Мы думали, раньше вечера вы нас не догоните, — улыбнулся Мягкая Лапа.

— Откуда уловчик?

— Молодежь корзину с рыбой у одного из сараев нашла. Поскольку дичи по дороге не встретилось, мы позволили себе одолжить улов. Если хозяева появятся, мы заплатим.

— Кур трогать не стали?

— Куры, это другое дело, — покачал головой Мягкая Дапа. — У них хозяева есть, их выращивают специально, к празднику подгадывают, или к сезону. Среди них любимые есть, у них имена бывают. А рыба, она рыба и есть. Сегодня одну из реки вытянул, завтра другую.

— Значит, говорите, хозяев в домах нет? — перескочили мысли Росина на другую тему.

— Нет, бледнолицый, — подтвердил вождь. — А твоим людям мы сейчас тоже рыбы испечем. Вчера вы нас кормили, сегодня мы вас покормим.

— Спасибо, — кивнул, поднимаясь, мастер. Если с него сняли проблему с питанием хотя бы на время привала, это уже хорошо. Без рюкзака и раскладушки на плечах Росин чувствовал себя достаточно легко, а потому поддался любопытству и направился к окруженным сараями домам.

Жилища в этой деревушке мало отличались от тех, что стояли в предыдущей. По счастью, здесь не лежало мертвых тел, не растекались лужи крови. В избушках с низкими закопченными потолками посередине стояла печь, сложенная из вмазанных в глину крупных камней. Деревянный стол из грубо оструганных досок, несколько скамеек и табуретов. Рядом с печью аккуратной горкой лежала груда поленьев, а рядом — охапка хвороста. Сбоку от двери стояла большая кадушка с водой. В соседнем доме не то что дрова лежали — сама печь оставалась теплой, а в топке поигрывали красными искорками не прогоревшие угли. Похоже, обитатели деревни бесследно испарились считанные часы назад, прихватив самые ценные из вещей и крупный скот — вот только куриную стаю собрать не успели.

Тем временем переведшие дух путники успели сбросить с себя одежды и брони, и забрались в реку, с шумом и гамом брызгаясь друг на друга, ныряя, плавая, устраивая шумные прыжки в воду с нависшей над течением плакучей ивы. Росин заглянул в часовню. Как он и ожидал, внутри не имелось ни иконостаса, ни книг, ни вообще хоть чего-нибудь ценного: гулкое пустое помещение с дощатой трибуной примерно посередине, и все.

Костя махнул на поиски примет нового мира рукой, разделся, забрался на шершавый ствол ивы и «бомбочкой» рухнул в Неву. Холодная вода освежила, вернула утраченные за время длинного перехода силы. Росин лег на спину и неторопливо поплыл против течения, позволяя реке смыть пот, грязь, усталость. Спустя несколько минут он встал на ноги, повернулся к берегу — оказалось, что Нева сильнее, и снесла его вниз метров на двадцать.

Мастер выбрался на сушу, улегся в траве, подставившись жарким лучам. Вскоре рядом присел Немеровский:

— Луку хочешь?

— М-м? — приподнял голову Росин.

— Вот, собрал немного на грядках. Витамины. Да еще пару лещей индейцы от щедрот своих отстегнули. Так будешь?

Росин уселся, и они с Мишей принялись за трапезу. Рыбу варау готовили несоленую, и свежий ядреный лук оказался как нельзя кстати. На запивку Немеровский достал заныканные еще с позавчерашнего дня две бутылки «Тархуна» — и обед оказался вполне сытным и вкусным.

— Хорошо тут, — откинулся на спину бизнесмен и довольно цыкнул зубом. — Если бы завтра в офис не требовалось заехать, так бы и остался.

— Думаешь, твоя контора уцелела?

— Конечно, — уверенно ответил Михаил. — Она на Литейном проспекте, во дворе напротив компьютерного магазина. Что там может случиться?

Над поляной пронесся крик боли. Почти все люди тут же поднялись на ноги, и вскоре увидели бегущего от леса молодого индейца. Из спины его, из-за плеча, торчала оперенная коричневым двойным оперением стрела. От костра навстречу кинулись женщины, туда же побежало несколько человек из исторических клубов.

— Спокойно, дайте пройти, — уверенно раздвинул и тех, и других обнаженный до пояса Юшкин. — Я лекарь.

Он повернул парня к себе спиной, бегло осмотрел пробитую тонким древком замшу, понимающе кивнул:

— Кашлять не тянет, кровь не отхаркиваешь?

— Нет…

— Куртку снять сможешь?

— Так там же… А-а!!!

Юшкин с хладнокровием хирурга ухватился за стрелу и одним движением выдернул ее из раны. Решительно, за подол вздернул рубаху наверх, помог стянуть ее с рук.

— Не дергайся, дешево отделался. Кровью не харкаешь, значит легкое цело. Кровь течет слабо, артерии не задеты. И шевелишься как здоровый, значит и кости целы. Сейчас я твою дырку стрептоцидом засыплю, пластырем закрою и залеплю. Будет чуть-чуть больно, но до свадьбы заживет.

Росин подобрал стрелу, посмотрел на окровавленный наконечник. В расщепленное древко тонкой жилой был старательно привязана остро заточенная кость.

Мастер перевел взгляд на оперение, потом на пасущихся вокруг костра кур, но вслух говорить ничего не стал.

— Кто тебя подстрелил? — грозно спросил Длинное Перо.

— Не знаю, папа. Там тропинка за домами. Я по ней пошел, а тут…

— Может, облаву устроить? — тут же предложил Немеровский. — Поймаем мерзавца, да сами из него тир устроим.

— Их там десяток на каждом дереве сидеть может, — покачал головой Росин. — Вместо одного раненого десяток убитых получим. Думаю, нужно просто дальше двигаться.

Мастер обвел глазами поляну, убедился, что слышат его почти все и громко сообщил:

— Кто желает, доспехов может не надевать, силой заставлять не стану. Сами думайте. Теперь заканчиваем обед, и собираемся дальше. До Обухова восемь километров осталось! До «Ломоносовской» — от силы двенадцать. Часа через четыре будем в городе. Последний рывок, и все будет хорошо.

Вылетевшая из леса стрела изменила многое. Для тех, у кого они имелись, доспехи больше не казались тяжелыми — и ратники из «Черного Шатуна», и ливонцы снова облачились в броню. Индейцы уже не кичились своей способностью ходить намного быстрее тяжело нагруженных «бледнолицых» и предпочли затесаться в середину походной колонны. Правда, Росин вытребовал двух проводников, шедших первыми — уходящая в сторону Питера тропка еле различалась в траве.

Вскоре после того, как замыкающие колонну ливонцы скрылись за стеной кустарника, в березовой роще послышалось мяуканье и на поляну выехало трое русских всадников: с заводными конями, закованные в сверкающие доспехи, с висящими на луках седел шлемами и щитами. Они дружно перекрестились на купол поставленной в честь победы над нехристями часовни, после чего один указал плетью на копошащихся в углях еще дымящегося костра кур:

— Гляди, Феня, — рассмеялся он. — Твои сарацины еще и птиц не едят!

Семен Зализа, глядя на целую и невредимую часовню, перекрестился еще раз: уберег Господь. И храм свой уберег, и совесть опричника спас, и от гнева царского слугу защитил. Зализа спрыгнул на землю, взял коня за узду, подвел к воде. Дал напиться коню, зачерпнул чистой речной влаги себе. Поморщился вони, идущей от загнившей собачьей головы, вытащил засапожный нож, решительно отсек ее и закинул далеко в кусты.

— Ступай, Урак, — хлопнул опричник коня по крупу, — погуляй.

От убогих чухонских домишек шли местные людишки в своих пропахших рыбой серых полотняных портках и рубахах. Зализа двинулся навстречу.

— Здрав будь, боярин Семен Прокофьевич, — низко, в пояс, поклонились смерды.

— И ты здравствуй, Антип, — приветствовал крещеного чухонца опричник. — Рассказывай.

— Как вой твой, Семен Прокофьевич, нас о ворогах упредил, — теребя концы пояса, начал вспоминать чухонец, — так мы добро в короба покидали и в схрон упрятали. А скотину всю с собой увели. Куры только, дурные, не дались.

— Осип куда поехал?

— А на Вилы, Семен Прокофьевич. Как нас упредил, ушицы щучьей похлебал и дальше поскакал.

— А чужеземцы?

— К Кузьмину ручью подались.

— Что деяли, как себя вели?

— Ерема, — оглянулся Антип, — подь сюда!

Подбежал худосочный паренек лет пятнадцати, торопливо поклонился, едва не врезавшись головой в землю.

— Ну, рассказывай, что видел? — разрешил Зализа.

— Сперва бездоспешные пришли, шарить везде начали. Нашли корзину дяди Лабуты с уловом. Он только с затони приплыл. Стали рыбу чистить, потроха курям нашим кидать. Потом латные пришли, вон там под березой попадали. Опосля разделись и в реку полезли. Орали непотребно, — Ерема перекрестился. — Огород дяди Антипа немного пощипали, поели. Потом один бездоспешний на дорогу сунулся, его Сидорка охотничьей стрелой в спину стукнул. Они сразу бронь одели, и далее ушли.

— В часовню кто заходил?

— Заходили, — кивнул, паренек. — И бабы заходили, и вой. Только не крестился никто.

— Хорошо, ступай.

Зализа зачесал голову. Странные сарацины забрели в Северную пустошь: у деревушки Кельмима варягов живьем пожгли, а чухонцев мертвых похоронили. Здесь разора никакого не учинили. В воде дрызгались, броню снимать не боялись, сторожей не выставляли. Ровно не на чужую землю пришли, а по своей хаживают, страха никакого не имеют, нападения не ждут. А коли колдуны-чародеи — откель в них смелость в храм христовый заходить?

— Кто на Кузьмином ручье живет, Антип?

— Никого, Семен Прокофьевич, — слегка поклонился чухонец. — Как прошлы год огневица всех прибрала, так тудыть никто боле не ходит.

— Тогда принимай гостей, Антип, — решил опричник. — До завтра у тебя останемся. Подождем, пока чужеземцы назад пойдут.

* * *

На плесе напротив Невской дубровки сеть стояла под углом к фарватеру от берега и метров на тридцать в длину. Никита сразу ее заметил по налипшим на веревку у берега водорослям, и нескольким чурбакам, не желающим плыть по течению.

Пройдя вдоль снасти, он выбрал в лодку не меньше двух десятков лещей, пару язей, судака и щуку. Ячея на сетке стояла сантиметров десяти по диагонали, и рыбешки весом меньше двух килограмм в нее, естественно, не заплывало.

Затем он пустил лодку по течению, неторопливо подгребая к противоположному берегу, и заглянул в протоку вокруг острова. Здесь, естественно, тоже стояла путанка, и не менее уловистая. Еще можно было бы пошарить под Железным ручьем, там тоже место неплохое, но лодка еще одного такого же улова ни за что бы не выдержала, и Хомяк повернул к деревне.

Затащив наверх судака и щуку, он нашел в одном из домов корзину, за пару ходок поднял всю добычу. Скармливать таких роскошных рыбин поросятам рука у него не поднялась, а потому он уселся у чурбака, на котором колол дрова, выпотрошил всю добычу, выбрасывая в сторону желчные пузыри, поотрубал головы, свалил все в горшок, добавил из мешка у двери зерна, залил все водой. Затопив печь, поставил горшок в топку, неподалеку от огня. Выпотрошенную рыбу переложил травой и спрятал обратно в корзину.

Работа по хозяйству казалась Никите привычной и обыденной, словно он занимался этим всю свою жизнь. Оставив варево для свиней преть в печи, он спустился на луг к своему «Доджу», открыл багажник, перетащил расстеленный там брезент на землю, смел на него все, что было в инструментальном отсеке: ключи, ножи, гвозди, болты, ножевки, гайки, перчатки, ветошь и прочее барахло, перевязал углы и отнес узел в дом. Спустился еще раз, заглянул в салон. Кресла можно будет потом свинтить, и сделать из них мягкие стулья. Но это потом. А пока он взялся за пластиковый стол — об тот, что в доме стоит, он уже пару заноз успел посадить. И скамейки бы не забыть.

Расставляя новую мебель, он услышал, как на улице что-то громко хлопнуло. Хомяк выскочил из дверей, огляделся. Послышался новый хлопок — он шел со стороны леса. Никита перехватил топор в руку, пробежался чуть вниз по склону холма и обнаружил между кустов рябины деревянную крышку. Стоило ее приоткрыть — в лицо пахнуло холодом.

— Да это же ледник! — сообразил Хомяк, оттаскивая крышку и заглядывая внутрь. На полках, над глыбами запасенного с зимы льда, стояли деревянные миски, кадушки, свисал крупный свиной окорок. — Ага!

Тушу забитого утром кабанчика Никита торопливо перенес сюда же, затем перетащил свежепойманную рыбу.

— Коптильню надо будет сделать, — наметил себе он. — Или поискать сперва: наверняка у хозяев имелась. И погреб поискать, где они картошку, да капусту хранили. Так, что теперь? А, свиней покормить!

Войдя в дом, Хомяк обнаружил в углу дома незамеченный раньше ухват. Подивившись своему ротозейству, он подхватил инструмент, отодвинул заслонку и… В печи стояло два горшка! И огонь горел ровный, словно кто-то минуту назад дров подкинул.

Никита выпрямился, посмотрел по сторонам. Нет, дом пустой.

— Сено не забыть убрать, — мысленно отметил он, потом подхватил-таки ухватом горшок с варевом для свиней и вынес на улицу остывать: чертовщина — чертовщиной, а свиней кормить нужно. Вернувшись в жилище, он прошелся по полу, внимательно глядя под ноги: наверняка ведь подпол должен быть, в котором овощи хранятся. Подпол действительно нашелся — в дальнем от печи углу. Здесь, на земляном полу, в нескольких загородках оставались с прошлогоднего урожая репа, свекла, десяток средних капустных кочанов, луковые и чесночные косы.

— И огород у хозяев тоже где-то имеется, — сделал вывод Хомяк. По всему выходило, что с голоду он и сейчас не умрет, и запасы на зиму сделать сможет — но в одиночку придется изрядно покрутиться.

Выбравшись наверх, Никита остановился перед печью. Его мучило любопытство и голод — а запахи из-за заслонки доносились весьма аппетитные. Наконец он решительно отодвинул заслонку, подцепил ухватом горшок, подтянул к себе, открыл крышку и заглянул внутрь. В прозрачном бульоне, подернутом золотистой пленочкой жира, в окружении белых луковиц и светло-желтых ломтей каких-то кореньев, плавали, выставив ребра, крупные куски рыбы.

— Ух ты-ы! А я думал, домовой озорует! — Хомяк еще раз прошелся по дому, заглядывая под лавки, никого не заметил, решительно махнул рукой, кинул с полки на стол деревянную плошку, черпаком выложил в нее пару кусков, добавил вареного лука, после чего вернул горшок в печь, а сам приступил к трапезе.

Стоило ему облизать последнее ребрышко, как с улицы опять послышались хлопки. Никита привычно метнулся к окну, уткнулся носом в полупрозрачную пленку, чертыхнулся:

— Надо сюда стекла с машин переставить! — и выскочил во двор.

Здесь все оставалось по-прежнему. Новый хозяин деревни прошелся пару раз туда-сюда по утоптанной земле, потом наклонился и пощупал горшок со свиным варевом. Вроде, остыло. Никита подхватил горшок и пошел кормить скотину.

* * *

После долгого перехода по щиколотку в воде, земля пошла вверх. Ненамного, от силы на метр, но этого хватило, чтобы чавкающее болотце стало сушей. Ивовый кустарник расступился, и путники вышли на поросший лютиками, васильками и ромашками широкий луг. Тропинка свернула к одинокому дому, с пустыми глазницами окон и несколькими большими дырами в поросшей мхом кровле.

— Вот тебе, братец, и Обухово, — сбросил раскладушку Немеровский.

Впереди, метрах в двухстах, за поляной опять поднималась стена кустарника. Что это такое, реконструкторы уже знали: болото.

— От, блин, — Росин посмотрел на часы. — Назад идти поздно. Придется ночевать здесь. Хоть лагерь разбить успеем, и то хорошо.

Мастер снял со спину груз, потянулся, сделал несколько шагов в сторону Невы. Сколько метров или километров отделяло его от русла, понять было невозможно, поскольку впереди, мерно покачиваясь, стояла высокая стена камышей.

— Миша, — окликнул мастер своего обычного советчика. — Как считаешь, и что нам теперь делать?

— Отдыхать. Греча еще есть, тушенка тоже. Пару дней голодать не придется.

— Да я не про то! Викингам встреча назначена у Володарского моста. А нам не то что дойти, реки увидеть невозможно.

— Подождут, подождут, — пожал плечами Немеровский, — и поплывут дальше… Там, — показал он пальцем себе за спину. — Там мы уже были.

— Подбросьте сырости в костры, когда кашу варить станете, — попросил Росин. — Может дым увидят, догадаются где мы застряли.

В принципе, Валентин не дурак: увидев заболоченный берег, сам догадается, что клубы к условленному месту не добрались.

Вот только что он тогда сделает? Пожалуй, действительно поплывет дальше. Захочет посмотреть, на месте ли город, и что от него осталось. А потом? Или найдет отделение милиции и сообщит о двух сотнях пропавших людей, или спустится дальше по течению, в Финский залив, или разобьет лагерь где-то в городе. Да, против течения выбираться ему смысла нет, а с залива можно издалека сигнал увидеть. Дым, например. Будем надеяться, что именно так он и сделает.

Настроение среди участников фестиваля заметно ухудшилось. Все рассчитывали к вечеру уже дома быть, а оказались заперты на болотном острове. Небольшое удовольствие. Правда, указаниям они еще подчинялись: назначенные дежурные разводили костры и готовили ужин, другие заготавливали дрова. Остальные ставили палатки.

Правда, разбивать огромные воинские палатки никому в голову не пришло, и привыкшие пользоваться готовеньким Росин и Немеровский оказались без крыши над головой. Хорошо, хоть раскладушки не бросили. После ужина фактические организаторы фестиваля поставили свои кроватки бок о бок, расстелили постели и забрались под одеяла.

— Одного не понимаю, — закинул руки за голову Кемеровский. — Откуда здесь все эти болотины? Ведь нормальные поселки стоять должны! Ижора, Рыбацкое, Усть-Славянка!

— Тебе сказать откуда, Миша? — откликнулся Росин. — Могу рассказать. Дело в том, что я на Московском шоссе живу. Это около метро «Звездная». Мои родители туда переехали в шестидесятом году. Так вот, мать с отцом рассказывали, что от самого шоссе и до Витебской железной дороги, от поселка Шушары и до знаменитой Бассейной улицы стояло одно большое болото. Потом это болото перерезали проспектом Славы и улицей Орджоникидзе, протянули проспекты Гагарина и Космонавтов. Построили школу мою, триста пятьдесят шестую. Дома начали везде втыкать.

Но я еще помню, как перед школой по болоту на плоту катался. Помню настоящий ивовый лес между Орджоникидзе и Типанова, полностью залитый водой. Мы туда не ходили, там множество глубоких озер стояло, утки жили, звери всякие. Мы к цветоводству ходили. Там тоже ивовый лес стоял, но глубины — от силы по пояс. Теперь на этом месте — роддом номер девять. На месте самой «Звездной» настоящие топи были, их синей глиной как из метро и закапывали. Перед «Купчино» болота метров по пять глубиной, камыши только по краям росли. Летом туда соваться страшно, но зимой сквозь толстый дед интересно за подводными тварями смотреть было… Не знаю, зачем царь Петр решил поставить свою столицу именно здесь, но тихо подозреваю, что у нас весь город такой. Я это к тому, Миша, что окажись мы в районе Обухове году в пятидесятом, так может все вокруг точно так и выглядело?

— Ты хочешь сказать, Костя, — повернулся на своей раскладушке Немеровский, — что мы провалились в прошлое на пятьдесят лет?

— Не знаю, Миша. Пятьдесят лет назад никто не стал бы вырезать простую русскую деревеньку палашами. Расстрелять без суда и следствия — возможно. Но вырезать?

— И судоходство пятьдесят лет назад уже имелось, — расстегнулась входная молния на ближайшей палатке. — После Петра Первого Нева стала достаточно оживленной рекой.

— Я вот что думаю, — из палатки вылез незнакомый парень в тельняшке и плавках: наверное, ливонец. — Может мы, собираясь высадку шведов на Неве имитировать, как-то задели струны мировой истории и взаправду в это время провалились?

— В устье Ижоры часовня стоит, — напомнил Росин. — Я так подозреваю, именно в честь победы князя Александра над шведами.

— Значит, позже, — согласился Миша. — Кстати, в бандитской лодке две пищали лежали. Помнишь, Костя?

— Помню. Без замков. Век четырнадцатый-пятнадцатый.

— Во, здорово! — оживился парень в тельняшке. — Значит, Ливонский орден еще существует? И мы можем в него вступить!

— Прекратите нести бред! — с дальнего конца поляны к ним шагал пузатенький тонконогий мужчина в одних плавках. Росин с трудом узнал в нем «Великого магистра». — Путешествия во времени невозможны! Они противоречат всем представлениям науки! Это я вам как кандидат наук по физике говорю!

— Тогда как вы объясните все, что с нами происходит, Александр?

— Кто-то из нас попал в психушку, вот как. И все мы будем мучиться его горячечным бредом, пока доктор не вколет ему успокоительное!

— Логично, — усмехнулся Росин. — И правда, давайте спать, мужики. А то проболтаем всю ночь, потом будем днем как сонные мухи. Спокойной ночи.

* * *

— Спокойной ночи, домовой, — пробормотал Никита, обнаружив, что оставленная на столе плошка исчезла. С делами по хозяйству он закончил уже в темноте, и сейчас ему хотелось только спать. Он прошел к полке: плошка, чисто вымытая, стояла там. Хомяк минуты две с интересом ее рассматривал, а потом махнул рукой и пошел на тюфяк спать.

Фосфоресцирующие стрелки на наручных часах показывали без десяти одиннадцать. Не дожидаясь обычной полуночи, Хомяк завел пружину, положил хронометр на лавку на расстоянии вытянутой руки, натянул на тело кусок полотна — видимо, простыню, закрыл глаза и пошевелил бедрами, выбирая удобное положение.

— Сено в комки сбилось, — уже засыпая, подумал — Завтра нужно свежее в тюфяки набить.

Ему снилось заседание комитета по дорожному строительству. Как всегда, каждый норовил протолкнуть своего хозяина на работу по самым вкусным заказам, а он сидел и думал, как бы за казенный счет заасфальтировать улицу у себя в деревне и подъезды ко дворам. Дорожку к дому Никита собирался выложить финской плиткой — той самой, незамерзайкой, а ее без личного разрешения шефа не разрешалось воровать никому.

— Кто ты, кряж? — вошла в кабинет босая девушка в длинной, ниже колен, полотняной рубахе и остановилась напротив него.

— Хомяк, Никита, — он хотел протянуть руку ей навстречу, но она не поддавалась, словно завязнув в столе.

— Чудится мне знакомое в тебе, Никита, — склонилась она к его лицу. — Откуда ты?

— Из деревни Келыма, — пересохшими губами произнес он. — Семена Астапича и Агрипыны Федоровны сын.

— Не знаю, — отмахнулась рукой девушка, и кабинет шефа исчез, сменившись обстановкой черной рубленной избы.

— А ты кто?

— Настя я, — кивнула девушка. — Сирота. В Кельмимаа жила, пока не убили…

— Тебя убили? — даже во сне вздрогнул Хомяк.

— Всех убили, — отрицательно покачала головой Настя. — Мы остались. Ты, и граба твоя.

Она выпрямилась и через голову сняла с себя рубашку, оставшись совершенно обнаженной. Тряхнула головой, перебрасывая толстую седую косу из-за спины вперед, на высокую грудь. Взгляд Никиты скользнул по слегка выпирающему животу и густым черным кудрям у него внизу, широким бедрам и сильным красивым ногам. Малорослая, но с ладной фигурой, ярко-синими глазами и полным отсутствием смущения, она могла быть только порождением сна.

— Что ты делаешь? — пробормотал он.

— Ты один, и я одна, — опустилась девушка на тюфяк. — Такова скудель наша.

Рука Насти скользнула под одеяло, по обнаженной груди мужчины и уперлась в трикотажные трусы:

— Ой, что это?

— Подожди… Ну, нельзя так?

— А как еще одинокой сироте удержаться рядом с мужем? — она принялась весьма настойчиво стаскивать с него единственную деталь одежды. При этом коса защекотала Никиту по ребрам, а прохладные соски заскользили по животу. Еще недавно полностью выдохшийся и мечтающий только о сне, он вдруг почувствовал нарастающее возбуждение, приподнял бедра, позволяя снять с себя трусы, и спросил только об одном:

— Ты уверена?

— Чагой твоей стану, русалкой, зазнобой, — она уже завладела напрягшейся плотью и играла ею, то поглаживая, то слегка постукивая пальчиками.

Хомяк еще понимал, чем могут закончиться подобные неожиданные эротические игры: шантажом, обвинением в изнасиловании, вымогательством — но устоять уже не мог. Он подмял девушку под себя, сильным толчком вошел в нее. Настя жалобно захрипела, выпучив глаза — он мгновенно сообразил, что убивает ее, и откинулся в сторону:

— Ты как? — Девушка продолжала смотреть прямо над собой, широко раскрыв рот, и Никита забеспокоился: — Ты цела? Ничего не сломано?

В приступе яростного плотского желания, далеко не всякий мужчина двухметрового роста и стадвадцатикилограмового веса способен сообразить, что навалившись на семнадцатилетнюю девушку на две головы ниже ростом, он ее скорее искалечит, чем добьется ответной страсти.

— Сейчас, желанный мой, — повернула она голову и мягко улыбнулась. — Сейчас, суженый.

Она скользнула рукой по его телу, коснулась испуганно съежившегося малыша, укоризненно его потеребила:

— Вот ты какой…

Малыш встрепенулся, начал расти. Настя сдвинула простыню, коснулась губами одного соска своего мужчины, потом другого, оседлала Никиту, низко наклонилась и долгим поцелуем прильнула к ямочке между ключицами. Целуя грудь, она начала спускаться ниже и ниже, и вскоре напряженная плоть Никиты ощутила легкое щекотание курчавых волос. Хомяк рефлекторно дернулся вперед, но никуда не попал, дернулся еще.

— Сейчас, — извиняющимся тоном произнесла девушка, опустила руку вниз, направила горячий кончик во влажную теплоту, и Никита наконец-то вошел в нее, вошел всей силой, на которую только был способен.

Настя вскрикнула, закинув голову — но на этот раз в ее голосе звучало больше наслаждения, чем боли. Хомяк рвался в нее снова и снова, а она разгорячала его еще сильнее, поигрывая вперед-назад своими бедрами. Мужчине хотелось растянуть это сладострастие до бесконечности, сохранить его навсегда — но внизу живота произошел горячий взрыв, всплеск неподвластной ему эмоции, который продолжался, продолжался, продолжался, впитываясь в замершую в экстазе женщину. И лишь сорвавшийся с ее губ тонкий жалобный вой долго-долго метался между бревенчатых стен.

Когда все закорчилось Никита Хомяк не мог ни говорить, ни шевелиться, ни дышать. Он просто склонил голову набок, к явившемуся из ночи прекрасному созданию, ощутил аромат пересохшего сена и провалился в небытие.

* * *

Семен Зализа откинулся на ароматное сено невысокого стожка и многозначительно склонил голову набок:

— Что это, Антип, собаки у вас в деревне не гавкают?

— Так из леса еще не вышли, Семен Прокофьевич, — низко склонился чухонец.

— А как по дороге мне попадутся, как по дороге поеду?

— Не попадутся, Семен Прокофьевич, не попадутся, — уверил опричника хитрый смерд.

Зализа добродушно рассмеялся, хлебнул хмельного меда и потянулся к куску вареной убоины.

Ему не хотелось спать на полатях, пропахших рыбой и дымом чухонской избы, не хотелось тискать запуганных визитом неведомых врагов, не вычесавших еловые иголки девок. Пока на божьей земле стояло лето, переночевать можно и в копне свежего, пряного сена. Правда, оба бывших черносотенца его мнения не разделяли и пропали где-то в зарослях кустарника, оставив в собеседники старого мужика.

— Тягло государево не забываете? — грозно прищурился он на старика.

— Помилуйте, Семен Прокофьевич, — перекрестился Антип, — намедни в Копорье и рыбу отправили копченую, и мед гречишный.

— Откуда у тебя здесь гречиха, Антип? — укоризненно покачал головой опричник. — Хитришь опять, человече…

— Позем за излучиной Ижоры засеял, — признался чухонец и, словно в оправдание, добавил: — Хорошо, у нас хоть татар проклятущих нет. А от дикарей северных как-нибудь отобьемся.

— Честный ты мужик, Антип, — покачал головой Зализа, допил из ковша мед, и закончил: — Но глуп изрядно. Кто такой татарин? Степняк, бродяга. Ну, наскочит он на тебя раз, ну и что? Он же по своей степи ползет, как гусеница обожравшаяся. У него и табун, и стадо скотины всякой, и женки в повозке, и дети голопузые. А я жену с детьми в крепости оставлю, сам с дружиной на коней заскочу, да возьму по три заводных, да не пасти их стану на тощей траве, а овсом отборным накормлю — и догоним мы твоего татарина за два дни, вырубим его под корень, а жен и детишек разгоним по степи, чтобы всем рассказали, чем незваных гостей на Руси встречают. Здешние дикари, Антип, хитрее. Они тайком выскочат, брюхо свое голодное на земле нашей набьют, да назад спрячутся, в замки свои орденские, да за море варяжское. И выковыривать их оттуда придется, как хорька вонючего из глубокой норы. За день-два не справишься, одним мечом да стрелой не обойдешься. Будь они татарами — давно бы извели нехристей, да в веру истинную обратили.

— Как же люди сказывали, Семен Прокофьевич, — осторожно поинтересовался Антип, — про набеги татарские? На Владимир, Елецк, на Хлынов?

— То по нерадению боярскому! — решительно отрезал опричник. — Да по малолетству государеву. Ныне царь наш на столе твердо сидит, а потому Казанский хан саблю ему уже поцеловал, Астраханский челом бьет, а Крымский за рогатками засечными сидит, зубами лязгает, часа своего ждет! Не будет более татар на Руси, кончилось их раздолье. А бояр крамольных государь всех по именам запомнил, за слезы народные сполна заплатят!

Антип упас на колени, и истово перекрестился, сообразив, что усомнился в царской власти. Однако Зализа великодушно похлопал его по плечу:

— Не бойся. Смуту в московских землях государь осадит, дурные головы отсечет, придет час и здешних дикарей. Не спасут их ни стены каменные, ни моря широкие. Дети твои и не вспомнят, каковы они с виду. Все, — отдал опричник смерду деревянный, с резной ручкой ковш. — Ступай…

Семен зарылся глубоко в сено, поворочался, положил под голову сложенную попону, под руку — пояс с саблей, закрыл глаза и сладко, спокойно заснул.

Глава 8. Избушка на опушке

Поутру чухонцы накормили засечников рыбной кашей с грибами, поднесли сладковатого сыта, и стали отгонять с лес пронзительно визжащих поросят, величественно пережевывающих жвачку коров, пузатую лошадь и весь куриный выводок. Все прекрасно понимали, что уткнувшиеся за Кузькиным ручьем в непроходимые болота, неведомые чужаки сегодня пойдут назад.

Дворкину и Старостину, явившимся поутру с довольными, лоснящимися рожами он приказал отвести подальше коней, а сам удобно разлегся за небольшой кочкой, прикрытой с одной стороны широкой лужей, а с другой — густым малинником: незаметно не подберешься.

Сарацины — впрочем, в том, что на берегах Невы объявились именно басурмане, Зализа уже начал сомневаться — сарацины появились задолго до полудня. Видно, ушли от Кузьмина ручья спозаранку. Бестолково столпившись на поляне у часовни, они о чем-то недолго поспорили. Опричник вновь подивился опрометчивости странных ратников, не выставивших дозоров, не поставивших сторожей. В сторону деревни от чужаков отошло несколько бездоспешных, безоружных мужиков, каковые вскоре вернулись. Возник новый спор. Наконец кованые ратники первыми ступили на дорогу на Копорье идущую через Вилы и Храпшу, скрылись среди густого ельника. Следом двинулись безоружные смерды и бабы, а замыкали колонну воины, удивительно похожие на ливонских латников. Похоже, колдуны надеялись уже не только на чародейскую силу, но и на грамотно организованный походный строй.

Немного выждав, дабы чужеземцы успели уйти подальше, Зализа поднялся с земли, перекрестился на гордо вскинутый часовней крест и громко, истошно замяукал на голубое небо. Тому были свои причины: пройди сейчас хоть небольшой дождь, дорога в жилые места Северной пустоши мгновенно размокнет, и до Вил ворогам придется идти не полдня, а недели две, не меньше. Но небо сияло девственной чистотой: господь не желал облегчать жизнь своим преданным рабам.

Вскоре затрещал кустарник, к реке выехали засечники. Опричник поднялся в седло своего коня, пришпорил его, помчался к устью Ижоры. Перейдя речушку вброд, всадники по берегу поднялись на несколько гонов, миновали засеянное гречихой поле, обогнули лесной тропкой небольшое болотце, снова вышли к речушке, пересекли ее вброд, по песчаному руслу ручья поднялись на пересохшее к середине лета болотца и по нему легко обогнали пеших чужаков на несколько верст. У березового россоха отряд повернул налево, проскочил мимо озер и остановился на привал. Коней Зализа велел держать под рукой, а самим засечникам разрешил отдыхать, поглядывая в сторону дороги.

Чужеземцы появились на дороге спустя несколько часов. Россох миновали без остановки и малейшего колебания — и двинулись дальше на Вилы.

— Садитесь им на хвост, ребята, — поняв, что его землям ничего не угрожает, Зализа заметно повеселел и птицей вспорхнул в седло своего верного Урака. — Я в Храпшу, к боярскому сыну Иванову поскакал. Туда и вести везите.

Сам опричник широким наметом обогнул окруженное березами озеро пересохшим болотом, выскочил на дорогу примерно в версте перед чужеземцами и помчался в Вилы. Часа через два он оказался на россохе между вытянувшимися в два ряда шестью русскими избами. Прямая тропа уходила еще к двум ивановским деревушкам и дальше, к Невской губе, а проезжая дорога сворачивала налево, к Храпше и дальше, на Копорье.

В деревне царила полная тишина — видать, Осип успел предупредить местных людишек об опасности.

Только у крайнего дома, на самой опушке, сидел, опершись подбородком на клюку, дед Путята. Сколько ему лет, не мог счесть никто, но уже годков десять ноги деда не носили совсем, а от набегов он перестал прятаться еще раньше, считая, что свое отжил. Вот так, на скамейке у избы, он благополучно пересидел аж шесть мелких и крупных набегов. Безобидного старика не тронули ни буйные жмудины, ни дикие свены, ни даже пустоголовые ливонцы.

Зализа спустился на землю, не спеша переседлал коней. Откуда-то со стороны вылетела лопоухая псина и принялась заливисто брехать на государева человека, аж подпрыгивая от старания. Опричник осторожно подтянул к себе колчан, вытянул лакированный татарский лук, тупую охотничью стрелу, резко развернулся и щелкнул тетивой. Собачка коротко тявкнула в последний раз и распласталась в пыли.

Семен подошел к ней, вытаскивая острый засапожный нож, быстро и умело отсек голову, продернул сквозь загривок ремешок.

— Выгрызать измену, как собака, выметать изменщиков, как метла, — негромко пробормотал он государев наказ, и подвесил оскаленную мертвую голову к седлу. Чай не в дикий лес, в поместье княжеского волостника направляется. Значит, выглядеть должен, как настоящий государев человек, а не земский боярин какой-нибудь.

До Храпши оставалось верст десять. Два часа хода неспешной рысью.

* * *

Слабость растекалась по всему телу с каждым ударом пульса. Казалось, по жилам вместо крови течет зимний холод, и сердце старательно перекачивает его к каждой, самой маленькой и далекой клеточке организма. Никита тихонько кашлянул и открыл глаза. Нет, в горле не першило, пар изо рта не шел, ранние заморозки к нему на постель не упали. И тем не менее, он чувствовал сильнейший озноб, а попытка просто подняться с тюфяка стоила огромного напряжения.

— Ты проснулся, суженый мой? — появилась из-за печи Настя. — Сейчас, каша поспеет.

Ладная, статная — хотя и неожиданная миниатюрная, в свободной рубашке, просвечивающей на фоне открытой двери, она вызвала в Никите приступ желания и удивления: как такая красавица могла оказаться в глухом медвежьем углу, как решилась сама придти ночью к нему в постель — хотя у нее отбою от кавалеров быть не должно.

— Доброе утро, Настенька, — улыбнулся он и увидел на ее губах ответную улыбку.

Хомяк сделал над собой усилие, поднялся, твердым шагом дошел до дверей, а от нее — до кустиков под холмом. Туалета в деревне он вчера не нашел и бегал, как принято за городом — в кустики. Строить и строить надо было в этой деревне, чтобы в приличный вид ее привести! Поднимаясь к дому он вдруг упал — неожиданно для себя самого.

Ноги наверх нести отказались, и все! Никаких болей, никаких недомоганий — только слабость и недоумение от нее. Никита немного отдышался, оперся руками о землю, встал, торопливо преодолел оставшиеся метры, вошел в жилище и присел на перевернутое ведро.

— Сейчас, милой, сейчас, — Настя ухватом ловко вытянула из печи низкий широкий горшок, заглянула внутрь, прикрыла крышкой. — Хлеба испечь не смогла. Не обессудь, Никита.

Хомяк открыл было рот для привычной фразы: «Сейчас сбегаю», но вовремя остановился. Куда сбегаю? В Питер? В Москву? Да существуют ли они, вообще…

Девушка смахнула со стола что-то невидимое, придвинула лавки:

— Садись, Никитушка.

Это расстояние мужчина преодолеть смог.

Настя поставила горшок на угол стола, так, чтобы обоим достать было несложно, протянула ему ложку, сняла крышку. Вырвалось облако пахнущего дымом, еловой горчинкой и речной свежестью пара. В животе моментально заурчало. Девушка ждала. Никита взял у нее ложку и, как хозяин дома, первым зачерпнул разваристую пшенную кашу.

После нескольких ложек горячей снеди оказалось, что под верхним слоем пшена уложена белое рыбное мясо, из которого хозяйка тщательно выбрала все косточки, потом шел еще слой каши, ниже — грибы, а на самом дне — крупные луковые колечки. От сытости Хомяк мгновенно осовел — Настя помогла ему перебраться на тюфяк и заботливо укрыла.

— Устал, мой желанный. Спи.

— Свиней покормить надо, — вяло дернулся бывший чиновник. — Косу найти.

— Я все сделаю, — погладила она его по груди. — Спи.

Хомяк снова словно провалился в бездну, и все падал, падал и падал, а когда открыл глаза, то увидел сидящую рядом, яркие глаза улыбающейся Насти. Судя по освещению окна, он понял, что проспал несколько часов и прислушался. Нет, свиньи недовольно не хрюкали, не возмущались. Значит, покормлены. По дому витали запахи новой снеди — похоже, он проснулся как раз к обеду.

Никита выпростал из-под простыни руку, погладил девушку по щеке. Она с готовностью прижалась к его ладони, потом отпрянула, торопливо стянула с себя рубаху и нырнула в постель и прижалась к нему. Тело ее в первый миг показалось невероятно холодным, но быстро согрелось, а ласковые губы и тонкие пальчики быстро дали понять, чем он может отблагодарить свою нежданную знакомую за заботу.

Настя опять опустилась на него сверху и медленно, никуда не торопясь довела, явно сама получая от происходящего наслаждение, до самого пика. От сильного толчка она едва не слетела на пол, но торопливо вернулась назад, провоцируя своего любовника на все новые и новые приступы страсти. Никогда в жизни Никита не кончал так долго — словно запасы семени копились в его огромном теле всю жизнь именно для этого момента. Наконец все завершилось, и он опять провалился беспамятство блаженной истомы.

* * *

На беду, или на удачу, но мимо Храпши, почему-то именуемой в московских писчих книгах Ропшей, проходило сразу два пути. В жаркие месяцы — летник от орехового острова по Неве и к Копорью, а когда лесную тропу заваливало снегом, от замерших Шингары и Стрелки путники протаптывали зимник к Ижоре. Всякого рода коробейники-афени, разный путешествующий люд платили деревенским за еду и ночлег, продавали подешевле товары, если были, иногда расщедривались на «прогонные».

Однако по тем же путям бродили и лихие люди — а потому вместо выгоды местным жителям порою случался и разор. Еще неподалеку от деревни, в местечке Кипень, по сей день скрывались тайные язычники, поклоняющиеся бьющим там горячим ключам, ако Господу. От этих идолопоклонников всегда можно было ждать измены, продажи рабов христовых пришедшим со стороны басурманам. Вдобавок, вокруг Храпши раскинулись редкие в Северной пустоши места, где имелась хорошая землица и почти не чавкало болот. Знающие лиходеи шли сюда специально в надежде на хорошую поживу с зажиточных людишек.

Лет сто назад прадед нынешнего волостника покончил с этим безобразием, заставив своих смердов в качестве барщины или оброка обнести Храпшу земляным валом, и поставив поверху частокол. Укрепление показало свою неожиданную надежность и в последнее время, когда дикари начали брать с собой в набеги пушечки и пищали. Каменные ядра легко ломали деревянные стены, но в земляном валу застревали, не причиняя вреда. Теперь окрестные людишки в случае опасности не таились по окрестным лесам, боясь предательства или умения ворога читать следы на тропинках, а скрывались в крепостице, помогая барину отбивать станичников.

Службу подворники Ивановские несли справно: у распахнутых двойных ворот повод коня торопливо перехватил рыжий кудрявый мальчишка, спешившемуся опричнику с дороги тут же поднесли холодного шипучего кваску. И только после того, как гость утолил жажду и чуток размял ноги, навстречу ему вышел боярский сын Иванов:

— Ну, здравствуй, Семен Прокофьевич, как здоровье твое, как дела порубежные?

— И ты здоров будь, Дмитрий Сергеевич! — Зализа широко раскрыл руки, и оба служилых человека крепко обнялись.

С боярским сыном Ивановым Зализа также познакомился под Казанью. Хотя поместники князя Шуйского числились в Царском полку, а черносотенцы попали в Сторожевой, караульные разъезды нередко заносило в чужие порядки, и пару раз будущий опричник грелся с потомственным помещиком у одного костра.

— Проходи в дом, Семен Прокофьевич, — пригласил хозяин, — к столу присаживайся. Сейчас девки щей горячих нальют, буженины порежут. Что скажешь, чем порадуешь?

— Экий ты, Дмитрий Сергеевич, — укоризненно покачал головой Зализа. — Ты гостя сперва накорми, баньку истопи, а уж потом про дела спрашивай.

— Будет банька, — кивнул хозяин, — сей же час распоряжусь.

Он уселся перед пустым столом, жестом пригласив опричника присесть рядом, раздраженно стукнул кулаком:

— Да где они там?! Спите, что ли?

Мелко засеменили шаги, трое пухлых румяных девок внесли медницы с хлебом, нарезанной толстыми ломтями бужениной, несколько плошек с солеными грибами, мочеными яблоками, порубленной с капустой морковью, несколькими расстегаями. Похоже, гость приехал не ко времени, и горячей снеди, кроме недоеденных за обедом щей, не имелось.

Одна из девок принесла, обхватив полотенцем, горячий горшок, поставила на стол, тут же налила из него в медную тарелку с искусно прочеканенным краем пахнущую грибами похлебку, поклонилась:

— На здоровье, Семен Прокофьевич.

— Спасибо, Лукерья, — узнал ее опричник, отломал себе краюху хлеба и взялся за ложку. — А вести у меня, Дмитрий Сергеевич, такие: идут сюда чужеземцы числом около сотни кованной рати и полусотни бездоспешных.

Хозяин поперхнулся невовремя выпитым квасом.

— Ты так не пугайся, Дмитрий Сергеевич, — невозмутимо продолжил Зализа, продолжая прихлебывать щи, — К твоей деревеньке Вилы они выйдут никак не раньше, чем сегодня в темноте. Их Осип ужо упредил. А сюда попадут разве завтра после полудня.

Боярский сын подскочил к окну и громко заорал:

— Савелий, Федор, Порфирий! Коней седлайте, немедля!

— И к татарину вестников пошли. Может, успеет до завтрашнего полудня подойти.

— Ливонцы? Свены? — оглянулся на опричника хозяин.

— Странные люди, Дмитрий Сергеевич. С бабами идут, но оружные, нескольких варягов живьем сожгли, но у Ижоры ни одной курицы не тронули, и часовню Александрову не осквернили. Однако сотня ратников в броне. Да и откуда взялись, непонятно.

— Ты засечников своих оставишь, Семен Прокофьевич? — настороженно поинтересовался Иванов.

Зализа немного подумал и кивнул. Волостник Иванов мог поднять со своих земель пятерых ополченцев, его сосед Мурат — троих.

С его засечниками получится больше десятка бронных. Да еще подворники боярские, да смерды соберутся. Баллисты две издавна во дворе стоят. Можно отбиться, можно. Вот только самому Зализе придется мчаться со всех ног в Копорье, пятину ополчать, боярскому сыну на выручку идти.

— Извини, Семен Прокофьевич, оставлю тебя ненадолго, — кивнул опричнику хозяин. — Распоряжусь пойду, кому куда скакать.

Опричник понимающе кивнул. Он свое дело сделал, об опасности предупредил почти за день. Теперь волостник кого нужно в крепость вызвать успеет, кого нужно — в лесах прикажет укрыть. К вечеру управится.

В баню хозяин с Зализой все-таки сходили, но удовольствия привычного не получили.

Постоянно витала в парном воздухе мысль о пришедших на землю ворогах, и не могли от нее отвлечь ни обжигающие березовые веники, ни сенные девки, подошедшие кровь разогнать.

Служилые люди думали о завтрашнем дне. После бани Зализа даже отказался от того, чтобы Лукерья показала ему спальня, бухнулся в мягкую перину и долго ворочался с боку на бок, словно на жесткой утоптанной земле.

* * *

Поутру в лагере возникла перебранка: кому уже сегодня на работу пора, кто куда поехать собирался, но никакой пользы она не принесла — все равно путь с болотного острова оставался один. Все, что могли сделать участники фестиваля, это обойти болото и попытаться пробиться к городу с другой стороны.

Память о прилетающих из леса стрелах еще не успела рассосаться, и путники двигались плотной группой. Даже на привалах женщин и индейцев ливонцы и ратники из «Черного Шатуна» норовили посадить в середину, подставляя таинственным недоброжелателям кольчужные или латные спины. Люди еще надеялись попасть в родные дома, и только этим можно объяснить, что до вечера путники смогли отмахать по узкой натоптанной тропинке, виляющей среди деревьев и поросших камышами прогалин больше двадцати километров почти без отдыха. По прикидкам Росина, они уже успели миновать и Колпино, и Пушкин с Павловском, пересекли Московское и Киевское шоссе — но не встретили никаких признаков, и даже следов цивилизации! В голову все чаще и чаще лезли мысли о реальности того, чего в принципе быть не могло.

Около восьми часов вечера тропа вывела их к колосящимся еще зелеными хлебами полям. Все приободрились подобному близкому признаку жилья, и действительно — минут через двадцать деревья раздвинулись и на широкой просеке показалось несколько огромных сараев, напоминающих старые деревенские клубы. Бревенчатые строения метров семи-восьми в ширину, не меньше двадцати в длину и под пять метров высотой, не считая кровли. Окна, закрытые ставни, имелись только на торцах и поднимались на высоту почти трех метров над землей, крылечки, к которым вели широкие лестницы — на высоту примерно двух метров. Между домами стояли небольшие избушечки на высоких столбах — но без окон и дверей.

— Ни фига попали, — присвистнул Немеровскии, роняя раскладушку на землю и опираясь на нее всем весом. — Концлагерь, что ли?

— С чего ты взял? — удивился Росин, сбрасывая свою кровать рядом.

— Ну, — пожал плечами Миша, — большой барак для проживания, избушка без окон: карцер. Просто мы зациклились на прошлом, а ведь нас могло занести и в параллельный мир. Может, тут первобытнообщинный строй? Все племя живет в одном доме…

— Вы чего, совсем очумели? — остановился рядом Картышев. — Русской избы никогда не видели? У нас всегда дом и двор под одну крышу подводили. Зимы холодные, иначе нельзя. При минус двадцати на улице в отдельном сарайчике скотина вся померзнет. Да и овощи заморозков не любят. А поодаль стоят овины или бани. И те, и другие горят часто, поэтому их всегда в сторонке строят.

— Вот блин! — восхитился Немеровский. — А нам, помню, в школе объясняли, что крестьяне жили настолько тесно и бедно, что всю скотину держали в доме.

— Правильно объясняли, — кивнул Игорь, — в доме и держали. А дом делился на две основные части: жилую и двор. Если вам скажут, что кур тоже держали в доме, это не значит, что они скакали по полатям и печи, а то, что для них имелась загородка в подполе.

— Опять никто не шевелится, — вздохнул Юшкин. — Еще одна мертвая деревня.

Уставшие за долгий переход люди, втягиваясь на поляну, не спешили входить в незнакомую деревню, отдыхая неподалеку от стоящего на опушке дома. Многие ратники снимали рюкзаки, крутили руками, разгоняя по жилам застоявшуюся кровь.

— Стемнеет скоро, — посмотрел на часы Росин. — Пожалуй, всех ждать не станем. Миша, вы с Юрой Симоненко, пройдетесь по домам с левой стороны, посмотрите там что и как. Только осторожно! Не забудьте, как лихо стрелы из-за деревьев вылетать умеют. Мы с Игорем по правой стороне пройдем. Остальные посередине идите, и оружие держите наготове. Если с нами что случится — выручайте.

Избавившись от рюкзака, Костя отвязал от станины щит, одел на голову вязанную шапочку и шлем: мало ли кому в доме взбредет сковородой ему по голове вметелить? Меч на поясе висел игровой, с затупленной режущей кромкой, а потому в руку он взял топорик. Великолепная вещь: и шлем вместе с головой разрубить можно, и милиция его за оружие не считает.

— Пошли?

— Угу, — кивнул Игорь, поигрывая тяжелым кистенем.

Костя поднялся на крыльцо ближнего дома, мимоходом отметил, что дверь висит на двух петлях с длинными крепежными пластинами, и рванул створку к себе. Они попали в небольшую прихожую, а за ней — в обширное помещение с побеленной русской печью и старательно выскобленным сосновым полом. В углу стоял стол, на котором кверху ножками лежали два табурета. Под столом пах чем-то кислым большой глиняный горшок. Судя по обилию на полках деревянных ложек и мисок, это была кухня.

В духе американских военных боевиков, Росин жестом указал Игорю налево, за печку, на притворенную дверь. Картышев кивнул, зашел внутрь, вскоре вернулся:

— Там в комнатах никого нет, мастер. Только стол да пара топчанов.

Костя понимающе моргнул, толкнул дверь направо. Он оказался на длинном балкончике над обширным помещением, разбитым на несколько секций жердяными перегородками. Здесь густо пахло пряностью и немного — землей. Вниз с балкона вела обычная лестница, упирающаяся в затворенные ворота. У лестницы, в наружной стене, имелась еще дверь. Росин не поленился дойти до нее, открыл. Это был привычный деревенский туалет. А над головой, наваленное поверх сруба, излучало ароматные запахи плотно набитое сено.

— Так вот ты каков, русский сеновал, — пробормотал мастер и понял, что сегодня останется спать именно здесь.

Он вернулся в дом, махнул Игорю. Они вместе вышли наружу и сбежали вниз по ступенькам.

— Здесь все в порядке, располагайтесь, — крикнул Костя выходящим из леса людям и мысленно прикинул: двести человек на шесть домов, это чуть больше тридцати человек на избу. Вполне нормально получится. Не теснее, чем в блочной «хрущевке».

Они двинулись к следующему дому, и Росин с изумлением увидел сидящего на завалинке старика. Он тряхнул головой, не веря собственным глазам, а потом кинулся вперед.

— Добрый вечер, отец, — все еще не веря, что видит перед собой нормального, живого человека, поздоровался Костя. — Как настроение, как погода?

— Что ты вылупился на меня, аки на старца на осле? — отверз уста старик. — Нешто мыслишь ходить по земле израилевой, и ноги свои не отсушить? Но видит, видит тебя который есть и был и грядет, и от семи духов, находящихся перед престолом Его, и от Иисуса Христа, Который есть свидетель верный, первенец из мертвых и владыка царей земных, готовит свои медные трубы, выпускает ангелов числом четырех.

Слегка ошалевший отпором деревенского старикашки и ничего не понявший в череде вроде бы русских слов, Росин отпрянул. А говорливый туземец, подперши подбородок клюкой, продолжал и продолжал обличать незваных пришельцев.

— Подожди, его иначе надо, — улыбнулся нагнавший мастера Картышев. — Вот, слушай: «В начале сотворил Бог небо и землю. Земля же была безвидна и пуста, и тьма над бездною, и Дух Божий носился над водою. И сказал Бог: да будет свет. И стал свет. И увидел Бог свет, что он хорош, и отделил Бог свет от тьмы. И назвал Бог свет днем, а тьму ночью. И был вечер, и было утро: день один. И сказал Бог: да будет твердь посреди воды, и да отделяет она воду от воды. И стало так!».

Старик запнулся на полуслове, оторвал одну руку от клюки и осенил себя крестом:

— Никак христиане?

— Свои мы, отец, свои. Никого не тронем, завтра дальше пойдем.

— «Бытие»-то ты откуда знаешь, танкист?

— Два раза в госпитале смерти ждал, — перекрестился Игорь. — Господь спас.

— Спроси его, где мы находимся?

— Сие есть земли святые, израилевые, дарованные Господом, отдавшим сына своего за греши наши…

— В эмиграцию, что ли занесло? — огляделся на окрестные сосны Росин. — Непохоже. А год сейчас какой?

— Семь тысяч шестидесятый год от сотворения мира, — осенил себя троекратным крестом старик и низко поклонился.

— Тысяча пятьсот пятьдесят второй, — произвел мысленный перерасчет Росин, и сделал краткий, но емкий вывод: — Жопа…

От крайнего дома послышался крик, чей-то смех и истошный женский визг. Костя увидел, как Мише Немеровский выволакивает на улицу низкорослого мужичка, а следом могучий Юра Симоненко выносит за загривки на крыльцо двух теток. Росин моментально забыл про старика и кинулся навстречу.

— Вот, — жизнерадостно похвастался Немеровский.

— В подполе прятались.

— Отпусти.

Миша неохотно подчинился, Юра тоже оставил обеих теток перед председателем клуба. Перепуганные крестьяне жались друг к другу, но попытки убежать не предпринимали. Понимали: раз уж попались, то никуда теперь не денешься. Мужичек с драной бороденкой, баба лет сорока и девчонка лет пятнадцати, закрывающая обеими руками причинное место. Боялась, видно, что забыть про него могут.

— Это чья земля? — спросил Росин.

— Боярина Иванова, эта земля, воевода, волостника князя Шуйского, — с готовностью сообщил пленник.

— А год сейчас какой?

— Семь тысяч шестьдесят первый год от сотворения мира, — ни единым жестом или словом не выдал крестьянин своего удивления странному вопросу.

— Зовут-то тебя как?

— Харитоном меня зовут, воевода. А это баба моя, Прасковья, и дочь Алефтина.

— Слушай меня внимательно, Харитон. Мы свои, русские. Трогать вас не станем, грабить тоже. Переночуем только, а завтра дальше уйдем. Но вот припасы у нас кончились. Придумай, Харитон, как бы нам всем поужинать, да завтра с утра перекусить. И с собой нам чего-нибудь придумай. Денег у нас, правда, нет, но мы по бартеру заплатим. То есть, сменяемся.

— Есть, есть барин, — торопливо закивал мужик. — Рожь в овине оставалась, крупа кое-какая в подполе. Прасковья бочонок грибков соленых спрятанных достанет.

— Миша, помоги человеку, — ласково попросил Росин. — Не управится ведь один.

— Как скажешь, мастер, — и Немеровский звонко хлопнул Харитона по плечу: — Ну, пошли, сердешный, показывай.

Прасковья, опасливо покосившись на Симоненко, возвышающегося над женщиной почти на полметра, дернула дочку за сарафан и засеменила следом.

— Одна тысяча пятьсот пятьдесят второй, — пробормотал Костя, глядя на сверкающую Юрину кирасу. — Охренеть…

Глава 9. Храпша

На пуховой перине Зализе спалось тепло и мягко — и он поднялся куда позже обычного. Во дворе усадьбы уже позвякивали оружием подошедшие из ближних деревень воины, а к воротам продолжали подъезжать все новые и новые всадники. Поскольку дальнего похода не намечалось, ополченцы собирались без заводных коней. Припасов они также не везли — рассчитывали на прокорм у боярина. Кроме того, с окрестных селений подъезжали так же людишки с женками и детьми. Самые зажиточные прикатили на телегах: до Кипени и Забородья от усадьбы вел хорошо накатанный тракт.

Двое смердов в рубахах с мелкими подпалинами — видать, кузнецы — возились у камнеметательного механизма, крепя новую петлю. Где боярин Иванов добыл это сооружение, опричник не знал — вчера, вроде, не было. На валу смерды проверяли прочность тына и затаскивали на вал крупные деревянные чурбаки: свалить на голову врагу все сгодится. Подготовку к обороне волостник князя Шуйского наладил хорошо, не в первый раз от всяких шаек отбивался.

Почти всех воинов Дмитрия Сергеевича Зализа знал: кого под Казанью видел, к кому и в деревню заезжал. Опричник прошел по двору, здороваясь с каждым особо, после чего вернулся в горницу боярского дома. Здесь же оказался и хозяин.

— Мои все собрались, Семен Прокофьевич, — не без гордости сообщил волостник. — Причем Алексей Курапов сына старшего привел. Мурат вчера ответил, до полудня подтянется. Успеет до подхода ворога, как считаешь?

— Бог даст, успеет, — перекрестился опричник. — У тебя припасов-то на осаду хватит? Почитай, год заканчивается, скоро новый урожай поспеет.

— Не боись, — усмехнулся боярский сын, — саламату хлебать не придется.

— И то хорошо, — кивнул Зализа.

— Откушаешь с нами, Семен Прокофьевич, али в Копорье поскачешь?

— Откушаю, — кивнул опричник. Он хотел лично убедиться, что странные сарацины сели в осаду вокруг Храпши, а не отправились дальше бродить по Северной пустоши.

На этот раз за столом собралось непривычно много народа: здесь сидело восемь витязей, пришедших защищать крепость от нашествия иноземцев.

Правда, каждый из них предпочел бы, чтобы на длинных скамьях было еще теснее. Помолившись, они приступили к трапезе.

Обычных шуток и смеха в горнице не звучало: каждый знал, что уже после полудня может оказаться в самой гуще смертельной сечи против куда более многочисленного врага.

— Барин, — кубарем влетел в горницу мальчишка.

— Засечник скачет!

— Идут, — понимающе перекрестился волостник. — Как въедет, зови его сюда. Пусть подкрепиться с дороги. А нам пора на стены. Ступайте за луками, братья.

Но луки не понадобились: едва спрыгнув с коня, Василий увидел вышедших на крыльцо воинов и тут же предупредил:

— Не пошли сюда сарацины! К Мухоловке и Горбункам поворотили, к морю.

— Как же так? — с удивлением оглянулся на опричника Дмитрий Сергеевич. — Пошто на Горбунки?

— Упредили, Василий? — растолкав витязей, приступил к перилам Зализа.

— Осип вперед по деревням поскакал. Успеют спрятаться.

— Догонять их надо! — тут же предложил кто-то из ополченцев. — Посечь, пока беды не наворотили.

Боярин Иванов выжидающе смотрел на опричника. Его понять можно: вороги идут по его земле, разоряют его деревни. И хотя иноземцев в двадцать раз больше, это не значит, что нельзя малыми силами вырезать их разъезды и сторожевые отряды. Но хотя хозяин земле Дмитрий Сергеевич, но государев человек здесь Зализа, и его слово может перекрыть волю поместного боярина.

— Мурата с его ополчением дождемся, — решил Семен. — Потом пойдем, попробуем вражий доспех на прочность.

От принятого решения по спине побежали холодные мурашки — не от страха, нет. Просто уже два года ни разу не рубился Зализа в настоящей сече, не шарахался от падающего на голову клинка, не ощущал бессильных тычков бьющих на излете стрел.

Предвкушение настоящей, горячей битвы, а не беготни по усадьбам за ополчением заставило сильнее биться сердце и быстрее струиться кровь.

— Копья нам выдай, Дмитрий Сергеевич, — попросил опричник. — Без них по лесу ездить хорошо, а латников колоть трудно. И засыпай торбы. Солнце уже высоко, скоро татарин подойдет.

Задерживающийся боярский сын Мурат Абенович Дваров был дальним потомком одного из суздальских князей. Несколько поколений его отцов служили на Волге казанскому хану, а отец, ногайский сотник, под рукой Менгли-Гирея ходил с Великим князем Иваном Васильевичем воевать Литву. Татарин, одним словом. В Литве, под Опановым, ему по локоть отсекли левую руку. Сотника увезли лечиться в Псков, где прадед нынешнего князя одарил татарина за храбрость тремя деревеньками в недавно отошедших под Москву новгородских землях. Внешне боярин Мурат никак не отличался от прочих русских витязей. Разве только шелом носил с опушкой из чернобурки и совсем без бармицы. Лет ему было уже немало, но рука твердо держала меч и поводья. В поход с собой Мурат выводил не вооруженных смердов, а своих собственных сыновей, и малая дружина его держалась друг за друга очень крепко.

* * *

Все тело Никиты словно покалывало крохотными иголочками, голова кружилась, воздуха в легких не хватало и приходилось дышать мелкими маленькими вздохами. Лежа с закрытыми глазами, он все пытался понять — что за заразу и где он мог подцепить? Иногда даже Хомяк начинал подозревать разносчицу в Насте, но признаки не сходились: первый раз он ощутил слабость практически сразу после близости с ней, а любой болезни, как известно, необходим инкубационный период.

— Налить тебе пить, суженый мой? — услышал он голос девушки и открыл глаза.

— Кофе бы горячего, — попросил Никита, увидел растерянное ее лицо и покачал головой: — Просто горячей воды налей.

— Я сбитень сделала, — сообщила Настя. — Очень хорошо с медком от болезней. Принести?

— На стол поставь, я сейчас встану.

— Тебе же тяжело, Никитушка.

— Встану, — упрямо повторил Хомяк. — Сети второй день не проверены. Рыба тухнуть начнет, всех прочих распугает. Это свиней ты покормить можешь, а сети тягать — не женское дело.

Он с силой рванул на себе простыню и рывком сел, а потом, опершись на лавку, поднялся на ноги.

Настя метнулась за ковшом, зачерпнула из горшка пряного горячего напитка испуганно протянула ему. Он осушил корец одним глотком, даже не почувствовав его температуры, протянул девушке:

— Еще!

Выпил второй, потом третий. Почувствовал, как по телу растекается тепло. Одновременно с теплом в сознание начали проникать запахи — вкусные ароматы от печи, и запах летней свежести с улицы. Он услышал шелест ветра, стрекот кузнечиков, пение птиц. Хомяк отодвинул хрупкую бледную Настю, шагнул наружу, подставил лицо солнцу.

— Боже мой, я и не думал, что замерз до такой степени! — пробормотал Никита, впитывая всем телом полуденные лучи. — Давно поры было на улицу выползти…

— Завтракать будешь, родной мой? — послышался заботливый голос девушки.

— Потом, — отмахнулся Хомяк. — Поплыву снасть проверить, пока силы есть.

— Ты береги себя, — тревожно напутствовала его Настя. — Осторожнее.

— А, — отмахнулся мужчина, направляясь к реке. — Что со мной случиться может? Ты лучше корзины принеси.

Никита повторил точно такой же круг, как и в прошлый раз, с каждой минутой начиная чувствовать себя все лучше и лучше, а от острова вернулся уже совершенно здоровым человеком. От отнес корзины к дому, постучал в дверь:

— Эй, встречай, хозяйка!

В ответ не донеслось ни звука. Хомяк заглянул в сарайчик к сыто похрюкивающим свиньям, спустился к леднику, вернулся назад. Пусто.

— Настя! На-астя! Ты где?!

— Я здесь.

— Уф-ф, — Никита, еще минуту назад решивший, что остался совершенно один, с облегчением вздохнул. — Как ты меня напугала!

— Со мной ничего не может случиться, — покачала девушка головой. — А как твоя немочь?

— Все немочи начинаются тогда, когда мы лежим и себя жалеем, — весело рассмеялся молодой человек. — А стоит встать, и заняться делом, как все болячки проходят. — Он покосился в сторону кустов, от которых появилась девушка и покачал головой. Нужно сделать нормальный туалет, застеклить окна, проверить, в каком состоянии огород. — Нет, Настя, нам болеть некогда.

— Ты же не завтракал, Никита! Сейчас, я на стол накрою.

— Постой, — поймал девушку Хомяк, привлек к себе и крепко обнял. Глядя в темно-синие глаза, поправил сбившуюся набок прядь волос, а потом наклонился и крепко поцеловал.

* * *

Отряд из двенадцати закованных в броню всадников вырвался из ворот Храпши много после полудня. Хотя боярин Мурат с сыновьями пришел к соседу на выручку как и обещал, к полудню, однако кони его успели изрядно взмылиться и нуждались в отдыхе — как, впрочем, и люди. Ожидай Дмитрий Сергеевич осады: ничего страшного, но выступить в новый поход витязи оказались не готовы. Пришлось дать им пару часов на роздых, а уже потом снова поднимать в седло.

Впрочем, кони шли хоть и в воинском снаряжении, но без тяжелых чалдаров. До Вил они домчались довольно быстро — и удивились целостности селения и спокойствию строящих новый овин смердов.

— Где сарацины, Федор? — окликнул боярин Иванов у одного из своих людишек.

— К Мухоловке пошли, Дмитрий Сергеевич, — сдернув с головы шапку, низко поклонился мужик. — Только не сарацины это. Вы у Харитона спросите, он их видел.

Боярин направил коня к крайнему дому, постучал рукоятью хлыста в открытый ставень:

— Эй, Харитон, ты в избе?

— Здесь он я, Дмитрий Сергеевич, — провинившийся остановился в дверях комнаты и принялся кланяться оттуда.

— Говорят, ты с сарацинами разговаривал? Почто?

— Поторопился я, Дмитрий Сергеевич. Как засечники предупредили, мы все в лес ушли, к Храпошинским холмам. Ждали, ждали, никто не идет. Мы в деревню только вернулись, а тут и ратники подошли. Кто убег, а я с бабами в подпол спрятался, — Харитон глубоко вздохнул. — Нашли…

— Кто таковые, не говорили?

— Русскими назвались, — кивнул смерд, — по-нашему молвили. Ничего не трогали, даже баб не лапали. Снеди попросили. Денег, молвили, нет, дали на обмет две странные полати, тряпочные. — Тут Харитон хихикнул. — Тоненькие, а нас с Прасковьей выдерживают.

Боярин Иванов презрительно фыркнул, и мужик тут же торопливо перекрестился:

— Мерзость, конечно, антихристова.

— Что еще делали?

— Ничего, Дмитрий Сергеевич. Откушали, да по избам разошлись. Молитвы странные пели. Колдунья есть среди них, барин, одета срамно, вся красная, а как голос подаст, так аж в ушах закладывает, и сосны качаются. Истинно ведьма, боярин, и сила в ней страшная, иерихонская!

Боярский сын вернулся к остальному отряду. Сейчас, когда выяснилось, что иноземцы ведут себя мирно, деревни не разоряют, обиды не чинят, первоначальный азарт погони и жажда мести поутихли. Дмитрий Сергеевич прищурился на вечереющее небо и задумчиво вспомнил:

— До Мухоловки затемно не дойдем. Дорога узкая, лесная.

Зализа, видя, что помещик больше не боится за свои пашни и деревни, пожал плечами, и решил:

— В темноте на стражу вражью наскочить недолго. Заночуем здесь. А за иноземцами двинемся поутру.

* * *

Систему продовольственного снабжения Росин усвоил мгновенно: приходишь в любую деревню, и говоришь:

— Мы свои, русские. Никого не тронем, но кушать очень хочется, — и задумчиво поглаживаешь рукоять меча.

Местные крестьяне тут же с готовностью накрывают стол, потчуют от пуза, дают с собой пирогов и мяса, и с облегчением машут платочками вслед уходящей в лес колонне.

Таким образом участникам фестиваля удалось практически без остановок преодолеть расстояние от деревеньки и до самого Финского залива. По пути попалось два небольших поселка — и два раза они задерживались от силы на час, чтобы перекусить. Наверное, в последнем из них можно было бы остаться на ночлег — но путникам не терпелось увидеть морской фасад Петербурга, а ночевать в лесу им не привыкать.

Вдоль побережья тянулась череда холмов, и это было хорошо: вопреки воспоминаниям, оставшимся после посещения Петергофа, берег оказался не каменистым пляжем, на который с томным шелестом накатывают невысокие волны, а натуральным болотом, порошим кустарником вперемешку с камышами.

Чтобы найти прогалину, с которой хорошо просматривается залив, людям пришлось пройти несколько километров вдоль берега, а потом просто спуститься к воде по руслу мелкого холодного ручья.

Увиденное не понравилось никому. По правую руку, там, где стояла стена из высоких светлых домов и темная витрина гостиницы «Прибалтийская», тянулась темная полоса леса, местами прерываемая желтыми проплешинами обширных камышовых зарослей. Слева — там, где всегда возвышался над Кронштадтом купол Никольского собора, также зеленели кроны деревьев.

— В общем, попали, — сделал вывод Росин. За прошедшие дни он успел настолько свыкнуться с мыслью, что они, всем фестивалем, ухнулись в шестнадцатый век, что не ощутил даже удивления. Хотя чувство легкого разочарования в душе все-таки промелькнуло. — Привал.

Люди вернулись на холмы, принялись устанавливать палатки. Вскоре загорелись костры, в котелках забулькал ароматный чай. Все как всегда: лес, костры, палатки.

И трудно даже представить себе, что вокруг стоит не начало двадцать первого, а середина шестнадцатого века.

В душе Росин по-прежнему не желал верить в возможность подобного приключения, но холодный разум подсказывал ему, что ради дурацкого розыгрыша никто не станет сносить старые и строить новые деревни, никакое «шоу скрытой камерой» не сможет сравнять с землей огромные мегаполисы и полностью истребить дороги.

Разве только, как сказал «Великий магистр», все они оказались бредом воображения больного психа. Но даже в такой ситуации — что это меняет конкретно для них?

У одного из костров негромко зазвучала гитара, послышался хриплый мужской голос:

Что такое осень? Это небо,

Плачущее небо под ногами,

В лужах разлетаются птицы с облаками,

Осень, я давно с тобою не был.

К мужской хрипоте присоединился сильный, звучный женский голос, и далеко над ночным заливом растекся припев к песне еще не родившегося Юрия Шевчука:

Осень — в небе жгут корабли,

Осень — мне бы прочь от земли,

Сколько может длиться печаль

Осень — дальняя да-аль…

Глава 10. Кронштадт

Утром в Вилы прискакал Агарий, радостно перекрестился, увидев опричника:

— Ты здесь, воевода! А я ворога за россохом на тропе ждал.

— Как язык? Не убег?

— Помилуй, воевода, как можно! Этого я к себе привязал и до самого дома не отпустил. Сыну передал, держать наказал крепко. Взнуздали его и в подпол спрятали.

— Из поместья вестей нет?

— Есть, воевода, — Агарий слез с коня и встал рядом, придерживая его за уздечку. — В Еглизи тать приходил, из Никольского болота вылез. Поросенка разинского поймал, крупы себе ссыпал из овина, Матрену обидел по бабьему делу.

— Повесили?

— Кому же вешать, Семен Прокофьевич? Ты в отъезде, Никита Разин в поле ушел, жонка его с детьми малыми в подпол спряталась. А Матрена, — дед усмехнулся, — у нее, мобыть, у самой в ентом месте чесалось. Баба здоровая, а одна столько лет векует…

Зализа зло шлепнул себя кнутом по сапогу: ну вотчинник Антелев, прости Господи его душу! Все поместье обезлюдел, смерды наперечет. Матрена два года назад, аккурат к приезду нового хозяина в поместье, овдовела, не успев забрюхатить. Теперь одна бывшее мужнино хозяйство на себе волохает. Хоть бы Никита Разин с ней согрешил, что ли… Глядишь, прибавка бы в людишках пришла как байстрюки подрастут — двор бы поднялся. Прям хоть сам поезжай брюхать!

— Как узнал про станишника, Агарий?

— Так Лукерья сказывала, воевода. Я как назад вертался, мимо дома твоего проехал.

Зализа зло сплюнул, и перекрестился, мысленно попросив у Бога прощения за сквернословие. Пока он тут непонятно каких чужеземцев ловит, в собственном доме тать объявился. И поместью убыток, и за станишничество в Северной пустоши все одно с него спросится.

— Может, помощь требуется, Семен Прокофьевич? — поинтересовался подошедший боярин Мурат. — Ты только скажи. Пока все оружные, завернем и к тебе в усадьбу.

— Благодарствую, Мурат Абенович, — коротко поклонился опричник. — Но в болоте конному воинству делать нечего. Сам татя поймаю. А нам выступать пора.

Спустя несколько минут конный отряд втянулся на тропу, ведущую к ивановской деревеньке Мухоловке.

В обоих селениях, что лежали между Невской губой и боярской усадьбой, стояло по три двора, так что дорога к ним оказалась более-менее наезженной, однако до тракта, ведущего к Неве и ореховому острову, по которому местами два всадника могли ехать бок о бок, ей было далеко. Над головой постоянно свисали толстые сучья, так что копья пришлось взять в руки и опустить острием вперед, а местами и самим всадникам пригибаться, избегая ударов ветвей по лицу.

Тропинка хитро петляла меж толстых стволов, огибала, ямы, местами спускалась к ручейкам — в результате конникам приходилось двигаться со скоростью, не намного превышающей скорость пешехода. Разумеется, трое засечкиков легко шли бы здесь рысью — но требовать того же самого от менее опытных к скачкам по лесным тропам ополченцев Зализа никак не мог.

Опричник с горечью начинал понимать, что к вечеру его небольшой отряд доберется только до Горбунков. Там опять придется встать на ночлег: не лезть же в лесную чащобу в темноте?!

А раз так, получается, что пешая рать неожиданно вырвалась вперед почти на два дня пути.

* * *

— Эй, мужики!

Росин приподнял голову со сложенного брезента, заменяющего ему подушку и сонно потряс головой.

— Эй, мужики, голос подайте. Свои или нет? Стрелять буду…

— Из чего стрелять? — спросил кто-то в стороне.

— Из автомата Калашникова.

Костя рывком вскочил на ноги и вытаращился в темноту:

— Кто здесь?! Отзовись! — душу обожгло радостной надеждой: неужели снова дома? Неужели кошмар с шестнадцатым веком остался позади, растворился как дурной сон? Ради такого Росин был готов даже сесть на губу за нарушение границ какого-нибудь охраняемого объекта. — Не стреляйте, мы свои, питерские!

— О, черт, неужели повезло? Огонь поярче разведите! Помогите нам, у нас раненые.

Кто-то кинул на тлеющие угли пучок камыша. Тот поначалу зачадил сизым дымом, а потом резко вспыхнул огнем, и Росин увидел внизу у склона Валентина — фестивального «викинга».

— Да помогите же, хватит смотреть!

Мастер первым сбежал вниз и ступил в мягкое песчаное русло ручейка, следом спустился еще кто-то. «Ярл» повел их за собой, и вскоре люди различили у берега силуэт одномачтовой шлюпки.

— Что случилось, Валентин.

— Потом расскажу, помогите.

В предутреннем сумерке они скорее угадали, чем увидели нескольких лежащих на дне раненых. По счастью, большинство из них сами прекрасно могли ходить, но троих пришлось нести на руках.

— Эй, на холме! — громко закричал Росин. — Юшкина разбудите!

Кто-то догадался кинуть в угли еще камыша, и в свете полыхнувшего пламени люди смогли быстро вернуться в лагерь. Потихоньку начинало светать, и сонный лекарь смог осматривать раненых уже в предрассветных лучах.

Из шести четверо оказались легко ранены стрелами в руки, ноги, плечи. У одного стрела торчала из живота, еще уодного — из середины спины. Третий «викинг» с огромной раной в груди оказался мертв.

— С-суки! Сволочи! — в бешенстве взвыл Валентин. — Ну почему? За что? Твари!

— Ты можешь нам сказать, что случилось?

— Эти уроды… Из Кронштадта… Понимаете, мы как вас потеряли, решили в город доплыть, осмотреться. Ну, там джунгли дикие, утки, выдры кругом. Разве только удавы на ветках не висят. Мы подумали, что назад вы возвращаться не станете, а в город вам вовсе не продраться. Ну, и спустились дальше, в залив.

Он яростно заскрипел зубами и стал колотить кулаками по тонкой липе.

— В общем, подумали, как вы на берег выйдете, то костры всяко разведете. А мы заметим. А тут… Ну, в общем, дым над Кронштадтом поднимался. Мы и поплыли. Думали, если и не вы, так хоть спросим у местных, что и как. Подплыли, а там бруствер земляной с частоколом. Мы покричали им, чтобы вышел кто, а они как начали по нам стрелами садить! Шлюпка вон, вся как перьями обросла. С-суки!

Валентин заскулил, словно собирался расплакаться, потом принялся яростно мутузить несчастную липку.

— Ну, успокойся, Валя, — попытался обнять его за плечи Костя, но «викинг» извернулся и схватил его за грудки:

— Росин, помоги мне, Росин. Взять их надо. Перебить надо, всех до единого! Козлы, уроды, Росин! Нельзя их там оставлять, нельзя! Ну же.

— Перестаньте, гражданин, — попытался вмешаться невесть откуда взявшийся милиционер. — Обо всем случившимся нужно сообщить в органы внутренних дел. Даже если мы не в двадцатом веке, власть должна существовать…

— Какая власть, идиот в портупее?! — налившись красным заорал Валентин. — Лес кругом! Закон тайга, медведь прокурор. Если мы этих сук с острова не вытащим, ни одна блядь этим заниматься не станет!

— Мастер, — закончив перевязки, выпрямился Юшкин. — Четверо легких, на месяц больничного. У того, который с пробитым легким… Ну, где-то пятьдесят на пятьдесят. Я ему антибиотиков вколол, может и обойдется. А с животом хреново. Перитонит. Нужна срочная госпитализация.

— Я тебе что, скорую сейчас рожу? — не выдержал Росин.

— Погоди, — схватил лекаря за руку Валентин. — Что, Петька… Тоже?

— Если вы в течении часа доставите его в хорошо оборудованный госпиталь, — поморщился Юшкин, — шанс еще будет. А если нет…

— Ой, суки… — схватился за голову «ярл». — И почему?! Просто спросить хотели! Росин! — Валентш опять кинулся к мастеру. — Помоги, Росин. Ну хочешь на колени встану? Хочешь, рабом всю жизнь буду? Росин, ты хотя бы доспехи нам одолжи, мы сами им шеи посворачиваем. Ну не можем мы голой грудью на стрелы идти, Ро-осин…

«Викинг» все-таки расплакался.

— Да что я сделать могу? — развел руками Костя. — Они на острове, а мы здесь.

— Так шлюпка же есть! — моментально встрепенулся «ярл». — Она большая, крепкая. Залив спокойный. Человек тридцать возьмет запросто. За шесть ходок всех на Котлин перевезу.

— Постой, Костя, — подал голос Немеровский. — Ты чего, очумел? Ты что, крепость штурмовать собрался? Какого хрена?

— Что-о?! — Валентин кинулся на ратника, но его вовремя схватили и удержали от драки.

— Миш, ты что, никогда не слышал фразы: «Наших бьют!»? — не без удивления поинтересовался Росин. — Или не понял, что с «викингами» случилось?

— Я не понял, почему мне под стрелы из-за этого лезть нужно, — покачал головой Немеровский. — Я мирный бизнесмен, у меня есть своя фирма, которая приносит неплохой доход. Я хочу спокойно жить и никого не трогать, и чтобы меня не трогали.

Валентин рывком попытался вырваться из цепких рук, но его удержали.

— Ну и гад же ты после этого, — высказался кто-то из ливонцев и презрительно сплюнул на землю. — Наших друзей расстреливают, как куропаток, а ты в кустах отсидеться хочешь.

— Нет, а правда, — неожиданно поддержали Немеровского из-за спин впереди стоящих. — Мы тут чужие. Какого лешего нам в местные дрязги ввязываться?

— А какого лешего ты, вообще, тут оказался? — удивился, завертев головой, тихий школьный учитель Сергей Малохин. — Мы тут все по несколько лет учились на мечах рубиться, на топорах, на алебардах. А как умение в деле понадобилось — так сразу: «Не наше дело», — пискляво передразнил он. — Короче, плыть надо, да бить этих уродов по мордасам, пока не поймут, как вести себя на русской земле положено.

— А стрелу в брюхо схлопотать тебе хочется? А мне нет!

— Тихо! — вскинул Росин ладони над головой. Он оглядел собравшихся вокруг людей и внезапно почувствовал, что именно сейчас, в эти минуты решается — станут они все единым целым, или вскоре расползутся аморфным стадом по окрестным лесам. Дело шло вовсе не о поганой островной крепостице и засевших в ней придурках, расстрелявших мирный корабль. Решался вопрос о том, готовы ли эти люди до конца стоять друг за друга, рисковать своей жизнью ради своего товарища, сражаться за общее право на существование.

— Тихо, — повторил Росин, слегка понизив тон. — Хочу напомнить всем, что мы не дома. Какая-то нечистая сила закинула нас в тысяча пятьсот пятьдесят второй год. Всего полвека назад Колумб открыл Америку, и сейчас испанцы покоряют инков и ацтеков, а англичане раздают индейцам зараженные оспой одеяла и детские игрушки. Испанцы со дня на день начнут душить революцию в Голландии, вырезая по сотне людей в день, а Карл Девятый еще только задумывает Варфоломеевскую ночь. Это шестнадцатый век. Здесь нет тихих обывателей и мирного населения. Здесь есть только воины и рабы. Если кто-то хочет стать рабом: пожалуйста. Я не держу никого. Рабы нужны везде. Идите в любую деревню, спросите, где живет их барин и проситесь в крепостные. Конечно, он будет драть вас кнутом за малейшую провинность и трахать вашу жену и дочерей просто ради развлечения, но зато вам не придется ни с кем сражаться. В худшем случае вас перепродадут другому барину или возьмут в качестве добычи, и тогда пороть вас и трахать ваших женщин будет другой хозяин. А если не хотите — идите, и докажите свое право оставаться свободным человеком!

— Какого рожна на стены-то лезть? — пожал плечами Юшкин. — Сядем здесь. А если кто-то попытается выгнать, вот тогда и покажем, кто на что способен.

— Где ты сядешь? Где? — крутанулся к нему мастер. — Шестнадцатый век на дворе, не восьмой. Это до десятого века ты еще мог придти на эти земли, сказать, что ты царь. А сейчас это Московская Русь! Земли все посчитаны и хозяев имеют, каждый человек в церковной книге записан, каждый стрелец или казак — в реестр. Никто сейчас не позволит сотне вооруженных воинов здесь долго и безнаказанно бродить. На нас, небось, уже поместное ополчение собирают. Забыли, следы лошадиные вокруг лагеря? Или о том, как все деревни по дороге о нашем подходе предупреждены оказывались? Мы уже «под колпаком».

— Ну, можно объяснить, что свои…

— Какой ты свой, Юшкин? — покачал головой Росин. — Где родился, откуда пришел? Нет здесь таких! Короче: единственный путь для нас — на остров. Туда к нам и местное ополчение незаметно не доберется, и хозяев у этой земли нет. Там нас никто не тронет. Хоть время выиграем осмотреться.

— А почему ты думаешь, что нас никто не тронет, мастер? — с подозрением поинтересовался Матохин.

— Очень просто: какой русский стал бы стрелять по своим, услышав знакомую речь? — тихо и спокойно объяснил Костя. — Нет, Сережа, там, на Котлине, на исконной русской земле сидят какие-то нерусские уроды, и по нам же стреляют. И если мы их оттуда попрем, нам никто слова худого не скажет. К тому же, насколько я помню, половина острова там заболочена, а половина — нет. Там лес есть, дичь, грибы. Огород можно разбить. В общем, прокормимся. Так как мужики, что скажете?

Участники фестиваля несколько подравнялись в настроении. Кто хотел в порыве мести бежать на врага и рубить не разбираясь — немного успокоились. Кто мыслил отсидеться — неожиданно стали понимать, что этого не получится. В итоге ответом мастеру была тишина.

— Решаем так, — подвел итог Росин. — «Черный Шатун» плывет первым. Кто, желает, конечно. Прочие, коли надумаете, прошу следом. А не надумаете: как местные ратники подойдут, вставайте на колени и поднимайте руки. Если вас сгоряча на месте не перебьют, то разберут по хозяйствам. Не пропадете. Пошли, Валентин.

* * *

Витязи поднялись на рассвете, быстро перекусили, пока смерды седлали коней, и двинулись дальше, к морю. От Горбунков до Невской губы оставалось верст десять густых заповедных лесов. Эта чащоба надежно защищала деревню от набегов диких безбожных свенов или ливонцев, а протекающий через селение ручей годился только на то, чтобы воду для скота из него черпать. К морю смерды почти не ходили, и различить в густых зарослей тропу можно было только потому, что пару дней назад здесь прошли две сотни человек, утоптав траву и разворошив слежавшуюся хвою.

Поначалу всадники скакали среди лиственных рощ, и двигались довольно ходко, но вскоре начались густые ельники — ополченцам пришлось спешиться и вести коней в поводу.

— Осторожней, бояре, — предупредил воинов Зализа. — Вдоль берега селений нет. Поежели иноземцы заблудились, могут назад вертаться. Смотрите внимательней!

Встречного боя в пешем строю с во много раз превосходящей судовой ратью ополченцам не выдержать, это было понятно всем. Но военная удача всегда благоволит смелым и отворачивается от тех, кто ничего не делает, а потому маленькая дружина продолжала упрямо двигаться вперед.

К морю вышли много после полудня. Остановились на отдых, засыпав коням в торбы овса, а сами подкрепляясь пирогами. На звуки бряцающего оружия и ржущих коней со стороны леса подошел Василий:

— Чужеземцы вдоль моря пошли, воевода, — на глазах у бояр Дворкин обращался к Степану со всей вежливостью. — Феофан за ними тронулся. Лошадей мне оставил. Трудно там конному, места непроезжие.

— Что делать станем, Семен Прокофьевич? — засомневался боярин Иванов. — Не догнать нам их пешим.

— Вот она, дорога, — указал опричник хлыстом в сторону раскинувшегося под холмом моря. — Мелко там. Водой пойдем, вдоль берега.

Вскоре кони, опасливо ступая по воде, ступили в волны Невской губы. Глубина здесь наполовину не доставала до лошадиного брюха, и дружина бодро кинулась в погоню за ускользающим врагом. Однако не успели всадники преодолеть и гака, как под одним из сыновей боярина Мурата конь заржал и рухнул на бок. Минуту спустя и всадник, и жеребец, испуганно отфыркиваясь, вскочили на ноги. Кметь под веселый смех прочих дружинников торопливо забрался обратно в седло, ополченцы пришпорили коней — и вскоре в воду рухнул другой всадник.

— Камни скользкие, — отряхивая тегиляй, посетовал он. — Ноги коням не поломайте!

Дружина перешла на неспешную рысь, продолжая вздымать тучи брызг, и вскоре витязи намокли все до единого. Впрочем, под жарким летним солнцем это было скорее приятно. Примерно через версту в воду загремел Агарий, вскоре еще один из ополченцев боярина Иванова — но лошади, к счастью, не пострадали.

Проведя отряд морем несколько верст, Зализа внезапно остановился и предупреждающе вскинул руку.

Дружина замерла и в наступившей тишине стало слышно неестественно истошное мяуканье.

— Не иначе рысь в ловчую петлю попалась? — заинтересовался боярин Мурат. — Я посмотрю?

— Откуда здесь капканы? — поворотил Урака к берегу опричник. — Это иноземцы опять сбежали.

По руслу узкого ручейка навстречу вышел засечник Старостин, взял коня воеводы под уздцы.

— Говори! — нетерпеливо потребовал опричник.

— Ушли они, Семен, — виновато сообщил Феофан. — Сели на лойму и на Березовый остров уплыли.

— Значит, все-таки свены, — прикусил губу Зализа. На Березовом острове все два года, что он следил за русскими рубежами, стоял форт северных дикарей. Его, конечно, следовало срыть, но силами местного ополчения опричник сделать этого не мог, а новгородцы давать ему в помощь свою дружину отказались. Вольницу Новагорода мало интересовало все, что не мешало их торговым делам. Замкнув свою Ладогу от ворогов крепостью на Ореховом острове, они и думать перестали про Невскую губу, непроходимую для их тяжелых ладей.

— Похоже, свены разведку на наши земли посылали, Семен Прокофьевич, — участливо предположил боярин Иванов, как вдруг послышался гулкий хлопок. Все поворотились в сторону острова и увидели, как от мыса, отделилось белое облачко.

Зализа пнул пятками коня, выезжая дальше в море. Над островом промелькнул почти неразличимый из-за расстояния черный шарик.

— Катапульта, — пробормотал опричник. — Свены камнями кидаются. Никак мои гости решили их форт себе забрать?

Раненых перевезли третьей ходкой — чтобы и на берегу, и на острове они находились под надежной охраной. Шесть рейсов заняли почти половину дня, и только к двум часам стало ясно, что на берегу не остался практически никто. А может, и вовсе никто — участников фестиваля Росин по фамилиям не переписывал и по головам не считал.

Поскольку не заметить шастающее туда-сюда судно не заметил бы только слепой, скрывать появление под стенами крепости войска мастер не стал, разрешив развести костры на широком чистом пространстве между крепостью и лесом. Практичные туземцы использовали расчищенное пространство — или, по-умному, сектор обстрела — под огороды, и теперь путники бродили между грядками, выдергивая спелую морковь и с удовольствием похрустывая ею в виду неприятеля.

Крепость представляла из себя земляной вал, насыпанный на высоту примерно полутора метров и поставленный поверх нее частокол высотой еще метра полтора. Если прибавить к этому, то, что земля бралась тут же, на месте, и перед стеной образовался ров еще в полтора метра, то общая высота стены получалась от четырех метров до пяти метров. Слева стена упиралась в насыпь с круглой площадкой наверху, где лежала прямо на земле маленькая, отливающая медью пушчонка длиной на глазок сантиметров пятьдесят и калибром сантиметров в пятнадцать. Крепостная артиллерия защищала узкий проход между насыпью и водой. Вдалеке виднелся бревенчатый причал и покачивающаяся у него лодка, очень похожая на трофейную шлюпку «викингов».

Над краем забора маячили головы в металлических шапках, выглядывали кончики луков. Время от времени кое-кто из осажденных выпрямлялся и выпускал стрелу, смачно вонзающуюся среди морковной и свекольной ботвы. Судя по тому, на какую глубину уходила стрела, доспеха на таком расстоянии ею не пробить. Росин усмехнулся — арбалетный болт из углепластиклового арбалета с двухсот метров смог бы запросто пробить сосновый тын — а больше между ними и стеной явно не набиралось. Одно плохо: стрел у ливонцев от силы по десятку на нос. Да у Юли, может быть, десятка два. И все. Маловато для полномасштабной кампании.

— Когда атаковать пойдем? Когда? — торопил Росина Валентин. — Мастер, ну пойдем, возьмем этих уродов!

В конце концов нудеж «викинга» ему начал надоедать, и Костя решился:

— Пошли! Зови всех латных ко мне.

Вскоре рядом с мастером начали собираться представители клубов «Ливонского креста» и «Черного Шатуна».

— Ну что, Миша, в атаку пойдешь? — с радостным удивлением увидел Росин подходящего Немеровского.

— Чего теперь делать, раз на остров приперся? — с явным неудовольствием ответил бывший бизнесмен. — И как ты собираешься прорваться через этот частокол?

— Закрываемся щитами, — коротко объяснил мастер, — подходим к частоколу, подрубаем его топорами и врываемся внутрь.

— А во-он те ребята с железными бошками на это спокойно смотрят, и ждут, чем дело кончится?

— Они, конечно, помешать попытаются, но мы сделаем так: двое станут рубить, а остальные их прикрывать. Трое щитами сверху, а остальные не дадут противнику с той стороны частокола подобраться.

— А как на стену заберемся, мастер? — поинтересовался «Великий магистр», скинувший перед боем свой белоснежный плащ.

— Стена-то земляная, — пожал плечами Росин. — Залезем как-нибудь. Я первый пойду, раз уж все это затеял. Только вот что, мужики: рисковать не надо. Если станет опасно, орем «шуба», и отваливаем. Договорились?

— Это самая идиотская авантюра, в которой я только участвовал, — вздохнул Немеровский и вытащил из ножен свой ятаган. — Ну, веди, мастер.

Росин тоже обнажил свой меч и неспешным шагом двинулся вперед.

Метров через двадцать вражеские лучники зашевелились. По земле, по щитам гулко застучали стрелы. Стреляли бронебойными — в нескольких местах щит оказался пробит почти насквозь, и через отверстия на эту сторону высунулись кончики четырехгранных наконечников. Серьезная вещь — будь щиты просто деревянными, а не из прессованной фанеры, уже могли бы появиться раненые. Ратники скрывались за круглыми щитами почти целиком, лишь на мгновение высовывая головы, чтобы не сбиться с дороги, но не останавливались.

Пройдя почти половину расстояния до крепости, Росин вдруг вспомнил, что скоро потребуется рубить частокол, торопливо спрятал клинок и схватился за боевой топорик. Тут-то и жахнула пушка. Хорошо знающие, что такое артиллерия, люди мгновенно распластались на земле. Тут же радостно засвистели стрелы. Вскрикнул один раненый, другой.

— Шуба! — громко скомандовал Росин, вскочил, торопливо спрятавшись за щит, почувствовал сильный удар в голень, с благодарностью вспомнил отрезок водопроводной трубы, из которого выковал себе поножи, и стал пятиться широким шагом, часто оглядываясь, чтобы не споткнуться. Остальные воины бежали со всех ног, и Костя последовал их примеру, перекинув щит за спину.

— Берегись! — выскочила вперед Юля, указывая небо рукой.

Росин оглянулся, увидел стремительно падающий неба камень и метнулся в сторону. Валун шмякнулся в грядку, расплескав ее по сторонам, словно лужу воды, Юля болезненно вскрикнула, и схватилась за живот. Сквозь пальцы проступила кровь. Между ног девушки дрожала в земле длинная, оперенная треугольником стрела.

— Юля!!! — кинулся к ней Костя, подхватил на руки, отнес к кустарнику. — Юля, ты жива?

— Вот ведь суки какие! — она оторвала руки от живота. Росин увидел длинный разрез на кофте, а сквозь него — резанную рану живота. Похоже, к счастью, поверхностную.

— Потерпи! — он метнулся к рюкзаку, отодрал клапан кармана, схватил пластырь и пакетики со стрептоцидом, прибежал обратно. — Сейчас, сейчас, Юленька.

Стерильной салфеткой Росин стер кровь с кожи поскуливающей девушки, развернул пакет, засыпал рану белым порошком, налепил пластырь на одну сторону раны, потянул ее к другой и тоже проклеил. С облегчением выпрямился, вышел к грядке, выдернул стрелу. Древко заканчивалось широким, с три пальца, наконечником с острыми краями. «Противопехотная». Безопасная для одетого в броню воина, подобная стрела даже простым прикосновением к бездоспешному человеку наносила длинные резанные раны — как сейчас Юле.

— Рашен! Бах-бах! — от души веселились вороги на стенах крепости. — Дождь, гроза. Бах, рашен, бах!

— Немцы, что ли? — удивился кто-то из ливонцев. — Вот гады! В Отечественную их сюда не пустили, так они сейчас пролезли!

В воздухе прошелестела стрела и, чиркнув Росина по плечу, вошла глубоко в землю. Мастер не дрогнул: бронебойную на такую дистанцию не послать, а противопехотные ему не страшны.

— Рашен, иди! Бах арбатед!

— Ну, суки, сейчас я вам покажу, кто в доме хозяин, — бормотала себе под нос Юля, быстрым шагом подходя к Росину. В руках она держала свой уже натянутый лук, стоимостью в тысячу восемьсот пятнадцать долларов, на боку болтался колчан.

— Вот черт! — Костя отступил назад, поднимая щит, чтобы прикрыть девушку, а она уже вскинула лук.

Цен-нь! — пропела тетива, и от крепости донесся странный звук, словно кто-то раздавил лягушку. Цен-нь! — издалека послышался тупой удар, испуганный вскрик. Немцы попрятались.

— Ну же, ну, — умоляюще пробормотала Юленька, наложив на тетиву третью стрелу и оглядывая верх частокола. Однако подставлять голову под выстрел никто почему-то не хотел.

В крепости что-то громко хлопнуло, и в воздух взвился огромный валун. Взмыв на высоту метров ста, он загудел, набирая скорость и звонко чмокнулся в землю, не долетев до людей двух десятков метров.

— Пошли отсюда, — обнял девушку Росин и увел с грядок под кроны деревьев.

Почти все бездоспешные участники фестиваля внимательно наблюдали за первой атакой крепости и сейчас, после бесславного возвращения воинов назад, с выражением глубокого разочарования на лицах вернулись к постановке палаток и помешиванию каши в котелках. Хорошо хоть, серьезно пострадавших не оказалось: не считая Юли, одному ливонцу стрела пробила кисть руки, а другому — угодила в мякоть голени. Такое и на самых обычных ролевых играх случается.

— Картышев, Игорь! — закрутил головой Росин. — Иди сюда! Еще офицеры среди нас есть?

Никто не откликнулся, и свой военный совет Костя начал с бывшем танкистом:

— Ну, Игорь, что может сказать современная военная мысль в данной ситуации?

— Современная научная мысль считает, что у обороняющихся дело дрянь, — пожал плечами Картышев. — Вот, смотри…

Он провел по земле прямую линию.

— Вот их укрепление. Пушка установлена справа. Позиция дрянь, самый эффективный огонь фланкирующий. Для этого в шестнадцатом веке русские начали строить выступающие вперед башни, из которых вели огонь вдоль стен и косили атакующих, как сорную траву. Эти немцы своей пушкой пользоваться, похоже, не умеют. Да и сама пушка никуда не годится: длина ствола — четыре калибра. Эффективней из рогатки стрелять. Катапульта тоже кроме моральной поддержки ничего не даст. Попасть из нее в одиночного человека физически невозможно. Разве только мы плотным строем пойдем, очень медленно и уворачиваться не станем. Так что стены защищают только лучники, причем я их насчитал не больше двух десятков.

— Надо в атаку идти! — неожиданно встрял в разговор Валентин. — Один рывок, и мы сметем фашистов в воду, как гнилую листву!

— Ты мне эти Жуковские повадки брось! — резко осадил его Росин. — Мне товарищ Сталин живую силу из Сибири гнать не станет. Я на фестивале каждого по крайней мере в лицо знаю и на убой не погоню. Никаких безвозвратных потерь! Игорь, что ты предлагаешь?

— Как обычно: плотный огонь прикрытия, чтобы вражеские стрелки не высунулись, а самим с лестницами на перевес на стены. Ну, а там узнаем, хорошо ты нас бою на мечах учил, или нет.

— А чем стрелять? У нас стрел кот наплакал.

Картышев удивленно приподнял брови, наклонился к щиту мастера, выдернул граненую бронебойную стрелу и поднес Росину под нос.

— О, черт, — удивился Костя. — Мне и в голову не пришло! Юля, иди сюда! Посмотри, тебе такая стрела подойдет?

Девушка взвесила стрелу в руке и губы ее расползлись в довольной улыбке.

— О-отлично, — кивнул Росин, выдергивая из щита оставшиеся стрелы и передавая Юле. — Сейчас пройдем по полю, еще сотни две наберем. Значит, еще нужны лестницы?

— Нет, с лестницами долго, — подал голос один из индейцев. — Мы в десанте иначе делали: брали длинный шест, метров пять-шесть, один человек хватался за один конец, еще человека три-четыре за другой. Потом все вместе разбегаемся, и первого этим шестом запросто на четвертый этаж заталкиваем. Он по стене, как по дороге наверх забегает. Здесь тоже самое: разбежался, по стене наверх, прямо им на головы спрыгиваешь, и работаешь. Стрелки ведь у них сразу за стеной стоят, значит друг другу обстрел загораживать будут. Пока разберутся, можно еще человека забросить. Или сделать пять шестов и перебросить сразу пять человек.

— Принято, — удовлетворенно хлопнул себя по колену мастер. — Что еще?

— Беспокоящий огонь можно организовать, — высказался милиционер, вместе со всеми последовавший сперва на берег залива, и потом и на остров.

— Это как, — Росин на минуту запнулся, но тут же вспомнил: — Алексей?

— Горящие стрелы можно ночью пускать. Тогда немцы, вместо того, чтобы спать, будут бегать и возгорания тушить. А днем мы их атаками начнем изводить, а ночью опять пожарами. На третьи сутки они не то что сражаться, «мяу» сказать не смогут.

— Принято, — кивнул Костя. — Нас больше, мы можем отдыхать по очереди. А немцы пусть побегают. Вот только нужно какие-то фитили к стрелам привязывать, чтобы не гасли.

— Мох привязать, мастер, — предложил Юра Симоненко. — Я с собой бутылку солярки взял, костер разводить. Если промакнуть мох в соляру, эту пакость уже фиг потушишь.

— Принято, — в последний раз кивнул мастер. — Ну что, мужики? За работу?

— Лучше всего было бы проутюжить их «крокодилом», — мечтательно вздохнул Картышев. — Эх, пулеметик бы нам сюда. Или хотя бы пистолет.

* * *

Пистолет трясся в руках, словно заводная игрушка, в которой лопнула и раскручивается пружина. Станислав Погожий осторожно, медленно и плавно сдвинулся немного в сторону и положил ствол пистолета в развилку между стволом и веткой березы. Теперь оружие почти не вибрировало, и появился шанс навести его точно на цель.

Вот уже третий день бывший патрульный питался только сырыми грибами, от которых во рту установилась постоянная горечь, которую не могла истребить даже кислая неспелая клюква. Ему хотелось нормальной еды: каши, пицы, чебурека, мяса наконец! Пусть даже без перца и соли.

Погожин тщательно прицелился в пощипывающую зеленую травку косулю с короткими рожками и черной спиной и очень плавно нажал на спусковой крючок:

Бах! — косуля подняла голову и удивленно посмотрела в его сторону. Бах! — от дерева рядом с ее мордой отлетела щепка, и маленькое животное испуганно метнулось от него прямо на охотника. Бах! Бах! — от страшного удара в голову косулю подбросило в воздух и перевернуло вверх ногами. Она была мертва! Станислав кинулся к ней, схватил за задние ноги и поднял на вытянутой руке:

— Есть! — он положил добычу обратно и принялся лихорадочно собирать хворост для костра. Зажарив добычу, он объелся до потери сознания, а когда проснулся — набил брюхо до отказа еще раз. Пожалуй, теперь можно дальше двигаться в путь.

Милиционер четко и целеустремленно двигался на север, туда где обязана протекать река Нева — ее очень трудно не заметить. Правда, одного перехода через болото ему хватило на всю оставшуюся жизнь, и теперь он предпочитал следовать звериным тропам. А зверье петляло так, что очень скоро он совершенно запутался, сколько успел пройти, и в каком направлении. Впрочем, главное — это не терять смысла жизни, и перекусив, он сверился с солнцем, со мхом на деревьях, снова двинулся на север.

И тут свершилось чудо! Кустарник раздвинулся, и впереди открылся бескрайний водный простор.

— Ладога! — пьяно улыбнулся патрульный, вошел в воду, зачерпнул ее полной горстью, начал пить, пить, пить, а потом просто опустил голову и мелко потряс. Вышел! Теперь не пропадет…

Однако в это мгновение Погожина осенила совершенно дурная мысль: если он вышел на южный берег Ладожского озера, то он обязан был пересечь как минимум два шоссе — местное и Мурманское — и два канала! Где же они? На ум мгновенно пришел недавний сон про машущих мечами ненормальных…

— Не-ет, этого не может быть! — замотал головой милиционер, и двинулся вдоль прибоя. Здешние места он знал, и без труда узнал в далеком береге правый берег Невы у поселка Морозова. Еще пара километров, и он попадет к истоку реки.

Полчаса хода — вот из-за излучины начала показываться остров, каменные стены крепости, веревка с чьим-то бельем, гуляющий по берегу… Стрелец с бердышом…

Станислав попятился, поворотил головы налево и только тут до него дошло, что поселка Петрокрепость на берегу нет!

— Вот влип…

Значит, в этом кошмарном сне больше не было ни Новоладожского канала, ни дорог, ни Петрокрепости, ни Кировска. Если так, то единственной родственницей могла у него остаться тетя Марина из Еглизей. Дорог туда теперь, правда, нет, но если по Неве спуститься до Тосны, а вдоль нее подняться на двадцать километров, то там, на месте, можно попробовать ее отыскать.

Погожин вздохнул, поправил портупею, казенный бронежилет, лесом обошел островную крепость с ее странными обитателями и двинулся в новый путь.

Глава 11. Штурм

Засечники подрубили несколько вытянувшихся из чавкающей болотины тополей, и теперь березовый остров хорошо просматривался прямо со склона холма.

Здесь опричник посадил деда Агария, который к старости стал хуже различать все то, что под руками, зато при взгляде в даль зрение его обострялось до болезненности.

Старик устроился положенном на землю щите, с облегчением вытянул ноги, достал из чересседельной сумки несколько чурбачков, короткий толстый нож и принялся привычно стругать с них тонкую стружку, вырезая для хозяйства липовые ложки. Время от времени Агарий поднимал голову, осматривал широкое пространство Невской губы, косился на Березовый остров, а потом продолжал бить баклуши.

Яркие разноцветные шатры чужаков хорошо просматривались между стволами островного леса — переплыли они на свенский остров явно не с дружбой, иначе их пустили бы в крепость. А раз так, то пушечный выстрел только подтверждает желание странных сарацинов силой овладеть тамошним поселением. Чем дальше, чем более странным казалось Семену поведение незваных гостей. Хотя — колдуны. Разве нормальному христианину дано понять их замыслы?

Дружинников Зализа отправил прочесать окрестные заросли, в слабой надежде на то, что кто-то из иноземцев заблудился или отстал от своих, а сам внимательно осматривал оставшиеся на месте стоянки чужеземцев следы. И чем больше осматривал, тем сильнее нарастало в нем желание как можно скорее сбежать из этого странного места. Он еще мог смириться с тем, что богатые сарацины ставили для себя маленькие шатры из тонкого разноцветного шелка. Но он впервые в жизни видел сверкающую начищенную сталь настолько тонкую, что она колыхалась под порывами ветра. Причем начищенная с одной стороны, с другой она покрывалась странными рисунками, похожими то лестные орехи, на странную, незнакомую траву, на коровьи головы. Рисунки обрамляли непонятные руны, раскрашенные в разные цвета. Трудно себе представить, сколько сил потратили неведомые кузнецы, чтобы выполнить столь тонкую работу — и если иноземцы так легко разбрасывали эти драгоценные стальные лоскутки, значит, ожидали получить от оставленных на берегу рун нечто, куда более дорогое или важное.

— Заклятья, — пробормотал Зализа, судорожно крестясь. — Они разбрасывают по нашей земле заклятья, навороты, сарацинские чары.

Один Господь ведал, какого труда стоило ему не убежать со всех ног с этого проклятого места! Но государь поставил его здесь, чтобы беречь сии рубежи, и оставить все как есть Зализа права не имел.

Опричник отступил, прошел окрест, наломал валежника, вернулся на место, начал разводить огонь. Когда костер разгорелся, Зализа, перекрестясь, длинной веткой подцепил один из подобных амулетов и опустил его в пламя. Колдовская сталь затрещала, испуская тонкую струйку черного дыма, принялась сворачиваться, словно корчась в предсмертных судорогах, и наконец полыхнула чистым ясным огнем. Воодушевленный успехом, опричник стал сметать веткой к костру остальные колдовские амулеты. Следом за амулетами в огонь полетели странные мешочки, сделанные из чего-то похожего на отвердевшую слизь огородной улитки пергаментные обрывки, а под конец — даже прелая листва, лежавшая там, где недавно ступала нога чародеев.

— Как церковь увижу, исповедуюсь и причащусь немедля, — перекрестился опричник, закончив страшную работу. — Господи, спасти помилуй и сохрани грешного раба твоего…

— Поймали!

Зализа встрепенулся, и пошел навстречу дружинникам. Ему не хотелось, чтобы пленник попал на место, где только что совершались страшные чародейские ритуалы. Вдруг он сможет ими воспользоваться?

— Вот, у болота хоронился, — с гордостью сообщил Муратовский сын Алексей, демонстрируя идущего с поднятыми руками колдуна на голову выше его ростом. — Я по холму шел, вижу: трава примята, вроде как вниз кто-то спускался. Я как гаркну: «Выходи!». А он бежать. Ну, я стрелу вослед пустил. Он спужался, сам назад пришел.

Разумеется, это был не сарацин. Зализа дважды ходил к Казани, и ни разу не видел среди врагов никого в узких синих штанах из грубой парусины такого странного покроя, не видел такой короткой чуги из странного, толстого шелка. Под чугой колдун носил рубаху, наподобие немецкой исподней.

Внезапно на поляне громко и ясно пропел петух. Витязи вздрогнули, оглядываясь по сторонам. Пленник тоже дернулся, и между деревьев прокатился чистый девичий голос:

— Девятнадцать часов пятьдесят девять минут!

— Вот оно откуда! — Алексей Муратович схватил руку пленника за локоть и вытянул ее вперед.

Дрожащая рука с тонкими бледными пальцами, украшенная только черным широким браслетом, внезапно пискнула и громко произнесла:

— Двадцать часов ровно!

— А-а! — некоторые витязи испуганно кинулись прочь, некоторые принялись громко читать молитвы, и даже Зализа, успевший повидать всякого, попятился.

Присутствие духа сохранил только боярин Мурат, мгновенно выхвативший саблю и со свистом разрезавший ею вечерний воздух.

Говорящие часы Артур купил всего неделю назад. Предыдущий хронометр — тайваньская поделка для подводного плаванья попала под струю воды из-под крана и застыла навсегда, указывая обеими стрелками миг своей кончины: полдень. Разумеется, Команов Артур сделал это не специально, он прекрасно понимал, что тайваньские поделки боятся влаги в любом исполнении. Просто так получилось.

Впрочем, Артур особо не расстроился. Он таскал эти часы уже пятый год, и они успели изрядно ему поднадоесть. Следующим утром Команов взял «стольник» и отправился на рынок за новыми «ходиками», к которым предъявлял одно-единственное требование — он хотел встроенный будильник. Вот там-то продавец и предложил «говорящие часы». Помимо циферблата и будильника, они обладали замечательным качеством: при нажатии на нужную кнопку громко произносили текущее время, да еще самостоятельно предупреждали о времени в конце каждого часа. И стоили всего ничего — девяносто рублей.

Обновкой Артур оказался очень доволен, хотя очень быстро у нее выявился один существенный недостаток: выпирающие из корпуса кнопки реагировали на малейшее прикосновение рукавов, на прикосновение рукой к телу, на столкновение с другими людьми в транспорте или просто плотном потоке. Часы при этом начинали то орать петухом-будильником, то сообщать точное время.

На фестиваль Команов попал, как это ни смешно, по знакомству. Сам Артур довольно часто участвовал в ролевых играх по Толкиену, и на одной из них познакомился с пареньком по имени Сергей. В отличие от всех прочих, бегавших по игровому полигону в пластмассовых хоккейных доспехах, а то и вовсе без них, Сергей появлялся в самой настоящей кольчуге с вплетенными в нее на груди широкими металлическими пластинами. Короче, по сравнению со всеми остальными — работал танком. Вот он-то и позвонил, по-приятельски сообщив, что у деревеньки Келыма киношники будут снимать высадку шведского десанта и разгром его дружиной Александра Невского. Артуру захотелось попасть в кино — вот он и приперся.

Хоккейных доспехов брать он, естественно, не стал: какой хоккей в тринадцатом веке?! Понадеялся разжиться чем-нибудь на месте, купил четыре бутылки водки, десяток «Сникерсов» — и поехал. План сработал на ура. Познакомившись с ребятами из клуба «Ливонский крест», Команов раздавил с ними «пузырь», после чего ему пообещали топор, шлем и плащ. Для массовки — сойдет. На радостях они прикончили еще две бутылки и завалились спать. Утром выяснилось, что инсценировка стала чересчур натуральной.

Поначалу Артур вел себя как все: вместе со всеми шел, не очень понимая куда, ел из общего котла, иногда закусывая постную кашу «Сникерсом». В общем, ничем не выделялся и надеялся, что «авось, обойдется». Однако утром он понял: вконец ополоумевшие «реконструкторы» всерьез собираются штурмовать какую-то местную крепость. Команов с внезапной ясностью представил себе, как ему в живот вонзается длинное копье со ржавым широким наконечником, как вонючие доисторические люди поднимают его высоко над собой и радостно визжат, а он сползает и сползает вниз по шершавому занозистому древку, а потом ему на голову падает камень из катапульты. А потом налетает конница и рубит, рубит его толстыми короткими мечами… И Команов решил свалить. Он в реальном-то мире столько времени от армии отмазывался — не хватает теперь, чтобы в воображаемом «забрили».

Пока фестивальщики обсуждали кто, когда и куда поплывет, Артур отступил назад, завернул за кусты, расстегнул ширинку джинсов, делая вид, что спустился сюда по нужде, коротко оглянулся в обе стороны, пригнулся и пустился бежать вдоль холма. Отмотав пару сотен метров, он залег в траву под прикрытие кустарника и затаился.

Томительно потянулось ожидание. Казалось, цифры на широком табло часов застыли в неподвижности, и отсчитывающая минуты позиция меняет свои показания всего несколько раз в час.

Вытерпев немногим более полутора часов, Артур отправился на разведку — но почти сразу услышал человеческие голова и кинулся обратно под прикрытие куста. Свою вылазку он повторил через час — но многие из фестивальщиков все еще оставались на своих местах.

Артур решил подождать еще немного, и если «реконструкторы» не уплывут — уходить через лес назад, в деревни. Местные крестьяне показались ему очень добрыми и гостеприимными людьми. Команов не сомневался, что сможет отсидеться у них некоторое время — а потом можно отправиться в ближайший крупный город, объявить себя провидцем и предсказывать будущее или творить чудеса, исходя из своего образования — Команов закончил третий курс Политеха. То-то все обалдеют, когда он лампочки зажжет! Или машину сделает. В общем, за свое ближайшее будущее Артур не беспокоился.

Примерно через час он сделал очередную вылазку наверх и услышал переговоры усаживающихся в шлюпку людей. Терпение Команова кончилось спустившись вниз, он не стал укладываться под кусток, а решительно двинулся в лес. Однако уже через несколько десятков шагов под ногами захлюпало болото. Провалившись пару раз чуть не по колено и промочив ноги Артур, недовольно чертыхаясь, вернулся обратно и улегся под куст, на измятую за день траву. Теперь мечты его стали просты и приземлены: он мечтал развести костер и высушиться. Однако по костру сумасшедшие фестивальщики обнаружат его мгновенно — а потому следовало набраться терпения и ждать до победного конца.

— А ну выходи! — неожиданно услышал Артур у себя над ухом и рефлекторно кинулся наутек.

Не успел он промчаться и десятка метров, как внизу зачавкало, ноги стали проваливаться в рыхлый мох. В ближайший ствол гулко ударила длинная оперенная стрела, и Артур понял, что попался. Он поднял руки, повернулся и медленно побрел назад.

На вершине взгорка стоял незнакомый ему «реконструкторщик» в темных доспехах и коричневом плаще. Он спрятал лук и стрелу в колчан, обтянутый красной, с желтой вышивкой, тканью, вытянул из-за пояса граненый) многогранник, скрепленной цепочкой с короткой толстой палкой, кивнул головой в сторону лагеря:

— Иди.

Команов послушно потопал вперед, поглядывая на встречающихся ратников и вдруг сообразил, что не знает) из них никого! Не помнит ни единого даже внешне! Значит, его сцапали не фестивальщики, а настоящие древние люди! Артур обрадовался: сейчас нужно показать им какое-нибудь чудо, и они сами упадут пред ним на колени и провозгласят своим богом. Вот только в голову ничего не лезло кроме Твеновского «Янки». Разумеется, показать солнечное затмение было бы весьма эффектно — вот только он не знал ни сегодняшнего числа, ни… Ни даты хоть одного затмения за всю историю человечества. Что еще можно сделать? Предсказать будущее? Из шестнадцатого века в голове крутились только Иван Грозный и Борис Годунов. Правда, он совершенно точно помнил дату оснояния Петербурга — но это случится только через двести лет. Показать им пулемет? Так нет у него пулемета! Есть зажигалка. В кармане. Но если попытаться ее достать, этот дикарь может и звездануть железной свинчаткой по голове.

Артур дернул рукой, обшлаг рукава скользнул по часам, и те радостно закукарекали. От неожиданности студент дернулся снова — и тикалки стали неторопливо и размеренно перечислять, который сейчас час и какая минута.

«Говорящие часы! — радостно подумал Команов. — Вот то чудо, которое я могу показать!»

В этот миг воин схватил его руку за локоть и протянул ее вперед:

— Вот оно откуда! — крикнул он.

— Двадцать часов ровно! — громко и четко произнесли часы. Доисторические дикари испуганно шарахнулись в стороны, смешно крестясь от ужаса, и только один молниеносным движением выхватил саблю и рубанул ею сверху вниз.

Артур даже боли почувствовать не успел — он просто увидел, как рука его немного ниже локтя отделяется, и медленно падает вниз, разбрызгивая кровавые капли.

— А-а-а! — взвыл он от ужасающего зрелища, и схватился здоровой рукой за обрубок.

Воины, продолжая креститься, опасливыми пинками загнали отрубленную кисть вместе с часами и куском рукава в костер и с явным облегчением вздохнули.

— Трахнутые ишаки, ублюдки, долбанные мудаки, ебанаты хреновы! — принялся отчаянно ругаться Команов, к которому только сейчас пришла настоящая боль.

— Он ворожит, ворожит! — отчаянно завопил дикарь, указывая на Артура пальцем. Мало было отрубленной руки — по этому сигналу на него кинулись сразу все опрокинули на землю и плотно набили рот прошлогодней листвой. Потом перекинули на живот, туго стянули руки за спиной, грубо схватили за вывернутые локти отволокли немного в сторону и кинули на жесткие корни березы. В такой ситуации самым разумным было бы потерять сознание — но сознание Романова прочно держалось за свои позиции, и ему приходилось терпеть обрушившуюся на тело боль.

* * *

Утром Валентин узнал, что «викинг» по имени Петр — то самый, с раной в животе — больше уже никогда не проснется. «Ярл» заметался, готовый зубами грызть подонков, спрятавшихся за высокий частокол, и опять насел на Росина с требованием начать штурм.

— Я сам, лично первым пойду! — горячился он. — Вы только помогите стену перескочить! Мы все как один пойдем!

Костя почувствовал, как у него остро засосало под ложечкой. Он понимал, что начинать нужно, понимал, что все готово — но ощущение неуверенности, сомнения в собственных силах грызло душу. Он смог убедить остальных — но сам все еще сомневался в необходимости того, что собирался делать.

— Ну же, мастер!

— Сейчас!

Всю ночь индейцы пускали на крепость огненные стрелы.

Один выстрел — и лучник отбегает в сторону. Выстрел — и опять в сторону. Мягкая Лапа утверждал, что пару раз за стеной занимался пожар, но гарнизону удавалось его загасить. Что ж, если немцам пришлось пробегать — это хорошо. Значит, устали. Сам Росин всю ночь продрых без задних ног, и такое соотношение сил ему нравилось.

С рассветом индейцы ушли к своим вигвамам, а на огневой рубеж вышла Юля. Две стрелы из ее лука уже ушли за частокол, но жертвы явно не нашли: осторожные немцы высовывались разве на мгновение и тут же прятались назад.

— Ну же, мастер, давай, — скулил Валентин.

— Игорь, — окликнул танкиста Росин. — Смущает меня пушка. Один точный залп картечи, и мы потеряем добрый десяток людей.

— А арбалетчики на что? Они своими болтами с этого места частокол пробить могут. Выстави двух лучшия стрелков, и дай команду никого к пушке не подпускать. Где Александр?

«Великого магистра» нашли через пару минут. Он признался, что имеет пять действительно хороших арбалетчиков. Трех из них мастер для перестраховки попросил поставить «на пушку», а двоих пустить в общих порядках наступающих — стрелять по всему, что в крепости шевельнется. Арбалетчики, как и все ливонцы, приехали на фестиваль в броне и волноваться за них особо не стоило. Юля составляла «вторую линию» прикрытия, и должна была стрелять во все движущееся с безопасного расстояния.

Пожалуй, для атаки готово все. Все знают свои места все знают свои цели.

— Ну же, мастер?!

— Начинаем, — дал отмашку Росин.

— Я первый! — во весь голос заорал Валентин, торопливо сдирая с себя рубашку. В воздух взметнулись пергаментные листки.

* * *

Костя подхватил их, отнес к рюкзаку, сунул в боковой карман, а взамен отстегнул и надел шелом, поправил упавшую поверх куяка бармицу, проверил, на месте ли топор и кистень. Рука наткнулась на сотовый телефон. Росин усмехнулся и оставил его на ремне.

Вчера в лесу ливонцы заготовили десять шестов. «Викинги» наперебой рвались на штурм первыми — голой грудью на стрелы. Росин согласился. Во-первых, потому что никто кроме них в драку не рвался вообще, а во-вторых — членов клуба «Глаз Одина» он воспринимал все-таки не так близко, как своих. Своих было жальче. К тому же, у «викингов» все-таки имелись щиты.

Одного не мог себе позволить Росин: послать в пекло схватки других, а самому спрятаться в тени. Раз начал эту заварушку — обязан идти первым! Поэтому крайний шест мастер зарезервировал для себя.

Члены клуба «Глаз Одина» на глазах превращались в берсерков: они разделись до пояса, кружили на месте, потрясая кулаками, малевали углями на теле бессмысленные рисунки, грозно рычали, «заводя» себя для схватки. На берег Невы их приехало два десятка. Пятерых уже потеряли. Значит, первая волна пойдет полностью из «викингов», а во вторую должен присоединиться уже кто-то из своих… Вот когда наступит момент истины!

Костя Росин поднял шест, взял его под мышку. Щит за ремень повесил на плечо, вытащил меч… Неудобно. Одновременно держаться двумя руками за конец шеста, и удерживать в одной из них меч оказалось чертовски неудобно. Мастер тихо выругался, вернул клинок в ножны, минуту поколебался глядя на свой ремень. Прыгать через частокол с пустыми руками, а потом вынимать меч или топорик казалось ему безумством: именно этих секунд может не хватить, чтобы парировать удар. Он вытянул кистень, накинул петлю на руку, перехватил за ремень у самой биты, изготовленной из колесной гайки «Икаруса». Отлично! И места в руке не занимает, и оружие наготове. Росин положил обе ладони на торец шеста, огляделся:

— Ну, все готовы?

Некоторые «викинги» оставили мечи в ножнах, некоторые зажали в зубах, кое-кто ухитрялся держать в руках.

— Все готовы? Впере-ед!!!

Десять отрядов, удерживающих шесты, бряцая доспехами начали набирать разгон. За частоколом заметались, начали высовываться. Засвистели первые стрелы, защелкали арбалеты.

«Рано!» — мысленно выругался мастер, но сделать ничего не мог.

Немцы высовывались из-за частокола, торопливо выпускали стрелу и тут же прятались обратно — но Юля успевала пускать прицельные стрелы. Некоторые из них оставались торчать в остро заточенных кольях, но некоторые проскакивали над ними и улетали в лагерь искать себе жертву. Главного девчонка добилась: не дала защитникам спокойно стрелять в атакующих. И пушка ни разу так и не грохнула.

Послышался знакомый хлопок катапульты — камень мелькнул куда-то за спины. А люди продолжали лихорадочный разгон. До стены оставалось сто метров, пятьдесят, десять…

— О-о-один!!! — дружно завопили «викинги».

Увидев ров, Росин подпрыгнул — шест быстро протолкнул его через препятствие, он ощутил под ногами землю, торопливо побежал дальше, с удивлением видя впереди голубое небо, и ощущая давление шеста на руки, протопал по гулкому частоколу, прыгнул вперед и — разжал руки.

Мгновение невесомости — он упал на бок, перекатился, схватил щит за рукоять, передернул плечом, стряхивая петлю, увидел перед собой человека в тяжело шелестящей кольчуге, взмахнул кистенем. Тот вскинул палаш, пытаясь отбить удар — кистень моментально заметался вокруг клинка, а Росин со всей силы выбросил вперед щит, метясь окантовкой под поднятую руку. Попал, и всем своим существом почувствовал, как тяжелый диск из почти дюймовой прессованной фанеры ломает хрупкие ребра. Немец обмяк и отвалился на спину.

Костя оглянулся и очень вовремя вскинул щит — в него тут же ударила стрела, пробив почти насквозь. Росин бросился на лучника, торопясь успеть до следующего выстрела, почти наугад взмахнул кистенем. Послышался мягкий шлепок, болезненный вскрик. Мастер опустил щит, но вражеский лучник уже убегал, придерживая левую руку. Дальше никого не осталось — он стоял почти в самом углу, на краю стены.

В центре раздавались яростные крики, дробный стук — противники скатились с насыпи вниз и дрались у стен бревенчатых домов. Члены клуба «Глаз Одина» всегда отличались слабой техникой, но молотили мечами с такой скоростью, словно рубили капусту, работали с такой яростью — словно и вправду собирались убить своего врага. Такого напора многие их противники не выдерживали чисто психологически — и отступали. Но с голой грудью против латных?

Росин сунул кистень за пояс, выдернул топорик и кинулся на подмогу.

Очень вовремя: по насыпи к месту схватки бежал воин в кирасе и металлической шапке с широкими полями, явно собираясь ударить «викингам» в спину. Встретившись взглядом с Росиным, он замедлил шаг и удобнее перехватил палаш.

— Фигэт? — спросил немец.

В это мгновение над частоколом появился конец шеста вместе с оседлавшим его Картышевым — и Игорь свалился латнику прямо на голову. Они раскатились в разные стороны, но оба: с насыпи вниз. Немец вскочил на ноги первым, увидел бегущих к месту схватки множество врагов и громко заорал:

— Ратарат!

Он ловко отмахнулся длинным клинком от набежавшего Немеровского, достал кончиком палаша до плеча одного из «викингов».

Защитники крепости начали быстро пятиться. Потом резко все вместе сделали рывок вперед. Уставшие викинг подались под их напором — но немцы развернулись и кинулись бежать.

Когда подоспевшие на помощь ратники «второй волны» сообразили броситься в погоню, расстояние составляло больше ста метров. К тому же, выскочившие наружу немцы захлопнули ворота — и с разгона отворить их не удалось.

Несколько «викингов» вскарабкалось на земляной вал, но увидели только отваливающий от причала корабль, в котором помимо самих защитников сидели несколько женщин, детей разного возраста и даже недовольно похрюкивали две розовые свиньи.

* * *

— Убегают! — вскочил со своего места Агарий указывая рукой в сторону Березового острова. — Свены убегают!

На широком просторе залива белел большой прямоугольник паруса, медленно удаляясь. Поскольку лойма чужеземцев, перевезшая их на остров, по-прежнему оставалась на своем месте, зарывшись носом в лесные заросли это могло означать только то, что чародеи смогли выбить свенов из их поселка.

В столкновении непонятных, но не принесших бед чужаков и северных дикарей, регулярно совершающих наскоки на порубежные селения, дружинники явно приняли сторону колдунов, и полночи следили за мельканиями в черном небе огненных искр, надеясь полюбоваться пожаром в дикарской крепости.

— Теперь они до зимы спокойно жить могут, — сделал вывод боярин Иванов. — Свенская земля далеко, оружных людей они трогать боятся.

— Отомстить захотят, — покачал головой боярин Мурат, но Дмитрий Сергеевич не согласился:

— Чародеев почти две сотни на остров ушло. Свенам такую армию не один год собирать надобно. Разве по льду попугать захотят, и только.

Мурат Абенович пожал плечами. Хотя сам он и вырос в здешних краях, но мыслить все еще продолжал категориями могучих цивилизованных государств, счет воинам ведших на тысячи, а городами считавшими селения с десятками тысяч населения. Он никак не мог понять, почему здешние сотни и полусотни упрямо называются армиями, а деревеньки Юрьев, Пернов или Гдов считаются городами? Ладно, их еще можно назвать крепостями — но не городами же! Боярский сын тяжело вздохнул, и повернул голову к опричнику:

— Так тебе нужна помощь, государев человек?

— Спасибо, боярин, сам справлюсь…

Мысли Зализы занимал совсем другой вопрос. Он вспоминал все, что успел узнать о странных чужеземцах, и пытался понять: зачем им понадобился Березовый остров? Зачем тайно пробираться на берега Невы, чтобы потом захватывать остров в море?

На ум невольно приходили чародеи, которых он с засечниками порубил на дороге к крепости Орешек. Может быть, они не получили ожидаемого ответа от новгородцев и оказались вынуждены искать другое место для лагеря? А мирное поведение чародеев в деревнях и слова о том, что они русские заставляли подозревать в них не пришельцев издалека, а тайных крамольников, задумавших измену Руси и государю, и скрывающихся в диких порубежных местах.

Опричник покосился на полоненного колдуна. Ах, как хочется поскорее задать ему очень много важных вопросов.

— Агарий, Осип! — окликнул засечников Зализа и прищурился на солнце. Да, пожалуй до Горбунков дружина успеет дойти засветло. — Агарий, Осип, возвращайтесь к Неве. Смотрите, как обычно, шнеки да лоймы разбойничьи. Да и на остров тоже поглядывайте. Мы уходим в Храпшу.

Возвращаться домой всегда легче, чем уходить в поход…

Поэтому малая дружина поднятых в ополчение помещиков действительно успела в сумерки въехать в Горбунки, переночевала, а на следующий день, вскоре после полудня, уже добралась до Вил. Отсюда до Храпши оставалось всего лишь два часа неспешной рыси, и задолго до конца дня боярин Иванов распустил своих ополченцев по домам.

Зализа не удержался от возможности погостевать в дружелюбном доме, отмыться от многодневного пота, хоть немного походить без ставшего чуть ли не второй кожей юшмана, дать роздых Василию с Феофаном. Однако государева служба не позволяла расхолаживаться — и утром третьего дня засечники с привязанным к коню полонянином выехали из усадьбы и повернули в Копорье.

Глава 12. Воевода Кошкин

Окружающие земли начали меняться за много верст от древней крепости. Встречные селения из двух-трех домов стали попадаться все ближе друг от друга, дорога расширилась, и теперь по ней не то что два всадника бок о бок проехать могли, но и неуклюжая крестьянская телега. От вида подобной зажиточности в Зализе каждый раз просыпалось желание сманить хоть несколько семей на свои пустующие земли, но язык не поворачивался — узнают, что чужих смердов смущаешь, позора не оберешься. Опять же, большинство дворов принадлежало несущим службу в крепости стрельцам: государь определил в гарнизон сотню стрельцов и наряд артиллерийский. А эти людишки в своей доле не вольны: куда служить поставили, там и живи.

Копающиеся в грядках смерды выпрямлялись и провожали конный разъезд внимательными взглядами. Опричник знал, что у внешне безоружных работяг между грядок наверняка лежат сабли, а то и бердыши, и завидовал копорскому воеводе лютой завистью: уж тут-то не то что одинокий тать, но и свенская или ливонская банда зубы обломает. Это не его безлюдные деревеньки по полтора мужика в каждой.

Широкая пыльная грунтовка повернула вдоль ручейка в несколько шагов шириной — той самой реке Копорке, что дала название оплоту западных границ. Еще полверсты неспешной рысью, и засечники въехали на мост. Каменный мост почти в гон длиной тянулся к воротам от ближайшего холма в добрых десятке саженей над землей. Из бойниц воротных башен на гостей глядели жерла тюфяков, готовые немедля выплюнуть во врага каменные ядра величиной с человеческую голову или целую бадью железной или гранитной картечи. На верхних площадках вглядывались в даль. Зализа бывал там, наверху. Мало того, что башня вздымалась ввысь не менее, чем на тридцать саженей, но и сама крепость также стояла на холме вдвое большей высоты. В тот день опричнику померещилось, будто он забрался на самое небо и, подобно птице, способен обозреть весь мир.

Еще двое стрельцов стояло в воротах. Они узнали порубежников, степенно кивнули государеву человеку, пропуская его внутрь, однако один тут же заторопился в караулку: докладывать о приезде опричника.

Семен же прямым ходом подъехал к невысокой деревянной церкви во имя святого Варлаама Хутынского, спустился с коня, размашисто перекрестился и вошел внутрь. Следом заторопился Василий, а Феофан поневоле остался стеречь лошадей.

Груз деяний последних двух недель давил на плечи опричника грехами смертоубийства, сна без вечерней, полунощной и утренней молитвы, попущением смерти несчастных чухонцев. Ему казалось, что он виновен перед Богом и государем в своей неспособности оборонить рубежи священной русской земли от дикарей и внутренних крамольников, и он уже не надеялся на то, что агнец, принявший на себя грехи всего племени Адамова, дарует ему прощение.

Исповедь Семена оказалась длинной и порой запутанной, но отец Харлам выслушал его внимательно, и грехи отпустил, напутствовав и далее исполнять долг свой не щадя силы и живота своего. Впервые почти за месяц на душе Зализы стало светло и покойно. Он явственно ощутил льющуюся от светлого распятия над алтарем благодать, ощутил добро и любовь Спасителя ко всем, даже самым недостойным его рабам.

— В следующий раз я стану более достойным милости твоей и царствия твоего, — тихо пообещал, осенив себя крестом, Семен, прикоснулся губами к пробитым длинным квадратным гвоздем ступням и вышел из храма.

Ждать друзей-черносотенцев опричник не стал. Все равно Феофан тоже захочет покаяться в содеянном, а значит Василию придется в свою очередь смотреть за конями, а в крепости они уже не в первый раз, не заблудятся. Зализа взял под уздцы лошадь с полонянином и пошел по узкой улочке к допросной избе.

Несмотря на название, допросная изба скрывалась в стене, в комнатах над Тайниковой башней. Разумеется, на плане название башни было другим, поскольку именно под ней скрывался тайный колодец на случай плотной осады, но все окрестные смерды хорошо знали, чем отличается Тайниковая башня от Средней. Оставалось наедятся, что чужеземцам этого секрета никто из людишек не проболтает.

Уздечку коня Зализа хладнокровно отдал молодому стрельцу, попытавшемуся было загородить ему проход, полонянина спустил на землю и толкнул по ступенькам вниз. Витая лестница уходила глубоко вниз, но уже на втором повороте опричник повернул в узкую щель, отворил дощатую дверь и они оказались в допросной комнате.

Сейчас здесь царила тишина и полумрак: солнечный лучик, проникший сквозь узкое высокое окно, пробитое в полутораметровой стене, оказался не в силах разогнать темноты в таком большом помещении.

У стены дед Капитон разбрасывал свежую солому. Судя по тому, что еще непримятые стебли прошлогоднего жита покрывали весь пол, работу он заканчивал.

— Прими, Капитон, — Зализа сильно хлопнул полонянина промеж лопаток. — После обеда подьячего пригласи, допросные листы писать.

— Никак, станишника поймал? — дед повернул к ним лицо. Полупрозрачная русая бороденка, большой нос с глубокими оспинами, оставленная ливонским цепом глубокая вмятина во лбу, над правым глазом, отнюдь не украшали мастера заплечных дел, но работу свою он делал хорошо, без лишней злости, вдумчиво и неторопливо.

— Вот еще, на татей бумагу переводить. Осина да веревка с петлей — вот и все их допросные листы. Этот чужеземец из других будет, чародей иноземный. Запри его покрепче, да снеди дай. Я сегодня еще не кормил.

— Дам, дам, — кивнул Капитон, принимая полонянина. — И сам схожу, Ефпрасинья заждалась ужо. Ну, иди.

Чужеземца повели еще ниже, а опричник стал подниматься наверх. Раз уж он приехал в Копорье, следовало навестить воеводу.

Воевода крепости, Павел Тимофеевич Кошкин, был племянником боярина Кошкина, дочиста разгромившего литовское войско у Дорогобужа, за что Павла Тимофеевича особо отмечал государь и уважали служилые бояре. Сам воевода отличиться ничем пока не успел, но и себя не ронял, честно выполняя долг перед отчизной. Предупрежденный о приезде опричника, он встретил его в дверях, вежливо, как равному, поклонился и пригласил в горницу.

Оказалось, Зализа попал на какое-то празднество: за столом уже сидело шестеро человек: двое стрелецких полусотников, сотник, начальник артиллерийского наряда (черносотенец Архип Моловец из Тулы, иерей ближнего к воеводскому дому храма преподобного Сергия отец Петр) и еще один незнакомый опричнику священник. Судя по тому, что на столе стояли пироги, Семен попал к самому началу застолья.

— Порубежник здешний, государев человек Семен Прокофьевич, — явно для незнакомого Зализе гостя представил его воевода.

После того, как опричник уселся за стол, воевода Кошкин лично отрезал от большой буханки ломоть хлебов передал его Зализе, пододвинул к нему солонку.

— Благодарствую, Павел Тимофеевич, — кивнул Семен, однако этим чествование гостя не закончилось. Вернувшись во главу стола, хозяин взял расписную миску, с опричного блюда наколол два куска залитого густым соусом мяса, передал прислуживающему за столом отроку. Паренек поднес миску Семену, с поклоном произнес:

— Чтоб тебе, государь, кушать на здоровие.

— Очи всех на Тя, Господи, уповают, и Ты даеши им пищу во благовремении, отверзаеши Ты щедрую руку Твою и исполняеши всякое животно благоволения, — перекрестившись, произнес перед трапезой краткую благодарственную молитву Зализа.

Оба священника одобрительно кивнули.

— Спокойно ли на рубежах у Невы, Семен Прокофьевич? — вежливо поинтересовался воевода, и Зализа невольно поморщился. Боярин Кошкин подцепил ножом пирог с общего подноса, и повторил свой вопрос: — Так как на рубежах у Невской губы, государев человек.

— Варяги деревеньку сожгли на реке, — со вздохом признал Семен.

— Значит, на Ижорском погосте вместо шестидесяти трех деревень осталось только шестьдесят две… — укоризненно попрекнул засечника воевода. Зализа понял, что о его промахе наверняка уйдет грамота в Разрядный приказ.

— Дурное это место, Павел Тимофеевич, — не столько попытался оправдаться, сколько пожаловался опричник. — Ужо который раз беды с ним случаются. Не даром чухонцы деревеньку сию Землей Мертвых называют. Бают даже, навка там живет, смерть на местных людишек наводит. Ну откуда в наших землях варяги взяться могли?

— Может, свены? — не поверил один из пятидесятников.

— Нет, эти совсем дикие. Доспехи древние, неполные.

— Так это ты против них шуйских вотчинников исполчил, Семен Прокофьевич? — проболтался воевода о том, что успел получить о деяниях Зализы достаточно полный донос.

— Нет, Павел Тимофеевич, — покачал головой опричник, — Не на них. После набега варягов объявились там же на берегу чужеземные колдуны числом более двух сотен, из которых сотня кованной рати, навели на варягов чары, заманили их в сарай, да и сожгли живыми.

Над столом повисла мертвая тишина, а Зализа, наконец-то почувствовавший себя спокойнее, подцепил на кончик ножа «опричное» мясо и принялся его неторопливо объедать.

— Ты исполчил двух бояр против двух сотен латной рати?

— Мы завели их в болота к Невской губе, — покривил душой опричник. — Заплутав, они перебрались на Березовый остров, изгнали свенов и стали там вместо них.

Гости облегченно зашевелились, их настроение явно переменилось в пользу опричника. Воевода сделал знак прислуге, и те унесли блюда с недоеденными пирогами, поставив на их места миски с вареным и жаренным мясом, печеной рыбой и несколькими покрытыми румяной корочкой цыплятами. Зализа подцепил ножом одного цыпленка, прикину на глаз его размер и целиком переложил к себе на широкий хлебный ломоть.

— Почто ты принял их за чародеев, сын мой? — после того, как гости разобрали угощение, поинтересовался отец Петр.

— Платья на них чудного вида, отче, ведут себя странно, шатры с собой носят шелковые, бесовского вида, дым выдыхают вонючий, молитвы не творят, стальные листки, как бы пергаменные с рунами дивными разбрасывают, следы слизней и улиток болотных отвердевают и торбы себе из них делают.

Гости за столом начали испуганно креститься.

— А не могут чародеи сии из Ливонской волости к нам засланы, дабы умы людские смутить и от грехов подданных государевых, от христовой веры отринувшихся, внимание наше отвлечь?

— Не знаю, отче. На многих из них доспех ливонский, но называют они себя русскими, речь нашу понимают зело, и на вопросы отвечают языком понятным.

— Никак ты разговаривал с ними, Семен Прокофьевич — навострил уши воевода.

— А как же, Павел Тимофеевич? Трех полонянинов я взял из чародеев. Один у меня в деревеньке допроса ждет, одного я сюда привез и Капитону в допросную избу отдал, — с этого момента Зализа почувствовал себя оправданным за разоренную деревеньку полностью, и потому с чистой душой признался в небольшом промахе: — Один из колдунов, допрошенный с пристрастием, душу свою врагу рода человеческого отдал, и вот что после себя оставил.

Опричник снял с пояса кошелек, развязал и передал отцу Петру зеленый, покрытый арабской вязью амулет.

— Никак сарацины объявились? — удивился тот. Зализа промолчал, доедая цыпленка, и священник передал амулет воеводе. Тот взял деревянный кругляшек, поднес к глазам, силясь распознать надпись, но вскоре сдался:

— Не знаю таковых слов. А не могли сарацины с Ливонским орденом дружбу свести? Все нехристи.

Присутствующие промолчали, и тут воевода спохватился, что за словами государева человека забыл сообщить гостям самое важное:

— К отцу Петру гость приехал, отец Анисим, келарь Печерского монастыря. Он неделю назад из Ливонского ордена вернулся, недоимки ездил взимать.

— Опять орден с выплатами государева тягла задерживает, — без предисловий вступил в разговор монах. — Недоимки старые не отдает. Магистр Кетлер желает, чтобы я их простил за давностью. Мало того, не просит униженно, как ранее, а требовать пытается. В Колыване, Валке, Веймере лютеране церкви православные порушили, а некоторые и вовсе в костелы безбожные переделали.

Гости задвигались, переговариваясь. Ливонская волость много веков была постоянной головной болью на северо-западе Руси. Пущенные сюда милостью великого князя Всеволода под вечную клятву хранить верность русским правителям, крестоносцы отличались полной неспособностью держать свои обещания, постоянно разбойничали в соседних землях, задерживали выплаты государева тягла. Отпав от Святой Церкви, они насаждали безбожие в души пожалованных им людишек, препятствовали христианским богослужениям. Ранее они сбивались в крупные банды, но после разгрома князем Александром на Чудском озере и бития батогами, орден присмирел и на крупные набеги больше не решался. Впрочем, мелкие ливонские шайки в нарушение всех клятв и договоров время от времени все равно пробирались на Ижорский погост, грабя и разоряя смердов в местных деревнях. Высокомерие, проявленное в разговоре с отцом Анисимом, разрушение христианских церквей могло означать только одно: в крестоносцах опять взыграла дурная кровь, и они собираются сотворить очередную мерзость.

Неслышно появившиеся девки и отроки стали убирать блюда мясные блюда, расставлять мединицы. Это означало, что обед подходит к концу, сейчас принесут щи, а потом и сыто.

— Как считаешь, Семен Прокофьевич, — задумчиво потер шею воевода Кошкин. — Может, исполчить местных помещиков, да и срыть крепость на Березовом острове? Нам непонятные людишки на границе ни к чему.

— Поначалу хорошо узнать, кто их на Неву привел, кто крамолу затеял, Павел Тимофеевич, — покачал головой опричник. — Новгородцы могли опять литовских князей на стол позвать. Тогда их судовая рать вполне может в спину нам ударить. Местная измена еще хуже окажется, если вороги в наших рядах пойдут.

— Тоже верно говоришь, государев человек, — согласился воевода. — Но поежели один из чародеев в допросной избе сидит, правду мы скоро узнаем.

— Следует доподлинно разъяснить, — не удержался от совета келарь Псково-печорского монастыря, — не по наущению ли ливонцев появились они в наших землях, и нет ли тут умыслов литовских!

— Узнаем, — пообещал Зализа без особой уверенности. Уж очень странны казались ему иноземцы, пусть даже чародеи из дальних земель.

Отведав разных щей, гости запили яства сладковатым сытом, поднялись из-за стола.

— Благодарим Тя, Христе Боже наш, яко насытил еси нас земных Твоих благ; не лиши нас и Небеснаго Твоего Царствия, но яко посреде учеников Твоих пришел еси, Спасе, мир даяй им, прииди к нам и спаси нас, — прочитал сразу за всех благодарственную молитву отец Петр. Гости осенили себя крестом, благодарно поклонились хозяину дома.

Появился хорошо одетый смерд, что-то зашептал на ухо хозяину. Тот выслушал, кивнул:

— А надолго ли ты приехал к нам, Семен Прокофьевич? — поинтересовался воевода.

— То не от меня, то от чародея, да от Капитона твоего зависит, — усмехнулся опричник. — Как заговорит иноземец, так дальше в путь и пущусь.

— В нижние комнаты посели, — распорядился боярин, и Зализа понял, что речь идет о его людях. Он вспомнил про оставленную в руках у стрельца лошадь и понадеялся на то, что ее тоже догадались отвезти в крепостную конюшню. — Так ты сейчас в допросную избу собрался, Семен Прокофьевич?

— Да, воевода.

— Разреши вместе с тобой полюбопытствовать?

— Милости просим.

Во след за опричником из горницы двинулись не только воевода, но и оба священника.

* * *

Рука, как ни странно, почти не болела. Артур Команов полюбовался культей, оставшейся после сабельного удара, потом попытался развязать узел тонкого кожаного ремешка, с помощью которого местные предки перетянули рану, но с помощью одной руки сделать это оказалось не так-то просто. В конце концов терпение студента кончилось, и он сорвал злость на деревянной лоханке, пнув ее со всех ног.

В лоханке уродливый дед, развязавший в камере руки, приволок ему кашу. Гречу с мясом. А ложки, сволочь, не дал! Кашу Артур, конечно, съел, но обиду затаил. Ничего, когда он станет здесь главным правителем, он им всем все припомнит! Найдет каждого лично, и каждого…

Команов задумался, придумывая казнь пострашнее. Настроение бывшего студента немного улучшилось, но лоханку он все равно пнул еще несколько раз, норовя зафутболить ею в дверь из толстых, грубо оструганных досок. В конце концов деревянная миска раскололась, а Артур забился в угол и улегся на собранной в кучу соломе.

Оставив мысли о мести, он начал думать о том, каким образом можно использовать свое преимущество в знаниях, чтобы добиться власти и богатства. Проще всего, конечно показать чудо или произнести пророчество. Ни здесь, ни в лесу его никто не обыскивал, и зажигалка по-прежнему лежала в кармане, так что ее в любой момент можно вытащить и выщелкнуть огонь — вот только лишаться второй руки Артуру очень не хотелось, а потому этот способ он решил оставить на потом. Можно, конечно, предсказать будущее… Вот только это будущее надо еще вспомнить.

Что он знал о тысяча пятьсот пятьдесят втором годе, про который упоминал мастер, подбивая всех на штурм Кронштадта? В это время правил Иван Грозный, который убивал чуть ли не каждого встречного, а на всех остальных напускал опричников. А еще Иван Грозный взял Казань и посадил кого-то на бочку с порохом. А еще в это время была Ливонская война со Швецией, во время которой нас разбили и прогнали с берегов Балтийского моря. Вот только в каком именно году началась война? Может, она уже кончилась?

За дверью послышался шорох, она отворилась.

— Пойдем, человече, — ласково пригласил его дедок с изуродованным лицом.

«Надо напугать их колдовством, — твердо решил про себя Артур. — Они в древности глупые были, колдунов боялись. Можно войну предсказать».

В комнате со скругленными стенами, что располагалась у него над камерой, в небольшом пятне падающего из окна света стоял стол, за котором восседали три монаха в длинных балахонах. Еще двое мужчин стояло у стены — уже знакомый Команову воин и дедуля с черной окладистой бородой, в коричневой атласной рубашке и синих шароварах, заправленных в высокие сапоги цвета рубашки.

— He хочешь ли покаяться в грехах, сын мой? — поднялся навстречу Артуру один из монахов. — Не хочешь ли облегчить душу свою от деяний недостойных, отступиться от Диавола в мыслях и поступках своих?

— Уйди от меня! — рявкнул студент как можно тверже. — Знайте, что я самый могущественный колдун в мире! Я могу разносить в щепки целые города! Могу осушать реки! Могу предсказывать будущее! Я знаю… — и тут он вспомнил! — Я знаю, что в тысяча пятьсот пятьдесят третьем году англичане откроют Архангельск и начнут торговлю с Россией!

— О чем это он? — повернулся монах к мужику в атласной рубахе.

— Англичане, это те иноземцы, что воевали с Ганзейским союзом за право торговать с нами салом и воском, — пояснил мужчина. — А про каковой Арханагельск он толкует, не понимаю, отче, не обессудь.

В это время дедок, тихонько мурлыкая себе под нос, ловко накинул Артуру петлю на здоровую руку, на культю и, прежде чем чародей успел сообразить, что происходит, рванул свободный конец к себе.

— Эй, что ты делаешь?! — заметался Команов, чувствуя, как руки уходят за спину и куда-то вверх. — Отпусти!

— Сейчас семь тысяч шестидесятый год, во благодарение Господу, — перекрестился монах. — А ты о чем толкуешь?

— Подождите! — испуганно закричал бывший студент, чувствуя, как пол уходит из-под ног. — Я скажу! Важное скажу!

— Капитон, — тихим, но твердым голосом произнес мужчина в рубахе, и веревка немного ослабла.

— Глаголь, — разрешил монах.

— А это, — чувствуя, как кровь приливает к голове, неожиданно засомневался в своих познаниях Артур. — А Ливонская война уже началась?

Мужчины переглянулись, один из сидящих за столом монахов ткнул другого:

— Пиши.

— Про какую войну ливонскую речь ведешь? — вкрадчиво поинтересовался монах.

— Ну, эту… — чувствуя, как набухает от крови лицо, пробормотал Команов. — Которая при Иване Грозном была…

— Когда?! — громко рявкнул на него монах.

— Черт, не помню! — с историческими датами у Артура всегда было туговато.

— Капитон!

Руки поползли наверх, пол оторвался от ног и начал стремительно удаляться.

— Не помню… — морщась от боли в плечах пробормотал Артур. В висках стучала мысль о том, что нужно сдаваться и приходить на пересдачу.

— Когда? — спросил монах, и кивнул.

Дед поднял с пола длинный кнут, взмахнул им, и студент почувствовал, как правый бок его ожгло кипятком. От резкой боли он дернулся, тело утратило хрупкое равновесие и провисло вниз, вывернувшись в плечах. От жуткой, ни с чем несравнимой боли Команов заорал с такой силой, что стены пыточной камеры просто обязаны были рухнуть — но они устояли.

— Когда? — бок опять обожгло кипятком, а рывок тела сопроводился страшной болью в плечах.

— Не… Не знаю… — в ужасе выдохнул Артур.

— Что знаешь?

— С Россией воевали Швеция, Польша, Германия, Ливонский орден, — принялся торопливо излагать Команов. — По договору они получили земли у Финского залива, все подступы России к Балтийскому морю.

— У них уже есть договор?

— Да-а-а! — просительно застонал Артур, поскольку вопрос сопровождался ударом бича.

— Значит, успели сговориться, Павел Тимофеевич, — задумчиво произнес монах. — Вот почему магистр такой отваги набрался!

— Странно, Литва в изменнический союз не вошла, — удивился мужчина. — Слышь, чародей, Литва в договоре участвует?

— Да, — торопливо согласился Команов, пока его не успели ударить.

— Так в договоре Литва или нет?! — возмутила «атласную рубашку» непоследовательность пленника, и он дал отмашку палачу.

На Артура обрушился целый град ударов, от которых его мотало из стороны в сторону, а рубашка расползлась в лохмотья.

— Литва в договоре? — уточнил мужчина.

— Да, — простонал Команов, уже подозревая, что ждет его дальше.

Его еще несколько раз измочалили кнутом, выясняя, будет ли воевать Литва, потом стали спрашивать, когда война начнется. Студент был готов назвать любую пришедшую на ум дату, но даже прикосновение раскаленного железа не могло научить его, как перевести годы от рождения Христа в годы от сотворения мира.

Наконец монахи устали и прекратили задавать вопросы.

— Надо государю отписать немедля, — предложил один, но другой отрицательно покачал головой:

— Сие проверить надобно. Слова чародейские могут изветом оказаться и Русь с соседями рассорить навек.

Двое монахов и мужчина вышли из пыточной, а воин, наоборот, уселся рядом с записывающим ответы монахом.

— Как тебя зовут, чародей? — поинтересовался он.

— Артур, — не дожидаясь мер воздействия, прошептал студент.

— Кто привел вас на Неву, колдун?

Команов только жалобно простонал. Он успел сообразить, что правда не вызовет ничего, кроме новых мер воздействия, но как безопасно соврать, не знал.

— Вас кто-то из местных бояр вывел?

— Да, — прошептал Артур.

— Кто? — воин выбежал из-за стола, подскочил ближе, схватил его за волосы: — Кто вывел?

— Дозволь мне, Семен Прокофьевич, — отодвинул воина палач и взмахнул кнутом. — Ну, отвечай!

Мысль Коианова лихорадочно металась, ища выход, но без подсказки извне ничего придумать не могла.

— Не Волошин?

— Волошин, — с облегчением согласился Артур.

— Кто? Повтори!

— Боярин Волошин, — достаточно отчетливо прошептал пленник.

— А к новгородцам пошто людишек посылали?

— Они тоже… — про избиение Новгорода Иваном Грозным студент знал, и участие новгородцев в заговоре показалось ему вполне убедительным.

— О чем крамолу замысливали?

— Власть захватить хотели, — выдал Артур единственную версию, пришедшую ему в голову. За власть боролись все и во все времена.

— Власти захотели? — заметался воин по комнате. — Неужели государя сбросить? Кто?

— Новгородцы, — в голове Конанова сложился план, как избежать дальнейших пыток. Главным в плане было продемонстрировать свою полную искренность. — Новгородцы задумали царя скинуть. Нас на разведку привели. Узнать, заметят войско или нет. А провел Волошин, он и с новгородцами договаривался. Но о чем, я не знаю. Не допустили меня к разговору, только привели на Неву и увели. А откуда — не знаю. Заворожили меня. Больше не знаю ничего, клянусь! Что знаю, все рассказал. И про измену Волошина, и про новгородскую измену. Больше мне ничего не говорили. Меня и в Кронштадт не взяли, бросили. Чтобы тайны не раскрыть…

Свести государя с престола! Такая измена никак не укладывалась у Зализы в голове. Да, все новгородцы в душе крамольники. То помощь в войне с врагом не окажут, то литовцев к себе на стол позовут — но поднять руку на государя! А Волошин? Неужели служилый боярин Волошин на такое способен?!

— Капитон! — окликнул татя опричник. — Чародея с дыбы сними, снадобий лечебных ему дай. Живым он надобен. А допросные листы… Допросные листы пока спрячь. Сличить их хочу. Второго языка с пристрастием расспросить надобно.

Отдав распоряжения он выскочил из допросной избы на улицу и сгоряча едва не приказал засечникам седлать коней, но вовремя посмотрел на небо. Солнце уже уходило далеким ганзейским городам, а к святой земле подступала ночная мгла. Дабы не пробираться темными тропами, и не пугать ночные деревни следовало воспользоваться гостеприимством воеводы Кошкина по крайней мере до утра.

Глава 13. Любчанский купец

Как известно, на Руси все дороги ведут в Белое море. В Невели, или в Великом Устюге, на Валдае, или в Великих Луках, в Вельске или Каргополе спустит хозяин лодку на воду, нагрузит товаром — а течение все одно вынесет его али прямо к Холмогорам, к Онеге, али к Мезину. Либо вынесет к богатому Новагороду, откуда в те же Холмогоры что ни день уходят крутобокие ладьи. Двина, Печора, Онега, Мета, Шелонь, Ловать, Сухона, Свидь и другие полноводные реки, добирающиеся чуть не до Москвы, позволяли отправить в страны сумрачной Европы свои суда или товары жителям Суздаля и Твери, Галича и Костромы, Ярославля и Владимира.

Торговые люди богатых Персии и Индии, Колхиды и Бухары, Аварского ханства и Китая, не распродав шелка и пряности в шумных русских городах, перетаскивали свои корабли по привычным накатанным волокам, и спокойно катились вниз по течению все туда же — в Новгород, Холмогоры и дальше, холодным и страшным для пиратов, а потому безопасным Северным морем на запад, к Англии, Франции, Германии, Португалии. В Белое море ведут на Руси все водные пути — а других дорог и не дал Господь поросшим вековыми лесами землям. По рекам спускаются летом корабли мимо невероятно высоких кедров и сосен, вздымающихся на берегах, мимо густых буреломов и не знающих топора чащоб; а когда приходят морозы — по рекам же прокладывают зимники, и тянутся сани мимо заваленных снегом в рост человека кедрачей и болот.

Однако, отдав все реки северо-западной Руси озеру Ильмень и возвышающемуся над ним древнему Новагороду, Господь лишил их Псковское и Чудское озера. Впадающая в них река с гордым названием Великая, ухватывает лишь самый краешек земель. Себеж, да Вышгородок, Чихачево, Новоржев да Пыталовка — вот и все города, что готовы по этой реке товары свои везти. Крепости есть еще: Остров, Опочка — да какая с крепостей торговля?

Соседний Порхов, полсотни верст от псковских стен, да и тот по реке Шелонь свой лен да пеньку в Новагород, а оттуда в Холмогоры отправляет. Вот и получается, что как не стараются псковские купцы да бояре, как их думы головы не ломают, а не сравниться с ближними своими соседями ни Пскову, ни Нарве с Ивангородом, ни тем более Яму и другим селениям.

Но не принимают горькой правды местные бояре, от злости да обиды такие порой указы отписывают, что порой сами потом не рады. Любчане, например, в семь тысяч сороковом году запретили своим купцам торговать в Нарве под страхом отнятия товара, да полного запрета преступившему закон купцу коммерцией потом заниматься. Выгоды от этого указания никто, кроме ливонских купцов, не получил — но когда Зализа застукал в Нарве на торгу любчанского гостя Илью Баженова, тому оставалось только зубами скрипнуть, да улыбку на губы свои натянуть.

Разумеется, торгового человека Баженова опричник на суд не отдал, и даже грамотку для него исхлопотал, в куземские купцы зачисляющую, но с тех пор Зализа стал у Ильи Анисимовича частым гостем.

Поначалу опричник жалел купца, волею судьбы оказавшегося на путях Варяжского моря.

Торговля тут, как известно, небогатая, а вот народы населяющие, берега, дикие — а потому пиратство царит безграничное. Новгородцам до здешних вод интереса нет, московскому государю недосуг, а потому порядка навести некому.

Однако осевший стараниями Зализы в Куземкино, в двух десятках верст от устья Луги, Баженов очень быстро отстроил себе дом в два жилья с теремом, поставил склады и вроде даже заказал себе новую ладью вдобавок к старой, и как-то неожиданно оказался помощником местного посадника.

Построенная навроде новгородской ладья, помимо груза, брала на борт до сорока мужиков, если не сказать прямо — ратников. Сила, по дикарским мерам, огромная — и Зализа тихо предполагал, что купцу не раз приходилось вдали от берегов удачно пощипать тех самых пиратов, что зарились на его простенькую с виду лодочку.

Впрочем, как общаются торговые люди с лихими на неспокойных волнах Варяжского моря опричника не касалось — у него и на берегу дел хватало. А вот торговая грамота купца и его зарубежные интересы в Германии и Ганзе не раз оборачивались для Семена интересными вестями.

Возможно, Илья Баженов за прошедший год стал в десятки, если не сотни раз богаче Семена Зализы — но Зализа был человек государев, он символизировал собой волю Ивана Васильевича, и за спиной его скрывалось могущество московского царя и всей Руси, а потому именно купец Баженов низко склонился в дверях, перед нищим порубежником.

— Здоровья тебе, Илья Анисимович! — дружелюбно кивнул в ответ Зализа. — Вижу, одна у тебя ладья у причала стоит. Где же вторая? Никак уже с товарами за море ушла?

— Уйдет разве? — не удержался от возможности побрюзжать купец. — Кормчего толкового не найти. Как конопатить закончат, придется сразу двумя ладьями в Ганзу плавать. Да что же ты в дверях стал, Семен Прокофьевич? Проходи в дом, садись у стола. Марья ужо на стол накрыла, тебя ждет.

Разумеется, Зализа мог так же легко, как вывел Баженова в люди, разорить его до гунки, потому купец его все-таки побаивался. С другой стороны, Илья Анисимович в раздорах с тиунами и мытарями нередко прикрывался именем Зализы, и Семен смотрел на это сквозь пальцы.

В итоге отношения между купцом и засечником установились дружеские. Дом купца Баженова был одним из немногих мест, где опричник чувствовал себя легко и свободно.

Обитающие в богатом доме купца людишки забрали коней, поднесли гостям сбитеня. Засечники прошли в горницу, где пышная, румяная Марьяна, привезенная купцом из давнего путешествия в Литву, накрывала праздничный стол.

— Так расскажи нам, куда ездил, чем торговал, Илья Анисимович? — предложил Зализа.

— Хорошо съездил, благодарствую, — приложил руку к груди купец. — Был я в Ганзе, в городе Росток. Поторговал хорошо. Ноне пенька, воск, мед, меха разные сильно в цене поднялись. Брожение ноне сильное среди ганзейских купцов. Прослышали они, что моряки английские дорогу проведали по северным водам в русский город Холмогоры, и теперь сами туда плавать станут, убыток датским и немецким пиратам чиня огромный, и Ганзу от торговли с Русью устранят. Хотели они даже новую войну с оной Англией затеять, но англичане к ним в гавани более не заходят. Теперь они натравляют Данию и Швецию военную экспедицию затеять и побережье Белого моря завоевать.

Засечники дружно расхохотались. Новгородцев можно любить, можно ненавидеть: но пытаться отвоевать у них морские гавани — это все равно, что щекотать соломинкой в носу у взбесившегося быка.

— Еще я купил диво дивное, красоту неимоверную. Пойдем, Семен Прокофьевич, покажу.

Зализа, уже не раз отлучавшийся с хозяином в укромный уголок якобы по пустякам кивнул и поднялся из-за стола. Баженов, по известной купеческой привычке, все дела свои привык обсуждать тайно, и если хотел о чем-либо сообщить опричнику, тоже никогда не делал этого на людях.

Они прошли две комнаты, остановились в третьей. Илья Анисимович открыл большой сундук, достал шкатулку, из которой извлек небольшой кубок из прозрачного камня сочного рубинового цвета. Зализа невольно охнул в восхищении, отошел к похожему на бойницу, высокому и узкому окну, поднял кубок к свету. Пожалуй, это был все-таки не камень, а стекло — но какой яркий, по-царски багряный цвет!

— Настоящий пурпур, Илья Анисимович! Откель красота такая?

— Бают, один монах немецкий их делает, а как — никому не говорит, — принял купец драгоценный бокал, и спрятал обратно в ларец. — Очень много золота за такие кубки ганзейцы просят. Хотел я сам вина из него выпить, но побоялся. Низок я слишком, серебром обойдусь. Мне о пеньке надо думать, а не о пурпуре. Пенька в Ганзе сильно подорожала.

— Разве это не хорошо, Илья Анисимович, — улыбнулся Зализа. — Барыш твой больше станет, корабль новый скорее на воду спустишь.

— За такую цену корабль строить станет некому, Семен Прокофьевич, — покачал головой купец. — Раз на русский товар цена растет, стало быть, Ганза чует, что не станет этих товаров скоро вовсе и они за него еще больше серебра получат.

Опричник с силой удалил кулаком в стену возле окна, но стена не дрогнула. Да и не могла дрогнуть: дом свой купец строил с думой о лихих людях залетных, чтобы отсидеться можно было за стенами, живот свой и товар защитить. Против тюфяков или пушки такая стена не устоит, но тати пушки с собой таскают не часто.

— Что же ты замолчал, Илья Анисимович? — не оборачиваясь, поинтересовался Зализа. — Рассказывай, коли начал.

— Бают в Ганзе, сын магистра Кетлера Иван вернулся из Кельна, где наукам хитрым много лет обучался. Преисполнился этот Иван желания веру свою басурманскую дальше на восток нести на кончике своего копья, и со многими рыцарями разговоры такие ведет. Еще сказывают, что мор во Пскове-городе прошел, обезлюдел он чуть не до последнего человека, и границы русские защитить некому. Многих кавалеров мысли эти смущают от спокойной жизни. Добычу они хотят взять на Руси большую и легкую, и недоимки старые списать.

— Они что, думают, кроме Пскова на Руси иных городов нет?

— Да так и думают, — пожал плечами купец. — Псков знают, да Новгород. За ними Москва стоит, а дальше Великая орда, Индия и Китай.

— Какая еще орда? — удивился опричник.

— Не знаю. Немцы ее Золотой называют. Сказывают, великая сила эта орда, и однажды чуть не до Рима дошла.

— Вот, стало быть, какую крамолу они затеяли… — получив из далекой Ганзы неожиданное подтверждение вчерашнему разговору у воеводы Кошкина, Зализа забыл про мифическую орду сразу после своего вопроса. — А теперь есть у меня к тебе просьба, Илья Анисимович. Пока приказчики твои товары афеням местным распродадут, подними парус на своей ладье, съезди к Березовому острову, предложи тамошним жителям пилы да топоры у тебя прикупить.

— Помилуй, Семен Прокофьевич, — развел руки купец. — Кому там покупать? Гарнизон там свенский стоит, два десятка воев, несколько баб да барон французский, за золото служащий. Голодранцы бесштанные.

— Уже нет, — отвернулся от окна Зализа. — Нет там больше свенов, прогнали их.

— Помилуй, Семен Прокофьевич, — удивленно перекрестился Баженов. — А кто?

Зализа поморщился, тяжело вздохнул:

— Не знаю, Илья Анисимович. В том-то и дело, что не знаю. Да ты не бойся, на погибель тебя не пошлю. Мне же потом ответ перед государем держать. Посмотри, что за люди, потом расскажешь. Может, и корысть какую получишь.

— Подарок я хочу тебе сделать, Семен Прокофьевич, — неожиданно предложил купец. — Пойдем.

Баженов вывел опричника во двор дома, дошел до конюшни, шагнул внутрь. Конюшня у купца была маленькая, его лошади у причала на воде качаются. Тесно прижавшись боками, выбирали мягкими губами овес из яслей скакуны засечников, напротив мялось двое хозяйских меринов.

У дальней стенки покачивалась на кипе прошлогодней соломы женщина со спящим ребенком на руках. На шум из-за меринов показался мужчина лет тридцати, отставил в сторону лопату.

— Вот, Семен Прокофьевич, — кивнул на них Баженов. — Мне тут любекский купец один за старый долг семью смердов отдал. Купи, Семен Прокофьевич. За четыре рубля отдам. Неудобный товар, не привык я с ним дело иметь.

— Четыре рубля — задумчиво покачал головой Зализа. Четверть годового жалования. Интересно, а откуда эти смерды вообще взялись у купца? В счет старого долга он бы их просто брать не стал, зачем ему в дорогу такая обуза? А может, Илья Анисимович со своими молодцами просто высадился у какого-нибудь замка, да и погулял для поднятия настроения? Видел опричник его судовых помощников. Четыре десятка таких молодцов, что любую рыцарскую дружину разгонят. Хотя нет, на берегу Баженов опять же полон брать бы не стал. Псков мор чуть не полностью обезлюдел, а больше в Северной пустоши рабами торговать негде. Похоже, взял их купец в море с другого корабля. Может, пираты его догнали, а может — он пиратов. Только не стал бы Илья Анисимович кубки рубиновые за большие деньги покупать — некому их здесь с барышом перепродать, а в Москву-Тверь-Суздаль, али в Казань с Астраханью купец уже давно не ходит.

— За три рубля отдам, Семен Прокофьевич, — по-своему истолковал его колебания купец. — Лишь бы избавиться.

«А он ведь и в море мог их сбросить, — неожиданно подумал Зализа. — Как раз, чтобы избавиться. Грех не захотел на душу брать».

— Денег с собой нет, Илья Анисимович, — отрицательно покачал головой Зализа.

— Помилуй, Семен Прокофьевич! — всплеснул руками купец. — Я тебе и на слово поверю! Потом отдашь.

И тут вовремя Семен вспомнил про Кауштин луг.

— Как тебя зовут? — шагнул он к мужику.

— Ждан Поробкин я, раб кавалера Ригольда, из-под Вольмара, — потянулся он снять шапку, но ее на голове не было.

— В закуп на пятнадцать лет пойдешь? — решился Зализа. — Барщиной поначалу не обременю, но оброк положу вдвое против прочих людишек. Подъемными кобылу дам, семнадцатилетку, и топор. Дом сам построишь, на зиму с едой пособлю.

— Господин мой! — упал на колени смерд и кинулся целовать Зализе руку. — Верным рабом стану, детям молить за вас накажу.

— На Руси рабов нет, — отдернул руку опричник. — На пятнадцать лет в закуп пойдешь, за цену свою рассчитаешься. Потом как все станешь: хочешь живи, хочешь уходи.

Опричник с купцом вышли во двор.

— А на Березовый остров ты все-таки съезди, Илья Анисимович. Я сейчас в поместье отъеду, потом людишек своих у засеке у Невы сменю, и обратно сюда. Через семь дней навещу.

Глава 14. Время жить

Дабы никто не пострадал, бревно поставили посередине причала. Одну из найденных на шлюпке пищалей засыпали порохом, сверху забили пыж. Шомпола, правда, «викингам» найти не удалось, и пришлось выстругать его из дерева. Поверх высыпали горсть мелких камушков, размером с костяшку мизинца каждый — погибшие на Неве бандиты держали их любовно завязанными в кожаный мешочек, забили второй пыж.

— Ну что, кто желает опробовать? — поинтересовался у собравшихся фестивальщиков Росин.

Народ сомневался. Хотя порох для пищали использовали трофейный, захваченный в крепостице, а мерка имелась в мешочке для каменной дроби, никто не мог дать гарантию, что все соблюдено в точности и пищаль при выстреле не разорвет.

— Ну, ладно, — кивнул Костя, — тогда расходись.

— Эй, мастер, — окликнул его Немеровский. — Может, привяжем ее, и издалека…

Костя отмахнулся, приблизился к бревну метров на пятьдесят, вскинул ружье… и тут же опустил. Кованный стальной ствол дюймового диаметра оказался неподъемно тяжел. Росин огляделся, приметил неподалеку пару чурбаков, подволок к себе, поставил один на другой, положил пищаль сверху. Теперь позиция получилась достаточно удобной. Мастер зажег трофейный же фитиль, старательно прицелился, наведя ствол без мушки примерно в центр бревна, затаил дыхание и поднес тлеющий фитиль к запальной дырке. Вверх выстрелил пучок огня, исчез. Росин уже подумал, что произошла осечка, и собрался выпрямиться — и тут грохнуло! Бревно на причале подпрыгнуло, разбрасывая щепы, отскочило немного назад и гулко бухнулось набок. Одновременно сооружение из чурбаков под пищалью рассыпалось, а распахнутые ворота заволокло белым дымом.

Люди радостно кинулись вперед, рассматривая мишень.

— А что, кучность хорошая, — сделал вывод Картышев. Между верхней и нижней пробоиной чуть больше метра. — И дробь глубоко вошла. Если вместо каменной стальную картечь засыпать, то с двадцати метров, думаю, человека в бронежилете насквозь продырявит. Две наших пищали, поставленные рядом, одним залпом снесут с причала все, что двигается. Тут по пятнадцать почти сантиметровых дробин в один выстрел помещается. Это, считай, полмагазина из «Калаша» в одну цель высадить. Пушка, конечно, у них дрянь, а вот этими самопалами можно и в реальном деле попользоваться.

— Отлично! — Росин не удержался, и довольно потер руки. Пороха, приготовленного сбежавшими немцами для пушки, пищалям должно хватить на полтысячи выстрелов. За это время крепость наверняка отобьется или падет, так что проблема с порохом никого уже не взволнует. — А с картечью… Наконечники стрел, которыми уже пользовались, нужно осмотреть. Те, что с обломанными кончиками, раскалить на углях, да порубить на куски.

В общем, дела в Кронштадте шли неплохо. Во время штурма среди полуголых «викингов», рубившихся с настоящими местными оказалось несколько раненых — но не смертельно. Похоже, берсерков действительно не берут никакие клинки — или просто дуракам везет. Юшкин обещал за месяц на ноги поставить. После того, как люди вывернули карманы рюкзаков и предъявили, у кого что есть, нашлось немалое количество очень полезных мелочей. Например, два куска миллиметровой рыболовной леске по сто метров, прямо в упаковке. После совещания ее решили пустить не на рыболовные снасти, а на силки для мелкого зверя, и теперь что ни день, охотники приносили из леса трех-четырех зайцев и пару косуль. Дважды всем обществом устраивали облаву, и один раз индейцы изрешетили стрелами крупного лося, а другой — арбалетчики завалили кабана. Часть добычи шла в общий котел, часть — засаливалась или коптилась на зиму. Крепостной огородец для двухсот человек был, естественно, мал, но женщины ежедневно ходили за грибами, которые также засаливались, благо перед случившейся бедой Немеровский спьяну купил столько соли, что весь Финский залив из пресного соленым сделать можно.

Мужчины тоже не бездельничали. Как только люди увидели, что все дома в крепости топятся по-черному, имеют земляные полы и не имеют туалетов, было решено привести все хотя бы в более-менее божеский вид. Собрать жердяные кабинки для уединения труда не составило, камней и глины для перекладки печей вокруг так же хватало. Вот только нормальные полы… Распилить бревно вдоль на несколько досок ручной ножовкой оказалось непосильной задачей — а других пил у участников фестиваля не имелось. В итоге вместо распиловки заготовленных бревен на доски дружно решили поставить на всех одну баню. Пока — с жердяным полом.

Плюс — ежедневные тренировки по владению оружием. Против подобного «курса молодого бойца» не возражал никто.

— Ладно, — решил Росин, — будем строить оборону исходя из залпа двух пищалей, и плотного огня из луков, благо стрел от немцев три десятка пучков осталось.

— Нужно указатель поставить: «атаковать здесь», — рассмеялся Немеровский.

— Запросто, — кивнул Костя. — Делаем так: «викинги» пусть отведут шлюпку на северную сторону крепости, через ворота к пристани с этого момента больше никому не ходить! Завтра прорубим калитку в северной стене. За ворота спрячем двух пищальщиков, но никому не высовываться! Наблюдать за заливом скрытно. Со стороны все должно выглядеть брошенным без присмотра, с открытыми створками. Вот тогда-то каждый захочет выйти на причал и спокойно зайти через ворота, вместо того, чтобы по грязи лезь на стену.

— Корабль, корабль вижу! — закричал, призывно размахивая руками, часовой, сидевший на пушчонке. — Сюда идет!

И все участники фестиваля, тут же забыв отданный минуту назад приказ, высыпали на причал. Росин чертыхнулся, поймал за руку Юлю и попросил:

— Хоть ты, очень прошу, хоть ты возьми лук и встань у частокола наготове. Мало ли что.

Поворачивающее к причалу судно походило на огромный баркас не меньше двадцати метров в длину и пяти в ширину, с круто поднятым, почти вертикальным форштевнем, увенчанным стилизованной головой на высокой Доске. На мачте, напоминающей трезубец, выгибался квадратный парус чуть зеленоватого оттенка, с намалеванном на нем почти во всю ткань красным крестом, вписанным в правильный круг.

Вот по палубе забегали моряки, парус дрогнул, и поперечный брус, на котором он был закреплен, заскользил вниз. Стала видна поставленная на корме простенькая дощатая сараюшка без окон, закрепленное на борту недалеко от кормы весло. Инерции корабля хватило как раз на то, чтобы прикоснуться бортом к причалу и замереть. Через борт перемахнуло двое матросов, торопливо закрепили причальные канаты, перекинули сходни. Затем по сходням степенно сошел невысокий крепыш с явственно обозначенным животиком, в шапке с меховой подбивкой и в длинном тяжелом кафтане, неторопливо осенил себя крестом, снял шапку и низко поклонился, коснувшись опущенной рукой причала:

— Здравствуйте хозяева! Я купец из Куземкино, Илья Баженов, сын Анисима Баженова. Плаваю по морю, торгую товаром. Увидел пристань, решил причалить, хорошим людям хороший товар показать,

То что, несмотря на жару, гость парился в кафтане означало, что под длинной одеждой у него или броня, или еще и оружие какое есть.

— Однако, — прикинул Росин, а сам бы он решился выйти к незнакомым людям с голой грудью и пустыми руками? Костя выступил вперед, приложил руку к груди слегка поклонился:

— Здравствуй, гость дорогой. Я Константин Росин, сын Алексея Росина… — мастер запнулся, прикидывая, как назвать свою должность, и решил не называть вовсе:

— Милости просим, входите, пожалуйста.

И Росин, надеясь, что поступил, как минимум, близко к местным правилам общения, отошел в сторону.

— Скажите, гость дорогой, — неожиданно заступил дорогу Немеровский. — А какой сейчас год?

— Год семь тысяч шестидесятый от сотворения мира, — не выразив ни малейшего удивления, ответил купец. Миша разочарованно присвистнул и отступил обратно. А гость, бросив на разбросанные внутри крепости домики и собравшиеся в кружок вигвамы рассеянный взгляд, скромно поинтересовался: — Раньше я вас здесь не видел. Вы из каких земель пришли.

— Местные мы, русские, — опять подступил к купцу Немеровский. — Просто предыдущее наше селение немножко… наводнением смыло.

— Это беда, страшная беда, — посочувствовал Баженов. — Рекой смыло, али приливом?

— Знать бы чем, — пожал плечами Миша, — может, и назад удалось бы вернуть. А так, приходится здесь обживаться. Вы проходите, проходите.

В доме Росин увидел земляной пол и моментально вспомнил про самое главное:

— Скажите, а пилы продольные у вас есть?

— Есть, Константин Алексеевич, — кивнул Баженов, удивляясь провидческому дару Зализы: как точно угадал!

— Много?

— Пять штук, Константин Алексеевич.

— Так, а еще… — лихорадочно пытался определить насущные потребности маленькой колонии Росин.

Тут дверь распахнулась, и в дом ворвался «Великий магистр».

— Мастер, ты видел это судно?

— Да, — несколько опешил Росин. — А ты что, не видел, как оно подошло?

— Да я, Костя, не о том. Мы ведь в него, в принципе все поместиться сможем. Человек тридцать на шлюпку варяжскую, а остальные на корабль.

— Знакомься, Александр, — указал Росин на гостя. — Здешний купец Илья Анисимович Баженов.

Купец встал из-за стола, низко поклонился, с некоторым недоумением посмотрел на протянутую руку и сел назад.

— Короче, мастер, пока есть возможность, нужно рвать отсюда.

— Куда?

— Как куда? В Европу! Что мы здесь забыли, в этой грязной, завшивленой России? Да хотя бы в Прибалтику! Раз уж мы провалились в шестнадцатый век, надо хоть в настоящем Ливонском ордене побывать! Скажите, Илья, сможете вы отвезти нас в Прибалтику?

— Отчего же не увезти, коли заплатят, — пожал плечами купец. — Отвезу. Только что это за страна такая, «Прибалтика»?

— Ну… — замялся Александр. — Орден Ливонский, вы знаете?

— Отчего же не знать?

— Вот туда отвезти нас всех сможете?

— Не всех, — покачал головой Росин. — Я не поеду.

— Почему? — несказанно изумился «Великий магистр». — Мастер, ты же образованный, цивилизованный человек. Чего тебе здесь делать? В Европу надо. Там науки процветают, ремесла, искусство.

— Я чистоту люблю, — усмехнулся Росин. — А в твоей хваленой Европе человек только два раза в жизни моется: когда его крестят, и когда перед похоронами обмывают.

Купец одобрительно хмыкнул.

— Ну и что? Зато европейские храмы и дворцы до сих пор своей красотой поражают, университеты с двенадцатого века свою историю ведут.

— Мне Кижи больше нравятся, — лаконично парировал Костя.

— Так что, не пустишь, что ли?

— Почему не пущу? — удивился Росин. — Я никого силком не держу. Хочешь в Европу: плыви.

— Подумай, мастер, — покачал головой Александр. — В этой глуши ты ничего не добьешься. Реализовать все имеющиеся у нас знания, наш потенциал мы сможет только на Западе. Тем более, в эту эпоху.

Росин покачал головой. «Великий магистр» пренебрежительно махнул рукой и вышел на улицу. Вскоре послышался его зычный голос, ответные возгласы.

— Извините, — кивнул Костя купцу и вышел следом.

— Ты совсем сбрендил, Сашок! — крутил пальцем у виска какой-то «ливонец». — Одно дело на фестивале в рыцарей поиграть, а совсем другое в настоящий орден податься. А если они с Россией воевать соберутся? Ты что, честь отдашь и на коня сядешь?

— Да он ни разу в жизни лошади не видел, — поддакнул кто-то еще. — Нет, магистр, в свою гнилую Ливонию ты нас не зови. Мы русские!

— Что «русские-русские»? — не менее яростно отругивались несколько сплотившихся вокруг «Верховного магистра» человек. — Так и станете остаток жизни в дерьме ковыряться? Вокруг оглянитесь! «Черные» избы, да грязи по колено. В вашей России до сих пор ни одной дороги в округе нет, забыли? А в Германии хоть сейчас из конца в конец на машине можно ездить! Вы тут под кусточки бегаете, а в Австрии с пятнадцатого века в городах общественные туалеты стоят.

— А ну-ка, стоп! — хлопнул в ладоши Росин. — Вы еще драку тут затейте! До Ливонской войны шесть лет осталось. Вот тогда, если на поле встретитесь, друг другу морды и набьете. А пока: ша! Все мы влипли в одну историю, и каждый пусть ведет себя, как знает. Если они рассчитывают в своей Европе сладкую жизнь найти: скатертью дорога.

Мастер заглянул в дом и позвал купца:

— Извините за такую встречу, но если вы беретесь отвезти нескольких желающих в Ливонский орден, то делайте это сейчас.

— Я готов, Константин Алексеевич, — кивнул купец. — Только кто за это платить станет?

— А вот сюда посмотрите, — Росин повел Баженова к угловой насыпи. — Итак, нам нужны те пять продольных пил, которые у вас есть, и доставить желающих на земли Ливонского ордена. Денег у нас нет, но вот это мы может предложить в качестве оплаты…

Мастер указал на немецкую пушку. Глаза купца радостно блеснули, и он торопливо прикрыл веки.

— Что же, Константин Алексеевич, если денег у тебя нет, то эту баллисту я за труды свои, пожалуй, возьму.

— Кстати, вы не подскажете, чем с вами обычно расплачиваются местные жители? Что вы покупаете, что продаете?

— Жито беру, меха, убоину, лен, кожу, — пожал плечами Баженов. — Привожу железо, если своего кузнеца нет, сахар, соль, вино, сукно, бумагу, коли грамотный кто. Да я товарищу твоему в доме все рассказал, мне таить нечего. Так я людишек своих кликну? Баллисту забрать?

— Забирайте, — кивнул мастер.

Спустя несколько минут десять невысоких, но широкоплечих моряков, все с саблями или с топорами за поясом, подхватили деревянную калабаху с привязанным к ней коротким стволом и поволокли на ладью. Следом вошли решившиеся уехать ливонцы. Из полусотни членов питерского ордена в эмиграцию за лучшей долей решились податься только два десятка человек и две женщины. Росина это искренне порадовало — не столько из-за того, что в крепости осталось три десятка неплохо вооруженных и бронированных бойцов, но и просто из гордости за ребят, любящих свою землю больше пышных титулов и красочных турниров.

— Ну что ж, — вздохнул мастер, провожая взглядом отвалившую от причала ладью. — Как там, обедом нас кормить сегодня будут? Купец пять пил отвалил, сегодня пилить начнем!

* * *

До изобретения лесопилок бревна на доски распускали простым, хотя и нудным способом: поднимали заготовку на небольшое возвышение так, чтобы комель находился на весу, затем один пильщик становился наверх, второй вниз, и начинали пилить от одного кончика до другого. «Станок» для распилки островитяне собрали за пару часов, потом начали закатывать бревна наверх. Вот тут Росина и отозвал в сторонку Немеровский.

— Ты нас прости, Костя, — без предисловий сообщил Михаил, — но мы уходим.

— Как это «уходим»? Кто?

— Я и «викинги», — Кемеровский постоянно отводил взгляд, но говорил решительно: — Я с купцом тему местной торговли слегка пообкатал. В общем, все как всегда: в Новгороде железо, соль покупаешь, здесь на воск и кожу меняешь, в Киле — на олово и кружева, и обратно. Ты не думай, мы вернемся. Гостинцев привезем, инструмент, железо… Чего еще нужно? Ткани привезем, или мех, зимнюю одежду сшить. Валентин за раненых беспокоится. Как окрепнут, забрать с собой хочет. Мы вернемся, Костя. Всегда заходить к Кронштадту станем.

— На что товар-то купишь? — покачал головой Росин. — Твою кредитку здесь могут и не принять.

— А вот мой капитал, — любовно погладил бизнесмен свой роскошный бахтерец. — Как думаешь, хорошо такая бронька в Новгороде стоит?

Немеровский был абсолютно прав. Если верить письменным источникам, такой доспех, как у него должен стоить целое состояние.

— Ты же знаешь, Миша, — тяжело вздохнул Росин. — Я никого не держу.

И мастер направился к поднятой на столбы деревянной раме, от которой уже доносились звуки пилы. До ужина удалось разобрать на доски полтора десятка бревен. Этого вполне хватило, чтобы настелить пол в одном доме — гвоздей, прибить доски к балкам, не было, а потому их просто уложили вплотную друг к другу. А перед ужином к Росину подошли Длинное Перо и Мягкая Лапа:

— Мы решили покинуть вас, мастер. Не дело индейцам жить в домах, как крысам в норах, видеть вместо неба потолки и вместо травы вытоптанную землю. Индеец обязан жить в пути, дышать чистым воздухом и слушать пение птиц.

— Среди вас что, эпидемия? — развел руками Росин. — Сезон миграций? Ну идите, идите, если вы такие святые, по воде, аки посуху.

— А шлюпка? — переглянулись индейцы.

— Ушла уже шлюпка, — усмехнулся Костя. — Опоздали. Но вы ведь индейцы? Сделайте каноэ.

Вожди, похоже, не поверили и устремились к северной стене, к которой должны были перевести шлюпку «викинги», а к Росину подошел Игорь Картышев.

— Что, и ты тоже?! — не выдержал мастер.

— Что я?

— Уехать решил?

— Куда?

— Ну, не знаю. Сегодня как вожжа всем под хвост попала…

— Да нет, — покачал головой Картышев. — Я вот думаю, может ветряк поставить? Если пять пил через деревянные шестерни прицепить, а бревно под уклоном вниз положить, то оно под собственным весом станет на них сползать. Нам останется только бревна пару несколько раз в день подкладывать, да доски забирать. А сами сможет в это время своими делами заниматься.

— Игорь, у нас пять домов всего вместе с баней. Сегодня на один доски напилили, завтра еще на два напилим. Смысла нет пилораму ставить, нам столько леса не нужно.

— А если на продажу?

— Не знаю, — зачесал в затылке Росин. — Посмотрим…

* * *

— Смотри! — указала Настя на тропу. Со стороны болота поднимался на холм бородач в суконной куртке и штанах и сапогах из толстой кожи. В поводу гость вел вереницу из трех понурых лошадей, нагруженных пухлыми тюками. Никита опустил недоструганный черенок для вил на землю, сунул топор за пояс и поднялся навстречу.

Бородач дошел до края изгороди, поднял глаза на дом и замер. Челюсть его ощутимо опустилась вниз, да так и осталась в отвисшем состоянии.

— Эй, ты кто?! — наконец не выдержал Хомяк. — Какими судьбами в наших краях?

Гость не отвечал. Никита подошел ближе, остановился перед самым незнакомцем. Хомяк возвышался над ним почти на три головы, однако даже это не произвело никакого впечатления. В конце концов хозяин не выдержал и хлопнул его по плечу:

— Эй, очнись! Ты кто и откуда?

— Егор я, купец из Рабитицы, — заучено пробормотал бородач. — Товар хороший в разнос вожу, вещи нужные и красивые, полезные и приятные. Могу, чего нету, потом принесть, поежели купить пожелаете…

— Соль бы я купил, — моментально вспомнил Никита, — нет совсем в хозяйстве.

Он оглянулся за поддержкой на жену, но Насти на улице не оказалось. А за Невой, над маленьким островком, поднимался к небу бледный сизый дымок, словно выхлоп непрогретого дизеля. Хомяк видел этот дымок уже не в первый раз, и все собирался посмотреть, что за дым и откуда, но как-то каждый раз забывал. Завтра с утра сеть проверять поедет, нужно островок посмотреть: что за сосед такой свой костер там жгет.

— Что это? — наконец-то решился спросить гость, указывая на сверкающее на солнце, чисто вымытое и щедро отражающее голубое небо окно. На эту сторону Хомяк поставил двойное стекло — два совершенно одинаковых стекла из салона. А с другой стороны дома, у кухни, врезал раму со сдвижным стеклом из грузового отсека — чтобы проветривать проще, когда готовишь.

— Окно, — пожал плечами Никита.

— А почему оно… — тут слов у бородача не нашлось, и он совершил некий малопонятный жест руками.

— Ты чего, окон никогда не видел? — не выдержал Хомяк. — Окно как окно, два стекла, посередине воздух. Соль у тебя есть?

— У меня все есть, — кивнул гость. — Купец я, из Рабитицы, Егор.

— Егор, ты почем солью торгуешь?

— Я как все. Горсть соли — короб ржи или жита.

— Рыбу копченую возьмешь? Хорошая рыба, жирная.

— Рыбу никуда не донесу, — покачал головой торговец, не отрывая взгляда от окна. — Жарко. Мед могу взять, воск, сало, шкуры.

— Сало! — встрепенулся Хомяк. — Сало есть.

Он спустился к леднику, взял несколько ломтей срезанного с поросенка сала, понес к бородачу и обнаружил, что тот, пользуясь отсутствием хозяина, подкрался к дому и совершенно по-собачьи обнюхивал окно.

— Эй, купец!

Гость испуганно шарахнулся в сторону, едва не перекинувшись через невысокую изгородь и, перебирая руками по верхней жерди, вернулся к своим лошадям. Начал копаться среди тюков, наконец развязал один из них, извлек кожаный мешочек, тоже развязал:

— Тебе куда сыпать?

— Сейчас, подожди.

Никита пошел в дом за миской, торговец увязался следом и замер, увидев второе, немного приоткрытое окно. Осторожно протянул руку и прикоснулся пальцем к стеклу:

— Словно и нет ничего.

— Ты чего, стекла никогда не видел?

— Видел, — не без гордости ответил бородач. — В Новагороде, в доме боярина Глинского. Только стекла они все маленькие, с ладошку. И смотришь в них, как сквозь воду, непонятное по ту сторону все.

Торговец прошел к столу, отсыпал в плошку пригоршню соли, потом не удержался и погладил двойное окно рукой, косо оглянулся:

— Продай?

— У тебя денег таких нет, — уже начал понимать смысл происходящего Хомяк.

— А у тебя откуда? — не стал спорить бородач. — И вообще, я тебя никогда в здешних землях не видел… — торговец демонстративно сунул руку за пазуху. Никита усмехнулся, сложил руку в огромный кулак и поднес торговцу к лицу. Кулак получилась гостю как раз с полголовы.

— Не нравишься ты мне, прохожий, — спокойно и внушительно сообщил задевающий макушкой потолочные балки Хомяк. — Забирай свое сало, и иди отсюда. И больше этой тропинкой не гуляй. Не надо.

Торговец, часто оглядываясь, выбрался на улицу, торопливо упаковал тюки, взял лошадь под уздцы. Остановился, явно о чем-то подумав, облизнул пересохшие губы и быстро пошел вниз по тропе.

— Эй, купец!

На этот раз бородач сунул руку за пазуху с явным испугом.

— Я помню, что ты из Рабитицы, купец. Если у меня вдруг незваные гости появятся, ты будешь первым, кто эту незадачу станет мне объяснять.

У торговца презрительно дернулась верхняя губа и заметно испортилось настроение. Он с силой дернул повод лошади и вскоре скрылся среди густой ивовой поросли.

— Ты его здесь когда-нибудь видела, Настя? — громко поинтересовался Хомяк. Никто не ответил, и он повернулся к дому: — Настя, куда ты пропала?

— Похлебку свиньям запаривала, — выглянула девушка из дома. — А что?

— Странный тип, — задумчиво ответил Никита, вошел в избу, остановился у полки с посудой. Потом прошел столу: — Слушай, а почему я тебя в доме не видел?

— Так я горшок на реке споласкивала.

— Свиной? Зачем?

— Для порядка. А что?

— Дым там над островом шел, — Никита послюнявил палец, коснулся им соли, положил на язык. — Не видела?

— Не было там никакого дыма, Никитушка, — отчаянно замотала она головой. — И никогда не бывало!

— Значит, померещилось, — сделал вывод Хомяк, вытянул из-за пояса топор и вышел на улицу. Выждав несколько секунд, неожиданно заглянул назад в дом. Настя, спиной к нему, хлопотала у печи. Никита задумчиво почесал в затылке, затем подобрал с земли черенок, и стал старательно обтачивать его кончик.

* * *

Под лесными кронами вместо ожидаемого островка обнаружилась мелкая, поросшая высокой болотной травой широкая лужа. Погожин устало засмеялся и сел прямо в воду. Он уже второй день проклинал себя за идею пройти до Еглизей вдоль реки, продираясь сквозь нескончаемое болото. Поначалу ему пришлось чавкать по сырости вдоль самой реки. Затем, когда он решил, что деревня уже недалеко и повернул на запад, впереди оказался сплошной рыхлый торфяник, пропитанный водой, как упавшая в ванну губка. Поначалу он надеялся, что скоро выберется на сухое место, затем напоминал себе, что от реки до деревни не больше десяти километров и он наверняка почти добрался. Потом уже больше ни на что не надеялся и ни про что не вспоминал — просто деваться было уже некуда.

Двое суток на ногах, без сна и отдыха, без еды! На здешних торфяниках не росли даже сыроежки. Он пропитался водой до самой макушки, температура его тела сравнялась с температуру болотной воды и даже комары больше не пытались его кусать — видно, принимая за мираж.

Как мечтал Станислав развести под этими кронами костерок и хоть немного обогреться! И вот нате вам, лужа… А ноги отказываются передвигаться, перед глазами плывут разноцветные круги, веки становятся тяжелыми и непослушными.

— Надо хоть до торфяника добраться, — усилием воли отогнал сон милиционер. — В воду упаду, захлебнусь. На торфе хоть это не грозит.

Он поднялся, разбрызгивая воду, пересек лужу, прошел десяток метров во зеленому мху и с безразличием смертника, смирившегося с приговором, опустился в болото. Он ощутил, как выступившая сквозь торф вода затекает под рубашку, в штаны, как погружается в холодную жижу голова. Ему было все равно — он слишком хотел спать, слишком хотел дать отдых телу, вытянуть ноги во всю длину и не шевелить ими несколько часов подряд.

— А, это опять ты… — услышал он знакомый простуженный голос и открыл глаза. Над ним стоял все тот дее лысый монах в черной рясе. — Чего ты все сюда лезешь?

— Отец, — проваливаясь руками в торф, попытался встать Станислав. — Отец, дорогу до Еглизей не покажете?

— Нет, показывать я тебе ничего больше не стану. А вот провожатых дам, не заблудишься, — с этими словами монах пропал, как и не было.

Некоторое время Погожин крутился на месте, рассчитывая на помощь, но вскоре выдохся и снова лег в торф. Он от проваливался в тяжелое забытье, то снова приходил в себя, и опять проваливался. Тело уже не ощущало холода, он не осознавал, где находится, что с ним происходит.

Ближе к середине ночи поблизости послышались осторожные шаги. Станислав приподнял голову и неожиданно встретился взглядом с крупным, матерым волком, подкравшимся почти вплотную.

— Так не договаривались! — рывком вскочил Погожий, и выхватил из кобуры пистолет.

Волк отпрыгнул, а неподалеку мелькнула еще одна серая тень, потом еще и еще. Стая смыкалась все ближе и ближе вокруг выдохшейся после долгого перехода жертвы.

— Обойдетесь! — милиционер вскинул пистолет и сделал несколько выстрелов в голодных хищников. На тех это не произвело ни малейшего впечатления. — Ну, блин, санитары леса. Только вас мне не хватает.

Погожин сделал еще выстрел, и опять промахнулся.

— Черт! Патронов на вас не напастись, — он повернулся и стал продираться через топкую поляну: единственный проход, оставленный ему волками. Хищники с удивительной легкостью затрусили вслед, потихоньку сокращая дистанцию.

Несколько раз Станислав брал в руки тяжелый трофейный меч и отмахивался от слишком наглых врагов, но сил его хватало ненадолго.

Волки подобрались на расстояние вытянутой руки, скалили зубы и тихонько рычали. Погожин через силу ускорял шаг, время от времени хватаясь за кобуру. Но стоило ему вытащить пистолет — зверье моментально скрывалось за ближайшими кустами и кочками, выжидательно поблескивая оттуда глазами.

Небо потихоньку начало светлеть. Хищники, обиженно поскуливая, отстали, оставив Станислава наедине с очередной болотной прогалиной и чередой высоких сосен за ней. Погожин собрал остатки сил для последнего рывка, выбрался на сухое место, сгреб с земли разбросанные тут и там омертвевшие ветки, щелкнул зажигалкой, свернулся, мелко дрожа, калачиком и стал ждать тепла.

Костер вскоре разгорелся, языка пламени высоко заплясали, освещая все вокруг, но Станиславу было уже все равно — он уже не чувствовал тепла, не чувствовал холода, тело его перестала пробивать дрожь, а сознание неспешно уплывало в мягкое, спокойное небытие.

— Эй, ты кто?

От толчка переохлажденное тело пронизала резкая боль, заставившая Погожина вздрогнуть и разлепить глаза.

Над ним стояла невысокая, крепко сбитая женщина в сером выцветшем сарафане с топором в руке.

— Я ищу Еглизи, — с трудом разлепив губы, прошептал милиционер.

— Никак русский? — удивилась женщина. — А платье чудное.

— У меня в Еглизях тетка живет…

— Эй, не спи! — затормошила его женщина. — А ну-ка, вставай!

Погожин недовольно застонал, но его заставили подняться и куда-то повели, поддерживая под плечо. Каждый шаг, каждое движение отдавались болью и бывший патрульный непрерывно скулил, как подбивший лапу щенок. Поднимать веки тоже оказалось больно, и он так и шел — с закрытыми глазами.

Вскоре под ноги попались ступени. Станислав позволил отвести себя наверх, уложить на лавку, раздеть, завернуть в сухое колючее одеяло.

— На, выпей, — в руки сунули миску с чем-то горячим и ароматным. Погожин, не чувствуя ожога, проглотил все до последней капли. — Теперь сюда иди… Полезай на печь.

Милиционер забрался на широкую ровную поверхность, прикрытую каким-то тряпьем.

Снизу шло приятное тепло, сверху его согревало шерстяное одеяло. Однако, стоило телу хоть немного отогреться, как его опять стала бить беспощадная крупная дрожь.

* * *

Артура Конанова тоже била дрожь — но уже от боли. После допроса его сняли с дыбы, обмазали раны каким-то снадобьем и оставили в покое, обильно откармливая и давая вдосталь вкусного сладковатого напитка. Однако студент все равно никак не мог придти в себя от пережитого ужаса и еще больше — от понимания того, что ужас это может повториться.

— Бежать! Отсюда нужно бежать!

Спустя четыре дня после пытки он смог более-менее передвигаться по камере, громко стеная от боли в плечевых суставах, и все пытался найти выход. Однако стены из серого кирпича проковырять не имелось никакой возможности: ложку дед ему принес деревянную, в камер кроме жухлой соломы ничего не имелось, а в карманах обыскать которые тюремщики забыли, имелось только два стольника, десятка и наполовину израсходованная зажигалка. До окна на высоту трех с половиной метров Артур не допрыгнул бы и в здоровом состоянии, а сколоченную из толстых досок не смог бы выбить и Шварценеггер]

— Думай, Артур, думай, — подзуживал сам себя Конанов. — Ты же умнее их на целых пятьсот лет! Должен быть выход, о котором предки и не догадываются.

И выход нашелся! Как-то холодным утром студенту захотелось развести костерок — и он сразу сообразил что против огня деревянная дверь бессильна! В качестве растопки можно пустить солому, а зажигалка у него есть — предки до подобного инструмента еще не допетрили. С трудом дождавшись вечера, Артур свалил всю имеющееся в камере солому к тяжелой створке, щелкнул зажигалкой и отступил к противоположной стене, глядя как по желтым стеблям заплясали веселые огоньки.

Глава 15. Крамольник

Небо наконец-то затянуло серой пеленой облаков, принялся мелкий, нудный дождик, больше похожий на крупнозернистый туман. Засечников перемена погоды только порадовала — путешествовать в доспехах стало не так жарко. А вот новоприобретенный смерд с семьей тут же скукожились и начали стучать зубами. Из всего имущества у Ждана имелось только тонкое, потертое шерстяное одеяло — да и то он отдал бабе, которая завернула в него ребенка.

Миновав Замежье, Зализа оставил свой небольшой отряд на поляне отдыхать, а сам на одном коне отправился к Волошинской усадьбе. Не доезжая до нее пару гаков, опричник спешился и, ведя коня в поводу, лесом подошел почти к самому тыну, окружающему боярский дом.

Волошинские подворники и так постоянно ухитрялись проглядеть визиты засечников, регулярно совершающих объезды земель Северной пустоши, на предмет охоты на станишников, догляда за подозрительными чужаками и сбора жалоб местных смердов о случающемся в округе баловстве. Само собой, не заметили опричника и сейчас, когда он подкрался к усадьбе тайно и остановился в зарослях орешника так, чтобы видеть через распахнутые ворота все, происходящее во дворе.

Жизнь в усадьбе текла своим чередом: вот трое подворников поволокли визжащего хряка к дальней стене — видать отжил свое, нагулял сала. Малая девчонка вышла со двора, сыпанула пшена гуляющим за стеной под присмотром гордого сизого петуха курицам, ярыга принялся таскать к конюшне воду темным от времени ведром. Все шло как всегда, как у всех, как в тысячах и тысячах подобных усадеб, раскиданных по Великой Святой Руси…

Зализа и сам не знал, что он ожидал увидеть. Даже если боярин Волошин и вправду крамолу против государю готовит, либо с колдунами знается — не станет же он своем дворе идолов ставить или капище безбожное устраивать, не станет рать изменническую в своей усадьбе копить. А поежели знался от с чародеями, что на Неве случились, поежели сам их туда тайно привел — про то боярин открыто не скажет, на этой измене его за руку схватить потребно.

Дворню бы его расспросить, смердов али баб бестолковых, которые в крамоле никак замешаться не могут, проговориться о делах странных, выдать барина своего и по умыслу, по глупости способны — вот это не помешал бы.

* * *

Словно услышав мысленную просьбу опричника, Господь откликнулся — и на ведущей к усадьбе дорожке послышались веселые женские голоса. Вот оно, что сейчас нужно — зажать какую-нибудь дворовую девку под кустом, самому согреться, ее потешить, да потом и спросить про разные пустяки: бывали ли чужеземцы у боярина в гостях, да не творит ли он сам чего безбожного, в церковь ходит ли исправно, али отлынивает.

Зализа, успокаивающе погладив коня по морде, отпустил повода и бесшумно переместился к темной от дождя дорожке. Девки шли с большими корзинками, полными грибов. Видать, из леса возвращались. Шесть баб, две уже в возрасте, одна малая, а три оставшихся — в самом соку.

— А ну кто тут с лешим за грибы не расплатился… — с шутливым рыком выдвинулся из кустарника Зализа, прихватил, полуобняв, ближнюю девку чуть ниже пояса и подволок к себе, крепко обняв. Остальные с визгом кинулись в рассыпную. Опричник развернул девку к себе, скользнул рукой по пышной груди: — Так просто из леса уходить нельзя…

— А ну, отпусти, смерд вонючий, — потребовала девка, не сделав ни единой попытки к сопротивлению.

— Что же ты так грубо, красавица? — настроение Семена испортилось, а девка показалась неожиданно знакомой. Однако, в ответ на грубость, отпускать он ее не стал, а крепко сжал горячий зад и стиснул рукой грудь.

— Отпусти, — спокойно, негромко приказала девка. — Сам себя угробишь.

— Почему угроблю? — желание затащить бабу в кусты угасло окончательно, но Зализа по-прежнему ее не отпускал. — Что ты, навка что ли?

— Лучше бы ты навку схватил, — покачала головой девка. — Может, жив бы остался.

— Держи его!

Зализа повернул голову и увидел двух волошинских подворников, бегущих к нему один с оглоблей, а другой с топором в рука. Позади них из ворот показался и сам боярин с обнаженным мечом. Опричник только головой покачал: ополоумели совсем, что ли? Из-за какой-то девки, которую разве только потискают, да отпустят, целую сечу затеять собираются!

Зализа отпустил бабенку, неторопливо вытянул саблю из ножен. Подбежавший парень взмахнул оглоблей, но опричник шагнул вперед, оказавшись рядом с ним и с силой ударил его рукоятью в лоб. Смерд откинулся на спину, уронив оглоблю себе на грудь, а опричник сделал еще шаг, и вытянул руку вперед, едва не коснувшись кончиком клинка горла второго подворника. Схватка остановилась не начавшись — в руках у мужика был обычный, плотницкий топор, с короткой рукоятью — а не боевой топорик на длинной ручке. Своим оружием смерд просто не мог дотянуться до врага.

— Алевтина, иди домой! — яростно дыша, остановился рядом боярин Волошин. Босой, в одной рубахе и портках, он все-таки не рискнул накинуться на бренного опричника, и только яростно сверкал глазами и тискал рукоять меча: — Что ты тут шляешься, сволота угличская? Место твое на цепи, кромешник подлый, а не в стране иудейской! Лапы свои поганые, черные отмой. Вон с моей земли, мерзавец! Все государю отпишу, он-то тебя на кол посадит.

Зализа, сплюнув, молча поворотился и пошел за своим конем. Теперь он понял, почему девка показалась ему знакомой. Не будь боярин Харитон таким заносчивым, не прячь дочь свою от глаз опричника, не случилось бы и всей этой истории. А так — видел Семен его Алевтину пару раз мельком издалека, да и все. И леший еще наверняка попутал, насмехнулся, дабы в следующий раз парень именем его не прикрывался.

— А хороша все-таки дочка у боярина, — усмехнулся Зализа, запрыгивая Ураку в седло и вспоминая ощущение мягкой податливой груди под своей ладонью. — Хороша!

Вернувшись к отогревающимся у костра засечникам, он наскоро похлебал горячий кулеш, и приказал отправляться в путь. В дороге дождь усилился, грозя сделать глинистые дороги и тропы скользкими, жидкими и совершенно непроходимыми, что было совсем не вовремя, учитывая назревающую в Северной пустоши крамолу. Дня три-четыре такого дождя, и не то что помещиков исполчить и к логову изменников вывести — из дома не выйти будет.

Показав купленным у Баженова смердам Кауштин луг, на котором он собирался их поселить, Зализа взял Ждана с семьей с собой в дом — не бросать же их под дождем? Заболеют, потом ни смерда, ни денег не останется. Лукерья, не ожидавшая такого наплыва едоков, засуетилась, достала из погреба не успевших толком просолиться грибов, хрустящей квашенной капусты, копченую рыбу. В итоге ужин оказался не горячим, а холодным, окончательно испортив Зализе настроение. Сгоряча он накричал на Лукерью, что до сих пор не может заменить ему травяной тюфяк на перину или хотя бы на перьевой матрац, и отправился спать.

За грехи гнева и сквернословия Господь наказал опричника бессонницей, и только после полуночи, поднявшись, согласно государеву Домострою и помолившись перед домашней иконой, Семен наконец-то уснул, но и ночью снился ему боярин Харитон, грозящий пальцем с длинным, криво изогнутым черным когтем, бьющий в пол козлиным копытом, а за спиной у него гнусно хихикала дочь Алевтина в алом коротеньком сарафане, из-под которого то и дело проглядывал ничем не прикрытый срам.

* * *

Утро порадовало людей вёдром. Настроение опричника сразу же улучшилось, и на радостях помимо обещанных лошади и топора он отвалил Ждану кое-что из старого тряпья, чтобы смерд с женой не замерзли, пока не обстроятся. Черносотенцы, так же, как и Зализа, не успевшие завести семей, ночевали в доме командира, а потому на этот раз никого дожидаться не требовалось и засечники выступили в путь сразу после завтрака. Заехав в деревню к Агарию, они захватили с собой полоненного чародея отправились менять стоящий в дозоре наряд.

* * *

— Ай добруха, кумоха; тетушка, гостьица, — услышал Станислав сквозь сон. — Пойдем со мной на чисто солнышко, за широкий стол. Молочка тебе налью, кашкой тебя покормлю. Будешь сытая, станешь веселая. Погуляти захочешь, в чистом поле цветов собрать, в речке широкой на себя посмотреть. А я тебя привечать стану, угощать стану, дом тебе большой поставлю, будешь в нем в тепле жить…

Хлопнула входная дверь, и припевный голос стал заметно глуше. Погожин из любопытства приоткрыл глаза и мельком увидел простоволосую женщину в полосатом сарафане крайне отталкивающей, неприятной внешности. Женщина скользнула от печи к входной двери, та хлопнула еще раз. Милиционер закрыл глаза и снова уснул.

Пробудил его запах вареного мяса. Во рту сразу потекли слюнки. Погожин приподнялся на локте, по телу пробежала предательская дрожь — и сразу отпустила.

— Никак проснулся? — рядом с печью появилась уже знакомая ему молодая женщина. На ней было одето странное платье из серой ткани с коричневой юбкой. Некий извращенный портной ухитрился сделать талию на этом платье сразу под грудью! То есть, высокая грудь, а ниже — юбка. Голову женщины закрывал странный головной убор похожий на повязанный вокруг головы кусок ткани одна сторона которого свободно свисала назад, закрывая голову и верх спины.

— Где я? — тихо спросил Погожин.

— В Еглизях, — кивнула женщина. — Ты баял, сюда идешь…

— Тетку я искал, — откинулся бывший патрульный на спину. — Трофимову Марью Николаевну. Вы ее не знаете?

— Нет здесь таких, — покачала головой женщина. — Ошибся ты.

— Может, вы просто незнакомы?

— Полежи, милой, — тяжело вздохнула женщина.

— Сейчас ухи куриной принесу. Лихорадку я, вроде, выманила. Теперь на поправку пойдешь.

Вместо обещанной ухи хозяйка принесла большую миску горячего бульона. Погожин с удовольствием выпил — и наконец-то окончательно согрелся.

— Спасибо вам большое, — вернул он миску. — А как я к вообще к вам сюда попал?

— Да я намедни утром из дома вышла, — призналась женщина. — Да вижу, огонек в лесу дрожит. Дай, думаю, посмотрю, кто костер жгет. А там ты лежишь, совсем в беспамятстве. Ну, принесла я тебя к себе, не обессудь. Матреной меня зовут, вдова Трофимова.

— А меня Станиславом зовут, — представился Погожин. — Вы извините, мне нужно выйти… Где тут у вас?

— Отхожее место? Да во дворе, вон за той дверью, налево.

Станислав приподнял одеяло, и обнаружил, что лежит на печи совершенно без одежды.

Он опустил одеяло назад, выжидающе посмотрел на стоящую рядом женщину.

— Сам-то спустишься? — поинтересовалась она.

— Спущусь.

— Ну, смотри. Силушки не хватит — зови. Лихорадка, похоже, долго на тебе просидела, скоро не встанешь.

Однако Матрена ошиблась — Погожин поднялся на ноги уже на следующий день. Точнее, не поднялся, а спустился. С печи. Устав лежать в четырех стенах, милиционер добрел до входной двери, толкнул створку вышел на крыльцо и с огромным удовольствием, знакомым только обитателям города Петра, подставил лицо мелкому освежающему дождю.

Самым интересным оказалось то, что место он узнал. Слишком много раз проводил он летние каникулы среди этих сосновых боров и лесных малинников. Место было то самое — деревня Еглизи. Вот только вместо выросшего на перекрестке двух дорог поселка Станислав увидел две русских избы, стоящих в сотне метров друг от друга.

— Да. Матрена, — пробормотал он, — жителей этого поселка ты наверняка знаешь всех до единого.

Глава 16. Разведчик

Обычно Зализа совершал объезд Северной пустоши с Феней и Василием. Домов своих у черносотенцев пока не имелось, зазнобы тоже. Пока хватало им для полного душевного удовольствия ратной службы, да ладных девок, что то тут, то там, в усадьбах или деревнях, где останавливались засечники на ночлег, уделяли им свое пылкое внимание. Агария и Осипа опричник отпускал на несколько дней по домам — в хозяйстве поработать, жен обнять, удачами похвастаться. Однако сейчас, когда под самым боком проявилась крамола против государя, удобством воинов пришлось пренебречь, и после смены страже в устье Невы помчаться с ними и полоненным чародеем в Копорье.

Впрочем, Агария такой поворот в судьбе только обрадовал: стоило им въехать в крепость, как он тут же отпросился к какому-то купчишке продать наструганные за последний месяц ложки. Осипу, соответственно, досталось следить за лошадьми, а сам Зализа, подталкивая впереди себя связанного колдуна, спустился в пыточную комнату Тайниковой башни.

Увидев государева человека, старый Капитон тихо охнул и упал на колени:

— Помилуй, боярин, — истово перекрестился он. — Помилуй меня, боярин Семен Прокофьевич, не уберег.

— Чего?

— Языка твоего не уберег, боярин.

— Убег?

— Нет, не убег, боярин, — опять испуганно перекрестился Капитон. — Пожар случился в подземелий. Уж не знаю как, но загорелась солома в склепе, что язык сидел. Угорел твой полонянин, в дыму задохнулся.

Зализа грохнул кулаком по столу, и крепостной тать судорожно сжался.

— Воеводе Кошкину сказывал?

— Сказывал, боярин, сказывал, — торопливо сообщил Капитон. — Десять плетей он мне за полонянина назначил.

— Мало, — искренне пожалел Зализа и хорошим толчком в шею направил очередного чародея по направлению к палачу. — Этого на дыбу повесь, и подьячего позови. Послушаем, что скажет.

— Не надо на дыбу! — испуганно взвизгнул хиппи, помнящий из курса истории, что означает этот инструмент. — Не надо! Я сам все скажу!!!

— Вот как? — удивился опричник. — Ну, хорошо. Капитон, подьячего сюда. И допросные листы прежнего чародея.

Скулящему от ужаса хиппи смотали руки за спиной и подвязали к дыбе, но поднимать пока не стали, дожидаясь, пока он сам не расскажет все или, наоборот, не откажется рассказывать все до последнего слова.

Дождавшись, пока закутанный в темно-синюю рясу дьячок разложит бумагу, поставит чернильницу и выберет перо, Зализа взял в руку допросный лист прежнего чародея, пробежал его глазами, после чего стал задавать четкие и ясные вопросы:

— Служилого боярина Харитона Волошина знаешь, чародей.

— Знаю, — с готовностью подтвердил хиппи, в полунаклоненном состоянии стоящий под дыбой. — Точно знаю. Видел. Сам видел. Это все он, он, Волошин.

— Заговор противу государя плели?

— Плели. Все плели, и Волошин плел. Он главный плел. Точно плел. Я его сам видел.

— Отстранить от московского стола затевали?

— Да-да, затевали. Точно затевали. От стола отстранить, голодом замучить. Точно затевали. Я видел…

— Кого замучить?! — страшным голосом взревел Зализа.

— Его самого, — испуганно заметался на веревке хиппи, учуявший, что сказал что-то не так. — Кого отстранить… Кого от стола…

— Государя хотели голодом извести?! — от осознания того, что крамольники хотели не просто свести царя Ивана Васильевича с престола, но и замучить его до смерти, заморить голодом, в голове опричника помутилось, он кинулся к Капитону и вырвал у него кнут из толстой воловьей кожи. — Государя?!

— Это не я!!! — истошным голосом заорал хиппи при виде кнута. — Это Волошин! Боярин Волошин хотел!

В последний момент Зализа взял себя в руки и бить полонянина не стал, хотя и назад татю кнута не вернул.

— А не врешь?

— Честное слово, Волошин, — опять закрутился на веревке пленник. — Честное-пречестное…

— Новгородцы в крамоле участвовали? — немного остыл опричник.

— Да-да, конечно, — закивал чародей. — Все участвовали.

— Как все? — опешил Зализа. — Весь Новагород?

— В-весь, — осторожно подтвердил хиппи, понял что сморозил что-то лишнее.

— Вече собирали?

— Н-н-нет… Только письма писали, — нашелся хиппи. — Весь город, говорили, с нами. А имен не знаю.

— Кто говорил?

— Боярин Волошин… — другого имени хиппи просто не знал.

Однако Зализа, мечущийся от стены к стене в ужасе от услышанного, больше ни о чем спрашивать не мог. Это же надо: государя до смерти умучить! Самого царя со свету изжить!

— Пиши, — остановился опричник у стола. — Пиши: «Сказано сие без пытки любой. Донес полонянин о сей крамоле добровольно, без принуждения». Все. Давай листы.

Вскоре из ворот крепости галопом вырвался всадник, ведущий за собой в поводу двух коней. Агария и Осипа Зализа оставил в крепости, на попечении воеводского ключника. Сейчас для него была важна только скорость.

Еще на версту до купеческого дома Зализа с облегчением увидел покачивающуюся у причала Баженовскую ладью — стало быть, вернулся, не сгинул бесследно, и по новым делам тоже не уплыл. Промчав по берегу, опричник осадил коня перед воротами, тяжело дыша, спрыгнул на землю и несколько шагов проковылял на затекших, не разгибающихся ногах.

— Помилуй, Семен Прокофьевич, можно ли так? — соболезнующе кинулся навстречу купец. — Сами умучлись, и коней совсем запарили.

— Не жалей меня, Илья Анисимович, — не столько присел, сколько упал на ступеньку крыльца опричник. — Или я сейчас крамолу раскрою, или руки от позора на себя наложу. Рассказывай, что видел?

— Эй, Прасковья, квасу сюда принесите! — крикнул в дом купец и присел на ступеньку рядом с Зализой. — А видел я, Семен Прокофьевич, много. Люди на Березовом острове поселились странные, себя не помнящие. Видел я, как ссорились они страшно. Половина землю нашу святую нехорошими словами ругала, в вонючую Европу жить рвалась. Другая половина русскими себя называла и здесь хотела остаться. С торговым человеком среди них я поговорил. Странные он мне вещи предлагал, а про товары и пути наши совсем ничего не знает. Хотя доспех богатый, много золота такая броня стоит. Довез я из них два десятка бронных до Колываня, по дороге пытал осторожно, откуда родом. Некоторые латники сказывали, будто здесь прямо они и родились. На Неве то бишь. И выросли там, и артельничали на Неве, на островах чухонских. А остальные и вовсе ничего баять не хотели. Не знаем, дескать, и все. А как человек знать не может, где корни его растут?

Из дома в большом ковше молодая простоволосая девчонка вынесла ковш шипящего темного кваса, чему-то хихикнула и торопливо убежала. Купец сперва предложил прохладный напиток гостю — и Зализа, не моргнув глазом, выпил все до последней капли.

— Что еще расскажешь, Илья Анисимович?

— Еще скажу, что не опоясавшись многие из них ходят, Семен Прокофьевич. Крестики нательные я у них видел, но не на льняной веревочке чужеземцы их носят, а на золотых али серебряных цепочках тончайшей работы. За все время, что был я на Березовом острове, ни один из них не перекрестился ни разу, образов в домах нет, церкви али часовни малой — тоже. Платья у многих чудные, часто срамные, ходят все простоволосые. Однако русскими себя кличут и православными называют.

— А скажи, Илья Анисимович, как тебе глянулось: сами они в наши земли пришли, али заворожил их кто и чародейством сюда завлек?

Купец надолго умолк, задумчиво почесывая бороду. Потом неожиданно сорвал с себя шапку и жахнул ею о землю:

— Заворожили, Семен Прокофьевич! Как есть заворожили! Где же это видано, земли своей не знать, путей не ведать?! Не обманывают они, Семен Прокофьевич, сами не понимают, как в эти земли попали, куда податься. Как есть околдовали их, да бросили аки щенят слепых.

Теперь настала очередь задуматься государеву человеку. Он вспоминал дышащих дымом колдунов, которых они с засечниками порубали на пути к Ореховому острови к новгородцам.

И получалось у него, что складывается все как один к одному: и договориться он чародеям с новгородцами не дал, и завороженных ими ратников без ведьмаков чужеземных оставил. И осталось от хитрой крамолы только одно: замысел тайный и страшный противу государя Ивана Васильевича. Замысел сговорившихся новгородцев и служилого боярина Харитона Волошина, столько лет среди земских вотчинников таившегося, государя насмерть извести: со стола московского скинуть и голодом заморить.

— Спасибо тебе, Илья Анисимович, — поднялся Зализа. — Великое дело ты сделал для нашей Руси, за что глубокий тебе поклон…

И государев человек Семен Зализа действительно низко, в пояс поклонился любчанскому купцу Илье Баженову. Купец от такого чествования густо покраснел, засуетился:

— Да ты в дом проходи, Семен Прокофьевич, откушай, чем Бог послал.

— Извини, — покачал головой опричник. — Извини, Илья Анисимович, не могу. Дело меня ждет, дело государево. — Он поднял глаза к небу и покачал головой:

— До темноты в Копорье потребно успеть. Каждый час дорог.

* * *

Перекидав в корзину растопыривших колючие плавники окуней, Никита добавил сверху двух лещей, и на этом сеть закончилась. Хомяк с явным облегчением взялся за весло: он знал, в каким восторгом Настя реагирует на корзины с уловом, как радостно кидается на шею, начинает целовать — сперва губы, лицо потом шею, грудь, потом… В общем, возвращаться домой с полными корзинами ему нравилось, хотя блаженная истома после бурных ласк на два-три часа выбивала его из повседневной суеты.

Сейчас Настенька наверняка колдует у печи, настаивая свои ароматные каши и вкуснейшие супы. Печь она протопила еще утром, но жар в топке сохранялся почти до самого вечера, и зажигать огонь снова больше не требуется.

С огня его мысли перескочили на дым, и он внезапно вспомнил, что уже несколько раз собирался осмотреть этот островок именно по поводу вьющегося над деревьями дымка. После некоторого колебания любопытство пересилило, и Никита все-таки решил отложить встречу с девушкой на десяток минут и взглянуть, что творится среди светлых березовых стволов.

Привязав лодку к стоящему на самом берегу дереву, он выбрался на ярко-зеленую и высокую — по пояс — тонколистную траву.

Светлые веселые березки стояли далеко друг от друга, позволяя солнечному свету легко проникать между стволами и заливать все вокруг.

На полянках и широких теплых прогалинах играли блики от множества глянцевых листочков, манили вперед яркие просветы. Никита шел вперед, поглядывая по сторонам, но никаких кострищ или иных следов пребывания человека не находил. Вокруг только березки и редкие сумрачные пятна густых, плотных, темно-темно зеленых еловых зарослей. На фоне общего света и чистоты они казались воплощением темных сил и пробуждали желание держаться от них подальше. Единственное, что показалось Хомяку странным, так это то, что на острове начисто отсутствовал какой бы то ни было кустарник. Вообще. Здесь росли только трава, березы и невысокие густые ели — и все.

Впрочем, трава и березы — это не люди, ночью в дом не прокрадутся, из-за угла не нападут.

Махнув на остров рукой, Никита вернулся в ложку и сильными гребками погнал ее сквозь мелкий моросящий дождь к противоположному берегу. И только миновав середину реки, он вдруг осознал невероятность того, что видел всего лишь несколько секунд назад. Хомяк положил весло к себе на колени и позволил течению развернуть лодку кормой вперед. Все небо от горизонта до горизонта затягивала плотная облачная пелена. Над островом тоже шел дождь.

* * *

— Вот, Павел Тимофеевич, читайте, — вошел в тускло освещенные трехрожковым подсвечником покои Зализа, и положил на стол перед воеводой допросные листы.

— А до утра это дело не терпит, Семен Прокофьевич? — с надеждой поинтересовался воевода Кошкин. — Поздно уже, темно…

— Нет, — твердо ответил Зализа.

Воевода тяжело вздохнул и принялся читать. Вскоре он начал недовольно хмыкать и крутить головой. Потом бросать на опричника встревоженные взгляды. В конце концов он твердой рукой хлопнул по столу:

— Этого не может быть!

— Я сам не верил, Павел Тимофеевич, — тяжко вздохнул Зализа. — Вы посмотрите, первому листу я хода не дал, лично все хотел проверить. И ко второму тоже не сразу веру приобрел. Днем ездил к купцу одному, что на Березовый остров заезжал по торговому делу, расспросил подробно. Купец на острове почти в точности тоже от ратников иноземных слышал. Не знают они, как сюда попали, на ворожбу безбожную подозрение имеют. И чародеев мы на дороге к Ореховому острову подстерегли… Крамола это, воевода. Крамола на нашей земле гнездо змеиное свила. Не хочу в это верить, но другого объяснения нет. И пресечь ее надобно немедля, о жизни государя нашего заговор идет.

— Что предлагаешь, Семен Прокофьевич? — горестно покачал головой воевода Копорья. — Как выжигать станем?

— Боярина Харитона потребно к ответу призвать, — решительно вскинул подбородок Зализа. — Под стражу его взять немедля!

— Так возьми, — не стал спорить воевода Кошкин.

— У боярина Волошина только бронных на коня двадцать два ратника садятся. Да подворники, да смердов за стену посадить может. Нет, Павел Тимофеевич, засечным разъездом мне его не взять. Нужна мне полусотня твоих стрельцов, да нужна утром, дабы до вечера в Замежье придти успеть.

— Да здесь же почти сотня верст, Семен Прокофьевич! — возмутился воевода. — За день этого не пройти. Послезавтра днем до места дойдете, это будет ладно.

— Он ведь не только крамолой, он еще и ворожбой занимался, — напомнил Зализа. — Узнать колдовским способом про наш приход может, сбежать.

— Если ворожба поможет, — обречено развел руками Кошкин, — то он уже в бега подался. А поежели нет, то нечего и коней загонять. Получить ты завтра с утра полусотню, человек государев. А теперь иди, отдыхай. Полночь скоро, пора на молитву вставать.

Глава 17. «Изгонять и выгрызать»

На утренней заре Зализа одной точной стрелой убил бездомную собаку, и вместо начавшей подтухать головы повесил свежую. Хотел и обтрепавшуюся метлу поменять, но не успел: опричника нашел отрок из крепости и позвал к воеводе. Далеко идти не пришлось — обещанная полусотня стрельцов гарцевала за воротами, уже собравшаяся привычным походным обычаем: сабля на боку, бердыш за спиной, пищаль у седла.

— Делайте свое дело, — вместо напутствия перекрестил их Кошкин. — С Богом.

Зализа с засечниками занял место впереди отряда, и конная полусотня устремилась вперед.

Однажды Семен уже участвовал с другими опричниками в набеге на поместье опального боярина. В пути его тогда тихо учил уму-разуму боярский сын Толбузин, с которым вскоре развела его государева воля.

— Имей в виду, Семен, нам его не просто напугать надо, чтобы в думе голос против царя не поднимал. Нужно, чтобы проклятым местом его поместье все считали, чтобы коровы не доились, свиньи не поросились, чтобы смерды разбегались, рожь не росла, чтобы золота у него не осталось сторонников себе подкупать, и серебра — голодранцев уличных сманивать. Грабить не хочешь — в землю втаптывая, есть не можешь — собакам отдай: но боярину ничего не оставь!

Здорово они тогда повеселились, стреляя из луков разбегающихся коров, поря смердов, раздевая и отпуская девок, потроша боярскую усадьбу, разоряя конюшни и свинарники. Москва неделю только про это и говорила. Еще на улицах ахали, что полторы тысячи мужиков они перед усадьбой на деревьях развесили — хотя в поместье и полутысячи людишек не нашлось. Опричники не спорили — чем больше страха станется, тем для государя и лучше. А поротые смерды и долго сверкавшие телесами девки от боярина чуть не сразу ушли, не дожидаясь новой напасти.

Пожалуй, сейчас следовало бы научить этому стрельцов — но Зализа не представлял, как подступиться к столь деликатной теме.

— Во время привала предупрежу, — решил он. — Так прямо и скажу, что замешан, похоже, боярин в измене, а дабы в поместье иные крамольники приюта не нашли, разорить его нужно так, чтобы ни есть, ни пить лет десять лет никому ничего не нашлось.

* * *

Сон показался очень забавным: словно стоит Станислав на пологом взгорке, неподалеку от лиственной рощи, а вниз по склону, почти по плечи скрываясь в траве, широкой змейкой спускался к леску маленький зеленый человечек в одежде из свежей травы. Местами из курточки и штанов выступали яркие, синие и желтые цветы, над которым угрюмо жужжали пчелы и шмели, но никак не могли опуститься на аппетитное соцветие.

— Совсем трава переспела! — громко сокрушался человечек. — Совсем большая стала. Совсем-совсем большая. Куда теперь расти?

Погожину трава поднималась едва выше колена, а потому мельтешение и причитания карлика казались ему смешными.

— Да пусть растет трава, не жалей! — выкрикнул он человечку и… проснулся.

— Что ты сказал? Не слышно! — отозвалась из глубины дома Матрена, подошла ближе. — Какая трава?

— Да сон смешной приснился, — приподнялся на локте милиционер, нащупал неподалеку выстиранные хозяйкой брюки и подтянул к себе. — Будто бегает по полю маленький человечек, весь в траве, да причитает, что трава перестояла.

— Луговой приходил, — всплеснула руками женщина. — Господи, надо хоть угощение ему сготовить, и так, верно, серчает.

— На что? — не понял Погожин.

— Так, покос прозевали, — признала Матрена. — Косить пора давно, трава поднялась.

— А коса-то есть? — натянув брюки, спрыгнул с печи милиционер.

Женщина кивнула.

— Где?

— Во дворе, у ворот.

— Ладно, посмотрим, — не вдаваясь в дальнейшие разговоры, Станислав вышел из дома в пахнущий опустевшим сеновалом двор, поднял глаза к просвечивающим в крыше дырам, покачал головой, то задерживаться не стал, взяв у закрытых длинной слегой ворот косу, примерно пятого номера, и лежащий на приступке камень.

Что Станислав знал о косьбе, так это то, что режущая кромка должна быть очень, очень острой, иначе коса не резать, а мять травы станет. Поэтому работу он начал с того, что прошелся камнем справа-слева по железной полосе, привычно проговаривая придуманную для этой работы присказку:

— Коси коса пока роса, коси коса пока роса, коси коса пока роса.

Трех проговорок обычно хватает, чтобы обновить в поле лезвие, поэтому и сейчас Погожий ограничился всего тремя заходами камня, после чего положил его в карман, а сам отворил ворота и вышел на улицу.

Луг лежал прямо напротив дома — тот самый, из сна. Станислав покачал головой, прошел неспешным шагом к лесной опушке, опустил инструмент на землю и старательно вспомнил все то, чему учил его дед:

— Пяточку косы клади на землю, ей цепляться нечем. При этом самый кончик чуть вверх смотреть станет, и в землю не зароется. Вот так и начинай по земле-кормилице скользить, р-раз, и шажок, р-раз, и шажок. Коса, она сама всю травушку-муравушку положит. Ты ее только держи правильно, да точить не забывай.

— Ну, родимая, — поплевал Станислав себе на руки. — Начнем.

Он опустил косу пяткой на самую землю и широким движением повел ее справа налево.

— И-и, раз, и-и, раз… — трава ложилась широкой полосой, опрятно укладываясь колосками к лесу. Жнивье позади оставалось совсем не таким, как у деда — с торчащими из почвы стебельками не больше сантиметра длиной — а неправильным, сантиметров по пять. Но в целом работа получалась, и особо трудной не казалась.

До полудня он прошел луг из конца в конец три раза, а когда подоспела самая жара, Матрена принесла в поле кувшин холодного молока, краюху свежего, ноздреватого хлеба, пареной репы и недавно сваренной, еще горячей свинины. Подкрепившись, Погожин с сознанием честно заработанного отдыха прилег в тени деревьев, часа полтора отоспался, а потом снова отправился на покос. К вечеру луг на взгорке оказался выкошен практически полностью. Работы на нем оставалось от силы часа на два — но стало смеркаться, и уставший, но довольный собой Станислав отправился в избу.

Здесь его ждал горячий ужин. Хозяйка дома посадила его во главу стола, позволила первому приступит к щам, первому взяться за гущу. Когда Погожин сыто отодвинулся от стола, лично поднесла ему ковш шипящего перебродившего кваса. После долгого дня и сытного ужина Станислав почувствовал, как у него слипаются глаза и, поблагодарив женщину, двинулся на ночлег.

— Ты на печь не лезь, — предупредила его Матрена. — Холодно там. Здесь ложись…

Она указала на расстеленную широкую кровать. Погожин поначалу ничего не понял — уму слишком хотелось забраться под одеяло и закрыть глаза. А хозяйка, еще несколько минут повозившись по дому, пошуровав в печи, выйдя во двор и быстро вернувшись, наконец-то разделась и, погасив лучину, забралась к гостю в постель.

— Так теплее, — тихо сообщила она, но для того чтобы Станислав проснулся и понял, о чем идет речь, ей пришлось еще немало потрудиться…

* * *

Поутру стрельцы начали одеваться для боя. Из седельных сумок были извлечены тегиляи и бумажные шапки, которые имелись практически у всех, а кое-кто из более зажиточных или запасливых стрельцов поддевал под них кольчужки или накидывал поверх куяки. Впрочем, у многих широкие железные пластины были нашиты прямо поверх длинных стеганых кафтанов либо только на груди, либо на груди и на спине. У всех десятников оказались обычные островерхие шлемы, и Зализу это порадовало — в бою проще окажется воевод от обычных ратников отличать.

На кострах созрела каша, воины извлекли ложки и выстроились в очередь, подходя к котлам своих десятков, зачерпывая кашу, съедая ее и становясь опять в конец. Поскольку ложки у стрельцов оказались размеров с Лукерьино черпало, дело двигалось быстро, и котлы опустели еще до того, как засечники успели выхлебать наскоро сооруженную ботвинью.

Полусотня поднялась в седла и втянулась на ведущую к Замежью лесную дорогу.

Хотя тропа от Усадища до боярской усадьбы была неплохо нахожена, но больше одного всадника по ширине двигаться не удавалось нигде, ветки многих деревьев низко свисали, заставляя стрельцов пригибаться и цепляясь за их бердыши, двигался отряд медленно, ненамного быстрее обычного пешехода. Поэтому Зализа ничуть не удивился, обнаружив ворота усадьбы запертыми, а в прорезях частокола — грозно высовывающиеся наконечники бронебойных стрел.

— Именем государя, Ивана Васильевича, откройте! — подъехал опричник к самым воротам и постучал в них рукоятью плетки. — Крамолу мы приехали искоренять противу нашего царя.

— Да кто ты такой, кромешник, за царя говорить! — заорали из-за частокола. — Пошел вон отсюда!

Из прорезей вылетело несколько стрел, но Зализа гарцевал слишком близко к сплошным створкам — сбоку под таким крутым углом попасть в него не мог никто.

— Открывайте, не то гнев государев обрушится на всех, кто покрывает изменщика!

— Сам ты главный изменщик! — откликнулись с той стороны. — Гляди, на батоги не напросись!

Стало понятно, что служилый боярин так просто не сдастся. Теперь все зависело от того, успел ли он исполчить своих бронников, али на стрельцов лаются только его подворники и случайно забредшие на усадьбу смерды.

Зализа развернул коня и дал ему шпоры, заставляя рывком перейти в галоп, в несколько мгновений проскочил простреливаемое из усадьбы пространство и остановился вблизи своего отряда:

— Спешиваемся, братья, — скомандовал он. — Агарий, Осип! Отведите коней и присмотрите за ними.

Кидать в сечу старика и молодого, не набравшегося опыта воина Зализа не хотел.

— Десятник… — опричник на миг запнулся, но вспомнил: — Трофим Михайлович, оседлайте со своим десятком дорогу, дабы подмога крамольнику не подошла. А остальные: ломайте стену!

Четыре десятка стрельцов проверили свои пищали, взяли в руки бердыши и двинулись к стене. Зализа, чтобы не выглядеть трусом, тоже послал своего Урака вперед, под выстрелы. Тут же радостно запели стрелы. Защитники усадьбы метились не в стрельцов, в него. Опричник взял в руку щит, передвинул его вперед, закрывая одновременно и себя, и шею коня. Словно ожидая этого момента, в щит тут же ткнулась длинная бронебойная стрела — впилась на излете, почти не войдя в прочную ясеневую доску. Еще одна чиркнула по шлему. Спустя несколько мгновений еще одна стрела насквозь пробила колчан и крепко пригвоздила его к седлу. Урак болезненно всхрапнул.

Между тем стрельцы запалили фитили, вышли на относительно безопасное расстояние в двести шагов, воткнули в землю бердыши, положили сверху пищали. Оглушительно грохнул залп — от кольев высокого тына полетели щепы, послышался болезненный вскрик. Опытные бойцы, не раз осаждавшие крепости, первые выстрелы сделали по бойницам, выкашивая вражеских стрелков.

Из усадьбы теперь действительно никто не стрелял — то ли боялись подходить к прорезям, то ли подсчитывали потери. А стрельцы тем временем быстрыми привычными движениями прочистили стволы, насыпали свежего пороха, забили его пыжами. Правда, на этот раз вместо жребия они забили в пищали обернутые пенькой свинцовые пули, каждая размером с большой палец руки.

В воздухе опять прошуршало несколько стрел. Метились в Зализу, но стреляли торопливо, и никуда не попали. Стрельцы уложили тяжелые кованные стволы на бердыши, дружно ткнули фитилями в запальные отверстия. Грохнул залп, направленный в участок тына рядом с воротами. На этот раз от заточенных бревен полетели не только щепки — с тяжелым треском наружу вывалился один из колов, во многих местах светились сквозные пробоины. Увидев мелькнувшую в просвете фигуры, Зализа схватился за лук, но выдернуть не смог — его вместе с колчаном продолжала удерживать вражеская стрела. Пока опричник ее извлекал, стрельцы снова перезарядили пищали и дали новый залп. Из тына удалось выворотить еще два кола.

Из леса загрохотали выстрелы. Зализа встрепенулся, поворотил коня и помчался туда, однако помощь опричника не понадобилась. В четырех гонах от усадьбы лежали на тропе вместе с лошадьми трое одетых в броню воинов. Двое из них еще постанывали, один не дышал, а бездоспешных лошадей плотный залп жребия из десяти стволов мгновенно смолол насмерть.

— Вот, — виновато сказал воевода. — Мчались во весь опор. Нас видели, но останавливаться не стали.

— Ничего не поделаешь, Трофим Михайлович, — кивнул Зализа. — Крамолу распознать не всякий может. Они хотели боярина своего защитить, а наше дело: крамолу в здешних местах извести. Стойте здесь крепко, и к усадьбе никого не пускайте.

За то время, что опричник потратил на дорогу, стрельцы успели сделать еще три залпа, проломив изрядную дыру, и Зализа, не останавливаясь, послал Урака прямо в нее.

— Кто противу государя голос здесь поднимал! — громко спросил он, обнажив саблю. — Выходи!

Однако двор усадьбы был пуст — если подворники и пытались защищать барина, стреляя из луков, то вступать в прямую схватку не хотели. А может, сам боярин спрятаться приказал, дабы под саблями и бердышами попусту не полегли.

— Государя здесь чтут и величают, сволота угличская, — показался на крыльце сам Харитон Волошин. — А тебя, крамольник бесчестный, давно свиньям скормить пора.

Одетый в алую шелковую рубаху, расстегнутую на груди и широкие шаровары из камазеи. В руках боярин держал совню.

— Попробуй, — усмехнулся Зализа, спрыгивая с коня.

Опричник оглянулся — все в порядке, стрельцы уже вбегают внутрь усадьбы, поудобнее перехватил щит и шагнул навстречу крамольнику.

Волошин, без долгих предисловий, рубанул Зализу сбоку по голове — тот еле успел пригнуться и подставить щит под прямой удар в грудь. Щит жалобно хрустнул, а служилый боярин отскочил на шаг, еще раз со всей силы ударил опричнику в щит, отскочил в сторону и рубанул незваного гостя сверху вниз. Семен, радуясь тому, что крамольник попусту тратит силы, закрылся — щит жалобно хрустнул и верхняя часть его обломилась, завалившись назад. Зализа еле успел развернуть корпус, и направленный точно в грудь клинок с обиженным визгом скользнул по прочным пластинам юшмана.

Семен отбежал на несколько шагов — ай да боярин! Оказывается он не попусту в щит колотился, а по заклепкам бил! Щит в схватке, конечно, долго не живет, но «разобрать» его в три удара… Это немалое мастерство нужно.

По спине побежали холодные мурашки. Зализа бросил ставшую бесполезной деревяшку, провел рукой по поясу, нащупывая петлю кистеня, одновременно то пригибаясь, то отбрасывая от себя клинком острое жало совни. Боярин Харитон умело удерживал его на расстоянии трех шагов, не давая дотянуться до себя саблей, а сам быстрыми тычками норовил попасть то в лицо, то в прикрытой одной кольчужкой бок.

«Ближе надо подойти!» — подумал опричник, поднырнул под древко, полоснул саблей по алому боярскому животу, рассекая легкий шелк, но Волошин изогнулся, втянув живот едва не до позвоночника, и отделался легкой царапиной, успев наградить Семена болезненным тычком в спину. А опричник с внезапным ужасом понял, почему боярин Харитон не стал одевать своего доспеха, хотя время на это имел.

— Не трогать! — закричал Зализа набегающим стрельцам. — Живьем крамольник нужен!

— Живьем? — длинный, остро отточенный наконечник совни непостижимым образом оказался перед опричником и стремительно приближался к лицу.

— Убили… — мгновенным ужасом прокатился по сознанию предсмертная мысль, но руки оказались быстрее разума, и успели поднять клиник сабли вертикально. Тяжелый удар копейного наконечника обрушился на тонкую сталь — но великолепный суздальский клинок выдержал, хотя ударом его вмяло в лицо так, что левая щека словно онемела, а на языке ощутился привкус крови.

— Живьем? — боярин неожиданно отступил назад и ударил тупым концом копья в живот подкрадывающегося стрельца. Тот молча сложился пополам и упал на землю. — Живьем?

Волошин опять накинулся на Зализу, но тот наконец-то просунул руку в ременную петлю и выдернул кистень из-за пояса. Откидываясь назад от направленного в лицо тычка, он взмахнул бронзовым многогранником, захлестывая древко совни и еще раз предупреждающе закричал:

— Живьем берите крамольника!

Боярин рванул копье к себе — но намотавшийся кистень держал его крепко, и осмелевшие стрельцы кинулись вперед, сбивая изменника с ног. Как ни пытался Волошин дотянуться до ножа у себя на поясе или хотя бы ткнуть противника кулаком, множество рук прижало его к земле и моментально скрутило его же собственным поясом.

— Вот так, — с облегчением поднялся на ноги Зализа, сунул саблю в ножны и поддернул к себе совню. После пережитого она показалась ему самым великолепным из всего существующего оружия, и опричник решил оставить ее себе. Он повернулся к коню. Урак, неуверенно перебирая тонкими ногами, крутился на месте, то припадая крупом вниз, то снова поднимаясь.

— Урак!!! — кинулся к нему Семен. Конь призывно заржал и стал заваливаться на бок. Из груди его торчали сразу две стрелы.

— Урак! — кинулся к своему любимцу Зализа. Урак… Коня-то, коня за что?!

Четвероногий друг, столько лет верно носивший его и по дорогам Углича, и под стенами Казани, и по склизким тропам Северной пустоши, тяжело хрипел, роняя с губ алую пену. Еще несколько мгновений он смотрел укоризненно смотрел в глаза своему хозяину, а потом опустил веки.

— Что стоите?! — заорал, выпрямляясь, опричник на стрельцов. — Двери ломайте! Все дворы и сараи осмотреть, все перевернуть! Иноземцев ищите, колдунов, обереги чародейские, идолов странных! Ждете, пока они на вас порчу наведут?

Ударами бердышей стрельцы быстро прорубили двери в дом, ринулись внутрь, шаря по комнатам и сундукам. Зализа вошел вместе со всеми, горя желанием крушить и убивать. Двери он не просто открывал, а выбивал ударом ноги, узкие высокие шкафы и комоды расколачивал кистенем, ящики и шкатулки разбивал, чтобы посмотреть, что находится внутри. В покоях боярина разнес в щепы стул-сундук и раскидал по полу огромное множество грамот, разодрал широкую перину, сделав комнату похожей на заснеженную поляну. В соседней комнате многогранник кистеня сразу опустился на стоящий у бревенчатой стены, под овальным зеркальцем, складень с румянами.

— Не смей! — кинулась на него из-за двери какая-то девка и принялась колотить по спине кулаками. Разумеется, пробить надетую поверх поддоспешника броню она не смогла, но ушибленное Волошинским копьем место немедленно отозвалось острой болью, и Зализа окончательно озверел.

— Ах ты, змея подкрамольная, — поймал он девку за руку, швырнул ее на стоящую под балдахином постель. Это оказалась наглая боярская дочка, что еще больше раззадорило опричника. Он схватился за ворот ее поневы, рванул его сверху вниз, обнажая белое тело, крупные груди с бледно-розовыми сосками. Алевтина попыталась вцепиться ногтями ему в лицо, но Семен быстро закрутил обе слабенькие лапки ей за затылок, сжал одной рукой, а другой окончательно порвал рубашку и стал стягивать с себя порты.

Девка попыталась извернуться, пнуть его коленом, но сделала только хуже — опричник оказался между ее раздвинутых ног, а столкнуть с себя в сторону тяжелого воина, к тому же одетого в железные доспехи, не всегда по силам и здоровому ратнику, которого придавил убитый враг.

Зализа грубо раздвинул влажную щелку, спрятанную в густых кудрях, направил туда свою окаменевшую в предвкушении плоть, толкнул ее внутрь, наткнулся на какое-то сопротивление, нажал еще сильнее и словно провалился внутрь.

Алевтина болезненно вскрикнула, потом прикусил губу и перестала сопротивляться — только из глаз выкатились крупные слезы. Семен вонзался в нее со всей силы, которую только мог вложить, расплачиваясь за недавний страх смерти, за гибель коня, за то презрение, которой сегодняшний крамольник всегда к нему испытывал — за все; и когда тело его скрутилось наслаждением, выплескивая накопленное семя, вместе с ним покинула его и вся злость, с которой он ворвался в дом.

Зализа, тяжело дыша, поднялся, гремя кольчужным подолом натянул порты, шагнул к оставшемуся висеть на стене зеркалу. Оттуда на него глянул потный воин, половину лица которого и короткую бороду покрывали пласты свежеподсохшей крови, на груди, на нагрудных пластинах осталась светлая длинная полоса. Да, постарался боярин. Будь на опричнике обычная кольчуга али тегиляй — убил бы, не устояла броня.

А ведь не просто так боярин в одной рубахе на бой вышел! Смерть хотел принять, да тело свое гостям незваным оставить. Думал, его возьмут — а дом и челядь не тронут. Просчитался боярин Харитон. Государь не так глуп, чтобы свернувши крамоле голову, тело ей в целости оставлять. Крамола, она ведь как змей сказочный — тело оставишь, новые головы вырастут.

Зализа оглянулся на плачущую девку и почувствовал, что не насытился. Он опять снял порты, развернул ее на живот и снова овладел ею — не торопясь, без злобы и ярости, просто удовлетворяя свою похоть. Она не сопротивлялась, просто зарылась лицом в подушку и тихонько постанывала в такт его толчкам. Остановившись, опричник испытывал уже не стремление разгромить усадьбу, а только усталость и удовлетворение. Накрыв хнычущую Алевтину одеялом, он вернулся в боярские покои и принялся собирать разбросанные грамоты — если следы крамолы искать, то только в них. Неожиданно он наткнулся на небольшой кожаный кошель, развязал — золото. Опричник довольно хмыкнул и повесит добычу себе на пояс.

Разумеется, для боярина Волошина этот кошелек — не такие большие деньги, казну он прячет где-то в потайном месте, но искать схрон, если хозяин сам его не выдаст, можно неделями, а времени такого Зализа не имел. Увязав найденные грамоты в боярское одеяло, опричник вышел во двор, положил его рядом с погибшим конем. Постоял немного, глядя на переставшего дышать Урака, а потом пошел звать своих засечников и десяток Трофима Михайловича в захваченную усадьбу. Стрельцов отвлекать не стал — пусть грабят.

* * *

Позавтракав, Станислав спустился во двор, привычно сунул точильный камень в карман, отворил ворота, взял косу, вышел на улицу и в изумлении замер: оставленная вечером полоса в три покоса лежала ровными рядками аккуратно сжатая — только не грубо, как вчера он не столько выкашивал, сколько учился древнему ремеслу, а ровненько, аккуратненько, на высоте полусантиметра от земли — словно кто ножницами постриг.

Несколько минут Погожин молча созерцал этот сюрприз, подошел к дому и громко заорал:

— Матрена, выгляни сюда!

— Что сдеялось? — испуганно выскочила на крыльцо женщина.

— Ты не знаешь, кто луг до конца выкосил? — Станислав запоздало вспомнил, что всю ночь они провели в одной постели, а значит хозяйка дома сделать этого втихаря не могла.

— Луговой, наверное, — невозмутимо пожала она плечами. — Он завсегда помогает всем, кто сам хорошо работает.

— Ага, — кивнул Станислав, не очень понимая — в шутку Матрена так сказала, или и вправду уверена в существовании Леших, Лихорадок и Луговых. Впрочем, верь не верь, а косить теперь вроде как и ни к чему. А вот крышу перекрыть, пока дожди не начались, следовало.

В принципе, Погожину требовалось свалить в лесу дерево, потом запрячь хозяйскую лошадь, уложить дровину на волокушу и вытащить сюда, а затем разделать: хорошие куски ствола на всякого рода заготовки, а что корявое да сучковатое — в печь. Однако, имея в детстве некоторую теоретическую подготовку, на практике Станислав этим не занимался, и подозревал, что пока добудет подходящую лесину — угробит массу времени, замучает лошадь и покроет себя неувядаемым позором в глазах хозяйки. А если к этому времени еще и дождь начнется… Поэтому он пошел по пути наименьшего сопротивления — выбрал во дворе несколько нерасколотых чурбаков, вытащил на улицу, и принялся заготавливать «черепицу».

Все получилось донельзя проще: наставляешь плотницкий топор поперек среза, и постукиваешь по нему сверху небольшим полешком. Топор гладенько входит в дерево, раздается легких хруст — и в сторону отскакивает пластинка в дюйм толщиной и в чурбак шириной. Дело спорилось, и вскоре милиционер настрогал не меньше сотни пластин.

— Молочка парного выпьешь? — подошла с кувшином Матрена.

— Корова-то у тебя где? — Погожин вспомнил, что во дворе этого зверя еще ни разу не видел.

— За домом траву щиплет, вместе с лошадью. Я ее спозаранку выгнала, чтобы голодная не застоялась.

— Дрова надо заготавливать, — хлебнул теплой белой жидкости Станислав. — Поможешь? С конями у меня отношения не ахти.

— Как скажешь, — улыбнулась женщина, но улыбка неожиданно сползла у нее с губ, а лицо заметно побледнело.

Погожин обернулся, следуя ее взгляду, и увидел бредущего от леса бородатого мужика, одетого в нарядный зипун и меховую не по погоде шапку.

«Муж, что ли, вернулся?» — промелькнуло у него в голове.

— Что-ть соскучился я по бабам, Матрена, — почесал подбородок подошедший мужик. — Да и оголодал. У тебя там хрюкает кто, никак?

Станислав, еще не очень понимая, что происходит, опустил правую руку на торчащий из чурбака топор.

— Ты, отяк, не шебуршись, — повернул к нему голову лесной гость. — Бо больно сильно станет.

Станислав, все еще не понимая, что происходит, и как себя вести, вопросительно покосился на женщину. Та ответила ему умоляющим взглядом. Погожин толкнул топорище вперед и вверх, выдергивая его из чурбака, но тут мужик взмахнул рукой, которой чесал подбородок, из рукава выскользнул железный шарик и со всего замаха ударил милиционера в плечо. Плечо пронзила острая боль, рука моментально обмякла, а топор выскользнул из ослабевших пальцев на землю.

— Баял я тебе, — укоризненно покачал головой мужик, — не шебуршись. Теперь ступай, поросенка мне приведи. А ты, Матрена, задирай подол и у крыльца ложись, на одуванчики.

— Сейчас, — кивнул Погожин, привлекая к себе внимание. — Приведу…

Он улыбнулся и кинул гостю в ноги кувшин, который все еще сжимал в левой руке. Тот рефлекторно раздвинул ноги, чтоб не облиться, и Станислав со всего размаха врезал ему между ног своим тяжелым форменным ботинком.

— У-а, — судорожно выдохнул мужик мгновенно забыв и про Матрену, и про поросенка, и про свой кистень. Он схватился за пах, согнувшись вперед, округлив глаза и выставив вперед свою бороду, а Погожин размахнулся ногой еще раз и врезал носком ботинка мужику в горло. Тот предсмертно захрипел и откинулся на спину.

— Ношение холодного оружия, — обошел его Станислав, и со всей силы ударил ногой в голову, — карается лишением свободы, — он ударил его еще раз, — на срок до двух лет, — еще один удар, — статья два-два-два пункт четыре Уголовного Кодекса.

Мужик в ответ только хрипел и скреб ногами землю.

— Матрена, забери у него все режущее и… В общем, все. И свяжи. — Станислав пощупал свое плечо. — Вот ублюдок, неужто руку сломал? Опять инвалидом оставили.

Женщина, в полном соответствии с указаниями, вытряхнула мужика из зипуна, сняла с него пояс, сапоги, после чего сбегала во двор, принесла ремни и с видимым удовольствием накрепко стянула грабителю руки за спиной. Потом подошла к Погожину и стала осторожно ощупывать поврежденное место.

— В милицию надо его сдать, — вскрикивая от боли, сказал Станислав. — Или что там у вас вместо нее. Под суд отдать выродка. Пусть ему хороший срок намотают.

— Целое, — с облегчением сообщила хозяйка и поцеловала плечо прямо сквозь рубашку. — Зашиб только. Сейчас, я лед принесу. А послезавтра баньку истопим.

Станислав со вздохом кивнул, попытался было взять топор, но правая рука его по-прежнему не слушалась. Погожин поднял его левой и кивнул на полураздетого мужика:

— Этого есть куда сунуть?

— А в подпол положу, — кивнула Матрена. — Соседа барину попрошу весть послать, он заберет.

* * *

Хотя стрельцы усадьбу и потрепали, но разорить толком не разорили. В возрасте все были, солидные, уравновешенные мужики. Взять себе отрез ткани али шкатулку красивую они еще могли, вот ломать просто так, чужого разорения ради они не умели. Получись еще драться за усадьбу, раны получать, друзей убитых видеть — может и осерчали бы. А так… Набрали воины себе кое-какой рухляди, взломали несколько сундуков, вышибли одну дверь — и все. Ну, зарезали пару свиней — так и то только себе на пропитание. Зализа, правда, в отместку за Урака всех лошадей из конюшни забрал, но в остальном усадьба почти не пострадала. Нет, недаром государь Иван Васильевич себе в опричники только молодых людишек берет — никого старше двадцати пяти годков нету. Кровь молодая, горячая, все хотят Великую Русь, Третий Рим на этой земле поставить, а не дикое ляхтское безобразие терпеть. Вот опричники бы тут все по бревнышку раскатали и в поленницу сложили — не поленились. Себе на потеху, другим крамольникам для вразумления. А стрельцы…

Зализа вспомнил своего друга боярского сына Толбузина, приведшего его в опричнину, но оставшегося при государевом дворе. Грамотку бы хоть ему отписать, да посылать не с кем. Связанного боярина везли привязанным к коню, но накрытым поверх головы кафтаном — дабы позора не имел, поежели следствие от наговора его оправдает. Однако толку от такой скрытности оказалось мало: встречные смерды, крестясь, яко на икону, ломали шапки и низко кланялись своему барину. Опасаясь бунта, опричник не рискнул останавливаться на ночлег в деревне, а свернул ближе к вечеру в лес, где и вывел стрельцов на потайную поляну.

Десятники выставили вокруг стана усиленную стражу, но ночь прошла спокойно, а вечером следующего дня боярина Волошина благополучно доставили в Копорье.

Пока Капитон искал подьячего, да извещал о скором допросе воеводу Кошкина и отца Петра, Зализа просмотрел найденные грамоты, но ничего интересного не обнаружил. Здесь имелись грамоты отчинные, бессудные, отводные, рядовые, сотные, ввозные указы — видать, копились бумажки не одно поколение. Среди прочего нашлись совсем древние свитки с Нагорной проповедью и Откровением Иоанна — хотя место им не под седалищем кого-либо из смертных, а на церковном аналое. И хотя Семен не был уверен, что хранение священных записей в стуле имеет отношение к чародейству, пришедшему отцу Петру о своем подозрении он доложил.

— Спасибо, сын мой, — кивнул священник, развернул свитки, внимательно их прочитал, после чего спрятал в широкий рукав рясы. — Об этом мы спросим самого боярина.

Следом за иереем подошел угрюмый воевода крепости, и Капитон отправился за пленником.

Харитон Волошин встал перед столом «допросной избы» без страха, взгляда не отводил, не оправдывался и о снисхождении не молил.

— Не хочешь ли покаяться в грехах своих, сын мой? — проникновенно спросил его священник. — Очистить душу свою пред господом, облегчить совесть нашу, избавив от необходимости причинять тебе боль телесную?

— Нет на мне грехов перед землей русской и перед государем наши, Господом помазанным на царский стол.

— А пред самим Господом греха у тебя нет? Не грешен ли ты в ворожбе, идолопоклонничестве али чародействе?

— Нет, отче. Крестным знамением осенить себя не могу, потому, как кромешник бесчестный руки мне связал. Но креста на мне нательного он не нашел, я с ним с самой купели не расстаюсь.

Отец Петр подошел к боярину, вытянул за тонкую льняную нить небольшой медный крестик, перекрестился и опустил его назад, пленнику на грудь.

— А пошто боярин, свитки священные в стуле своем хранил и седалищем своим их каждодневно попирал? — извлек иерей из рукава найденные Зализой грамоты.

— To… — облизнул боярин пересохшие губы. — То мой прадед, Трифон Олегович Волошин, в самом Иерусалиме перепись сделать заказал… Дабы с самой Святой Земли, по которой нога Господа нашего ступала, в наш дом… Привесть…

— Так пошто ты их под задом своим держал?! — громогласно вопросил священник.

— Самое надежное место… В доме… — выдержка изменила боярину, он сглотнул. — Но в чародействе не замешан… Господом клянусь.

— Странные вещи деятся в наших землях нынешним летом, боярин, — неожиданно подал голос воевода Кошкин. — Мор пришел во Псков и город этот, опора земли нашей, вовсе обезлюдел; незнамо откуда свалились на берега Невы, что Великий князь Александр от свена заслонил, две сотни латных иноземцев с колдунами странного вида. С Новагорода человек пришел. Сказывает, хотя после мора всем псковским купцам и прочим людишкам вход в город был запрещен, однако и там лихорадка началась. И при всем этом Ливонский орден вдруг воспротивился тягло государево платить и вроде как новые воровские шайки для набега собирает. Чувствую я за этим злонамеренную руку тайную, что крамолу готовит, и не только для Северной пустоши, но и для самого государя.

— Моего участия в этом нет, Павел Тимофеевич, — с прежней твердостью ответил Волошин. — Нет на мне греха.

— Что ж, — вздохнул воевода. — Коли так: Семен Прокофьевич, читай.

Зализа взял допросные листы обоих колдунов и начал подробно читать для обвиняемого те их места, где они доносили на боярина Волошина о чародействе и желании извести самого царя.

— Что теперь скажешь, боярин? — поинтересовался Кошкин.

— Нет на мне вины, — твердо повторил боярин Харитон.

Воевода тяжело вздохнул, потом кивнул крепостному татю:

— Дыбу.

Палач, дабы не попортить дорогую рубаху, снял ее с боярина, стащил с него шелковистые порты, потом споро закрепил за спиной веревку и быстро подтянул обвиняемого на удобную для битья высоту. Когда руки вывернулись в плечах, служилый боярин только крякнул, словно от неожиданности, дождался первого удара, после чего громко показал:

— Нет на мне никакой вины ни перед государем, ни перед Господом. А что кромешник безродный клевещет, так такова его подлая натура.

Воевода Кошкин укоризненно покачал головой, и дал Капитону сигнал продолжить пытку, однако до самых сумерек боярин только вздрагивал от боли и поносил гнусными словами самого опричника и всех его предков. В конце концов усталые следователи постановили пытку прекратить и произвести боярину Харитону очную ставку с доносчиком. А чтобы он смог после пытки отдохнуть, отложили очную ставку на одну неделю — семь дней.

Утром следующего дня засечники вместе с табуном из пятнадцати коней отправились к устью Невы менять наряд. Зализа молча скакал на несколько шагов впереди и обдумывал услышанное вчера известие: в Новагороде мор. Стало быть, ни псковичи, ни новгородцы на защиту рубежей встать не смогут. Воеводе Кошкину хорошо: он за толстыми стенами сидит, у него сто стрельцов в гарнизоне, да Большой наряд. В Гдове тоже самое. В Иван-городе и Яме гарнизон вдвое больший. И только он со своими засечниками один на всю Северную пустошь, и именно на него в каждой деревне смотрят как на защитника земли русской — и привечают именно поэтому, и уважают за это. Как он жить сможет, если ливонский кавалер Иван сумеет-таки собрать армию и двинуться на пограничные земли? Чем его остановить? Псков и Новагород ноне не помощники. Хоть сам поперек дороги ложись, да в землю врастай, как богатырь Святогор.

— Господь всемогущий, вседержитель наш, снизойди до рабов своих, пошли на наши земли дождя… — тихо забормотал он, поглаживая нагрудные пластины юшмана: то место, где под броней и поддоспешником, под застиранной рубахой лежал нательный медный крест.

Глава 18. Одна фраза

К вечеру сменив черносотенцев в засеке у Невской губы, Зализа переночевал с ними в поле, а утром отправился домой. Последние дни заставили его изрядно помотаться по Северной пустоши, и он хотел хотя бы полдня просто посидеть в избе, которая, вроде бы, последние два года стала его домом, снять доспех на половину дня и всю ночь, попариться с квасным паром, выпить меда и не бояться что весь мир обрушится, если он хоть одно лишнее мгновение посвятит сну.

— Как тут без меня? — спрыгнул он с коня рядом с Лукерьей. — Мелитина не родила.

— Нет, барин, все ждет, мается сердешная, — покачала головой приживалка, забирая поводья. — А откуда столько лошадей?

— Прибыток случился, Лукерья, — рассмеялся опричник. — Ну, корми нас, пои, баньку нам топи.

— Поставить-то во двор некуда, — сокрушенно оглядела небольшой табун хозяйка. — Разве Бережным часть отогнать.

— Что, в ночное с ними послать некого? — Зализа поморщился: а ведь и вправду могло быть некого. — Ну, ты придумай что-нибудь.

— Барин, — спохватилась Лукерья. — Афеня из Рабитиц заходил, Егор. Передавал, что чужак странный в мертвой деревне поселился, в Кельмимаа. А еще передавал, купец Першин в Почапе послезавтра будет, по уговору.

— Угу, — кивнул Зализа.

Значит, опять чужак на Неве объявился… Проверить его надобно. Купца надобно повидать… Придется завтра опять во весь опор лошадей гнать.

— Барин, — опять окликнула его приживалка. — А еще бают, у Матрены из Еглизей мужик пришлый поселился. Виду странного…

Опричник поморщился. Теперь и вправду все расчеты летели кувырком. То, что у Матрены поселился мужик, это конечно хорошо — но проверить, кто таков тоже надобно! Да еще в своей, собственной деревне… Придется с чужаком на Неве до следующего объезда повременить. Настроение опять оказалось испорчено — теперь пар не пар, а мысли в голове крутится всякие будут. А ну, тать давешний у нее поселился? Тут мужик не мужик, а место ему на суку, у проезжей дороги: чтобы знали купцы — государь не дремлет, баловства на тракте не позволит, и на всякого татя свой опричник завсегда найдется.

* * *

Утром, когда Станислав понял, что рука более-менее начала его слушаться, то первое, что сделал — это достал и проверил свой «Макаров». Раз тут такой образ жизни, что в любой момент бандит из леса выйти может, оружие следует иметь под рукой. Увы — в обойме оставался один-единственный патрон. Впрочем, даже один выстрел лучше, чем ничего — Погожин опустил пистолет в кобуру и перепоясался ремнем. Немного подумал, взял трофейный меч, вышел на крыльцо и стал прикидывать, как сделать ножны, чтобы повесить рядом с кобурой.

Издалека послышался дробный стук копыт, хорошо передающийся по утоптанной земле. Милиционер, наученный горьким опытом, взял меч в руку, спустился по ступеням, прокрался вдоль стены и из-за угла выглянул на тропу. Там, промчавшись мимо соседского дома, приближались три всадника, следом за которыми скакало еще три неоседланных коня. Со стороны луга, бросив грабли, торопилась Матрена, на ходу вытирая руки о подол. Заметив ее, всадники притормозили своих коней, и стали двигаться неспешным шагом. Женщина остановилась в нескольких шагах, низко поклонилась:

— Долгих лет тебе, барин Семен Прокофьевич.

— Здравствуй и ты, Матрена. Как рожь твоя нынче? Уродилась?

— Уродилась, барин, слава тебе Господи, — перекрестилась она. — А еще Бог дал, татя с Никольского болота мы поймали.

— Да ну? — удивился гарцующий на коне воин. — Значит, это был он? Как же ты смогла, хитрая ты баба?

— То не я, то мужик его побил, что в доме приютила.

— Мужик все-таки, стало быть? — сразу посерьезнел ратник, и спрыгнул с коня. — Ну, показывай гостя.

Станислав узнал знакомое лицо, знакомые доспехи, штаны, речь, и у него резко екнуло сердце — но деваться было некуда и он, перехватив поудобнее меч, шагнул навстречу.

— Ага, — словно споткнулся воин, увидев знакомое лицо, странную, но уже знакомую одежду, широкий форменный ремень с кобурой на боку. — Вот, значит, кто у Матрены поселился…

Первым порывом у Зализы было накинуться на чужеземца, скрутить его и уволочь с собой в допросную избу, но… Но тогда не будет опять у Матрены мужика, а у него — хорошего работника. Мужик-то здоровый, на голову выше любого на Ижорском погосте. Дети должны пойти крепкие…

— Брось меч, — негромко приказал Зализа. Погожин медленно покачал головой из стороны в сторону.

— Кланяться он у тебя, я вижу, не умеет, — с усмешкой покосился Семен на Матрену. — Слушаться тоже. А ведь такие у нас долго не живут…

— Нислав, брось! — кинулась к мужику баба. — Положи, Господом Богом тебя заклинаю. Барин осерчает!

— Барин? — от таких слов Погожина явственно покоробило, и он еще крепче вцепился в рукоять меча.

— Брось, Нислав, — опустилась на колени Матрена. — Ну не делай ты меня вдовой еще раз…

Зализа, с интересом склонив голову набок, ждал. Своей сабли он пока что даже не прикоснулся. Мужик, глядя на убивающуюся женщину, скрипнул зубами, что-то пробормотал, но все-таки сдался и с яростью вонзил клинок в землю.

— Пойдем, — кивнул Зализа на жнивье и первым зашагал по лугу. Отойдя шагов за двести он повернулся к мужику: — Слушай меня внимательно, Нислав. Я могу распять тебя, яко евреи Господа нашего распяли, могу запороть насмерть, могу повесить, ако татя. Я же могу земли тебе дать, сколько поднять сможешь, оброк с тебя снять, подъемными одарить. Матрену могу тебе отдать со всем хозяйством. За ней недоимки за год числятся… Все зависит от того, скажешь ты мне правду или нет. Ты понял меня, Нислав?

— Понял, — угрюмо кивнул мужик.

— Тогда ответь: откуда вы пришли, Нислав?

Мужик угрюмо застонал, уселся прямо на жнивье и схватился за голову. Зализу его реакция почему-то не удивила. Он спокойно ждал ответа, вороша носком сапога уже подсохшую скошенную траву.

— Делай со мной что хочешь, барин, — устало ответил мужик, опустив руки и глядя прямо перед собой, — но я не знаю.

— Что ж, — после короткого колебания решил опричник. — Лгать ты мне не стал, поэтому карать тебя я не стану. Но и не ответил, а потому вознаграждать — тоже. А жить — оставайся. Разрешаю.

Он направился к засечникам, но не успел пройти и десяти шагов, как позади послышался топот:

— Эй… Постой… Как его… Черт… Барин, постой!

Зализа не без удивления оглянулся.

— Постой, барин, — теперь это слово Нислав произносил без особого усилия. — Постой…

— Ну?

— Понимаешь… — замялся мужик. — Понимаешь, не умею я пахать. Пахать не умею, молотить не умею, косить толком тоже. В общем, не умею я ничего. Всю жизнь занимался только тем, что службу нес. Короче, вижу я, что ты человек служивый, начальник… В общем, возьми меня в отряд!

— На ратную службу рвешься? — задумался Зализа. С одной стороны, он при этом терял смерда. Правда, судя по признанию, смерда никудышного. С другой — приобретал ратника. С виду крепкого, сильного, а вот на деле…

— Хорошо, — кивнул опричник, вытягивая из ножен саблю. — Бери свой меч.

— He надо, барин!!! — отчаянно завизжала Матрена кидаясь им навстречу.

— Да ничего с ним не сделается! — шарахнулся от неожиданности Семен. — Твой он, Матрена, твой! Пусть живет, вдова Трофимова, забирай.

— Подожди секунду, — Нислав коротко обнял женщину, тут же отпустил и выдернул из земли меч.

— Давай, — разрешил Зализа. — Показывай, на что ты способен.

Погожин взялся за меч двумя руками, вскинул его над головой, готовясь обрушить его на воина и… Ощутил легкое покалывание у себя на шее. «Барин» укоризненно по-цокал языком, отвел кончик сабли от его горла и отступил на пару шагов. Приглашающе кивнул.

На этот раз Станислав предпочел держать клинок перед собой, постепенно подступая к противнику, сделал стремительный выпад, собираясь уколоть его в грудь — но красиво, как это делали в кино мушкетеры, не получилось: слишком тяжелый меч едва не вывихнул кисть, а воин, легко, едва ли не нежно, отведя его оружие в сторону, быстрым движением опустил клинок сабли ему на лоб.

— Нет, — покачал головой Зализа. — Тебя убьют в первой сшибке. Лучше учись пахать.

— Увечный он, барин, — вступилась на Нислава Матрена. — Тать его кистенем зашиб.

— Тать! — вспомнил опричник. — Где он?

— В подполе, Семен Прокофьевич.

— Василий, Феня, — оглянулся воин на всадников. — Извлеките-ка его на свет Божий.

Тем временем Станислав лихорадочно искал выход из сложившейся ситуации. Пахать деревянной сохой, жало которой обито железом, он не сможет, даже если захочет — этому не один год учиться нужно. Фехтовать на мечах с опытным воином, каковым явно является «барин» бесполезно. Если он хочет оказаться зачисленным в отряд, показывать нужно не то, что он сам только по телевизору видел, а то что он действительно умеет. А чему его учили? Стрелять, вязать шпану и работать с дубинкой. Стрелять в этом мире, похоже, не из чего, а вот дубинка…

Станислав взглянул на меч: нет, его правильным хватом не взять, об клинок порежешься. Погожин кинул оружие на траву, отскочил к груде заготовленной дранки, разломал одну дощечку пополам, примерил получившуюся палку по рукам — нормально.

— Эй, барин, — окликнул он воина. — Давай еще одну попытку?

— Давай, — согласился опричник, заинтересовавшись его манипуляциями.

Погожин, взяв палку двумя руками, немедленно пошел в наступление. Воин, не очень понимая, как вести себя в подобной ситуации, помедлил, потом попытался нанести рубящий удар в голову. Милиционер принял его на палку, приподнял ее вверх, подскальзывая под руку, захватил кисть и, проворачиваясь всем телом с одновременным наклоном, уложил противника на землю, четко зафиксировав внизу болевым зажимом.

— Отпусти, — зашипел «барин». Воин, потирая руку, поднялся на ноги. — А ну, еще раз.

Теперь он попытался Погожина уколоть, но милиционер по всем правилам пропустил его перед собой, захватил вооруженную руку, прижав ее к груди, опять провернулся всем телом, выкручивая конечность воину за спину и уложил того мордой в траву.

— Еще! — потребовал ратник, поднявшись на ноги.

— Давай, — Станислав почувствовал воодушевление. — Вот он я, бери меня.

Однако фокус больше не прошел: воин не позволял сблизиться с собой на близкую дистанцию, моментально отступая и уворачиваясь. Кольчужная сетка и стальные пластины сверкали на солнце, словно змеиная кожа, обтекая гибкое тело подобно драконьей чешуе. Пару минут Погожину удавалось парировать деревянной палкой удары клинка и даже пытаться проводить атаки, но в конце концов «барин» не только ушел от захвата, но и ощутимо приложил его клинком в бок, после чего окончательно успокоился.

— Согласен, — кивнул он, вкладывая саблю в ножны. — Сразу не убьют, выживешь. Но есть еще одно.

Зализа кивнул в сторону татя, которого засечники выволокли на улицу и поставили в жнивье на колени.

— На разбое попался? — спросил опричник.

— На разбое, — с готовностью подтвердила Матрена.

— Ну, а раз так, — подобрал Зализа меч и протянул его Погожину. — Зарежь его.

— А почему я? — не понял милиционер.

— Ты хочешь стать воином, — развел руками опричник. — А воин обязан преступать заветы Божии и убивать врагов земли нашей. Покажи, что ты способен ради долга воинского преступить запрет Господа на пролитие крови.

— Но ведь он всего лишь вор, — попытался объяснить Погожин. — Вор должен сидеть в тюрьме. Ну, там, три года, четыре. Сколько суд решит,

— Четыре года? — поразился опричник. — Целых четыре года? А кто его все это время кормить станет? Ты? Или Матрена? А потом что? На свободу станишника отпускать? Пусть опять грабит? Не-ет, такое только в престольной придумать могут. Живут они там богато, государь милостив. Это они могут за кражу руку или ногу отрубить, а потом отпустить. А у нас разговор простой: сук и пеньковая веревка.

— Я согласен стать воином, а не палачом. Одно дело в бою врага убивать, и другое — безоружного зарезать.

— На болоте твоим врагом был дед Агарий, — холодно напомнил Зализа. — И ты его даже не поранил, хотя чрез это погибнуть мог. Если ты всегда милуешь татей и ворогов, то мне такие ратники не нужны!

Ответ прозвучат твердо и недвусмысленно. Станислав взял меч, шагнул к молча ожидающему смерти бандиту. Матрена осенила себя крестом и отвернулась. Милиционер прижал клинок к горлу преступника, и… И… И… Не мог он просто взять, и резануть по горлу живого человека, как какой-нибудь чеченец! Просто не мог, и все!

— Матрена, веревку принеси, — прозвучал за спиной спокойный голос, подводящий итог экзамену.

Погожин вздрогнул, снова прижал клинок к горлу смертника… Одно усилие, одно движение, один рывок Неожиданно Станислав уронил меч, быстрым движением расстегнул кобуру, вынул пистолет, передернул затвор, вскинул оружие и просто и без прикрас нажал на спусковой крючок.

Бездушный механизм смерти сработал без осечек: хлопнул выстрел — тать резко дернулся и повалился на бок, а милиционер небрежно отбросил в сторону ставший совершенно бесполезным «Макаров».

Однако засечники тут же кинулись в жнивье и отыскали странную металлическую игрушку.

— Что это, Нислав? Пищаль?

— Пистолет, — Погожин устало опустился на землю.

— Такой маленький?

— К нему специальные патроны нужны, а их нет, — тихо сказал милиционер. — Можно выбрасывать…

— Зачем? — Зализа подошел ближе и постучал пистолетом ему по плечу. — Отдай кузнецу, он тебе из него хороший топор выкует. Или нож. Странный ты воин, но я, кажется, знаю, что за оружие тебе нужно. Посмотрим, каков ты в деле. Матрена! — поворотился он к женщине. — Прокормишь мужика?

— Да как же одна, барин?! — взмолилась баба.

— Не хнычь, — повысил голос опричник. — Два года одна тянешь, и ничего. А тут я тебе недоимки прощу, мужику твоему двух коней дам, чтобы на смотры выезжал. И помогать он тебе станет, когда не при службе… Или вовсе забрать?

Матрена набычилась, и ничего не ответила.

— Ладно, — рассмеялся Зализа, — поможем тебе хозяйство поднять. Мужик твой пусть поправляется, раз увечный, но послезавтра к полудню собирай, с собой в Копорье заберу. Нужен.

Опричник посмотрел на потерянно сидящего рядом с расстрелянным татем Нислава, но его состояние, похоже, вполне удовлетворило опричника. Он легко поднялся в седло, поймал за повод заводного коня и помчался по пыльной тропе. Спустя несколько мгновений двое других засечников последовали за ним.

* * *

Усадьба выглядела в точности так, как ее оставили уходящие в крепость стрельцы: пролом в стене, закрытые ворота, выломанные двери дома. Пара подворников бесцельно слонялись от забора к забору, не зная, к чему приложить руки, из сарайчика обиженно хрюками свиньи, доносилось голодное мычание коров.

— Ярыга! — громко позвал Зализа единственного человека, который точно никуда не мог деться. — Куда пропал?

Харитоновский человек высунулся из опустевшей конюшни, увидел опричника и торопливо потрусил навстречу:

— С чем приехали Семен Прокофьевич? — подобострастно поинтересовался он.

— А ты думал, усадьбу крамольную без присмотра оставим? — спрыгнул на землю Зализа. — Чтобы тут новое гнездо колдовское завелось? А пошто тын никто не поправил? Али людишек не стало?

— Так, — понизил голос ярыга, — бают, сожгут усадьбу со всеми вместе. Как опричники с Москвы прискачут, так и сожгут. Девки, почитай, все по деревням разбежались, подворники тоже. Остались только Аким с Тимуром, они из Замежья, им тикать ближе.

— Почему коровы не на пастбище? А свиньи почему орут голодные? — продолжал отчитывать ярыгу опричник. — Ты хоть знаешь, что поместья изменников государю под руку отходят? И убыток вы творите самому царю Ивану Васильевичу.

— Так я… — развел руками ярыга.

— Грамоте обучен?

— Да, барин.

— Беглых подворников перепиши и всем начет поставь за нерадение, — четко распорядился опричник. — Скотину немедля накормить, на свежую траву выпустить. Тын чтобы к завтрашнему вечеру выправили… А пощто ты на левый бок кривишься?

— Ранили меня, Семен Прокофьевич, когда вы усадьбу воевать изволили, — признался смерд.

«Вот и бунтовщик выявился, — недовольно подумал Зализа. — Хотя этого карать не за что: барина защищал».

— Как тебя зовут?

— Твердиславом кличут, барин.

— Раз ты честность свою показал, — кинул опричник ярыге повод коня, — и от долга своего не убег, ставлю тебя в усадьбе приказчиком. Завтра всем убыткам перепись соверши, начет на беглых смердов наложи, порушенное исправь, за порядком следи. Теперь с тебя весь спрос. А сегодня я смотр поместному ополчению желаю произвести. Посылай вестников, дабы немедля сюда оружные и о двуконь явились. А пока угощение нам устроить распорядись.

Отдав распоряжения, опричник поднялся на крыльцо. Он не сказал ярыге самого главного — о чем и сам вспомнил всего несколько минут назад. Имущество изменника отходит в казну не полностью — половину его получает тот, кто крамолу распознал и изменника пред очи государевы выдал. Это означает, что хозяином усадьбы родовитого боярина Волошина может оказаться он, сын кожевенника Прокофия из угличской ремесленной слободы.

Теперь, идя по дому и глядя по сторонам хозяйским взглядом, он начал понимать, что разгром стрельцы учинили-таки немалый: все сундуки разломаны, часть рухляди раскидано по полям, из шкафов заморских дверцы содраны, посуда растащена, почитай, вся. В хитром темно-красном французском бюро, для написания грамоты предназначенном, ящички все повыбиты, и следы кистеня остались. Его, зализовского кистеня.

Засечники, просидевшие арест Волошина в наряде, тоже живо заинтересовались содержимом сундуков. Опричник препятствовать не стал — когда еще от их службы прибыток случится? Ярыга опись проведет, потом ничего ужо не возьмешь. А пока — пускай.

Боярские покои по-прежнему, словно сеном, белым пухом усыпаны, обломки стула повсюду раскиданы, икона с лампадой из угла выворочены и внизу валяются — слава Богу, хоть пожар от огня не занялся.

В соседней комнате на коленях перед красным углом стояла на коленях Алевтина и тихо вымаливала что-то у Господа. Откровенно говоря, как раз ее Зализа встретить в доме не ожидал. В ее нынешнем положении у нее оставалось только два пути: в монастырь, али к дальним родичам в приживалки. Хотя некоторые, бывает, и грех смертный на душу берут, руки на себя накладывают. Однако все это следовало делать как можно быстрее, не дожидаясь, пока на усадьбу не обрушилась новая беда: а ну, прикажет во гневе государь сослать семью бунтовщика в дальние земли? Или опустошенные мором волости отправит заселять…

Девка оглянулась, испуганно вскрикнула, попятилась к кровати:

— Не надо! Не трогай меня.

Пожалуй, желания баловаться с ней у Семена и не имелось, но этот беззащитный вид некогда гордой боярской дочки, ее жалобный голос после давешних угроз, молящий взгляд побудили в нем исконное мужское желание подмять, овладеть, сделать своей. Он прикрыл дверь, снял с себя пояс.

— Нет, — уже намного тише попросила Алевтина, сознавая полную бесполезность своих молений.

Зализа подступил ближе и опрокинул ее на постель.

* * *

Еды в разоренном доме толком не оказалось: ярыга смог выставить на стол только холодную буженину, трех суховатых копченых лососей из ледника, да корчагу соленых грибов.

— Вы тут что, не ели эти дни, что ли? — удивился опричник.

— Стряпуха сбежала, — зачесал ухо ярыга.

— Так, а эти… — кивнул Зализа в сторону внутренних комнат. — Жена боярская, дочь?

— Боярыня все время в церкви, в Замежье, у иконы Сергиевской стоит, а дочка его не спрашивала ничего…

— Ну, так покорми! — повысил голос опричник. — Еще помрут с голодухи. А спрос опять с меня будет.

«Если сразу на себя руки не наложила, то теперь и подавно не наложит — подумал Зализа. — Главное, чтобы по глупости не преставилась».

Поместное ополчение начало подтягиваться часа через три. Одетые в броню конники въезжали во двор, привычно отворачивали влево, на ничем не занятую утоптанную плешь. Спешивались, подходили к иссеченному жребием, проломленному тыну, осматривали, негромко переговаривались. Выждав еще час, Зализа вышел из дома в сопровождении настороженных черносотенцев.

— Становись для смотра, ополчение! — приказал он, разворачивая волошинские сотные грамоты.

Боярские дети, недовольно ворча, начали выстраиваться вдоль тына, разбиваясь на небольшие группы. Зализа невозмутимо ждал, а вот Василий и Феофан заметно волновались: они хорошо понимали, что оказались втроем против двух десятков хорошо вооруженных и обученных воинов. Опричника же занимал другой вопрос — кто из пришедших на смотр воинов являет собой детей боярских, а кто — просто назначенный волей боярина вооруженный смерд. Впрочем, скоро стало видно, что оружных смердов в усадьбу не явилось вообще: на земляной плеши выстроилось пять отрядов разного числа во главе с выступившем вперед боярином. Семен кивнул, и начал осмотр с левого отряда:

— Кто таков? — остановился он перед боярином.

— Борис Пушкин, сын Василия Мыткиновича, — представился воин в новом куяке, одетом поверх старой кольчуги.

— Боярский сын Борис Пушкин, — нашел его в выписке из новгородской книги Зализа. — Пятьдесят три двора, шестьсот семьдесят семь чатей пашни.

Боярский сын Пушкин, даром что волошинский волостник, имел под рукой больше чем втрое больше земли и чуть не в пять раз больше дворов чем государев человек, воевода Семен Зализа. На смотр он честно привел шестерых всадников с собой седьмым, все на крепких, откормленных жеребцах. Судя по грамоте, двое из воинов были его сыновьями, еще четверо — из дворовой челяди. Именно так отряд и выглядел: боярин и сыновья в сверкающих начищенными пластинами куяках поверх кольчуг, все остальные — в пожилых, носящих следы былых схваток колонтарях.

Следом стоял боярский сын Рапейкин, лет пятидесяти на вид вместе с не менее пожилым ратником. Оба — в тегиляях поверх кольчужки. Рапейкин имел три деревеньки общим числом в семь дворов и на своих двухстах десяти чатях явно не жировал. Зализа поморщился: он чувствовал что его самого и его поместье, раскиданное среди болот Северной пустоши ждет точно такое же будущее.

Боярский сын Ероша привел трех всадников вместе со своим пятнадцатилетним сыном — только-только попавшим в реестр новиком. Боярский сын Николаев — двух оружных смердов. Боярский сын Хавьюг — одного.

— Восемнадцать, — подвел итог смотру Зализа. — По сотным грамотам должно быть двадцать два ополченца. Кто уклонился?

— Никто не уклонился, — гордо вскинул подбородок Ероша. — Боярина Аманова намедни вместе с сыновьями на этой само дороге стрельцы насмерть убили.

— На этой дороге застрелили татей, желавших бунт противу государя учинить, — повысил голос Зализа. — И оправданием неявке это служить не может!

— Они боярина ехали защищать! — поддержал Ерошу один из пушкинских детей. — Они ему клятву верности давали!

— Им их деревеньки еще дед волошинский пожаловал! — добавил боярин Николаев. — Верой и правдой всегда служили, как отцы и прадеды завещали.

— Вот как? — скрипнул зубами опричник. — Значит, раз прадед землями одарил, значит и измену покрывать можно? На нашей земле один государь: Иван Васильевич! И против него никому ни за какие волости выступать непотребно! Крамолой это называется, изменой, а не преданностью!

— Мы боярину Харитону Волошину клятву приносили, — тихо сообщил Николаев. — Куда прикажет, туда и пойдем.

— Что?! — схватился за саблю Зализа. — За боярином-изменником? Шляхту тут решили учудить? Государя не слушать?

Боярин Николаев тут же с готовностью обнажил свой клинок, а оба его смерда вытащили на свет Божий прямые дедовские мечи. Василий и Феофан выступили вперед, готовые прикрыть своего друга и воеводу.

— Вот значит как, бояре?! Один государь за Русь отвечать должен? А вы его предавать будете, да землю нашу свенам да литовцам продавать? Кровь за Третий Рим государь проливать станет, а вы гвозди римлянам подносить? — продолжал поносить предателей опричник. — Каким идолам молитесь, нехристи? Пошто от веры нашей так легко отступаетесь?

— Ты, человек государев, вместе все не мешай, — неожиданно выступил Борис Пушкин. — Мы от государя и веры нашей не отступаем, и живот за землю русскую уже клали. А клятву верности боярину Волошину приносили все, и отрекаться от нее не намерены.

— Не отступаете? — повернулся к нему Зализа, сдвинув в сторону своих засечников. — А то, что боярин Харитон свитки священные, в самом Иерусалиме со святых книг списанные, себе под седалище клал, это вы знаете? Где ваша вера, боярин Борис? Что, и в чародействе, как в измене, Волошина покрывать станете?

— Лжешь, боярин!

— Пред Господом клянусь, — отпустив рукоять сабли, осенил себя крестом Зализа. — Самолично нашел!

На этот раз бояр проняло. Измену Харитоном Волошиным царю они еще могли понять и даже, верные клятве, поддержать, но посрамление святых грамот и веры православной — никогда.

— Сюда меня государь самолично порубежником поставил, — напомнил боярам опричник. — Северную пустошь от ворога оберегать, смуты и лихоимства не допускать. И его именем я вам приказываю дома бока отлеживать прекратить и выходить отныне в засечные наряды согласно сотной грамоте в полном оружии и одвуконь.

— Не было такого никогда, чтобы боярские дети порубежниками ходили! — выкрикнул Николаев.

— Я, государев человек Семен Зализа, — подошел к нему опричник и встал в двух шагах перед лицом. — Тебе, боярскому сыну Николаеву, обязанному за земельный надел свой наследственный, что тебя и детей твоих кормит, ратную службу нести, приказываю именем единственного властителя земли русской царя Ивана Васильевича через четыре дня явиться сюда оружным и с двумя бронными ратниками на двух конях каждый и вместе со служилым человеком Василием Дворкиным выехать в засечный наряд губу Невскую от свена или иного ворога стеречь, и пребывать там до того часа, пока новый наряд вам на смену не придет. Готов ли ты выполнить волю государеву, что я его именем произнес, боярский сын Николаев, али вместе с Харитоном Волошиным собираешься крамолу чинить?

Боярский сын оглянулся за поддержкой на других ополченцев, но те сами ждали — чем закончится прямое противостояние опричника и волостника.

— Ну, боярин, — потребовал Зализа четкого ответа. — Ты выйдешь земли русские защищать?

— Да! — не выдержав, рявкнул Николаев. — Токмо не твою волю выполняя, а ради целости рубежей наших пойду! Как боярин русский русскую землю оборонять.

Но для Зализы это уже не имело никакого значения. Он и сам служил не себе, а только государю и Святой Руси.

— Боярский сын Ероша, выйдешь ли ты рубежи Северной пустоши оборонять, когда призовет тебя служилый человек Дворкин наряд возле Невской губы менять.

— Пойду, — кивнул боярский сын, уже не добавляя ничего к своему согласию.

— А ты, боярский сын Рапейкин?

— Боярин Харитон прикажет, пойду, — с легкостью пожал плечами пожилой воин.

— Тебе государь приказывает! — повысил голос Зализа.

— Я уже слишком стар, чтобы от клятв своих отрекаться, — покачал головой боярин. — И никому, кроме Харитона Волошина, служить не стану.

— Если ты не желаешь воинский долг отдавать, — довольно спокойно сообщил ему опричник, — тебя вычеркнут из писцовых книг и лишат права на вотчину.

— С боярином Харитоном обо мне говори, — ответил старик, взял коня под уздцы и повел его к воротам. — Ему я честью и животом клялся, ему мою судьбу и решать.

— Ну что, государев человек, — предложил Борис Пушкин. — Хватай крамольника, да тащи в Разбойный приказ.

— За старческую глупость государь не карает, — покачал головой Зализа. — Прошли те годы, когда боярская воля выше долга перед Богом и Русью ставилась. А ноне Святая Русь Великой становится. Так что, Борис сын Василия, за боярскую вольницу желаешь голову сложить, али за землю отчинную? Мелкими шляхтичами сыновей видеть желаешь, али боярами в державе сильной любимой Господом и страшной для нехристей?

— Землю свою свободной и христианской видеть хочу, — усмехнулся Борис Пушкин. — А кроме нас, бояр, ее оборонить некому. Выйду на рубежи, государев человек, зови.

— Что ж, — подвел итог Зализа. — Именем государя, поставившего меня за Северной пустошью смотреть, решаю: боярских детей Николаева, Пушкина, Ероша, Хавьюга по поместьям распустить, а на порубежную службу вызывать особо. Боярина Рапейкина и боярина Аманова за уклонение от смотра и ратной службы из уездных списков исключить, жалования денежного не платить, а земли их переписать на служилого человека Старостина, коего обязать к весне выставить пятерых оружных и доспешных ратников соответственно государеву Уложению.

— А ну, как боярина Волошина невиновным признают? — не удержался от вопроса Николаев.

— Боярский сын обязан являться на смотр и при боярине, и без оного! — твердо отрезал Зализа. — А потому оправдание Харитона Волошина изменить ничего не сможет.

С этим спорить никто не стал. Все знали: отойдут ли вотчины волошинские в казну, вернутся ли боярину или достанутся кому-то еще — они все равно останутся на своих поместьях. Лишить боярина его земель может только собственное нерадение, али собственная измена — и все. Ратники поднялись в седла и стали друг за другом выезжать в ворота. Когда последний из коней на прощание приподнял хвост и высыпал на дорогу горсть темных кругляшков, Дворкин облегченно вздохнул, и вытер пот со лба:

— Уф-ф. Я уж думал, порубают нас всех на месте, и мяукнуть не успеем.

— Ничего, Василий, — похлопал его по плечу Зализа. — Зато еще пятеро вотчинников из-под боярской руки под длань государеву перешли. Дело мы делаем великое, за такое и умереть не страшно.

— Помирать всегда страшно, Семен, — не согласился засечник. — Ты скажи, почему Феньке поместье отвалил, а мне ничего не дал?

— Не Феньке, — с гордостью поправил довольный Старостин, — а служилому человеку Феофану!

— Я так думаю, — ответил опричник. — Феню нашего могут встретить без большой любви, а потому в его земли вы поедете вместе. Когда твердо владения в руку возьмет, тогда и тебе, Василий, куда сесть найдется. Пока же седлайте коней. Сейчас я грамоты именем государевым выпишу, и с Богом. Не забудьте, что Василию через четыре дня наряд засечный менять. А ты, Феня, через неделю его сменишь, коли я сам вернуться не успею. Все, ступайте.

Вскоре бывший черносотенец Феофан Старостин, ставший волей Зализы настоящим служилым боярином, вместе со своим другом умчались по лесной дороге и опричник остался один. Только теперь, в одиночестве, он наконец-то понял, как тяжело дался ему разговор с волошинскими боярскими детьми, только теперь начал выбираться наружу забитый в самую глубину души страх. Он начал мерзнуть — мерзнуть под доспехами и плащом, мерзнуть в доме и у растопленной на дворе, в удалении от построек, кухонной печи, и когда хлебал горячую уху, сваренную стряпухой, найденной Твердиславом в ближней деревне.

Смеркалось. Зализа ушел в дом, прошел по темным пустым комнатам, в которых не горело ни одной свечи и ни одной лучины. Единственным огоньком, дрожащем в ночи, оказалось пламя лампады перед иконами в комнате Алевтины.

Опричник вошел к ней, нервно поежился:

— Мать-то из церкви не вернулась?

Девка вжалась в красный угол и отрицательно покачала головой.

— Ты за ней сходи утром, — посоветовал Зализа. — Как бы плохого с ней от горя не случилось.

На этот раз девка кивнула.

А Семен продолжал смотреть на нее и пытался понять — почему она не сбежала в те дни, что усадьба была предоставлена сама себе? Почему не ушла к родственникам, которых не может не быть у столь родовитой семьи, почему не помчалась к брату, который, по слухам, командовал полусотней в крепости Свияжске, почему не попросила защиты в монастыре, если ей все-таки некуда идти? Чего она здесь ждет, на что надеется? Или на что-то рассчитывает?

Внезапно опричник понял, что ему сейчас необходимо, чтобы согреться и успокоиться, и начал расшнуровывать юшман. Алевтина испуганно округлила глаза, словно не понимала, к чему это может происходить, скребнула ногтями по бревенчатой стене.

— Иди сюда, — раздевшись, потребовал Семен поднял ее за руку и кинул на мягкую пуховую перину.

Под одним одеялом с боярской дочкой оказалось на удивление тепло и хорошо. Зализе не мешало даже то, что всю ночь она тихонько плакала, иногда громко пошмыгивая носом. Впрочем, всем притязаниям опричника девка отвечала с подобающей покорностью, и воин едва ли не впервые за последний месяц хорошо выспался и почувствовал себя сильным и отдохнувшим. Ранним утром, не тратя лишнего времени на завтрак, он вывел пару коней и умчался в сторону Почапа.

Купца Першина Зализа подловил через полгода после Ильи Баженова. Но если Илья Анисимович был виноват лишь в дурости Любчанского посадника, то купец Першин пытался вывезти на продажу полста московских сабельных клинков. И ладно бы в далекую Испанию или Англию — но на своей плоскодонной лойме дальше разбойничьего Ливонского ордена купец уплыть никак не мог.

Купец тогда спасся лишь откупившись немалым кошелем золота, да написав покаянную грамоту. С тех пор, каждый раз, встречая Першина на торгах. Зализа требовал от него подробного отчета обо всем, услышанном в ордене, а зачастую и давал указания о чем разузнать поподробнее. В отличие от Ильи Баженова, Першин Зализу ненавидел лютой ненавистью, но поделать ничего не мог: знал, что судьба и живот его находятся в руках опричника. Потому и лгать никогда не решался.

Поймать купца было легко: торговал он только на реках Луге и Систе. Поднимался с грузом вверх по течению, а потом не торопясь скатывался вниз, меняя изделия иноземные на местные. Товар у него брали в большинстве афени, которые затем на лошадях или собственных спинах несли его в лесные деревеньки. Естественно, коробейники всегда знали, где и когда Першин появится.

Появлению опричника купец не обрадовался и спеша избавиться от гостя, пересказал хорошо известные Зализе вести: что сын верховного магистра затевает поход на обессиленную из-за случившегося мора Русь, и что Ганза подбивает свенов начать войну за русские выходы к северным морям. В ответ Зализа произнес одну-единственную фразу, ради которой он и промчался двадцать верст от Замежья сюда:

— Узнай, когда ливонцы собираются напасть.

Вот и все, теперь можно отправляться назад. За пару недель Першин спустится до устья Невы. Там, дождавшись хорошей погоды, проскочит вдоль берега до земель Ливонского ордена, за неделю расторгуется, отправится назад. Самое позднее через месяц он вернется на Ижорский погост и привезет свежие вести, а пока… Пока опричник Зализа торопил коня по узкой лесной дорожке, по которой способен протиснуться только конный или пеший, да протрястись по выпирающим корням простенькая волокуша — да и то если ее не очень нагрузить.

До сумерек он успеет попасть в усадьбу и еще раз хорошо отогреться под одним одеялом с жаркой послушной Алевтиной, утром заскочит в Еглизи и заберет там напросившегося на воинскую службу чужеземца, и не позднее чем послезавтра должен успеть в Копорье. Иначе очную ставку чародея и боярина Харитона могут провести и без него.

Глава 19. Признание

— Здрав будь, воевода Павел Тимофеевич, — прижал руку к груди Зализа и вежливо поклонился

— И ты здравствуй, Семен Прокофьевич, — тем же ответил боярин Кошкин. — С чем пожаловал?

— Вот, Павел Тимофеевич, — протянул опричник собственноручно написанные грамоты. — Потребно изменения в писцовые и в реестровые книги внести.

— Вот, значит, как, — принял крепостной воевода листы, пробежал глазами. — А ну, как иначе подумает государь?

— Словом государевым поставлен я на Северные пустоши и его голосом здесь сказываю! — гордо вскинул подбородок Зализа. — Поежели сделал что не так, перед Иваном Васильевичем за промах отвечу, но от слова своего, мною даденного, государь не отступится никогда!

— Быть посему, — кивнул боярин Кошкин. Хотя, конечно, изменить он ничего не мог. Поставленный на порубежье у Невской губы, Зализа оставался точно таким же воеводой, как и он сам. Просто силы в Копорье стояло больше, да подьячий приказной здесь сидел. Зато земли, под присмотр опричника отданные, в сотни раз наделы стрелецкие при крепости превышали. — Стало быть, один ты теперь по Ижорскому погосту разъезжаешь?

— Не один, — покачал головой Зализа. — Еще одного смерда с земли своей на службу воинскую я поднял.

Опричник отошел к двери, толкнул толстую дубовую створку:

— Нислав! Зайди в светелку.

— Крепок твой ратник, — моментально оценил рост и ширину плеч зализовского человека Кошкин. Странным только показалось платье темно-серое с пришитыми тут и там тряпочными прямоугольниками, да матерчатая на вид кираса, висящая от шеи и ниже пояса. — А это что?

— Тегиляй он себе такой сделал, — пожал плечами опричник. — Размера малого, но крепости изрядной. За живот боится, а руки-ноги не жалеет.

Разумеется, доспех был личным делом каждого воина. Ему в сечу идти, ему живот свой класть. Правда, стрельцам государь наказал кафтаны единообразные носить, но и им кольчужку али зерцало поддеть никто не запрещает.

— Делу-то ратному ты его научил?

Вопрос воевода задал отнюдь не праздный. За исполченого сверх реестра со своего поместья воина Семену Зализе из казны полагалась доплата. Он, Павел Кошкин, этого ратника видел и при надобности подтвердить его существование может. Но если уж слово свое давать — потребно убедиться, что это и вправду воин, а не обычный смерд с мечом на боку.

— Про дело ратное и сказ веду, — кивнул опричник. — Стрелецкий приказ тебе снаряжение на крепость выдает. Продай мне для воина пищаль с бердышом.

Воевода Кошкин весело расхохотался:

— Шутить изволишь, Семен Прокофьевич? Куда смерду в руки пищаль давать? Тебя по недоумию зашибет, сам покалечится. Коли хочешь от сохи к службе пристроить — топор ему дай. Топорами наши мужики любые чудеса вытворять способны, куда там свенам с ливонцами!

— А давай поспорим, Павел Тимофеевич, — хитро прищурился Зализа. — Коли освоится мой ратник с пищалью и бердышом немедля, то ты мне их бесплатно отдашь, а коли нет — заплачу, а брать не стану.

— Ты хоть раз пищаль видел? — повернул голову к смерду воевода.

— На картинке, — честно ответил Нислав. В данный момент мысли его крутились не об оружии, и даже не о том, что он воочию видит самую настоящую русскую пограничную крепость с дежурным стрелецким дозором и родовитым воеводой, а о том, что с непривычки седло до такой степени набило задницу, что он неделю никуда присесть не сможет. Ноги же после двухдневного пути обрели овально-раздвинутую форму по габаритам лошадиных боков и никак не желали сдвигаться.

— Ладно, — хмыкнул на такой ответ Павел Тимофеевич. — Кошель-то у тебя с собой, Семен Прокофьевич? Тогда пойдем.

Разумеется, получение оружия не обошлось без участия уже знакомого опричнику приказного подьячего, который, высунув от усердия язык, старательно вывел в толстой книге с тяжелым кожаным переплетом:

— Выдана пищаль одна, бердыш один, берендейка одна с восемью зарядцами государеву человеку Семену Зализе ради оснащения оной пищалью порубежника Нислава. Получено с государева человека за снаряжение три алтына золотом и две деньги новгородской.

Платить пришлось опричнику, поскольку воевода свой кошель за пояс сунуть забыл. Впрочем, Зализа не беспокоился: спор есть спор, проиграет воевода — отдаст.

Пищали хранилась в хорошо продуваемой через окна верхней комнате левой Воротной башни. Густо замазанные салом, они стояли у стены рядом с уложенными ровными стопками берендейками. В проеме между бойницами тускло отливали сталью и новенькие бердыши.

— Выбирай, — опричник пропустил Нислава внутрь. Тот вышел на середину комнаты, с усмешкой оглянулся:

— Оружейная комната, блин. Точно как у нас в роте была. Чего выбирать-то, барин? Все одинаковое, — он прихватил первый попавшийся бердыш, повесил на плечо верхнюю сумку, не без усилия оторвал от пола крайний «ствол». — Чем дольше вещь выбираешь, тем хуже попадается.

Воевода Кошкин вывел их из крепости и указал утоптанное место у подошвы холма. Там лежали деревянные мостки, а шагах в ста перед ними, под самым склоном, стояли глубоко врытые, толстые столбы, покрытые множеством белых сколов.

— Ну, Семен Прокофьевич, — предложил он, — пусть теперь твой смерд умение свое нам покажет.

— Угу, — кивнул Погожин, морщась и нервно поводя натертой задницей. — Сейчас, поиграем в мушкетеров.

Перво-наперво он хорошенько воткнул в землю бердыш, чтобы в руках не мешался, затем отошел в сторону, сорвал пук травы и стал тщательно оттирать ствол от сала. Открыл берендейку, осмотрел содержимое, нашел чистую льняную тряпицу, удовлетворенно кивнул:

— Как положено…

Отвязав от пищали шомпол, бывший милиционер обмотал его тряпочкой и принялся начищать ствол изнутри.

— Откуда у тебя такие смерды появляются, Семен Прокофьевич? — наблюдая за уверенными действиями Нислава, поинтересовался воевода.

— Да так, — пожал плечами Зализа, — повадился тут к одной бабе в Еглизи бегать. Вот я его в службу и пристроил. А бабе за радение о деле хозяйском недоимки списал…

Вычистив ствол, Погожин соломинкой старательно прочистил запальное отверстие, неудовлетворенно вздохнул:

— Осечка, наверное, в первый раз получится, барин. Сала много на заводе вбухали. Раз пять пальнуть понадобится, пока выгорит.

— Ты, смерд, поди обманываешь, что пищаль никогда не видел? — не удержался Павел Тимофеевич. — А ну, перекрестись!

— Нет, не видел, — повторил бывший патрульный. — Да только кто из нас в детстве самопалами не баловался? А здесь тоже самое, только размером побольше.

Он достал из берендейки деревянный цилиндрик, встряхнул около уха, потом откупорил деревянную же пробку:

— Кажись, порох…

Прижав отверстие цилиндра большим пальцем, он отсыпал чуток пороха в запальный канал, остальное опрокинул в ствол. Нашарил в сумке пыж, старательно вколотил его шомполом, потом из другого цилиндра высыпал полтора десятка круглых крупных дробин, прижал их сверху еще одним пыжом.

— Пожалуй, все… — Станислав отвернулся от бояр, щелкнул зажигалкой, запаливая фитиль: — Куда стрелять будем?

Воевода Кошкин пальцем указал на врытый у склона столб. Зализовский смерд вскинул было пищаль в руках, но пудовый ствол сразу клюнул вниз. Тогда Нислав подступил к бердышу, уложил пищаль в выемку между вием и стволом, прижался щекой — и вдруг выругался:

— От, блин, мушки нет!

— Чего? — не понял воевода.

— Ну, прицел не поставили.

— Так ты… На столб целься, — опять не понял Павел Тимофеевич.

Смерд вздохнул, покачал головой, опять склонил голову, сделал какое-то странное движение пальцем, опять выругался, прицелился в третий раз и ткнул фитилем в запальный канал. Оглушительно грохнул выстрел — из травы, растущей на склоне за столбом, взметнулись земляные фонтанчики.

— Примерно так, — выпрямился стрелок, и опустил пищаль прикладом на землю.

— Откуда только, Семен Прокофьевич, — вытягивая саблю, покачал головой воевода, — на твоей земле такие мужики растут. Может, он еще и бердышом работать сподручней?

— Бердыш возьми, Нислав, — скомандовал опричник.

Погожин послушно выдернул огромный топор из земли, ухватился за древко, поражаясь тяжести и неуклюжести оружия.

— Ну-ка, постой! — неожиданно напрягся опричник. — Дай сюда.

Зализа подошел ближе, забрал бердыш, перехватил его за древко, что-то осматривая и одновременно шепотом прошептал:

— Ты как его держишь, дурень? Вот как нужно, — и уже во весь голос добавил, возвращая топор: — Нет, в порядке. Показалось.

Станислав взял бердыш так, как ему показали: левой за рукоять между обухом и приклепанной к древку сицей, правой за древко чуть пониже и… И понял все! В руках оказался не топор-переросток, а великолепно балансированный боевой шест: один конец этого шеста оканчивался остро отточенным стальным наконечником, годным не только на то, чтобы втыкаться в землю, но и пробивать вражеские доспехи; длинное, почти в семьдесят сантиметров, лезвие топора в форме полумесяца тоже оканчивалось острием, позволяя колоть, резать, рубить, парировать удары, а при наличии свободного пространства — и развалить противника пополам со всего размаха. Короче, Шаолинь отдыхает!

Погожин усмехнулся, в который раз за сегодняшний день вспоминая знаменитых мушкетеров. Сюда бы их, с их тонкими шпажечками: разогнал бы всех четверых за милую душу! И, видно, что-то изменилось в его лице, поскольку воевода отступил и вернул саблю в ножны:

— Не стану крутить, Семен Прокофьевич. Проиграл, так проиграл. Ты как, дальше поедешь или допрос Харитона Волошина желаешь лично провести?

— Лично хочу все услышать, — кивнул опричник.

— Ну, тогда я в допросную избу монеты и принесу, — Павел Тимофеевич перевел взгляд на стоящего с бердышом в руках смерда, удивленно покачал головой и отправился назад в крепость.

* * *

Отец Петр на этот раз в допросную избу не пришел, однако прислал вместо себя широкоплечего монаха с висящим на груди тяжелым медным крестом. Воевода Кошкин в красивом шитом камзоле темно-коричневого бархата, словно на праздник и чувствовал себя неуютно, отодвинув стул дальше к стене, подальше от падающего из окна солнечного света. За столом сидели только Зализа со старыми допросными листами, да подьячий, готовый марать чернилами все новые и новые казенные листы.

Опричник оглянулся на воеводу, и тот кивнул Капитану:

— Тащи Харитона.

Поставленный перед столом боярин, набравшийся сил после предыдущей пытки, смотрел на своих палачей твердо, храбро дожидаясь своей участи.

— Ну что, боярин, — больше для записи в допросном листе, нежели ожидая честного ответа, поинтересовался Зализа. — Вину свою признаешь?

— Нет моей вины пред Богом и государем, — мотнул головой Волошин. — Никакого греха за собой не знаю.

— Ну-ну, — радостно согласился Капитон, обвязывая веревкой его запястье. — Узнаем.

Вскоре веревка подняла стиснувшего зубы боярина на воздух.

После предыдущей дыбы суставы его ослабли и сами вывернулись наружу. Беззащитное обнаженное тело повисло, готовое принять на себя удары кнута.

— Ну что ж, боярин, — предупредил его Зализа. — Тогда придется устроить тебе свидание с одним из чародеев. Капитон, тащи.

Тать ушел и спустя несколько минут вернулся с заспанным хиппи, в длинных волосах которого запуталась прелая солома и поставил его перед собой.

— Правду ли, ты сказывал, чародей, — положил опричник перед собой допросные листы, — что боярин Волошин сговорил вас колдовством заманить на Неву иноземных воинов, дабы скинуть государя Ивана Васильевича с царского стола, и голодом его со свету изжить?

— Д-да, — ссутулившись, как старый дед, кивнул, словно поднырнул под некое препятствие полонянин.

— Тот ли это боярин Волошин, что видел ты в разговоре с иными чародеями? — указал на висящего на дыбе Харитона Зализа.

Хиппи оглянулся, нервно шарахнулся от увиденного зрелища и с готовностью мелко закивал:

— Он.

— Что скажешь боярин? — спросил со своего угла воевода Кошкин.

— Лжет, паскуда, — злобно выплюнул из себя Харитон.

— Сейчас узнаем, — кивнул Капитону опричник. Тать подкрался к хиппи сзади, ловко захлестнул петлей его руки и потянул свободный конец веревки.

— Эй, что вы делаете? Зачем? — заметался иноземец, но веревка оставляла ему все меньше и меньше места для беспорядочных рывков. — Я же сказал… Я сказал все, что вы хотели! Отпустите меня… Отпустите!!!

Капитон оторвал ему ноги от земли, оставив около сажени свободного пространства, и потом дружелюбно хлопнул мозолистой ладонью по копчику.

— А-а! — руки чародея вывернулись в суставах, и на лице мгновенно выступили крупные капли пота. — Ру-уки-и!

— Мы хотим знать, иноземец, — четко и раздельно произнес Зализа. — Правду ли ты говорил о задуманной Волошиным крамоле, или это был бесчестный навет?

— Ну, — взялся за свой привычный инструмент Капитон. — Доносчику первый кнут?

Воевода кивнул. Кнут звонко выщелкнулся в воздух и обвил тощее тело чародея. Тот коротко вскрикнул на истошной ноте, и обмяк.

— Умер? — вскочил из-за стола опричник.

— Жив, Семен Прокофьевич, — приоткрыл ему глаза палач. — Сейчас, освежим.

Он подтащил на середину комнаты бадью, зачерпнул воды и плеснул хиппи в лицо. Тот дернулся, приподнял голову, обвел всех мутным взглядом и внезапно отчаянно задергался на веревке, брыкаясь ногами:

— Не-ет!!! — вывернутые руки хрустнули, и он обмяк снова.

— Нашел доносчика, — хрипло захохотал со своей стороны боярин Волошин.

— Ну что там, Капитон? — рявкнул воевода. Палач суетился возле хлипкого чародея и после долгих усилий привел его в чувство — но стоило кнуту взвиться в воздух, как иноземец немедленно снова обмяк. Следствие необратимо превращалось в глумление над правосудием: чтобы продолжить расспрос Харитона Волошина, требовалось убедиться, что донос на него правдив — а доносчик не поддается допросу с пристрастием, лишаясь разума от одного вида капитоновского кнута.

— Оставь его, — сдался, наконец, воевода и поднялся со своего стула. — Как поступим, Семен Прокофьевич? Второй доносчик насмерть угорел, его честность тоже не проверить. А допросные листы что? Бумага. Правду свою человечек делом должен подтвердить, на дыбе от нее не отказаться. Сейчас я боярину Харитону больше верю, он в прошлый раз противу своей честности за весь вечер на дыбе слова не сказал. Такую силу только истинная правда дать может.

— Правда… — задумчиво повторил Зализа. — А кто еще ее знать может, Павел Тимофеевич?

— Челядь в усадьбе знать может, — задумчиво пробормотал воевода. — Среди нее сыск свести надобно. Жена его может знать. Дочку также допросить надобно.

— Нет! — дернулся на веревке Харитон Волошин. — Алевтину не трожьте! Не знает она ничего!

— Чего не знает? — моментально встрепенулся Кошкин и пнул кулаком подьячего в спину: пиши. — О чем она рассказать может?

— Ни о чем! — застонал на дыбе боярин, словно вместо кнута его подвергли еще более страшной пытке. — Не знает она ни о каких крамолах.

— Ты боярин, коли сказывать начал, так продолжай, на половине не останавливайся, — посоветовал воевода.

— Лишнего сыска проводить не заставляй. Все равно истину достанем.

— Не надо сыска… — Волошин мучительно замотал головой. — Не надо… Один. Один я крамолу затеял… Никто не знал. Потому и колдунов я в глуши собирал, что никто в усадьбе о чародействе моем не знал. Ни одна душа. Таился я от каждого, и от жены своей Полины таился, и от дочки. Не знают они ничего. Богом клянусь, не знают…

Опричник и воевода одновременно заглянули в допросный лист: успел ли подьячий записать нежданное признание? Не упустил ли чего? Нет, все было правильно, писец не упустил ни слова.

— Капитон, сними их обоих, — распорядился Павел Тимофеевич. — Наше дело сделано. Теперь потребно обоих в Москву, в Разбойный приказ вместе с допросными листами отправлять. Судить и карать — их дело.

* * *

Для Северной пустоши история со странным появлением иноземной судовой рати и колдунов на берегу Невы закончилась. Чародеев частью порубил, частью полонил засечный наряд, ратники сами ушли на Березовый остров, зачинщик крамолы найден и схвачен. Остались только две привычные беды — свены и орден. Но с ними порубежники не один век знаются, на русскую землю не допустят. Не впервой.

Глава 20. Сентябрь

Отдохнув внизу, у начала винтовой лестницы, монах откинул темный капюшон, скрывавший совершенно лысую, с несколькими бородавками на темечке голову и, придерживаясь рукой за стену, начал тяжело начал подниматься наверх. Уже не один десяток лет, как тихо, во сне отпустил свою душу к Господу игумен Афанасий, наложивший когда-то епитимью на молодого и излишне шумного послушника; уже покинули этот мир монахи, знавшие первого игумена монастыря или помнившие истинный смысл его указаний — а для Иннокентия так ничего и не изменилось: каждый раз, после утренней и дневной трапезы он идет за аналой и по бесконечным ступеням поднимается на самый верх, в небольшую келью на куполе собора, где ноне хранятся монастырские хозяйственные и летописные книги. Епитимья, воспринятая поначалу как наказание, спустя несколько лет стала смыслом жизни монаха, и он даже в самом дальнем, сокровенном уголке своей души не помышлял снести книги вниз, в одну из освободившихся келий, и вести свои записи там, не тратя силы и время на бесконечное каждодневное восхождение.

Закончилась лестница. Узкий коридор устремился направо, к колокольне, а монах, кряхтя, согнулся, пролез в прямоугольное отверстие, обогнул купол по краю и стал подниматься еще выше, к небольшой комнатке под вскинутым к небу крестом. Еще немного, и он толкнул незапертую дверцу и шагнул внутрь. С облегчением опустился на трехногий табурет, стоящий перед квадратным столом.

Один стол, один писец и книги — больше ни на что не оставалось места в этой маленькой каморке. Зато из восьми окон, затянутых тщательно выскобленным бычьим мочевым пузырем текло достаточно света, чтобы монах мог почти весь год обходиться без свечей.

Иеромонах Инокентий, пытаясь отдышаться, взглянул на страницы открытой перед ним книги:

«Дошли до нас вести, что царь Иван Васильевич взял с собой в поход на Казань Донскую икону Богоматери из Успенского собора в Коломне, и благодаря силе ее чудотворной пала твердыня басурманская. А икону Государь с полными почестями вернул в Москву и поместил в Благовещенский собор.

Дошли до нас вести, что в Холмогорах был пойман купец именем Данилов, замысливший двугривенные пищали числом восемь в Германию отвезть и там продать. Оного Данилова высекли его площади кнутьем и посадили в темницу, а после Троицына дня сожгли.

Дошли до нас вести, что выгорело августа шестого во Пскове Полонище, начиная от Взвоза до Нового Торгу и до Свиных ворот с 12 церквами, и остался цел только Златоустовский Медведев монастырь.

Дошли до нас вести, что заключен новгородцами торговый договор на семнадцать лет с ливонцами. При подписании оного были трое псковских старост, Богдан Ковырин, Назар Глазатой, Андрей Акиндинов. Ливонцам не дозволено держать корчмы на Псковской земле, а псковичам не дозволено установлять цены товарам у ливонских купцов, и ливонцам у псковских колупать воск, кроме разве немного на опыт, и псковичей выше десяти рублей в ливонских городах не судить, но давать на поруки и относиться к государевым наместникам, а церкви русские и домы в ливонских городах везде беречь.

Дошли до нас вести, что была в Северной пустоши чрезвычайная засуха целые два месяца, июль и август. Ключи и болота иссохли, и леса горели, солнце казалось багровым, от смрада задыхались и птицы, и люди.

Дошли до нас вести, что высадились на реке Неве свены, числом более двух сотен, сожгли одну деревню, а иную пограбили, после чего обратно ушли. Государев человек Семен Зализа из оных двух чародеев поймал, кои были расспрошены в Копорье с пристрастием. Один из языков при этом помер, а другой отправлен в Москву в Разбойный приказ.

Дошли до нас вести, что в Снетогорском монастыре освящена каменная церковь во имя Св. Николая с папертью, а в городе Опочке построены две церкви во имя Преподобного Сергия и Святыя Параскевы.

Дошли до нас вести, что с октября сего года до осени следующего был во Пскове великий мор железою, от которого в одних кладбищах погребено счетом 25000 человек, кроме без счету беспрестанно погребаемых по буям. Новгородцы из осторожности выгнали от себя псковских купцов и запретили им приезд под страхом сожжения и самого купца, и его товаров. Но язва перешла и туда.

Дошли до нас вести, что вылит для соборной Троицкой церкви колокол, именуемый Красный, а другой колокол на место именовавшегося Корсунским и в Москву свезенного прислан от великого князя».

Да, прошедший год оказался долгим и трудным для земель Водьской пятины. Но, волею Божией, вчера закончился и он, год семь тысяч шестидесятый от сотворения мира. Настало первое сентября семь тысяч шестьдесят первого года.

Монах перелистнул страницу, поднял со стола изжеванное гусиное перо, дотянулся остро заточенным кончиком до костяной чернильницы, макнул его в собственноручно изготовленные из тертых дубовых орешков чернила и старательно вывел дату нового дня, а затем изложил принесенные из грешного мира новости:

«Проехал поутру от Шведского короля мимо монастыря в Москву посланником Павел Юст, Абовский епископ, для переговоров о продолжении мира.

Дошли до нас вести, что Литва подступила под Полотск, а русские к литовскому городку Озерищу, и были потом многие взаимные разорения.

Дошли до нас вести, что царь Иван Васильевич, подозревая дерптских немцев в измене, повелел всех оттуда вывести и разослал во Владимир, Углич, Кострому и Нижегород».

* * *

Опричнику не спалось. Хотя гостеприимный боярин Иванов и накормил его хлебосольно, и спать уложил на перину, однако утренняя встреча с купцом Першиным никак не шла у него из головы. Купец выполнил задание добросовестно и, заметно радуясь принесенным дурным вестям, сообщил: Кавалер Иван войско собрал со всей ливонской земли, и одних рыцарей в нем более ста будет, да каждый с собой не менее десяти ландскнехтов привесть поклялся. Выступать он собирается через три недели: к этому времени должны подойти отряды из городов Вильмы, Пайды и Риги, да три сотни немецких наемников. За правдивость известий купец ручался головой: кавалер Иван обещал торговым людям запретить Руси мимо них с Ганзой и Англией торговать, и за это старшины купеческие золото ему дали на наем иноземного воинства и прочие издержки.

Получалось, что Ливонский орден войдет на Ижорский погост двумя тысячами кованой рати. Ни Яма, ни Копорья, ни, тем более, Пскова, пусть и опустошенного мором, рыцарям такими силами не взять, но вот разорить всю Северную пустошь, ее усадьбы и деревни, торговые пристани и застигнутые на реках корабли они смогут. Грабить Ливонский орден собирается, опять грабить, да хвалиться покорением Руси и освоением новых земель. А без помощи Пскова и Новагорода опричник сможет противопоставить этой силе только немногим больше сотни исполченной поместной конницы.

Разумом Семен понимал, что единственно возможное при этом — уйти с ополченцами за стены Копорья, дать смердам упреждение спрятаться в лесах да болотах, и переждать набег, как плохую погоду — но при мысли, что придется отдать на растерзание дикарям чистые ухоженные избы, несжатые пашни, не поместившуюся в схроны рухлядь, все его существо выворачивалось наизнанку. Не должны дикари ливонские по исконным русским землям разъезжать! Не имеют они такого права!

В Москву нужно писать — единственное, что только смог он придумать. В Москву, государеву человеку Андрею Толбузину. Он к царю вхож, пусть замолвит словечко про беду порубежную. Дикарей снова усмирить всего и нужно — несколько сотен стрельцов да кованой конницы.

Что несколько сотен Москве? Никто их отъезда и не заметит…

Так, в раздумьях, и промаялся Семен до самого утра.

* * *

Из Храпши Зализа и успевший попривыкнуть к седлу Нислав отправились к Невской губе, в засеку. Взятый к порубежной службе осевший у Матрены иноземец вел себя порой странно: кланяться совершенно никому не желал, слова порой говорил странные, с упряжью и лошадьми управлялся плохо. Однако многие же его поступки Семен не мог не признать правильными. Выпросив у него вместо восьми положенных стрельцам зарядцев сразу полсотни, Нислав берендейку выбросил, а на грудь себе много продолговатых гнездышек нашил, куда эти зарядцы и вкладывал. Шомпол деревянный вдоль ствола пищали в петельки вставил, дабы не потерялся, ствол от грязи всякой тряпицей закрывал. Бердыш, что все стрельцы за спиной носят, завсегда в руке держал, коротким хватом, словно ворога боялся, али боялся топор сей потерять. Шагу без него никуда не ступал. А в общем, иноземцем Зализа был доволен — не чувствовал он в этом человеке страха, не чувствовал крамолы, и мыслей скрытных, потаенных не чувствовал.

Знакомой, многократно хоженой тропой опричник выехал к засеке и издалека, по запаху, понял кто стоит сегодня в наряде.

— Здравствуй, Василий, — кивнул он черносотенцу, жарившему над костром поджарого дикого селезня. — Все птиц стреляешь?

— Так лоси в здешних камышах не бегают, — развел засечник руками. — Придется тебе, Семен, али птицей потчеваться, али просто беседой.

— Беседой, — сделал выбор Зализа, спрыгнул с коня и оглянулся на своего стрельца: — Нислав, овса лошадям в торбы насыпь, но не расседлывай. Скоро дальше тронемся.

— Беседой, так беседой, — не стал спорить Дворкин. — Мне же больше достанется.

— Ты с кем в наряде?

— С Емельяном, сыном боярина Пушкина, — усмехнулся Василий. — Слышишь треск? Это он со своими смердами по кустам лазит, рубежи сторожит. Все кмети лет по шестнадцати, играются. Боярин сам не ездит. Их решил посылать, опыта набираться. Может, и правильно. Не в походе же учиться, коли государь позовет?

— На воде спокойно?

— Ни одной лодочки.

— Постой, — спохватился Зализа. — Так ты только с кметями? Ни Осипа, ни Агария с тобой нет?

— Нет больше Агария, Семен, — выпрямился засечник, снял толстый подшлемник и осенил себя крестом. — Сыновья его сказывают, со временем не рассчитал, после полуночи в баню пошел. Утром его уже холодного нашли. Банник, наверное, запарил.

— Жалко деда… — перекрестился Зализа и подумал о том, что случись такое месяц назад: была бы полная беда. С тремя засечниками порубежную службу он бы не вытянул ни за что. А теперь — просто деда жаль. Хороший был человек.

— Поеду я, — кивнул опричник. — У вас порядок, и ладно. А на Неве, сказывали, мужик поселился чужой. Третью неделю добраться не могу, посмотреть. Птицы много не ешь: растолстеешь, в куяк не влезешь.

— Ништо, — рассмеялся в ответ Дворкин. — Он безразмерный.

* * *

В деревеньке Кельмимаа запустения не чувствовалось. Не зияли дыры в провалившихся кровлях, не покосилась простенькая изгородь в две слеги, не шумела высокая крапива над старыми фундаментами. Скорее наоборот: в воздухе витали запахи свежих пирогов, недавно протопленной печи; торопливо чавкали с довольным похрюкиванием поросята.

— Вот так, — покачал головой Зализа. — Хоть и зовут чухонцы это место Землей Мертвых, а здесь постоянно хоть кто-нибудь, да живет…

Взгляд его упал на дом и речь оборвалась на полуслове: в стенах крайнего дома сверкали огромные стеклянные окна, чуть не в локоть шириной и высотой. Не слюдяные пластины, как в светлице у купца Баженова, а действительно стеклянные, прозрачные — как привезенные из Германии драгоценные кубки, но только совершенно без цвета.

Нислава, как ни странно, зрелище это оставило совершенно безразличным. Он подъехал к самому дому, наклонился вперед и бесцеремонно постучал в драгоценное стекло:

— Эй, хозяева, есть кто живой?

— Здесь я, — со стороны наволока поднимался на холм детина такого размера, что и вовсе казалось невероятным. Ростом выше даже Нислава, он не снизу вверх, а ровно смотрел на сидящего верхом опричника, а в плечах его помещалась если не косая, то обычная сажень точно. Впрочем, на Зализу великан внимания не обращал, с изумлением оглядывая новоявленного стрельца.

— Зовут-то тебя как? — поинтересовался гигант.

— Станислав Погожий.

— А меня Никита Хомяк, — великан протянул руку, и оба чужеземца обменялись странным приветствием: сомкнули ладони и ненадолго сжали пальцы.

— Здесь, значит, осел?

— А к чему бродить? Родина моя здесь, дом здесь. Куда я отсюда подамся?

— А я в Еглизях поселился, здесь неподалеку. Если спросить Матрену Трофимову, то ее дом каждый укажет.

— Ты, кхм, — прочистил рот кашлем Зализа. — Ты откуда здесь взялся?

— Всегда здесь жил.

— Что-то я тебя не помню.

— Так и я вас тоже, — пожал плечами Хомяк.

— Это пограничник местный, — предостерег собрата по несчастью Погожин. — За порядком следит, паспортным режимом, лазутчиков ловит. За все, в общем, отвечает.

— Так мне бояться нечего, — положил великан руку на торчащий из-за пояса топор. — Я человек честный.

— Тягло государево платишь?

— Это еще что? — перекосился от странного слова Хомяк.

— Всяк на земле государевой живущий, тягло платить обязан. Каждую седьмую пойманную рыбу, седьмой короб ржи, седьмого поросенка, седьмую кадушку грибов царю отдавать должен.

— Налог, что ли? — понял великан. — Так пожалуйста, берите. Я тут с голоду не пухну.

— Как лед станет, — не стал заострять спор Зализа. — По льду к Ореховому острову поднимись, и недоимки сдай. Да в писцовую книгу запишись. Ты один живешь?

— С женой. Настя-я!!!

Никто не откликнулся. Великан резко повернулся через плечо и вперился взглядом куда-то за другой берег Невы.

— И жену впиши! — добавил Зализа. — А коли заметишь людей странных, иноземцев, али еще чего подозрительного, или сам сообщи, или весточку мне передай. В деревню Анинлов. Понял?

— Понял, — опять повернулся к ним широкоплечий гигант. — Петух жареный клеваться начнет, так сразу и прибегу.

— Это присказка такая, — торопливо объяснил своему барину Нислав. — Не обидная.

— Ладно, поехали. — Габариты нового обитателя Кельмимаа кого угодно могли настроить на миролюбивый лад. — Дорога еще долгая.

— Ну, бывай, Никита, — протянул на прощание руку Погожин, и повернул коня вслед опричника. — Заходи, если что.

— И ты заходи… — проводил взглядом Хомяк неожиданного гостя, а потом снова резко повернулся к реке. Над островом на том берегу тянулся в небо полупрозрачный серый дымок. Никита молча сбежал вниз по склону холма, запрыгнул в лодку и взялся за весло.

Остров выглядел точно так же, как и в прошлый раз: светлые березы, ярко освещенные прогалины, темные пятна отдельных хвойных зарослей.

Хомяк прошел остров вдоль и поперек, старательно принюхиваясь, но ничего подозрительного опять не нашел. Но ведь должен, должен быть источник странного дыма!

Никита остановился и внимательно осмотрелся по сторонам. Где может быть спрятано кострище? На светлых, хорошо просматриваемых полянах его нет. Под елями огня разводить никто не станет, они могут загореться… Или станут?

С этой мыслью Хомяк подошел к небольшой кучке густо растущих рядом с друг другом елей, стал протискиваться между раскинувшими колючие ветви деревьями. Шажок, еще шажок…

Ели разошлись, и он увидел на небольшой прогалине низкий, по колено, деревянный колышек с грубо намеченными на нем чертами лица. А вокруг, по углам правильного квадрата, лежали, вперив в кол пустые глазницы, четыре человеческих черепа.

— А-а, щ-щ-щерт! — торопливо выбрался он обратно на прогалину. — Черт, черт, черт! Что это такое? Блин, вот нашел на свою голову… Тут что, жертвоприношения устраивают? Человеческие… Интересно, а Настя про все это знает, или нет?

— Что ты тут делаешь?

Он неожиданности Никита подпрыгнул вверх чуть не на полметра, и схватился за сердце:

— Боже мой, Настенька, как ты меня напугала… А ты тут откуда?

— Увидела, что ты поплыл на остров и поплыла следом.

— Ты знаешь, что тут…

— Да, здесь остатки древнего капища, — с вежливой улыбкой кивнула она. — Поэтому не стоит сюда заплывать. Поехали отсюда, Никита.

— Ладно, поехали, — покосился Хомяк на темные ели. — Поехали.

За несколько минут он перегнал лодку обратно на левый берег, поставил ее в затончик рядом со второй, более узкой лодкой, с минуту смотрел на нее в немом изумлении, а потом поднял глаза на девушку:

— А как ты попала на остров, Настенька?

— Никитушка, милый мой, драгоценный, хороший; любимый мой, единственный, желанный… Не спрашивай меня об этом. Очень тебя прошу, не спрашивай. Не надо…

* * *

В Анинлове Зализу ждал неожиданный сюрприз: возле дома начищал зерцала незнакомый московский отрок лет семнадцати. В одной рубахе — белой с вышитым воротником — он казался очередным пришельцем из иных стран. Слишком уж привык опричник, что в Северной пустоши без доспеха ни один боярин из дома не выходит. А здесь: сидит беззаботно рядом со сваленной в кучку, рядом с плащом, кольчугой, да тряпочкой, насвистывая, работает.

Увидев Зализу, юный воин вскочил, приложил руку к груди:

— Здоровья тебе, Семен Прокофьевич, искренне желаю. Те же пожелания государев человек Андрей Толбузин тебе шлет.

— Здравствуй и ты, отрок, — спустился с коня опричник. — Пусть у государева человека Андрея годы будут долгими, а здоровье крепким.

— Благодарствую, Семен Прокофьевич, обязательно слова твои сотнику передам. А он посылает тебе со мной весточку малую, из Александровой слободы.

«Видать высоко вознесся боярский сын Толбузин, — улыбнувшись, мысленно порадовался за друга Зализа, — коли с весточками своими отроков княжеских посылает».

Новенькие зерцала, шишак с алым сафьяновым еловцем, дорогое шитье на вороте, расшитый же поддоспешник из тонкого войлока, золотая с алыми каменьями фибула у плаща, несколько перстней на пальцах явственно показывали, что положение гонца при государе намного значимее, нежели положение засечника из самого дальнего и забытого уголка Руси, а сам отрок при желании способен выкупить весь Ижорский погост вместе с деревнями и усадьбами, и особого убытка в кошеле не ощутить. А вот поди ж ты, погнали его в Северную пустошь ради обычного письмеца, и вынужден он кланяться нищему порубеж-нику со всем уважением.

— Покормила тебя Лукерья, приняла достойно? — поинтересовался опричник.

— Благодарствую, Семен Прокофьевич, сыт, отдохнул с дороги, в бане вчера попарился, — отрок отошел к седельной сумке, лежащей на крыльце и извлек из нее плотно скрученный свиток. — Вот оно, Семен Прокофьевич.

Зализа принял письмо, отошел в сторону, сел в траву на краю поля, сломал печать, пробежал грамоту глазами. Потом перечитал еще раз, медленнее и откинулся на высокие белоголовые ромашки. Кажется, он начал понимать, что заставило друга послать ему весточку спустя два года молчания. Опричник еще раз поднес грамоту к глазам:

«…Харитон Волошин в крамоле кается, вину всю на себя одного берет, в чистоте знакомых и родичей своих на дыбе и на кресте клянется. Сын его Ростислав из Казанского ханства приехал, за отца молит.

Государь милостив».

«Государь милостив» — и этим сказано все. В отрочестве Ивану Васильевичу бояре не раз указы на смертную казнь подпихивали. Он по молодости подписывал, и лишь возмужав, понял, какую непоправимую жестокосердие чинил. По сей день царь за те грехи, за души усопших Бога молит, и новых казней чурается. Государь милостив… Не раз изменников явных и тайных от заслуженной кары избавлял, на совесть их черную уповая. За измену страшную, за помыслы о душегубстве не избежать казни боярину Волошину — но сына его гнев царский явно обойдет, жены его и дочери опала минует. Государь милостив… А что Ростислав Волошин в отместку за отца измыслит? Как на милость царскую государеву человеку ответит?

Зализа зажмурился, пытаясь вызвать в себе ненависть к изменнику, представляя себе картины его кошмарных деяний — как злил себя обычно перед схваткой с врагами — и с удивлением обнаружил, что не может этого сделать! Не осталось после волошинской крамолы на берегах Невы ни разоренных деревень, ни плачущих сирот, ни поруганных женщин. Погоня была, волнение, стычки мелкие — разора не случалось. Измена осторожно прошла по самой грани, не коснувшись бедой никого из обычных мирян, возделывающих свой хлеб на полях и долах Северной пустоши. Господь оградил? Али и вправду не было черной злобы в душе боярина Харитона?

— Нислав, ты коней уже расседлал?

— Команды не было, — со своей обычной грубоватостью ответил стрелец.

— Это хорошо, — поднялся на ноги опричник. — А ты, отрок, своего жеребца седлай, дальше мы поедем. Ноне я в своем доме бываю редко.

Миновав Поги, Зализа отпустил Нислава в Еглизи, к Матрене, наказав через пару дней быть наготове, а сам, вместе с московским гонцом, спустя шесть часов въехал в гостеприимно распахнутые ворота бывшей волошинской усадьбы. Ярыга неплохо потрудился, взяв хозяйство в свои руки, и следов давешнего разора ноне вовсе не осталось. Тын стоял прочно — разве светлые новые колья выделялись на фоне старых, потемневших от времени; двери висели починенные, поломанную рухлядь, вынесенную из: дома во двор, давно спалили в кухонной печи.

Ярыга Твердислав встретил государева человека, как и положено, у ворот, низко поклонился.

— Устали мы с дороги, — коротко бросил ему Зализа. — Вели стол накрыть и баню истопить. Комнату гостю моему светлую отведи.

Он спрыгнул на утоптанный двор и добавил:

— Вижу, с усадьбой управляешься, молодец.

Твердислав ничего не ответил, поглаживая жеребцу морду. Отрок, предупреждающе вскинув на подбежавших подворников руку, самолично отстегнул седельную сумку и взял с собой. Зализа заметил, что не доверил гость не тот тюк, в котором лежал дорогой доспех, а сумку с грамотами. Видать, не только к порубежнику гонец путь держал, имелось у него и еще некое тайное дело.

— Идем со мной, боярин, — отпустив коня, обратился к отроку ярыга. — Светлицу тебе покажу.

Зализа в провожатых не нуждался. Он дошел до бывших волошинских покоев, минуту постоял у распахнутой двери. Новой перины в усадьбе не нашлось, набивать тюфяки сеном они брезговали, а потому кровать его так и стояла голая — одни доски. Иконы вернулись на место в красный угол, но лампада перед ними не горела. Видать, обиделся кто-то на святых покровителей боярина, чести им оказывать не желал. Опричник вздохнул, сделал еще несколько шагов и вошел к Алевтине.

Девка нервно вздрогнула, суетливо принялась переплетать косу.

— Вот что, Алевтина… — с запинками выдавил из себя Зализа. — Ты давай… В Замежье поехали, в церковь… Венчаться…

Быстрые пальчики боярской дочки замерли. Глаза ее оторвались от пола и едва ли не впервые за месяц поднялись на него. Девка мелко затрясла головой:

— Нет… Не пойду… Не хочу… Не буду! — она вскочила, метнулась к двери, едва не сбив его с ног, помчалась куда-то вглубь дома.

— Да куда ты? — Семен ожидал чего угодно, но только не такого. — Куды побегла? Ладно, вернешься. Никуда не денешься

В распахнутое окно, выходившее во двор, были хорошо видны выходящие на лесную дорогу ворота. Когда в них промелькнул зеленый с желтой вышивкой сарафан, опричник сразу понял, что у девки просто помутился разум и она не ведает, что творит:

— Куда?! Ночь скоро!

Он метнулся через покои, громко звеня доспехами, на крыльце сбросил плащ и кинулся за ворота. Хитрая девка по дороге не побежала — сразу свернула в лес, но Зализа не зря два года метался по лесным тропам, скрыться от него было не так-то просто. Вот череда свежепримятых травинок, вот оборвавшийся с ветки орешника лист, разрыхленная быстрыми шагами хвоя. Опричник прислушался, а потом помчался на звук похрустывающих под ногами сухих еловых веточек и хлестко разгибающихся ветвей.

Алевтину он поймал на узкой и длинной земляничной лужайке, охватил сзади:

— Куда?!

— Не пойду! — истошно завопила она. — Не хочу! Силой брал, а сама не пойду! Не дам! Добровольно твоей не стану!

— Да что ты кочевряжишься, дура? Куда ты такая, порченная, денешься? В монастырь на весь век захотела?

— Побираться… Милостыней жить стану… За тебя не пойду! — девка ударилась в слезы. Зализа, оторвав ее от земли, потащил назад в усадьбу, терпеливо снося попытки пнуть себя пяткой по ногам.

— Ярыга! — заорал Семен, входя в ворота. — Сюда! На, держи, — всучил он ревущую, как белуга, и брыкающуюся Алевтину выскочившему на крики Твердиславу. — Смотри, не отпускай. Боярыня где?

Спустя две недели после ареста мужа боярыню удалось-таки увести из Замежьенской церкви домой — и теперь она наоборот, почти не выходила из своей светелки.

— На втором жилье, в конце… — растерянно ответил мгновенно оглохший и ошалевший от всеобщих воплей ярыга.

Опричник заторопился в дом, взбежал наверх, промчался через светлицу и примыкающую к ней посудную комнату, вломился в темную конуру, в которой скрывалась от света волошинская жена. Только теперь он вспомнил, что не знает, как ее зовут.

— Матушка, — единственное, как смог обратиться Семен. — Матушка, вразумите дочь свою. Замуж ее зову, не хочет. Ну, куда ж она теперь? Юная ведь совсем она… Вся жизнь…

Он запинался, пытаясь высказать словами свои мысли и ее беду, но получалось плохо, а боярыня все молчала и молчала. Тогда Зализа опустился на колени и сказал одно:

— Грех свой исправить хочу…

Боярыня промолчала и на этот раз, но Семен больше ни о чем сказать не мог. Он побежал за Алевтиной, выскочил на крыльцо: во дворе ее не оказалось.

— Ты почему ее отпустил, змей?

Ярыга ответил только ненавидящим взглядом. У Зализы появилось сильное желание его убить, зарубить на месте, раскромсать в куски — но пожалел времени. Опричник вылетел за ворота, остановился, лихорадочно раздумывая: далеко убежать не могла, он бы ее сейчас слышал, Значит, затаилась, ждет, пока он уйдет — в усадьбу или на поиски.

Зализа сделал несколько шагов, остановился. Прислушиваясь, медленно поворотился — и увидел внизу, за створкой распахнутых ворот, светлые черевики. Он пошел, и взял девку за руку.

— Не люб ты мне! Не пойду!

Во дворе начали собираться смерды, причем некоторые уже успели подобрать вилы и оглобли. Правда, кинуться на опричника они все еще не решались, и Зализа свободно проволок визжащую и царапающуюся девку к дому.

Она смолкла только тогда, когда Семен затащил ее к боярыне и смиренно опустился на колени.

— Алевтина, доченька, подойди, — протянула боярыня руку.

Девка с готовностью кинулась к ней.

Боярыня перекрестила ей лоб, притянула к себе, поцеловала и усталым шепотом произнесла:

— Бог велел прощать…

* * *

Никогда Зализа не думал, что свадьба его окажется такой: пустая деревенская церковь, молчаливая невеста, одетая во все черное ее мать. Из гостей только волошинский ярыга и скучающий гонец из Москвы.

Упитанный попик неразборчиво прочитал молитву, трижды обвел вокруг алтаря, дал поцеловать холодный медный крест, благословил на супружество. Свершилось. Все вернулись в усадьбу, но праздника не ощущалось. Не смотря на яркое солнце, в доме висела сумрачная, угрюмая тишина.

Алевтина ушла в комнату к матери, ярыга спрятался на конюшне, подворники, словно сговорившись, нашли себе работу где-то за стенами.

Дабы не мучить московского отрока, Зализа уселся за волошинское — здесь все оставалось волошинским! — привезенное из Франции бюро. Замежьинские плотники успели залечить дубовыми заплатами сотворенные кистенем пробоины, но цвет пока не подобрали, и причудливая мебель из розового ореха казалась покрытой светлыми лишаями.

После недолгих раздумий, про свадьбу Семен писать не стал — гонец сам все видел — а токмо пожаловался на ливонскую угрозу, да пожелал Андрею еще больших успехов в служении государю и Святой Руси. Порадовался за него от души — а потому и грамота получилась светлая, радостная.

Приняв в руки свиток, отрок тут же поднялся в седло и умчался в сторону Новагорода. Оттуда до Москвы у него имелась государева подорожная. А Зализа остался и вовсе один.

Вечером Алевтина не пришла. Ложиться в постель без нее Семен не захотел, и полночи просидел на подоконнике, благо закрывать ему ставни никто не стал. Он сидел, жевал неведомо как попавшую в светелку боярской дочки, жесткую, как темляк, ленту вяленного мяса. Теперь он начинал жалеть, что женился на Алевтине. Ранее, пока он приходил к ней, когда хотел и кидал на кровать, все было куда проще.

Ну да, все равно. Завтра он опять поднимется в седло, и на несколько дней отправится в объезд Северной пустоши.

Потребно земли между Ивангородом и Чудским озером осмотреть: как бы ливонцы не проторили там тайные тропы, не нашли брода, не настелили гать через болото. Двумя тысячами кавалеру Ивану даже мимо вымершего Пскова не пройти: там Печерский монастырь на дороге, Изборск, Остров, Опочка, Порхов неподалеку обеспокоиться за разбой могут. А вот Северная пустошь — она пустошь и есть. Городов нет, в крепостях стрельцов слишком мало, чтобы в поле выходить. Если Ивангород разбойники обойти смогут — их уже ничто не остановит.

Зализа задумчиво почесал ухо.

Итак, у него оставалось всего две недели и пара дней в запасе. Надо поспешать. Он еще раз попытался найти способ привести на Ижорский погост хотя бы три сотни хороших воинов.

С тремя-четыремя сотнями ратников ливонских рыцарей отогнать можно — они воевать не способные, только грабить.

Вот только где эти сотни взять?

Еще опричник подумал о том, чтобы на этот раз поехать через пустошь без Нислава — пусть стрелец перед ратными месяцами хоть недельку дома отдохнет, хозяйством займется, Матрену Трофимову потискает. Хороший из него ратник получился, даром что иноземец нерусский.

Хотя, что значит: «русский»? Голядь, Вятичи, Вотяки, Водь, Венеды, Буртасы, Булгары, Ижора, Берендеи, Древляне, Кривичи, Печенеги, Мокша, Меря, Литва, Мордва, Корсь, Пруссы, Словены, Радимичи, Татары, Самоеды, Тиверцы, Половцы, Чудь, Гузы, Черемисы, Уличи, Северяне, Весь, Дреговичи, Полочане — вот из кого русские полки состоят! Многие и сами давно себя русичами называют. Вот и иноземцы волошинские себя русскими…

От неожиданной мысли, пришедшей ему в голову, Зализа едва не вывалился из окна. Он вскочил, посмотрел на небо: скоро уже светать начнет, высунулся наружу и заорал:

— Ярыга, коня мне седлай! Немедля!

Он запасливо сунул мясную ленту в зубы и принялся торопливо одеваться: чистая косоворотка, свободные порты из синего понитока, поверх них — недавно купленные в Куземкино алые сафьяновые сапоги, батарлыг. Теперь — плотный, толстый войлочный поддоспешник, взятый вместо кожаного из Анинлова в ожидании близких холодов; зашелестевший металлом тяжелый юшман, со множеством завязок и крючков от горла до пояса. Затем заколол пряжкой на левом плече темно-синий плащ из бумазеи.

Снова подошел к окну: конюшня стояла уже открытой, внутри кто-то суетился. Зализа застегнул наручи — четвертого дня копорьский кузнец отковал ему новенький наруч на левую руку.

Положил на место засапожник, опоясался саблей в деревянных, обтянутых кожей, ножнах. Опричник проверил, на месте ли длинный охотничий нож с резной костяной рукоятью, потом сунул за пояс тяжелый кистень, кошелек с парой золотых алтынов и несколькими медными денежками.

Пожалуй, все.

Боевой топорик, колчан, новый щит из легких тополиных досок должны быть у седла, а совью он перестал возить с собой практически сразу — на лесных дорогах поставленная вертикально она постоянно цеплялась за ветки. Держать же ее все время в руках — эдак руки отвалятся.

В повседневной одежде Зализа наконец-то почувствовал себя уверенно стоящим на земле, а не порхающим, как мотылек.

Он взял шлем, подшлемник и пошел во двор. Ярыга как раз выводил из конюшни пару жеребцов.

— Ну что, Твердислав, не дал я тебе на перине понежиться? — усмехнулся опричник, принимая поводья. — Ничего, ближайшую неделю без меня отдохнешь.

Позади хлопнула дверь. Зализа не обратил на это внимания, вставил ногу в стремя, привычно запрыгнул в седло, и только теперь увидел сбегающую по ступенькам в одной поневе Алевтину. Жену…

Опричник криво усмехнулся.

— Ты куда? — схватилась за поводья супруга.

— На службе я государевой. Али забыла?

— А почему ночью? Случилось что?

— В Копорье мне надобно до вечера поспеть. Иначе не угонюсь.

— Ввечеру ничего не говорил… Случилось что?

Зализа отрицательно покачал головой.

— Сиротой ты меня сделал, так хоть вдовой не оставь… — она отпустила поводья и со всей силы ударила его кулаком по сапогу.

— Не оставлю, — на этот раз он улыбнулся ей по-настоящему, как жене. — Обещаю.

Ярыга экономно, на полстворки приоткрыл ворота усадьбы. Зализа толкнул пятками коня, выехал наружу и помчался по узкой дороге, оставляя позади себя молочные вихри стелящегося по траве предутреннего тумана.

Глава 21. Елеосвящение

Стены небольшой комнаты иерея храма преподобного Сергия были полностью обиты светло-зеленым английским штофом. Большой письменный стол, изготовленный из светло-розового ореха тоже наверняка прибыл из Европы, кресло с высокой прямой спинкой сильно напоминало немецкое. О Святой Руси здесь напоминали только толстый том священного писания на углу стола, распятие над головой отца Петра, да высокий складень на полочке в красном углу. Хотя, пожалуй, тяжелый медный пятирожковый подсвечник со свенскими вензелями, тоже напоминал о Руси — наверняка трофейный.

Опустившись на деревянную лавку у стены, Зализа предпочел смотреть вниз, на гладко струганные доски. Не стоило показывать собеседнику свое отношение ко всему этому кричаще изысканному убранству.

— И много их там, сын мой? — задумчиво сложил священник ладони перед лицом.

— Около ста заблудших душ, отче. Нет у них на острове ни храма, ни служителя божьего, ни наставника. Называют они себя христианами, отче, но к таинствам церковным приобщиться не могут и скоро от лона отпадут вовсе.

— Это хорошо, что вы заботитесь о душах православных христиан, сын мой, и помните об их нуждах… — уткнулся носом в кончики пальцев иерей.

— Именно этому наставлял нас государь Иван Васильевич. Никогда не забывать о вере христовой, о нуждах Православной Церкви и Господа нашего Иисуса Христа, — напомнил отцу Петру Зализа. — А потому на землях Северной пустоши, врученных им моему ведению, безбожности я попустить не могу. Посланный на остров купец сообщал, что оставленные без присмотра людишки креститься ноне начали забывать, слова непотребные произносят, неопоясавшись ходят. Думаю, отче, к ним немедленно следует послать достойного пресвитера, дабы вразумить их и наставить на путь истинный.

— Меня радует твоя забота о делах христовых, сын мой, — повторился отец Петр. Необходимость начинать миссионерскую деятельность его явно не радовала, но и отказать в этом начинании после столь настойчивого и прямолинейного приглашения он никак не мог. — Не может ли сие путешествие оказаться опасным для нашего посланника? — поинтересовался иерей.

— Я готов лично сопроводить его на этом пути, отче, — с готовностью предложил Зализа.

— Пожалуй, знаю я иеромонаха, которого не испугают опасности при исполнении долга своего пред Господом, — внезапно вскинул голову отец Петр. — И рыбаки монастырские в Керновке его знают, на Березовый остров отвезут. Ступай, сын мой, и возвращайся утром, он будет тебя ждать. Благослови тебя Господь, раб Божий Семен.

Зализа радостно встрепенулся: он ожидал, что искать лойму для путешествия придется именно ему.

* * *

— Ты хочешь вернуться назад, мастер? — вкрадчиво спросил Мягкая Лапа, входя в загородку к Росину.

Хотя поначалу члены объединенного отряда жили общими бараками, тем не менее вскоре у людей появилось желание к хоть какому-то уединению, к возможности получить некую личную «жилплощадь». Радикально решить этот вопрос удалось очень просто: внутри домов были поставлены палатки. В них и ночевать теплее получалось, и возможность уединения гарантировалась. Мастер, палатки с собой не бравший, оказался единственным «бездомным». Все, что он смог сделать, так это отгородить полотнищем армейской палатки угол неподалеку от дверей. Именно туда и заглянул индеец.

— Ты хочешь вернуться назад, мастер?

— Куда? — не понял Костя. Прожив на острове половину лета, он уже настолько свыкся с новым миром, что «назад» ассоциировалось у него с возвращением в лес к силкам или на каменистый мыс, откуда они таскали камни для печей.

— Назад, в свое время.

Росин отложил куртку и иголку с ниткой, пригладил волосы:

— Как?

— Старая Лиса разговаривала с духами, — сообщил Мягкая Лапа, — и они сказали ей, что Великий Отец зовет варау к своим истокам и родовым землям.

— Ну и что?

— Ты забываешь, что мы племя варау, мастер. Мы связаны с предками американских индейцев кровными узами и магическими обрядами, мы с ними суть одно племя,

— Не вижу связи.

— Великий Отец зовет нас на земли предков, мастер, — напомнил о «пророчестве» колдуньи индеец. — А земли наших предков лежат в Венесуэле. Мы одной крови с ее нынешними обитателями.

— Понятно, — кивнул Росин и потянулся за курткой и иголкой. — Вы хотите эмигрировать в Америку. Так ведь я никого не держу.

— Ты не понял, мастер, — Мягкая Лапа ухватился за куртку и потянул ее к себе. — Мы тут прикинули, и получили интересный выводы. Ведь сейчас у нас тысяча пятьсот пятьдесят второй год, правильно?

— Правильно, — кивнул Костя.

— Шестьдесят лет назад Колумб открыл Америку, так?

— Так.

— Сейчас ее начинают вовсю осваивать, местами с помощью пушек и мечей.

— Получается, что так, — согласился Росин.

— А что, если столкнувшись со страшным врагом колдуны нашего племени воззвали к Великому Отцу и высшим силам, а те в ответ прислали в помощь нас?

— Хороша помощь, если вас на другую сторону земного шара запердолили!

— Но зато нас вытянули в нужное время. А преодолеть нужное расстояние мы сможем сами. Все вместе. Если мы доберемся туда и поможем нашему племени остановить колонизаторов, то в благодарность колдуны племени вернут нас в двадцатый век.

— Ты хочешь чтобы мы, сотня человек, остановили наступление Испании, Англии и Франции на Америку, — в изумлении покачал головой Росин. — Отдай мою куртку, Мягкая Лапа, и иди отсюда. Даже если я поверю в ваших колдунов, это не значит, что я объявлю войну половине Европы.

— He нужно в Европу, мастер, — почему-то перешел на шепот индеец. — В Америке воевали отрядики в сто-двести человек. Это инки или ацтеки им противостоять не могли, но вы-то тоже европейцы! У вас есть оружие и доспехи, вы умеете ими владеть. — Похоже, себя к европейцам уроженец Санкт-Петербурга и потомственный токарь завода «Электросила» не относил. — Вы умеете драться по-европейскому, вы их остановите, а варау вам помогут, поддержат. Когда они сами научатся вашим методам, то колдуны смогут вернуть вас в прежнее время. Договорились?

— А есть хоть какие-то гарантии, что провал во времени организовали именно колдуны вашего племени? — поинтересовался Костя.

— А кто же еще?! — в полном изумлении развел руками индеец.

— Да, хотелось бы поверить, — вздохнул Росин. — И в Питер хочется. Вот только сперва нам потребуется пройти всю Европу, найти хороший мореходный корабль, пересечь океан, сражаться с опытными в войне конквистадорами, и все это в надежде на «авось»? Не проще ли остаться здесь, дома? Тут тоже хватает желающих помахать мечами.

— Здесь нет могущественных колдунов племени варау! — весомо ответил индеец.

Во входную дверь лихорадочно забарабанили:

— Мастер, к нам парусник идет!

— Судно! — встрепенулся индеец.

— Расслабься, — потянулся за своим куяком Росин. — По Финскому заливу мореходные корабли ходить не могут. Что бы там ни плыло, но в океан на нем высовываться нельзя.

* * *

Подошедшее к причалу судно ненамного превышало по своим размерам то, на котором Валентин и Немеровский уплыли искать торгового счастья, и безусловно являлось рыболовным баркасом. Не то чтобы Росин хорошо разбирался в типах кораблей и парусной оснастке — но запах шел уж очень специфический. Однако, вопреки первому впечатлению, на доски причала ступили не пропахшие солеными ветрами морские волки в широкополых шляпах и брезентовых плащах, а довольно упитанный монах с большим медным крестом на груди и небольшой котомкой на плече, и молодой воин с не очень густой короткой бородкой, одетый во все синее, за исключением, естественно, доспеха.

— Мы рады вас видеть в гостях на нашем берегу, — как можно четче и раздольнее проговорил Росин, слегка поклонился и как мог дружелюбнее указал рукой в открытые ворота.

Монах подошел ближе, в ожидании остановился. Воин и вовсе старался скромно держаться в сторонке, плотно запахиваясь в мягкий синий плащ.

— Телохранитель, что ли? — подумал Костя и сразу же проникся к гостю уважением. Он никогда не слышал, чтобы монахи передвигались по Руси с телохранителями.

— Вы какой веры будете, иноземцы? — неожиданно к спросил низким голосом монах.

— Православные, — пожал плечами Росин.

— Тогда пошто не креститесь и к руке не подходите?

Костя, спохватившись, торопливо обмахнулся рукой.

— Ты не небрежничай, — укорил его монах, — чай Божью милость на себя призываешь, а не комаров с чела отгоняешь. Персты вместе собери, ко лбу приложи, теперь к животу, во имя отца, сына… Правое плечо, левое — и святого духа. Вот то-то.

Строгий священнослужитель перекрестил его своею рукой и протянул ее для поцелуя. Затем степенно вошел в ворота, занес руку…

— А храм-то у вас где?! — повернулся он к Росину.

— Да вот…

— Недосуг?! — сразу понял его монах и возвысил голос: — Храм Божий поставить недосуг?! А помнишь ли ты, несчастный, что вне храма не имею я права таинство исповеди творить, и плотью и кровью Господней вас причащать?!

— Так у нас, — попытался оправдаться Костя. — У нас и священника нет…

— Бог у вас должен быть! — возвестил монах. — Не токмо на небе, но и в сердце!

— Благослови, отец! — склонил голову подошедший Картышев.

— Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа, — привычно широким, размашистым и величественным жестом осенил его гость, протянул руку для поцелуя, после сего опять поворотился к Росину: — Ты когда молился последний раз, сын мой? Когда поклоны перед иконой бил?

— Так, я…

— Грешен ты, сын мой, и грехи замаливать должен рьяно, ибо вижу, что велики они есть!

— Отец, — окликнул монаха Картышев. — Молебен у нас отслужите?

— Отчего не отслужить, — кивнул Игорю гость. — Отслужим, если души ваши потребность сию испытывают. Страждущие есть?

— Двое раненых, отец. Когда крепость у немцев отбивали, им по стреле каждому досталось. Никак выходить не можем.

— За здравие помолиться потребно. И не им самим, а всем вместе. Елеем освященным очиститься. Веди, сын мой. В утешении, верно, страждущие нуждаются, в молитве и утешении.

Зализа, пользуясь тем, что посланный отцом Петром монах привлек к себе всеобщее внимание, осторожно просочился в ворота, стрельнул глазами по сторонам, и неторопливо двинулся вперед, к противоположному валу крепости. Остановился, задумчиво поднял глаза к небу, снова покосился зрачками вправо и влево.

Караульных у крепости имелось всего двое. Оба следили за морем, но по разные стороны острова. Сейчас, правда, они больше наблюдали за монахом, и опричник более-менее спокойно мог осмотреться.

Иноземцы устраивались на острове на совесть, со всем тщанием. С первого взгляда Семен заметил и выпирающие из крыш трубы переложенных печей, и высокий каркас для распиловки бревен, недавно срубленную баню. Противовесная катапульта: с одной стороны подвешен тяжелый валун, с другой, в кожаной петле, лежит относительно легкий снаряд. Она стояла взведенная и нацеленная в сторону причала. Похоже, катапульта в любой момент готова разнести монастырскую лойму в щепки. Воинов, правда, при машине не имелось.

Странным показалось Зализе полное отсутствие в крепости детей и стоящие ближе к мысу жердяные шатры. Если иноземцы собираются жить в шатрах, зачем они ремонтируют дома? Хотя, конечно, у каждого народа свои обычаи. Но что его поразило больше всего, так это рост здешних людишек. Все, и воины и бабы, превосходили его ростом не меньше, чем на голову — а коротышкой Семен никогда не считался.

— Отец Никодим, женщины наши в лесу ягоды и грибы собирают, многие охотники тоже там. Может, подождем с молебном до их возвращения?

— Подождем, сын мой. Службы Господней и татя лишать непотребно.

Зализа рефлекторно прижался спиной к дому и пропустил мимо вышедших из-за угла иеромонаха и двух чужеземцев. Судя по тому, насколько легко и просто согласились они на христианский молебен, купец Баженов был прав: православными оказались островитяне, русскими. А если обманывать пытаются, так достаточно молебна дождаться: тайные сарацины или европейские нехристи к кресту не подойдут.

Костя Росин попытался уговорить сурового монаха поставить на улице палатку и повести церковные таинства в ней, как в специально отведенном для этих целей помещении или, проще говоря — походной церкви, но отец Никодим был непреклонен: желаете остаться в лоне Церкви — ставьте храм или, по скудости, часовню. Милостив поп оказался только с ранеными: спросил их имена, их желание получить здоровье из рук братьев своих, обещал изгнать бесов болезни намоленным елеем.

Когда подошли из леса женщины, отец Никодим стал готовиться к просительному молебну: открыл свою котомку, извлек, перекрестившись и поцеловав шитую золотом ткань, ризу, подвешенное на трех цепочках кадило, толстый, тяжелый томик Писания. Зная, что сейчас произойдет, обитатели домов стали подтягиваться на свободную площадку перед причалом. Индейцы тоже прослышали о предстоящем богослужении и стали раскладывать у каменистого мыса большой костер.

Перед молебном иноземцы разделились, причем отнюдь не так как Зализа ожидал. Мужчины в платьях странного покроя: в узких парусиновых портах, застегивающихся наподобие юшмана рубахах, али в рубахах вовсе без застежек, в очень коротких, доходящих едва ли ниже пояса кафтанах или парусиновых чугах, в коротких вычурных сапожках со множеством веревочек спереди; несколько столь же странно одетых женщин с готовностью пошли на молебен. А вот смерды в одеждах более привычного вида — в поршах, в простых кожаных штанах и рубахах, которых Зализа все время принимал за крещеных чухонцев — развели в сторонке костер, расселись вокруг него и принялись заунывно запевать и постукивать в широкие плоские бубны. Тут же выяснилось, что практически все женщины обитают в шатрах — из домов к молебну вышло всего семь девок.

Впрочем, это не значило, что опричник отказался бы исполчить этих язычников к себе в рать. Татары, вон, и вовсе басурмане, однако испокон веков и с князем Александром на немца ходили, и с князем Василием на Литву, и с князем Дмитрием на орду, хана Мамая скидывать. Не было большого похода русского, чтобы хоть несколько татарских туменов в войске на общего ворога не шло. Пусть кому хотят молятся — лишь бы землю отчую честно защищали. Вот только станут ли защищать, если и земля не их, и вера чужая?

Семен отошел к земляному валу, подальше от всех островитян, дабы на глаза никому не попадаться, но молебен хорошо видеть. Успел как раз вовремя: иноземцы подходили к кресту. Один, второй, третий… Пятьдесят два человека и семь женщин. Похоже, не уклонился никто.

Послышался удивленный гул: это появились из избы раненые и, покачиваясь от слабости, также подошли к кресту. Иеромонах перекрестил их, мазнул макушки освященным елеем, дал поцеловать крест. Чужеземцы поражались исцелению, словно не знали, на что способна искренняя молитва и святой животворящий крест. Иеромонах начал читать благодарственную молитву, а опричник бесшумно перешел на другую сторону крепости, уселся на береговой валун и стал прислушиваться к происходящему у костра.

«А все-таки со стражей у иноземцев плохо, — неожиданно подумал он. — Полдня лазутчик по лагерю бродит, и никто слова не сказал!»

После молебна православные островитяне тоже развели несколько костров, уселись вокруг них на приготовленных для распилки бревнах. Женщины разделали принесенных охотниками двух косуль на небольшие ломтики, покидали их в большой металлический котел, сверху обильно посолили, перемешали, немного выждали, давая соли разойтись. Потом каждый желающий мог подходить к котлу, брать любой понравившийся кусок, нанизывать его на длинный заостренный прут и жарить над огнем. Островитяне называли это действо странным словом «шашлык».

Потом иноземцы принесли инструмент странной формы, похожий не то на балалайку со множеством струн, не то большую лютню, которой как-то похвалялись в Иван-городе португальские моряки. Зазвучала музыка, и воин, первым подходивший к отцу Никодиму под благословение, негромко запел:

Годы — летят стрелою,

Скоро — и мы с тобою,

Вместе из города уйдем.

Где-то — в лесу дремучем,

Или — на горной круче,

Сами себе построим дом.

И в этот миг к нему присоединился женский голос — настолько мощный и проникновенный, что Зализа от неожиданности метнулся в сторону, вообразив, что над ним разверзлось небо и он услышал глас Божий:

Та-ам вокруг та-ака-ая тишина,

Что-о вовек не снилась нам с тобою,

И-и за этой тишиной, как за стеной,

Бу-удем вместе мы с тобой.

— Что за бесовское наваждение пришло сюда?! — поднялся со своего места монах. — Никак сирены демонические приплыли на остров?

Люди смешались, песня оборвалась.

— Кто смеет петь здесь таким бесовским голосом?

— Я пою, — поднялась от огня девица в красном коротком платье с открытыми плечами. Другого платья у Инги не было, и в нем она ходила даже в лес, прикрываясь от ветвей и непогоды плащом своего дядюшки. — А что, нельзя?

— Срамота, — сплюнул монах, и указующе вытянул руку: — Креста на тебе нет!

— Я… — положила Инга руку на грудь и сообразила, что фразу отца Никодима следует принимать в самом что ни на есть прямом смысле: нательного крестика она не носила. — А голос у меня не бесовский, я у вас на молитве сегодня была! Значит, не ведьма.

— А ну, перекрестись!

Инга с готовностью осенила себя крестом. Монах прошел между кострами к ней и протянул свой тяжелый медный крест, висящий на груди:

— Целуй!

Инга поцеловала.

— Вижу, — с явной неуверенностью произнес монах. — Вижу, что не дьявольским поползновением приобрела ты сей чудесный дар, а Божьей милостью. Велика сила Господа нашего и не всегда понятны помыслы его. Однако чудо сие звучать должно в храме Божием, а не в диких землях, и славить имя Его, а не языческие песни богохульные кричать.

— Это не богохульные песни, — обиделась Инга, — это «Машина времени»!

— Все равно молитвы в храме тебе надлежит петь, а не просто так… — смысла второй половины фразы монах, естественно не понял и в задумчивости пошел на свое место.

Над кострами повисла тяжелая тишина.

— Послушай меня, дочь моя, — повернулся вдруг на полдороге отец Никодим. — Коли Господь, вседержитель наш, голосом тебя таким наградил, то молчать небе невмочно. — Он перекрестился, а затем осенил крестом Ингу. — Благословляю. Пой!

Воин усмехнулся, начал перебирать струны. Инга тоже усмехнулась и звонко запела, глядя монаху в глаза:

Ты помнишь, как все начиналось?

Все было впервые и вновь.

Как строились лодки,

И лодки звались:

Вера, Надежда, Любовь.

О том, как рубили канаты,

И вдаль уходила земля.

И волны нам пели,

И каждый пятый,

Как правило, был у руля.

— Какая силища! — мысленно поразился Зализа. — Велика мощь Господа, если в простую девку такой голос может вложить. Ее, верно, и засечники у Невской губы слышат, и свены на своем берегу. Детям потом станут о сиренах, в Варяжском море живущих, разные истории сказывать.

* * *

— Пожалуй, государев человек, не поеду я с тобой, — сообщил утром иеромонах. — Благодарен я тебе за весть о пастве сей, без пастыря оставшейся. Сам Господь вложил сии слова в твои уста, дабы направить меня на исполнение долга пред Богом и людьми. Отныне надлежит мне остаться здесь и позаботиться и рабах Божьих…

Разговор происходил в воротах перед причалом, и провожать, как они думали, отца Никодима собрались почти все православные обитатели крепости.

— Да, хорошие людишки живут, — согласился Зализа. — Да только оставаться тебе здесь не нужно, отче. Крепостицу-то все равно срыть придется.

— То есть, как это срыть? — отодвинув монаха, выступил вперед воин в куяке, встречавший их вчера у лодки. — Почему?

— Места здесь порубежные, неспокойные, — небрежно пояснил Зализа. — Свены рядом, разбойничать любят. Нам чужая крепость на острове у отчих берегов не нужна.

— Почему же чужая? — оглянулся на остальных людей воин. — Мы свои.

— То вы сейчас сказываете. А как до дела ратного дойдет, все и перемениться может.

— Почему перемениться? Мы свои, русские. Вот и отец Никодим с нами остается…

— Если вы свои, русские, — неторопливо начал Зализа, — руку государя Ивана Васильевича держать намерены и земли наши защищать, тогда срывать вас не след. Тогда вас исполчать потребно, ибо Ливонский орден, силу в себе вообразив, к границам нашим подходит. Признаете руку государя — собирайтесь со мной, в ратный поход.

— От блин, попали, — откликнулся кто-то из глубины толпы.

— Простите, сэр, — окликнул опричника высокий худощавым воин в парусиновых портах и чуге. — Вы не могли бы подождать здесь, пока мы обсудим один вопрос? Мужики, пошли с мной.

Островитяне двинулись вдоль стены в сторону Невы. Опричник, после короткого колебания, стал пробираться в том же направлении с другой стороны земляного вала.

— В общем так, мужики, — остановился Сергей Матохин, решив, что с причала их разговор никто услышать не сможет. — Надо пользоваться моментом. Если сейчас тыщу пятьсот пятьдесят второй год, то через два года начнется война с Швецией, и крепость нашу один хрен сроют. Причем срыть смогут не лопатами, а артиллерией, и со всеми обитателями. Не наши, так шведы. Тем паче, что при Петре первом никаких крепостей на Котлине не было. У нас появилась возможность легализоваться, нужно использовать. В переписные листки всякие попадем, знакомые в войсках появятся, командиров запомним. Будет потом на кого сослаться и как свое гражданство российское подтвердить.

— Ни хрена себе способ легализоваться: война с Ливонским орденом. Жить надоело? — подал голос киномеханик Боря Вирикин, один из бывших «ливонцев».

— Для тех, кто плохо слушал, повторю: через два года война России со Швецией начнется. А мы как раз между жерновами сидим. Отсюда надо сваливать.

— Под копыта рыцарей?

— Боря, ты забыл почему мы сюда, в Кронштадт перебрались? Мастер правильно сказал: в этом мире есть только две категории людей, рабы и воины. Кем мы не хотим стать, мы уже решили. Пора привыкать к тому, кем стать придется. Хотим стать полноправными жителями России, не прятаться, не выкручиваться — придется рискнуть. И, кстати, стоит помнить, что Россию в течении всей ее истории все вокруг пытались сожрать. Зубы-то они, конечно, пообломали, но предки наши воевали непрерывно. Всегда. Привыкайте, господа.

— А куда торопиться? Ты же сам говорил, до войны со Швецией еще два года. Можно и подождать немного.

— А вот тут все с точностью до наоборот, — вступил в разговор Росин. — Сейчас мы все еще налегке, а что будет через два года? Кто-то из девушек почти наверняка успеет ребенка родить или в положении окажется, сами мы барахлом обживемся. Вот хорошо-то с детьми малыми и полными тюками от стрел бегать! К тому же, друзья мои, нам нужно что-то кушать. Сейчас мы огород немецкий раздракониваем, а что следующей весной делать станем? Чем копать, что сажать, как землю вспахивать? Подумали? Короче, я с Матохиным согласен, пора отсюда когти рвать, своими становиться и оседать куда-нибудь надолго, по полной программе. Возражения есть?

— У индейцев спросить надо, — выдал последний аргумент Вирикин. — Может, они не захотят.

— Как раз индейцам наша крепость по барабану, — покачал головой Костя. — Они свои вигвамы на любой поляне поставить могут. Предложу пойти с нами: захотят — пойдут; не захотят — останутся. Ну, решили? Тогда я пошел.

Зализа торопливо пробежался до причала и встречал иноземного воина уже там. Из подслушанного разговора он понял немного, но главную мысль вынес: островитяне пойдут с ним и предавать не собираются.

— Здравствуйте еще раз, — вышел из ворот Росин. — Простите, не знаю, как зовут.

— Государев человек Семен Зализа, сын Прокофия, — положил руку на грудь опричник и коротко поклонился.

— А я Росин, Костя. Алексеевич. Есть у нас одна просьба, Семен Прокофьевич. Если мы все уйдем воевать с Ливонским орденом, то наши женщины останутся здесь беззащитными. А места, как вы сами говорили, беспокойные. Нельзя ли их всех переселить в более безопасное место? Ну, и барахло наше кое-какое от греха увезти?

«Семь девок спрятать? — мысленно обрадовался Зализа. — И получить взамен полсотни судовой рати и чуть больше бездоспешных смердов? Да хоть на всю жизнь!»

— С радостью помогу, — вслух согласился опричник. — Поселим пока в моей деревне. За своих близких ратник всегда должен быть спокоен.

В крепостице началась суета сборов. Первыми, естественно, собрались варау: индейцы сняли шкуры со своих вигвамов, затоптали костры, покидали в рюкзаки котелки — и оказались готовы в путь. Рыбацкая лодка, в которую весь гарнизон поместиться все равно не мог, стала сновать между берегом и островом, и вскоре все племя оказалось на месте будущего Петергофа.

Клубники провозились намного дольше, потратив время не столько на укладывание палаток и мытье кухонных котлов, сколько на снятие силков, расставленных по всему острову и разделку тушек пойманных зайцев и косуль — не бросать же их! Дело кончилось тем, что на Котлин опустились ранние сентябрьские сумерки, и отправку оставили до утра.

Следующим днем Зализа и Росин с первой лоймой переплыли пролив, высадились на берег, поднялись на невысокий, поросший березняком холмик. В изумлении огляделись. Вокруг стояла нетронутая зеленая трава, шелестела листва деревьев, застенчиво шуршали у болота кусты.

— Вот блин, — первым признал очевидное Росин. — Удрали.

Индейского племени варау в роще не было.

Глава 22. Дождь

Первое, что всегда делала Матрена, завидев неспешно двигающуюся пару лошадей с одиноким всадником — это затапливала баню. Нислав ввиду дома коней своих никогда не гнал. Один раз свалился, решив похвастать мастерством, больше позориться не хотел. Он спокойным шагом подъезжал к дому, спускался на землю, снимал с седла пищаль, тщательно обтирал ее тряпицей, относил в дом. Затем так же старательно протирал и ставил рядом бердыш. Расседлывал лошадей, заводил их во двор, в конюшню, самолично наливал теплой, из уличной бадьи, воды, насыпал овса.

Затем поднимался в дом. Хозяйка, стараясь не смотреть на мужика, накрывала на стол. Он неторопливо ел, затем отправлялся проветривать баню. Женщина торопливо заканчивала дела по дому и по хозяйству — и вскоре слышала хрипловатый крик:

— Матрена, спинку потри!

Она заходила в жаркую, полную клубов пара баню, скидывала с себя одежду, и уже там они наконец-то здоровались по-настоящему. Здоровались долго, дотемна, а в преддверии полуночи оставляли начинающее остывать помещение баннику с его друзьями: чертями, лешими, овинниками; а сами перебирались на мягкий перьевик.

После двухлетнего поста мужик Матрене попался ненасытный. Он не давал покоя ей весь вечер после бани, на следующий день обязательно заваливал после обеда, и еще хоть раз днем, и только к третьему дню немного успокаивался — но поутру дня четвертого его обычно забирал барин в очередной объезд.

Так случилось и в этот раз. Хозяйка едва успела задать баланды свиньям и загнать в подпол кур, как Нислав зазвал ее в баню, и сам же помог побыстрее скинуть все верхние и нижние юбки. Вторым днем он наконец-то забрался перекрывать крышу и, пользуясь своей близостью, пару раз спускался «попить водички» — и еще кое-зачем. Третьего дня съездил в лес вывезти несколько замеченных накануне сухостоин, а после обеда пилил их на ровные чурбаки. Четвертого дня стал собираться в путь — но барин не появился, и стрелец, приготовив в дорогу оружие, допоздна обкашивал травянистые прогалины неподалеку от дома. Нашлась работа по хозяйству и на пятый день, и на шестой, однако мужчина начал волноваться.

— Вот что, Матрена, — решился Нислав на седьмой день. — Если Семен Прокофьевич появится, скажи, что я к нему в Анинлов поехал. Беспокоюсь, мол, как бы не случилось чего с начальником.

Оседлал он с собой только одного жеребца — все-таки не в дальний поход собрался, а в однодневную поездку. Однако пищаль, бердыш, перекованный из «макаровского» затвора нож и кистень с собой взял. После давешнего случая с вышедшим из леса бандитом он не расставался с ножом и кистенем даже в бане.

Вообще-то имел в душе Станислав Погожин и еще одну мыслишку: съездить на Неву, в Келыму. Поговорить с товарищем по несчастью, узнать как он, чем живет. Посоветоваться о своем житье-бытье. Может, придумать чего на пару. Именно поэтому, поздоровавшись с Лукерьей, испив кислой яблочной ухи с рыбным расстегаем и узнав, что барин уехал в усадьбу и более не возвращался, бывший патрульный не повернул назад, а поехал дальше, к Тярлево, оттуда налево, к двум озерам, на развилке за березовой рощей налево, проехал еще пару километров, и услышал дробный топот.

Из-за поворота тропы вырвался всадник, ведущей в поводу взмыленного коня. При виде стрельца он натянул поводья, останавливая жеребца:

— Ты, Нислав? — тяжело дыша, поинтересовался он. — Семен Прокофьевич где?

— Нету, — всадником был молодой воин, которого Погожин пару раз видел в засеке у Невской губы, но имени не знал. — Сам обеспокоился, решил в округе посмотреть.

— Свены у Невы встали, — выдохнул воин. — Я на Ижоре упредил, а он еще не знает. Семен Прокофьевич с той стороны шел, дружину вел с Березового острова.

— Я не встретил.

— Стало быть, к россоху еще не подошел. Пеший он, на ладье прибыл.

— Там еще деревенька есть… — вспомнил Станислав. — К ним-то гонца посылали?

— На Ижоре костры зажгли, — кратко объяснил воин. — Увидят.

— Ладно, — поняв, что сейчас не до визитов, Станислав повернул коня следом за воином. — Поехали барина искать.

Зализу они застали как раз на распутье у березовой рощи. Следом за ним шли пешими полсотни человек, среди которых Погожин с изумлением распознал несколько знакомых лиц. Следует отметить — члены исторических клубов смотрели на него с куда большим удивлением. Видимо, даже в этом мире им редко встречались верховые люди, одетые в форму сотрудников РУВД, но с пищалью у седла, бердышом в руках и свисающим с форменного ремня, рядом с кобурой, кистенем.

— Семен Прокофьевич, свены! — торопливо выкрикнул засечник. — К Березовому острову лоймы подошли. Много, с пушками. По крепостице палят. Горит ужо крепостица.

— Как горит? Малохин! — обернулся Костя к своим людям. — Ты же говорил, в пятьдесят четвертом война будет!

— Так датировка от сотворения мира шла, мастер, — развел руками бывший учитель. — Могли и перепутать. К тому же, в пятьдесят четвертом наши Выборг взяли, а когда воевать начали, не сказано. Может, они вообще в отместку за этот набег на Выборг пошли!

— Сколько лодок? — уточним у вестника опричник.

— Три десятка, Семен Прокофьевич. Никак не менее.

Три десятка лойм, немногим более десяти ратников на каждой. Почти три сотни воинов получается. Похоже, свены в Ладожское озеро прорваться собрались, хотят ладьи новгородские обхапать. С тремя сотнями на берегу Невы и пограбить с прибытком некого, и прокормиться нечем, и уйти по болотам некуда. Если порвутся мимо Орехового острова, то хорошо, пусть новгородцы с ними разбираются, а коли нет — назад поплывут. Вот тогда и здешних чухонцев «пощипать» не побрезгуют. Еще хуже, если новгородцы лоймы потопят — свены берегом убегать станут. Пеших и чухонцам заметить труднее, не уберечься могут, — да еще, чего доброго, заблудятся свены, по дорогам пойдут бродить, станишничать. Два-три года пройдет, пока всех повыловишь. Прикрыть берег надобно, да пеших свенов сразу побить.

— Нислав, а ты откуда?

— Вас искал, Семен Прокофьевич. Долго не заезжали.

— Хорошо. Слазь с коня.

Погожин пожал плечами, осторожно спустился на землю и тут же прихватил с седла пищаль.

— Константин Алексеевич, — повернулся к клубникам опричник. — Ведите сюда ваших девок. На оседланного жеребца двоих посадить можно, на заводного одну, уставший он уже. Всех не увезут, но все спокойнее.

— Я на это животное не сяду! — немедленно взревела Инга, но вопросы, кому из островитян ехать, а кому оставаться, опричника не касались.

— Баб до Анинлова отвезешь, — распорядился Зализа воину, — там Лукерье оставишь. Сам в Замежье поспешай, пусть исполчаются. Потом к боярину Батову. Сбор здесь, у россоха. Пошел!

— А мы куда, Семен Прокофьевич? — поинтересовался Росин, глядя в спину удаляющимся всадникам. Все три уехавшие женщины оказались из клуба «Ливонский крест». На рыцарских турнирах они успели привыкнуть к лошадям и без страха забрались к ним на спины.

— К Неве, — пожал плечами опричник. — Берег сторожить от свенов потребно, дабы не высадились и деревеньки не пожгли.

Ему не очень верилось, что дикари станут тратить время на разорение убогих чухонских поселений, однако в ратном деле на удачу лучше не рассчитывать. Сто раз стражу поставишь, один раз лазутчика да отпугнет.

— Вы мешки свои снимите, да за холмиком, под кустарником сложите. Здесь места безлюдные, не пропадут. Не дай Бог сеча, вас сразу порубают с таким-то грузом.

Росин, чувствуя, что дело закручивается всерьез, спорить не стал. Клубники охотно расстались с поднадоевшей за долгий переход тяжестью. Многие, пряча свои рюкзаки, доставали из карманов оружие и вешали на ремни. Теперь им не думалось, что оно может «мешать» при ходьбе.

Оставшийся без коня Станислав громко ругался: держать в руках одновременно и бердыш, и тяжеленную пищаль оказалось невозможно. Его пожалел Юра Симоненко, легко поднявший граненый ствол и положивший себе на плечо:

— Она хоть заряжена, или это просто дубинка? А то у меня кроме меча из сыромятины ничего нет.

— Заряжена, — с облегчением кивнул Погожин. — Ты с ней поосторожнее.

Нислав начал осторожно пробираться к своему барину. Он уже успел понять, что в этом мире спокойнее находиться рядом с местным тираном, нежели с доброжелательными пришельцами.

Но у Зализы и в мыслях не возникало того, что кто-то может думать и чувствовать иначе, чем он. Он не был ни жестоким, ни добрым, он не размышлял ни о славе, ни о развитии классового общества и производительных сил, ни о справедливости, ни о гуманизме. Он был просто воином, защищающим свою землю. Опричник дождался, пока уляжется суета, связанная с укладыванием вещей в схрон, и первым двинулся вперед, поправив на голове шелом. Хорошо хоть, осень, не жарко. А то бы в шеломе, да подшлемнике быстро упарился.

— Семен! — нагнал воинскую колонну всадник. — Семен!

— Василий? — оглянулся Зализа.

— Зажгли крепость свены, Семен. Высаживаться не стали, к Неве пошли.

— Думаю, в Ладогу хотят прорваться. Ты, Василий, в Храпшу скачи, боярина Иванова да Мурата исполчай. И весточку в Копорье пошли.

— Понял, — Дворкин развернул коня и помчался в обратную сторону.

— Что, дело будет, боярин? — облизнув губы, поинтересовался Погожин.

Зализа не ответил. Он не верил, что свены высадятся, но нутром чувствовал — опаздывает. Пешком до брода через ручей пришлось идти втрое дольше, чем верхом, тропа через поросшие ивняком холмы оказалась скользкой, и пришлось продираться краем, через кустарник. Потом еще заболоченный, поросший березами наволок… Даже поднимаясь против течения, лоймы наверняка успели миновать Ижору.

Тропа пошла вверх, по березовым взгоркам с частыми травяными прогалинами, потом опять опустилась вниз и потянулась вдоль заболоченной поймы ручья, слева огороженная густым ельником. Очередной поворот — и опричник увидел перед собой одетого в кирасу человека. На мгновение оба замерли — потом одновременно схватились за сабли, но первым успел отреагировать Погожий, постоянно таскавший свой бердыш в руках. Милиционер левой рукой толкнул тяжелое лезвие вверх и вперед, правой — рванул на себя, разгоняя и направляя в цель. Промелькнув над плечом опричника, лезвие дотянулось до врага, глубоко врезавшись ему в основание шеи.

— Свены! — Зализа плечом подтолкнул древко бердыша вверх, помогая воину освободить оружие, шагнул вперед и, видя следующего врага, выбросил саблю вперед. Ударившись в покатую сталь кирасы, клинок со скрипом скользнул по ней вверх и вошел под подбородок. — Бей!

Он попытался рубануть набежавшего бородача в часто простеганном кожаном камзоле по шее, но тот ловко отвел удар длинным мечом, сделал выпад — опричник отбил его наручем, ощущая, как пихаются в спину набежавшие ратники. Свена его товарищи, не видящие схватки, тоже толкали вперед. Скрестившие клинки воины, не успевшие убить друг друга сразу, оказались плотно притиснуты друг к другу.

— Паскуда! — Зализа со всей силы оперся левой рукой на тыльную, не заточенную сторону клинка и медленно вытянул его вверх, прорезая и толстый слой набитого под кожу камзола конского волоса, и человеческую плоть. Глаза свена начали быстро тускнеть, голова повисла вниз. Опричник увидел за ним латника в кирасе с наплечниками, вскинувшего свой палаш, но еще не нашедшего, куда его опустить, повернул эфес своей сабли, ткнул, нажал еще раз, загоняя сталь свену под руку, в открытую беззащитную подмышку. На руку навалилась тяжесть, и вытянуть саблю назад Семен уже не мог. Он висел в воздухе на одном месте, плотно зажатый со всех сторон. Зажатый с такой силой, что два мертвых тела впереди не падали, продолжая стоять на своих местах.

«Зачем они пошли через болото? Что им тут делать? — думал он, поскольку сделать что-нибудь другое, даже просто пошевелить рукой или ногой все равно не мог. — Неужели решили напасть на Северную пустошь с Невы? Зачем, здесь же нечего грабить?!»

Ответ напрашивался сам собой — свены и Ливонский орден стараниями Ганзы сговорились между собой и решили одновременно ударить с двух сторон, чтобы не оставить никаких шансов и без того практически беззащитной Северной пустоши.

Впереди замелькали копья, легли на плечи стиснутых в давке людей. Свены пытались дотянуться ими до русичей из-за спин своих товарищей. Одно острие оказалось нацелено Зализе точно в лицо. Он отвернул голову, и первый удар пришелся в шелестящую бармицу, второй уколол щеку. Опричник крутил головой во все стороны, но деться никуда не мог, а свенский копейщик старательно пытался вогнать наконечник ему в горло. Раз, еще раз. Зализа ощутил острую боль — по шее, под рубаху и под-доспешник потекла липкая горячая кровь.

— Не уберег… — подумал Семен, чувствуя, как давление на тело ослабляется, и он плавно оседает вниз. В голове словно взорвался пороховой погреб, и наступила тьма.

— Н-на! — ловко срубив первого врага, Погожин ощутил себя самым сильным на этой планете. Из-за густого колючего ельника выскочил коротышка в шлеме с широкими полями, сам наскочил носом на древко бердыша и скользнул вниз, под ноги. Потом, словно сам собой, из-за ветвей обрушился сверкающий клинок — упал на тыльную сторону лезвия и уперся в выемку между ним и древком. Станислав всей массой качнулся вперед, обеими руками толкнул бердыш навстречу: свен такого напора своей шпагой не удержал, получил укол острым верхним краем лезвия в горло и откинулся на спину. Вместо него набежал другой, с маленьким топориком на длинной ручке, молниеносно выбросил оружие вперед. Погожин чудом успел вскинуть бердыш, но ответить ударом уже не успел, поскольку напирающие сзади ратники плотно прижали его к врагу, лицом к лицу. Свен процедил сквозь зубы что-то обидное — Станислав молча дернул вперед головой, ударив его лбом по переносице, потом еще, еще. Голова свена повисла набок, но в общей давке он на землю не падал.

— Давка… Как у стадиона… — процедил Погожий не в силах шелохнуться.

Свены притащили копья и стали из-за спин своих воинов тыкать ими в русских. Станислав кое-как прикрылся широким лезвием бердыша, но понял, что нужно отодвигаться назад — заколют, как поросенка. Видимо, мысль эта пришла в голову не ему одному, поскольку напор ослаб, ратники отступили. На миг Погожин увидел копошащегося под ногами коротышку, наугад ткнул в его направлении нижним острием на древке бердыша, и тут же оказался вынужден отбивать тычки копий. Одновременно ближние враги пытались заколоть его мечами и ножами — бронежилет уже получил пару увесистых тычков. Погожин начал пятиться быстрее, с трудом сдерживая желание развернуться и кинуться наутек.

— Ложись! — оглушительно раскатилось между деревьев.

Погожин, так же, как и его враги, от неожиданности на мгновение замер, не понимая, откуда пришел этот звук.

— Ложись, идиоты! — услышал он отданную нормальным голосом команду и кинулся ничком, сразу перекатившись на спину и вскинув перед собой бердыш.

* * *

— Свены! Бей! — послышался голос из головы колонны.

Клубники заволновались, хватаясь за мечи и топорики, рванулись вперед. Росину, идущему почти в конце колонны, стало видно как впереди быстро вырастает плотный затор, в котором ни охнуть, ни шевельнуться уже невозможно.

Левой стороной затор упирался в ельник, а с правого его края то и дело кто-то падал в ручей, с виду узкий, а глубиной доходящий людям чуть ли не по грудь. Из ручья люди выбирались назад и снова лезли в свалку.

— Стой! Не прись! — раскинул он руки в стороны. Нужно было столько времени учить людей строю и рукопашным схваткам, чтобы они теперь давились, как сельди в банке! — Арбалетчики где? Юля! Пищали!

— Че Юля? Куда стрелять?! — ткнула девушка пальцем в сторону плотной, покачивающейся на одном месте людской массы.

— Где пищальщики? Фитили зажигай!

По счастью, Картышев, Малохин и Симоненко со своими ружьями в общую драку не полезли. Правда, никто из них не имел сошек, чтобы нормально стрелять из тяжелых стволов — руками их ни за что не удержать.

— Инга, сюда! Держи.

— А зачем?

К счастью, сперва она взяла протянутый ей за рукоять меч, а потом задала вопрос. Росин продолжал держать меч за острие — стрелки положили стволы на получившуюся полку. У двоих в руках дымились фитили, а Симоненко занес над запальным отверстием зажигалку.

Тем временем свены начали длинными копьями колоть напирающих врагов из-за спин сдавленных в пробке ландскнехтов. У клубников копий не имелось — они отшатнулись и стали отступать, постепенно переходя на бег.

— Ложись! — крикнул Росин, но никто не обратил на него внимания. — Инга, крикни: «ложись». Немедленно и громче!

— Ло-ожись!!! — заорала девушка так, что у Росина заложило уши.

Никто не лег, но схватка на мгновение замерла.

— Ложись, идиоты! — крикнул Костя еще раз, и на этот раз люди двадцатого века восприняли команду так, как надо. — Пли…

Между поджиганием запального отверстия и выстрелом проходит пара секунд — но за этот промежуток времени никто из свенов не догадался даже пошевелиться.

Охнул залп.

Картечь из трех пищалей с расстояния в два десятка метров не то что изрешетила — она просто смела передние ряды захватчиков. Одновременно тренькнули тетивы лука и пары арбалетов — стрелки наконец-то увидели перед собой реальные цели.

— Вставай, вперед! — крикнул Росин, отнимая у Инги свой меч.

Клубники стали подниматься с земли, готовые перейти в атаку, но свены, увидев подобное «воскрешение мертвых» сами поторопились отступить за поворот. Стычка закончилась.

— Вот, блин, котовасия, — тяжело дыша, подошел к пищальщикам Погожин. — А у меня всего девятнадцать зарядов, — он похлопал себя по нашитым на груди кармашкам.

— У нас порох и картечь есть, — ответил Росин. — Ты можешь сказать, что тут происходит, и что нам теперь делать?

— А топоры есть? Тогда нужно собрать раненых и положить две ели поперек тропы, лучше одну поверх другой. Поставим за завалом пищали, а у ельника лучницу вашу и арбалетчиков. На случай, если кто пролезть попытается.

— Костьми ложиться будем?

— Теперь придется, — пожал плечами милиционер. — Раненых не бросить, а с ними мы все равно далеко не уйдем.

— А потом?

— Суп с котом. Отсюда до поместья в Замежье гонец за день доскачет. День, чтобы ополчение собрать, день обратно дойти. В общем, дня через три подмога подойдет. Продержимся — живы будем, — Погожин перебросил бердыш из руки в руку. — Хватит болтать, пошли ели валить.

Ночь прошла на удивление спокойно — похоже, свены оказались не готовы к войне за лесную тропу точно так же, как и попавшиеся им навстречу участники реконструкторских клубов. Однако с первыми лучами солнца на дорожке началось шевеление. Из-за поворота то и дело выглядывали упрятанные в кирасы, словно черепахи, свенские воины. Некоторые даже выходили на тропу и стояли там, словно напрашивались на выстрел. Однако клубники не поддавались — берегли пищальные заряды для отбития штурма. Наконец захватчики решились: прикрываясь щитами, на тропу вышли двумя рядами по трое закованные в кирасы ландскнехты, а следом за ними — воины в стеганых и кожаных доспехах.

— Я-ярл! — заорали они и устремились в атаку. Залп пищалей в щепы разнес щиты и кинул на землю нескольких человек, но нападающих не остановил. Свены добежали до растопырившей ветви баррикады и стали продираясь сквозь сучья, а клубники в это время били их собранными вчера на поле боя трофейными копьями. Потеряв еще двух воинов, свены предпочли попятиться.

— А они нас не подожгут? — поинтересовался вколачивающий в граненый ствол пыж Симоненко.

— Не подожгут, — уверено ответил Станислав. — Лес загорится, самим не пройти будет.

— А если…

— Стой! — предупреждающе вскинул ладонь Погожий.

Со стороны ельника опять послышалось осторожное потрескивание.

Станислав резко развернул ствол пищали на звук и ткнул фитилем в запальное отверстие. Грохнул выстрел — в воздух взметнулось облако мелких отстреленных веточек, послышался стон, а следом выскочил и кинулся на милиционера вооруженный трехгранной рапирой ландскнехт.

Погожин вскинул бердыш вертикально, встречая клинок серединой древка, сдвинул его в сторону от тела, а затем широким горизонтальным ударом послал сверкающее полумесяцем лезвие в ответный полет. Все охнули — голова в шлеме с широкими полями подскочила вверх, упала и покатилась к ручью.

— Да ты просто «горец», — покачал головой Росин. — Где научился?

— Это же бердыш! — усмехнулся бывший патрульный. — Ему учиться не надо, он у нас у всех в крови. Память предков…

Из-за кустарника на тропу выбежало человек семь свенов, стали наступать на завал, угрожающе размахивая мечами, но метрах в пятидесяти неуверенно остановились. Картышев не удержался и выстрелил. Двое захватчиков упали, но почти сразу поднялись на ноги, и дикари все вместе отступили назад.

— Вот блин, — милиционер обвел настороженным взглядом стену ельника. — Они ведь, сволочи, там пробираются. Ну-ка, держи патроны.

Погожий вытряхнул из нашитых кармашков несколько зарядцев, протянул стоящему с его пищалью Симоненко, потом перехватил бердыш двумя руками и полез в заросли. Малохин, схватившись за копье, сунулся было за ним, но у самого ельника остановился, оглянувшись на Росина:

— Мастер, в этих ветвях с копьем хрен пролезешь, не то что драться.

— Ладно, — кивнул Росин, вытащил меч и полез в гущу леса сам. Следом за ним, вытаскивая из-за пояса топорики и раскручивая кистени в ельник потянулось еще не менее двух десятков человек.

Станислав прошел несколько шагов, услышал с левой стороны шорох, метнулся туда, увидел чью-то спину, вскинул бердыш и обрушил его на врага. Тот молча ткнулся лицом в землю. Погожий остановился, прислушиваясь. Пока вроде тихо.

Милиционер стоял на тесной, размером с кухню в блочном доме, прогалине и ждал, понимая, что одним-двумя свенами дело не обойдется — и вскоре действительно услышал шаги. Кто-то двигался прямо на него — Станислав мягко и бесшумно сдвинулся в сторону, отводя бердыш для горизонтального удара на уровне груди. Молоденькие ели раздвинулись, и на блеснувшие между ними латы мгновенно обрушился удал тяжелого обуха. Свен улетел туда, откуда пришел, а за спиной бывшего патрульного раздался тяжелый треск, словно там ломилась стая медведей.

Погожин развернулся, успел принять удар палаша на лезвие и резким тычком ударил нижним стальным острием в ветви — туда, где ему почудилось движение. Острие уперлось в что-то мягкое, послышался крик. А милиционер уже закрывался широким лезвием от прямого укола, одновременно отступая назад. Свен выступил из-за прятавшей его елочки, сделал выпад, метясь в лицо — Погожин принял клинок в выемку между топорищем и древком, приподнял, одновременно подступая ближе и вонзил нижнее острие захватчику в ногу. Тот взвизгнул, а Станислав отступил и с хорошего замаха опустил лезвие бердыша ему на голову. В ответ послышался влажный чмок.

Сотрудник патрульно-постовой службы РУВД Кировского района Станислав Погожин, которого в последнее время постоянно называли Ниславом, выпрямился, ожидая нового нападения, но больше из ельника никто не вываливался. Зато со всех сторон слышалось позвякивание, стоны, треск ломаемых ветвей. Причем шум этот постепенно сдвигался в сторону поляны.

Нислав стал продираться туда. Дважды он перешагивал безжизненные тела захватчиков, один раз наткнулся на паренька в кирасе и в джинсах, потом наскочил на отползающего, приволакивая ногу, свена. Дикарь, увидев врага схватился за нож и попытался ударить им русича в низ живота, но Погожий отступил и с безопасного расстояния пробил ему нижним острием голову:

— Не мучайся.

— А-а! — вывалился из переплетенных ветвей латник в отделанной золотой чеканкой кирасе, со стальными рукавами и большими, пышными наплечниками.

Погожин уже привычно отвел удар серединой древка и, не останавливая движения, попытался чиркнуть противника кончиком лезвия по горлу. Свен отшатнулся, поднял меч для удара — Станислав вскинул бердыш над головой и вдруг с ужасом увидел, что клинок падает на него не сверху, а спереди, поперек груди.

— А-а!!! — страшный удар обрушился на бронежилет, и резкая боль пронизала тело. Милиционер упал на спину, крик перешел в жалобный хрип. Свен сделал шаг вперед, остановился над поверженным врагом, перехватил меч за крестовины и занес его высоко над головой, острием вниз.

* * *

Минут десять, не меньше, Росин бродил по ельнику не встречая врагов. Со всех сторон доносились крики, шум схваток, и только он один бегал туда-сюда, как неприкаянный, иногда натыкаясь на окровавленные тела. Когда, наконец, за очередной елью показался одетый в кольчужную рубаху незнакомый воин с двусторонней секирой, Костя даже обрадовался;

— Иди сюда!

Свен не просто пошел, он побежал, вскинув секиру над головой и со всей силы обрушил ее на подставленный мастером щит. Лезвие пробило преграду насквозь и едва не достало Косте до уха. Захватчик рванул огромный топор к себе — но не тут-то было. Вытащить глубоко засевшее лезвие из многослойной фанеры оказалось не просто — а Росин со всей силы ткнул в беззащитное тело своим коротким широким мечом. Противник, охнув, сложился пополам, и Костя завершающим аккордом обрушил лезвие ему на шею чуть ниже затылка. Бармица выдержала, кольчужная сетка не разошлась, но захватчик все равно безжизненным кулем свалился на землю.

— Зараза! — торчащий в щите топор делал его тяжелее как минимум втрое, а на прогалину выбегал новый латник.

— Достал, сволочь! — решился Росин и кинул щит. — Жопа подкралась незаметно.

Он сам учил своих учеников древней истине: из битвы возвращаются «Со щитом или на щите»; без щита воин не жилец. И вот, на тебе. Единственной надеждой на выживание было то, что противник орудовал двуручным мечом.

— Х-ха! — попытался развалить Росина надвое свен. Костя повернулся и втянул живот, уходя от удара — лезвие чиркнуло-таки по нагрудным пластинам — и коротко, низом, стукнул захватчика по ноге чуть выше колена. Нога подломилась, и Росин, не задерживаясь, пошел дальше. Опять вокруг никого, а звуки схваток смещаются все дальше к поляне. Нет, вот послышалось позвякивание совсем рядом. Костя повернул туда и увидел лежащего мента, и возвышающегося над ним свена, медленно, с наслаждением поднимающего меч для последнего удара.

Росин кинулся вперед и едва ли не в прыжке выбросил перед собой меч.

— О-о! — торжество победителя сменилось предсмертным стоном. Меч упал вниз, вонзившись в землю Погожину возле уха, а свен все еще продолжал стоять, вскинув руки над головой. Слева из-под мышки у него торчала замотанная изолентой рукоять, справа — кончик лезвия.

— Хрен теперь достанешь, — с сожалением посмотрел на падающего захватчика Росин и вместо своего меча выдернул из земли свенский. — Ты как?

— Почему-то живой, — с невольным стоном ответил Станислав.

— Крови нет. Встать-то сможешь?

Погожин попытался приподняться, и тут же откинулся назад из-за страшной боли в груди.

— Ой, мама.

— Постой, — Росин обошел его вокруг, подхватил двумя руками под затылок. — Внимание, встаем!

— А-а! — все тело окатило новой волной боли, но Погожин смог подняться на ноги. — Бердыш… Бердыш подбери…

Они стали пробираться сквозь ельник и через несколько десятков метров оказались на краю поляны.

* * *

Юля стояла за уложенными в ряд ранеными, крепко сжимая в руках лук. В зарослях ельника то и дело мелькали незнакомые лица и доспехи — девушка моментально выпускала стрелу. Большей частью она промахивалась: специально под выстрел никто не подставлялся. Однако два незнакомых воина уже лежали на земле: один со стрелой в ухе, другой — в горле. Промелькнула еще одна тень — тренькнула тетива. Юля пошарила рукой в колчане, и поняла, что стрел больше нет. Это был конец. Она вспомнила про пухлые пучки, оставленные в кустарнике у тропы, и едва не застонала от досады — тащить ей было лениво! Теперь за лень придется платить, и платить дорого.

Некоторое время свены по-прежнему не решались выходить из леса, однако вскоре поняли, что по ним больше не стреляют. Сперва один, потом другой вышли из леса и остановились на самом краю. Потом выбрался третий, с большой секирой в руках и, посмеиваясь, пошел через поляну прямо к ней.

— Не сметь, нехристи! — снял с себя распятие отец Никодим и двинулся навстречу, держа перед собой в левой руке крест, а правой придерживая цепь, — Остановитесь, и не берите грех на душу. Покайтесь немедля! На колени, дикари!

Воин широко усмехнулся, занес секиру над головой — монах взмахнул правой рукой, разжимая левую, и крест, описав короткую дугу, ударил нехристя в висок. Свен упал сперва на колени, а потом откинулся на спину.

— Прости мя, Господи, — перекрестился иеромонах, одел распятие на шею и забрал секиру из рук убитого врага. — Прими Господи грешную душу человеческую, во имя Отца и Сына, и Святого Духа.

Из зарослей выступило сразу пятеро воинов — но на этот раз членов клуба «Черный Шатун». Свены попятились в сторону, а клубники двинулись к раненым, выстраиваясь между ними и врагами.

Воины выбирались из леса еще около четверти часа, опасливо оглядываясь и расходясь к своим — свены к свенам, клубники к раненым. Вскоре стало выявляться истинное соотношение сил: полтора десятка русских воинов против почти полусотни захватчиков.

— Ребята, — подступила к ратникам Юля. — Хоть нож какой дайте. А то я вся… Как голая, что ли…

Под дробный топот на поляну из-за взгорка вылетели всадники. Закованные в сверкающие доспехи, с развевающимися плащами за спиной, они тут же опустили копья и с веселым татарским пересвистом помчались на не успевших собраться в строй свенов. Те в ужасе бросились в рассыпную: после блужданий по ельнику единственной защиты пешего от конного — копья — ни было ни у кого. Но куда бежать латнику от всадника?! Удар пики с граненым наконечником — витязь бросает оружие в теле врага, выхватывает саблю и продолжает скачку, сеча направо и налево. На всем ходу, разбрасывая по сторонам безжизненные тела врагов, витязи вихрем пронеслись по поляне и врезались в ельник. Только густая чаща и смогла их остановить.

Один за другим конники стали разворачиваться и неторопливой трусцой возвращаться к поляне. Только теперь стало понятно, что в казавшейся несокрушимой лаве имелось всего два десятка конников. Один из них продолжал гарцевать у ельника, возвышаясь над двумя пешими ратниками:

— Живы, православные?

— Василий? — узнал друга своего барина Погожин.

— Откуда?

— Из Храпши ополчение привел, — спрятал саблю в ножны черносотенец. — А ты никак недоволен, Нислав? Ну, тогда печалься: завтра еще три десятка из Замежья и Пехенеца подойдут. То-то мы на Неву сходим посмотрим, кому здесь побаловать захотелось. Никакой работы ратной тебе не оставим, не угонишься…

Но отведать свенской крови русским клинкам больше не удалось: неожиданно наткнувшись в лесной чаще на кованную рать, свены предпочли отступить на лодки и уйти назад.

Они шли сюда грабить и веселиться, а отнюдь не ложиться костьми в безлюдных болотистых лесах. Правда, ложиться костьми им пришлось все равно: спустя два года под Выборг с ответным визитом пришли московские полки и забрали город в свои руки. Навсегда.

* * *

Белесое небо от края и до края плакало мелким моросящим дождем. Кони тяжело переставляли ноги по глинистой тропе — поверх каждого копыта успела налипнуть грязевая блямба в полпуда весом. По счастью, идти оставалось совсем немного: подворники уже отворяли ворота усадьбы.

Хлопнула дверь, на крыльцо выскочила Алевтина, на ходу завязывая платок. Лошади в сопровождении пешцов входили по двор.

На спине одного из жеребцов лежал укрытый синим плащом воин — голова безвольно качалась на крупе из стороны в сторону, а шею прикрывала неширокая окровавленная тряпица.

— Семен! — ахнула женщина, сорвалась со своего места, сбежала по ступенькам, кинулась к коню, схватила его за расстегнутый ворот доспеха, затрясла: — Семен! Ты же обещал!!!

— Осторожней, боярыня, — испугался Василий. — Убьешь человека!

— Как, — замерла Алевтина. — О-он жив?

— Жив, боярыня. В горло ранен. Лекарь островитянский сказывал, до зимы разговаривать не сможет, а потом оклемается. Слаб пока, крови пролил много.

— Жив… Эй, Твердислав! — спохватилась она. — Снимай боярина, в дом неси.

От толчков Зализа застонал, открыл глаза. Сделал несколько хриплых вздохов, и губы его неожиданно растянулись в улыбке. Он поднял руку, указывая в небо, попытался что-то сказать — но вместо слов из горла вырывался хрип.

Подворники распустили ремни, сняли его с лошади. Семен опять помахал рукой, зашевелил губами.

— Сейчас, боярин, — прикоснулся к его пальцам ярыга, — сейчас снесем.

И Зализа сдался.

Он просто смотрел на небо, с наслаждением принимал на лицо капли, стекающие, словно слезы, по щекам, губам, застревающие в усах. Дождь. Над Северной пустошью шел осенний затяжной дождь, который мог капать днями, неделями, месяцами, к зиме превращаясь в снег, а весной — снова в дождь.

Опричник всем своим нутром чувствовал, как вокруг набухают и поднимаются болота, как узкие тропки превращаются в ручьи, а дороги в полосы глубокой, глинистой непролазной грязи, по которой нет пути ни конному, ни пешему, ни телеге, ни волокуше, ни могучему изюбру, ни ползучему гаду.

Какой там Ливонский орден?! В ближайшие полтора-два месяца, до первых крепких морозов по Северной пустоши не сможет пройти вообще никто. Войны и разора на доверенных ему государем землях — не будет.

Дождь.

ГЛОССАРИЙ

«Ако старец на осле» — в XVI веке христианство на Руси настолько въелось в плоть и кровь каждого человека, что русские всерьез называли землю свою землей израилевой (такое наименование встречается, в частности, в письмах Курбского к царю), общались цитатами из библии или ссылками на нее. В данной тираде старика «Старец на осле» — намек на въезжающего в Иерусалим Христа, затем упоминаются «земля израилева», которую следует понимать как священную русскую землю, и, наконец, идет цитата из «Откровений», которая символизирует неминуемую и страшную кару для агрессора.

Алебарда — алебардой считается разновидностью копья, на конец которого крепится топор или секира.

Анчутка — крылатый злой дух, бесенок, обитающий в болоте, помощник водяных и болотных. Иногда его называют беспятым или беспалым. Хромота вообще одна из основных примет нечистой силы.

Афеня (офеня) — коробейник, торговец вразнос. Скрывая торговые дела от разбойников, они придумали разговаривать на своем особом, непонятном окружающим языке (по фене).

Байстрюк — внебрачный ребенок.

Банник — злой дух, живущий в бане.

Бармица — кольчужная сетка, которая крепится по нижнему краю шлема и ниспадает на плечи, защищая шею от ударов сзади. Ту же роль могут исполнять и металлические пластины назатыльника, высокий стоячий воротник и даже щегольски пристегнутый сзади к шлему конский хвост. Последнюю методику особенно любили гусары и кирасиры куда более позднего времени.

Батарлыг (бутурлык) — воинский доспех, прикрывающий ногу воина от колена до щиколотки.

Бахтерец — лучшее в истории человечества металлическое защитное вооружение. Бахтерец набирался из расположенных вертикальными рядами продолговатых пластин, соединенных кольцами с двух коротких боковых сторон. Боковые и плечные разрезы застегивались пряжками или ремнями с металлическим наконечником. Для изготовления бахтерца использовалось до 1500 пластинок, которые монтировались таким образом, чтобы создать двойное или тройное покрытие. К бахтерцу наращивался кольчужный подол, а иногда ворот и рукава. Средний вес такого доспеха достигал 10–12 кг, а длина — 66 см. Расположение пластин не позволяло врагу добраться сквозь доспех к телу даже тогда, когда воин не мог защищаться — лезвие ножа или сабли, просунутого под пластины, оказывалось повернуто параллельно телу. Одновременно бахтерец никак не стеснял подвижности человека, позволяя практически на равных рубиться с легкими степняками и легко истреблять неповоротливых и хуже защищенных западноевропейских рыцарей. Бахтерец использовался на Руси начиная с XVI и вплоть до XVIII веков.

Берендейка — наплечная сумка-патронтаж.

Бить баклуши — делать заготовки для вырезания ложек.

Большой наряд — так в 16 веке называли артиллерию.

Бортник — пасечник или собиратель меда диких пчел

Ботвинья — холодное кушанье из кваса, вареной зелени и рыбы.

Боярин — русский князь средней руки, подчиненный вассальной зависимостью более крупному землевладельцу. Водьская пятина, например, входила в состав Новгородской феодальной республики. Соответственно, местный боярин был обязан по призыву явиться в ряды новгородской рати вместе со своими вотчинниками.

Боярский сын (боярские дети) — один из разрядов служилых людей, появившийся в XV веке. Это были потомки младших чинов княжеских дружин (отроков) или же представителей обедневших боярских родов. Получая от своего хозяина поместье (землю, деревни), дети боярские не имели права «отъезда», ухода от «сеньора». Помимо князя, детей боярских имели крупные бояре, церковь. В 16 веке дети боярские подразделялись на дворовых (дворцовых), которые составляли часть правящей верхушки, и городовых (провинциальных) дворян — «младший офицерский состав».

«Бритва не касалась головы моей» — цитата из популярнейшей книги средневековой Руси «Ветхого Завета»: книга «Судьи» глава 11. Жители земли русской в шестнадцатом веке ухитрялись не просто цитировать Библию, но и составлять целые письма из одних цитат. И, что интересно, понимали друг друга.

Бумазея — плотная, мягкая и ворсистая с изнанки ткань.

В два жилья (дом) — двухэтажный дом.

Варау — индейский народ в Венесуэле. Живут также в Суринаме и Гайане. Общая численность около 20000 человек. Характерным отличием племени от соседей по континенту является крайне редко встречающийся на планете язык изолированного типа (не имеющий ни словообразования, ни словоизменения; отношения между словами выражаются либо путем их соположения, либо посредством служебных слов).

Варфоломеевская ночь — массовая резня гугенотов католиками, количество жертв которой оценивается от 2 до 7 тысяч, в ночь на 24.8.1572 (день святого Варфоломея). Кровавая бойня в Париже, столице далекой крохотной Франции, настолько потрясла весь цивилизованный мир, что царь Иван Грозный не поленился направить Карлу IX письмо, в котором строго отчитал за подобную невероятную даже по европейским меркам дикость.

Ввозные указы — грамоты на право получения поместья (вотчины).

Верея — луг или поле с поперечными лесными перемычками

«Вечная клятва крестоносцев хранить верность русским правителям» — была дана в XII веке, когда Всеволод Большое Гнездо, дед Александра Невского, пустил изгнанных из Палестины рыцарей в дальний захудалый уголок Руси по просьбе германского императора Фридриха I Барбаросса, с которым находился в дружеских отношениях. В благодарность крестоносцы обязались служить Москве верой и правдой. Однако вместо честных подданных Русь почти на четыре века получила средневековый вариант Чечни конца XX века.

Вёдро — хорошая погода.

Воевода — военачальник, совмещавший административную и военную функции. Это слово появилось в Х веке и часто встречается в летописях. До XV века оно обозначало либо командира княжеской дружины, либо руководителя народного ополчения. В XV–XVII веках так именовали командиров полков и отдельных отрядов. В XVIII веке указом Петра I звание «воевода» было отменено. Помимо чисто военного чина, были и городовые воеводы. Это звание, или скорее должность, появилось в XVI веке. Люди, носившие его, были правителями города.

Вотчинник — более мелкий дворянин подчиненный вассальной зависимостью местному князю или боярину.

«Вспарывать животы мирным жителям, чтобы найти проглоченные сокровища» — деяние широко известного Ричарда Львиное Сердце. После взятия одной из сарацинских крепостей он приказал вспороть трем тысячам пленников животы, чтобы проверить: а не проглотили ли они какие-нибудь драгоценности?

Вязига — сухожилие красной рыбы, связки, идущие вдоль всего хребта. Для пирогов вязигу варили.

Вязь — топь, болото.

«Ганзу от торговли с Русью отстранят» — спустя двадцать лет после открытия английскими моряками северного пути к русским портам, великий и могучий Ганзейский союз, потерявший возможность посредничать в торговле между Западной Европы и Русью, прекратил свое существование.

Гон — мера длины. Один гон, это 60 саженей. Примерно 100 метров.

Государева подорожная — ямская почта появилась на Руси начиная аж с IX века. Путь от Новгорода до Москвы на «перекладных» занимал ровно трое суток.

Граба — земля в смысле почвы, тропинок, места, на которое ступает нога.

Грамоты бессудные — о решение некоего спора без суда. Грамоты отводные — определяющие границы поместья

Грамоты отчинные — о передаче родового имения в наследство.

Грамоты рядовые — в наше время это называется — брачный контракт.

Грамоты сотные — это выписки из писцовых книг — справка из «налоговой инспекции» о находящимся во владении имуществе.

Гунка — рваная одежда, выдаваемая в кабаке вместо пропитой. В общем, полная нищета.

Гычка — салат из свежерубленной капусты.

Двугривенная пищаль — термин означает калибр пищали в 66 миллиметров.

Домострой — свод правил повседневной жизни, был введен в обиход Иваном Грозным. Согласно Домострою, в частности, молиться следовало не только перед сном, но и в полночь.

Дранка — деревянные пластины для кровли. Изготавливаются так: берется деревянный чурбачок и аккуратно расслаивается вдоль волокон на деревянные пластины толщиной от сантиметра до трех. Затем получившаяся «черепица» укладывается на крышу. Дранка использовалась для любых домов — от бедняцкой хижины до царского дворца или церковного купола. Хозяева побогаче украшали нижний край деревянных пластин, видимый снаружи, разнообразной резьбой. Соломенные или иные кровли использовались только в южных, бедных лесом землях Руси.

Дубовые орешки (галлы) — патологические разрастания на дубовых листьях, так и называются: чернильные орешки.

Дюйм — примерно 2,5 сантиметра.

Ерихонка — высокий шлем с венцом (нижним краем тульи), навершием (верхним краем тульи) и репьем (металлическим украшением) на нем. К венцу ерихонки прикреплялись уши, затылок и полка, сквозь которую проходил «нос» со «щурупцем». Такие шлемы носили богатые и знатные воины, зачастую они отделывая их золотом, серебром, драгоценными камнями.

Живот (отдать) — жизнь. С седой древности и до XX века на Руси считалось, что душа человеческая находится в животе. Соответственно живот и жизнь нередко использовались как слова-синонимы. Между прочим, жители многих стран, также обладающих тысячелетней историей — Япония, Китай, Корея продолжают и сейчас относиться к человеческому животу как к вместилищу жизни.

Жребий — так на Руси называли крупнокалиберную дробь, забиваемую в пищаль. Соответственно, бросить жребий — это выстрелить доброй пригоршней этой картечи в противника с большого расстояния. А уж куда попадет — вопрос чистого везения.

Завалинка — земляная насыпь или деревянный свес вокруг избы, предохраняющий нижние венцы (фундамент) от дождя и снега.

Зазноба — любимая.

Засапожный нож — нож с кривым клинком, который носился за голенищем правого сапога.

Застежка — предмет, похожий на значок, которым скалывались края ткани. Будучи на виду, она стала одним из самых древних украшений. И если в воинском костюме в большинстве своем главную роль играет функциональность, то в женских застежки и фибулы принимали самую разнообразную форму. Красота страшная сила: парадно-выходной костюм, украшенный парой черепахоподобных фибул по два-три килограмма каждая, широкой монистой из золотых или серебряных монет, наборным поясом со всякого рода цепочками, браслетами, подвесками и всем прочем по весу зачастую превышал вес полного воинского доспеха.

«Здесь корабли не ходят» — уже в XIII веке новгородские ремесленники начали строить такие прочные мореходные суда, как бусы, ушкуи, шитики, способные взять в свои трюмы до 200 тонн грузов. Длина новгородского судна составляла около 20 м, ширина 4,5–5,5 кв.м., осадка 2–3 м. На съемной мачте поднимался один прямой парус площадью 70–80 кв. м, орнаментированный стилизованным крестом. В случае безветрия использовались весла. Судно вмещало 25–30 человек экипажа и 15–20 воинов. При преобладающих глубинах Финского залива у устья Невы в 2–3 метра для новгородских ладей он практически непроходим. Если к этому добавить пиратство, процветающее на Балтике, легко понять, почему Новгородцы, как и остальная Русь, предпочитали пользоваться торговыми путями через Северное море. Основные торговые суда Ганзейского союза, одномачтовые коги, имели осадку еще большую, в 3–4 метра. Для них Невская губа представляла и вовсе неодолимую преграду. До тех пор, пока Петр Первый не повелел прорыть судоходный канал к портам Санкт-Петербурга, Балтийское море, как транспортная артерия, не представляло для Руси ни малейшего интереса.

Зерцала — начиная с шестнадцатого века использовалось на Руси для усиления кольчуги или панциря. Зерцала надевались поверх брони и в большинстве случаев состояли из четырех крупных пластин: передней, задней и двух боковых. Пластины, вес которых редко превышал 2 кг, соединялись между собой и скреплялись на плечах и боках ремнями с пряжками (наплечниками и нарамниками). Зерцало, отшлифованное и начищенное до зеркального блеска (отсюда и название доспеха), часто покрывалось позолотой, украшалось гравировкой и чеканкой. Полный зерцальный доспех состоял из шлема, зерцала, наручей и поножей, но в большинстве случаев воины ограничивались нагрудными пластинами.

Зипун — верхняя одежда в виде кафтана без воротника из грубого самодельного сукна, обычно яркого цвета, по швам отделана шнурами другой расцветки.

Иерей — официальное название православного священника.

Ижорский погост — для объяснения данного термина необходимо вспомнить, что примерно до XV века Новгородская республика являлась в средневековом мире тем же самым, чем США сейчас. Огромная страна, размерами в несколько раз превышающая даже Московию, не говоря уж про Западную Европу, богатейшая, имеющая обширные торговые и политические связи во всем мире, она простиралась от современной Польши до Урала, а южные границы проходили по современному Татарстану и Московской области. В Новгороде имелись мощеные улицы, канализация, хорошо образованное население. Для простоты управления страна была разбита на пять частей — пятины Бежецкая, Водская, Деревская, Обонежская, Шелонская, а каждая пятина — на погосты. Как ни странно, но маленькой Московии с ее тиранической монархией удалось подмять под себя Великий Новгород с его демократической вольницей. После присоединения новгородских владений к Москве старое земельное разделение сохранилось, а потому примерно половина русских областей по XVIII век включительно именовались волостями и уездами, а половина — пятинами и погостами. Ижорский погост — западная половина современной Ленинградской области южнее Невы. Современная Новгородская область — маленький огрызочек Вольской пятины.

Иерихонская труба — по библейскому преданию, когда еврейские племена пришли под стены палестинского города Иерихона и громко затрубили, стены рухнули от звуков «иерихонских труб».

Иеромонах — монах, допущенный к вершению церковных таинств.

Кавалер — означает «рыцарь».

«Казней государь чурается» — за свое полувековое царствование Иван Грозный истребил 1111 человек, хотя некоторые недоброжелатели добавляют к этой цифре еще ориентировочно 4000 «неизвестных мучеников». Но даже в таком случае для XVI века, когда счет казням во всех странах мира шел на тысячи в год, если не в месяц, такое правление можно считать образцом гуманизма. Обойти Ивана Грозного по щепетильности к человеческой жизни удалось только одному правителю: императрице Елизавете Петровне (1709–1762), не подписавшей вообще ни единого смертного приговора.

Камазея — шелковая цветная ткань с узорами.

Карл Великий (742–814) — франкский король из династии Каролингов, получил свое прозвище именно за то, что мог часами рубиться в полном воинском доспехе без отдыха.

Катапульты, баллисты, пороки — продолжали успешно воевать в средневековой Европе вплоть до XVII века, а местами — и до XVIII. Пушки, кстати, очень долго назывались баллистами, что нередко приводит к недоумению при чтении старых летописей. Интересная подробность: последний раз катапульты использовались в сражениях во время… первой мировой войны! На фронте с их помощью метали во врага ручные гранаты.

«Кашу дали, а ложку нет» — по стародавнему русскому обычаю, свою ложку каждый человек носит с собой — в голенище сапога или за поясом. Наличие у любого полноценного человека с собой ножа и ложки подразумевалось само собой, так же, как сейчас считается само собой присутствие на теле трусов или ключа от дома.

Кебель — мера объема около литра

Келарь — монах, ведающий монастырским хозяйством, кладовщик-эконом.

Кираса — защитное вооружение из 2 металлических пластин (в древности изготавливалась из войлока и кожи), выгнутых по форме спины и груди и соединенных пряжками на плечах и боках.

Кистень — холодное ударное оружие, состоящее из закрепленного на цепи, ремне, веревке, ленте или иной гибкой основе груза. Другой конец основы крепится к деревянной рукояти, или заканчивается петлей для надевания на кисть руки (отсюда название). По сей день наиболее популярное на Руси оружие. По типу груза кистени различаются металлические, деревянные, костяные и даже глиняные. Встречаются такие экзотические кистени, как кистень с хрустальным шариком в качестве груза или тяжелый медный крест на цепочке, пробивающий с хорошего замаха череп ничуть не хуже вульгарного цепа. Гиря может быть различного диаметра и снабжаться шипами. Как и плетка, кистень может иметь два или три хвоста, обычно одинаковой длины. Основным преимуществом кистеня является то, что при попытке парирования или отбивания удара он все равно захлестывает за препятствие и почти наверняка наносит травму противнику. От него можно только увернуться — что далеко не всегда удается в плотном строю или тесном помещении. На сегодняшний день в России наиболее популярны такие кистени, как солдатский ремень с залитой свинцом пряжкой или нунчаки.

Кметь — ратник, парень, земский воин. В общем, молодой нормальный человек, не раб, не крепостной, годный к воинской службе.

Ковкаль — деревянная чаша.

Колонтарь — доспех без рукавов из двух половин, передней и задней, застегивавшихся на плечах и боках латника железными пряжками. Каждую половину от шеи до пояса составляли ряды крупных металлических горизонтально расположенных пластин, скрепленных кольчужным плетением. У пояса прикреплялась кольчужная сеть — подол, спускавшаяся до колен. Спинные пластины колонтаря делались тоньше и меньше грудных. Русские колонтари очень высоко ценились во всем цивилизованном мире. Стоимость парадного доспеха, украшенного золотой насечкой, гравировкой, прорезным орнаментом, доходила до 1000 рублей. Для сравнения: годовое жалование тогдашнего офицера (служилого боярина) составляло от 4 до 12 рублей. Проще современному лейтенанту новенький «Мерседес» купить, чем тогдашнему — парадный доспех. Колонтарь использовался русскими воинами начиная с XIV и по XVII век.

Колывань — он же Ревель, он же Таллинн.

Корец — небольшой ковш.

Косарь — большой нож, сделанный из обломка косы.

Косуха — куртка из толстой кожи, одна пола которой захлестывает далеко на другую. Между прочим, это один из видов кожаного доспеха по сей день используемый по прямому назначению: защищает тело мотоциклиста от ран при падении на высокой скорости.

Крокодил — армейское прозвище штурмового вертолета «Ми-24»

Кулеш — похлебка, сваренная из пшена, какой-либо другой крупы или муки с салом.

Кунг — закрытый автомобильный кузов с окнами и дверьми. Используется для установки оборудования, или под жилье.

Купель — церковный сосуд для крещения детей.

Куяк — пластинчатый доспех. Изготавливался путем нашивания прямоугольных или круглых металлических пластин на кожаную или суконную основу. Куяки изготовлялись с рукавами и без рукавов, могли имели полы, как у кафтана.

Летник — дорога, проходимая только летом. Соответственно зимник: дорога, проходимая только зимой. Зимники чаще всего проходили по замерзшим рекам и болотам, летники — по лесам.

«Ливонский орден недоимки не платит» — на 1552 год недоимки с Ливонского ордена по налогам накопились аж за 50 лет!

Литва — так в средние века называли современную Белоруссию.

Лойма — небольшое скандинавское судно с малой осадкой. Малахай — шапка на меху с широкими наушниками и плотно прилегающей задней частью.

Меденица — металлическая посуда

Мерин — кастрированный жеребец. Он отличается спокойным нравом, а потому более удобен в работе.

Мисюрка — шлем в виде металлической тюбетейки, к которой крепилась бармица или науши, наносник, назатыльник.

Муж — это слово на Руси означало не только «супруг», но и просто мужчина, полноценный человек. Как, впрочем, и во многих других языках.

Мытарь — сборщик обычных налогов, начетов и прочего государева тягла. В большинстве случаев эти обязанности выполняли государственные чиновники на местах, местные воеводы. Поскольку тягло в большинстве случаев платилось «натурой», то полученное продовольствие использовалось на месте для снабжения гарнизонов, а «налоговая» рабочая сила — для ремонта крепостей или дорог.

«На Руси рабов нет» — крепостных в нашем понимании не было до конца XVI века. Обычного крестьянина следует считать скорее арендатором, вольного идти, куда пожелает, после расчета с хозяином земли — помещиком или государством.

Навершие (головка, набалдашник) — утолщение на рукояти меча, препятствующее его выскальзыванию.

Наволок — заливной луг, пойма, низменный берег реки, затопляемый в период разлива.

Навь — духи мертвых, враждебные человеку, существа без плоти, которые движутся, если о них думать.

Наруч — наручи предохраняли руки русского воина, одетого в доспехи, от локтя до запястья. У кистей рук наручи соединялись прямоугольными пластинами — чревцами, к руке они крепились ремешками.

«Начальник артиллерийского наряда черносотенец Архип Моловец из Тулы» — в XVI веке во всем мире командирами артиллерийских батарей чаще всего назначали мастера, изготовившего пушки. И не даром — не проходило ни одной кампании, чтобы при стрельбе не разрывало трех-четырех орудий. С повышением качества «стволов» этот обычай сошел на нет.

«Не ходить к причастию» — согласно канонам Православной Церкви, человек, уклоняющийся от исповеди и причащения к Телу и Крови Господней, теряет право называться христианином.

«Неизвестный Архангельск» — до 1613 года город Архангельск именовался Новохолмогорами

Новгородские измены — жители Новгорода отличались хронической неуживчивостью с остальной Русью, и с достаточной регулярностью то объявляли о своей независимости, то звали к себе «на стол» мелких приблудных князей. Соответственно, практически каждый великий князь или царь хоть раз, но ходил на Новгород воевать. На момент описываемых событий последний раз новгородцам «вправлял мозги» Иван III в 1471 году.

Ноготь — единица, которая использовалась для определения незначительных расстояний и величин. Выражения «с ноготь», «на ноготь» употребляются в переносном значении «очень маленький», «незначительный». У рыбаков на озерах Волхов и Ильмень термин «ноготь» применялся для измерения ячей сети.

Ношва — большая миска в виде корытца.

Обернутые пенькой — причина малой дальнобойности первых пушек и пищалей была в плохом качестве внутренней поверхности ствола. Там имелись многочисленные раковины и выступы, что при использовании точно откалиброванного снаряда могло привезти (и приводило) к заклиниванию его в стволе и разрыванию орудия. Поэтому на протяжении нескольких столетий ядро или пулю перед выстрелом обматывали пенькой — и во время выстрела часть пороховых газов прорывалась в щель между снарядом и стенкой пушки. По мере роста качества изготовления стволов этот зазор постепенно уменьшался, одновременно увеличивая дальнобойность артиллерии. Впрочем, обмотанные пенькой снаряды не стоит недооценивать. Так, при прорыве через Дарданелы в 1807 году английская эскадра «схлопотала» залп турецких береговых бомбард, поставленных там в… 1467 году! Каменные, обмотанные пенькой ядра калибра 64 см и весом около 360 кг вдребезги размолотили новенькие корабли «Windsor Castle» и «Active». 20 вышеупомянутых бомбард продолжали стоять на вооружении вплоть до XX века.

Обхапать — ограбить.

Огневица — горячка.

Одвуконь — верхом, и еще с одним заводным (резервным) конем.

Опричник — человек, подчиняющийся лично государю и выполняющий его указы. За время безвластия (Иван Грозный ступил на престол в возрасте трех лет и, естественно, долгое время не мог являться реальным руководителем) русское дворянство привыкло к бесконтрольности и вело себя наподобие польской шляхты. В 1550 году царь Иван учредил личную тысячу, в которую вошло 6000 вольных людей всех званий, каковая и стала выполнять исконно дворянские обязанности: нести воинскую службу и осуществлять административно-управленческие функции. «Тысяча» подчинялась лично государю, оприч прочих, зачастую враждебно настроенных руководителей. Принцип опричнины хорошо знаком нашим современникам. Владимир Путин, став президентом, так же учинил опричнину: назначил семерых своих представителей, подчиненных лично ему и способных доводить волю руководителя государства оприч местных властей. Сходство подчеркивается и тем, что термина «опричник» в XVI веке не существовало, его придумали историки намного позднее. Официально опричники назывались «государевыми людьми», ругательно их обзывали «кромешниками» — то есть людьми, балансирующими на границе добра и зла.

Опричное блюдо — соотносится с придуманным гораздо позднее термином «опричнина» только названием. Так называлось блюдо, которое ставилось на стол около хозяина дома помимо (оприч) других блюд. Угощением с этого блюда хозяин особо потчевал наиболее дорогих гостей.

Откупленные деревни — Иван Грозный имел привычку изымать владения у нерадивых хозяев, излишне притесняющих крестьян, неспособных привлечь к себе новых поселенцев, выставить полноценных ратников с «хорошей земли». За отобранные владения выплачивался выкуп.

Отрок — юноша, подросток. Еще на Руси отроками называли младших дружинников, царских и княжеских слуг. Нередко они выполняли роли послов, сборщиков дани или выполняли другие обязанности — из-за разночтения нередко случаются казусы.

Отрубать головы «скорбным вестникам» — одно время в странах пресыщенного Востока бытовал обычай казнить гонцов, привозивших дурные новости.

Палаш — в дословном переводе с польского: то ли меч, то ли кинжал. Рубящее и колющее холодное оружие с прямым длинным клинком. Может иметь двустороннюю, одностороннюю и полуторную заточку. Длина клинка — до 85 см.

Пернов — нынешний город Пярну.

Петля катапульты — к катапультах снаряды (камни, горшки с зажигательными смесями, ядра) укладывались не на конец рычага, как это любят показывать в исторических фильмах, а в специальную петлю, наподобие пращи, что заметно увеличивало дальность стрельбы.

Писчие книги — книги учета населения, их благосостояния и доходов. За проживающем на русских землях населением в XVI веке велся строгий контроль — не то что сейчас. Так, благодаря писчим книгам мы знаем, например, что 1550 году в поселке, ныне ставшем городом Тосно, стояло два двора, в которых жило двое мужиков: «Бориско Матюков да Мартынко Матюков сеют ржи восемь коробей, а сено косят пятьдесят копей». В соответствии с этими записями собирались налоги и распределялись прочие «тягла» (на содержание стрельцов, ямское и т. д.).

Повалока — собирательное название для чужеземной (привозной) ткани.

Подворник — бездомный человек, живущий при чужом дворе, батрак.

Подьячий — канцелярский служащий в приказах и местных государственных учреждениях Руси с XVI по XVIII века. Иногда так называли и просто грамотного человека, пишущего бумаги под диктовку.

Полть — половина мясной туши, разрубленная вдоль по хребту.

Понева — нижняя женская тонкая рубашка.

Пониток — домотканая полушерстяная ткань.

«Послам языки рвали, дикари», — считается, что дипломатическую неприкосновенность изобрел Чингиз-хан. Соответственно, татарам европейские нравы казались несколько… грубоватыми.

Портно — одежда.

Поршни — это обувь, сшитая из единого куска сыромятной кожи. Изготавливалась следующим образом: в середину достаточно большого куска кожи ставилась нога, края куска поднимались, обжимались вокруг ноги, после чего лишняя кожа отрезалась. Спереди и сзади ноги кожа сшивалась, в результате чего получались простенькие сапоги. Не очень красивые внешне, они изготавливаются всего за полчаса, за десять-пятнадцать минут «утаптываются» по ноге, а потому очень удобны, никогда не натирают, промокают не сразу (в зависимости от качества шва), позволяют передвигаться мягко и бесшумно, нога в них не преет. В случае, если голенища поршней получились слишком широкими — их стягивают, «присборивают» у щиколотки. Именно поршни, а не лапти всегда являлись самой популярной и массовой обувью на Руси.

«Поход Менгли-Гирея под рукой Великого князя на Литву» — Война Руси с Литовским княжеством в 1492-94 годах.

Прогонные — плата за перевозку, иногда плата проводникам. Взималась в зависимости от расстояния, версты (верстовые).

Пресвитер — торжественное наименование священника.

«Продать пищали в Германию» — по какому-то странному недоумению принято считать, что именно из невежественной Средневековой Европы, только-только выбирающейся из дикости и мелкоплеменного первобытного общества пришли в цивилизованный мир новые технологии и изобретения, хотя на деле все было, естественно, наоборот. Так, например, даже после Великой Смуты конца XVI века именно в России покупала Европа все свое основное вооружение. Вот факты: в 1646 году только Тульско-Каменские заводы поставили Голландии более 600 орудий, в 1647 году 360 орудий калибра 4, 6 и 8 фунтов. В 1675 году Тульско-Каменские заводы отгрузили за границу 116 чугунных (!) пушек, 43892 ядра, 2934 гранаты, 2356 мушкетных стволов и 2700 шпаг. Использование на полях сражений надежного и передового для того времени русского оружия принесло победы огромному количеству известных полководцев.

Пряженцы — жаренные пирожки.

Разгром литовского войска под Дорогобужем — 1500 год.

Расстегай — пирог с открытой начинкой.

Революция в Голландии — Нидерландская революция (1566–1609), проходила во главе с Вильгельмом Оранским под знаменем кальвинизма и была направлена на ликвидацию испанского господства

Россох — раздвоении дороги.

Русалка — на Руси это не просто утопленница, а девушка, утопившаяся из-за любви, причем русалка вполне может выйти замуж за нормального человека, если воспылает к нему взаимной страстью.

Сабельные клинки — появились примерно в XII веке, а к XIV веку сабли вытесняют прямые мечи во всем цивилизованном мире: в Персии, Турции, на Руси, Ближнем Востоке и других странах. Преимущества искривленного клинка для рубки очевидны: наклонное и скользящее при ударе положение лезвия в отношении противника присоединяет к удару рубяще-дробящему еще и режущее свойство ножа. Вместе это позволяет достигать более легким клинком того же эффекта, что и тяжелым рубящим мечом, а рука при пользовании саблей менее утомляется. Однако изготовление сабельного клинка более трудоемко и требует более совершенной технологии: требуется материал более высокого качества и точный расчет в построении дуги, чтобы центр удара был в удобном для руки месте. Распространение сабли заметно сдвигает центры оружейного производства: если с IX по XIV века одними из лучших считаются киевские мечи, то начиная с XIV — московские и дагестанские (из Кубачи). Между тем, в Средневековой Европе никогда не умели изготавливать хорошего оружия и брони — даже в начале XIX века французские кирасиры часто жаловались, что в сшибках с турками от ударов ятаганами их клинки разлетаются, как стеклянные. Производство сабель Европе освоить так и не удалось, и она перешла в огнестрельному оружию прямо от алебард и двуручных сплюснутых заточенных ломов.

Сажень — мера длины, первоначально равная длине вытянутой руки или большому шагу. Термин происходит от глагола сягать (широко шагать). С XI в. так стали называть меру в два раза большую — от конца пальцев одной руки до конца пальцев другой. Это так называемая прямая сажень. Косая сажень определялась от пальцев ноги до конца пальцев руки, вытянутой над головой по диагонали. Сажень уточнялась более чем тридцатью различными определениями, которые указывали на разное метрологическое содержание и на сферу применения: сажень аршинная, береговая, большая, великая, городовая, государева, дворовая, землемерная, земляная, казачья, казенная, коловратная, косая, косовая, крестьянская, лавочная, маховая, мерная, мостовая, небольшая, новая, ножная, печатная, писцовая, полная, простая, прямая, ручная, степенная, ступенная, таможенная, трехаршинная, трубная, указная, ходячая, царская, церковная, человечья, четырехаршинная и так до бесконечности.

Саламата — пресная кипяченная болтушка из муки.

Сафьяновые сапоги — сапоги из тонкой мягкой козьей или овечьей кожи.

Сбитень — горячий напиток из воды, меда и пряностей.

Сволота угличская — в XVI веке «сволочь», это не ругательство, а просто человек низкого происхождения.

Скидывать Мамая ходили — На Куликовском поле с Дмитрием Донским против Мамая сражались касимовские татары, а вот за Мамая, согласно «Сказания о Мамаевом побоище» дрались ясы и аланы, черкасы, половцы и печенеги, фряги. Так что татары оказались в рядах победителей, а не побежденных.

Складень — так Руси так назывались все складывающиеся предметы — начиная от ножа и заканчивая складными столиками и походными иконостасами.

Скудель, скудельный сосуд — сосуд из глины, земли. На Руси скудельный сосуд символизировал человеческую судьбу.

Служилый боярин — дворянин, получавший земельный надел за воинскую службу. Обязанность нести службу передавалась по наследству вместе с наделом.

Смага — пожар.

Смерд — крепостной крестьянин в древнерусском государстве. Позднее — презрительное название всех простолюдин. Предполагается, что название произошло от слова смердеть (вонять, чадить), хотя могло быть и наоборот. Понятие «крестьянин» (христианин) по оценке историков появилось не раньше XVII, а то и XVIII века.

Сорочинская ярмарка — так иронично называли рисовую каша. Наименование «сорочинская» произошло от слова «сарацин» — мусульманин, так как рис привозили из мусульманских стран.

Станишник — тать, разбойник, вор, преступник.

Стрелецкий приказ — одно из главных правительственных учреждений Руси в XVI веке. Ведал московскими (то есть строевыми) и городовыми (гарнизонная и пограничная служба) стрельцами, их землями, дворами, выдачей денежного и хлебного содержания (жалованья), а также оружия и боезапаса. На Руси, в отличие от дикой средневековой Европы, пушки и пищали делать кому ни попадя, и торговать ими случайным людям не позволялось — производство вооружения было поставлено централизовано, с «госприемкой» и соблюдением единых стандартов. Соответственно, и распределялось оружие централизовано, через приказы. Прикупить себе пищаль на рынке или по случаю было ничуть не проще, чем сейчас — автомат Калашникова. Зато за соответствующее вознаграждение любой приличный кузнец мог превратить вас в танк — одеть в броню с ног до головы, повесить на пояс кистень или палицу, дать в руки саблю, а в другую — рогатину. Именно таким путем и вооружалась поместное ополчение.

Совня — разновидность копья, представляет собой широкое, утяжеленное на конце лезвие длиной около полуметра и сантиметров десять шириной, с круто изогнутым концом. Можно сказать — меч на очень длинной рукояти.

Стул-сундук — так называемые сундуки-«кассапанка» со спинкой и подлокотниками появились еще в XIII веке, причем зачастую они обивались кожей или тканью. Вот откуда растут ноги у современной мягкой мебели со встроенными ящиками!

Судовая рать — понятие «пехота» на Руси очень долго отсутствовало. Имелась конная княжеская дружина и «судовая рать» перемещавшаяся, соответственно, на кораблях. Пешим бывало ополчение — но это уже не профессиональное воинство.

Сыромятина — низкосортное железо.

Сыто — разбавленный водой мед, подаваемый в конце застолья. Наесться «до сыта» дословно означает — нажраться до упора.

Твеновский «Янки» — «Янки при дворе короля Артура» Марка Твена.

Тегиляй — одежда в виде кафтана с короткими рукавами и с высоким стоячим воротником, подбитая ватою или пенькой и многократно насквозь простеганная. Тегиляй обладал достаточными защитными качествами и носился вместо доспехов небогатыми ратниками. В этом случае тегиляй делался из толстой материи и по груди мог обшиваться металлическими пластинками. Из шлемов тегиляю соответствовала «шапка бумажная», которая делалась на вате из сукна и шелковых тканей и иногда усиливалась кольчужной сетью, помещенной в подкладку. Иногда шапка снабжалась железным наносьем.

Темляк — кожаная петля, которая крепится к рукояти сабли, шашки или лыжной палки и не дает им сорваться в руки.

Терем — на Руси так называли жилое помещение над воротами. Соответственно, наличие в доме терема предполагает и существование внутреннего двора, а стало быть — говорит о достаточно больших размерах самого дома.

Тиун — сборщик «подорожного» налога

Трудник — человек, взявший на себя подвижнический обет

Турсук — кожаная фляга

Тягло — налогообложение вольных людей. Продавшись в рабство, можно было скостить часть выплат, договорившись с хозяином о меньшем обложении.

Убоина — говядина.

Умбон — срединная железная бляха полусферической или конической формы на щите, защищавшая руку воина от пробивающих щит ударов. Крепится в месте, где находилась рукоять, за которую щит удерживается.

Уступить баню друзьям банника — любителям парной следует помнить, что в русской бане есть две опасности: моющегося там после полуночи человека банник может погубить — чрезвычайно зловредное существо; в четвертую очередь на Руси всегда моются черти, лешие и овинники. Попадаться к ним в компанию чрезвычайно опасно — запарят.

Уха — так на Руси называлась любая похлебка не из мяса. Уха из яблок — яблочный компот.

Ушкуйники — члены новгородских вооруженных ватаг, на ушкуях (древнерусское речное судно с веслами) разбойничавших за границами своего княжества. Особо известны тем, что во времена наивысшего величия Золотой Орды несколько раз походя разграбили ее столицу — Сарай.

Фибула — металлическая застежка для одежды в виде булавки, заколки со щитком, обычно богато украшенным. Один из самых древних предметов украшения. Использовалась в повседневности аж до XVIII века.

Хлынов — нынешняя Вятка.

Ходить не опоясавшись — всякий православный человек опоясывается при святом крещении, после чего всегда должен ходить с поясом. «Распоясался» — для православного человека звучит как ругательство, это значит, что человек потерял всякий стыд и достоинство.

Хоронить по буям — при церквях.

Чага — пленница, рабыня.

Чалдар — латы для коня. На Руси изготавливались из нашитых на сукно металлических пластин и обычно защищали грудь, бока и круп коня.

Черевики — кожаная обувь на Руси, сшитая из нескольких кусков, с пришивной мягкой подошвой и краями, закрывавшими всю стопу несколько выше щиколотки. Получила свое название из-за брюха, черевия животного, с которого снимали кожу. На Украине это слово до сих пор заботливо сохранено, пусть и в слегка измененном виде — «черевички».

Черносотенец — вооруженный представитель рабочего люда. Это не шутка: в старину городское население для учета делили на сотни. Поскольку большинство горожан были ремесленниками, «черными людьми», сотни, учитывающее население ремесленных слобод, назывались «черными сотнями», так же, как и снаряжаемые ими по военному призыву отряды.

Черпало — поварешка.

Чуга — летняя верхняя одежда, узкая в талии, с короткими, рукавами, из-под которых высовывались рукава нижней одежды.

Шестопер — русское холодное оружие XV–XVII веков, разновидность булавы с головкой из шести металлических пластин — «перьев» (отсюда название). Первые варианты шестопера, появившиеся в середине XIV века, имели общую длину около 60 см, треугольное сечение ребер, весили 1,8–2,7 кг. Позднее шестопер стал примерно вдвое легче. Шестопер имел рукоять, отделенную кольцом или гардой, иногда на нем ставился крюк для захвата вражеского оружия.

Шишак — шлем из железа, стали или меди; отличается на-вершием в виде длинного шпиля (шиша — отсюда название). Часто к шишу прикрепляли еловец (или яловец) — кусок красной ткани или кожи (красной юфти) в виде флюгера. Шишак состоит из венца, тулей и шиша. К венцу шишака иногда крепили козырек, науши, наносник, назатыльник, бармицу.

Щи — щами на Руси назывался любой суп.

Юрьев — нынешний город Тарту.

Юшка — бульон

Юшман — это кольчужная рубашка с вплетенным на груди и спине набором горизонтальных пластин. На изготовление юшманов, обычно, шло около 100 пластин, которые монтировались с небольшим припуском друг на друга. Юшман имел полный разрез от шеи до подола, надевался в рукава, как кафтан, застегиваясь застежками — «кюрками» и петлями. Иногда «доски» юшмана «наводились» золотом или серебром; такой доспех мог стоить очень дорого. Вес юшмана: 12–15 кг.

Ярыга — человек, попавший за долги в кабалу. В отличие от крепостного, он не мог покинуть своего хозяина.

Ятаган — рубяще-колющее оружие, среднее между саблей и мечом, с лезвием на вогнутой стороне клинка. Известен с XVI века в основном как оружие турецких янычар. Но помимо Турции ятаган применялся в армиях стран Ближнего Востока, Балканского полуострова и Южного Закавказья. Некоторые ятаганы имеют двояковыгнутый клинок, обратный у основания и сабельный у острия. Эфес ятагана без гарды, рукоять у головки имеет расширение («уши») для упора кисти руки. Клинок входит в ножны вместе с частью рукояти. Общая длина оружия — до 80 см, длина клинка около 65 см, масса — до 800 г.

Content

Александр Прозоров
Земля Мертвых
(Боярская сотня #1)

Глава 1. Задача мастера

Глава 2. Кельмимаа

Глава 3. Человек государев

Глава 4. Колдовское время

Глава 5. Совет мастеров

Глава 6. Призыв Великого Духа

Глава 7. Путь домой

Глава 8. Избушка на опушке

Глава 9. Храпша

Глава 10. Кронштадт

Глава 11. Штурм

Глава 12. Воевода Кошкин

Глава 13. Любчанский купец

Глава 14. Время жить

Глава 15. Крамольник

Глава 16. Разведчик

Глава 17. «Изгонять и выгрызать»

Глава 18. Одна фраза

Глава 19. Признание

Глава 20. Сентябрь

Глава 21. Елеосвящение

Глава 22. Дождь

ГЛОССАРИЙ