Александр Прозоров

Люди меча

(Боярская сотня #6)

Пролог

Речушка со вкycным нaзвaниeм Осетр делала здесь широкую петлю, огибая луг и подмывая высокий, поросший соснами берег. Над водой, рядом с небольшим песчаным пляжем, тянулся на несколько метров, чуть не до самой стремнины, трамплин: длинное сосновое бревно, поверх которого накрепко приколочена доска в ладонь толщиной. Вокруг пахло смолой, хвоей, дымом и чуть кисловатым печеным мясом.

Самый аппетитный аромат тянулся от небольшого костерка. Точнее, от россыпи углей, над которыми на сверкающих сталью шампурах запекалось порезанное щедрыми ломтями мясо. В двух шагах от костра лежал широкий ковер, на котором сидела, поджав под себя ноги, молодая женщина, голубоглазая и курносая, в белом шелковом бюстгальтере с тонкими кружевами поверх упругих чашечек и свободных шелковых трусиках. За ее загорелые плечи опускалась длинная русая коса, а в руках женщина держала толстую книгу в кожаном переплете, с тисненым на обложке золотым православным крестом — молитвенник.

— И-и, эх! — жалобно скрипнула доска трамплина, и спустя секунду послышался громкий плеск. Потом новый всплеск, но уже более тихий. — Эх, хорошо!

Из реки на пляж вышел гладко выбритый мужчина лет тридцати в полотняных трусах со свисающими вперед завязками, заменяющими резинку, упал на песок:

— Ух, какой горячий!

Солнечные лучи осветили множество рубцов, испещряющих спину во всех направлениях, короткие темные волосы, сильные руки с тремя оспинами давних прививок у плеча. Мужчина подгреб песок себе под грудь, поднял голову:

— Искупалась бы, Настя? Жара ведь жуткая!

— Благодарствую, государь мой, — со скромной улыбкой кивнула женщина. — Зной меня, милостью Божьей, не томит. Я посижу.

— Ну, как знаешь… — мужчина поднялся, подошел к костру, повернул шампуры с мясом. — Скоро дойдут.

Внезапно издалека звучно пропела труба. Купальщик выпрямился, задумчиво вглядываясь за взгорок, ограничивающий луг, потом кивнул женщине:

— Накинь что-нибудь, Настя. А я пойду, песок смою.

Он пробежался по трамплину и вниз головой ушел в воду, несколькими мгновениями спустя вынырнув и торопливо выйдя на берег. Женщина, поднявшись, одела через голову сарафан, накинула на волосы платок. Успела как раз вовремя, поскольку стоило ей повязать углы, как послышался гулкий топот, и через взгорок перемахнул всадник — верхом на вороном коне, в алых сафьяновых сапогах и шелковых малиновых шароварах, бордовом полукафтане, отороченном горностаем, из-под которого проглядывала кумачовая рубаха, а голову прикрывала шитая золотой нитью рубиновая тафья. Красных оттенков не имели только черная окладистая борода, да карие глаза.

— Вот это да! — изумленно отер подбородок мужчина. — Да никак сам боярский сын Андрей Толбузин к нам в гости пожаловал? Это же какими судьбами? Дело пытаем или от дела летаем? Да ты слезай боярин, присаживайся к нашему шалашу. Сейчас как раз шашлычки поспеют. Пробовал когда-нибудь шашлыки, боярин?

— Здравствуй, боярин Константин Алексеевич, — спрыгнул на землю гость, — и ты здравствуй, хозяюшка…

Он отпустил коню подпругу, хлопнул его по крупу, отпуская пастись на луг, а сам подступил к ковру:

— Про что это ты спрашивал, Константин Алексеевич? Слово какое-то странное.

— Ша-а-ашлык, — нараспев повторил мужчина. — Есть такое блюдо на Кавказе. Границы-то русские, помнится, как раз туда должны к нынешнему году подойти?

— Милостью Божией и мудростью государя нашего, — кивнул, принюхиваясь к мясу, гость, — ханство Астраханское ноне на верность Ивану Васильевичу присягнуло, черемисские князья и черкесские под его руку попросились, сибирский хан Едигер тоже власть московскую над собой признал…

— Но шашлыком угостить никто не позаботился, — кивнул мужчина. — Ничего, мы этот недочет исправим. А пока, как на счет искупнуться? Я тут велел трамплин сколотить. Хоть какое-то развлечение из детства босоногого вспомнить.

Он легко поднялся, пробежался по ведущей от берега доске, подпрыгнул, и вниз головой вонзился в воду. Гость, сбив с головы тюбетейку, испуганно перекрестился и укоризненно покачал головой вынырнувшему хозяину:

— И как тебе не страшно, боярин Росин? Истинно соседи твои в ябедах пишут, дескать чернокнижник ты и колдун!

— Колдун, говоришь? — весело рассмеялся Росин, выходя на берег. — Оттого соседи пишут, что смерды их все ко мне на мануфактуры перебежали. Денежку себе зарабатывают, а не боярам ленивым отдают. Вот помещики, заместо того, чтобы труды приложить, кляузы вовсюда и отписывают. Так?

— Разное пишут, — уклончиво пожал плечами Толбузин. — Что в церковь не ходишь. Что посты не блюдешь…

— Я Господу не молитвой, а трудами своими служу, — пригладил волосы Росин. — А коли грешу в чем, так жена замолит, — он улыбнулся сидящей на ковре женщине. — Настя моя ни одной заутрени не пропускает. За двоих молится. Зато крест новой колокольни косогорской монахи у меня на мануфактуре отливали, не побрезговали.

— Еще ябедничают, что колдовской силой топоры, бердыши да наконечники к стрелам и рогатинам навораживаешь повозками целыми…

— От стервецы! — от души расхохотался хозяин, снова поворачивая шампуры. — «Колдовской силой!» А сила эта речным течением называется, между прочим. Я как в поместье приехал, в первую очередь мельницу водяную поставил. Водичка по Осетру течет, да молот пятипудовый поднимает, да роняет. И все, что моим мастеровым остается, так это раскаленную добела заготовку в формовочное отверстие сунуть, да дождаться, пока молот сверху саданет. Бац, и готово! Два смерда за день как раз по паре повозок всякого добра отковать успевают.

— Я вижу, Константин Алексеевич, ты эти три года времени не терял, — покачал головой гость.

— А чего его разбазаривать? — пожал плечами Росин. — Коли государь решил меня богатым приданым одарить, так пользоваться нужно. Если есть возможность не своими руками, а головой поработать, золото подаренное с толком в дело вложить, школьный курс по производственной практике вспомнить… В общем, грешно это: мочь и не делать.

— Да, — признал Толбузин. — Про твои поделки чугунные, Константин Алексеевич, в Москве уже понаслышаны.

— Баловство все это, — неожиданно сморщился Росин. — Глупость и баловство. Чугун не ковать, его лить надо.

— Так… лей, Константин Алексеевич, — не понял горечи хозяина боярский сын. — Коли надобно, запретов чинить никто не станет.

— Уже чинят, — вздохнул Росин. — Понимаешь, боярин… Что бы лить чугун, как воду, его нужно греть в больших количествах. Иначе остывает металл слишком быстро. Тонн по пять-шесть хотя бы, — и тут же поправился: — Пудов по пятьсот за раз. И процесс этот непрерывный. Один раз печь остынет, снова ее будет не разогреть. А как я могу рассчитывать на десять лет непрерывного литья, если о прошлом годе татары Тулу опять обложили? Один раз эти засранцы на мануфактуру налетят, и все старания — псу под хвост. Так что, боярин, дело это не от меня зависит, а от оружия русского. Как рубежи наши нечисть всякая грызть перестанет, так и с делом ремесленным все куда ходче пойдет.

— Не грусти, Константин Алексеевич, — улыбнулся Толбузин. — Бог даст, справимся со всей нечистью.

— Я знаю, — кивнул Росин. — Со всеми справимся. Просто не терпится. Однако, как говорится, спешка нужна только… Ага, вот, кажется, и пора…

Он снял с камней один из шампуров, с гордостью протянул его гостю:

— Вот, отведай, боярин, кавказского лакомства… Настенька, это тебе… Ну, и себя, любимого, тоже обижать не след.

На некоторое время возле дотлевающего костра повисла тишина. Люди, удерживая в руках шампуры, объедали с них мясо.

— Да, — признал Толбузин, истребив половину своей порции. — Снедь знатная. Особливо с дороги.

— М-м! — спохватился Росин. — Совсем забыл! Настя, бургундского гостю налей. С красным вином еще лучше пойдет!

Гость с благодарностью принял кубок, осушил. Продолжил трапезу, но уже не так жадно:

— А что ты, Константин Алексеевич, от дворни своей на берегу прячешься? Не боишься, что крамолу какую за тобой заподозрят?

— Наоборот, — покачал головой Росин. — Хочется дом свой прежний вспомнить. Искупаться, позагорать, как у нас принято было… Боюсь, как развлечения мои увидят, так уж точно в колдуны запишут. Ты вон, боярин, сразу креститься начал.

— За тебя испугался, Константин Алексеевич, — облизнулся Андрей Толбузин, примериваясь к очередному куску мяса. — Как руки, больше не болят?

— Спасибо, не жалуюсь, — Росин внезапно утратил аппетит, задумчиво вертя шампур в руке. — Кого же это здоровье мое вдруг заинтересовало? Никак место свободное на дыбе обнаружилось?

— Ну что ты, Константин Алексеевич?! — мотнул головой гость. — И в мыслях ничего близкого нет! Шах-Али с набега на Ливонию с такой богатой добычей вернулся, что все недоимки в цареву казну с лихвой покрыты. За что тебя, боярин, государь наш с благодарностью помянул. Спрашивал, почто не видно тебя давно? Как никак, боярин. Коли поместье тебе дадено, стало быть и службу нести должен.

— А много ли пользы будет от одного меча? — Росин все-таки откусил себе немного мяса. — Я про то тульскому воеводе уже сказывал. Пусть из писцовых книг вычеркнет, а я и тягло государево, и ямское, и пожилое в полной мере платить готов. С меня налог получится изрядный, с пяти-то мануфактур. Полк стрелецкий снарядить можно.

— Преданность и храбрость за деньги купить нельзя, Константин Алексеевич, — покачал головой гость. — Государь от тебя не корысть получить желает, а совет разумный. Поручение хочет дать, кое не всякий и выполнить способен.

— Зловеще, однако, вступление получается, — вздохнул Росин. — Сразу Ильей Муромцем себя чувствовать начинаешь, что с печи, да сразу супротив Соловья-Разбойника кинулся. И на какое Идолище Поганое царь меня послать желает?

Андрей Толбузин замялся, покосился в сторону женщины.

— Да, действительно, — согласился Росин. — Настя, налей нам еще вина. И давайте спокойно шашлыка поедим, без всяких намеков и загадок.

Однако настроение было испорчено безнадежно. Вместо того, чтобы наслаждаться вкусом вина и мяса, Росин пытался угадать, куда это его собираются заслать, и почему ради этого поручения в тульское имение Салтыковых царь отрядил одного из доверенных опричников, боярскому сыну Толбузину явно не терпелось объясниться, а женщина с тревогой смотрела то на одного, то на другого, тоже не ожидая для мужа ничего хорошего от нежданного царского зова.

Наскоро расправившись с угощением, Росин поднялся, обошел ковер, извлек из чересседельной сумки криво изогнутый медный охотничий рог, облизнул губы, с натугой затрубил. Потом поднял с травы черную монашескую рясу, оделся.

— Никак, по сей день в одежке от Посольского приказа ходишь, Константин Алексеевич? — удивился гость.

— Другую сшил, — хмуро ответил Росин, которому напоминание о дыбе и допросе в Посольском приказе настроения отнюдь не улучшили. — Удобная оказалась. Не маркая. Свободная, движения не стесняет. В холод тепло, в жару прохладно. Да и привык я к ней.

— Скромничаешь, Константин Алексеевич, — покачал головой Андрей Толбузин, — По твоему достатку и званию в горлатной шубе ходить должен, а не рясе черноризицкой.

— А мне хвастать не перед кем, боярин. Смерды и так знают, кто здесь хозяин. А средь людей торговых я не шубой, товаром хорошим и дешевым известен.

С нарастающим топотом примчал отряд в полсотни всадников — простоволосых, молодых, с только начинающей пробиваться бородой и усами; в синих и красных ярких рубахах, черных шерстяных шароварах и, опять же, цветастых сапогах. Луг наполнился тревожным ржанием, громкой перекличкой.

— Федор, коня, — негромко распорядился Росин. — И приберите тут все, пора в усадьбу возвращаться. Настенька, будь любезна, проследи.

— Спокоен будь, государь мой, — приложила руку к груди женщина и почтительно поклонилась мужу.

Один из всадников, в наброшенном поверх белой шелковой рубахи полукафтане подъехал ближе, ведя в поводу серого в яблоках скакуна, придержал его, пока хозяин неспешно забрался в седло.

— Федор, жену мою до дома проводи, — наказал Росин, усаживаясь и подбирая поводья. — Тебе поручаю.

Московский гость тем временем поднялся на спину своему коню, подъехал ближе, и они с Росиным бок о бок тронулись по неширокой тропе, уводящей от берега к светлому березняку.

— Ох, Константин Алексеевич, — опять попытался укорить хозяина боярский сын. — Дворня твоя богаче тебя одевается. Не ровен час, перепутают, как со свитой ехать будешь.

— А коли и перепутают, велика ли беда? — усмехнулся Росин, поправляя сбившийся набок капюшон. — Кому я нужен, и так узнают, а кто нарядами любоваться хочет, пусть на дворню смотрят. Я ведь не слон дрессированный, по улицам напоказ ходить. А коли подумают, что нищ, как церковная мышь, так пусть и думают. У меня от этого ни на один завод меньше не станет.

— Слоном подивить ты меня напрасно пытаешься, Константин Алексеевич, — довольно улыбнулся гость. — Видел я сию диковинку намедни. Зверя сего в дар царю о прошлом месяце шах персидский в дар прислал. После принятия Астраханским ханством подданства русского с новым соседом по морю дружбу установить пожелал.

— Ну и как впечатление? — покосился на гостя Росин.

— Чуден зверь, чуден, — кивнул боярин. — Элефантом его митрополит Пимен прозвал. Два хвоста имеет, рога из пасти растут, огромен, как гора и разумен изрядно. Пред государем колени преклонил, кивал в ответ на вопросы вежливые. Однако и есть горазд. По телеге сена в день пожирает, на еще репы с морковью по два пуда.

— В конюшню хоть поместился?

— Нет, — мотнул головой Толбузин и пригладил бороду. — Во дворе с конюхом персидским остался. Правда, государь повелел сарай ему построить со слюдяными окнами, но пока не знает, где? То ли в Кремле московском, то ли в слободе Александровской. Но до зимы, мыслю, решит.

— Уж не по этому ли поводу Иван Васильевич посоветоваться со мной желает? — поинтересовался хозяин, оглянувшись назад. Оставшаяся на лугу дворня осталась за взгорком, и теперь говорить можно было спокойно.

— Государь наш, Иван Васильевич… — Толбузин потрепал коня по шее, тщательно подбирая слова. — Государь просил лишь о здоровье твоем узнать. Как чувствуешь себя, Константин Алексеевич, готов ли службу боярскую, как мужу русскому положено, далее нести?

— По здоровью, коли честно говорить, службу я нести могу, — вздохнул Росин, вспомнивший что в нынешнем, шестнадцатом веке служилый человек обязан было отрабатывать свое звание и дарованную на прокорм землю с пятнадцати лет и до тех пор, пока рука могла сжимать оружие. — Но вот надо ли? Я ведь больше пользы принесу, коли тягло честно платить стану, да снаряжение новое для того же войска изготавливать.

— Странен ты, боярин Константин Алексеевич, — вздохнул опричник. — Не по обычаям живешь, и мыслишь странно. Где это видано, чтобы муж сильный, здоровый, да родовитый от права клинком острым землю свою защищать золотом откупался? Не по-русски это, Константин Алексеевич. Срамно. И кабы нехристь какой слова сии произнес, али немец заезжий, еще понятно. Но ты, боярин?! Ты, на дыбу пошедший, дабы крамолу супротив государя раскрыть?

— Никак деньги казне более не нужны стали? — Росин пригнулся, пропуская над головой встречную березовую ветку. — Хорошие, стало быть, времена на Руси наступают…

— Нужны деньги государю, завсегда нужны, — Андрей Толбузин ухватил повод росинского скакуна, потянул, останавливая его, потом привстал на стременах, оглядывая окружающий березняк. Деревья здесь стояли редко, и роща просматривалась далеко в стороны, а широкие листья ломкого папоротника, поднявшегося на светлых полянах, не колыхало ни ветром, ни ползущими по земле соглядатаями. Да и кому могло придти в голову ждать, затаившись у лесной тропы, ценного для чужих ушей разговора? А пешком за конными боярами особо не угонишься — особливо тайком.

— Нужно золото государю, Константин Алексеевич, — продолжил гость. — Зараз полсотни городов строить затеял. А крепостей, так и вовсе сотнями считать впору. Шах-Али, по твоему совету в Ливонию посланный, с богатой добычей вернулся…

— Про то ты уже сказывал, — напомнил Росин, тоже оглядевший принадлежащий ему березняк.

«Осушить бы его, — мелькнула в голове хозяйская мысль. — Дренажные канавы к реке прорыть, а года через два редколесье на уголь вырубить. Хорошее поле будет. Плюс место на берегу Осетра, для новой фабрики удобное».

— Много добычи привез Шах-Али, — словно не услышав собеседника, повторил опричник. — Вполне оправдала она недоимки за последние пятьдесят лет, да с такой лихвой, что еще лет на сто останется. Иван Васильевич доволен, прегрешения прежние Ливонии забыл, потому как главенство его она опять признала, платить впредь обязалась исправно и в хлопоты Русь более не вводить.

На этот раз Росин промолчал, ожидая продолжения.

— Однако челом ему купцы псковские бьют, коим надоело пристани на реке Нарове с ливонскими торговыми людишками делить. На притеснения в городах ганзейских жалуются, и на разбойных людишек, что на Варяжском море промышляют. Так же митрополит московский что ни день, государю укоряет, что храмы православные в ливонской вотчине лютеранцы неведомые наравне с костелами ихними жгут, и паству православную обижают. Мало царю, так еще и духовнику его, монаху Сильвестру на тоже указывает и чином духовным попрекает.

— А про необходимость выхода к Балтийскому морю ему никто ничего не говорит? — поинтересовался Росин, и с удовольствием склонил голову, глядя в изумленно открытые глаза боярского сына и близкого к царю опричника Андрея Толбузина, никогда не учившегося в советской школе.

За годы пребывания в шестнадцатом веке Костя Росин, бывший руководитель военно-исторического клуба «Черный Шатун», уже успел усвоить, что те дороги, что проходят по земле — это дороги для всадников, да отдельных повозок смердов али коробейников. Дороги для товара — это реки, озера и моря, на которых неспешно покачиваются ладьи, везущие в своих трюмах не пуды, а десятки и сотни пудов груза. Именно поэтому, чтобы доставить груз из Риги в Москву его требовалось для начала погрузить на кораблик и морем доставить в Новгород. А если требовалось отвезти его в Вологду — то путь лежал вокруг всего скандинавского полуострова. Закон этот не менялся от того, чьи гарнизоны стояли на Даугаве: русские, шведские или китайские. Чтобы Рига стала русским портом на Балтике, в первую очередь требовалось подвести к ней железную дорогу.

Однако до появления первых железных дорог оставалось еще три столетия, а потому во всей Руси прибалтийские земли интересовали только псковичей, желавших убрать чужих перекупщиков с ведущей от их города Наровы, и больше никого. А потому Росин мог прямо сейчас предсказать, что ответил купеческим лоббистам царь.

— Государь милостив, — вздохнул боярский сын. — Государь не желает попрекать иноверцев их заблуждением, и карать их за неверие. Он сражается с ними глаголом, вступая в прилюдные диспуты с приезжими проповедниками, он разит их своим разумом и знанием. Но обнажать саблю ради истинной веры не желает.

— Что же, — с улыбкой перекрестился Росин. — Наш царь мудр не по годам. Что же плохого в этом?

— Ливония, ако плод перезрелый на яблоне, рядом с границами нашими загнивать начинает, — опричник хлопнул ладонью по крупу коня, и тут же натянул поводья, не давая ему сорваться с места. — Руку достаточно протянуть, чтобы взять ее назад в свою волю, чтобы не дань с нее собирать, а править по разумению своему, как прочими землями. Схизматиков, наконец, с земель предков наших изгнать, слово христово на нее принести.

Росин снова промолчал. Подобная история повторялась за время истории государства российского не раз и не два — когда, прикрываясь громкими словами о высших целях, страну втравливали в кровавые авантюры ради чьих-то мелких шкурных интересов. Конечно, Прибалтика, как всегда, окромя надувания щек никакого сопротивления России оказать не способна, но… Несколько излишне храбрых придурков обязательно найдется, без сражений не обойтись — а стоит ли рисковать жизнью даже одного-единственного русского воина, если для страны из этого никакой пользы не видно? Выход к Балтийскому морю и возвращение Ливонии в лоно прародины — это лапша на уши будущим историкам. А на самом деле митрополиту хочется подмять под себя прибалтийские епархии, и уже самому решать — а разрешать ли там возведение костелов и молельных домов, и сколько брать золота за такое разрешение? Псковским купцам — единолично возить товары по Нарове и Чудскому озеру к своему городу по Балтике. Боярам же хочется прибрать новые, густонаселенные поместья, принадлежащие ныне римскому престолу и Ливонскому Ордену, добыть лишней славы и наград в схватках с не очень опасным врагом.

— Но государь силы Руси тратить на освоение Ливонии не желает, — словно отвечая мыслям Росина, продолжил Толбузин.

— Коли дань платить обещаются исправно, и главенство Москвы над собой лифляндцы признают, так чего копья ломать? — пожал плечами хозяин. — О чем спорить?

— Изгнать давно пора схизматиков немецких с земель наших исконных! — заиграл желваками боярский сын. — Рыцарей поганых, что столько раз горя на наши земли приносили, лжесвященников, что имя Господа нечестивыми молитвами поганят!

Звучало это, конечно, красиво. Вот только смысл слов оставался все тем же: освободить земли епископств и орденские владения от прежних хозяев, чтобы можно было отписать их владельцам новым. И хотя присоединение к Руси новых земель — дело завсегда похвальное, однако в данном случае возможный прибыток явно не соответствовал затратам. Платить-то придется кровью… Ливония — это не Казанское или Астраханское ханство, что только набегами и жили, на чужих слезах силу свою взращивая. Вот их прижать к ногтю следовало в первую голову. Что, впрочем, царь уже сделал. А Прибалтика…

— Государь сил на схизматиков тратить не желает, — покачал головой Росин, — стало быть, и гадать тут не о чем.

— Иван Васильевич сам туда глядеть не желает и ратей никаких не даст, — поправил его Толбузин, — однако и препятствий, коли кто пожелает самолично во благо Руси пот свой пролить, обещал не чинить.

— Что?! — бывший руководитель «Черного шатуна» громко расхохотался, отчего его скакун испуганно всхрапнул и переступил немного в сторону, повернув своего всадника на пол-оборота к гостю.

«Ай да царь, ай да Ванька Грозный, — мысленно восхитился Росин. — Мне такого и в голову не пришло! Значит, России за Ливонию воевать смысла нет, а коли у кого шкурные интересы имеются — разбирайтесь сами, разрешаю. В итоге и казна от военных расходов убережется, и границы у Северной Пустоши раздвинутся. Молодец!»

— Что с тобой, Константин Алексеевич? — забеспокоился неожиданной реакции Толбузин.

— Мудрый у нас царь, — отсмеявшись, ответил Росин. — Дай Бог ему долгой жизни.

— Дай Бог здоровья государю, — перекрестился в ответ гость. — И долгих лет.

Между тем Росин, которому женитьба принесла богатые поместья, а труд и принесенные из двадцатого века знания — хороший капитал и несколько прибыльных мануфактур, привычно попытался прикинуть, что сможет он получить, если ввяжется в эту авантюру? Никаких месторождений, на которые можно наложить лапу, или производств, работающих к нынешнему веку, он вспомнить не мог. Торговые рынки? Так торговать с Ливонией он мог хоть сейчас, покорять ее для этого ни к чему. Конкурентов убрать? Так он пока в Туле живет, ему Ганзейский союз не помеха. Получалось, нет ему от покорения Прибалтики никакой пользы. Пусть живет, не жалко.

— Посему, Константин Алексеевич, — продолжил гость, — ищем мы охотников долг свой перед отчизной исполнить, и в деле возвращения земель древних помочь.

— А кто это «мы»? — поинтересовался Росин, но ответить ему гость не успел: между светлыми стволами замелькали всадники. Оставленная на берегу охранять боярыню дворня стремительно нагоняла своего господина.

Собеседники пришпорили коней, и помчались вперед, к обширной боярской усадьбе.

* * *

Доставшийся ему дом с высоким теремом и обширным двором Костя Росин перестраивать не стал, хотя у углов приказал насыпать высокие бастионы, на которые поставил откованные на собственной кузне крупнокалиберные пищали. В конце концов, земли за Засечной чертой — это не те места, где стоит опасаться появления вражеских полчищ. А коли и случится какая напасть, так перекрестный огонь из двух десятков стволов отобьют охоту лезть к хозяйскому добру куда надежнее, нежели частокол, или даже земляной вал. К тому же, он быстро спровадил на заслуженный отдых, или сторожить другие салтыковские дома — в Москве, Твери, Праге и Суздале опытных ветеранов, служивших не первый десяток лет, быстро сманив на их место, в холопы, молодых пацанов.

Безусые пареньки луками, да саблями острыми, как отцы их, может и не владели, зато и пороха не боялись. За пару месяцев он легко научил их и как пищаль к выстрелу снарядить, и из пушки выпалить. А что касаемо ухода за конями или баловством с кастетом — то тут они и сами могли хозяину уроки давать.

В остальном усадьба выглядела как обычное помещичье жилье: конюшня да две сотни лошадей, несколько амбаров, огромный сарай для сена, загончик для скота, угловая домашняя часовня. Под навесом, неподалеку от крыльца, дымила летняя кухня: сложенная из красного кирпича небольшая печь с трубой в рост человека и чугунным листом, накрывающим топку.

Навстречу въезжающему в ворота барину ринулось сразу несколько мужиков, одетых попроще, нежели холопы в росинской свите: полотняные косоворотки и штаны, многие босиком. То ли ярыги, то ли просто конюхи и скотники.

Опричник и хозяин дома спешились, после чего Росин подошел к кобыле жены и сам снял свою супругу, ненадолго удержав ее на руках.

— Вижу, плечи твои силу свою вернули, — крякнул боярин Толбузин от зрелища непривычной ласковости мужа к своей бабе. Хотя, конечно; дом Константина Алексеевича, жена тоже его. Что хочет, то с ней и делает, крамолы в этом никакой нет.

— Как откушать изволите, государь мой? — покосившись на гостя, спросила женщина. — Как обычно, али по заведенному обычаю?

— По обычаю, — кивнул Росин, задумчиво дернул себя за ухо, и решил: — Вот что, Настя… Прикажи нам с гостем столик на двоих в тереме накрыть. Поговорить нам вдвоем надобно, в трапезной неудобно будет. Вина прикажи подать немецкого, кислого. А то мне уже опять жарко.

Терем для беседы с гостем был выбран Костей отнюдь не случайно. Помещение над воротами, призванное в случае осады защищать самое уязвимое место крепости, имело прочные, толстые стены. Вдобавок, справа и слева имелись открытые со стороны двора площадки для стрелков и пушек, а у самих ворот стояло два оружных холопа — на всякий случай. Таким образом, незаметно подкрасться к терему было практически невозможно, услышать что-либо сквозь стены — тоже. Пробраться в терем заранее и спрятаться там не представлялось возможным: у пищалей и небольшого порохового припаса, заготовленного на случай неожиданного наскока лихих людей, постоянно дежурил один из холопов, уходящий с поста только при появлении барина. Потому-то именно здесь Росин предпочитал беседовать о делах с солидными купцами, а иногда, по старой питерской привычке, уединялся сам, с бутылочкой «белой» собственного перегона и очистки. Показываться пьяным на глаза жене и слугам он очень не любил.

— Что значит, «как обычно или по обычаю», Константин Алексеевич? — полюбопытствовал опричник.

— Ничего особенного, боярин Андрей, — пожал плечами Росин. — Просто я имею странную привычку сперва есть суп, потом второе, а уж потом пироги с сытом, а не наоборот. Многие гости от этого непорядка сильно смущаются. Ну, да нам за разговором все одно лучше с расстегаев начинать.

Покинув шумный двор, в котором десятки людей расседлывали скакунов, громко обсуждали планы на вечер или на день, или попрекали за плохой уход за лошадьми, бояре по широкой витой лестнице поднялись на второй этаж, шагнули в прохладу обширной комнаты с бревенчатыми стенами. Хозяин кивком отпустил холопа, сидящего на одном из тюфяков с бердышом между коленей, потом жестом пригласил Толбузина к двум низким креслам, стоящим возле столика с наборной столешницей. Однако гостя куда больше заинтересовали короткоствольные пушки, через узкие оконца выставившие свои жерла в сторону дороги.

— Никак железные тюфяки, Константин Алексеевич?

— Они самые, — довольно ухмыльнулся Росин.

— Кто же сделал тебе диковинку такую, боярин? — опричник сунул руку в ствол, прикинул пальцами толщину стенок, выпрямился, вытерев пальцы о штаны. — Не разорвет?

— Нет, не разорвет, — покачал головой хозяин. — Мы их не из полос сваривали, а длинный железный лист на оправку намотали, постоянно проковывая. Потом торец так же обковали, да еще обварили сверху. Думаю, заряд втрое больше обычной пищали выдержит.

— И не боишься мне тайну сию открывать, Константин Алексеевич? — поднял на него глаза опричник.

— Нет, не боюсь, боярин. Больно мороки много. Сперва слиток в ровный длинный лист расковать, потом намотать его, горячий, проковывая. Тут и молотом обычным не обойтись, мы его речным, трехпудовым били. И времени, и железа хорошего много потребно. Проще три бронзовых ствола отлить, нежели один такой смастерить. И дешевле получится, дальность стрельбы почти та же. Я четыре штуки на пробу смастерил, да и бросил. Да и какой прок тебе от этой тайны, боярин? Твое дело советы толковые царю подавать, да саблей в поле махать. Ремесло железное тебе ни к чему. Ты садись, отдохни с дороги.

Боярский сын подошел к столу, недоверчиво посмотрел на низкие — едва не вдвое ниже обычных лавок — кресла, в тому же с непривычно длинным сидением, однако сел, положил руки на подлокотники, откинулся на спину. Усмехнулся:

— Зело странен ты, Константин Алексеевич. По виду смотришь: в рясе ходит, шуб и перстней, шапок богатых не носит, на охоту не выезжает, от девок ладных нос воротит, саней себе не закладывает. Прямо аскет библейский, столпник али отшельник пустынный. А как в гости заглянешь… И мясо у тебя хитрым образом изжарено, и забавы ты устраиваешь речные да водные, и кресла у тебя срамные, не то сидишь, не то в постель укладываешься.

— Вот как? — поднял брови Росин. — Внимательно, видать, за жизнью моей вы приглядываете.

— А как не приглядывать, коли явился иноземец незнамо откуда, крамолу супротив государя сразу раскрыл, прибытки казне, едва не на треть доход увеличившие, указал, да еще и награды никакой за совет да муки не спросил? Странен ты, Константин Алексеевич. Таких людишек забыть трудно, да без пригляда оставлять грешно.

— И что докладывают про меня соглядатаи? — заинтересовался хозяин.

— Перво-наперво, что никаких сношений с иноземцами ты не имеешь, особливо с литовскими и польскими смутьянами. И что даже купцы тамошние к тебе за товаром не наезжают. Что на мануфактурах своих ты оружие доброе куешь, и вполцены его Посольскому приказу и купцам русским продаешь, а торговым гостям датским и шведским в сем отказываешь, однако прочий скобяной товар даешь невозбранно. Что две школы при приходах церковных Тульском и Лаптевском открыл, и деньги на их содержание даешь исправно. Что даров никаких монастырям и церквям не даешь, однако колокола и кресты льешь им за полцены, и бумагу для типографий епископских продаешь задешево, а для московских — по цене аглицкой. Что в церковь ходишь только по праздникам, перед едой не молишься и постов не блюдешь, ни за столом, ни в постели…

— Ни хрена себе! — подпрыгнул на своем месте Росин. — Вы что, и в постель заглядывали?

— Государь над известием сим долго смеялся, — пригладил бороду опричник, — после чего сказывал, что блуд с женой таинством церковным освящен, а посему есть лишь непомерное усердие в супружеском долге. А весть про школы церковные его изрядно озаботила, после чего государь думскому боярину, князю Вольскому, Григорий Лукьяновичу, приказал школы сии за счет казны повсеместно открывать, ибо народ ему сладостно видеть просвещенным, а людям вольным и разумным для пользы государства путь к должностям воинским и подьяческим открыт быть должен.

— Исповедник! — сообразил Росин. — Наверняка он настучал. Ну, попы! Во все века они одинаковы…

В этот момент появились трое мальчишек лет по двенадцать с подносами, споро выставили на стол блюда с грушами и яблоками, резную доску с пряженцами, серебряные кубки и две пузатые бутылки из прозрачного стекла, за которым розовело полупрозрачное вино. Гость моментально забыл о разговоре, любуясь редкостным сосудом:

— Немецкое?

— Стекло? — уточнил Росин. — Стекло мое. А вино — рейнское.

Он выдернул притертую пробку, наполнил кубки, приглашающе приподнял свой:

— За встречу?

Они выпили, после чего боярский сын потянулся к пирогам, а хозяин закусил краснобоким яблоком:

— Так что, боярин Андрей, много охотников нашлось Ливонские земли воевать?

— Да нашелся кое-то, — кивнул гость. — Шуйский Петр Иванович пожелал волостников своих привести, и охотников из вольных смердов; дьяк Адашев Алексей с земель своих боярских детей привести пожелал; Зализа Семен Прокофьевич среди бояр Северной Пустоши кое-кого привести обещал; со Пскова отписали, что и среди них охотники схизматиков покарать найдутся; духовник царский Сильвестр самолично приехать и благословить на дело праведное также обещался.

— Ага, — кивнул Росин, наливая еще по одному кубку. Уже сейчас, услышав названные гостем фамилии, он мог составить примерный расклад того, как окажется поделена Прибалтика после ее покорения, кто и что получит в результате предстоящей войны.

С Зализой все ясно — опричник и порубежник северных земель, честно выслуживший себе там неплохое поместье рассчитывает по-соседски прирезать себе еще кое-что за счет Дерптского епископства, благо новые поместья окажутся недалеко, а коли не получится — так хоть добычу кое-какую домой привезет, и за рубежи ливонские беспокоиться перестанет. Немцам после начала настоящей войны станет не до разбойничьих наскоков.

Дьяк Адашев, чье имя даже в двадцатом веке будет известно любому школьнику, явно рассчитывает наложить лапу на большинство орденских и епископских земель. Потому как к царю близок, и коли самолично целовальные грамоты на верность Ивану Васильевичу привезет, тут же и добытое на саблю выпросить сможет.

Сильвестру, по той же причине, наверняка уже снится сан епископа всей Лифляндии.

Псковичи, естественно, пеклись о коммерческом интересе.

Петр Иванович Шуйский принадлежал к нелюбимому царем боярскому роду и собирался воспользоваться шансом, чтобы проявить себя перед государем и выслужиться из немилости.

Оставалось непонятным только то, почему московский боярин приехал с этой историей именно к нему.

— Мы так думаем, — отпил кислого, хорошо утоляющего жажду вина Андрей Толбузин, — никак не менее трех тысяч ратников соберем.

— Хорошая цифра, — согласился Росин. — Три года назад мы ливонцев семью сотнями кованой рати встретили, и вырезали, почитай, до последнего.

— То не Ливония на вас шла, — покачал головой опричник, — а дерптский епископ и сын Готарда Кетлера сотоварищи. И шли не воевать, а в набег короткий. Что встретили и положили их на лужском льду, за то честь вам, хвала и слава. А вот для серьезной войны семи сотен бояр мало.

Он с достоинством осушил кубок до дна, неторопливо съел пряженец с грибами и капустой, после чего продолжил:

— Как знакомцы и купцы сказывают, Рижское, Курляндское, Эзельское и Дерптское епископства все вместе способны выставить до четырех тысяч воинов. А коли стены всех замков и заставы оголят — то все шесть. Орден Ливонский, хоть и слаб стал, но шесть-семь тысяч тоже выставить сможет. А коли всех способных меч поднять соберет — то и десять. То есть, против нас в Ливонии до тринадцати тысяч ратников окажется самое большее, а в реальности, на поле против наших трех тысяч до девяти тысяч ливонцев может выйти.

— Понятно, — согласно кивнул Росин, мысленно похвалив себя за правильность расчетов. Девять тысяч врагов — это конечно, не пятьдесят, восемьдесят, а то и сто двадцать тысяч всадников, каковые силы обычно выставляли уже покоренные или не совсем ханства, но и за их уничтожение тоже кровушку придется проливать, чего царь делать без крайней нужды не хотел.

— Девять против к трем, — вздохнул опричник, — оно, конечно, одолеть можно. Но тяжело это больно, Константин Алексеевич. Да к тому же…

— Да к тому же можно и не одолеть, — закончил за него хозяин. — Это понятно. Немцы да жмудины, это не татары, их не то что один к трем, один к одному не всегда одолеть можно.

— Ну, один на один мы их завсегда разгоним, — обиделся гость. — Но вот когда их больше втрое получается, Константин Алексеевич, думать что-то потребно. Хорошо подумать.

Росин пожал плечами, пытаясь придумать хоть какой-нибудь совет. Получалось, что затеявшим маленькую войну следовало либо просить помощи у царя, либо попытаться растрясти мошну митрополита и псковских купцов, желающих прибыток свой от этой войны получить, да попытаться нанять еще охотников обогатиться на кровавой работе. Казаков, например, донских. Они как раз только разбоем и живут. Помнится, по законам Донского войска аж смертная казнь за мирное хлебопашество полагалась. Хотя, все это бояре и сами наверняка знают. А ничего оригинального в голову не шло, и потому хозяин просто еще раз наполнил кубки, убрав опустевшую бутыль под стол.

— Не желаешь ли ты сам, Константин Алексеевич, — поинтересовался боярин Толбузин, принимая серебряный бокал, — не желаешь ли ты участия в деле нашем принять?

— Мне-то какая корысть? — невольно вырвалось у Росина от неожиданного предложения.

— Нет тебе в этом деле корысти, Константин Алексеевич, — согласился опричник, откидываясь на спинку креста и грея кубок в больших ладонях. — Но разве мы корысти одной живем? Земли наши исконные под пятой немецкой томятся, схизматики проклятые имя Господа нашего на ней поносят. Так неужели ты, боярин русский, сил не захочешь приложить, чтобы в лоно исконное ее вернуть? Не корысти ради, а ради нашей Руси святой?

Вот и прозвучали те самые слова, которые должны прикрывать, как дымовая завеса, шкурные интересы кучки бояр. Однако не презрение они вызвали в душе Кости Росина, а словно тронули туго натянутую струну, звучание которой и отличало всегда истинно русского человека от Иванов, родства не помнящих. Конечно, корысть толкала Адашевых, Шуйских и Толбузиных на присоединение Лифляндии к остальной Руси, но разве не она же погнала в Сибирь казаков Ермака и купцов Строгановых? Однако, взяв свое, земли эти они навеки к государству российскому прибили. Разве не корысть заставила Гришку Потемкина Крым под руку русскую взять и твердо в нем укрепиться? Однако по сей день поставленные им Севастополь, Николаев и Херсон символом русской славы остаются, и флот Черноморский по сей день южные моря бороздит. И не смог Росин рассмеяться в глаза царскому опричнику, а только зубами скрипнул:

— Толку с меня? Три тысячи, плюс один. Хотя, с холопами, может и полсотни приведу.

— Не в полусотне твой дело, Константин Алексеевич, — качнувшись вперед, перегнулся через стол Андрей Толбузин и понизил голос. — А сказывал Семен Прокофьевич, что во время набега на епископство Дерптское вы там сотоварищей своих повстречали, кои один из замков ордынских захватили и успешно его в руках держат, несмотря на вражду соседскую.

— Есть такое дело…

Костя с удовольствием вспомнил улыбчивого Витю Кузнецова. На играх и фестивалях он особо не выделялся, но здесь, когда весь фестиваль на Неве полным составом гикнулся в шестнадцатый век, ситуация изменилась. Поначалу клуб «Ливонский крест» прибился к «Шатунам», но после захвата Кронштадта они решили идти в Ливонию, к тем, кого считали своими. Увы, понимания у крестоносцев они не встретили. Больше того — их едва не продали в рабство, но тут душа бывшего старшины взыграла, он схватился за меч и… И вот уже третий год ребята успешно держат в своих руках Сапиместскую фогтию, и не просто держат, а ухитряются постоянно устраивать свары с соседями, то стрясая с них откуп, то оттяпывая кусочки чужих земель. Прежний их Великий Магистр, так преклонявшийся перед рыцарями, куда-то свалил, решив мужественно сдаться «цивилизованным» немцам, зато Витя оказался здесь куда как на своем месте, постоянно готовый влезть в драку по поводу и без оного, задирающий всех известных ему дворян и мечтающий добиться для себя настоящей королевской короны, пока Европа пребывает в дикости и раздрае. В общем, настоящий рыцарь, печать ставить некуда. Что касается прочих «крестоносцев» — то после первых успехов Кузнецова они доверились ему безоговорочно, и пока еще новый предводитель своих ребят не подводил.

— А еще сказывал Семен Прокофьевич, — гость перешел на шепот, — что к Руси у них отношение зело дружелюбное, помощь они вам в беде оказали с охотою и даже государю нашему на верность желали присягнуть…

— Да наши ребята, наши, — кивнул Росин. — Не предадут.

Боярский сын Толбузин неожиданно откинулся назад в кресло и принялся медленно посасывать вино, словно забыл обо всем на свете, кроме этого напитка. В тереме повисла тишина — стали слышны даже далекое мычание с невидимых за холмами коров и деловитое кудахтанье куриц в птичнике. Спустя несколько минут уже Костя, мучимый любопытством, не выдержал и поинтересовался:

— Так и чем знакомые мои из Сапиместки отличились?

— Уверен ли ты в сих сотоварищах, Константин Алексеевич? — повернул голову к хозяину опричник.

— Уверен ли? — Росин задумчиво потер затылок. Что еще он мог знать про Витю Кузнецова, с которым пару раз пришлось порубиться на топорах в далеком двадцатом веке, да выпить пива у одного костра на общих игрищах? Только то, что он такой же как все: питерский, русский. Любит выпить и не прочь побуянить без особого ущерба для окружающих. Для того ведь они и собираются на свои фестивали, чтобы удаль на поединках выплеснуть, а не переворачивание чужих машин на городских улицах. Ну да, золото он растряс с соседних фогтий и комтурий без зазрения совести — а кто от денег откажется, коли сами в руки просятся? Новым магистром в своем клубе стал. Вот, пожалуй, и все. Обычный молодой парень, такой же как все. Хотя… Хотя, может, это и есть самое главное? Обычный парень, такой же как все. То есть, может и есть какая дурь в голове, но русский он, русский. А значит — Родину свою никому не продаст. И Костя решительно тряхнул головой: — Уверен!

— Точно ли ты уверен, Константин Алексеевич? Потому, как дело, которое хотим предложить твоему товарищу зело опасно, и важно необычайно для общего нашего предприятия.

— Важно необычайно? — удивился Росин. — Чем же таким помочь он может, боярин? Ты уж скажи, не томи. А я, глядишь, и отвечу сразу. Потому, как с ребятами этими знаком, привычки их мне известны.

— Мысль у нас таковая появилась, — облизнул пересохшие губы гость. — Как мы с боярами мыслили, сил Ливония супротив наших втрое больше выставить может. Немногим менее половины из них — силы епископские, из четырех частей сборные. Другая половина — войско орденское. Из епископств Лифляндских после Дерптского самым сильным и богатым Эзельское будет. Да еще оно и островное вдобавок, вести оттуда медленнее доходят, помощь прислать труднее. И вот кабы Ливонский орден вдруг на остров сей напал и войну начал, сильно сие нам бы на руку получилось. Во смуте внутренней, ни Орден, ни Эзельский епископ помощи Дерпту не пришлют. Да и Рижские с Курляндским епископства границы свои оголять поостерегутся. Тогда ратям нашим не девять тысяч, а менее тысячи воинов противостоять будут. Силы свои мы без опасения надвое разделим, одновременно Дерпт осадив, и мимо Нарвы вдоль берега отряды вглубь земель вражеских послав. А пока не опомнились немцы, сотоварища твои от Эзеля навстречу нам ударят, и Лифляндию мы сразу надвое разрежем, половину под свою руку приняв. Поежели с Эзелем други твои не справятся, то и все одно на равных мы с оставшимися ворогами окажемся. А коли справятся — так и вовсе противиться нам некому окажется.

Андрей Толбузин облегченно вздохнул — словно скинул, наконец, тяжкую ношу, потянулся к кубку, заглянул внутрь. Росин торопливо налил ему вина, потом плеснул немного себе. Кивнул:

— Толково. План, сразу признаю, красивый и изящный. Вот только… Как заставить Орден напасть на своего вековечного союзника?

— Коли друзья твои на землях Ливонского Ордена живут, замком орденским владеют, плащи и вымпелы орденские носят, так и кто же они, если не часть Ордена? — это вопрос Андрей Толбузин с друзьями явно обсуждали уже не раз и в подробностях. — И коли нападут они под своими знаменами, то именно Орден, стало быть, войну с Эзельским епископством и открыл.

— А сказывал ли Семен Прокофьевич, что людей в замке этом всего два десятка человек, плюс десяток дворни, да пара женщин? Я имею в виду, знакомых мне женщин, что при нужде за меч взяться не побоятся? А с двумя десятками людей против целого епископства войну начинать… — Росин покачал головой:

— Друзья мои боя открытого не боятся, сам бок о бок с ними сражался. Но двадцать против целой страны, пусть даже такой крохотной…

— Главное, чтобы отвага у них оставалась прежняя, а в мечах воинских недостатка не станет. — Опричник, явно выдерживая паузу, отпил еще вина, потом взял расстегай с вязигой, неспешно прожевал.

— Коли решатся они на сей подвиг, то из казны, митрополитом и купцами на войну собранных, готовы мы золота четыре тысячи талеров им передать для набора в немецких городах наемников для ведения войны. Поскольку сотоварищи твои по вымпелу и землям своим есть крестоносцы ливонские, труда особого это для них не составит.

— А-а-а… — не меньше минуты сидел Росин с открытым ртом, переваривая услышанное, а потом внезапно вскочил, звонко ударив себя кулаком в ладонь и забегал между пушками, описывая замысловатые траектории: — Да, да, да!

Как ему самому это в голову не пришло? Зачем русскую кровь проливать или казаков с Дона звать, если можно немцев на месте нанять, чтобы они сами себя завоевали? У них это ведь в порядке вещей: кто золото платит — тот и «родина». А все, кто за пределами своего города живет — иноземцы. Рижские ландскнехты против Эзеля воевать пойдут, и глазом не моргнут.

— Черт! — повернулся он к гостю. — Гениально. Кому это только в голову пришло?

— Даниле Адашеву, — признал Толбузин. — Брату Алексея. Он в ратном деле хитер, завсегда нежданное что придумает. Так что, Константин Алексеевич, возьмешься с сотоварищами своими поговорить?

Росин остановился, подошел к пушкам, выглянул в узкую вертикальную бойницу. Конечно, привык он уже здесь за три года-то. К жизни спокойной размеренной, к ежедневным выходам в цеха своих мануфактур, где простенькие, даже наивные на взгляд человека двадцатого века механизмы все равно то и дело подбрасывали неожиданные головоломки. Привык подолгу торговаться с купцами, после чего гордо засыпать в сундуки честно заработанное серебро. Привык проводить вечера с покорной женой, которую заставлял носить в спальне и двух светелках рядом с ней коротенькое кружавчатое шелковое белье. После глухих платьев, платков, убрусов и подубрусников, в которых ходили днем все приличные женщины и длиннющих бесформенных сарафанов простых девок — белье выглядело особенно возбуждающим. Привык к тому, что все, на кого падал его взгляд немедленно кланялись, и даже богатые купцы проявляли всемерное уважение. Однако, он прекрасно понимал две вещи: ни с кем другим, кроме него, Витька разговаривать не станет. Росин всегда был мастером, и ребята всех клубов на фестивалях запоминали именно его. А кроме того, четыре тысячи талеров — это огромная сумма, которую просто так никому не доверят. Ему, богатому боярину, унаследовавшему имущество царского любимца Салтыкова и немало приумножившему оное, доверят. Он воровать не будет — смысла нет. Ради мешочка золотых позориться не станет. Как там Толбузин говорил? «Нет тебе в этом деле корысти. Но ты — русский боярин».

— Отчего не взяться, — Костя небрежно пожал плечами. — Возьмусь.

Часть первая. Люди Меча

Глава 1. Август

Август тысяча пятьсот пятьдесят пятого года выдался жарким. Испугавшись раскаленного солнца, облака сбежали куда-то на далекий север, и на всем небосклоне не имелось ни единого пятнышка, которое посмело бы испачкать идеальную голубизну. Даже птицы, боясь испепелиться на лету, днем прятались куда-то в кроны, не желая рисковать жизнью ряди нескольких мошек, и вместе с ними до вечерней прохлады отсиживался ветер, а потому нигде не шевелилось ни листика, ни веточки и в воздухе над бескрайней водной гладью висела абсолютная тишина. Казалось, в этом малом уголке планеты создалась особенная, своя собственная прозрачно-голубая вселенная. Голубизна сверху, голубизна снизу, и два солнца напротив друг друга — как вдруг раздался звонкий девичий смех, легкий плеск и, разрушая совершенную картину, во все стороны побежали волны.

— Боже мой, как хорошо! — девушка тряхнула головой, позволяя волосам растечься в разные стороны, после чего повернулась на спину и тихонько поплыла от берега. — Поверить трудно, что хоть где-то может быть не жарко… Жаль, что в твоем замке нельзя поставить кондиционера.

— Что такое «кондиционер»? — поинтересовался с берега худощавый, гладко выбритый скуластый мужчина в белой батистовой сорочке с широким отложным воротником, пурпурных бархатных кальсонах, едва доходящих до колен и высоких сапогах из тонкой кожи.

— Это такая машинка, которая превращает тепло в холод, — девушка остановилась, подняв голову над водой. — Ну же, иди сюда, ко мне! Остынешь хоть немного.

— Не хочу, — мотнул головой мужчина. — Прикажу в замке кадушку наполнить.

— Да ты что?! — фыркнула купальщица. — Тоже мне, сравнил: кадушку и Чудское озеро! Ты бы еще в луже искупался! Говорю, иди сюда.

— Не хочу!

— Ах так… — она подняла из воды руку, набрала побольше воздуха, а потом повернула сверкнувший на пальце перстень камнем внутрь. При этом она погрузилась в воду с головой, однако руки, совершавшие непонятное действие, оставались на виду. Потом девушка вынырнула и вытянула сжатую в кулак руку в направлении берега.

— Инга! Не смей! — попятился мужчина. — Не нужно! Я не хочу!

Однако трава уже зашуршала, выпуская из себя крохотных, не больше кулака, мохнатых существ, вооруженных острыми палочками. Мужчина повернулся к ним, но тут вода расступилась, выпуская обнаженных бледнокожих девушек с блеклыми глазами и длинными зелеными волосами. Не меньше десятка рук схватили свою жертву и увлекли ее в воду. Мужчина, испуганно барахтаясь завопил:

— Инга, перестань! Ты испортишь мне тело!

Девушки тихонько захихикали, подталкивая его от одной к другой, но тут Инга опустила руку в воду, и русалки тотчас скрылись под поверхностью воды.

— Я же не умею плавать! — мужчина, помогая себе руками, торопливо двинулся назад, на сушу. — Да еще и вымок весь! Теперь переодеваться придется.

— Тебе помочь избавиться от мокрых тряпок?

Инга поплыла к берегу, быстро обогнав неуклюжего кавалера, встретила его у кромки воды. Глядя ему в глаза, собрала волосы в пучок, слегка сжала пальцами, избавляясь от лишней воды, закинула себе за спину. А потом начала расстегивать пуговицы сорочки. Обнажив грудь, она наклонилась вперед, осторожно целуя плечи, соски, шею. Аккуратно стянула рукава, отбросила снятую одежду на траву, опустилась на колени и принялась распутывать завязки штанов, одновременно то тут, то там касаясь губами живота.

Наконец кальцоны поползли вниз, обнажая тело, и девушка стала стаскивать тугие штанины вниз, якобы случайно касаясь и без того напрягшейся плоти то плечом, то щекой, то лбом. Мужчина скрежетнул зубами, запустил пальцы девушке в волосы, однако смог дождаться того момента, когда его разденут, после чего повалил Ингу прямо в воду, едва доходящую здесь до щиколоток, и наконец-то ворвался в манящие врата наслаждения. По водной глади побежала мелкая рябь, полетели брызги, но в этот миг двое не замечали вокруг себя ничего.

Наконец мужчина издал протяжный стон, и отвалился в сторону, на спину, вытянувшись во весь рост. Набежавшая откуда-то волна перекатилась через его тело, хлестнула в лицо. Он фыркнул, но не шевельнулся:

— Какие вы все-таки счастливые, смертные… Столько ощущений, столько наслаждений и радости.

— Как хорошо с тобой, — негромко признала Инга. — Как хорошо, что ты есть… Ты знаешь, я всю Жизнь мечтала о принце… Но вот никак не ожидала, что он окажется демоном.

— Я тоже никогда не думал, что моей наложницей окажется повелительница духов, — улыбнулся мужчина.

— Ты лжешь, демон, — приподнялась на локте девушка. — Ты сам подарил мне это кольцо. Наверное, ты всегда поступаешь так с девушками?

— Я всего лишь подарил тебе кольцо, — закрыл глаза мужчина. — Кто же знал, что из этого получится? Клянусь, за последние пятьдесят тысяч лет я впервые встретил подобную тебе, певунья.

— Ты живешь пятьдесят тысяч лет? — девушка перевернулась на живот, подгребла под грудь песка, Выходить из воды она явно не собиралась.

— Существую… — ответил ее кавалер. — Воплощаться удавалось всего раз двести, может, чуть больше. Совсем не часто.

— И надолго ты здесь? На этот раз?

— Я же говорил. Мы заключили договор с вызвавшим меня епископом. Два года я служу ему, два года я владею его телом. Потом снова служу и снова владею. Это тело мое еще на полгода, после чего я опять становлюсь рабом.

— Я люблю тебя, демон, — неожиданно призналась Инга.

— Меня или тело?

— Дурак ты, хоть и демон, — она обиженно ткнулась лицом в воду.

— Мне легче.

— Что? — соизволила вынырнуть девушка.

— Ты нравишься мне вся, — повернул к ней лицо мужчина, — и душой и телом.

— Просто нравлюсь?

— Не знаю… Мне нравится слышать твой голос, нравится созерцать тебя, говорить с тобой, овладевать тебя и просто прикасаться к твоему телу. Мне очень хочется, чтобы ты всегда была рядом.

— Это следует воспринимать как признание?

— Да.

— Но я так не хочу! — Инга уселась на песок, поджав под себя ноги. — Ты должен встать передо мной на колени, сказать, что любишь меня больше всего на свете и жить без меня не можешь. И осыпать цветами.

— Почему не могу жить? — удивился мужчина. — Вполне могу. Просто не хочется.

— Правда? — не сдержала довольной улыбки девушка.

— Разве я тебя когда-нибудь обманывал?

— Не знаю… — она провела ладонью по его груди, животу. — Получается, через полгода мне снова придется уйти?

— Иначе епископ сожжет тебя на костре. Помнишь, что он собирался с тобой сделать?

— Да уж, — зябко передернула плечами Инга. — Интересно, а что подданные думают, когда вы в теле меняетесь? Вы ведь оба по-разному правите?

— А ничего не думают, — мужчина тоже перевернулся на живот, и положил голову на скрещенные руки. — Не дело смертных мыслить о правителях. К тому же, ни одного приказа моего епископ не отменял. Он меня эти два года постоянно гонял купеческие тайны узнавать. Потом кредиты давал или отказывал, ставки менял, товар покупал. Четыре бочонка серебра, прежде чем тело покинуть, в подвале замка закопал. Податями да оброком такого ему за всю жизнь не собрать. Вот сервами больше и не интересуется.

Демон был прав. Последние годы оказались для Дерптского епископства золотым веком. Шах-Али, частым гребнем прошедший по прибалтийским землям, собирая добычу, словно не заметил существования Дерптского епископства. То ли Господь внял молитвам правителя здешних церковных владений, то ли демон смог достаточно ловко выполнить приказ господина епископа — но по дорогам и весям татары рассыпались, только пересеча реку Педью, словно сочли земли епископства русскими и прошли по ним без грабежей. А после набега во всей Ливонии хлеб, рыба, мясо, лес, ткани и прочие товары после этого изрядно поднялись в цене, принеся здешним сервам и ремесленникам хороший доход.

Но больше всех нажился сам дерптский епископ. Нажился настолько, что не стал отменять никаких из введенных в честь выздоровления московского царя послаблений, и даже летописцы псковские и ливонские отметили в своих трудах, что в священнике словно проснулся предприимчивый купец. И хотя правитель западного берега Чудского озера по-прежнему вынашивал замыслы нападения на Русь и даже засылал в сопредельные земли своих лазутчиков, но сил у него явно не хватало и последние годы ужасы войны не касались окрестных мест.

— Думаю, нам пора, — мужчина поднялся, с тоской посмотрел на свои вымокшие одежды. — Инга, как ты могла? Что я теперь надену?

— Повесь на кусты и иди ко мне, — девушка, перекатившись с боку на бок, ушла на глубину больше, чем по колено и, раскинув руки, заколыхалась на поверхности. — За полчаса ничего не изменится, а тряпье все высохнет. Жара-то какая!

— Мы не успеем, Инга. У нас сегодня служба в Пале.

— Служба? — девушка опустила ноги на дно, поднялась во весь рост. — С чего это тебя так беспокоят службы христианскому богу, демон?

— Мне нравится слушать твой голос, — мужчина, развесив штаны и сорочку на гибких ветвях орешника, повернулся к ней. — Это истинное чудо, с которым и вовсе нечего сравнить.

— Так в чем же дело? — Инга набрала полную грудь воздуха, вскинула лицо к небу:

Солнце свет, ярким светом,

Над Москвою и вокруг.

Почему же, люди летом,

Отправляются на юг…

Мощные голос гулко отразился от поверхности воды, заставил всколыхнуться листву деревьев, выпугнул в небо стаи птиц, а на озерный простор — несколько утиных выводков, таившихся в камышах. Хотя, конечно, это были не те звуки, которые возникают под высокими сводами каменных соборов, заставляя испуганно креститься неверующих и благоговейно замирать истинных христиан. К тому же Инга почти сразу смолкла, раскинула в стороны руки и упала на спину:

— Господи боже, ну и жара…

Однако полноватый старец, сидевший в дубовом кресле в большом полутемном зале, вряд ли согласился бы с этим утверждением певицы, хотя королевский замок Стокгольма находился от Чудского озера совсем рядом — всего лишь через море, и над ним тоже расстилалось чистое небо и ярко светило солнце.

Увы, солнечные лучи уже не могли согреть кровь Густава Вазы, который собирался отметить в следующем году шестидесятый год, прожитый им на этом свете и тридцать второй, как он твердо восседает на шведском престоле.

Не могла согреть его и соболья шуба, подаренная восемнадцать лет назад новгородским наместником, в которую кутался король, глядя через высокое окно на серые морские волны. Временами он проваливался в полудрему, в которой перед его глазами катились все те же волны — серые, играющие яркими солнечными бликами и иногда хвастающиеся белыми барашками на гребнях. И когда Густав открывал глаза, он даже не замечал, что перешел к яви из царства снов.

— Ваше величество, ваше величество! Война! — дверь в залу растворилась и внутрь ворвался паренек лет восемнадцати, с длинными русыми кудрями, рассыпанными по плечам, одетый только в тонкие суконные чулки и брасьер: бархатную короткую свободную курточку с маленькой оборкой у пояса, с короткими рукавами из отдельных лент, скрепленных выше локтя. Из-под рукавов брасьера выступали рукава рубашки, перехваченные в нескольких местах голубыми атласными лентами. На ногах пажа красовались туфли с высоко загнутыми носками. — Ваше величество, война! Русские напали на наши суда возле Хакса!

— Что ты кричишь, Улаф? — вздрогнув в кресле, недовольно повернул голову король. — Какая война?

— Русские напали на наши суда возле островов Хакса, — подбежал к правителю паренек. — Они разбили часть кораблей, а остальных отогнали за острова. Это война!

— Война, война, — закряхтел, ворочаясь в своем кресле старик. — У нас вот уже сорок четыре года с русскими никаких войн не бывало. А если точнее, то и все двести, потому как договор по Ореховскому миру по сей день в силе остается. Откуда война, коли у нас никаких споров больше двух веков не случалось? Ну, говори: какие суда, чьи, откуда и куда плыли? Сколько людей перебили, сколько купцов?

— Там купцов не побили, — несколько смутился паж. — То из Оула корабли, они ставни рыбные проверяли.

— Ага, вот как, — кивнул король, возвращаясь к созерцанию морских просторов. — Тогда так и говори: потопили не корабли, а несколько рыбацких лодок. И не напали русские, а потопили лодки, подравшись на море из-за мест лова, удобных для ставней рыболовных. Война, война! То у нас каждый год то тут, то там между рыбаками и промысловиками драки. То тюленей не поделят, то лосося. Мне что, из-за каждого болвана войну начинать? А то и вовсе вместе ловят, а потом от податей увиливают, друг на друга кивая. Много потопло-то людишек?

— То в письме не указано…

— Стало быть, ни единого, — подвел итог король. — А сколько лодок попортили?

— Три.

— Вот олухи!

— Неужели вы, ваше величество, так все это русским и простите, никак ответно не покарав?

На этот раз старик повернул голову и внимательно вгляделся в пажа. Что хочет он сказать этими словами? Уж не в трусости ли пытается упрекнуть? По сей день этого не смел сделать никто. Да и не удивительно. После того, как в тысяча пятьсот двадцать первом году он, простой рыцарь, поднял восстание против короля Кристиана второго и повел своих немногочисленных сторонников против всего датского войска в его отваге больше не сомневался никто. Ведь все они должны были погибнуть под мечами датчан… Но они победили. После этого ригсдаг, окруженный рыцарями-победителями решился избрал Густава Вазу королем Швеции. Он расторг унию, отделив половину Дании и создав королевство Швецию.

Не меньше отваги требовалось и для того, чтобы разрешить в королевстве свободу проповеди лютеранским священникам. Рим взбесился, а он, выждав пять лет, пока большинство подданных не перешли в новую веру, конфисковал все церковное имущество, впервые доверху наполнив казну. Тогда вся страна ждала карательного крестового похода… Но ничего не случилось. Папа проглотил оскорбление, а он снова выиграл неравную схватку.

Знал ли про все это паж? Может быть, и нет: самые лихие годы правления Густава Вазы завершились как раз восемнадцать лет назад. Добившись для страны независимости во власти мирской и духовной, упрочив ее финансы он остепенился и больше искал с соседями мира, нежели ссоры.

— Нет, русским все это я так просто не прощу, — наконец ответил король. — Принеси перо и бумагу, я продиктую письмо.

Улаф, на этот раз не спеша, ушел, но через четверть часа вернулся, неся в руках дорогую стеклянную чернильницу, два гусиных пера и несколько листов бумаги. Следом трое слуг внесли легкий стол из темной вишни, стул. Повинуясь жесту пажа, поставили их у окна.

— Я готов, ваше величество.

— А, — вздрогнул король, открывая глаза. — Пиши:

«Мы, Густав, Божию милостию свейский, готский и вендский король, гнев свой сдержать не можем и тебе, наместнику велеможнейшего князя, государя Ивана Васильевича попрекаем. Третьего дни людишки разбойные из земель новгородских напали на рыбаков моих возле острова Хакса и побили их смертным боем, а три лодки их потопили вовсе. Посему надлежит тебе людишек сих немедля разыскать, под стражу взять и примерно покарать, дабы безобразий сих никто чинить более не смел».

— Написал? Дай, подпись я свою поставлю… Вот, а печать сам приложишь. Потом письмо адмиралу Якобе отдашь, пусть с гонцом отправит. Все, ступай, — и король Густав снова закрыл глаза.

* * *

Зной стоял и над Северной Пустошью. Болота ушли куда-то глубоко под землю, в спасительную прохладу, оставив наверху, в память о себе, пересохший белесый мох, разлетающийся в пыль при малейшем прикосновении. Лишь кое-где посреди полян стояли зеленые островки камышей, напоминая, что осенью или весной здесь с железной неизбежностью снова зачавкает топь, заплещутся окна воды, подманивая к себе на водопой неосторожных зверей.

Во многих местах влага ушла так глубоко, что начали вспыхивать вековые торфяники, и над лесами повисла сплошная пелена сизого дыма. Поначалу появляющиеся то тут, то там дымки доставили людям, принимающим их за тревожные сигналы, немало хлопот, но вскоре все привыкли к постоянной гари и валящим местами прямо из земли светло-синим клубам.

Особенно много пожаров случилось вдоль реки Рыденки. Горело возле самого Замежья, возле Заозерья, Заручья, Заполья, Заклинья… Вспоминая все эти названия, Зализа иногда думал о том, что предки специально сговорились давать названия здешним местам только на «за…»: Загорье, Затинье, Запередолье, Запуговка, Замостье, Заболотье.

Впрочем, пожары не особо беспокоили опричника. В здешних местах все селения, кладбища, церкви, усадьбы стояли на холмах, благо возвышенностей, малых и широких, высоких и не очень, хватало в достатке. Поля распахивались тоже на взгорках, а стога выкошенных в низинах лугов тоже ставились либо на холмике, либо на каменных кучах: найденные в земле камни смерды обычно скатывали в одну большую кучу, отчего каждое поле и каждый луг украшались каменным завалом, а то и двумя. Даже леса, что поднимались над чавкающими вязями были чахлыми, редкими и низкорослыми. Сгорят — и не жалко. Настоящие боры все равно на возвышенностях растут, куда огню не добраться. Куда больше Зализу беспокоил урожай. В извечно сырой земле не смотря на долгую сушь оказалось достаточно влаги, чтобы напоить хлеба, а под жарким солнцем рожь поспела неожиданно рано — к началу августа. Уже вовсю золотились поля овса, его поджимала скороспелая гречиха. Все поспело нежданно одновременно, и собрать все это, не оставить осыпаться на полях стало основной заботой помещика.

Опричник отпустил по домам всю дворню из местных смердов, пошедших к нему в холопы, дал крепостным, у кого не хватало коней, рабочих лошадей из своей конюшни, уговорил иноземцев из Каушты отпустить своих баб на подработки в своих деревни: снопы вязать, серпом жать хлеб в неудобьях. Разрешил боярским детям, уходящим в засеку к Невской губе обходиться в дозоре двумя воинами. У боярских детей беда та же, что и у него, и каждые руки на счету.

Впрочем, у некоторых дело и вовсе худо. Если опричник и его друзья — бывшие кожевенники из Углича, ныне тоже боярские дети, в севе и жатве ничего не понимая, с крепостных только оброк брали, то многие местные помещики завели еще и барщину. Теперь они в ужасе смотрели на колосящиеся чати, не зная, что с ними делать. Гнать крепостных на свои поля? Тогда они собственные отрезы сжать не успеют. Обозлятся на барина, да и уйдут в Юрьев день куда подальше. Ждать, пока смерды собственный хлеб уберут? Тогда свои поля осыпаются, останешься с пустыми амбарами.

Прямо беда какая — Бог богатый урожай послал… Испугавшись последней мысли, Зализа торопливо перекрестился на крест церквушки, стоящей за рекой, на холме, рядом с небольшой кленовой рожей, под кронами которой скрывалось кладбище.

— Благодарю тебя, Господи, за милость Твою к рабам грешным, за хлеб богатый, за солнце жаркое…

Тут он увидел выезжающий из-за дальнего березняка отряд верховых никак не менее десятка, причем каждый вел в поводу никак не менее двух тяжело нагруженных верховых коней. На миг в груди государева человека екнуло, и он схватился за саблю — но тут Зализа сообразил, что едут конники по уходящей к Новагороду тропе, а значит упущенными порубежным дозором врагами оказаться не могут.

Гости пересекли жнивье, спустились к обмелевшей реке, пересекли ее вброд. С одной стороны — все безбородые, яко немцы. С другой — кроме одного монаха одеты все, вроде, по-человечески, в рубахи и шаровары. Сабли на боках изогнутые, не палки прямые. Зализа тронул пятками бока своего туркестанского жеребца, двинувшись по тропке наперерез. Неизвестный отряд ненадолго скрылся за склонившимся над прибрежным обрывом рябинником, после чего снова появился — но уже на расстоянии десятка саженей. И вот тут все сразу встало на свои места:

— Константин Алексеевич?! Как? Откуда?

Не видевшие друг друга почти три года знакомцы съехались и, поддавшись порыву, обнялись.

— Как живешь, Константин Алексеевич? Как чувствуешь себя? Какими судьбами в местах наших? Почто в рясе путничаешь, ако монах сирый? Как жена? Дети есть? Ехал через Москву? Государя видел? Андрея Толбузина видел? А Батовых видел кого? Как они живут, какие от них вести? Да что ты остановился-то? Едем в усадьбу! Баню стопить велю, сбитеня с дороги попьете. А потом кваску из погреба, да с ледника.

— Так, — начал загибать пальцы Росин. — Живу я по-разному, но мне нравится. Детей нет, но будут, это мы еще в школе проходили. В рясе потому, что она мне нравится. Ехал через Москву, но царя не видел. С Андреем Толбузиным мы, почитай, неделю вместе пылились, Батовых никого не видел, и слыхать не слыхивал, что у них поместья вблизи Тулы. Баньку хорошо, но сбитеня не надо. Лучше сразу, квас. Что еще? А-а, дело какое… Чует моя душа, Семен Прокофье-вич, что про мое дело знаешь ты очень даже хорошо.

— А-а, ну да, — сразу сообразил опричник. — Это хорошо, что ты согласился, Константин Алексеевич. Без тебя дело пошло бы куда как тяжелее. А у меня сын родился!

— Да ну?! Первенец?

— Он самый. Но Алевтина вроде как еще одного вскорости обещает.

— Это дело, боярин, — похвалил Костя Росин. — Без детей дом — сирота.

Они неспешной рысью миновали зализинскую деревеньку Замежье, по накатанной телегами дороге обогнули лесную опушку, повернули в лес, перевалили пологий холмик и увидели впереди помещичью усадьбу — окруженную высоким частоколом, с обширным домом в два жилья и несколькими сараями.

— Вот и дома…

Усадьба выглядела словно вымершей; никто не суетился возле конюшен и опустевшего скотного загона, не следил за гуляющими по. двору курами, не стучал топорами возле поленницы. Разве только дремала на лавке старая бабка, да у частокола маленький пацаненок в длинной полотняной рубахе и без штанов старательно рубил деревянной саблей лезущий вдоль частокола из земли чертополох.

— Вот он, — спрыгнув с коня, с гордостью подошел к мальчонке опричник и подхватил того на руки. — Данилой назвали. Подвластный Богу.

— У тебя в порядке все, Семен Прокофьевич? — с тревогой оглядел Росин двор, выглядевший так, словно его бросили все обитатели кроме нескольких упрямцев. — Может, помочь чем нужно? Ты скажи.

— В общем, да, — кивнул хозяин. — Алевтина только спит, наверное. Трудно ей.

На счет холодного кваса Зализа гостей не обманул, но вот угощать пришлось скромно: пирогами, вареной убоиной, копченой рыбой, немецким вином. Мальчишкам из росинской дворни накрыла в людской нянька, отведшая малого к мамке в спальню, а блюда в трапезную носил и вовсе сам боярин.

— Не случилось чего у тебя? — опять, не выдержав, спросил Костя Росин. — Мы ведь все свои. С одного котла ели, вместе кровь проливали. Скажи, к чему скрывать? Свои мы ведь все, русские! В беде не оставим…

— О чем ты, Константин Алексеевич?

— У тебя усадьба выглядит, как тонущий корабль. Разбежались все, кроме капитана.

— А, это, — наконец-то сообразил опричник. — Тут уж ничего не поделаешь, так устроен мир. Весной в нем случается половодье, а осенью — урожай. Думаю, помочь в этом не в силах даже ты, Константин Алексеевич. Давай лучше выпьем за твое возвращение, боярин.

Они осушили кубки, закусив вино холодными пирогами, после чего Зализа поинтересовался:

— Ты когда в Ливонию собираешься, Константин Алексеевич?

— Сперва к своим в Каушту хочу заскочить, проведать. Как они там, кстати?

— Дурных вестей нет, Константин Алексеевич, а хорошие пусть они тебе сами рассказывают, — уклончиво ответил опричник. — Так когда поедешь?

— День туда, день обратно, день на Каушту, — вслух прикинул Росин. — Через три дня могу отправляться. Ты мне лучше скажи, Семен Прокофьевич, когда вы компанию свою начинать собираетесь? На какое время ребят нацеливать?

— Я так думаю, уборочную нужно закончить, к зиме подготовиться, коней подковать. Дождаться, пока зима реки и болота льдом закроет, чтобы к дорогам привязанными не быть. А хороший лед встает аккурат к декабрю. На декабрь мы уже и боярину Шуйскому ко Пскову сказали подходить, и мои охотники у стен Яма-города собираться станут. — Опричник вцепился зубами в пирог, откусил большой кусок, прожевал. — Потому мыслю, Константин Алексеевич, начинать друзьям твоим следует в ноябре. Чтобы свара внутренняя разгореться и панику посеять успела, а разобраться в ней никто не успел. Коли они месяца два али три продержатся, потом уже все равно будет, соберутся прочие земли Дерптскому епископству помогать, али нет. Мы там осесть успеем накрепко, и никакая сила нас не выковыряет.

— Ноябрь, — задумчиво произнес Росин, по привычке пытаясь откинуться на спину, и едва не упав с лавки. — Сейчас середина августа. Верхом до Сапиместской фогтии дня четыре ходя. Будем считать, до нового года я все обговорить успею. Ребятам останется еще два месяца на все про все… Должны успеть… Но как передать им золото?

— А с собой ты его брать не хочешь, Константин Алексеевич?

— Ни к чему это, Семен Прокофьевич, — Росин потянулся за вареным мясом, взял большой кусок и начал старательно объедать. — Рискованно туда-сюда через границу таскать. А вдруг найдет или узнают про казну такую? А вдруг ребята откажутся, и придется назад мешок везти? Нет, ни к чему. К тому же, для такого дела я хочу им два десятка стволов перебросить с готовыми пулями и изрядным припасом пороха. Таких пищалей, что мои мастера куют, в Европе днем с огнем не найдешь. К тому же, пристреляны они под этот порох, пищали. А здесь пока, как я заметил, прицелы на мушкетоны и пушки ставить пока не принято.

— Это уже тяжко, — согласился Зализа, тоже налегая на убоину. — Через заставу пищали провезти не дадут.

— Я пока ехал, вот что подумал, — продолжил Росин. — А не подбросит ли все это нашим друзьям Баженов, Илья Анисимович? Как он живет?

— В дочке своей души не чает, — зачесал в затылке опричник. — Ладью новую наконец-то купил, а полгода назад еще одну, и еще одну в Новагороде заказал… Я так мыслю, согласится он. Суда его по Оредежу каждый месяц до Каушты и назад ходят. Отчего и не забрать сверх товара еще кое-что, коли я попрошу? И торговать в Лифляндию он ходит, я знаю. Должен согласится!

— И когда мы это узнаем?

— Это сложнее, — вздохнул опричник. — К нему в Куземкино, до устья Луги, только по реке добраться можно. Зимой по льду я на своем туркестанце за два дня могу домчаться. А сейчас, на лодке… Это только в один конец неделя получится.

— Долго, — решительно мотнул головой Росин. — Полмесяца только ответа ждать! Я думаю, если мы хотим сделать все вовремя, груз Витя должен получить через месяц. Скажем, самое позднее: двадцатого сентября.

— Где?

— По уму, так как раз возле Эзеля свидание назначать нужно, чтобы ходить далеко не пришлось. Скажем, ганзейский город Гапсоль подойдет?

— Гапсоль, двадцатого сентября, — кивнул Зализа. — Хорошо, груз будет ждать их там.

— Точно? — недоверчиво склонил голову Росин.

— Я как тебя провожу, Константин Алексеевич, самолично сяду на баженовскую ладью, спущусь с ней по Луге и попрошу Илью Анисимовича пройти с ней до Гапсоля. Товар у него для такого плаванья всегда найдется, и мне он отказывать не станет. Так что, как в Каушту приедешь, проси весь свой товар загрузить на ближайшую ладью. И он приплывет туда, куда нужно.

— Ну, коли так, хорошо, — облегченно кивнул Росин. — Тогда все получится.

Он взялся за кубок, допил вино, заглянул внутрь.

— Постой! — спохватился опричник. — Я сейчас…

Он поднялся, быстрым шагом вышел за дверь, после чего вернулся с пузатой бутылкой чуть зеленоватого стекла, похожей на лабораторную колбу. Разлил немного плещущейся внутри жидкости по бокалам, кивнул гостю:

— Отведай, Константин Алексеевич…

Росин поднял кубок, принюхался. Пахло холодком и чем-то неуловимо знакомым. Опричник, решительноопрокинув кубок, вылил себе в горло содержимое. Гость, после короткого колебания последовал его примеру. Поначалу показалось, что он просто выпил холодной колодезной воды. А потом пищевод вдруг сообщил, что по нему стекает нечто жутко горячее.

«Водка! — сообразил он и лихорадочно принялся собирать с блюд и запихивать себе в рот закуску. — А то и вовсе спирт».

— То твои сотоварища в Кауште изготовили. И меня угостили.

— Что же ты… — Росин закашлялся. — Что же ты, Семен Прокофьевич… Монополия же государева на водку…

— То на торговлю запрет царский имеется, — поправил его опричник. — А для личного баловства делать запрещения нет. Твои бояре торговать этим и не стали. Сами иногда употребляют, да меня угостили. Ну что, боярин, еще по одной и в баньку пойдем?

— Давай, — решительно махнул Росин. — Сто лет водки не пил.

Глава 2. Каушта

Банька у опричника на этот раз оказалась неудачной. Протоплена слабо, вода не то чтобы холодная, но и не горячая, пара нет. Девок, спинку потереть — ни одной. Только и удовольствия, что окатиться от насевшей за долгий путь пыли, на выпить с хозяином еще по чуть-чуть «беленькой». А потом еще чуть-чуть, и еще… И кончилось все это тем, что проснулся он лежа голым поперек кровати, оказавшиеся в тени ноги и голову приятно холодило, а попавший под утренние лучи живот словно полыхнуло огнем. А голова…

Осторожно удерживая ее на плечах и избегая резких движений, Росин поднялся, оделся, спустился на первый этаж и вышел на крыльцо.

— Семен, — окликнул он своего холопа, достающего воду из колодца. — Седлайте, сейчас дальше двинемся.

— А что так рано, Константин Алексеевич? — услышал он молодой женский голос, оглянулся и приложил руку к груди, поскольку кланяться побоялся:

— Благодарствую за все, хозяюшка, но пора нам отправляться.

— Как же не поевши-то? — Алевтина поправила накинутый на волосы платок.

— Передай мои извинения Семен Прокофьевичу, хозяйка, но больно дело спешное у нас, — при мысли о еде Росин почувствовал, как его начинает мутить, и он убедительно добавил: — Своих сотоварищей я уже три года не видел. Сама пойми, боярыня. Невтерпеж.

Семен подвел к крыльцу оседланного скакуна, и Костя Росин торопливо поднялся в седло, пнул мерина пятками:

— Н-но, лентяй! — скорее, скорее в лес, на свежий воздух, где наверняка станет легче. А если и хуже: так хоть не на глазах симпатичной молодой женщины.

Дворня нагонит, не потеряется. Не дети малые — по восемнадцать лет уже каждому. Даже не новики — воины. Бояре в их возрасте уже по три года службы за плечами имеют. Пару походов воинских, а то и сечь кровавых. Не пропадут…

От усадьбы дорога, пересеча широкий луг, нырнула в почти прозрачный сосновый лес, не имеющий никакого подлеска. Сквозь гарь пахнуло смолой, пересохшей хвоей и головная боль и вправду отступила. И Росин даже попытался перейти на галоп, но от тряски вчерашняя водка тут же подкатила к горлу, и он поспешил вернуться к плавной широкой рыси. С интересом оглядываясь по сторонам и вспоминая первые месяцы пребывания в шестнадцатом веке.

Тогда всем им казалось, что проще ходить пешком, нежели взбираться на это непонятное, жутковатое устройство под названием «лошадь»; что без электричества, телевизора и водопровода они вымрут тут в течение месяца; что пропадут, не зная толком, как пользоваться сохой и правильно точить косу; что первый же встречный крестьянин устроит на них облаву и их сожгут на общем костре, как колдунов или запытают, как вражеских лазутчиков неведомо какой страны, а то и вовсе продадут в рабство или забреют в крепостные.

Смешно… Теперь это смешно — а тогда они еще не знали, что на богатую сытую Русь бежали ремесленники и пахари со всей нищей полуголодной Европы, да так лихо, что в Польше, Литве и Ливонии даже кордоны от этих эмигрантов ставили — а потому в русских землях привыкли к людям самых разных привычек и обычаев, с терпимостью принимая всех, готовых честно трудиться на общее благо. Что готовность сражаться за святую Русь с оружием в руках ценится среди бояр куда выше происхождения, и коли ты храбр и честен — то сразу признаешься равным среди равных. Что любой родившийся на русских землях человек считается изначально вольным, пока сам не решится продаться в холопы или не осядет где-то крепостным — а потому случайный встречный всегда воспринимается окружающими как человек свободный, а не чей-то раб, за которым нужен догляд, чтобы потом вернуть хозяину. И что каждый мальчишка, окончивший среднюю школу в далеком двадцатом веке имеет достаточно знаний, для занятия каким-нибудь простым, но для шестнадцатого века экзотическим ремеслом вроде варки стекла или прессования бумаги. Было бы желание трудиться, а соха в шестнадцатом веке — далеко не самый главный рабочий инструмент.

Дорога нырнула вниз, к мостку из четырех бревен с настилом из округлых жердей, лежащему над пересохшим ручьем, потом потянулась через густой осинник, лиственная подстилка которого вяло курилась сизым дымком. Только здесь Росин наконец сообразил, что в его время — три года назад, никакой дороги здесь не имелось, а вилась токмо узкая тропа, по которой двое всадников бок о бок проехать не могли.

— Однако наша Каушта становится популярной, — негромко отметил он. — Скоро ямской тракт до самого Новгорода проложат…

Позади послышался гулкий топот: своего господина нагнали пятеро ребят во главе с зеленоглазым Семеном в темно-синей косоворотке. Все переложили пищали поперек седла, дабы иметь возможность немедля пустить их в дело:

— Пошто пугаешь, барин? — попрекнул хозяина холоп. — Как можно одному в лес? А вдруг станишники у дороги таятся?

— Остальные где? — Росин не стал объяснять рабу, что ожидал увидеть здесь всего лишь узкую тропку.

— Вьюки тяжелые, Константин Алексеевич, — пояснил Семен. — Коней под ними в галоп не пустить. Подождем?

— Потом, — медленно качнул Росин головой из стороны в сторону. — До развилки на Еглино доедем, там у ручья и остановимся. Костер запалим, пообедаем нормально.

— Как скажешь, барин, — Семен решительно обогнал хозяина и поехал в десятке шагов впереди, настороженно поглядывая по сторонам.

— Прям почетный эскорт, — хмыкнул Росин. — Вам только мигалок синих не хватает…

Холопы промолчали. Они привыкли, что их боярин часто употреблял странные бессмысленные слова, и не особо задумывались над ними. Кормил он своих людей сытно, одевал не в обноски, а денежку на обнову давал. Оружие доверил ладное, огневое. А чего еще от хозяина нужно? Не во всяких княжеских домах и это получить удается! А что боярин временами странен бывает — так то не их ума дело. Лучше в сытости со странным хозяином жить, чем в голоде — с нормальным.

* * *

Каушта открылась впереди неожиданно — только стояли по сторонам от дороги плотными стенами высокие сосны, как вдруг резко оборвались, и потянулись справа и слева загородки, в которых паслись без пастушьего пригляда коровьи стада и овечьи отары, а впереди показалась широкая россыпь домов в окружении небольших палисадников, величаво вращающиеся крылья трех ветряных мельниц, трубы стекловарни на берегу реки, послышалось мерное шарканье лесопилки. Несмотря на уговоры опричника, одноклубники еще при Росине решили, что никаких стен ставить не будут. Все прекрасно помнили, что аж до конца Смуты на берегах Невы и Невской губы ни единого ворога не появлялось. А это еще шестьдесят лет — чего бояться? Вот потому и стояли теперь дома широко и вольготно, за сто метров друг от друга, а не давились как жилища во всех прочих городах вроде Пскова или Смоленска.

Росин почувствовал, как в груди екнуло — словно не в построенный недавно на берегу Суйды поселок он въезжал, а в родной дождливый Питер. Издалека донесся писклявый смех. Боярин поднялся в стременах и с удивлением увидел, как между стекловарней и сеновалом, на песчаном прибрежном пляже бегают дружной гурьбой пузатые малыши.

— Ох, и не хрена себе! Добился, стало быть, своего упрямый Зализа, оженил моих архаровцев, — Росин дал шпоры коню, с места сорвавшись в галоп.

На гостя обратила внимание женщина, колдующая на летней кухне, прикрыла глаза от солнца ладонью, повернулась в сторону старого, еще первого двора из трех домов и часовни, что-то крикнула. Со двора появилась другая женщина, всплеснула руками, кинулась внутрь. К тому моменту, когда Росин осадил коня возле кухни и спрыгнул на землю, вглядываясь в незнакомое лицо поварихи, от часовни внезапно сполошно ударил колокол.

Гость оглянулся, увидел, как выскочивший со двора бородач бросил на землю топор, тут же послышался топот со стороны реки и от мельницы.

— А-а-а! Костя вернулся!!!

В последний миг Росин смог-таки опознать в бородаче давно небритого Игоря Картышева, как тот уже сжал его в своих объятиях. В тот же миг еще кто-то на-прыгнул на него справа, слева, сзади…

Нагнавшие барина холопы кружили вокруг, тиская рукояти сабель и не зная, что делать — то ли спасать хозяина от мужиков, что с яростными воплями кидаются к нему со всех сторон, совершенно скрыв с глаз, то ли ничего страшного пока не происходит.

Наконец, страсти немного поутихли и Росину удалось выбраться из удушающих объятий.

— Эй Зина, — крикнул в сторону двора Картышев. — Давай, на стол мечи, все что есть в печи! Гость приехал! Завязываем с работой на сегодня. Гулять будем!

— Ну да, — вышла, вытирая передником руки, простоволосая женщина. — Вы там нажираться будете, а я вам буженину таскать? Мне тоже с Костиком поговорить интересно. Марью свою в погреб гони.

— Семен! — крикнул через головы одноклубников Росин. — Лошадей во двор с часовней заводите, там разгружайте и расседлывайте. Конюшня все еще там, Игорь? Семен, там и конюшня, и сено. Как со скакунами разберетесь, сюда, к столу возвращайтесь. Тут, как я понимаю, все еще коммунизм. Так, Игорь?

— Он самый! — с силой хлопнул гостя по плечу Картышев. — Пошли под навес, там поговорим.

Ненадолго толпа рассосалась: одноклубники возвращались к своим мельницам и печам, заканчивая работу и останавливая механизмы. Тем временем Зинаида с несколькими помощницами, в которых Росин узнал взятых в Ливонии, во время набега на Дерптское епископство, невольниц, накрывала на стол. Тут было уже и привычное вареное или копченое мясо, пироги, миски с солеными огурчиками, здесь же и почти забытый холодец, заливная рыба. Появились на столе и запотевшие — с ледника — пузатые колбочки с прозрачной жидкостью, название которой любой русский мужик угадывал с полувзгляда.

Вскоре одноклубники начали опять собираться за столом.

— Ну давай, колись, — опустился Картышев на скамейку рядом с председателем клуба «Черный шатун». Теперь уже, наверное, бывшим. — Где тебя носило, как ты сам теперь, что за ребята с тобой? Родить десятерых за три года, при наличии желания, еще можно. Но вырастить до такого возраста…

— Холопы, — кратко пояснил Росин, глядя на свою дворню усевшуюся плотной группой в дальнем конце стола.

— О-о, да ты теперь рабовладелец? — вопросительно поднял брови Картышев.

— Уж чья бы корова мычала… — хмыкнул гость. — Невольницы, что мы три года назад взяли, как я погляжу, до сих пор здесь крутятся. И коли детей не аистов стая принесла, то и оприходованы они по полной программе.

— Выстрел прошел за молоком, — улыбнулся Игорь. — Все девки состоят в честном церковном браке. Отец Тимофей свидетель. А ты, Костя, натуральный рабовладелец!

— Отвяжись, — поморщился Росин. — Я никого за уши в холопы не тянул. Сами продались. И за хорошие, между прочим, деньги. Каждый из них, может статься, свою семью этим серебром из нищеты в середняки вывел. Теперь, естественно, отрабатывают. А ты чего хотел? Чтобы я благотворительностью…

— Да хватит вам трепаться! — перебил обоих Миша Архин. — Выпьем давайте! За встречу!

Одноклубники чокнулись, опрокинули в себя рюмки, потянулись к огурцам.

— Никак, маринованные? — удивился Росин. — Сто лет не ел.

— Ничего, еще накушаешься, — пообещал Картышев. — Ну, давай, рабовладельческая морда, рассказывай, как дошел до жизни такой? Что с тобой Зализа сотворил, после того, как увез?

— Ну, отвез в Посольский приказ, — почесал лоб Костя. — Там я про крамолу супротив царя еще раз рассказал… Ну и все…

— Что, и все? — удивился Игорь. — Что, так просто и поверили?

— Ну, спрашивали долго, правда или нет.

— Просто спрашивали?

— Ну да, — вздохнул Росин. — Повесили на дыбе к потолку, кнутом нахлестывали и спрашивали… Просто…

— Ой, мамочки, — испуганно прижала ладони к губам Зина. — Как же ты?

— Сказал, что правда, — кратко ответил Росин, не желая вдаваться в неприятные воспоминания. — Они поверили.

— А потом?

— Потом… — Костя с усмешкой вспомнил свой визит к царю. — Потом спросили, чего я хочу в награду. Я, до Государя дорвавшись, сразу целую программу действий выкатил. И про антихолерные карантины, и про воспитательный набег на прибалтов, и про государственную монополию на внешнюю торговлю пушниной. Если вы заметили, Иван Васильевич выполнил все.

— Ишь ты, как он уважительно заговорил, — покачал бородой Картышев, пригладив черную бороду. Под густыми мелкими кудрями шрамов от давних ожогов у бывшего танкиста почти не различалось. — «Иван Васильевич»! Вот стало быть, откуда у всех реформ уши растут! А то, что этим летом указ вышел об отмене воевод и введении местного самоуправления на основе выборных представителей от боярства, ремесленников и смердов… — договорив до конца длинную фразу, Игорь задохнулся, остановился, набрал воздуха и закончил: — Это тоже твоя работа?

— Нет, не моя, — покачал головой Росин. — А вот к созданию церковно-приходских школ я свою лапу приложил!

— Ну, ты монстр! — восхитился Картышев. — Везде успел отметиться!

— То не я, — покачал головой Костя и взялся за рюмку. — Ну-ка, мужики наливайте! За царя я выпить хочу. За нашего нынешнего государя Ивана Васильевича, что уже сейчас размеры Руси втрое супротив начала века увеличил, города строит десятками, крепости сотнями. Который первым право голоса людям русским дал, смердов к образованию допустил, дорогу наверх им открыл. Который не десять шкур с мужика драть пытается, а ремеслам и купцам дороги к прибытку открывает. Повезло родине нашей с государем. За него и выпить хочу!

— Боже мой, до чего мы дошли, — покачал головой Игорь. — Я, коммунист в третьем поколении, за царя пью!

Однако от рюмки отказывать не стал.

— А дальше-то что было? — вернулся к прерванному разговору Архин. — После того, как отпустили?

— Ну, короче, когда государь доставать начал: чем, да чем за преданность вознаградить, я попросил руки другие дать, заместо палачом вывернутых… — тут Росин выдержал паузу, давая одноклубникам вдуматься в загадку. — И он дал… молодую вдову Салтыкову, чтобы вместо рук, пока не выправлюсь, была.

— Я виду, наш шеф на глазах становится ярым монархистом, — прокомментировал Картышев.

— Помолчи ты хоть немного, — отмахнулась от него Зина, — дай дослушать. А дальше?

— Да в общем, и все, — пожал плечами Росин. — Обвенчались мы с Настасьей и уехали в имение салтыковское, под Тулу. Ну а там, имея кое-какую казну и смердов умелых, я несколько мануфактур поставил, типа здешней. Опыт уже был, так что получилось все быстро, без накладок. Тула город торговый, купцы на товар нашлись. Так что, ныне я уже не просто боярин, но и буржуин. Вот. Ну, а ваши дела как?

— Юля замуж вышла! — тут же выпалила Зинаида. — Как Зализа с Москвы вернулся, так она сразу за Варлама Батова и выскочила! Они там все вместе с братьями куда-то к Осколу поехали.

— Ах вот почему опричник про Батовых спрашивал, — сообразил Росин. — Они аккурат мимо моего поместья ехали. А я и не знал.

— А детей, пока тебя не было, народилось, — продолжил за ней Картышев, — аж тридцать две души. Некоторые молодцы аж по паре успели настругать. Так что, Костя, растем, как на дрожжах. Скоро город здесь будет. Мы его Шатуном в честь клуба назовем.

— Это дело хорошее, — кивнул гость, грустно заглянув в рюмку: у него с женой пока ничего с этим делом не получалось.

— Да, чего-то мы засиделись, — спохватился Игорь. — Наливайте, мужики.

Они дружно опустошили рюмки, на этот раз забыв сказать тост.

— Ну, а хозяйство как, растет?

— Я прошлой весной пороховую мельницу поставил! — тут же похвастался Архин. — То есть, мы поставили. Скотины у нас развелось изрядно, говна хватает, так что селитра своя…

— Да ну тебя, Миша, — поморщилась Зинаида. — Вечно ты к столу какую-нибудь пакость ляпнешь! Помолчал бы лучше…

— А я чего? — возмутился Архин. — Я про мельницу.

— Я ведь подарки привез, — улыбнулся Росин. — Барабаны железные, специально для растирания тряпья кованные. С зубьями, с теркой, все как полагается. А то вы, небось, все еще мельничьими жерновами пользуетесь?

— Точно-точно! — радостно подпрыгнул Миша. — Мне жернова железные нужны! А то в порох песок попадает. Мякоть ведь не просеешь, шарахнуть может.

— Это мы еще посмотрим, кому нужнее, — осадил его Картышев. — С твоего пороха даже Стрелецкий приказ нос воротит, как их Зализа не подмазывал. А на бумагу Соловецкий монастырь даже гонца специального прислал, чтобы заказать.

— Так не берут-то как раз потому, что с песком получается! — опять вскочил Архин. — А коли железные приспособить, зелье пойдет самый класс!

— Чего вы ссоритесь? — пожал плечами Росин. — Коли нужно, я жене отпишу, чтобы еще несколько штук дала. Привезти, надеюсь, сами сможете? А то дела у меня тут намечаются…

— Ну ты деловой стал, буржуинский рабовладелец, — покачал головой Картышев, поднимая рюмку. — Ладно, давай выпьем, чтобы машины наши крутились и реки не мелели!

Растекаясь по жилам, водка быстро привела людей в благодушное настроение, и на дальнем конце стола уже начали вспыхивать споры о чем-то своем — там уже и забыли о причине общего сборища за праздничным столом.

— Какие у тебя дела-то могут быть в нашей глуши, монархист? — поинтересовался Игорь, хрустя маринованным огурцом. — Скажешь, али тайна страшная?

— Какая тайна, через пару месяцев все равно узнаете, — пожал плечами Росин. — Кажется, к зиме война новая начнется.

— С кем?

— А с кем здесь воевать? — даже оторопел от такого вопроса Костя. — С ливонцами, ес-с-сес-с-с-но… Тьфу, буква в зубах застряла.

— Ливонская, что ли, уже начинается?

— Похоже на то, — кивнул Росин. — Только вы не бойтесь. Исполчать никого царь не собирается. Ближние его бояре охотников только окликнуть хотят, и все. Вас никто не тронет.

— Х-ха! — передернул плечами Игорь. — Давай-ка еще по одной, и я тебе кое-что расскажу.

— Давай.

Они выпили, и Картышев подсел к гостю поближе.

— Понимаешь, Костя. Жил я в свое время в двадцатом веке. Ну, да все мы в нем жили. Тоска была страшная. То есть, пока в танковых служил, соскучиться не давали, ты знаешь, но как демобилизовали, так жизнь натурально кактусиная началась. Пенсией раз в месяц поливали, чтобы не засох, да в охране на стройке маленько зряплаты капало. И сидишь в своей комнатушке, да телевизор смотришь, и все веселье. Вот тогда я к тебе в клуб и пришел. Хоть иногда оторваться, мечом и топором помахать, древним ратником себя вообразить. Понятно излагаю?

— Вполне.

— Ну, дальше сам знаешь. Как нас сюда крякнуло, веселье началось по полной программе. Накушались желанного «ретро» по самое «не хочу». Вот. Ну, посидели, отдохнули. Три года я окромя стекла и печи ни хрена не видел. Так вот, Костя. Что-то я себя все больше и больше ощущаю кактусом… Ты меня понимаешь?

— Наверное, да…

— И я так думаю, за этим столом я такой не один. Потому, как в «Черного шатуна» любители телевизора не записывались. Так что давай. Костя, еще по одной, и дай мне слово, что своим дружбанам ты шепнешь, что десятка два добровольцев из деревни Каушта к ним в ватагу записаться отнюдь не прочь.

— Два десятка? — не поверил своим ушам Костя. — Ты уверен? А как же хозяйство все: стекловарня, лесопилка, бумажная мельница, пороховая?

— А что? — пожал плечами Картышев, наливая себе, гостю и подставившему рюмку Мише Архину. — Мы же уже оставляли всю эту тряхомудию на половину ребят, и ничего, справлялись. Или забыл? Или думаешь, что у нас тут все разрослось до небес? Фиг! Зализа, гад, людей на работы брать не дает. Боится, смерды его к нам перебегут, и он без крепостных останется. Вот так. А новгородцев тоже сюда не зазвать, у них в городе деньги хорошие крутятся, не чета нашим. Выпьем?

Он опрокинул рюмку, крякнул, потянулся к копченому мясу, жадно зажевал.

— Я вот чего не понимаю, Костя, почему нам всю жизнь про безработицу говорили? У нас, сколько себя помню, все время рук рабочих не хватает. Так, Миша?

Архин кивнул.

— А в поход на ливонцев пойдешь?

— Конечно пойду! Тоскливо тут больно. Скука, кровь в жилах застоялась. Три года одних жерновов и мельничных крыльев! Нет, ребята, покой — это хорошо. Но чтобы понять его прелесть нужно хоть время от времени покувыркаться в горниле ада! Костя, если ты не возьмешь нас с собой, считай, что мы никогда не были знакомы, а я стану твоим кровным врагом!

— Миша, а ты не загибаешь? — покачал головой Росин. — Там, вообще-то, пули летать будут. И стрелы.

— Костя, — Игорь опять потянулся за бутылкой, — ты даже представить себе не можешь, какой это кайф, когда ты промчишься под этими пулями, и останешься жив! Я клянусь тебе, Костя! Когда тебе в лоб высадили очередь из крупнокалиберного пулемета, а ты не получил ни царапины, то после этого даже просто лежать на койке и смотреть в потолок — это и то кайф почище свежей бабы. Правда, надолго его не хватает и через неделю нужно искать или бабу, или снова лезть под пулемет. Блин, водка кончается… Ну что, по последней, или на ледник кого пошлем?

— Ага, — кивнул Росин. — У вас кончились свежие бабы и теперь требуется пулемет?

— Дурак ты, Костя, и шутки у тебя дурацкие. Ч-черт, Миша, посмотри во в том флаконе, там еще чего-нибудь осталось? Ага, хорошо… Как думаешь, Костя, как проще срубить денег, работая на огороде, или ограбив инкассатора? Ну, ответь!

— Инкассатора срубить проще, — ухмыльнулся Росин. — Но только посадят, если на месте не пристрелят.

— Нет, Костя, шанс есть… Ну, скажем, один к двум, что получится. К чему это я?.. А-а… Так вот, Костя. Все знают, что заработать честно столько, сколько у инкассатора в сумочке, невозможно. Все знают, что можно взять все одним махом, хотя и с изрядным риском. Однако решаются рискнуть единицы. Остальные продолжают копать свои грязные грядки.

— Игорь…

— Нет, нет, подожди! — вскинул руки Картышев. — Я знаю, есть еще честность, есть совесть… Но! Кто-то готов взять в руки меч, а кто-то всю жизнь предпочитает сажать морковку. Нет, подожди!

— Я не стану ждать! — стукнул кулаком по столу Росин. — Я хочу, чтобы ты налил именно сейчас!

— А, это пожалуйста, — Игорь набулькал понемногу себе, гостю, а оставшуюся в бутылке водку вылил Архину. — Так вот, Костя. Люди, которые предпочитают тяпку мечу никогда, ни-ко-гда не придут в наш клуб. Отсюда вывод. Если ты думаешь, что мы способны сидеть здесь три года и радоваться жизни ты не прав. Электрическая сила! Да я в двадцатом веке каждую неделю хоть раз, но на мечах рубился. А здесь, в шестнадцатом, уже три года как баран в строю стою.

— Как боевой конь! — поправил со своей стороны Архин.

— Да, — кивнул Игорь. — Надоело. И еще… Зализа, говнюк, мужиков деревенских нанимать не дает. Вот если бы удалось хотя бы полсотни невольников в Ливонии заловить, мы бы нехило дело расширили.

— Вот значит как! — поперхнулся Росин. — Я, значит, рабовладелец, а ты невольников себе у немцев наловить хочешь? Не боишься, что они восстание Спартака тебе здесь устроят?

— Не, не боюсь, — мотнул головой Игорь. — Есть те, кто любит меч, и те, кто предпочитает тяпку. Первых тебе никогда не удастся поймать, потому, что они не станут прятаться, они выйдут навстречу и попытаются тебя зарезать. А вторые никогда не устроят бунт. Если, конечно, самому не свихнуться и сильно их не довести. А Спартак, если помнишь, был гладиатором. Человеком меча!

* * *

Росин проснулся на травке, заботливо укрытый верблюжьим одеялом, и со свернутым в длинный рулон войлочным ковром под головой. Судя по тому, что и одеяло, и ковер были из его сумок — о барине позаботились холопы. Правда, самих их вблизи видно не было.

«По девкам, небось, разбежались» — подумал Костя, но тут же вспомнил, что девок в Кауште нет. Те, что народились, для его дворни еще слишком молоды. А все остальные — староваты. Да и замужем уже поголовно.

Он покрутил головой, потом откинул одеяло и поднялся. Покачал из стороны в сторону головой. Как ни странно, она не болела. Наверное, не протрезвел просто еще толком. Похмелье до мозгов не дошло. Вдоль стола лежало еже не меньше десятка тел, и Росин подумал, что этой ночью свободные девки как раз должны иметься.

Неподалеку зашелестела трава, поднялась взъерошенная голова Антипа.

— Это ты, барин? У меня рассол есть, ввечеру с огурцов слил. Дать?

— Давай, — подошел ближе Росин. — Сторожишь?

— А как же… Вчера, почитай, все мужики накушались. А ну, случись что? Вот Семен мне, Лешке и Петру хмельного касаться и запретил.

— Молодец. Сам-то где?

— В конце стола лежит, — осклабился холоп.

— Вот засранец! — восхитился Костя. — Других на сухой паек сажает, а сам ужрался…

— Кому-то и караулить надо, барин, — пожал плечами Антип и протянул чашку с рассолом. — Ты извини, что с травы поднимать не стали. Потревожить боялись.

— Спасибо, — Росин вернул пустую кружку, потом вернулся на свое место, раскатал войлочный коврик, лег на него и снова уснул.

* * *

Новый день прошел в хлопотах: мужчины распаковывали привезенные Росиным вьюки, устанавливали на места новые жернова для мельниц, железные валы с шестернями вместо деревянных слег, примеряли чугунные колосниковые решетки для печей обычных и верхние плиты для печей кухонных, обменивались способами литья и выдувания стекла, найденными за то время, пока каждый работал на своих мануфактурах. Где-то к обеду разобрались со всеми вопросами, и снова собрались за общим столом — на этот раз уже с женами, и без водки. Хотя без шипучего яблочного вина, разумеется, не обошлось,

— Ты на счет участия в походе всерьез говорил? — решился спросить Игоря еще раз Росин.

— Вполне, — спокойно ответил тот. — С одной стороны, рабочих рук взять больше негде. С другой, руки по мечам соскучились. Не на игры же нам здесь собираться, Костя. Сам согласись — бред. Коли уж играть, так по-настоящему.

— Наверное… — прикусил губу Росин, вспоминая схватки в лесу на невском берегу, горячую сечу на люду Луги и берегу Чудского озера, острый холодок внизу живота при виде набегающих врагов и восторг победы, тяжелые переходы и отдых у походного костра. Теперь он начинал понимать, почему альпинисты лезут в горы, почему туристы скатываются на байдарках по бурным рекам, а спелеологи лезут в пещеры. С одной стороны — дурость, бессмысленное стремление навстречу смерти. С другой… С другой: отними у человека возможность хоть иногда взглянуть в глаза смерти и уцелеть — и жизнь навсегда станет пресной и бессмысленной.

— «Тачанка»-то наша с пищалями где?

— Здесь, в сарае стоит. Под сеном, — ничуть не удивился вопросу Игорь. — Стволам ведь без разницы, лишь бы сухо было. И внимания лишнего не привлекают.

— С порохом, как я понимаю, проблемы нет… — Росин принялся загибать пальцы: — сентябрь, октябрь, ноябрь. Нормально, успею обернуться. Короче, полсотни ядер под размер стволов и картечь я у себя на кузне сделаю и к зиме привезу. А ты костыли попытайся сделать у полозьев, чтобы в землю вколачивать. А то отдачей уже несколько раз лошадям ноги ломало.

Теперь, когда решение было принято, на душе сразу стало легко и спокойно.

— Вы к декабрю готовьтесь. Пойдем, я думаю, с Зализой. С ним спокойнее, уже знаем, что не дурак.

— Все сделаю, Костя.

— Самое главное… В доме, в комнате нашей… Теперь твоей… Там два тюка лежит. Как ладья от Баженова придет, ты эти тюки на нее в первую голову грузи. А что с ними делать потом Зализа объяснит. Ты кормчего предупреди, что опричник с ним по Луге вниз пойдет. Обязательно предупреди!

— Понял, не дурак.

— Тогда, кажется, все, — поднялся Росин из-за стола. — Семен! Седлайте коней, отправляемся!

— Так сразу и уезжаешь?

— Теперь ненадолго, — улыбнулся Костя, притянул Игоря к себе, обнял, похлопал по спине, потом помахал рукой всем остальным: — Осенью увидимся, мужики. До встречи!

Глава 3. Фогтий Витя

Зализа самолично проводил старого знакомца до безымянного ручья у ливонской деревни Трески, за которой стояла епископская застава. Возможно, предосторожность была излишней — но опричнику не хотелось, чтобы кто-то проявил излишний интерес к тому, куда и зачем направляется тульский помещик со своей свитой. А ну, к литовцам решил перебежать? Подметных писем литовский князь и польский король ноне немало знатным людям отправляют. Присутствие же государева человека, едущего бок о бок с боярином, сразу решало все вопросы — значит, нужно так. К царским делам лишнего интереса лучше не проявлять.

У мостка опричник остановился, съехал с дороги к рано пожелтевшей акации.

— Доброго пути тебе, Константин Алексеевич.

— До встречи, Семен Прокофьевич, — кивнул Росин. Он хотел было напомнить Зализе про необходимость спуститься с баженовской ладьей по Луге до Куземкино, про то, что к пятнадцатому сентября драгоценный груз должен быть в Гапсоле, но вовремя сдержался: ни к чему такие вещи говорить при лишних ушах. А потому просто кивнул на прощение и пнул пятками бока своего мерина.

Конь, гулко стуча копытами по жердям пошел через ручей прямо на ливонского пикинера, устало привалившегося к перилам и не столько держащего свое копье, сколько висящего на ней. Воин, одетый в потертую кирасу, с завистью смотрел на всадников, путешествующих в одних рубахах, и молча обливался потом. А навстречу путникам из тени клена поднялся другой воин — усатый, в шапке с широкими полями, похожей на ковбойскую шляпу, но только выкованную из железа и украшенную длинным петушиным пером, в кирасе с узорчатым воронением, бордовых кальцонах до колен, серых чулках и черных туфлях с большим бантом. На боку болтался длинный тяжелый меч, едва не волочась ножнами по земле. Видать, не просто служивый, а породистый рыцарь из местных — крестоносцы дерптскому епископу не служили.

Почему-то именно тонкие суконные чулки, носимые в Европе почти всеми, вызвали у Росина ощущение беспредметной брезгливости как к подобному наряду, так и к самому несущему службу кавалеру.

— Кто таков, куда едете? — лениво спросил начальник караула, оглядывая отряд из одиннадцати молодых парней, ведущих в поводу по паре заводных коней.

— Боярин Константин Алексеевич Салтыков, — откинул на спину капюшон Росин. — Еду в Гетеборг, к сестре, за барона Ульриха фон Круппа замуж вышедшей, на крестины. Племянница у меня родилась.

Костя отнюдь не врал. Получив через жену имение Салтыковых, он мог смело называть себя по наименованию поместья. В конце концов, так почти все бояре делают, прикидываясь белыми и пушистыми. Род Годуновых, например, от Димки Зерна родословную ведет' род Захарьинских и Колычевых — от Андрюшки Кобылы; Романовы еще полвека назад прозывались Кошкины. Главное, найти имение с красивым названием — и ты уже не Ванька какой-нибудь, а Овчина-Оболенский-Телепнев!

— А почему через Ливонию?

— Мне так ближе, — хмыкнул Росин. — Пешком через чухонские болота ехать, так это вкруголя изрядно получится.

Рыцарь еще раз окинул собравшуюся за спиной путешественника дворню, недоверчиво покачал головой:

— Люди твои, кавалер, одеты богато, а сам ты в рясе монашеской. С чего бы это?

— А ты что, портняжка, платья чужие оценивать? — Росин, уже отвыкший от того, чтобы ему перечили, начал злиться. — Не нравится ряса — отвернись!

— Я здесь поставлен, чтобы видеть все, а не отворачиваться! — вскинул гладко бритый подбородок кавалер.

— Я тебе что, купец какой, али смерд безродный? — тихо поинтересовался Росин, склоняясь к караульному. — Сейчас кистень возьму, да и влеплю тебе по голове так, что перо из плеч торчать станет. Что тогда скажешь, господин рыцарь? Или думаешь, господин епископ из-за тебя войну начнет? С государем московским ссориться?

Рыцарь заметно побледнел. Переехав мост, русский боярин ступил на территорию ливонской конфедерации, и строгий Разбойный приказ за его поведением более не доглядывал, дыбой за разбой и убийство не угрожал. Однако внешне ливонец попытался волнения своего не показать, и даже повысил голос, указывая на лежащие поперек седел холопов пищали:

— Пошто мушкетонов так много везете?

— Так ведь земли впереди дикие, — ласково улыбнулся Росин. — Разбойнички там иногда шалят и прочие крестоносцы. Как же без оружия?

— С мушкетонами нельзя! — решительно замотал головой кавалер. — Не пропущу! Оставляйте здесь.

— Зачем тебе ружья, дикарь?! — взорвался Росин. — Ты все равно не умеешь ими пользоваться!

— Нельзя! — рыцарь с надеждой оглянулся на пикинера, сонно наблюдающего за перебранкой и положил руку на рукоять меча. — Не пропущу!

— Ты что-то сказал, чухонец? — Росин сунул руку в широкий рукав рясы, и тут услышал позади тревожное ржание. Оглянулся. Опричник, горяча коня, крутился на одном месте, ожидая окончания спора. Костя тяжело вздохнул и выпрямился в седле: — Семен! Собери пищали, подвяжи на спину своему коню и отведи Семен Прокофьевичу.

Холоп спрыгнул на мост, в несколько минут собрал огнестрельное оружие отряда, перетянул ремнем, перекинул через спину чалого коня и под уздцы отвел обратно к Зализе.

— Ну, теперь доволен? — кивнул Росин ливонцу и не дожидаясь ответа, дал шпоры коню. Холопы немедленно сорвались следом, и начальнику караула пришлось шарахнуться с моста в сторону — чтобы не затоптали.

Некоторое время рыцарь смотрел путникам вслед, потом раздраженно сплюнул:

— Ладно, еще встретимся, — и пошел обратно в тень.

Конный же отряд, сорвавшись с места, продолжал мчаться все тем же стремительным галопом, оставляя позади одну версту за другой. Разумеется, Костя понимал, что домчаться до замка Сапиместской фогтии за один день он не успеет, но стремился пройти за первый переход как можно большее расстояние. Они неслись вскачь примерно час, после чего холопы перекинули седла на заводных коней, и отряд помчался дальше. Через час настал черед принять всадников на спины третьей смене скакунов.

Первым не выдержал Костя — отбив о седло всю задницу, он перешел на более спокойную рысь, и бешенная гонка превратилась просто в быструю езду. Тем не менее, еще задолго до темноты они добрались до Дерпта, обогнули его, не въезжая в город и повернули в сторону Пернова, достигнув к концу дня реки Педья.

Здесь Росин и приказал разбить походный лагерь — без палаток и шатров, но с костром, чтобы сварить нормальную кашу на ужин и на завтрак. Свернуть такой лагерь можно было так же быстро, как и развернуть — а посему с рассветом отряд двинулся дальше, на развилке перед следующей рекой повернув в сторону Вайсенштайна. Здесь боярин снова перешел на галоп, желая узнать — успеют бывшие «ливонцы» отреагировать на появление конного отряда, или он застанет их врасплох?

По узкой, но гладкой ухоженной дороге они домчались до цели своего путешествия примерно за два часа, перейдя в густом яблоневом саду на шаг, дабы дать скакунам возможность отдышаться и немного остыть, и спустя еще десяток минут увидели замок.

Сложенный из темно-красного кирпича, он представлял собой прямоугольное знание почти пятидесяти метров в длину и двадцати в ширину, с единой двускатной крышей из покрытой мхом черепицы. Фасад, смотрящий в открытое поле, возвышался на высоту девятиэтажного дома, причем его органичную часть составляла круглая башня со множеством бойниц, с каменными зубцами и флагштоком наверху. Левую сторону фасада венчала махонькая, укрытая островерхим шатром башенка с тремя узкими бойницами и тремя же круглыми окнами над ними, а рядом с узкими бойницами на высоте трех человеческих ростов над землей раскрывались широкие и высокие окна в готическом стиле. Уходящие в дубовые заросли тылы замка строители сделали примерно втрое ниже фасада, однако искать черный ход Росин не собирался. Он спешился у дубовых, обитых толстыми железными полосами и многократно проклепанных ворот, толкнул дверь калитки. Та, естественно, не поддалась.

Гость отступил на несколько шагов назад, поднял голову.

— Хоть бы спросили, кто пришел, что ли?

Сверху неожиданно донесся детский плач, который смолк так же резко и внезапно, как начался.

— У-У-У — разочарованно потянул Росин. — Оказывается, и здесь детский сад появился. Погрязли рыцари в пеленках Эй, есть кто живой?!

Никто не откликнулся.

— Ау, люди! — еще громче закричал Костя. — Пустите доброго человека, а не то он выломает дверь.

— Подождите, у нас обед, — откликнулось какое-то из окон.

— Еще чего! — хмыкнул Росин, и выкрикнул фразу, понятную только тем, кого он рассчитывал увидеть: — Дайте жалобную книгу!

Наверху загрохотало, и из окон высунулось сразу несколько голов.

— Чего смотрите? — миролюбиво поинтересовался гость. — Ворота открывайте, кабанчика закалывайте, вино на стол ставьте. Баньку можете не топить, я поутру в реке купался.

— Ешкин кот! — наконец-то узнали его хозяева. — Да ведь это же мастер из «Шатунов»! Клепатник, а ну бегом к воротам! Тащи его сюда!

Спустя несколько минут Росин уже сидел в уже знакомом ему большом зале. Он увидел все те же грубо сколоченные лавки, столы, составленные из положенных на козлы сколоченных из досок щитов, на которых во множестве стояли блюда с мясом, порезанной на крупные куски капустой, печеной рыбой. Правда, на этот раз тут имелись еще и крупные казаны с какой-то похлебкой, пахнущей вареной убоиной и миски с рассыпчатой белой сарацинской кашей— то есть, вареным рисом. Разумеется, здесь же возвышались и кувшины с вином.

Правда, на этот раз среди мужчин за столами восседали и женщины, одетые, не смотря на жару, в парчовые платья. Как минимум каждая вторая из них держала на руках по завернутому в полотняные пеленки младенцу. Время от времени малютки начинали хныкать, и матери, ничуть не стесняясь окружающих, обнажали грудь и начинали их кормить.

Помимо малышей, по залу, радостно визжа, носились еще и голозадые детишки лет по четыре-пять. Разговаривая между собой, людям приходилось повышать голос, перекрикивая детей, и в воздухе постоянно висел разноголосый гул.

— Костя, родной! — Кузнецов встретил гостя в дверях, устало обнял и повел к столу, посадив на скамью по правую руку от себя, а сам опустившись в кресло, за спинкой которого, положив на верхнюю перекладину скрещенные руки, стояла светловолосая Неля. — Давай, угощайся. Мясо вон, рыбка. Тут на блюде заяц. Сервы вчера принесли, сказали, что посевы портил. Я их за охоту не наказываю, коли дичь поля травит, но требую, чтобы добытое к нам на кухню приносили. Думаю, дурят они меня, от силы треть отдают, ну да ладно. Пусть и сами чего пожрут, коли так добычливы.

— А сам не охотишься?

Витя только отмахнулся, потом наполнил высокий оловянный кубок вином, поставил перед гостем, к себе притянул чей-то оставшийся без присмотра бокал.

— Эй, мужики! Давайте за мастера нашего выпьем! За встречу!

На это предложение откликнулись почти все мужчины и многие женщины, но некоторые, занятые своими делами, пропустили тост мимо ушей. Можно было подумать, что Росин приезжал сюда в гости чуть не каждый день и успел изрядно надоесть.

— Ты чего в рясе-то ходишь? — поинтересовался Витя. — Никак, в монахи подался?

— Достали вы меня уже с этой рясой! — зарычал Росин. — Нравится она мне, нравится! Неужели непонятно?!

— Ничего не сделал, — Кузнецов вскинул руки и округлил глаза в деланном испуге. — Только спросил…

— Извини, — Костя понял, что перегнул палку. — Я как со своего поместья выехал, меня про эту рясу чуть не каждый день кто-нибудь спрашивает.

— Ага, — сделал глубокомысленный вывод Кузнецов. — Раз ты выехал со своего поместья, значит не монах.

— Да, кстати, — спохватился Росин. — Дворня со мной, десять холопов. Лошадей расседлывают. Их ак, покормят, или пусть припасы достают?

— Обидеть хочешь, да? — хозяин замка поднялся, подошел к дверям. — Клепатник! От, черт, ничего не слышно… — он спустился по лестнице, позвал еще раз: — Клепатник, Егор!

Наконец внизу послышался торопливый топот, показался запыхавшийся слуга.

— Егор, холопов нашего гостя, как с конями закончат, на кухню отведи пусть их там накормят досыта.

— Слушаюсь, господин фогтий, — поклонился серв и снова скрылся внизу.

— Ну как, теперь твоя душенька довольна? — оглянулся на Росина хозяин.

— Вполне…

— Слушай, — Витя, поморщившись, посмотрел в сторону дверей, из-за которых доносились крики, радостный детский визг, разноголосый гомон. — Слушай, пойдем лучше в мои покои? Поговорим спокойно. Подожди, я сейчас Неле скажу, чтобы вина прихватила, и закуски.

Они незамеченными прошли вдоль стены зала, свернули в скромную дверь в углу, а потом долго поднимались по круто закрученной винтовой лестнице, тускло освещаемой светом из редких бойниц. Наконец впереди открылась прочная дубовая дверь из толстых досок. Кузнецов толкнул ее и первым вошел внутрь.

Покои фогтия представляли собой округлую комнату примерно десяти метров в диаметре с четырьмя бойницами, три из которых шли по фасаду, а четвертая смотрела в сторону яблоневого сада. Напротив окон стояла широкая кровать под нежно-салатовым атласным балдахином. Возле постели стоял низкий шкафчик, видимо, исполняющий обязанности трюмо — над ним висело толстое, с гранями по краям, венецианское зеркало. Немного дальше вдоль стены белел деревянный диван со спинкой и подлокотниками, но без мягкой обивки — просто покрытый светлым лаком. Еще в комнате имелось несколько похожих на диван кресел — с такими же тонкими, изящно выгнутыми ножками, подлокотниками в виде улыбающихся грифонов, и легкий столик.

— Мебель ты заказал? — оценил обстановку Росин.

— Я, — довольно улыбнулся Кузнецов, усаживаясь на край дивана. — Нравится? Рижский купец специально столяра привозил заказ принимать.

— Красиво жить не запретишь. Ты ведь все-таки фогтий!

— А мы все так живем, — небрежно отмахнулся Кузнецов. — Нас ведь двадцать душ всего. Так что каждому в замке комната по вкусу нашлась. Да и на обстановку жмотиться мы не стали. Коли золото есть, так почему и не потратить? Один раз живем!

В комнату вошла Неля, поставила на стол три кубка и кувшин.

— А закуска? — возмутился Витя.

— Ты что, голодный? — приподняла брови женщина.

— Это смотря в каком смысле… — Кузнецов быстро наклонился вперед, обхватил ее за талию и притянул к себе, усадив на колени. Неля, не сопротивляясь, откинулась немного назад, привалившись боком к спинке дивана, запустила пальцы мужчине в волосы нежно перебирая пряди.

Росин уселся в кресле напротив, с интересом склонив голову набок.

— Ну и как живете?

Витя приложил палец к виску и издал звук «Кх-х» словно попытался застрелиться.

— Виселица! Ты же сам видел? Дети, визги, крики. Я после каждого обеда или ужина просто дурею. Бабы местные обжились, обнаглели, нарожали кучу маленьких ливончиков. Все время канючат себе новые тряпки, платья и украшения, жрут только мясо, пьют только испанские вина и временами начинают драться из-за мужиков. Зрелище, скажу тебе, еще то. Ребята наши тоже звереют и их несколько раз приходилосй растаскивать, пока до смертоубийства не дошло. В общем, полный дурдом. Соседей я данью обложил. Теперь, вроде, и воевать с ними не за что. Они, как бы под моей крышей. Блин, козлы трусливые! Хоть бы кто на поединок вызвал или за свободу свою сразиться решил. Не рыцари, а чмошники какие-то квелые.

Кузнецов ссадил с коленей свою даму, подошел к столу, наполнил кубки. Один принес гостю, другой отдал Неле, после чего надолго прильнул губами к своему.

— Ты знаешь, Костя, о чем я думаю, — наконец оторвался от вина он. — Недоделанные все эти немцы. И я, кажется, начинаю понимать, почему. Понимаешь, современная Европа создавалась где-то три тысячи лет назад. То есть, сюда нахлынула волна той самой, любимой фюрером арийской расы. А поскольку возникла она в северном Причерноморье. То есть, в ареале, ограниченном Черным морем, Кавказом, рекой Урал, границей лесостепи и на Западе где-то Киевом, то те, кто не выплеснулся наружу, как раз и составили впоследствии ту самую скифо-славянскую федерацию о которой писал Геродот. То есть, самые автохтонные арийцы — это как раз славяне. И Гитлера как раз разбили арийские племена. То есть, можно считать, что его расовая теория превосходства арийцев успешно подтверждена. Поскольку немцы на самом деле арийцы — но вырожденные. А потому у них сильно развит комплекс арийской неполноценности. В чистом виде. Этой для нас это просто лабуда, мы на эту фигню внимания не обращаем, и все. Ну, арийцы и арийцы. Фиг ли ажиотаж-то устраивать? Вон те же якуты или татары — в неменьшей степени арийцы, генетики это подтверждают. Да и кочевать в степь они отсюда ушли.

— Ты, Витя, со своими теориями можешь пока помалкивать в тряпочку, — искренне посоветовал Росин. — Весь твоей национализм от начала и до конца был выдуман всякого рода демократиями взамен честной вассальной присяги. Как еще людям объяснить, почему они должны вместе, в одной стране жить? Сейчас как: коли Ивану Грозному присягнул, стало быть в России живешь. Хочешь свалить — изменник. А какого ты роду-племени, всем по барабану. А как феодализм разваливаться начал, так сразу изобретатели всякие и нашлись: самоопределение наций, Франция для французов, Германия для немцев, Украина для украинцев. А кто такие эти немцы? Еще в середине девятнадцатого века они были пруссами, саксами, баварцами, тюрингами и прочими народами. Объедини тогда Бисмарк Австрию вместе со всеми, и не было бы сейчас такой народности — «австрийцы», все считали бы себя обычными немцами. Или Хохляндия, родина слонов. Сейчас и понятия-то такого нет, как Украина. Ну нету, и все!

— Комтур неанурмский, чтобы меня приструнить, в прошлом году полсотни наемников откуда-то из Ольштына привел, — ухмыльнулся Кузнецов. — Я уж не говорю про бредовость ситуации: рыцарь-крестоносец, вместо того, чтобы самому сражаться, наемников приводит. Так ведь подловили мы эту немецкую кодлу на дороге, да и изметелили в мелкую лапшу. Полсотни вояк, вместе с несколькими проводниками и парой каких-то бродяг. Двух ребят, правда, потеряли, и комтура я за это оштрафовал. Он теперь повышенные отступные платит. Но ты подумай: наемников, псов войны перебили, как цыплят!

— Ты забываешь один момент, — прихлебнув оказавшееся сладким вино, поднял палец Росин. — Наемники твои, псы войны, наверняка были обучены правильному бою. Быстрое построение, слитный удар, посменная работа пикинеров и мушкетеров. Ну, и так далее. А вы в своем клубе несколько лет к индивидуальным поединкам готовились: дуэли на мечах, топорах, копьях, алебардах. И когда вы, как ты говоришь, поймали их на дороге, то вы делали то, что имеете лучше всего: дрались один на один. А они как раз к этому и непривычны.

— Ерунда, — отмахнулся Кузнецов. — Просто все ливонцы — это большое трусливое стадо. При виде опасности сразу разбегаются, как кролики от лисы. Эх, зря ты тогда оказался свой отряд с моими ребятами объединить! Имея полсотни крепких русских ребят, мы бы уже не комтурии соседние крышевали, а епископства местные. Да и сам Орден к ногтю прижали бы, попомни мое слово. Сейчас я был бы уже королем Прибалтики, а все вы — породистыми баронами, зуб даю!

— Что, хочешь попробовать?

— Да я их всех… — тут фогтий Витя Кузнецов запнулся, примерно полминуты молчал, а потом осторожно спросил: — Ты серьезно?

— Почему бы и нет? — откинулся в кресле Костя. — Считай меня золотой рыбкой. Давай, начинай: «не хочу жить фогтием уездным, а хочу быть королем Ливонским».

— Перестань хохмить, — холодно потребовал Кузнецов. — Ты что, и вправду собираешься присоединить свой отряд к моему?

— У меня есть несколько другое предложение…

Росин задумался, прикидывая, как бы ловчее сделать свое предложение.

— Ну?! — нетерпеливо наклонился вперед Витя, забыв про Нелю и вино в руке.

— Скажем так: от неких заинтересованных лиц тебе поступило предложение захватить Эзельское епископство. Остров Эзель. Сечешь?

Кузнецов откинулся обратно на спинку дивана и задумался. Росин не торопил, прекрасно понимая, что творится в душе бывшего артиллерийского старшины.

— Захватить, или обложить? — спустя несколько минут уточнил он.

— Обложить данью? Нет, это не то, — покачал головой гость. — Его нужно полностью вывести из игры.

— Из какой игры?

Теперь настала Костина очередь задуматься. Говорить все, или умолчать про некоторые моменты?

— Я могу быть уверен, что из сказанного здесь ни единого слова не покинет стен этого замка?

— А ты думаешь, у меня в зубе передатчик для связи с римским папой? — поморщился Виктор. — Давай не будем играть в шпионские игры. Ты прекрасно знаешь, кто я и откуда, и что никаких тайных друзей в этом мире у меня нет. Говори, не тяни кота за хвост.

— Добрым людям хочется, — Костя все-таки понизил голос и наклонился вперед. — Чтобы ты в ноябре месяце напал на остров Эзель. Задача максимум: захватить остров и далее действовать на нашей стороне. Задача минимум — навести шороху, посеять панику, не допустить, чтобы епископские войска пришли на помощь основным силам Ливонии.

— Ага, — кивнул Кузнецов. — Вижу, здешние бесхозные города вызывают аппетит не только у меня…

— Но у других «голодающих» заметно больше сил и средств. Так ты будешь играть на нашей стороне?

— А большие силы может выставить против нас эзельский епископ?

— Порядка тысячи человек.

— Нехило, — присвистнул Кузнецов. — А вы в курсе, что нас всего двадцать рыл, включая Нелю?

— Не знаю, как у вас, — не выдержала женщина. — Но у меня лицо.

— Извини, — Витя привлек ее к себе и поцеловал в щеку. — Конечно же, лицо, личико, и очень симпатичное. Так вот, Костя. Ты помнишь, что нас всего девятнадцать рыл и одно симпатичное личико?

— Клиент хочет сковать максимальные силы врага с наименьшими затратами.

— Но двадцать против тысячи?

— Ну, это не совсем так, — Росин допил вино и отнес кубок на стол. — Клиент не только заказывает музыку, но еще и платит. Ты ведь, как я мог заметить, Сапиместский фогтий?

— Оспорить этого еще никому не удалось, — Витя сжал кулак и покачал им около уха.

— А если ты глава орденской провинции, то тебе не составит особого труда набрать себе в Риге, Вильме, Пайде и прочих городах несколько сотен наемников для скромной и компактной военной операции?

— Ага, — глаза Кузнецова хищно блеснули. — Вот это уже становится вкусно. Ты как, Неля?

— Не знаю, — пожала плечами женщина. — В принципе, почему бы мне и не стать королевой?

— Станешь, — кивнул Витя и кивнул Росину: — Деньги где? Сколько?

— Так ты согласен?

— Глупый вопрос. Неужели я упущу единственный шанс сорвать банк? Срубить себе корону на чужие бабки?

— Ты захватишь Эзельское епископство?

— Как два пальца оплевать. Можешь передать своим клиентам, что ни один солдат с острова на материк не ступит. Слово рыцаря!

— А остальные ребята согласятся?

— Еще бы! — расхохотался Витя. — Они одурели в этой каменной банке почище меня! Им только команду «фас!» нужно дать. А на кого кидаться — тут уже все равно. Все равно своих в округе нет. Тем более, что я каждому дворянский титул к старости обещал. Пора и о выполнении клятвы подумать. Замок типа нашего по уму положено десятку человек оборонять. Можно обойтись пятью. Оставлю Клепатника с Никоном, Георга, пару человек из наших, если согласятся. И вперед… Пусть бабы сами тут разбираются. Оброк мужики им подвезут, золота немного оставлю. Не пропадут.

— Ну, что ж… — прикусил губу Росин. — Тогда о деле. Пятнадцатого сентября в порту Гапсоля кинет якорь ладья купца Баженова, Ильи Анисимовича. У него на борту будет для тебя четыре тысячи богемских талеров. Плюс, лично от меня, два десятка новеньких пищалей с припасом пороха, пуль и жребия. Обращаться с этими штуковинами вас учить не надо, наверняка в детстве с самопалами баловались. А вы должны самое позднее к середине ноября устроить на Эзеле заваруху. Обещаешь?

— Клянусь! — довольно ухмыляясь, вскинул, как перед присягой, ладонь Кузнецов. — Все, эзельского епископа можете списывать в небытие. И вообще… Ну, Костя, теперь я твой должник. Коли шанс такой не использую, значит, я идиот, недостойный быть старшим подметалой младшего дворника.

— Ладно, ладно, — отмахнулся Росин. — Ты, главное, остров развороши. Не то уже я окажусь мошенником перед хорошими людьми.

— Мастер, я клянусь, — на этот раз Витя приложил ладонь к сердцу. — Я тебе обещаю. Я тебе… Костя, все! Через пять лет… Ладно, пусть через десять. Так вот, через десять лет приходи ко мне во дворец, и проси любой титул. Возведу на халяву в тот же день. Ты меня знаешь, слово даю. Понял?

— Ладно, заметано, — рассмеялся Росин. — Я приду. А пока налей еще вина. А то за разговорами в горле пересохло.

Глава 4. Можжевеловый остров

— Все мужики, баб долой отсюда, детей во двор, разговор серьезный! — увидев, как скрылся за поворотом дороги последний из росинских мальчишек, развернулся от окна Кузнецов. — Лафа кончилась, пора работать.

— А что такое? — захихикали некоторые из взятых в замок девок. — Чего это вы тут замышляете?

— Я сказал: все бабы — вон отсюда! — рявкнул Виктор и грохнул кулаком по столу. — Кому неясно?!

Хихиканье стихло, разодетые в парчу и бархат сервки потянулись к дверям, зовя за собой детей. Мужчины тоже насторожились, усаживаясь за стол.

— Так уж и все бабы? — тихо поинтересовалась Неля.

— Ты не баба, ты леди, — усмехнулся Витя. — Боже мой, неужели мои уши услышали тишину? Я думал, этого не случится уже никогда! Давайте, мужики, объедки сгребите на край, разлейте вино и обмозгуем один вопрос…

Кузнецов подождал, пока дверь закроется, потом тихонько подкрался к ней и неожиданно резко распахнул. В сторону отлетели две девки, и тут же стреканули вниз по лестнице.

— Вот, черт! — Предпочтя отставить дверь открытой — хоть видно будет, если кто подслушивать подкрадется — он вернулся к столу, и тихо предупредил: — Сразу договариваемся, мужики. Остров Эзель отныне называем просто Остров, а епископа — дичь. Чтобы случайно не брякнуть лишнего. Все понятно? Теперь о деле. Значит, появился заказчик, который берется оплатить нам захват Острова. В крайнем случае он согласен на большой шурум-бурум в тамошних землях. Какие будут вопросы или возражения?

— А этот…. — Низенький и пухлый, черноволосый Игорь Берч широко перекрестился. — Который «дичь»?

— О нем разговора не шло. Но мне кажется, он теперь человек для нас лишний.

— И это все? — подал голос Алексей Комов, мужчина уже в возрасте, с изрядными залысинами, ростом сто восемьдесят сантиметров, широкий в плечах и уже обзаведшийся солидным животиком. — Карты, как я понимаю, нет, где замок епископа и как укреплены подходы к нему неизвестно, численность гарнизона тоже. Что еще?

— А еще Остров может выставить армию в тысячу воинов, — скромно добавил Кузнецов.

— Нехило… — только, почесал за ухом Комов. — Мы как, станем их мочить всех разом, или поодиночке?

— Есть еще один момент, — Неля заняла свое излюбленное место за спинкой витиного кресла. — Заказчик отстегивает четыре тысячи золотых на вербовку наемников. Можно сказать, подравнивает нам шансы.

— Чего тогда трепаться? — Берч залпом выпил вино и стукнул кубком по столу. — Поехали ливонцев гонять. Давненько мы их не трогали!

— А вырезать всю тысячу обязательно? — передернул плечами Комов. — Мы ведь все-таки не мясники. Может, сработаем как здесь: вежливо зайдем в замок, свернем шею епископу и объявим Витьку новым начальником?

— Вопрос по существу, — кивнул Кузнецов. — Я тут уже покумекал, и думаю, что тысяча, это скорее мобресурс Острова. Под «ружьем» находится, наверняка, не больше сотни. Остальные сидят в своих деревнях и поместьях, и от нечего делать пьют пиво и охотятся на оленей и кабанов. Если сработать быстро, они не успеют собраться для отпора. А нам главное — закрепиться. Но… Но ни я, ни вы Острова не видели и обстановки не знаем. И первое, что нужно сделать: это съездить туда и осмотреться на месте. Возражения есть?

Никто из присутствующих голоса не подал.

— Мужики, может остаться кто хочет, за хозяйством присмотреть? За уши никого не тяну.

— Нет уж спасибо, — крякнул Комов. — Я в этом гадюшнике больше не жилец. «Эрнсту нужно курточку, Эрнсту нужно кепочку. У Матильды новая котта, у Шарлотты новый платок». На хрена мы этих баб сюда собрали? Вот, понимаю, рыцари жили: бордель за стеной и ни одной змеи в доме.

— Нет, Леша, тут ты не прав, — покачал головой Игорь Берч. — Женщина тоже человек, а не холодильник напрокат. Она всегда рядом должна быть… Просто иногда от них требуется отпуск.

— А еще лучше, отдельный дом, — Согласился Комов. — И подальше.

— Будет вам и отпуск, и отдельный дом, — пообещал Кузнецов. — Если никто оставаться не хочет, кинем жребий. Не совсем же без присмотра замок оставлять? А потом… Два дня на сборы, и уходим к Гапсолю. К середине сентября нас должны там ждать.

* * *

Клуб «Ливонский крест» покинул замок почти в полном составе ночью, вскоре после полуночи. Виктору совсем не хотелось уведомлять своих настроенных не самым дружелюбным образом соседей, что в случае нападения Сапиместская фогтия не сможет оказать достойного сопротивления. Поэтому одноклубники не просто ушли из своего дома тайно — первые трое суток они пробирались по полутемным дорогам только во мраке, на день забираясь в лесные чащи и отсыпаясь в своих сохранившихся с двадцатого века ярких шелковых палатках. Только на четвертый день, обойдя далеко стороной Нианурму, давшую знать о себе громким собачьим лаем, Кузнецов решил показаться дневному свету и повел своих людей дальше уже открыто, ни от кого не таясь.

Спешить было некуда — пройти двести верст за пятнадцать дней не представлялось сложным даже пешему, а потому одноклубники с удовольствием сорили накопившимся в карманах серебром, снимая в постоялых дворах целые этажи, затаскивая к себе продажных девок и вдосталь отпиваясь местным кисловатым пивом. Единственное, за чем строго присматривал командир — так это, чтобы его соскучившиеся по ратному делу воины не затевали шумных драк. Ему совсем не хотелось рассказывать какой-нибудь поселковой страже, кто они такие и куда идут. Не вырезать же всех на своем пути ради секретности операции?

Выхма, Вяндра, Ярваканди, Марьяма, Сипа — каждый городок, понемногу облегчая их кошельки, приближал отряд к конечной цели путешествия. Природа тоже готовилась к предстоящей войне: солнце наконец перестало нестерпимо припекать плечи и голову, по небу поползли тяжелые темные тучи, увозя куда-то в далекие земли нескончаемые массы долгожданной, дождевой воды, а пару раз путники и сами попали под проливной ливень, вынужденные с позором бежать к ближайшему ельнику.

Как бы то ни было, но вскоре после полудня тринадцатого сентября вразвалку бредущий по дороге отряд с рюкзаками за спиной, поднявшись на очередной взгорок, увидел впереди, над вершинами деревьев, зубчатые края городских башен.

— Привал… — коротко распорядился Кузнецов, скинул на землю рюкзак и расправил затекшие плечи.

Потом оглянулся на своих ребят, устало развалившихся в придорожной траве. Разумеется, они уже давно мало чем отличались от местных рыцарей и богатых купцов — одежду проезжие торговцы доставляли им из Вайсенштайна, сами они привыкли вести себя, как наглые и уверенные в своем превосходстве над окружающими дворяне, кое-кто даже начал вставлять в разговор всякие чухонские словечки. Но оставалось два очень важных момента. Во-первых, местные рыцари предпочитали передвигаться верхом — а одноклубники за все годы ни к одной из лошадей даже не прикоснулись. В набеги на соседей они ходили пешком, а когда требовалось что-то вывезти — телегой управляли смерды Егор Клепатник или Никон Рядопрях. Во-вторых — если местные жители и пользовались заплечными мешками, то они отличались от туристских рюкзаков, как лопата от бульдозера. И самое главное — богато одетый дворянин с мешком за плечами выглядел здесь как нищий, просящий подаяние, не снимая с руки золотого «Ролекса».

За время долгого пути задавать двум десяткам вооруженных людей разные вопросы не решился никто. Ну, идут откуда-то ландскнехты с добычей. Ну, пешком и без повозок. Ну, смогли добыть хорошую одежду. Однако одно дело — деревня с отрядом караульных из пяти человек, а другое — город, где только на воротах десяток стражников может стоять. Да еще, гарнизон, муниципалитет, какая-нибудь префектура… Не научишься вежливо отвечать на вопросы — быстро окажешься в каменном мешке. Да и пустят ли вообще в город двадцать вооруженных людей, не способных объяснить, кто они такие? Крестоносцами назваться нельзя — в ганзейские города их не пускали. А правдоподобно соврать что-нибудь другое одноклубники не могли, так как плохо владели местным фактическим материалом.

— Нет, пожалуй в город мы соваться не станем, — задумчиво проговорил Кузнецов.

— А куда тогда? — поинтересовалась Неля.

— Куда?.. — ставить лагерь в лесу Виктору не хотелось: холодно уже по ночам. Да и внимание наверняка привлечет. Возле города народу всегда много, как в чащу не забирайся, кто-нибудь, да наткнется. — Вот куда! Подъем, мужики. Привал окончен.

Сапиместский фогтий свернул с дороги на накатанную колею, прошел по ней через пахнущий сыростью осинник, и сразу увидел впереди то, чего хотел: поднимающуюся за усыпанным кочанами капустным полем черепичную кровлю.

— Вот нам и гостиница. Только чур мужики — вести себя, как ангелы. Ни к чему, чтобы серв хозяевам жаловаться побежал.

Отряд по дороге обогнул поле, вышел к хутору, состоящему из дома и четырех больших сараев, чуть в сторонке от которых стоял высокий колодезный журавль. Возле журавля две сервки — одна лет тридцати, а вторая от силы пятнадцати, тискали в деревянном корыте белье. Гостей они увидели, когда до тех оставалось от силы полторы сотни шагов. Бросив стирку, бабы с истошным визгом кинулись к дому и заскочили внутрь, громко захлопнув за собой дверь. Из-под ближнего сарая выскочили собака, верно, разбуженная воплями, и с истошным лаем кинулась на воинов в атаку — но в паре шагов от гостей опомнилась и попятилась назад, не переставая угрожающе рычать, время от времени переходя на лай.

Не обращая на псину внимания, одноклубники подошли к дому, подкидывали свои ноши и расселись, кто на ступеньках крыльца, а кто на стоящей у высокого фундамента лавочке.

— Заткнись, охрипнешь, — посоветовал собаке Комов. — Так, все сараи нараспашку, коровы мычат, овцы блеют, куры возле колодца бродят. Хозяйство, похоже, работает вовсю. Видать, и хозяин поблизости, должен вскоре появиться.

Леша оказался прав — примерно через час на ведущей к хутору дороге показалась запряженная пегой кобылой телега, наполовину груженая капустными кочанами.

При виде множества вооруженных людей серв натянул поводья, остановился. Похоже, в эти мгновения больше всего ему хотелось бросить все и удрать куда-нибудь подальше. Однако впереди был дом, в котором оставалась вся его семья, и вся его жизнь — а потому он все-таки огрел лошаденку концами вожжей по крупу и покорно поехал вперед навстречу судьбе.

— У меня для тебя хорошая весть, раб, — шагнул к нему Кузнецов. — Мы поживем у тебя на хуторе несколько дней. Держи.

Фогтий кинул ему золотую монету.

— Это за жилье. А это, — он кинул ливонцу второй талер, — за еду. Привяжи собаку, открой дом и заколи свинью, коли есть. Не люблю баранины. Когда станем уезжать, получишь еще столько же.

* * *

Утром следующего дня к воротам Гапсоля подошел молодой, высокий дворянин в бархатном берете, темно-синем журнаде плотного сукна, из-под которого выглядывала дорогая атласная камизоль. На тисненом кожаном поясе у него висел короткий широкий тесак, а свободные коричневые шаровары уходили в высокие черные сапоги.

— Конь у меня ногу сломал, пришлось добить, — по-русски, хотя и с акцентом, сказал дворянин, подходя к сжимающему длинную алебарду стражнику, потер пальцами, и стражник увидел небольшую серебряную монетку. — У вас тут лошадьми торгуют?

— За воротами сразу налево если свернуть, — караульный быстрым движением прибрал монету и сунул ее за пояс, — то шагов двести пройти придется. Там двор постоялый, и коней хозяин часто путникам продает.

— Налево, — понимающе кивнул дворянин и шагнул под нависающие сверху пики падающей в случае опасности решетки.

Про то, что за вход в город положено заплатить два артига, стражник напоминать не стал. От потери двух артигов муниципалитет не обеднеет, а серебро с утра пораньше — это хорошая примета для наступающего дня.

Дворянин и вправду повернул за воротами в указанном направлении, однако пройдя по узкой, чавкающей вонючей улочке две сотни шагов не остановился в поисках постоялого двора, а пошел дальше, уверенно продвигаясь в сторону порта, со стороны которого веяло чистотой и свежестью.

Вскоре перед ним открылась гавань со множеством причалов. Пожалуй, для столь мелкого городишки — даже слишком большим количеством причалов. Однако в порту кипела работа, достойная настоящего торгового центра: по истертым широким сходням потные грузчики в холщовых, насквозь промокших рубахах скатывали бочки, таскали большие тюки и пыльные мешки, высокие плетеные корзины. На первый взгляд, люди занимались сизифовым трудом, поскольку точно такие же бочки, мешки, корзины и тюки они затаскивали обратно на корабли.

Впрочем, при более внимательном рассмотрении можно было заметить, что часть грузов перегружается с тяжелых мореходных кораблей на легкие лоймы — видимо, для отправки в Новгород через мелководный Финский залив. Часть грузов перекочевывает уже с лойм на крупные суда. Что-то из товаров уходит в обширные портовые склады, а что-то подвозится на телегах прямо на причалы.

Впрочем, дворянина интересовали не столько грузы, сколько корабли. У причалов во множестве стояли и угловатые одномачтовые ганзейские коги, и более округлые одно и двухмачтовые коги английские, пузатые венецианские нефы. Наконец среди леса мачт удалось разглядеть и характерный силуэт новгородской ладьи — ровная палуба с небольшой надстройкой на корме. Безлошадный гость Гапсоля направился туда, к ней, остановился у сходен, пытаясь угадать среди суетящихся на борту людей хозяина судна.

— Кого ищем, господин кавалер? — окликнул его с кормы воин из судовой рати.

— Купца Баженова. Знаете такого?

— Илью Анисимовича? Как же не знать! Он, вроде бы, к венецианским купцам торговаться пошел. Вина у них несколько бочек взять хочет.

— А ладья его где?

— Дальше, в самом конце. Он ноне без ладного товара пришел, сгружать ничего не станет. Вот и оставил на воде ладью, на якоре.

Дворянин пошел вдоль причалов дальше, к самой стене, огораживающей с суши подходы к порту с внешней стороны. Там, среди покачивающихся на рейде кораблей и вправду обнаружилась еще одна ладья с привязанной у борта лодкой. А стало быть, забирать хозяина моряки должны были откуда-то отсюда. Поправив берет, дворянин уселся на влажный береговой валун и приготовился к долгому ожиданию.

Примерно через час послышался шорох береговой гальки — со стороны порта к стене приближался одетый в высокую бобровую шапку, длинную, до середины сапог, валянную епанчу, отделанную серебряным кружевом и украшенную коричневыми яхонтовыми пуговицами купец, с солидным, заметно выступающим вперед брюшком и длинной ухоженной бородой.

— Да уж, с немцем наших людей не перепутаешь, — усмехнулся дворянин, и громко окликнул: — Как вино, Илья Анисимович, сторговал?

— Не сторговал, добрый человек, — вздохнул купец. — Цену большую голландцы ломят.

— А сказывали, ты к венецианским торговцам ходил.

— И к венецианским ходил, и к немецкими, и к голландским. Подняли цену на вино схизматики окаянные, ни деньги скинуть не хотят.

— Чуют, наверное, что скоро им всем напиться захочется, — не удержался дворянин.

— А с чего бы это, добрый человек? — моментально насторожился купец.

— А с того, что не «добрый я человек», а Виктор Кузнецов. И у тебя, Илья Анисимович, посылка ко мне должна быть.

— Есть, коли должна, — понизил тон купец. — Да только тяжеловата в порту разгружать.

— Да и мне она в городе только мороки доставит, — оглянулся по сторонам Сапиместский фогтий. Может, за стенами лучше встретимся? Где-нибудь поблизости…

— Нехорошо поблизости, — покачал головой Баженов. — Стража береговая заметит, в контрабанде заподозрит.

— А мы выгружать ничего не станем, Илья Анисимович, — улыбнулся Кузнецов. — Мы сами к тебе поднимемся.

— Уговора такого не было…

— Так договоримся, — кивнул Виктор. — Тем паче, посылка эта нам здесь ни к чему. Она нам понадобится на Эзеле.

— На Эзеле? — купец задумчиво зашевелил губами. — Пожалуй, медь в слитках, сукно и кружева все-таки сторгую… А зеркал и кошельков и так хватит. Это с погрузкой день целиком уйдет… Давай так договоримся, господин кавалер: на восток от города, за большой бухтой мысок вперед выступает, от сторожевых башен берег закрывая. Ты с сотоварищи жди меня там завтра, после полудня. А как шлюпку спущу, зараз в нее садитесь, не медля. Много вас?

— Двадцать душ.

— Ну, коли волн на море не станет, за два раза перевезем, — перекрестился купец, развернулся и снова пошел в сторону порта: торговать медь, сукно и кружева.

* * *

Удалось Баженову купить в предчувствии неладного европейский товар, или нет, Кузнецов так и не узнал — но к оговоренному месту ладья пришла вовремя. С плеском шлепнулся в воду якорь, от борта отвалила лодка с двумя гребцами и торопливо направилась к берегу. Торопясь переправиться скорее, одноклубники набились в нее так, что вода не доставала до края борта от силы пару пальцев — но Бог миловал, добрались до судна нормально, и лодка вернулась за оставшимися воинами. На этот раз челн осел не так сильно, и Неля даже позволила себе на ходу пополоскать руки. Примерно через полчаса после того, как судно бросило якорь, последний из воинов «Ливонского креста» уже перевалился через борт, и Илья Анисимович с облегчением махнул кормчему:

— В море поспешай, Торокуша, от берега. Скрыться с глаз хочу, коли были такие, и поскорее.

Купеческая ладья, о которой одноклубники раньше судили только по картинам Рериха или силуэтам, проплывающим где-то на горизонте ввиду Березового острова, вблизи оказалась не просто большой — она поражала своими размерами. В длину она составляла, в привычных размерах, примерно два «Икаруса» типа тех, что возят пассажиров на оживленных маршрутах. В ширину — три «Икаруса». Борт возвышался над водой примерно на полтора человеческих роста, и еще на столько же уходил под воду. Получалось, что в ее трюмы без особого труда влезло бы пять-шесть железнодорожных вагонов какой-нибудь ерунды вроде леса или стиральных машин. А кроме того, поскольку никакие надстройки не предусматривались, купец имел возможность заставить грузом еще и всю палубу.

Зато насчет удобств для отдыха строители судна особо задумываться не стали. В двух помещениях, на носу и на корме, каждое метров пять в ширину и метра три в длину, сетчатые гамаки висели в три яруса — и все равно мест получалось примерно на треть меньше, чем требовалось для всей команды.

«Наверное, лишние спят на палубе», — решил Кузнецов, направляясь к купцу.

— На Эзель правим, Илья Анисимович?

— На него, куда же еще, — вздохнул Баженов. — Ты как, господин кавалер, место какое для высадки задумал, али просто куда-нибудь сойти хочешь?

— Куда-нибудь подальше от чужих глаз, — кивнул Кузнецов. — Там разберемся. А посылка где?

— В светелке моей. Ты, господин кавалер, ее пока не трогай. Негоже товар, что в сумах завернут, людишкам простым видеть. Спужаются понапрасну, в порту чужом ляпнут не подумавши. Не нужно, господин кавалер.

Кузнецов внутренне подготовился к долгому путешествию, однако еще до того, как он успел проголодаться, прямо по носу ладьи появилась темная полоска, которая очень быстро превратилась в низкий лесистый берег.

— Эзель, господин кавалер, — кивнул купец, — Море здесь мелкое, к берегу близко не подойти. Вы уж не серчайте.

— Да ладно, — кивнул Виктор. — Поселки ближайшие далеко?

— Не очень. Деревня Леси вправо верстах в пяти. Орисари верст десять влево. Коли Аренсбург нужен, то он на той стороне острова. По прямой верст тридцать. Но стражи береговой здесь нет. Берег большой, а людишек на острове живет мало. Можно не спешить.

На этот раз одноклубники усаживались в лодку всего лишь по четверо, забирая с собой рюкзаки. Вдобавок моряки спускали к ним по одной из посланных Росиным сумок — продолговатых и довольно тяжелых. А если к этому добавить, что до берега приходилось грести саженей триста, то становится понятно, что высадка затянулась до темноты.

— Вот, — прежде чем Кузнецов спустился в лодку, Илья Анисимович протянул ему довольно тяжелый мешочек. — Это главное. Да благословит тебя Господь, господин кавалер.

— Спасибо на добром слове тебе, купец, — Виктор спрятал драгоценную посылку за пазуху. — Прощевай. Не поминайте лихом.

Он спустился в лодку. Гребцы откинули веревочный конец, взялись за весла. Вскоре фогтий вместе с Нелей и двумя одноклубниками легко выпрыгнули на каменистый берег. Моряки, не задерживаясь, отвалили назад, торопясь вернуться на судно до наступления темноты — сумерки сгущались с пугающей быстротой.

— Ну, вот мы и на Эзеле, — подвел итог долгому путешествию Кузнецов. — Половина дела сделана. Осталось только этот остров покорить.

В темноте рассматривать вещи уже не стали, а кое-как разобрались с надувными матрасами и ковриками, и улеглась спать. Зато утром, еще до завтрака, принялись с интересом изучать, что за подарок подкинул им с собой мастер из «Черного шатуна».

В самой объемной из сумок оказались небольшие, размером с голову, выдолбленные из цельного деревянного чурбака и закрытые деревянной же пробкой бочоночки с порохом — штук пятнадцать. Здесь же лежали матерчатые мешочки с крупной, девятимиллиметровой картечью и отдельно — мешочки с пулями примерно двадцать миллиметров в диаметре.

В трех других сумках оказались пищали. Не с гранеными железными стволами, как большинство современных огнестрелов, а с круглыми и, похоже, стальными.

Приклады подаренных ружей имели привычно изогнутую форму, а конец заметно расширялся. Набитая на торец толстая кожаная прокладка ясно показывала, что приклад следовало упирать в плечо, а не засовывать подмышку, как делали по всей Европе. Мало того — на конец стволов крепились, упираясь в специальные пазы, самые настоящие каленые четырехгранные штыки с глубокими долами. Якобы предназначенные для стекания крови, на самом деле они позволяли заметно облегчить оружие без ущерба для его прочности — Росин успел продумать все до мелочей. В свете главных усовершенствований железные шомпола, колесцовые замки и ремни для закидывания пищалей за спину уже никого не удивили.

— Однако, нехилые машинки Костя для нас сварганил, — покачал головой Комов. — Не «Калашников», конечно, но по нынешним временам любому оружию на свете фору в двести лет даст.

— Ну да, — недовольно поморщился Кузнецов. — Не считая того, что стоит хоть одному серву увидеть, как по дороге бредет двадцать мужиков с пищалями на шеях, как слухи о нашем появлении разлетятся по всему острову в момент.

— Модно подумать, весть о появлении просто двадцати вооруженных мужиков, пусть даже без пищалей, не разлетится с той же скоростью, — резонно ответил Берч, примеряя пищал к руке. Он сделал несколько выпадов, уколол невидимого врага штыком, отбил воображаемый выпад, саданул противника прикладом. — Хорошая вещь. Не знаю, как вы, мужики, а я по таким игрушкам уже соскучился.

— Не мужиков, а дворян, — поправил Берча Кузнецов.

— Он прав, Витя, — подала голос Неля. — Пусть даже мы выглядим, как породистые дворяне, но отряд в двадцать человек незаметным остаться не может. Причем ладно бы еще сервов грязных и сирых. А уж такую толпу дворян — точно заметят. Тут небось во всем епископстве столько не наберется.

— Наберется, — хмуро ответил фогтий. — Коли они тысячу воинов выставить могут, еще больше наберется. Каждый из дворян человек десять в среднем с собой по призыву приводит. Тысяча человек армии, это сто дворян.

— Я так думаю, ты сгущаешь краски, Витя, — покачал головой Комов. — Это на Руси на рать без двух коней минимум никто не приходил. А здесь конным только рыцарь, да его оруженосец являются. Остальные пешими позади трусят. Соответственно, с каждой деревеньки раза в три больше народу наскрести можно. Дели твоих сто дворян натрое, и получаем всего тридцать господских семей. Тридцать три.

— Неважно. В общем, по примерному прикиду можно считать что при тысяче воинов, собираемых по общей мобилизации, в епископстве должно проживать примерно полсотни дворянских фамилий и около десяти тысяч населения, которые их кормят. Десять процентов призывников от общего населения — для западной Европы это нормально.

— Десять тысяч? Всего? — Берч облегченно рассмеялся. — Ну, это мы и сами справимся.

Одноклубники, как по команде, повернулись к нему и с интересом уставились, ожидая продолжения.

— А чего? — тут же смутился Игорь. — Ну, десять и десять… Магеллан, вон, на Филиппинах с пятьюдесятью моряками против двух тысяч островитян сражение закатил.

— Я помню, — кивнул Комов. — Как раз в этом сражении его и грохнули.

— Ну и что? — развел руками Берч. — Зато португальцы победили!

— Лично мне этот пример не нравится, — под общий смех сообщил Кузнецов. — Предпочитаю, чтобы все закончилось наоборот. Ладно, будем решать проблемы по мере их возникновения. Купец, что нас сюда привез, рассказывал, что тут по всему острову дорога вдоль берега тянется. Так что, разбирайте пищали, каждому по штуке, бочонки с порохом, сворачивайте свои подстилки, и будем пробираться на проезжий тракт.

Увы, сказать это оказалось куда проще, нежели сделать. За прибрежной полосой шириной в два десятка шагов начинались заросли колючего можжевельника высотой в два человеческих роста, на долгие годы своей жизни настолько переплетшего ветви, что превратился в единое целое — приятно пахнущую, но непреодолимую стену. Поначалу Кузнецов походил по берегу туда-сюда, надеясь найти хоть какой-нибудь просвет, но вскоре сдался, вытянул из ножен меч и принялся безжалостно рубить ветви, пробивая хоть какой-нибудь проход.

— Хорошая практика, коли меча уже пару месяцев в руках не держал…

Увы, как не крепился фогтий, спустя полчаса он выдохся и вынужденно уступил свое место Комову. Следом встал Толя Моргунов, за ним — Игорь Чижиков. Так, ступая след в след и постоянно работая клинками, одноклубники продвигались вперед со скоростью примерно метр в минуту. К полудню все изрядно выдохлись и, обнаружив небольшую прогалину, представлявшую собой просто обширный выступ скальной породы, остановились на привал, попадав на устилающий камень сероватый мох. Из приятного было то, что мох оказался довольно мягким. Из неприятного — развести огонь и приготовить еду, или хотя бы вскипятить воды было невозможно: добыть хворост из окружающего кустарника не смог бы и сам Господь Бог.

— Блин, кажется попали… — сделал вывод Берч, поглаживая свой округлый животик. — Сколько там еще до Аренсбурга топать? Хоть до заморозков успеем?

— Солонины пожуй, на душе легче станет, — посоветовал Кузнецов.

— Ага, потом пить захочется. А нечего, — настроение Игоря стремительно ухудшалось. — И чего нас сюда понесло?

— Не скули, — поморщился Виктор. — Коли дело выгорит, станешь маркизом. Ты ведь хотел получить дворянский титул?

— А маркиз выше барона, или ниже?

— Маркиз — это маркиз, — Кузнецов, тяжело вздохнул, поднялся, подошел к окружающей прогалину стене можжевельника и снова принялся рубить колючие ветви. В таких ситуациях лучший способ руководства: личный пример.

Действительно, еще до того, как он окончательно выдохся ему на плечо положил руку Комов, и заступил на место фогтия. Теперь они работали без рюкзаков, возвращаясь для отдыха на камни. Какой смысл держать на плечах лишнюю тяжесть, если за час удается продвинуться едва на сотню шагов? Поняв, что они застряли здесь надолго, одноклубники поставили на скале палатки, белый орденский шатер, надули матрасы — лежать, так хоть на мягком. Вместо мяса и воды подкрепились взятыми в дорогу у гапсольского серва яблоками.

— Еще пара таких дней, — сказал Берч, — и нам вместо покорения страны придется сдаваться в плен…

— Ты сперва найди, кому сдаться, — посоветовал лежащий неподалеку Чижиков. — Тоже мне, Магеллан,

Ночевать пришлось в стихийно возникшем лагере, а поутру одноклубники опять один за другим стали втягиваться в уже довольно длинную просеку. Кое-кто, уступая голоду, начал разворачивать завернутую в холстину солонину и отрезать себе толстые ломти солонины, но большинство, предчувствуя неизбежные муки жажды, предпочитало от еды пока воздерживаться.

Около полудня из просеки вернулся Моргунов и, растянувшись на тонкой туристкой пенке, сообщил:

— С вас бутылка, мужики1 Впереди рябинник. Весь аж красный от ягод. Метров двадцать осталось… Кажется, пробились.

Кузнецов молча поднялся и устремился вперед по проделанной в кустарнике тропе.

Можжевельник и вправду наконец-то закончился, разделяясь на отдельные кустики, закрытые от солнца широкими кронами пламенеющей от ягод рябины. Витя протиснулся между гибкими стволами рябины еще только подрастающей, вышел на прогалину, где на густой траве уже развалился, широко раскинув руки, усталый Комов. Обогнув товарища, он двинулся дальше и вскоре оказался среди толстых стволов вековых ясеней, толстых и покрытых наростами наподобие бородавок. В тени густой листвы травы почти не росло, зато вдосталь хватало сухого валежника: и тонкого хрупкого хвороста, и толстых сучьев и ветвей.

Собрав охапку этих готовых дров, фогтий двинулся обратно, на скалистую поляну где, высыпав добычу, попросил:

— Неля, Берч, Чижиков, мужики. Выбирайтесь за кустарник, разойдитесь в разные стороны. Вода нужна. Наверняка здесь или болотина какая, или ручей, или озерцо поблизости есть. Местность-то низкая. Поищите вокруг.

Спустя час над очагом, сложенным из найденных вокруг валунов, булькало пахнущее пряной свининой варево, рядом закипал большой, закопченный алюминиевый чайник — общая собственность клуба с давних времен. А довольный собой Игорь Берч громко вспоминал:

— Вижу я, впереди низинка, и вроде деревьев no-меньше. Ну, думаю, где низина, там и болото. А в болотах вода-то завсегда чистая, через торфяники фильтруется. Можно не кипяченой пить! Я тут же туда повернул, через орешник продрался… Да, орехи там у же поспели, фундук натуральный. Вот… Ну, значит, продираюсь через орешник, а там колея. Я еще, помнится, удивился: откуда здесь колея-то? Не тропа даже, а самая натуральная колея: две полосы до самого камня продавленные, и валик с чахлой травкой посередине. А потом и соображаю: да ведь это дорога! Дорога та самая. Ну, что мы искали. Тут я как кинусь бежать. В смысле, вперед. Я ведь человек уравновешенный, хладнокровный. Я понимаю — никуда дорога не денется, коли уж накатали, а вода прямо сейчас нужна. Ну, я в низинку…

— Я так думаю, мужики, — перебил его Кузнецов, — что толпой нам тут шляться и вправду не след. Засветимся. Разведку нужно сделать по-тихому, внимания не привлекая. Жратвы, кстати, раздобыть на первое время. В общем, место здесь, в можжевельнике тихое, случайных людей сюда забрести не может. Думаю, базовый лагерь нужно делать здесь. Мы с Нелей пройдем по дороге до ближайшего селения, попытаемся разведать обстановку и чего-нибудь купить. Если купец не врет, и до ближней деревни пять верст, до вечера успеем обернуться.

— А я? — возмутился Игорь. — Это ведь я дорогу нашел!

— Ладно, — махнул рукой фогтий. — И ты тоже пойдешь, Магеллан. Двое дворян и приличная леди опасными показаться не должны.

Наскоро перекусив, и оставив все вещи, кроме меча и ножа на поясе и кошелька в поясном кармане, все трое продрались через рябинник на дорогу и, повернув на запад, пошли быстрым шагом, экономя драгоценное время.

На протяжении почти трех километров дорога тянулась через драгоценный ясеневый лес, временами перемежающий с рябинниками, можжевельником и небольшими кленовыми рощицами, как вдруг впереди открылся обширный луг, за которым, почти скрываясь за линией горизонта, величественно помахивала темными крыльями ветряная мельница, сильно смахивающая на голландскую — с конусообразным верхом и широкой «юбкой» у земли.

— Вот черт, — не удержался Кузнецов. — Надеюсь, купец ничего не перепутал, и не высадил нас в Нидерландах.

Спутники ничего не ответили, а вот дорога, нырнув ч широкую низину и попетляв там между пахнущими тиной ямами, опять забралась наверх, и с вершины взгорка спутники опять обнаружили, что вдоль линии горизонта машут крыльями ветряные мельницы — на этот раз целых три.

— Вот жаба, — на этот раз засомневался Берч. — Неужели и вправду промахнулся?

Дорога опять спустилась между холмами, потом поднялась наверх, потянулась вдоль черного из-за вывернутых комьев поля и увидели пахаря неподалеку пахаря, бредущего за вороной лошадью.

— Озимые, что ли, сажать собирается? — пожал плечами Кузнецов. Больше всего его удивило не то, что поле возделывают ранней осенью, а то, что за сохой стояла женщина. — Эй, хозяюшка, дай Бог тебе урожаев хороших, ты к нам на пару слов не подойдешь?!

Женщина обернулась, натянула поводья, после чего бросила лошадь с плугом прямо в поле и, вытирая руки о подол, пошла навстречу гостям.

— По-русски понимает, уже хорошо, — негромко порадовался фогтий, оглядывая незамысловатый наряд сервки: платок на голове и домотканое платье с несколькими юбками, одетыми одна поверх другой.

— И вам здоровья, добрые люди, — поздоровалась женщина.

— Мы с женой и пажом плыли в Аренсбург, — не дожидаясь расспросов, сообщил Витя. — Купец, высаживая, сказал, что здесь совсем рядом.

— Обманул тебя купец, добрый человек, — приветливо улыбнулась сервка. — Город наш совсем с другой стороны, и идти до него далече. Коли дальше по дороге, то в деревне нашей, Лаапки, отворот будет, от моря вглубь острова, к Робаке. Дорога через сушу одна, заблудиться не бойтесь. Оттуда к Каисе, потом на Пиилу. В ней двор постоялый есть, в нем и переночуете. По утру на Саю пойдете далее, а от нее до Аренсбурга ужо рукой подать, после полудня доберетесь.

— А ты чего, вдова? — втиснулся в разговор Берч.

— Господи помилуй, — испугалась женщина. — Почто говоришь-то такое, господин?

— А чего пашешь сама, а не муж?

— Я и баба, и мужик, я и лошадь, я и бык, — несколько успокоившись, ответила прибауткой сервка. — Когда ж мужу пахать? В море он каженный день выходит, по рыбу. От земли, известно, не прокормишься. А нас в доме пятеро…

— Коли ловит, — тут же навострил уши фогтий, — может у него и на продажу чего есть? Нам с собой чего взять, покушать в дороге?

— Отчего же не быть, есть рыбка, — кивнула сервка. — И свежая есть, и на леднике подмороженная, и камбала копченая вчерашнего дня. Вам какой хочется.

— Копченой, естественно, — кивнул Кузнецов. — В дороге стряпать некогда, сама понимаешь.

— А как же, само собой, — с готовностью согласилась женщина. — Я сейчас, господа, только кобылку распрягу. Могу и пивка вам налить. Муж отменное пиво варит, в округе все знают.

— Что-то проголодался я с дороги, — Виктор внезапно ощутил, насколько остро подвело голодом живот. — Может, и покормишь заодно, хозяйка?

— Как господам угодно будет, — отпустив лошадь пастись на еще невспаханную сторону поля, женщина направилась к ним. — Идемте, я дорогу покажу. Тут недалече, только болотину лягушачью обогнуть потребно, а там и Лаапки рядом.

Вскоре путники поняли, что до селения они не дошли всего нескольких сотен шагов. Обычная эзельская деревушка состояла из полутора десятка дворов, над которыми работяще поскрипывала деревянными валами одна на всех древняя мельница. Каждый двор в Лаапке огораживала невысокая стена из небольших валунов, покрытых толстенным слоем зеленого мха: наглядная иллюстрация того, что стоит человеку опустить руки, как равнодушная природа тут берет свое. Нередко на эти ограды был положен слой поленьев, россыпь черепицы или старая, отслужившая свой век лодка. И, разумеется, из-за каждых ворот старательно тявкала собака.

Дом встреченной ими женщины стоял почти с краю поселка, так же, как и все остальные огороженный каменной стеной. Во дворе поднимал ветви к небу огромный вяз, а возле крыльца отцветала в преддверии зимы небольшая клумба с хризантемами.

— Интересно, где твой муж рыбачит? — полюбопытствовал фогтий. — Что-то моря в округе не видно.

— Здесь оно, за рощей, — неопределенно махнула рукой хозяйка. — На самом берегу строиться нельзя. А то, как непогода, со двора все в момент унесет, и не найдешь. А дорога на Аренсбург чуть дальше поворачивает, мимо мельницы.

— Как тебя зовут-то, работящая? — понимающе кивнул Кузнецов.

— Вийя, господин.

— Чем угощать станешь, Вийя?

— Камбала копченая у нас есть, господин, пиво ячменное, солонина из погреба.

— Только не солонина! — испугался Игорь. — Она мне уже обрыдла за последнюю неделю.

— Капуста есть квашенная, хлеб, сыр, брынза, яблоки моченые, пироги, мозги козьи…

— Сыра хочу! — встрепенулась Неля. — Тыщу лет не ела!

— Пива, — добавил Берч.

— И камбалы, — закончил Витя. — К пиву копчененькая рыбка в самый раз будет.

— В дом пойдете, господин, или тут сесть желаете?

— Конечно, здесь, — прищурился на еще теплое сентябрьское солнце Кузнецов. — Еще успеем в четырех стенах зимой насидеться.

— Тогда здесь присаживайтесь, господа, — Вийя указала на врытую в землю скамью, перед сколоченным поверх двух высоких пней столом. — Сейчас снедь принесу. Юхан, где ты ходишь?! — неожиданно громко крикнула она. — В погреб сходи.

— Что ты, мама? — мальчишка лет двенадцати появился из ворот пахнущего сеном сарая.

— В погреб сходи, пива свежего принеси, — повторила хозяйка. — И кружки господам на стол поставь. Лайма где?

— В доме, мам, — паренек низко поклонился гостям и ушел обратно в сарай.

— Он чего, оглох? — удивился Игорь. — Ему же сказали в погреб топать.

Однако уже спустя пару минут мальчишка вышел из ворот с довольно большим — размером с поросенка — собранным из деревянных реек бочонком. Водрузив его на середину стола, он опять низко поклонился:

— Простите господа, сейчас кружки будут.

Он убежал в дом, и вскоре вернулся, но уже не один, а с девчонкой лет десяти, несущей в одной руке большую миску с капустой, среди которой краснело изрядное количество моркови, а в другой — медную тарелку с нарезанным длинными тонкими полосками желтоватым сыром и белесой рассыпчатой брынзой.

К слову, тарелка с сыром оказалась единственной металлической посудой на столе. Вся остальная: миски, кружки, тарелки, подносы — все было вырезано из дерева и покрыто затейливой резьбой. Самое странное — посуда пахла можжевельником. Кузнецов готов был поклясться, что не может можжевельник разрастись до таких размеров, чтобы из него можно было выточить даже миску не очень больших размеров — но факт оставался фактом: пахла можжевельником, и все тут!

Впрочем, при количестве этого кустарника, растущего на острове буквально в каждой щели, можжевельником тут могли пропахнуть даже болотные караси.

— Дай сюда, — взяв в руки кружку, подтянул к себе пивной бочонок фогтий и с размаху вколотил ударом кулака среднюю из досок донышка внутрь. Пиво с шипением и пеной полезло из открывшихся щелей, а Витя выбил рядом вторую доску, и зачерпнул пивом благословенный напиток прямо изнутри. Поднес ко рту, осушил кружку примерно наполовину. — Кислятина! Но пить можно.

Кузнецов зачерпнул пива для Нели, кивнул на бочонок Игорю, потом запустил пальцы в капусту и перекинул в рот целый пучок.

— А вот капустка ничего! Хрустит…

— И сыр мне понравился. Надо побольше взять, Витя. Мы ведь не одни…

— Я уже думаю над этим, — тихо сообщил фогтий. — Боюсь только, сервы сильно удивятся, если нам захочется прихватить с собой целую телегу пива и жратвы. Нормальные люди в таких количествах сыр и капусту не пожирают. Разве только пива можно несколько бочонков запросить. Вот тут никто и глазом не моргнет.

— А плевать, — небрежно махнул рукой Берч, отрываясь от кружки и облизывая выпачканные пеной губы. — Пусть думают, что хотят. Рабы.

Из дома спустилась хозяйка, переодевшаяся из серого и замызганного платья в праздничное — с цветастой верхней юбкой и верхом, по которому от шеи и вниз, до пояса, шла широкая полоса красно-синей вышивки, среди которой затесалась даже желтая золотая нить. Она несла большое деревянное блюдо, на которой высокой горкой лежали светло-коричневые тушки копченой камбалы.

— Да ты красавица! — усмехнулся Кузнецов. — Зря тебя муж одну оставляет, ой зря!

— Не одна я, с детьми, — зарделась от похвалы Вийя. — Вот, господа, рыбку кушайте. Совсем свежая. Даже горячая еще.

— Мальчишка старший у тебя?

— Да, господин. Первенец, — сервка, польщенная вниманием дворянина, задержалась возле стола. — А Лайма третья моя. А еще четверым Бог вырасти не дал, забрал маленькими. Вот и еще один сейчас подрастает. Третий год пошел, крепенький уже.

— Сын?

— Сын, — кивнула Вийя. — Христофором назвали.

— Крещеный?

— Конечно, господин, — кивнула женщина. — Священник при крещении так и нарек.

— А остальные?

Вопрос застал женщину врасплох. Она с тоской оглянулась на дом, теперь явно сожалея, что втянулась в разговор. Теперь уйти, не ответив, было невозможно. За такую грубость дворянин мог и разозлиться. Порубает всех, и глазом не моргнет.

— Католики мы все, — осторожно сообщила женщина. — В церковь ходим…

— Перекрестись, — предложил фогтий, зачерпывая себе еще пива.

Вийя выпрямилась, словно собираясь совершить великий подвиг, а потом неспешно прикоснулась сложенными в щепоть ко лбу, потом к животу, к правому плечу, а потом к левому. При этом у нее было такое лицо, словно она выпила прокисшего молока и теперь не знает, куда его выблевать.

— Понятно, — опустошив кружку наполовину, потянулся к камбале Кузнецов. — У вас все так крестятся?

— Чего привязался? — не выдержала Неля. — Язычники и язычники, тебе-то что?

— Рыбка, кстати, вкусная, — пропустил реплику мимо ушей Виктор. — Так как епископа вашего зовут, хозяйка? А исповедовалась давно?

— Витя, отстань от человека! — повысила голос Неля. — Ты сюда жрать пришел? Вот и ешь, не отвлекайся.

— Костел у вас в деревне есть, Вийя?

— Нет, и не было никогда, господин, — угрюмо сообщила женщина. — Монахи наши только по усадьбам дворянским и ходят. В доме рыбацкой отродясь никого не бывало. В селении нашем даже мимо ужо лет десять священники не проходили. Только господин наш, Ганс фон Белинсгаузен, поминает иногда, чтобы ихнему Богу завсегда молились и крестились в костеле. А кто морским людям или духам земли подношения носить станет, пороть обещал.

— Но ты ведь все равно носишь?

— Ношу, — гордо ответила Вийя, наговорившая уже слишком много, чтобы отпираться от очевидного факта.. — И духам земли молока наливаю, и морским людям хлеб и кровь ношу.

— Это я уже догадался, — кивнул фогтий. — Но про ваше язычество пусть у папы римского голова болит. Мне интересно, как вы ухитрились своего младшего окрестить? С чего это вдруг?

— Трое малых один за другим померли, господин, — сервка поднесла руки к подбородку, говоря над самыми кончиками пальцев. — Вот мы с мужем к хозяйскому Богу пойти и решились.

— Правильно сделали, — похвалил Кузнецов. — Чем больше у дома духов-хранителей, тем оно надежнее. Вкусная у тебя рыба, хозяйка. Кто делал?

— Я и коптила, — кивнула Вийя. — Муж всегда либо в море, либо сети чинит, либо лодку. Когда же ему этим заниматься?

— «Я и баба и мужик, я и лошадь, я и бык», — кивнул Витя, зачерпывая еще пива. — Помню. Хорошая ты хозяйка. Работящая, красивая, готовишь вкусно. Прибрать тебя к себе, что ли?..

Неля молча сложила маленький угловатый кулачок и поднесла к его носу.

— …но сейчас замком заниматься некогда, — закончил Кузнецов. — Дела на острове есть неотложные. — А пиво хорошее. И рыба вкусная, и сыр нравится. Ты знаешь, я у тебя, пожалуй, всего этого поболее куплю. Про запас, и изрядно. Есть еще такой снеди у тебя?

— Есть, господин, — поняв, что разговор поворачивает в безопасное русло, женщина сразу оживилась. — Сыра, правда, мало, всего четыре головы осталось. И брынза еще над кадушкой стекает. Но пива в погребе пять бочонков, берите, сколько пожелаете. А рыбы и вовсе четыре корзины.

— Как же, «сколько пожелаете», Вийя, если его всего пять бочонков? — добродушно рассмеялся фогтий. — Придется брать сколько есть. Отдавай уж все. И рыбу всю у тебя заберу, и сыр, и… — он почесал в затылке. — И еще капусты твоей квашеной пару бочонков, десяток кочанов капусты свежей. Репы, моркови по корзине, если есть. Что еще? Соль, перец, убоину. Картошки, разумеется, нет…

Он сделал небольшую паузу, словно надеялся, что хозяйка воскликнет: «Да у меня этого добра половина погреба!». Но, естественно, не дождался — сладкий «батат» все еще оставался нераскрытой тайной далекого американского континента.

— Чего стоишь? — повысил он голос на изумленную женщину. — Ты продашь нам этой снеди, или нет? Ах, да…

Кузнецов полез в поясной карман и достал оттуда тяжелый новгородский серебряный рубль, кинул на стол:

— Хватит тебе этого за наш обед и повозку еды? Бери, бери, не бойся. Есть повозка в хозяйстве?

— Да, господин, — спохватилась Вийя. — Юхан, сбегай на поле, приведи кобылу! Стой! Телегу сперва освободи, мы ее пока загрузим. Так чего желаете, господин?

— Всего, — кратко сообщил Кузнецов.

— Сейчас, господин, — хозяйка торопливо сцапала монету со стола и потрусила к сараю.

— Зачерпни мне еще, — протянула Неля кружку фогтию. — И вообще, чего ты пристал к бедной женщине: крещеный, некрещеный?

— Интересно было, — Витя вернул Неле полную кружку, — насколько у здешних туземцев взыграет чувство патриотизма, если свернуть шею епископу.

— Это вопрос не патриотизма, а религиозных убеждений, — поправила его женщина.

— Хоть горшком называй, — пожал плечами Витя, — а сервам епископ по барабану. Я так думаю, они внимания не обратят, хоть всех ксендзов по ясеням развешивай. Похоже, в здешних землях попы обращали в христианство только тех, у кого деньги есть, или земли богатые.

— Так по всей Прибалтике было, — сообщила Неля. — Мог бы просто у меня спросить, а не мучить бедную женщину.

— Короче, в любых местах богатых людей мало, а бедных много, — Виктор, подумав, потянул к себе еще одну рыбку. — Значит, многочисленных маршей протеста нам после смены власти не грозит.

— Богатых может, и мало, — зевнул осоловевший от сытости Берч, — но вот слуг у них много. Они не одни выйдут, они слуг и воинов своих приведут.

— Без разницы, — поморщился Кузнецов. — Одно дело — человек, идущий воевать по убеждениям, и совсем другое — идущий из-под палки. Разбегутся ведь при первой возможности. А про случаи дезертирства среди наемников лично я не слыхал еще ни разу.

Юхан, впрягшись в оглобли, выкатил из сарая телегу, днище которой слегка было присыпано сеном:

— Мама! Я за Ниашкой побежал.

— Беги… — Вийя вышла на крыльцо, неся в руках плетеную корзину примерно полуметра в диаметре и метр высотой. — Вот, господин. Здесь копченая, свежая, еще горячая. Остальная уже остыла.

— Ничего, мы и холодную съедим, — кивнул фогтий. — Всю тащи.

— Да, господин.

— Да, Вийя, — спохватился Виктор. — А до Робаки отсюда далеко. Ну, до деревни, что первая на пути к Аренсбургу?

— Верст пять, господин.

— Мы дойти туда до темноты успеем?

— Конечно, господин. Там дорога хорошая.

— Это хорошо, — Кузнецов переглянулся с Heлей и поднялся со скамьи. — Игорь, я так думаю, что нам таскаться обратно к морю, а завтра снова возвращаться сюда, чтобы топать в сторону Аренсбурга, смысла нет. Ты, коли знаешь, как с сервами обращаться нужно, забирай припасы и вези к нашим. А то они оголодают без нас. Предупреди, что вернемся мы… Ну, скажем, недели через две. Пусть отдыхают и не дергаются.

Фогтий поднялся, допил пиво, кивнул женщине и они вдвоем спокойным шагом двинулись по указанному Вийей пути — в сторону мельницы, вдоль которой должна уходить дорога через остров.

Сервка тем временем сновала от сарая к телеге и обратно, доставая из спрятанного в тени сарая погреба корзины с рыбой и относя их на телегу. Следом за камбалой настал черед деревянных бочонков — с капустой ли, али с пивом по виду не определишь. Берч наблюдал за всем этим, постоянно прихлебывая пиво. У него уже имелось твердое ощущение, что он залился до самых краев, и кроме одного-двух глотков больше уже не влезет — но пара глотков заливалась поверх предыдущей пары, потом еще и еще… Кружка заканчивалась, он зачерпывал новую — и снова добавлял и добавлял, чувствуя, как по телу растекается приятная истома.

К сыру и бочонкам Вийя добавила сверху десяток капустных кочанов, насыпала несколько корзин моркови, брюквы и сельдерея, немного подумала и выложила еще несколько кувшинов, обвязанных сверху промасленными тряпицами. Телега выглядела груженой до отказа, и женщина наконец успокоилась. Тут как раз вернулся верхом на лошади мальчишка, и они стали запрягать ее в оглобли.

— Вот, господин, нагрузили все, — наконец-то подошла сервка к Берчу. — Юхан отвезет припасы, куда вы ему прикажете.

— Молодец! — Игорь залпом выхлебал оставшееся в кружке пиво и рывком поднялся. — Пошли!

Он, покачиваясь, побрел по дороге в обратном направлении, а эзельский мальчишка, погоняя впряженную в повозку лошадь, двинулся следом — места на телеге, куда сесть возничему, просто не оставалось.

Как ни шумело у Игоря в голове, однако поворот и низинку за дорогой, напротив рябинника, за которым зеленели заросли можжевельника, он узнал. В конце концов — именно он нашел это место. Выбрав травянистую прогалинку между старыми ясенями, Берч остановился, повернулся к серву и вскинул руки:

— Стой! Все, приехали! Выгружай.

— Н-но… куда, господин? — закрутил головой мальчишка. Тут же лес!

— Здесь выгружай, кому сказано! — схватился за меч Игорь. — Как ты смеешь спорить, раб?! Я купил вашу рыбу и пиво! Теперь что хочу, то с ними и делаю! Сгружай, я желаю сожрать и выпить все именно здесь!

— Здесь? — все еще продолжал сомневаться Юхан. — Прямо тут, на траву?

— Да!

— Н-ну… Как скажете, господин… — он перекинул вожжи через оглобли, обошел телегу сзади и принялся торопливо выставлять бочонки и корзины. В конце концов, деньги за товар уплачены, а что собирается делать с ним перепившийся дворянин — не его дело. Так даже лучше: бросить все здесь, и повернуть домой. А то он уже думал, что ехать до Орисари, а туда за один день не обернешься. Пришлось бы ночевать там, или вовсе в лесу.

После того, как мальчишка выгрузил на поляну все купленные у его матери припасы, Игорь демонстративно уселся на толстый сук валежника, достал из ближней корзины одну рыбину и принялся демонстративно, с жадностью ее пожирать, дожидаясь, пока серв развернется и скроется за поворотом дороги. Но едва туземец исчез, он поднялся, схватил головку сыра и целеустремленно врезался в рябинник. Спустя несколько минут Берч выбрался на скалистую поляну, кинул сыр возле дотлевающего костра и остановился рядом с растянувшимся на надувном матрасе Лешей Комовым:

— Мужики, там, у дороги, несколько бочонков пива, копчушка и капуста. Я привез!

— Правда? — одноклубники повскакивали со своих мест.

— Я что, врать буду? — Берч с наслаждением вытянулся на освободившимся матрасе и закрыл глаза. — Гуляйте, мужики, пока пиво не скисло. Оно тут без консервантов…

Глава 5. Чушка епископа

Яренсбург ничем не отличался от прочих городов Европы. Такие же глинобитные дома — деревянный каркас, замазанный перемешанной с навозом и соломой глины, оштукатуренный снаружи и изнутри, такая же вонь на улицах, куда жители выливали содержимое ночных горшков и ваз, а многочисленные лошади потом добавляли сверху свои кучи и лужи. Затянутые вычищенной рыбьей кожей окна, делающие фасады похожими на лица с многочисленными бельмами, низкие вывески с изображенными на них сапогами, коврижками, иголками и молотками, многочисленные лавки с широко распахнутыми дверьми.

Впрочем, одно отличие все-таки имелось — улицы Аренсбурга оказались не в пример шире обычных для западной Европы щелей, в которых с трудом разъезжались две телеги, но уже не могли протиснуться мало-мальски приличные кареты. Хотя, может быть, это же являлось и недостатком — улицы были широки потому, что размеры города не ограничивались снаружи крепостными стенами. Впрочем, главной защитой Аренсбурга являлось холодное Балтийское море и нищета города: плыть в такую даль ради его разграбления являлось делом… нерентабельным. Пара тысяч населения столицы не смогли бы насытить крупный воинский отряд — а мелкий рисковал получить жесткий отпор со стороны епископского войска и отрядов живущих близи от города дворян.

Зато в городе имелся порт и, соответственно, несколько постоялых дворов. Витя Кузнецов выбрал тот, на вывеске которого были намалеваны большая кровать и порхающая над ней жаренная курица: именно то, чего больше всего хотелось сейчас получить усталым путникам.

— Хозяин! — толкнув дверь, сразу потребовал фогтий. — Мне нужна лучшая комната и чистое белье. Ты знаешь, что такое белье?

— Да, господин, — ответила ему дородная женщина во влажном переднике поверх длинных, до пола, юбок, и одном лишь чепце на голове.

— Тогда покажи нам комнату и прикажи зажарить такого же жирного каплуна, что нарисован у вас на вывеске. И подай красного вина. Только не сюда, а в комнату. Мы будем есть там.

Несколько минут спустя фогтий и его спутница уже лежали на постели, блаженно вытянув усталые ноги и закрыв глаза.

— Если спросят, почему мы без коней, отвечай, что мы приплыли на корабле, — тихо предупредил Витя. — Здесь это никого удивлять не должно. А прибыли мы купить себе землю и поселиться на уединенном острове.

— Они подумают, что у нас с собой много денег и захотят ограбить…

— Пусть хотят… Положу меч рядом с постелью и поставлю возле двери какую-нибудь ловушку. Пару грабителей зарублю, остальные быстро успокоятся.

— Как хочешь, — не стала спорить Неля. — Покупать, так покупать.

Их переход через остров прошел без всяких приключений, и оказался даже скучен. Все пейзажи, все селения, все поля и леса походили друг на друга, как братья-близнецы. Голландские мельницы, каменные валы вокруг дворов, густые заросли можжевельника, алые кроны рябины и толстые стволы ясеней. Ночевать оба раза они тоже останавливались одинаково: ближе к вечеру Кузнецов вламывался в первый попавшийся дом, и лаконично сообщал:

— Мы останавливаемся здесь ночевать, — после чего выбирал комнату и требовал приготовить ужин.

Сервы покорно склоняли головы, освобождали указанное помещение от лишних вещей и приносили пиво и копченую камбалу. Похоже, подобное поведение дворянина воспринималось ими как нечто, само-собой разумеющееся, а вот брошенная утром мелкая серебряная монетка — уже как нежданный дар небес.

Камбала на ночь, камбала утром, камбала днем. Пиво в разных селениях оказывалось разным на вкус и не приедалось, сколько его не пей — а вот копченная камбала вскоре встала поперек горла, и теперь они с нетерпением ожидали заказанную курицу.

В дверь вежливо постучали, после чего, не дожидаясь ответа, вошли. Точнее, вошла — та самая дородная тетка, что определила их в эту комнату. Она поставила на стол кувшин, несколько узких и высоких деревянных рюмочек.

— Вы всем довольны господин? Ничего больше не нужно?

— Пока нет, — сладко потянулся Кузнецов. — А что, твоя таверна? Это просто остров амазонок, да и только. Пашут женщины, дрова пилят женщины, скот режут женщины. У вас тут земли нельзя купить, хозяйка?

— Какой земли? — не поняла женщина.

— Нормальной, хорошей земли. Поместье вместе с парой деревенек и готовым хозяйским домом? Уединиться нам с женой хочется от мира, пожить спокойно, детей народить. А у вас, я слышал, уже лет двести войн не случалось.

— Оно верно, господин, — согласилась тетка. — Набегов здесь отродясь не бывало.

— А коли покупать землю, то разрешение от епископа получать нужно, или нет?

Тетка пожала плечами. Ей явно никогда не приходилось покупать на Эзеле поместий.

— А где замок вашего епископа? Как мне завтра его найти?

— Так то совсем просто, — кивнула хозяйка. — Дорога, что от нашей улицы начинается, как раз к замку и ведет. Он тут недалече, запыхаться не успеете.

— Он гостей принимает, или затворником живет?

— То мне неведомо, — призналась тетка. — Наше сословие к нему и близко не подпускают. Да, господин, каплуна вашего как раз ощипывают, сейчас на вертел оденут. Может, пока вам камбалы копченой принести?

— Не-ет!!! — хором вскинулись Виктор и Неля, переглянулись и дружно рассмеялись.

— Вы, видать, на нашем корабле плыли, — понимающе кивнула хозяйка и вышла за дверь.

* * *

— Мне здесь нравится, — сообщил Кузнецов, когда они следующим утром, позавтракав настоящей яичницей с беконом, вышли на улицу. — Про войну эзельцы слыхали лишь из рассказов кнехтов, что на континент плавали; разбойники только в сказках встречаются; в городской страже два десятка человек. Я начинаю чувствовать себя нутрией, забравшийся в теплый инкубатор. Мы может атаковать город хоть сейчас! А потом разворачивать наступление на замок. Что там Росин просил? Побольше шуму и гаму? Будем стрелять в воздух. Я думаю, эти обленившиеся туземцы разбегутся от одного только грохота.

— Вот черт! А я не могу немного походить в джинсах и резиновых сапогах? — ответила Неля, подтягивающая подол платья повыше от земли и переступающая зловонную лужу. — Витя, не нужно захватывать этого города! Я не смогу жить среди этой вони. Даже королевой.

— Ничего, мы обоснуемся в замке, — пообещал фогтий. — Господин епископ, вон, тоже от этой клоаки подальше держится.

Они как раз вышли за пределы города, и дорога сразу стала сухой и твердой, остро пахнущей можжевельником.

— Уму непостижимо, — покачала головой Неля. — Город-то всего ничего, сотен пять домов, не больше. Неужели трудно сделать канализацию? Или, хотя бы, выгребные ямы'? До золотарей здешняя цивилизация еще не доросла?

— Вот станешь королевой, и займешься, — усмехнулся Кузнецов. — Наладишь санитарно-гигиенический контроль, за каждый вылитый на улицу горшок прикажешь отрубать по одному пальцу, а за заболевание дизентерией — сжигать на костре. Мигом все в порядке станет.

— Слушай, — неожиданно сообразила Неля. — Если здесь не королевство, а епископство, то как я стану называться? Епископшей? Есть такое слово?

— А ты как предпочитаешь, Нелечка, — усмехнулся Витя. — Чтобы я придумал для тебя специальный титул, или чтобы я объявил Эзельское епископство… Ох, едрит мою канитель левым сапогом через голову…

Заросли можжевельника, тянущиеся вдоль дороги, отступили, и фогтий увидел впереди замок эзельского епископа. Увидел его сразу, целиком, и даже остановился, словно споткнувшись, пытаясь переварить открывшееся зрелище. Ибо это был действительно Замок.

Обитель эзельского епископа не отличалась изысканностью форм, больше всего напоминая по форме чугунную чушку, приготовленную к продаже заезжим купцам. Обычный параллелепипед, и две башни по сторонам от ворот, едва поднимающиеся над общим массивом, и еще одна, на углу, чуть-чуть повыше, ничего не меняли. Обычная серая чугунная чушка. Вот только в высоту она составляла никак не меньше пятнадцати метров, в длину — метров триста, а в ширину — около двухсот.

— Ох и ни хрена себе! — пораженно пробормотал Кузнецов. — Он что, собирается в случае войны спрятать здесь население всего острова?

— Интересно, сколько нужно народа, чтобы вымыть в нем все полы? — задумчиво почесала в затылке Неля. — Или они зарастают грязью со времен построения замка?

— Вот черт! Росин не говорил, что нам придется штурмовать такую махину. Лично я не полез бы на эту стену ни за какие деньги, — Витя нервно передернул плечами. — Где я найду наемников для такой авантюры?

— Пошли, поближе посмотрим, — предложила Неля и первая двинулась вперед.

При ближайшем рассмотрении замок выглядел еще хуже, нежели издалека. Оказалось, что его окружает широкий ров с морской водой — замок стоял на самом берегу, и вырытый канал выходил прямо в открытое море. Мост у главных ворот был, естественно, подъемный. Воротины — толстыми и окованными железными полосами. С обратной стороны замка Неля заметила еще одну калитку — но никаких мостиков к ней не вело. Вдобавок, на каждой из четырех стен дежурило по воину, которые прогуливались туда-сюда, посматривая вниз.

Единственное, что утешило бывшего артиллериста — из окон замка не выглядывало ни единого пушечного ствола. Окна, кстати, были широкими и высокими, в готическом стиле. Увы, они возвышались надо рвом на высоте метров семи и были забраны толстыми решетками — так что, для проникновения в замок тоже не годились.

— Я хочу рассмотреть его изнутри, — сказал фогтий.

— Так давай, постучим в ворота и попросим аудиенции, — пожала плечами Неля. — Скажем, что хотим купить в его владениях землю и стать его подданными. Ну, в общем, по твоей легенде?

— Не пойдет, — покачал головой Кузнецов. — Что хорошо для обмана трактирщицы, не пройдет при разговоре с дворянином. Во-первых, я не знаю правил покупки и продажи земли. Во-вторых, у меня нет имени. Дворяне неплохо разбирались в родословных друг друга, почти поголовно приходились дальними родственниками. Стоит ошибиться хоть в мелочи, как меня сразу поймают на лжи. А я вообще ничего ни про один род не знаю! К тому же, меня спросят, откуда я родом. И что? Я не знаю ни одного языка кроме русского. К тому же, совершенно не ориентируюсь, в каких местностях какие дворянские роды обитают. А епископ почти наверняка — знает.

— И что тогда делать? Отправимся домой, или все же попытаемся набрать в немецких городах ландскнехтов?

— Я не знаю, Нелечка. Не знаю. Мне кажется, такой замок взять вообще невозможно. Разве только снести артиллерией одну из стен и завалить ров. Но для этого потребуется полсотни стволов и полгода времени, не считая сотен тонн пороха и такого же количества чугунных ядер. Но такая операция не уложится ни в одну смету. Нужно подумать. Нужно очень хорошо подумать. А еще — узнать численность гарнизона, примерную схему крепости, расположение постов, покоев епископа и план организации обороны. Вот черт! Мне нужно любым возможным способом попасть внутрь…

Последующие три дня Виктор и Неля посвятили прогулкам по городу и его окрестностям. Они завтракали в своем трактире, после чего выходили на улицу и начинали долгий вояж. Молчаливый Сапиместский фогтий вглядывался в вывески, заходил в кузни и лавки, шаря по прилавкам отсутствующим взглядом, иногда задавал вопросы, иногда без предупреждения уходил на улицу, заставляя Нелю бежать следом. Кузнецов бродил по каменистому, обрывистому побережью, принюхивался к можжевельнику, пробовал ладонями холодную воду и опять уходил в город. К замку он привел свою подругу только одиножды — привлекать к себе внимание караульных частыми появлениями он тоже не хотел. В этот раз он дождался темноты, убедился, что на ночь мост поднимают, надежно отгораживая замок от внешнего мира и вернулся на постоялый двор.

В лавку ювелира он тоже зашел без всякой цели, шаря лазами по сторонам в поисках зацепки для работы мысли. Повертел в руках короткий нож с наборной рукоятью, присмотрелся к золотой цепи, взял серебряный кувшин, взвесил в ладонях:

— Ого, какой тяжелый…

— Новгородский, — пояснил ювелир. — Они там драгоценного металла не жалеют. Считают, чем больше серебра — тем красивее. Красота изящной чеканки, тонкой работы, ажурное плетение выше их понимания.

— Стенки толстые, — попробовал пальцами край горлышка фогтий. — Держать должны хорошо.

Впервые за последнее время взгляд Кузнецова стал осмысленным, а голос задрожал от возбуждения:

— Мне нравится этот кувшин! Я хочу его купить.

— Он стоит десять талеров, господин.

— Я возьму его за пять, а вдобавок еще три. У тебя есть еще три серебряных кувшина?

— Новгородских?

— Любых!

— Идем! — сграбастав покупку под мышку, Витя схватил Нелю за руку и буквально поволок ее за собой к ближайшей портновской мастерской. — Кто хозяин? Мой раб, осел безмозглый, ухитрился спалить в очаге свою одежду. Пьян, наверное, был, скотина. Дайте мне что-нибудь готовое, подешевле и побольше размером.

— Но, простите, господин, — растерялся от такого напора низкорослый еврейчик в округлой тюбетейке. — Мы шьем… На каждого. Если вы его приведете…

— Я что, голого его по улице поведу?! — повысил тон фогтий. — А потом еще ждать и как служке, носить ему его тряпье? Ты видишь, мне приходится самому держать в руках всякие кувшины?! Давай любые обноски, но чтобы сейчас, или я раскрою твою лысую голову!

Аргумент подействовал, и портняжка, ненадолго удалившись, вскоре вернулся с драными на коленях портками и серой рубахой грубого полотна с длинными рукавами.

— Для раба сойдет, — кивнул Кузнецов. — Нашей на колени заплаты из толстой кожи, и я их возьму.

— Ты чего задумал? — тихо поинтересовалась Неля.

— Не скажу, — мотнул головой Витя. — Чтобы не сглазить.

— Ты хоть намекни, — попросила женщина. — А то я сейчас умру от любопытства.

— Все очень просто, — усмехнулся фогтий. — Помнишь, я говорил тебе, что не знаю никаких языков, кроме русского, и ни одной настоящей дворянской фамилии?

— Помню.

— Так вот, нужно этот мой недостаток превратить в достоинство, и тогда все получится.

— А кувшины зачем?

— Ты знаешь, что такое фугас, Нелечка?

— Очень смутно.

— Тогда я скажу кратко. Взрыв в замкнутом пространстве учетверяется по своей мощности. А помещение самого заряда в прочную оболочку позволяет увеличить мощность взрыва почти на порядок, поскольку давление в точке взрыва нарастает не постепенно, по мере сгорания пороха, а скачкообразно — в момент разрушения оболочки.

— Ничего не поняла.

— Неважно. Если получится — увидишь.

— Все готово, господин, — подошел к ним портной, протягивая штаны с большими заплатами их мягкой свиной кожи.

— Отлично, — Кузнецов с готовностью кинул ему серебряную мелочь: скандинавские монетки названия которым он не знал, каждая размером с ноготь. Виктор уже давно успел усвоить, что настоящие деньги принимаются всегда и везде, поскольку важнее всего не нанесенный на них рисунок, а сам металл — его качество и вес.

— Куда теперь? — спросила Неля.

— На постоялый двор. Я оставлю там лишние кувшины, а потом — к замку.

Поскольку таверна стояла как раз на пути к замку эзельского епископа, то посещение ее почти не заняло времени, и спустя полчаса они уже добрались до края растущего вдоль дороги можжевельника. Здесь фогтий остановился и принялся скидывать с себя дорогую одежду, переодеваясь в лохмотья серва. Закончив маскарад, он лег на землю, немного повалялся в пыли. Поплевал на руки, постучал себе по лицу, потом приложился к дороге.

— Витя, ты что, сбрендил? — забеспокоилась Ноля.

— Плюнь на меня.

— В каком смысле?

— Ну, поплюй на одежду…

— Ладно…

Неля выполнила просьбу Кузнецова, и он снова растянулся на дороге, катаясь из стороны в сторону. В тех местах, куда попали плевки, появились живописные грязные пятна.

— Ну, и как я теперь выгляжу?

— Ты похож на законченного кретина, Витя, — искренне сообщила женщина.

— Отлично! Это именно то, что нужно. Жди меня здесь. — Кузнецов сунул серебряный кубок за пазуху, опустился на колени и побрел на них по дороге. Остановился, оглянувшись на соратницу: — Пожелай мне удачи, Нелечка.

— Удачи тебе, Витя. Понапрасну не рискуй.

— Ну, я пошел, — и он поковылял дальше в сторону замка.

* * *

Анджей Сбышек никогда не чувствовал себя цепным псом, хотя жизнь его мало отличалась от жизни собаки, посаженной на длинную веревку возле ворот, рядом с одинокой конурой. Купленный епископским начетником еще в детстве, он с пятнадцати лет жил в небольшой каморке возле ворот, днем и ночью зная лишь одно дело — бежать к воротам на требовательный стук или звук горна и либо торопливо скидывать дубовый затвор, либо докладывать о появившемся госте господину начетнику либо несущему службу дворянину.

Нет, Сбышек никогда не чувствовал себя цепным псом. На самом деле он считал себя вершителем человеческих судеб, единолично решающим, кто достоин счастья или милости — а кто должен прозябать во мраке и несчастии. Зачастую, ему хватало лишь одного взгляда, чтобы раз и навсегда предопределить будущее какого-нибудь серва или горожанина. Взглянув на очередного просителя у ворот через крохотное окошечко калитки, он либо внимал его мольбам и передавал весть о приходе просителя начетнику, либо командовал:

— Убирайся прочь, — и навсегда захлопывал для того путь к хозяйским милостям.

Сбышек смог пережить у своих ворот трех начетников и четырех епископов, и достаточно хорошо знал, кто и как решает дела, чтобы повернуть все так, как считал нужным — чего бы там не мнили о своем праве казнить и миловать его знатные господа.

Разумеется, многие просители догадывались, кто истинный правитель замка и одаривали привратника чем могли, надеясь о снисхождении. Анджей принимал дары, и отплачивал за них сторицей, небрежно сообщая:

— Приходи вечером, сейчас господин епископ готовится к службе и никого не примет, — либо: — Хозяйский начетник в городе, а начальник караула все равно прогоняет всех посетителей. Подожди у ворот, и падай к ногам начетника. Оно надежней будет.

Но сделать подарок догадывались далеко не все, и тогда Сбышек, подобно Господу, единолично и беспристрастно решал судьбу очередного гостя.

В этот раз стук в ворота раздался в тот момент, когда Анджей, доев капусту, только-только собирался приступить к разделыванию на блюде большой камбалы, полученной на епископской кухне себе на обед.

— Недостоин! — мгновенно решил для себя участь незавидного гостя привратник. Это же надо иметь такую наглость: заявиться к правителю острова в то самое время, когда он, Сбышек, кушает, как раз переходя к самому вкусному! Нет, гнать, гнать таких просителей в три шеи, чтобы другим неповадно было!

Тем не менее он поднялся и, не дожидаясь, пока стуки привлекут внимание стражников наверху или позавчера заступившего на службу рыцаря, потопал к воротам. Открыл окошко калитки, выглянул наружу: никого!

— Что за черт? — не понял он, просовывая голову в окошко, в надежде углядеть прячущегося где-то в стороне шутника.

— Господь, да будет милостив ко всем нам… — послышался мужской голос, и только после этого привратник догадался посмотреть вниз.

Перед воротами епископского замка стоял на коленях простоволосый серв — пыльный, грязный, с потеками пота на лице и пятнами глины на рубахе. Однако, прежде чем Анджей успел, ругнувшись, захлопнуть окно, серв сунул руку за пазуху, выдернул и в его руках блеснул серебром большой кубок.

— Несчастный дворянин приполз на коленях от самой Варшавы молить о милости господина эзельского епископа и просит принять от него этот дар, — проситель протянул кубок привратнику.

Анджей, просунув руку через окошко, принял подношение, и в голове его промелькнула жадная мысль: прогнать просителя и оставить дорогой кубок себе. Мелькнула, и пропала — если гость и вправду дворянин, он сможет рано или поздно добраться до правителя и без его помощи. Тогда о краже станет известно почти наверняка. Или заметит кто драгоценность в каморке привратника — и дело опять же кончится в лучшем случае отрубленными руками. Нет, кубок придется отдать. Начальнику караула. Тот вечером, за ужином, а то и завтра отдаст подарок епископу, уже забыв наполовину что это за вещь, и откуда взялась, и все закончится помещением подарка в замковую казну.

— Да будет милостив добрый привратник, — заскулили за воротами, — и доложит о том, что милости епископа ищет безымянный дворянин, утративший свое прошлое. А я, добрый человек, со своей стороны так сильно благодарен буду…

Тон просьбы неуловимо изменился, заставив Анжея выглянуть в окошко, и он увидел, как проситель кидает что-то под воротину. Монетка прокатилась по просевшей под калиткой колее, описала петлю и упала набок. Поляк наклонился, подобрав ее с земли — скудо!

Мнение Сбышека мгновенно изменилось — пожалуй, этот дворянин действительно достоин хозяйской милости! Господин епископ сейчас как раз отдыхает после обеда, пребывая в благодушном настроении, начетник тоже в замке, и еще не занялся насущными делами…

— Жди здесь! — скомандовал в приоткрытое окошко привратник, сжимая кубок, пересек двор и поднялся по узкой лестнице на второй этаж.

Как он и догадывался, закончив обед, правитель острова и его главный помощник, заведующий казной и хозяйством все еще находились в трапезной, попивая вино и со смехом обсуждая какую-то историю. Анджей постучался в приоткрытую дверь, вошел внутрь и в первую очередь поставил на стол кубок, давая возможность хозяевам оценить дорогой подарок.

— Хм… — взял в руки кубок начетник, покрутил перед собой. — Красивая вещь. Откуда она у тебя, раб?

Все, теперь Сбышек мог не опасаться, что его накажут за попытку вмешаться в разговор двух дворян или неурочное появление. Поэтому он низко поклонился и сообщил:

— У ворот стоит на коленях безымянный дворянин. Он утверждает, что пришел сюда на коленях от самой Варшавы и потерял свое прошлое.

— Вот как? — переглянулись хозяева, и в них взыграло любопытство. — Ну-ка, зови его сюда.

Сбышек, поклонившись еще раз, быстро спустился вниз, к воротам, отворил калитку:

— Заходи, иди за мной. Я провожу тебя к господину епископу.

— Да снизойдет на тебя божья благодать, добрый человек, — перекрестился странный посетитель, на коленях переполз через высокий порог и двинулся так по двору.

— Давай быстрее, — попытался поторопить его Анджей, но проситель упрямо покачал головой:

— Я дал зарок Господу нашему Иисусу Христу, что не поднимусь с колен до тех пор, пока он не вернет мне свою милость, не отдаст назад имя и прошлое мое, исчезнувшее во мраке.

Привратник вздохнул и прекратил свои понукания. Справа послышался смех — это стражники высыпали во двор полюбоваться необычным зрелищем. Проситель снес насмешки с поистине христианским смирением, лишь покосившись в их сторону и перекрестившись, отвесив небесам несколько поклонов. В итоге путь от ворот до трапезной правителя занял довольно много времени, и Анджей даже засомневался — а не забыли ли господа, что кого-то ждут?

— О господин епископ! — заползая в комнату, взвыл проситель, торопливо перекрестился и гулко стукнулся лбом об пол.

Начетник с правителем переглянулись — подобное рвение в молитве сулило трудный разговор. Человек, потерявший разум на ниве служения Господу зачастую плохо понимает обычные слова и советы. Однако, позволив привести гостя к себе, отступить они уже не могли, и господин епископ протянул ладонь для поцелуя:

— Что привело тебя ко мне, сын мой?

— Господин епископ! — проситель гулко простучал коленями по полу и припал грязными губами к ухоженной руке. — Господин епископ, Господь отвернулся от меня, и только в вашей милости вернуть мне его расположение!

— Изложи подробнее о своих бедах, сын мой, — эзельский епископ, отдернув руку, поднялся и отошел к окну, перебирая выточенные из гранитных камушков скромные четки.

— Я держал свой путь в Неанурмскую комтурию, чтобы вступить на службу в ряды Ордена, господин епископ, жалобно шмыгая носом, начал рассказывать проситель. — На землях Польского королевства один из шляхтичей при мне оскорбил имя Господа, и я немедля вступился за него, обнажив свой меч. Однако в схватке нечестивый шляхтич оглушил меня ударом по голове, и с того самого мига я не помню более имени своего, происхождения и даже языка своего не помню, разговаривая лишь на дикарском русском языке.

— Вот как? — история вызвала у правителя такой живой интерес, что он даже вернулся назад в свое кресло, забыв про брезгливость к посетителю. — Но, может быть, ты просто уродился русским, сын мой?

— Как можете вы оскорблять меня столь жутким подозрением?! — попятился проситель, не вставая, однако с коленей. — Разве вступился бы дикарь из восточных земель за Господа нашего, Иисуса Христа? Разве пожелал бы он вступить в ряды Ливонского Ордена? Между тем со слов слуги моего мне доподлинно известно, что путь я держал в Неанурмскую комтурию по приглашению самого комтура, что дрался я во имя Господне, а кроме того, одежды и доспехи мои европейского облика, и ничего дикарского в себе не имеют.

— Ну, не знаю, — не сдержал снисходительной улыбки правитель острова, окидывая взглядом одетое на просителя тряпье. — Думаю, в землях восточных нередки и такие наряды.

— Слуга мой, как понял, что помутился разум мой, сбежал в тот же день, по счастью не украв кошелька и многих ценных вещей моих… А может, и украв — но мне про то неведомо из-за утери памяти, — на щеки просителя выкатились два большие слезы. — Думаю я, кара сия обрушилась на мои плечи за то, что не смог я покарать нечестивца, не чтящего имя Иисуса Христа. С того дня, одевшись в покаянные одежды, ползу я на коленях по дороге, молясь по пять раз на дню и вопрошая людей о человеке святом, который сможет испросить для меня милости у Господа. Многие из встреченных людей указали мне на вас, господин епископ, как на наместника Бога на здешних земля. Молю вас от всей души, господин, — опять уткнулся лбом в пол безымянный дворянин, — испросите у Господа прощения за слабость мою, за то, что не смог я обрушить в ад нечестивого шляхтича. Клянусь Всевышним, что обретя твердость разума своего, посвящу я всю жизнь свою и меч свой на то, чтобы карать врагов Церкви, разить их на поле брани и в постелях, на пиру и на трауре, в домах и лесах…

Проситель подполз и снова впился губами правителю в руку.

— Твоя история тронула меня, сын мой, — кивнул епископ. — И я сегодня же помолюсь о милости Божией к тебе. Жаль, что ты не можешь назвать своего имени, но все мы живем на руке Господа и под взглядом его. Коли он пожелает простить тебя, то сможет найти тебя и безымянного. Ступай, и молись.

Проситель, в третий раз припав к руке священника и в третий раз стукнувшись лбом об пол, выполз на коленях за порог.

— Какая трогательная история, — взял со стола свой кубок господин епископ, и задумчиво его пригубил. — Нужно обязательно записать ее для нравоучения потомкам.

— Как он стремился карать врагов Церкви везде, где только можно! — многозначительно приподнял брови начетник.

— Нет, — мотнул головой правитель. — До тех пор, пока он с таким рвением вымаливает себе прощение, его невозможно использовать. Бог отнял у него разум, и на его благоразумие нельзя полагаться.

— Его благоразумия хватило, чтобы сохранить свое имущество, — начетник поднял со стола принесенный в дар серебряный кубок. — Он не столь безумен, как кажется на первый взгляд. К тому же, господин епископ, он явно силен. Стоя на коленях, он все равно доходил вам до плеча.

— Терпение. Терпение, и еще раз терпение. Доверимся руке Господа. Коли этот дворянин окажется нам полезен, Бог все равно оставит его в нашей милости. А пока… Пока я запишу его историю и обязательно помолюсь за этого несчастного.

Между тем «несчастный», выпущенный Сбышеком за ворота, на коленях ковылял по дороге, пока не добрел до зарослей можжевельника, укрывших его от взглядов со стороны замка. Там он упал на живот прямо в пыль и откатился на придорожную траву.

— Ну, Витя, ты как?

— Ах, какая это была душещипательная история, — он закрыл себе глаза ладонью. — Я даже заплакал!

— Поверили?

— Какая разница? — он убрал руку с глаз и довольно прищурился. — Значит так: ворота и подвесной мост мы видели снаружи. Падающей сверху решетки за воротами у них нет. Это первое. Караулка как входишь — справа. Было в ней человек двадцать. Положим, выскочили наружу не все, часть гарнизона стоят на постах, внутри, кто-то отлучился. Плюс всякого рода дворяне, что тоже службу несут, слуги. Если считать по максимуму, то в замке около полусотни воинов, а всего порядка ста человек. В принципе, больше и не нужно: достаточно просто понять мост, и даже если не оказывать сопротивления, раньше, чем через месяц внутрь проникнуть невозможно. Что еще? Двор изрядно зарос травой, если не считать пятен перед караулкой и конюшней. Значит, большего количества солдат там не бывает даже изредка. В покои епископа можно попасть через дверь слева от ворот, посередине стены, третий этаж. Мне показалось, он занимает весь этаж, и редко бывает в других местах замка. Что, кстати, неудивительно — это же половина Эрмитажа. Бегом по всем помещениям пробежать — и то пара дней пройдет. Что еще… Слева в углу башня с виду похожа на донжон. Коли защитники туда забьются — месяц выкуривать придется. Если, конечно, они не ленятся подновлять там продовольственные припасы и имеют запас дров. Все. Теперь давай обойдем замок сторонкой и посидим на берегу моря. У меня жутко болят ноги и я хочу немного отмыться от всей этой пыли.

* * *

В очередной раз безумный дворянин показался у ворот замка спустя три дня. Стоя на коленях, он протянул привратнику высокую серебряную вазу:

— Да смилостивится епископ, снизойдет до подарка безымянного раба Господа нашего, Иисуса Христа, — просительно произнес он. — Скажи, добрый человек, молится ли за меня господин епископ?

— Не знаю… — Анджей мысленно прикинул, что может сделать сегодня для просителя. Получалось, что ничего: начетник уехал в Салми, а к правителю острова привратника не допустят. Отдавать подарок начальнику караула бесполезно — пользы не принесет.

— Да, прости, добрый человек, сейчас…

Проситель зашуршал, и под ворота вкатилась серебряная монета. Увы, сейчас это ничего не могло изменить.

— Я передам подарок, — пообещал Сбышек. — А коли хочешь сказать что-то сам, приходи завтра, после обеда.

На следующий день дворянин не появился — он пришел спустя четыре дня, принеся высокий серебряный кувшин персидской работы с вытянутым наподобие лебединой шеи носиком и узким горлышком, прикрытым откидной крышкой.

— Подожди, добрый человек, — проситель зашуршал, и привратник опустил глаза вниз. Несколько мгновений — и под створку выкатился привычный скудо.

— Стой здесь, — кивнул ему через окошко Анджей, и устремился через двор.

На этот раз дворянину повезло: правитель острова и его начетник опять пребывали вместе, заканчивая обед. Привратник, постучав, протиснулся в трапезную и замер, не рискуя отрывать господ от еды — но в то же время сжимая в руках очередной подарок.

— Неси его сюда, — кивнул епископ, промакивая рот бязевой салфеткой. — Боже, какая красота! Это опять все тот же безумный дворянин?

— Да, господин епископ.

— Похоже, Господь настойчив, присылая его к нам снова и снова, — кивнул начетник, откладывая нож и облизывая пальцы.

— Господь ли? — покачал головой правитель. — Или король Сигизмунд? Ныне на континенте лютеранские проповедники смуту чинят, костелы жгут и рыцарей христовых в свою веру обращают, побуждая клятвы свои нарушать и жен брать, обет целибата нарушая. Недавно известие пришло, что Орден изменение в свой устав принял, дозволяя еретикам в нем отныне состоять и голос свой иметь наравне со всеми.

— Не может быть!

— Уже случилось сие. Орден Ливонский отныне христианским считать более нельзя. И нам следует помнить о том, что желающие покой наш разрушить в этом мире есть, и доверчивыми излишне быть не следует, — господин епископ повернулся к привратнику:

— Передай дворянину, что за прощение его я молюсь еженощно. Пусть он надежды не теряет, себя блюдет в духовной чистоте и так же молитвы возносит. Ступай…

Глава 6. Штурм

Фогтий со своей спутницей вернулись на скалистую поляну среди можжевельниковых зарослей как и обещали — спустя две недели. Переждав радостные крики и перетерпев крепкие объятия, Кузнецов поднял руки:

— Внимание, начинаю доклад о проделанной работе. Первое мое сообщение достаточно неприятно: хрена лысого мы сможет взять епископский замок штурмом, даже если наймем в Германии стотысячное войско. Во-первых, потому, что собрать и перевести такую армию незаметно невозможно, и епископ успеет подготовиться к отпору. Во-вторых, потому, что его замок, это охрененнейшая бандура высотой с семиэтажный дом, и площадью примерно в шесть гектар, вдобавок окруженная глубоким рвом с водой. На полкилометра вокруг замка свободное пространство, просматривается, как на ладони. На всех стенах часовые, мост подвесной, и на ночь поднимается, закрывая ворота.

— А что-нибудь хорошее для нас ты сказать не можешь? — поинтересовался Комов.

— Могу, — кивнул Сапиместский фогтий. — Внутри гарнизон всего из пятидесяти человек, и примерно столько же прислуги. К тому же, ни у кого из них я не видел огнестрельного оружия.

— Ага, — зачесал затылок Толя Моргунов. — Ты намекаешь на то, что если нам удастся незаметно проникнуть вовнутрь, мы имеем хороший шанс справиться с ними своими силами?

— Именно так. А посему мне интересно, есть ли у кого-нибудь предложения по тихому и незаметному проникновению?

— Ну, так просто не скажешь… — пожал плечами Комов. — Нужно посмотреть на месте…

— Я же ясно обрисовал ситуацию, — вздохнул Кузнецов. — Чисто поле на берегу моря. На острове стоит замок в виде большого параллелепипеда высотой с семиэтажный дом. И на каждой стене — часовые. Чего смотреть?

— Хм-м, — почесал в затылке Комов. — Может, подкрасться в темноте?

— По воде во рву?

— А почему и нет? Надуем матрасы, сложим на них барахло, переплывем, переоденемся в сухое.

— А дальше?

— Забросим кошку наверх, — хлопнул в ладоши Берч, заберемся по веревке, и мы в дамках.

— Кто станет забрасывать кошку на крышу семиэтажного дома? — поинтересовался Комов. — Ты? Лично я не возьмусь.

— Изготовим приспособу какую-нибудь…

— Ты когда-нибудь пробовал залезть на семиэтажный дом по веревке? — поинтересовался Чижиков. — Я уж не говорю о том, что придется переть на себе оружие и доспех. К тому же, пока ты ползешь наверх, часовой успеет перерезать шнурок раз пять.

— Давайте лестницу свяжем.

— Я согласен залезть на такую высоту по лестнице, — не удержавшись от ухмылки, сообщил Кузнецов, — если ты возьмешься ее изготовить, незаметно притащить к замку и поднять.

— Забирайтесь тогда, как хотите, — обиделся Игорь.

— Я так понимаю, придется ждать, пока откроют ворота и прорываться через них? — кивнул Комов. — А если мост опускают только днем, идти к воротам придется на виду…

— Можно переправиться через ров ночью и затаиться под стенами… — предложил Моргунов.

— Один случайный взгляд часового вниз со стены, и мы трупы, — поморщился Чижиков. — Нам даже убегать некуда будет.

— Нужно наломать тростниковых трубочек, — встрепенулся Берч, — и дышать через них из-под воды. Посидим, пока ворота не откроют, а потом…

— А потом у ворот всплывут наши тушки, погибшие от переохлаждения, — закончил за него Чижиков. — И, кстати, порох в пищалях, а особенно — на затравочных полках, почему-то плохо загорается в размокшем состоянии.

— Сам-то ты чего думаешь, Витя? — толкнул фогтия в бок Леша Комов.

— Есть одна мыслишка, — кивнул Кузнецов. — Но я надеялся, может кто что-то более умное предложит.

— Я могу раздеться в виду замка! — неожиданно предложила Неля. — Пока часовые пялятся на меня, вы добежите до ворот.

— Ни минуты не сомневаюсь, что взглянуть на это зрелище сбежится весь остров, — совершенно серьезно ответил фогтий, доставая новгородский кувшин, — но когда двадцать человек бегут по открытой местности полкилометра с оружием в руках, это очень трудно не заметить. Хотя бы краем глаза.

— Давай, выкладывай, — потребовал Чижиков. — Чего ты там такое измыслил?

— Будем атаковать в лоб, — спокойно сообщил Кузнецов. — Потому, как другого пути я не вижу, да и вы предложить не можете. Прикинемся простыми гуляками, подойдем поближе, а потом один рывок…

— В закрытые ворота? — поинтересовалась Неля.

— Через опущенный на день мост, — уточнил Витя. — Дело в том, что я за эти две недели маленько прикормил привратника.

— Так бы сразу и сказал! — хлопнул себя по коленям Комов. — Он откроет нам ворота?

— Да, — кивнул фогтий, откупоривая один из бочонков с порохом и пересыпай огненное зелье в кувшин. — Только он про это пока не знает. Кстати, что меня больше всего здесь удивило, так это то, что оружейные фитили продаются у портного. Дурдом какой-то…

* * *

На этот раз посетившие Лаапку Неля, Кузнецов и Берч застали Вийю во дворе дома.

— Ну, здравствуй, хозяйка, — приветливо окликнул ее фогтий. — Хорошая у тебя рыбка, и пиво хорошее. Жалко, быстро кончаются. Как, муж больше «ячменного» не сварил? А рыбка свежая появилась? Продашь?

Женщина настороженно промолчала.

— Ты чего так смотришь, словно мы тебе монету фальшивую подсунули? Рубль как, настоящий?

— Настоящий, господин.

— Ну так чего тебе еще надо? Так ты продашь рыбы и пива, или нам по соседям отправляться надо?

Сколь ни странны показались сервке дворяне, покупающие рыбу и пиво повозками на троих, и пожирающими их потом в диком лесу, однако прагматизм брал свое: как можно отказаться от покупателя, которому не нужно везти товар за моря в города на континенте, который приходит за ним сам, да еще и платит полновесным серебром?

А потому она опять своими собственными руками едва не полностью опустошила погреб, перегружая на телегу корзины с рыбой, бочонки с пивом, мочеными яблоками и капустой, а так же полть зарезанного накануне кабанчика. Рыбы муж еще наловит, яблок она сама намочит, капуста сквасится — а вот добавить изрядную толику в семейную копилку удается далеко не всегда.

— Свезешь, Юхан? — спросила она сына, кивая на запряженную лошадь.

— Конечно свезет, — кивнул Игорь, хлопая его по плечу. — Дорога-то уже известная, не заблудится. Поехали!

Телега, загремев окованными колесами по камням у съезда на идущий вдоль моря тракт, покатилась вперед.

До низинки напротив зарослей можжевельника они добрались часа за три. Паренек натянул поводья, останавливая Ниашку, повернул голову на господ:

— Выгружать?

— Нет, рано еще, — ухмыльнулся фогтий. — Подожди.

Игорь Берч, словно катящийся, подпрыгивая на кочках, мячик потрусил к рябиннику, а спустя несколько минут оттуда стали появляться один за другим хмурые, заросшие дворяне, неся на шеях длинные железные палки с примотанными к ним деревяшками, похожими на приклад самострела, а за спинами — объемные мешки.

Не говоря ни слова, они складывали свою поклажу на телегу, мало интересуясь мнением ее хозяина.

— Да ты не бойся, — утешил Юхана Кузнецов. — Нам повозка вместе с возничим нужна… — И на всякий случай добавил: — с живым возничим.

— И что теперь… Господин… — сглотнул Юхан, понимающий, что попал в очень скверную историю — наподобие сказки про морскую тетку, похищающую доверчивых детей.

— Теперь ты отвезешь наши вещи в Аренсбург, — сообщил фогтий. — И только не говори, что ты не знаешь проезда на дорогу через остров мимо вашей деревни. Потому, что тогда нам придется заткнуть тебе рот, — и он красноречиво провел пальцем себе по горлу.

— А если я вас проведу… — мальчик облизнул пересохшие губы. — Вы меня не убьете?

— Нет, Юхан, — погладила его по голове Неля. — Может, мы и злые крестоносцы, но убиваем только по необходимости. Когда нас не слушаются или пытаются нам мешать. Ты ведь не станешь нам мешать? А потом мы тебя отпустим. Чтобы ты мог рассказывать всем о нашей доброте и платить налоги своей новой королеве. Ты ведь станешь ей хорошим подданным?

— Да, госпожа, — покорно кивнул мальчик.

— Вот и хорошо. Тогда ничего не бойся и погоняй конягу. Ты еще и награду домой привезешь. Богатую… Ты меня понял? Тогда поехали.

* * *

С высоты стены епископского замка караульный увидел, как из-за зарослей можжевельника показался ползущий по пыльной дороге на коленях проситель. Он усмехнулся — история про дворянина, который затеял ссору с поляком и получил мечом по башке была известна уже всем.

— Если Бог не дал человеку разума, то и память ему ни к чему, — пробормотал он, отвернулся и отправился в недолгий путь от башни до угла стены. Когда он развернулся, то увидел идущую по дороге женщину в длинном платье, по виду — дворянку, несущую в руках какой-то сверток. — Видать, тоже хочет чего-то выклянчить у правителя острова и несет епископу подарок. Интересно, что она скажет, если он примет за подарок ее саму?

Караульный совершил еще один проход до башни и обратно, и на этот раз увидел ползущую по дороге телегу с мальчишкой на козлах и человек двадцать идущих следом богато одетых мужчин.

— Сегодня что, весь город собрался в гости к правителю?

Между тем процессия показалась караульному весьма странной: вроде и дворяне, а шествуют пешком? Хотя, конечно, пешие дворяне — это еще не повод поднимать тревогу, тревожить начальника караула и будить отдыхающих товарищей. В конце концов, внизу есть привратник. Если дворяне явились незваными — он просто не пропустит их в ворота. А понадобится — позовет начальника караула сам. Тем более, что они остановились в полусотне шагов от ворот и сгрудились вокруг телеги.

И хотя караульный не поспешил поднимать тревогу, он тем не менее остановился и начал внимательно наблюдать за подозрительными гостями.

Между тем внизу, далеко под ногами у бдительного караульного, Анджей Сбышек продолжал обедать. Как обычно, в первую очередь он набил живот квашенной капустой — вещью не очень вкусной, но хоть вызывающей ощущение сытости. Затем отломал копченой камбале голову и широкой лентой снял шкуру с пахнущей дымком тушки.

В ворота громко постучали. Анджей недовольно, зарычал, мысленно поклявшись сделать все, чтобы, явившегося не вовремя посетителя не просто оставили без внимания, но и покарали, как самого злостного преступника. Однако из-за стола он все-таки поднялся и побрел к калитке. Отворил окошко.

— Да смилостивится епископ, снизойдет до подарка безымянного раба Господа нашего, Иисуса Христа, — просительно произнесли снизу, из-под калитки. — Скажи, добрый человек, молится ли за меня господин епископ?

— А, это ты, — привратник смягчился. — Молится он, молится.

— Передай ему в подарок серебряную кадильницу, добрый человек, — протянул проситель свой подарок.

Анджей втянул через окошко тяжелый большой сосуд, больше всего напоминающий кувшин с расплющенным горлышком. Из горлышка и вправду тянулся легкий дымок — правда, не благовонный, как положено от кадильницы, а с привкусом серы.

— Сейчас-сейчас, добрый человек…

Последние слова заставили привратника на время забыть о подарке правителю и опустить глаза к земле.

— Сейчас-сейчас…

Сбышек не видел, как вскочивший на ноги дворянин шарахнулся от ворот в сторону, и они вместе с подошедшей к воротам дворянкой прижались спинами к холодной каменной стене. Женщина развернула сверток и не таясь стоящих поодаль мужчин протянула жалкому просителю короткий широкий меч и кинжал. В эти мгновения он выжидающе вглядывался в землю, но привычная серебряная монетка все никак не вкатывалась под ворота.

Анджей перевел взгляд на тяжелую серебряную кадильницу с курящимися из горлышка дымками, и тут у него возникло ощущение неладного…

— Д-дах! — от оглушительного взрыва створки ворот не распахнулись, а прыгнули вперед на несколько шагов, после чего остановились и, медленно теряя равновесие, завалились набок, с плеском уйдя в соленую воду.

Окружающие телегу мужчины принялись торопливо расхватывать пищали, не разбираясь, где чья, и ринулись вперед с оружием наперевес.

Но первым во двор замка, пробившись сквозь густую пелену белого дыма, ворвался Кузнецов. Он увидел заброшенные далеко в траву два безжизненных тела, выбегающих из караулки и останавливающихся в растерянности стражников и их командира — закованного в шлем, кирасу и железные наголенники, приклепанные к стальной юбке. Рыцарь тряс головой, словно надеялся вытряхнуть набившиеся под шлем опилки, однако при появлении Кузнецова выпрямился и обнажил палаш:

— Так это сотворил ты, беспамятный?

— Я, мой хороший, я это натворил, — кивнул фогтий. — Мне очень понравился этот замок и я собираюсь поселиться здесь жить. Хочешь служить у меня? Я стану платить хорошие деньги!

— Ты мерзкий, подлый тип! — взмахнул палашом начальник караула. — Обманщик, мелкий мошенник! Ты обманул доверие епископа, ты втерся к нему в доверие и воспользовался его добротой!

— Да, я сделал это! Но так поступали многие и до меня!

— Чужая подлость не может служить оправданием для новых подлостей…

— Вот дурак, — не выдержал Кузнецов. Сам он нес всю эту ересь, чтобы протянуть время и дождаться своих друзей. Но какого хрена занимается трепотней начальник караула? — Иди сюда, кретин, и сразись со мной!

— Еще чего, — и впервые за последнюю минуту эзельский рыцарь произнес правильные слова: — Убейте его!

Стражники наконец-то обрели смысл жизни и, опустив копья, двинулись на Виктора — но из клубов дыма за его спиной уже появлялись один за другим одноклубники «Ливонского креста». Первым упал на колено Игорь Берч, нажимая на спуск — его пищаль с грохотом выплюнула облако дыма, и трое стражников, уронив копья, слетели с ног. Следом появился, как призрак из преисподней, широкоплечий Комов, потом Чижиков, Костырев, Моргунов. Выстрелы слились в непрерывный рокот, и два десятка караульных полегли, так и не успев поразить никого из нападавших.

— Сдавайся, — предложил рыцарю Кузнецов.

— А-а-а! — тот вскинул над головой палаш и ринулся вперед.

Фогтий принял удар на кинжал, отвел его в сторону и со всей силы выбросил вперед меч. Толстый широкий клинок без труда пробил миллиметровую жесть кирасы и вошел в грудь не справившегося со своими обязанностями начальника караула на глубину нескольких пальцев. Бедолага выпучил глаза, изо рта хлынула кровь, но нападающим было сейчас не до нежностей.

— Вон дверь к епископу! — указал через двор Кузнецов, качнул меч из стороны в сторону и выдернул из вражеской кирасы. Рыцарь упал, а Витя побежал следом за своими одноклубниками.

Караульный наверху услышал оглушительный грохот, от которого содрогнулось все тело древнего замка, увидел как кинулись к воротам быстро расхватавшие с телеги оружие дворяне, заметался из стороны в сторону:

— Тревога! Тревога! Мост, поднимайте мост!

Далеко внизу мальчишка начал было разворачивать телегу, но подбежавшая дама схватила его за ухо и заставила пойти в сторону ворот, ведя за уздцы лошадь. Со стороны двора доносился непонятный грохот, но выглянуть туда караульные не мог: неширокая галерея для стражников в эзельском замке была проложена только вдоль зубцов внешней стороны — от двора эту галерею отделяла островерхая кровля. Что делать в получившейся ситуации стражник не знал: ему вменялось в обязанность дежурить наверху, наблюдая за окрестными землями, и только. Уйдешь — обвинят в дезертирстве, выпорют и лишат даже того крохотного содержания, что выплачивается простой страже.

Наконец послышался знакомый скрежет — внизу поднимали мост. Значит, помощь нападающим уже не подойдет. На душе стало немного легче. И тут из темного проема лестницы появился незнакомый дворянин. В руках он держал мушкетон — похожими пользовались ландскнехты во время прошлогоднего польского похода. Правда, у этого мушкетона на конце ствола поблескивало острие, а приклад казался заметно короче.

— Сдавайся, — предложил караульный, обнажая палаш.

— Чего? — не понял чужак.

— Сдавайся…

Дворянин сперва просто улыбнулся, а потом не выдержал, и в голос захохотал. Стражник ринулся вперед, рубя его из-за головы, но чужак резко вскинул мушкетон, подставляя под удар толстый ствол, резко им повернул, черканув кончиком наствольного острия караульному по лицу, а когда тот, вскрикнув от боли, попятился, резко выбросил оружие вперед, насаживая защитника на острие.

Караульный не почувствовал боли — только внезапную слабость. А Серега Костырев, выдернув штык, завершил классический прием сильным ударом приклада в челюсть — и бедолага, даже не вскрикнув, перелетел через зубцы, исчезнув где-то внизу.

— Чисто, — удовлетворенно кивнул он, и устремился назад, вниз по лестнице.

Одноклубники со всех ног мчали по длинным коридорам, заскакивали в комнаты, проносились по лестницам. Встреченные слуги и служанки, завидев их, роняли что было в руках и падали на колени, высоко вскидывая руки с пустыми ладонями. Некоторые стражники поступали точно так же, и тогда у них просто отбирали оружие, и гнали перед собой, иногда пытались сопротивляться — но долгая мирная жизнь отучила их от жестокой ярости. К тому же на своих постах они неизменно оказывались в одиночку против двух-трех врагов, и быстро гибли — воины «Ливонского креста» не имели времени на душещипательные разговоры и предложения сдаться без кровопролития.

В итоге единственной неприятностью оказалась стычка возле механизмов подъема моста — здесь трое вооруженных пиками стражников пытались не подпустить нападающих к вороту и даже накололи Лешу Комова в грудь. Не насмерть, но крови он потерял изрядно. А стражников после этого просто расстреляли двумя залпами из пищалей.

Епископ тоже оказался убит — причем все одноклубники утверждали, что они к этому непричастны.

— Ну и хрен с ним, — махнул рукой Кузнецов, перешагивая через окровавленное тело и подступая к камину, на полке которого стояли рядком серебряные кубок, ваза и кувшин персидской работы. Усмехнулся:

— Воистину, рука дающего не оскудеет. Все назад вернулось.

Он повернулся к собравшимся в покоях бывшего правителя острова друзьям:

— Толя, загоните пленных в подвал, в какой-нибудь погреб с крепкой дверью. Сережа, Костырев, пройдите еще раз по комнатам и коридорам, поищите, не прячется ли кто… Черт, тут месяц искать можно… Ну, в общем, как получится. Игорь, Магеллан. Сходи на кухню, собери служанок, кухарок, пусто накрывают стол в трапезной. Надо нам отметить удачу. А я пока во двор спущусь, посмотрю, где там Неля.

Двор крепости, наполовину заросший бурьяном, наполняли стоны раненых и увечных — большинство стражников, попавших под пищальный огонь, были одеты в кирасы, и картечь не поубивала их, а поломала ребра, вдавливая железо в тело на глубину кулака; порвала мясо на руках и ногах, и только нескольким несчастным размозжила черепа. А может — счастливцам, поскольку ныне они не испытывали никаких мук.

Неля стояла возле телеги, удерживая хныкающего Юхана за шкирку:

— Вот, Витя, хотел свалить под шумок.

— Нехорошо, мой мальчик, нехорошо, — покачал головой, приближаясь, Кузнецов.

— Но вы обещали… — паренек весь сжался при виде грозного господина. Зрелище двора, заполненного убитыми и ранеными явно не добавляло ему мужества. — Вы обещали меня отпустить, когда я вас довезу.

— Обещали? — поднял Кузнецов глаза на Нелю.

Та утвердительно кивнула.

— Но все равно, — покачал головой Виктор. — Ты должен был спросить разрешения уехать, а не удирать самовольно.

— Отпустите меня, господа… — всхлипнул мальчишка. — Очень вас прошу.

— Хорошо, уезжай, — кивнул Кузнецов.

— Можно возвращаться домой? — не поверил своим ушам Юхан.

— Можно, — Неля разжала удерживающую его руку. — Мы ведь обещали отпустить тебя невредимым, если станешь хорошо себя вести? Ты свободен.

— Стой!

— А?! — паренек, только-только переведший дух, испуганно присел.

— Еще мы обещали тебе награду, — вспомнил Виктор. — Так вот: у лежащих здесь людей есть кошельки или просто спрятанные в одежде монеты. Все они твои. Можешь забирать все, что только найдешь.

Он взял женщину под руку, довел ее до лестницы, но как только они вошли в двери, неожиданно развернул, прижал к стене и крепко поцеловал:

— Ну, Нелечка, довольна? Как считаешь, я все еще Сапиместский фогтий, или могу уже считаться эзельским епископом?

— А ты не мог бы выбрать себе звание попроще? — усмехнулась женщина, гладя его пальцами по щеке. — То я три года фогтиэссой считалась, теперь епископэссой буду? Или епископшей? Язык сломаешь!

— Понятно… Тебе хочется стать просто королевой?

— Да, я предпочитаю чего-нибудь простенькое, без выкрутасов…

Они рассмеялись и снова принялись целоваться. Впрочем, дальше поцелуев дело не дошло — в только захваченном замке расслабляться нельзя. Оставив Нелю с заряженной пищалью на коленях в покоях епископа охранять богатое убранство и резное бюро из красного дерева, в каковом почти наверняка имелось несколько тайников, Кузнецов в сопровождении Толи Моргунова двинулся по коридорам, на этот раз сгоняя вместе мужчин из числа слуг.

Им было приказано собрать во дворе раненых, после чего всех вместе заперли в комнатах первого этажа. На всякий случай вычистили от оружия караульное помещение — мало ли кто незамеченный попытается туда пробраться?

Выпустив на волю Юхана, отважившегося все-таки срезать кошелек у заколотого рыцаря, заклинили с помощью согнутой в кольцо кочерги, продернутой через цепь, мост в верхнем положении — опять же на случай, если кто-то захочет незаметно его опустить. После того, как служанки накрыли в епископской трапезной стол — их тоже всех вместе заперли в большом зале, что находился в замковом крыле напротив ворот: одноклубники хотели хоть несколько часов провести без опасения того, что кто-то попытается выпустить пленников, добыть оружие или сбежать сам. Хотя бы несколько часов.

— Ну, мужики, — поднял Кузнецов серебряный кубок, до краев наполненный терпким красным вином. — За то, чтобы наш «Ливонский крест» стал хозяином во всей Ливонии. И за наши первые шаги на этом пути. Ура!

— Ура-а-а!!! — радостно завопили победители, поднимая кубки. В этот миг они действительно начали верить, что смогут добиться власти над всей Прибалтикой. Ведь их было целых двадцать человек против всего четырех епископств и одного Ордена.

Нет — теперь только трех епископств.

Глава 7. Декабрь

Петр Иванович Шуйский пил. Сперва пил водку, потом вино, потом опять водку, пытаясь найти средство, которое отобьет дурные мысли, сохранив ясный рассудок. Он пил водку яблочную, анисовую, ореховую, рябиновую, закусывая солеными и свежими огурцами, пил вино рейнское, мальвазию, романею, венгерку, заедая его мочеными яблоками — и каждый раз получалось все наоборот. Рассудок отказывался воспринимать все вокруг, а мысли лезли и лезли, словно карабкались по высоким лестницам на валы боярской усадьбы.

Судьба жестоко посмеялась над ним, с одной стороны позволив родиться в древнем и знатном роду, одарив талантом, с другой — лишив возможности воспользоваться своей знатностью и умом.

Молодой царь не очень жаловал родовитое дворянство, от которого ему пришлось немало перенести в юные годы, и старался поднять на высокие посты людей безродных — юных, но уже успевших показать свою отвагу, преданность и ратное умение на полях сражений. Именно из них он набирал свою личную тысячу, свою опричнину. Именно этих служилых людей первыми посылал в кровавые сечи или ставил на высокие посты.

Однако Русь велика, опричников на все ее концы не хватало, а потому немало воевод и наместников давало и земство — родовитые бояре, служившие стране не первое поколение и способные перечислить заслуги и посты десятков своих дедов и прадедов. Родовитое земское дворянство, и юная, но зубастая опричнина…

Петр Шуйский по всем статьям мог выдвинуться и там, и там. Он был разумен, отважен и молод, статен и красив — голубоглазый, с темными вьющимися волосами и густой русой бородой. Он происходил из знатного рода. Но вот беда: в избранную тысячу царь не желал его записывать потому, как родовит больно и мог местничество свое в неурочный час припомнить. А по земской линии его задвигали потому, как Шуйский. Шуйский, и все — почто дядья и деды при юном царе ноги на постель матери его отравленной клали, нянек любимых в поруб загоняли, самого мальчонку голодом морили или пинали за своеволие? Вот теперь и сидите по своим имениям, носа оттуда не показывая!

Такое вот получается «местничество».

Боярин налил себе еще водки в серебряную чарку, выпил, потом поднялся, не одеваясь вышел на крыльцо, спустился во двор и отер разгоряченное лицо снегом.

— Ох, горько мне! Ох, душа болит!

Подворники, хорошо зная крутой во хмелю нрав своего боярина, попрятались по углам и усадьба казалась вымершей. Петр Иванович подумал о том, что не мешало бы проверить, сколько приготовлено к походу лошадей, и даже было шагнул к конюшне, но в последний момент махнул рукой и повернул назад к крыльцу: успеется. Начало похода по уговору между ним, опричниками и царской Радой определялось на первое декабря, и до сего времени оставалось еще долгих две недели. Еще две недели заточения на Кесовой горе, прежде чем он сможет хоть чего-нибудь сделать.

Быстрым движением Шуйский поймал бредущую по крыльцу кошку, поднял, поднес мордой к своему лицу. Мохнатая охотница за мышами обмякла, ожидая продолжения.

— Убоины хочешь? — спросил ее боярин. — Вижу, что хочешь…

Он занес кошку в трапезную, посадил на стол и пододвинул тарелку с бужениной:

— Ешь!

Потом налил себе еще чарку, выпил, захрустел соленым огурцом.

— Ты представляешь, я, боярин Шуйский, вынужден просить у этого тупого приходского попика Сильвестра и его дружка Адашева, чтобы они позволили мне своих детей боярских для похода собрать! Ну, Адашев ладно, ему хоть брат Данила советы умные дает, а Сильвестр тут причем? Его даже митрополит Макарий по имени не помнит! Хотя, может, и помнит… Дай буженинки кусочек… Дай, а то лопнешь от обжорства. Нет, Зализа ладно, я согласен. Воевода боевой, уже не раз кровушку проливал… Не свою, немецкую… Его в сотоварищах я видеть согласен, хоть и безроден, он как Толбузин. Но Толбузин ехать не хочет никуда, при царе хочет оставаться. А мне, просто чтобы заметили… Надо… Всю Лиффляндию покорить…

Шуйский заметил, что мысли его начинают путаться, и очень обрадовался. Чем сильнее путаются мысли, тем скорее он сможет упасть спать и оставит позади еще один до ужаса скучный день. Поэтому он налил себе еще чарку, торопливо ее проглотил, и пообещал громко чавкающей кошке:

— Толбузина пущу, Зализу пущу. А коли Адашев али Сильвестр появятся: зараз в поруб посажу. Видеть их тупых харь не могу-у-у-у… У-у…

Боярин заметил, что вынужден удерживаться за край стола, дабы не свалиться, обрадовано поднялся и, пробираясь вдоль стены, пошел в опочивальню.

Однако ночь не может быть бесконечной, и ранним утром он снова вышел на крыльцо почти трезвым, злым и нетерпеливым:

— Фатых! День сегодня какой?

— Осьмнадцатое число, барин, — с готовностью откликнулся набирающий воду у колодца татарчонок.

— Лошадей холодной водой не пои, дай согреться! — предупредил хозяин.

— То для бабки Анфисы, — успокоил боярина мальчишка. — Тюрю скотине варить станет.

— Смотри у меня! — Петр Иванович вернулся в дом, поднялся наверх, подошел к сундуку, что стоял в чистой горнице, открыл, поднял на вытянутых руках черкающий сталью бахтерец. Зимой воевать хорошо. Зимой жара ратника до исподнего не раздевает, оставив голым под вражьими стрелами. По холодку можно и поддоспешник хороший, толстый надеть, шапку меховую заместо подшлемника, налатник нарядный. Боярин огладил кривую саблю, после чего резко опустил крышку и уселся на сундук сверху.

Неужели так и доведется в усадьбе, в четырех стенах жизнь провести? Нет, он должен, он обязан победить в Ливонии всех, кто встанет на пути русских ратей. Ибо другого пути показаться царю, выслужиться из родовой немилости у него нет!

Боярин Шуйский подошел к окну, пытаясь разглядеть через тонкие слюдяные пластины происходящее на улице, а потом вдруг решительно махнул рукой:

— Неча сиднем на печи сидеть, да калик перехожих ждать! Пора в путь отправляться.

Он подошел к лестничному пролету, и крикнул вниз:

— Эй вы, там! Антип, Лука, Порфирий! Оглохли?! Коней седлайте! В поход сбираемся.

Петр Шуйский вернулся к сундуку, поднял крышку. Скинул шубу прямо на пол, поверх кинул кафтан, оставшись в одной рубахе из повалоки, достал из сундука темный войлочный поддоспешник надел через голову, застегнул сбоку крючки, покрутил плечами, давая ему возможность осесть по телу, потом снова взялся за бахтерец.

— Звали, барин? — заскочил в горницу запыхавшийся, совершенно седой поджарый мужичок с длинной, но тощей белой бородой. Несмотря на седину, карие глаза его смотрели молодо, да и вокруг глаз старческих морщин еще не появилось.

— Седлай коней, сами в бронь одевайтесь, дворню поднимайте. Выступаем.

— Так… Как же барин? Через неделю сбирались?

— Налатник мне принеси, нет отчего-то в сундуке. И помоги железо одеть.

Холоп помог боярину накинуть шелестящую, ако шелк, стальную броню, застегнул крючки.

— Ты еще здесь, Антип? — рыкнул на него Шуйский. — Я что, ждать вас должен?

— Да, барин, — попятился к лестнице мужичок. — Сейчас заложим.

Однако, как не рычал боярин Петр на своих рабов и крепостных, как не пинал их ногами и не подгонял плетью, воинский обоз смог выползти из ворот усадьбы только далеко за полдень. Чай, не на один день сбирались. Потребно было и шатер походный, ногайский, ханом Абдулой шейбанидским подаренный, с собой уложить, складень свернуть, крупы и убоины взять, курам-петухам многим шеи посворачивать, каждому холопу полную справу воинскую собрать и доспех выдать. И хотя готовились к зимнему походу еще с лета — но в самые последние часы все одно оказалось, что то забыто, это не сделано, и самого необходимого не хватает.

Озлобленный боярин, рвущийся в поход, клял своих подворников и ярыг, обещая спустить шкуры всем до единого, и в конце концов махнул рукой, сказав, что все недостающее купит в городе. Петр Шуйский успокоился только тогда, когда холодный ветер кинул ему в лицо горсть крупянистого снега, попытался забраться под лисий подшлемник, опробовал на прочность под битые нежным кротовьим мехом суконные шаровары и шитые катурлином валенки. Только теперь он ощутил, что поход начался, что долгие дни и, пожалуй, даже годы ожидания остались позади.

Местом для сбора рати боярин назначил древний город Бежецк, стоящий на реке Мологе столько веков, что, верно, превосходил по возрасту даже Бога-сына, если вовсе не был сотворен Господом вместе со всем этим миром. Бежецк не окружали крепостные стены, что позволяло войску спокойно притулиться к окраинам, не тесня жителей, вызывая их недовольство, но и не оставаясь в чистом поле, отделенным от лавок, ярмарки и ладных слободских девок высокой преградой. Вдобавок, в этих древних святых землях стояло огромное множество монастырей, готовых дать путнику приют, накормить и обогреть его, и снарядить в дальнюю дорогу. Видать, потому и не заботился древний городок о своей безопасности что со всех сторон от него возвышались каменные стены и округлые башни богатых монашеских обителей, зачастую имеющих куда больше пушек, припасов пороха и ядер, доспехов и кованных клинков, нежели казенные царские крепости.

Впрочем, боярин Шуйский, желая ощутить себя идущим на рать воином, в господних обителях или теплых слободских домах останавливаться не стал, повелев поставить шатер на заснеженном заливном лугу, один край которого обозначали высокие метелки камышей, а другой — воздевший к небу голые черные ветви густой березняк.

Холопы, недовольно морщась, но не решаясь высказать неудовольствия, вслух, принялись разбирать сани, распрягать лошадей и задавать им с дороги сена, рубить на реке прорубь, а их господин, восседая на белом жеребце злобной туркестанской породы, возвышался над суетящимися людьми, вглядываясь в сторону садящегося за подернутый дымкой горизонт солнца.

Впрочем, возможно то, что Петр Шуйский сорвался из родной усадьбы еще до Юрьева дня, принесло и некоторую пользу: первое, что видели начавшие подтягиваться спустя несколько дней к месту сбора отряды, так это большой войлочный, крытый шкурами, шатер их воеводы. Каждому становилось ясно, что боярин, не смотря на молодость, относится к своему делу серьезно, и на авось надеяться не собирается.

После дня святого Филиппа на льду Мологи появились первые конные отряды — то привел два десятка боярских детей боярин Алехин Сергей Степанович. Расцеловавшись с Петром Ивановичем, приходящимся ему племянником, он сослался на старость и ушел устраиваться на постой в город. Следующим днем спозаранку появилась кованая полусотня с небольшим обозом от Моркиных гор, боярина Кошкина Ивана Андреевича, а спустя час — небольшой отряд оружных смердов Петра Служкина, из Гориц. После полудня подтянулись ратники из Сулежского Борока, Суфомны, деревни Тамтачки, разбогатевшей на бондаревском мастерстве тамошних смердов, и теперь дающая рать большую, нежели обедневшие боярские дети Киверичи, ведущие свой род еще от Святополка.

С каждым подходившим отрядом у боярина Шуйского появлялось все больше и больше уверенности в своих силах, своих возможности и своей значимости: ведь это была его боярские дети. Ратные люди, живущие на его земле и послушные его воле.

Незадолго до сумерек ручей тянущихся к Бежецку оружных людей иссяк, но здесь уже собралось почти шесть сотен воинов. Может, и не большое войско, но для выступления против крохотной Ливонии вполне достаточное. Снежное поле на берегу Мологи наполнилось ржанием, людскими голосами; расцвело множеством костров, запахло дымом и мясом.

Между тем Петр Шуйский не спешил — до назначенного времени сбора оставался еще срок, и в день святого Сергия на ведущей в сторону Москвы накатанной дороге появились долгожданные красные тегиляи: это подходили кашинские стрельцы. Закончив с полевыми работами, они почти всей слободой решили сесть на коней и попытать удачи в ливонских землях, надеясь взять на саблю то, чего не додала жалованная государем кормилица-земля. Пять сотен всадников!! Или, точнее, пехотинцев: выступая в поход одвуконь, воевали стрельцы все-таки в пеших порядках.

Теперь, когда его рать увеличилась почти вдвое, Петр Шуйский счел возможным никого из отстающих не ждать и утром следующего дня снялся с лагеря, двинувшись нахоженной дорогой к Вышнему Волочку. Еще не успевшие притомиться лошади преодолели первый переход в сто с лишним верст за два дня — и здесь, под деревянными стенами крепости, в общее войско влилось еще пять сотен тверских татар Аблай-хана.

Теперь, собрав войско в единый кулак, боярин Шуйский доверил его своему дядюшке, наказав дождаться отставших обозов, после чего двигаться к Валдаю, и Старой Руссе, а сам, пересев с туркестанца на обычного скакуна с тремя преданными холопами помчался вперед.

Наверное, любого европейца удивило бы, что торопясь куда-то военачальник меняет быстроного породистого скакуна на обычного мерина, однако боярин знал, что делает: рать выходила как раз на ямской тракт от Москвы до Новгорода, промчаться по которому на «перекладных» полтораста верст можно и за десять часов. На такое ни один конь, пусть даже драгоценной арабской породы, все равно не способен.

Впрочем, до темноты боярин Шуйский успел добраться только до Вины, где заночевал на ямской станции, а поутру без спешки направился к Георгиевско-Юрьеву монастырю.

Толстые и высокие стены монашеской обители, украшенные островерхими зубцами и двумя высокими теремами над западными и восточными воротами, окружали холм широким овалом, наглядно доказывая свою древность. Ныне уже давно так не строили. Стремительно ворвавшиеся в ратное дело пушки диктовали свои требования, и во всех боевых крепостях стены перестраивали, спрямляя их для облегчения огненного боя, и обязательно возводили башни каждые двести-триста шагов — для установки в них пищалей и тюфяков.

Однако простоявший неподалеку от Новгорода уже пять столетий монастырь явно не собирался более выдерживать осады иноземцев, и переламываться на новомодный лад не желал. Оно и правильно — московские цари на бывшую вольную республику всегда посматривали с недоверием, и любую подготовку к войне могли принять за намерение взбунтоваться.

Впрочем, заниматься ремеслами монахам пока никто не запрещал, и рядом с шестистолпным трехглавым храмом, под несущийся с пятишатровой колокольни малиновый перезвон, успешно работала дворовая типография, дымила винокурня, а два десятка работных людей умело плавили бронзу, отливая колокола, паникадила и, естественно, пушки.

Спустившись с коня на землю, несколько раз перекрестившись на надвратную икону Георгия Победоносца и отвесив ей глубокий поклон, Петр Иванович снял с пояса кистень и постучал рукоятью в темные от времени деревянные створки. Прислушался. К воротам явно никто не спешил, и он застучал снова.

— Кто тревожит молящихся в столь неурочный час? — внезапно послышался укоризненный голос со стороны стены.

Боярин испуганно шарахнулся в сторону, снова перекрестился, скинул с головы шапку и поклонился замшелым валунам:

— Раб божий Петька Шуйский к отцу игумену Артемию прибыл по спешному делу.

Створка дрогнула, двинулась вперед, открывая достаточную для прохода человека или коня щель. Боярин, махнув рукой холопам, шагнул вперед, перекрестился на золотые купола собора, вернул подшлемник на голову и спросил у придерживающего створку молодого послушника:

— Здоров ли отец игумен?

— Отец Артемий литургию служит, — покачал головой послушник, словно часть вины за необходимость службы этой лежит на госте.

Боярин удивленно пожал плечами: что за служба такая? Для заутрени поздно, для вечерни рано. Может, отпевает кого игумен? Так послушник тогда так бы и сказал. Послушник, притворив ворота и набросив засов, торопливо направился в сторону храма, бросив гостей на произвол судьбы. Петр Шуйский махнул своим холопам, указывая в сторону бревенчатых изб под монастырской стеной, в которых жили наймиты, а сам следом за послушником поспешил к церкви.

Увы, узнать, что за служба велась в такое время боярин так и не успел: игумен Артемий, одетый в скромную черную схиму, показался на ступенях, ненадолго задержался, благословив и дозволив облобызать руку одетому в одну лишь власяницу старцу, после чего спустился вниз, благословил боярина, протянул руку к нему.

Шуйский, торопливо сбив с головы шапку, прикоснулся губами к тыльной стороне ладони.

Игумен, положив руку на нагрудный крести и глядя гостю в лицо, надолго задумался, потом улыбнулся:

— Я вижу, ты въехал через восточные ворота?

— Да, отец Артемий, через них.

— И еще я вижу, что Господь милостив к тебе и подарит немало успехов в начатом тобой деле.

— Благодарю тебя, отец Артемий… — осенив себя крестом, поклонился боярин.

— Не меня, Бога благодари, — ответствовал игумен. — Идем.

Он двинулся по двору в сторону белоснежного, отдельно стоящего одноэтажного домика с небольшим шпилем и крестом наверху — в обители игумена имелась своя часовенка. Боярин, с облегчением одев шапку на уже начавшую мерзнуть голову, двинулся следом.

Комната, в которой обитал игумен была обширной, но аскетичной: выбеленные стены и потолок, пюпитр с раскрытым на нем рукописным Служебником со множеством пометок на широких полях, бюро из красного дерева, похожего на вишню, стол, несколько табуретов и деревянное ложе под окном, закрытым похожей на лед полупрозрачной слюдой, два высоких медных трехрожковых подсвечника с толстыми восковыми свечами на них. Печь находилась радом с дверью, ведущей в помещение под крестом и согревало не только эту келью, но и часовню.

— Так какая нужда привела тебя в нашу обитель, сын мой? — указал гостю на табурет у стола игумен.

— Я решил внести свой посильный вклад в дело почитания Господа и поддержания плоти молящихся ему чернецов, отец Артемий, — полез за пазуху боярин и выложил на стол тяжело звякнувший, шитый золотой нитью кошель.

— Дело это богоугодное, — согласно кивнул игумен, усаживаясь напротив него и сплетая пальцы на груди.

— А еще желаю я, поход свой успешно завершив, пожертвовать вашей обители колокол о триста пудов, коего на колокольне вашей не имеется.

— И это дело нужное и богоугодное, — опять согласился отец Артемий.

— Однако со своей стороны нижайше вас прошу, божий люди, молитвой и делом поход наш на схизматиков безбожных укрепить, — заученно продолжил боярин, — и два десятка пищалей сорокагривенных нам для ратного дела с собою дать.

— Дело это серьезное, — покачал головой настоятель монастыря. — Потому, как все они на стенах наших стоят на случай набега иноземцев, и без них обитель наша останется, ако агнец несчастный пред ликом диких зверей.

— Как же ж так, отец Артемий?! — опешил боярин. — Брат ведь мой двоюродный летом с тобой уговаривался?

— Но ведь к наряду сему большому мне еще и мастеров отдать тебе придется, сын мой.

— У меня рать ужо в походе, отец Артемий! Как же ж…

— Да, согласен я, сын мой, — перекрестился на стоящий в углу иконостас игумен. — Дело вы делаете богоугодное, схизматиков подлых к порядку призывая, и земли русские в родное лоно возвертывая. Однако же тревожно мне обитель свою на одну лишь милость Божию оставлять…

Игумен вновь сложил пальцы на груди, мелко постукивая указательными пальцами один о другой. Он не столько отказывал боярину в его просьбе, сколько чего-то от него ожидал.

— Дабы молитвы чернецов впредь лучше слышны были… — скрипнул зубами Шуйский. — Ради дела сего готов я пожертвовать средства на отливку колокола в четыреста пудов. Надеюсь, слышно его будет далеко окрест, отец игумен?

— Ну, коли так, — перекрестился настоятель. — Коли так, дам я тебе, сын мой, пищали со стен наших и наряд из смердов, их снаряжать умеющих, ради богоугодного дела. Завтра поутру поедете, ноне мы их в сани намедни приготовленные уложим. Привел ли ты с собой коней, дабы в сани эти запрячь?

— Холопов немедля в Новагород отправлю, — хмуро кивнул Петр Шуйский, — до вечера приведут.

Мысленно он пытался еще раз определить, в какие траты ввели его хитроумные Адашев с Сильвестром. Своих людей в поход снарядить, монастырю за пушки его отдариться, порох и ядра за свой кошт купить. Вот еще и лошадей придется покупать, да колокол на сто пудов более оговоренного чернецы стрясли. А ведь по условию царедворцев сам он ничего, кроме славы ратной да добычи, с покоренных земель собранной, ничего иметь более не сможет. Поместья новые они смекают сами поделить.

Шуйский неожиданно ощутил, что ему захотелось выпить вина. Пожалуй даже, водки холодной, да на мяте настоянной. Чтобы в горле было морозно, а в душе — горячо. Избавляясь от наваждения, он поднялся, несколько раз перекрестился на красный угол, после чего поклонился игумену:

— Пойду я, отец Артемий, холопов в город наряжу.

— Ступай сын мой. Поутру все, чего ты желал, готово будет. Благословен будь поход ваш и оружие ваше…

Однако слова настоятеля изменить испорченного настроения не смогли. И даже осознание того, что завтра, до темна, он успеет довести воинскую справу до реки Шелонь, а еще дней через пять они доберутся до рубежей дерптского епископства. Всего полтораста верст осталось. А при войске уже и кованная рать есть, и стрельцы, и татары, и большой наряд. Все честь по чести, как государем со времен взятия Казани заведено. Первую часть долга воеводского он выполнил и рать для похода исправно собрал и в путь вывел. Теперь настала пора искусство воинское проявить…

* * *

К мосту у деревни Трески рать вышла пятого декабря — в день святого Петра, и в этом боярин Шуйский усмотрел предначертания свыше: ему как бы вручались ключи от земель, что почти три века под пятой схизматиков нечестивых томились. И на воротах, через которые он в Юрьев монастырь въезжал, икона Георгия-Победоносца висела. Тоже знак!

Однако он гарцевал, перед мостом, рубежи царства Московского означающим, и никак не решался малый мосток этот пересечь.

Справа, сразу за мостом, стояла с приоткрытой дверью ливонская караулка. Ветер деловито наметал через раскрытую щель пушистый снег, который не таял внутри, намереваясь долежать там до самой весны. Притихла и видная впереди деревушка: ни гомона людского, ни собачьего тявканья, ни мычания скотины. Похоже, ливонцы успели вовремя прознать, что супротив них идет русское войско и предпочли бесследно исчезнуть, а не ложиться под копыта откормленных за лето коней.

— Ну, — широко перекрестился боярин. — С нами Бог!

Он со всей силы вонзил шпоры в бока жеребца и породистый туркестанец одним прыжком перемахнул через весь жердяной настил, опустившись подковами на землю дерптского епископа.

Война России и Ливонии началась.

И тотчас, словно стремясь в полной мере исполнить долг разорителей неприятельской земли, через мост темной массой ринулась татарская конница, оглашая окрестности громкими криками:

— Халла!

Они влетали во дворы и, не слезая с коней, заглядывали в ворота сараев и хлевов, быстро, но тщательно осматривали дома, стучали ногами по доскам полов или вонзали ножи в стены погреба. Результат не заставил себя ждать: не прошло и пары часов, как они выволокли из подпола одного из брошенных, на первый взгляд, домов унылого серва, обреченно смотрящего в землю, отчаянно визжащую девку и беззубую старуху лет пятидесяти. Впрочем, татары быстро спохватились, и один из них ударом сабли рассек никому ненужную женщину едва не надвое, бросив ее остывать в занесенном снегом дворе. А по ведущей к Дерпту дороге шли и шли по трое в ряд верховые: боярская кованная конница, стрельцы с бердышами за спиной, длинный санный обоз с большим нарядом и припасами для долгого зимнего похода.

Впрочем, это оказалась единственная добыча. Похоже, русских намерений вернуть свои земли вокруг городов Юрьева, Колываня, Пернова, Ракобора — и далее вплоть до Риги, скрыть не удалось и местные жители загодя успели либо попрятаться в леса, либо за стены монастырей, замков и городов. Вот всяком случае, все попадающиеся им по пути деревни и хутора были пусты, и разве только мерзнущие крысы кое-где шастали между домов, оставляя тонкие цепочки следов.

По счастью, вывезти со своих дворов все ливонцы не могли, и ратники в достатке находили сена для своих коней и дров, для протапливания брошенных домов — а потому могли ночевать в тепле и не беспокоиться за здоровье своих скакунов.

Благодаря медлительному обозу путь от Псково-Печерского монастыря до столицы епископства занял целых три дня, и только к полудню четверного войско вышло к каменным стенам Дерпта. Ожидая, пока на окружающие город поля втянется с дороги вся его рать, боярин Шуйский пришпорил коня и обскакал вражескую твердыню, стараясь держаться подальше от стен. Стен, составленных из прямых участков, с башнями каждые триста шагов. А значит — перестроенных по новейшим военным законам и укрепленным пушками.

Ничего, супротив русского духа никакие пушки устоять не способны. Петр Шуйский вернулся к рати, направился прямо к Аблай-хану:

— Друг мой, разбивай свой лагерь напротив во-он тех ворот, — указал боярин на южную сторону. — Становитесь между замком, что за лесом выглядывает, и городом, дабы засевший в цитадели гарнизон не мог в спину нам ударить, ведущих осаду стрельцов тревожа. Сергей Степанович, дядюшка, основной наш лагерь мы с другой стороны разобьем, возле леса. Он, похоже, густой и больших сил через него не провести. Иван Андреевич, тебя попрошу витязей своих напротив северных ворот поставить, дабы возможную вылазку упредить…

Хлопот у воеводы имелось немало: проследить, чтобы обозные сани и телеги плотно окружили будущий лагерь, а промежутки между ними были плотно заполнены вязанками хвороста или заготовленными для костров небольшими бревнами. Направить стрельцов в лес, ради заготовки дров и рубки гуляй-города.

Распорядиться Аблай-хану, чтобы татар на облаву в окрестные селения отправил — сено лошадям поискать, теплые дома приготовить, на случай, коли раненые появятся. Определить направление основного к вспомогательного ударов и установить там монастырские пищали для разрушения башни и примыкающих к ней стен.

Вдобавок, снятые со стен Юрьева монастыря пищали были старыми, отлитыми еще два десятка лет назад — и не имели боковых валов, которыми ныне изготавливаемые пушки на лафетах крепятся и вращаться вверх-вниз могут, на цель наводясь. Тяжелые длинноствольные стволы придется вкапывать в специальные ямы — как это делалось дедами еще при осаде Казани… Господи, всего четыре года прошло, а пушки ужо изменились до неузнаваемости. Отлитые всего десяток лет назад ноне впору выбрасывать.

Коли пушки вкапывать придется — так просто их в случае опасности не отвести. Значит, окопы понадобятся, пищали от возможной вылазки вражеской оборонить, место крепкое, чтобы отряд прикрытия схоронить от ядер и картечи вражеской. Все это строить придется, под пули ливонские лезть — значит, гуляй-город потребен, для защиты землекопов и отгона стрелков вражеских.

Работ сих, для них опасных, осажденные постараются не допустить, вылазку совершить захотят. Стало быть, потребен еще отряд, что ввиду ворот стоять наготове будет, и гарнизону выйти не даст. Да еще один отряд, тайный, что в спину тем, кто на вылазку решится, ударит, дабы окружить и уничтожить всех до единого, гарнизон ослабляя…

Хлопоты, хлопоты, хлопоты. Припаса с собой служивые люди обычно дней на десять берут, да в качестве лакомства — соль, пополам с перцем смешанную, чтобы добытую в походе убоину сдабривать. Ливонцы все из селений разбежались-попрятались, скотину для войска на месте не взять. Стало быть, новая забота — припасы для рати на псковщине купить, да сюда довести. Либо придется, как на Руси принято, заместо осады детей боярских по поместьям для кормления отпускать. Но в таком разе никакой победы над епископом ждать не придется. А не хочешь войско распускать — корми.

От навалившихся хлопот голова Петра Шуйского пухла, и он ужо жалеть начинал, что на замысел царедворцев государевых согласился. До славы воинской ему еще далеко, а мошна худеет с каждым часом, и вернется ли потраченное золото — неизвестно. Может статься, не со славой он вернется, а с долгами несчитанными. Что тогда?

— Да, и еще лес за лагерем проверить надо, — спохватился Шуйский. — Большого числа ворогов там не спрячешь, но и малого нам там не надобно. Антип! Сотника стрелецкого ко мне позови. Им сейчас изрядно потрудиться предстоит…

С момента подхода русской рати к вражеской твердыне до первого выстрела по стенам прошло целых пять дней — причем все это время воины не отдыхали ни единого часа, отвлекаясь от насущных работ только для еды и, с наступлением темноты — для сна. Осадным работам дерптский гарнизон не препятствовал, но и без него бед у воеводы хватало: то татары сообщат, что сена по окрестным селениям набралось для конницы от силы на пару дней. А лошадям совсем без сена нельзя — болеют они от этого и сдохнуть могут. То при выкатывании пищалей из саней двум стрельцам ноги придавило, и теперь они вроде как пухнут, отчего слухи про чуму среди рати побежали. Хотя зимой, известное дело, мор случается редко. Пришлось больных в монастырь отправлять с изрядной охраной: земли-то издавна Руси враждебные. Земля, кстати, изрядно промерзнуть успела, и для вкапывания пищалей ее поперва кострами отогревать пришлось.

Однако, ко дню святого Феодора, подготовка осадных окопов была завершена. Стрельцы откатили толстые бревенчатые щиты гуляй-города к лагерю, а литейщики большого наряда засыпали в промерзшие стволы по мешку пороха, закатили обмотанные пенькой чугунные ядра.

«Уксус еще потребен, — внезапно вспомнил боярин. — стволы охлаждать».

Хотя, при стоящем ныне морозе мысль о необходимости охлаждения стволов показалась совершенно неуместной.

— Ну же, пали! — нетерпеливо потребовал он.

Смерд, одетый в собачий малахай и серый суконный полукафтан, подбитый ватой, ткнул фитилем в запальное отверстие и шустро отпрыгнул в сторону. Вверх на локоть ударил сноп пламени, мгновенно превратившийся в вертикально стоящее белое облако, потом послышался оглушительный грохот, и боярин Шуйский ощутил, как под ногами дрогнула земля. Темный шарик стремительно перечеркнул прозрачный воздух и воткнулся точно в один из зубцов стены. Брызнули в стороны крупные, видимые простым глазом каменные осколки, и зубец исчез.

— Высоко, — недовольно поморщился воевода. — Ты мне не зубцы сбивать должен, ты должен в стене пролом сделать, башню ближнюю завалить.

Перед пищалью медленно расползалось большое белое облако, закрывая вражескую крепость от глаз боярина. Загрохотали остальные стволы.

— Три рубля ливонцам улетело… — негромко вздохнул Шуйский. Проклятые пушки стреляли чистым золотом.

— Сейчас, Петр Иванович! — во всю глотку заорал смерд. — Сейчас новый заряд вобьем, и чуть ниже опустим!

Видимо, пушкарь от обрушившегося на него грохота оглох.

— Давай, давай, — кивнул воевода. — Все одно пять саней пороха и два воза ядер уже куплены. Пали их к нечистой силе.

— Славься!

— Это еще что? — недоуменно закрутилголовой Петр Шуйский.

— Сла-авься, сла-ався! — словно весь мир наполнился сильным и чистым женским голосом. — Сла-авься, сла-авься русский царь!

— Кто это? — в первую очередь боярин поворотился, естественно, в сторону воинского лагеря, но славославия пели не там. Да и не было баб в ратном обозе.

— Сла-авься, сла-авься русский царь! Слава-а! Слава-а! Государю Иоанну Васильевичу долгие ле-е-ета!

Только теперь Петра Ивановича Шуйского стало достигать понимание невероятного: славу царю пели в осажденном Дерпте! И хотя возносящий голос звучал так громко, словно певунья находилась где-то совсем рядом, но растекался он именно со стен. Точнее — с какой-то из надвратных башен.

— Не стреляй, — предупредил воевода пушкаря, махнул рукой Антипу и понимающий его с полуслова холоп побежал в лагерь седлать жеребца.

— Слава! Слава! Слава!

Ворота города дрогнули, и стали медленно отворяться. Петр Шуйский не удержался, и протер глаза: они действительно открывались! Город, из которого на протяжении веков изливалась ненависть на славянского соседа, из которого многократно выходили воинские отряды, чтобы воевать Русь, который проповедовал ненависть к народу русскому и вере христианской, десятилетиями уклонявшийся от уплаты тягла практически без боя признавал превосходство русского оружия.

Или ливонцы собираются совершить вылазку?

Но нет: по величаво опустившемуся мосту на дорогу неспешно вышли почтенные, богато и мирно одетые мужи, некоторые из которых несли в руках блюда и небольшие подушечки.

— Черт! Антип, где ты там?! — боярин, забыв про солидность побежал следом за холопом и успел в лагерь как раз к тому моменту, когда раб вкладывал недовольно всхрапывающему туркестанцу в рот удила.

— Копаешься! — рыкнул боярин, вскакивая в седло, скинул шлем. Ехать с торчащим во все стороны из-под железа рыжим мехом ему показалось невместно. — Вотолу давай!

Боярин сам расстегнул изрядно попачканный и поношенный налатник, кинул его в снег, накинул на плечи поданный холопом плащ, подбитый дорогим горностаем, дал шпоры коню. Слава Богу, дядюшка догадался устремиться с несколькими своими боярами следом, и к мосту Петр Шуйский примчался не один, а с грозной свитой.

— Я есть милостью Божией епископ города Дерпта и окрестных земель, — вышедший вперед худощавый мужчина в красной рясе, четырехугольной баррете на голове и большим медным крестом на груди перекрестился и слегка поклонился. — Для меня великая честь приветствовать в доверенном мне городе великого русского воина и соратников его. Рады мы безмерно, что взор великого государя российского наконец-то обратился в нашу сторону и он пожелал принять нас под руку свою на вечные времена.

— Сла-авься, сла-авься русский царь! — прокатилось, заставив коня испуганно попятиться, над дорогой оглушительная здравница.

Епископ обернулся к одному из знатных горожан, взял у того шелковую подушечку с лежащим на нем небольшим золотым ключом и поднял ее над головой, протягивая Шуйскому:

— Мы умоляем тебя, воевода, от имени государя твоего принять ключи от нашего города и войти в него полноправным владетелем! Для доблестного русского воинства уже накрыты на площади перед ратушей праздничные столы. Все мы желаем поднять тосты за величие и непобедимость русского оружия.

— Слава! Слава! Слава! — опять оглушил всех присутствующих женский голос.

Петр Шуйский, все еще не веря в происходящее, принял ключи от города, растерянно оглянулся на дядьку.

— Я сейчас, стрельцов созову, — понимающе кивнул тот, поворачивая коня.

Въезжать во вражеский город в одиночку, без мощной охраны, боярин не решился и еще довольно долго гарцевал перед воротами, ожидая подхода ратников, и слушая восторженное песнопение, изливаемое словно божьими архангелами.

* * *

Наконец, выстроившись в длинную колонну, с бердышами на плечах, подтянулись стрельцы. Петр Шуйский ткнул коленями коня, и белоснежный жеребец медленно двинулся вперед.

В городе, прижимаясь спинами к стенам домов, высыпав на балконы, толпились горожане, размахивая еловыми ветками и выкрикивая громкие приветствия. Казалось — не захватчики и грабители пришли в эти земли, но освободители от иноземного рабства. Даже в казанских и астраханских ханствах не видели ратники столь восторженного приема! А на площади перед ратушей полыхали высокие костры, над которыми крутились на вертелах бараньи и козьи туши, на накрытых скатертями длинных столах возвышались горки пирогов и сладких булочек, стояли блюда с рыбой, мясом, кашами, глубокие миски с капустой и грибами. И, разумеется — кувшины, кувшины, кувшины с ароматным вином.

На ступенях ратуши стоял отдельный стол, накрытый для русского воеводы, его ближайших помощников, епископа и знатных горожан. Священник пригласил гостя туда и снова повторил:

— Радость для нас сегодня великая, воевода. Под руку русскую мы вступаем. Пусть займут твои люди места за этими столами и первый свой тост мы поднимем за нашего нового государя!

Происходящее напоминало сказочный сон: они пришли сражаться, а встретили искренних друзей, зачем-то долго рядившихся под непримиримых врагов. Шли покорять — а все только и мечтают отдаться под властную руку древней Руси.

— Вы хотите принять русское подданство? — повернув голову к епископу, переспросил Шуйский.

— Все, до последнего человека, — уверенно кивнул здешний правитель. — Надеюсь, нас признают v такими же русскими людьми, как всех прочих подданных государя Ивана Васильевича? С теми же правами и вольностями?

— Это я вам могу твердо обещать, — в порыве благодушия кивнул боярин. — И коли вы с такой радостью под руку царя стремитесь, то, думаю, и всех правителей местных он согласится на своих постах и с теми же правами оставить. Коли бунта от вас ждать не приходится, то к чему одних верных людей на других менять?

— Это даже больше, чем я ожидал, — покачал головой господин епископ, и поднял полный красного вина оловянный кубок: — Слава новому господину нашему, государю московскому Ивану Васильевичу!

— Сла-ава-а!!!

Возможно, истинный владелец этого тела придерживался другого мнения — но ему предстояло спать в глубоких закоулках души еще два долгих месяца, а демон пришел в этот мир не для того, чтобы терпеть лишения и тяготы войны, чтобы сражаться, проливать кровь и терпеть боль. Он пришел наслаждаться — и мирное принятие русского подданства с сохранением своего замка и своих слуг его устраивало более всего.

* * *

Но самым странным оказалось то, что в желании своем дерптский епископ был далеко не одинок. Когда в конце декабря, кроша копытами наровский лед, через реку ринулись отряды кованой конницы под предводительством Семена Зализы, обходя Нарву и устремляясь по приморскому тракту вглубь Ливонии, их ждали не закованные в железо рыцари, сжимающие в руках длинные копья, не ряды перегораживающих дорогу пикинеров, и даже не немецкие наемники с неуклюжими мушкетонами. У каждой крепости, каждого замка и каждого города их встречали знатные или просто уважаемые обитатели, с почтением держащие перед собой ключи от ворот. Единственное, о чем они просили победителей: это принять их под руку московского царя на тех же правах, что и город Дерпт.

Ринген, Мариенбург, Нейхаузен, Тизенгаузен, Везенберг — всего за месяц больше двадцати городов и несчетное количество замков заявили о своей покорности. Многие селения настолько спешили решить свою участь, что даже слали навстречу катящейся вдоль моря рати или воеводе Петру Шуйскому в Дерпт, гонцов с письмами о желании сдаться! К концу января наступление выдохлось. Не доходя полусотни верст до Ревеля Зализа остановился. Он потерял все свои войска. Потерял не в кровавых сечах — просто в каждом изъявившем покорность селении он оставлял небольшой гарнизон. Сотню стрельцов там, пару бояр с полусотней оружных смердов здесь, отряд псковских охотников в третьем городе… В итоге из полуторатысячной рати у него не осталось никого: только иноземцы из Каушты, боярин Росин с десятком холопов, да следующий по пятам, словно тень, Нислав. Однако и этих воинов у него, можно сказать, не имелось: он сидел с ними в замке Верде, в покоях, радостно предоставленных государеву человеку присягнувшими на верность Руси тремя немецкими рыцарями. И вести дальше, оставив здесь даже малый гарнизон Зализе было некого.

Именно об этом он и отписал Андрею Толбузину. А затем спустился в зал, где победители и побежденные шумно распивали кислое рейнское вино за общим столом.

— Константин Алексеевич, можно тебя? — окликнул он боярина Росина, с интересом поглядывающего на меняющую опустевшее блюдо на полное грудастую бабу. Как он понял — жену одного из принявших лютеранскую ересь рыцарей.

— Да, Семен Прокофьевич, — боярин торопливо допил кружку и поднялся из-за стола.

Опричник ответ его в сторону, с затянутому промасленным полотном окну, протянул свиток:

— Вот, Константин Алексеевич. Не в обиду прими, но попрошу тебя грамоту эту в Москву, боярскому сыну Толбузину отвезть. Боюсь, просто вестника послать мало будет. Рассказать потребно, что тут делается и Андрею, и государю, коли понадобится. Рассказать в подробностях. Чтобы далее идти и земли под себя принимать ратные люди нам потребны. Коли государь стрельцов не даст, пусть казаков донских зовут, али еще каких охотников, что согласятся от земли своей оторваться и здесь надолго сесть.

— Понял, — кивнул Росин, принимая письмо.

— А еще попрошу тебя сундук с собой забрать, с целованными на верность грамотами. О желании добровольном городов ливонских в лоно Руси родной вернуться отныне и навечно. Присягали города на верность государю нашему, стало быть у него храниться и должны. Вечно.

* * *

Государев человек или просто опричник Семен Прокофьевич Зализа ошибался совсем чуть-чуть. Хотя грамоты целовальные и хранятся в государственных архивах по сей день, но спустя четыреста лет после первого русского похода в прибалтийские земли эти свитки снова увидели свет. На Ялтинской конференции в 1945 году. Когда решался вопрос о границах послевоенной Европы, эти грамоты были предъявлены союзникам, как доказательство того, что Прибалтика принадлежит России — ибо сама ей на верность присягнула. И она снова стала русской — но только на пятьдесят лет.

Часть вторая. Война безоружных

Глава 1. Весна

Певунья исчезла из замка в середине марта. А может, и раньше — никто из слуг за ней не следил. Она не нуждалась в том, чтобы ее расчесывали, переодевали, чтобы наливали ей ванну. Некоторые из обитателей епископского жилища утверждали, что все это делают для нее русалки, анчутки, кикиморы и прочая нечисть, но Флор в это, разумеется, не верил.

Если женщина господина епископа не ест и не пьет, это вовсе не значит, что ее кормят со своих рук лешие, а поят ночные криксы. Просто она каждый день сидит за столом с правителем.

Если она не требует, чтобы ее расчесывали или готовили для нее, как в прошлые годы, большую бадью с водой — значит, ее умывает и расчесывает их господин. Почему бы и нет, если ему это нравится? Он ведь из-за ее голоса просто с ума сходит.

По разным храмам мотается — к каждом из них хоралы по-разному звучат, говорит. Уединяется то у озера, то и вовсе в лесу — но сторожащие их покой телохранители все равно издалека слышат волшебные звуки молитвы.

И вот вдруг обнаружилось, что ее нет: она не выходила из дверей, не требовала для себя коня или кареты, не нуждалась в охране. Просто господин епископ перестал появляться из своих покоев вместе с ней. В замке стало тихо и как-то грустно. И Флор подумал о том, что очень скоро его господину опять захочется перейти на рыцарский завтрак: размоченный в вине белый хлеб. И это действительно произошло. Да так резко, что изменение в правителе заметил весь замок: однажды утром из его спальни наверху раздался нечеловеческий рев ярости. Начальник охраны спавший вместе со всеми в главном зале, услышал этот крик даже через три этажа, вскочил с соломы, которой был выстелен пол, подхватил свою перевязь и кинулся вверх по лестнице.

Священник, раскидав по комнате постель, со всей силы колотил кулаком по подоконнику. Стол уже был разломан в куски. Судя по тому, как скручены рожки валяющегося на полу подсвечника — в качестве оружие использовали именно его.

Хозяин замка резко развернулся в сторону двери и налитые кровью глаза хищно блеснули в полумраке комнаты. Флор, ощутив, как побежали по спине мурашки, попятился и, спохватившись, поклонился:

— Вы меня звали, господин епископ?

— Принесите мне в малый зал рыцарский завтрак и наведите здесь порядок, — перевода дух, распорядился правитель. — И верните на место старую кровать.

— Слушаюсь, господин епископ, — отступил за дверь телохранитель.

— Прочь с дороги! — священник, пихнув начальника стражи в грудь, быстро пошел вниз по лестнице.

Это было невыносимо! Сколько сил, сколько труда потратил он, чтобы развить это епископство, чтобы сделать его сильным и процветающим, чтобы закупить оружие на три тысячи воинов, накопись золото, достаточное для отпора любому врагу! И этот проклятый дух просто взял, и отдал все русским!

— Зачем ты сделал это, демон?!

— Я не просил у тебя страны… — зашелестел вниз по ступенькам смешок. — Мне нужно только тело…

— Негодяй! Мерзавец! — священник попытался пнуть невидимое существо на звук голоса и едва не поскользнулся. — Подлая тварь! Выгони всех русских из Ливонии немедленно!

— Как?

— Как запустил, так и выгоняй!

— Отдай приказ, смертный…

— Не знаю… Проникай в разум, обманывай, воруй мысли — ты же умеешь это делать!

— Отдай приказ. Кого и что мне заставить сделать?

— Ты что, сам не можешь придумать?

— Я не должен думать… — на этот раз это был мужской голос, который звучал едва ли не в самом ухе. — Я должен выполнять приказы!

— Черт! — выругавшись, епископ перекрестила и открыл дверь в малый лал замка: всего лишь с одним камином и двумя окнами. — Кто командует русской армией в Ливонии?

— Здесь нет армии… — громко прошептал голос. — Здесь гарнизоны, гарнизоны, гарнизоны…

Дерптский епископ прикрыл глаза и злобно зашипел, словно увидевший собаку кот.

— Они что, уже везде? Они нас покорили?

— Нет, смертный, — звонко расхохотался под потолком демон. — Это вы покорились им…

— Это все из-за тебя, темный дух!

Демон рассмеялся, даже не удостоив смертного ответом.

Впрочем, священник и сам прекрасно понимал, что от одного только человека судьба всей конфедерации зависеть никак не могла. Пусть даже этот человек — он сам.

Правитель, а точнее — бывший правитель западного берега Чудского озера подошел к холодному камину, взглянул на черные угли, положил руку на крест. Как же могло случиться такое, что вся Лифляндия покорно легла под копыта русской конницы, не посмев воспротивиться ни словом, ни оружием. С его собственным Дерптским епископством все ясно — демона мало интересовали дела смертных. На земле он ищет только наслаждения, и война в число приятных ему развлечений не входит. Рижское архиепископство… Да, в нем, как и Курляндском епископстве проповедники уже давно посеяли в сердца прихожан семена лютеровской ереси. Слуги Римского престола в этих землях слишком много беспокоились о бенефициях, и очень мало — о человеческих душах. На рабов-сервов, неспособных на богатые пожертвования, они ленились тратить свои слова и молитвы, а в итоге за три столетия с местными чухонцами христиане заговорили о Боге впервые. Причем христианами этими оказались лютеране. Теперь настала пора пожинать плоды. Ныне на каждого доброго католика в тамошних землях приходится по двадцать еретиков. Рижское и Курляндское епископства больше не смотрят на него, как на брата по вере и выступать на помощь не желают.

Но как же Эзельский епископ?! Почему не пришли на помощь его сотни? Где хваленые ливонские рыцари, еще недавно желавшие покорить все славянские земли?

Впрочем, на этот вопрос он мог ответить и сам. Ведь ровно два года назад он сам, своими собственными руками готовил набег на Новгород. Тогда воевать славянские земли ушли все храбрые воины, готовые встретиться с язычниками в открытом бою. И все они полегли в псковских лесах. Ныне в Ливонии остались только те рыцари, что воевать не желают. И великий магистр Фюрстенберг вместе со своим ближайшим помощником Готардом Кетлером сейчас наверняка носятся от замка к замку, призывая рыцарей к оружию — но те, изнежившись от сытой и спокойной жизни, кровушки проливать не хотят.

Получалось, что единственным союзником Дерпт ского епископства остался остров Эзель.

— Демон, где сейчас находится эзельский епископ Герман Вейланд?

— В аду.

— Ш-ша! — опять зашипел хозяин замка. Так вот почему союзник не пришел к нему на помощь. Он просто мертв. А значит, единственной силой, которая сейчас способна сражаться за свободу Ливонии — это золото. За свободу Ливонии готовы драться только наемники, и больше никто.

Послышался осторожный стук. В дверь протиснулась упитанная кухарка с подносом, на котором стояла глубокая миска, кувшин с вином и несколько сухих гренок.

— Желаете что-нибудь еще, господин епископ?

— Поставь на стол, и уходи, — отмахнулся хозяин, погружаясь обратно в тревожные мысли.

Наемники… Он смог бы набрать пару тысяч ландскнехтов и содержать их хоть целый год. Однако, с такими силами Дерпт еще можно оборонить — но взять штурмом… Ах, если бы только русские ушли! Если бы можно было начать все сначала, но командуя обороной епископства самому! Или все-таки можно?

Правитель отошел от камина, сел за стол, налил вина в чашу. Потом взял сухарик и обмакнул его в вино, задумчивая крутя в кроваво-красном напитке. Убрать русских из города, убрать русских из города, убрать…

Нет, убрать русских из города мало: остаться здесь в одиночестве, окруженном врагами — долго все равно не продержаться. Русских нужно выгнать из всей Ливонии. Причем надолго, хотя бы на пару месяцев, чтобы успеть набрать наемников, привести их сюда и подготовиться к обороне. Убрать, убрать… Убрать русских…

Он положил почти полностью размокший сухарик в рот, прижал языком к небу, превращая в терпкую кашицу. Откинулся на спинку стула. Ну же, думай, думай! Неужели умный, цивилизованный человек не сможет справиться с ордой безмозглых язычников? Должен быть выход, должен…

— Господин епископ! — хозяин замка поднял взгляд на дверь, приотворив которую в зал вошел, остановившись при входе, начальник замковой стражи. — Воевода Петр Шуйский со многими людьми прибыл. Во двор как раз заезжают.

Епископ поморщился, словно вместо вина ему подсунули горькую редьку, отодвинул миску с вином:

— Убери все это. Прикажи вина французского подать, мяса жаренного, рыбу или еще чего там на кухне есть. Кубки принесите серебряные. И на угощение свиты русской начетник пусть не скупится.

Правитель церковными землями мог относиться к гостям как угодно — но он не был дураком и не собирался обрушить на себя гнев чересчур сильного врага откровенным оскорблением. Побеждать нужно разумом, а не грубостью.

Воевода ворвался в зал, как ураган: бородатый, широкоплечий, сверкающей заиндевевшей кольчугой, пахнущий морозом и свежестью. Быстрым движением развязал и отбросил на стоящее возле камина кресло подбитый темным мехом плащ, протянул руки к огню:

— Рад видеть тебя, господин епископ! Холодит чего-то на улице. И не скажешь, что весна.

Хозяин замка покосился на оставшуюся раскрытой дверь: где там слуги, кухарка с угощением?

— Ваши люди остались во дворе, воевода?

— У кухни поедят, — небрежно отмахнулся гость. — То смерды оружные мои. Холопы, а не дети боярские. Опять же, скучно им разговоры наши разумные слушать. Да и ни к чему. Государь наш, Иван Васильевич, ответ на договор отписал. Просьбы ваши он принял, жалованную грамоту дарует, но некоторые изменения вписал.

— Какие? — священник, словно желая размять ноги, отошел к стене и тихо спросил: — Как его имя?

— Петр Иванович Шуйский… — еле слышно прошелестел темный дух.

— Небольшие. Судить вы можете, как просили, по своим законам. Но за судьей, как на всей Руси принято, должны приглядывать люди честные, из горожан выбранные, и одним из них подьячий русский быть обязан. Апелляции к рижскому суду, для нас чуждому, позволены быть не могут, и коли недоволен кто приговором, дерптскому воеводе может жаловаться. Дела же, которых и воевода решить не посилен, отсылать к царю дозволяется. Монету свою чеканить городу дозволяется, но должен быть на ней с одной стороны герб царский, на другой — городовой. На городовой же печати должен быть царский герб.

— Воля государева нам ясна, — кивнул епископ, в облегчением увидев, как трое послушников несут угощение. — Не желаете откушать с дороги, Петр Иванович?

— Да, господин епископ, не откажусь, — боярин отошел от камина, поморщился: — Темно тут у тебя, хозяин. Хочешь, слюды новгородской тебе пришлю, дабы вместо ставен камнем прозрачным окна закрыть? Оно в мороз греет, но свет Божий не застит?

— Спасибо за заботу, — кивнул священник, наполняя кубки. — Весьма благодарен буду. Так о чем еще государь волю высказал?

— Дозволяет Иван Васильевич, чтобы дерптские жители торговали беспошлинно в Новгороде, Пскове, Ивангороде и Нарве, но если поедут с торгом в Казань, Астрахань или другие области московские, то должны платить пошлины наравне с русскими купцами. Свободно могут они отъезжать за море и торговать всякими товарами. А если не захотят жить в Дерпте, могут свободно выехать за рубежи наши со всем имуществом, заплатив с него десятую деньгу в царскую казну. Если кто из дерптских жителей дойдет по своей вине смертной казни, то имущество его идет в казну, которая платит его долги. Дерптские жители могут свободно покупать дома и сады и жить в них в Новгороде, Пскове, Ивангороде, Нарве и во всех других русских областях, равно как новгородцы, псковичи, ивангородцы, нарвцы и всякие русские люди могут покупать дома и сады в Дерпте во всех местах.

— Государь милостив, — согласно кивнул епископ. — Давайте выпьем, Петр Иванович, за долгие его лета.

— Давай!

Они опустошили кубки, воевода довольно крякнул, утирая рукавом губы:

— Хорошее у тебя вино, господин епископ.

— Я прикажу дать вам с собой два бочонка, — кивнул хозяин замка,

— Да, и про тебя царь тоже жалованную грамоту отписал, — вспомнил гость. — Церкви все веры твоей рушить али отнимать возбраняется, а коли кто иным богам молиться пожелает, надлежит ему новую строить. Замок твои и поместья окрестные государь за тобой оставляет, а коли кто из кавалеров ливонских али людей черных на службу к тебе пойдет, то урона им за это никто чинить не станет.

— Что же, сему доверию я рад, и благодарен сердечно, — кивнул священник, теперь полноправный хозяин замка. — Столь великому и щедрому государю, как Иван Васильевич служить честному дворянину почетно, и делать сие стану я честно и всем кавалерам ливонским накажу.

— А мне государь за службу верную, — не выдержав, похвастался Шуйский, — кольчугу именем своим подарил! Панцирную, дорогой московской работы.

Молодой боярин расплылся в широкой улыбке. Он смог-таки добиться своего: царь заметил его старания на службе святой Руси и благосклонность свою осязаемо подкрепил. Дерптский епископ скрипнул зубами — но ненависть свою одолел, тоже улыбнулся в ответ и налил гостю еще вина.

Русский ел по языческому обычаю жадно и много, в одиночку истребив жаренного на вертеле цыпленка, половину блюда вареного мяса, свиной окорок и выпив кувшин вина. При этом он ухитрялся рассказывать что-то про свои поместья, на которые ужо два века не ступала нога чужеземца, про осаду Казани и взятие Астрахани, про монастырские пищали, что недавно были отправлены назад в новгородчину. Временами к рассказу приплетались недавние события и священник начал понимать, что последние годы оказались крайне удачны для язычников. И на юге, и на севере, испуганные мощью русского оружия, врага сдавались на их милость без боя, иногда бросая целые города и убегая прочь, либо встречая поработителей ключами от ворот и всемерным почетом. Дерптский епископ быстро понял, что нынешней зимой точно так же повели себя и дорогие его сердцу жители Лифляндии — но все равно заставлял себя улыбаться и кивать в ответ, мысленно клянясь всеми возможными клятвами, что нынешние успехи еще аукнутся русским страшной кровью.

Наконец насытившийся боярин поднялся. Подобрал с кресла плащ.

— Хороший ты человек, господин епископ, — на прощание улыбнулся он. — Рад я тому, что Господь познакомиться нам довел. А грамоту жалованную завтра поутру Антип мой привезет. Днем горожанам ее на площади огласят, а потом и пришлю.

Дождавшись, когда за ненавистным гостем закроется дверь, епископ промокнул губы кружевным платком, подошел к очагу, снял с каминной полки один из приготовленных там факелов, зажег его и уверенно толкнул узкую дверцу сбоку от камина.

Крутая каменная лестница повела его вниз. Три десятка ступеней, и хозяин замка ступил в расположенное под залом помещение, под безмолвные взгляды множества вмурованных в стены, пол и потолок черепов. Хозяин огляделся, удовлетворенно кивнул, после чего зажег угли на двух железных жаровнях, одна из которых стояла рядом с грубо сколоченным столом, а вторая — у подножия кресла святого Иллариона, отличающегося от обычного только торчащими из спинки, сиденья и подлокотников множеством кованых гвоздей, да колодками для ног внизу.

Бывший правитель здешних земель поморщился, вспомнив, что отныне он более не властен по своему желанию или по нужде допрашивать или казнить сервов, купцом или горожан. Русские никому не дозволяли проливать крови царских подданных, и за подобное деяние не колеблясь отправляли на дыбу любого — будь ты хоть раб, хоть родовитый князь. И это понимание возбудило в священнике еще большую ненависть к захватчикам: человеческая кровь и жизнь нередко требовались ему для важных научных экспериментов. Он уже в который раз за день громко выругался, пересек комнату и откинул полог, закрывающий проход дальше, в самый сокровенный уголок.

За пологом находилась естественная пещера около пяти метров в диаметре, с низким потолком и неровным полом. С одной ее стороны лежало, закрепленное на высоте трех футов большое распятие, с другой — свисал с потолка белый полупрозрачный камень. Под камнем стоял трехногий медный столик, с нацеленным вертикально вверх бронзовым острием, а под столом, вмурованное в такой же полупрозрачный камень, таращилось наружу странное существо: вытянутая вперед, похожая на спелый кабачок голова, с круглыми глазами и чуть приоткрытой пастью; скрюченное, покрытое короткой шерстью тело; ноги с огромными когтистыми ступнями и слегка разведенные в стороны мохнатые крылья на спине.

Епископ вставил рукоять факела в специальный держатель, опустился на колени, поцеловал камень в то место, куда был устремлен взгляд навеки замурованного уродца, затем выпрямился во весь рост и торжественно перекрестился: от пупка ко лбу, и от левого плеча к правому:

— Прости меня, Лучезарный, за долгое отсутствие и невознесение должных молитв. Мнилось мне, что смог найти я прямой путь к твоим милостям, но темный дух оказался всего лишь мелким бессильным рабом.

Крохотная комната наполнилась оглушительным хохотом, но священник не обратил на него внимания. Он успел понять, что после заключения Договора с духом он более не подвластен его гневу или скуке. Два года дух его раб, два года — его тело принадлежит духу. Бесплотные существа, в отличие от земных людей, не умеют лгать или изменять. Они хитры — но данному слову следуют неукоснительно и безукоризненно. Темный дух мог думать сейчас все, что угодно — но выместить на нем недовольство права не имел. Потому, что сейчас дух был его рабом.

— Прости меня, Лучезарный и снизойди ко мне своим вниманием.

С верхнего камня оторвалась капля воды, упала на бронзовое острие и стекла в оставленное у его основания отверстие. Спустя мгновение капля упала на камень, скрывающий странного уродца, и словно растворилась в нем. Хозяин замка низко поклонился, после чего сел перед столиком прямо на распятие.

— Дай мне совет. Лучезарный, умоляю тебя. Научи меня, скудоумного, как избавиться от русских? Как изгнать их с ливонских земель?

Сверху опять сорвалась капля — но на этот раз она скатилась на одну из букв, отчеканенных вокруг медного острия.

— W, — прошептал епископ, дождался следующей капли и произнес новую букву: — А…

Лучезарный отвечал! Он не бросил своего раба в трудную минуту, он сохранил для него частицу своей благосклонности!

— S… А… — пятая капля скатилась в отверстие, и священник понял, что он получил ответ.

«WASA»… Какая-то «Ваза». Что это может означать?

Однако, как и утром при встрече с русским боярином, господин епископ никак не высказал неудовольствия малопонятным ответом. Наоборот: он низко склонился перед вмурованным в камень существом и долго благодарил его за оказанную милость. И только после этого вернулся наверх, в малый зал замка.

— Ваза, ваза, ваза… Что это может означать? Епископ прошелся по помещению, разыскивая колокольчик для вызова слуг, выругался, подошел к двери, выглянул наружу:

— Эй, есть тут кто-нибудь?

— Да, господин епископ… — показался незнакомый ему послушник.

— Немедленно соберите в этом зале все вазы, которые есть в замке.

— Слушаюсь, господин епископ.

Вскоре обитель священника наполнилась суетой. Слуги, обшаривая комнаты, сносили в одно место все, что только казалось им напоминающим вазу: высокие кувшины, чаши для фруктов, вазоны для цветов, медные, оловянные и серебряные кубки. В конце концов их фантазия иссякла, и поток изделий рук человеческих остановился.

— А теперь пошли все прочь, — отпустил людей епископ и, оставшись один, принялся бродить среди собранных здесь предметов, надеясь получить долгожданную подсказку: ваза, ваза… Какая она должна быть? И как обычная ваза способна помочь ему победить язычников?

* * *

Взглянув сверху вниз на заснеженную равнину, еще полчаса назад ровную и пустынную, Игорь Берч чертыхнулся, сорвался со своего места и с грохотом помчался вниз по винтовой лестнице, широко растопырив руки в стороны — чтобы удержаться о стены в случае падения. Верхние этажи он промчался не останавливаясь, а на уровне покоев епископа свернул в узкий проход вдоль внутреннего двора. Пару минут спустя он ввалился в библиотеку, где Витя Кузнецов, Неля и Игорь Чижиков, обложившись исписанными листами дорогой вощеной бумаги пытались переложить на нормальный русский язык обнаруженную в тайных ящиках бюро переписку покойного хозяина.

— Они пришли! — с трудом переводя дух, выпалил Берч.

— Кто? — не понял Кузнецов.

— Эти… Ну, в общем…

— Да говори толком, что произошло?

— Там, под стенами… Ну, армия туда пришла. Нас штурмовать собираются.

— Вот черт! — отложил свиток с готическими немецкими буквами и поднялся из кресла фогтий. Называть себя епископом у Виктора язык не поворачивался. — Ну, пошли, посмотрим.

Правда, направились они не вверх по лестнице, на смотровую галерею, а дальше по узкому коридору — к комнате с подъемными механизмами, приникли к узким бойницам.

На поле перед замком разворачивался воинский лагерь: поднимались шатры, составлялись в круг повозки, загорались костры, перемещались отряды закованных в железо людей.

— Сотни три, не меньше, — на глазок оценил численность противника Чижиков. — Паникер ты, Магеллан. Такими силами этот замок не взять.

— Все равно, — покачал головой Кузнецов. — Собирай всех наших, выстави дополнительные посты на стенах. И поставь кого-нибудь из наших к задней калитке, а то местные и предать могут, с них станется.

До этого дня у одноклубников «Ливонского креста» все шло нормально. Разумеется после удачного штурма некоторых из обитателей огромного замка они все-таки упустили. А может — и очень многих. Про свой промах они узнали потому, что утром следующего дня Толя Моргунов обнаружил отворенной потайную дверь, что выводила из крепости на обратную сторону острова. Похоже кто-то, дождавшись, пока победители успокоятся и займутся празднеством, прокрался к калитке и выбрался наружу.

— Хорошо хоть, они не попытались нас перебить, — обрадовался тогда Чижиков. — Струсили.

— Может и хотели, — пожал плечами Комов, развалившийся в епископском кресле с золотым кубком в одной руке и серебряным — в другой. Оба кубка были полны вина, и Леша по очереди прихлебывал то из одной, то из другой емкости. — Да только мы очень вовремя перепрятали оружие.

— Они могли опустить мост! — встревожился Берч.

— Хоть килограмм, — улыбнулся Леша. — Мост опустить мало, по нему нужно провести людей. А собрать войско туземцы еще не успели. Так что, не дрейфь, Игорек. Калитка уже закрыта, мост все еще поднят, жратвы в подвалах на десять лет вперед, а стены здесь такие, что мы против всей армии НАТО сто лет простоять можем.

— Хватит пить, — покачал головой Кузнецов. — Нужно распределить дежурства. Этот замок будет заметно покрупнее нашего и рассчитывать, что если как, из окна врага заметить успеем, глупо. Нужно постоянно держать хоть одного человека у подъемного механизма ворот и на стене с обратной стороны.

— Сегодня мне на пост нельзя, — моментально отреагировал Комов. — Я уже выпивши.

— Ладно, — отмахнулся Витя, прогуливаясь по обширной столовой хозяина замка. — Игорь, Чижиков. Сходи, пожалуйста, и выпусти баб из заперти. Пусть обед готовят. И слуг выпусти… Нет, сделаем иначе: как обед готов будет, пусть бабы всех пленников покормят, а потом выпустим их, соберем во дворе и спросим, кто желает и дальше служить на прежних условиях. Казна епископская у нас, своего золота тоже припасец есть, платить сможем.

— А если откажутся? — поинтересовался Берч. — Камень на шею, и в ров?

— Какой ты кровожадный, Игорь! — поразилась Неля. — Зачем?

— Так, не в подвале же их всю жизнь держать?

— А почему просто не отпустить?

— Чтобы нас выдали? Разболтали, что замок захватили, что епископа порешили?.

— Коли из задней калитки ночью кто-то удрал, — повернул к нему голову Кузнецов, — значит, про это всем уже известно. Тоже мне, тайна мадридского двора! Мы замок взяли, мы, стало быть, новые здесь хозяева. И чем раньше про это узнают все жители, тем лучше. В общем, кто захочет — пусть остается. Кто нет: опустить мост и дать хорошего пинка. Пусть проваливают. Возражения есть?

Возражений не нашлось. Одноклубники разбились попарно, и через день заступали на дежурство, командуя двумя десятками стражников, решивших принять предложение и остаться дальше нести привычную службу. По всей видимости, поднимая руки перед прорвавшимся в крепость врагом, именно на это они и рассчитывали. Дело привычное: Эзель, чай, не Венгрия, где война идет с иноверцами, насмерть. Тут все свои, и если брат побеждает брата — то перебежать от одного к другому отнюдь не грешно.

Слуги тоже не рискнули искать новое место службы, раз уж можно остаться в привычных стенах, и дело устаканилось окончательно. Не повезло только раненым, двенадцать из которых умерли без исповеди и прощения грехов, а еще трое, отправленные в городскую церковь, исчезли бесследно вместе с возничим и телегой. За неимением в пределах замка кладбища, и не желая устраивать показательных похорон ввиду города, погибших и умерших предали морской пучине.

Готовясь к наступающей зиме, прежний хозяин успел в достатке запастись дров, свечей, сала и еды, и теперь новым владельцам крепости оставалось только валяться кверху пузом, пить вино, тискать служанок, да рыться в обширной библиотеке, разыскивая книги на русском языке. Что касается Вити Кузнецова — то он с помощью Нели, более-менее знающий английский язык и Игоря Чижикова, знающего немецкий, занялся расшифровкой найденных в тайниках писем, в надежде узнать что-нибудь интересное. Именно расшифровкой, поскольку даже русские письма оказывались крайне неудобочитаемыми: текст шел сплошняком, не то что без знаков препинания, но и без разделения на отдельные слова, со множеством незнакомых, или просто непонятных букв и вензелей.

В общем, зима прошла тихо и незаметно, без всяких намеков на недовольство местных жителей проведенной в замке «спецоперацией», и даже вообще на то, что им хоть что-нибудь известно о случившемся штурме. И вдруг — на тебе! Войска под стенами!

— Игорь, — выпрямился Кузнецов. — Ну-ка, предупреди всех: маскарад по полной программе. Мы — крестоносцы. Плащи, доспехи, мечи, каски — все как для телевизионщиков. Но пищали все проверьте и к бою подготовьте. Мало ли не поверят?

Развернутый под стенами лагерь выглядел внушительно — знамена, сверкающие доспехи, тренировки простых латников в обращении копьем и палашом. Вот только никаких пушек у незваных гостей Витя не разглядел, равно как и катапульт, таранов, заготовленных для заваливания рва фашин, или хотя бы лестниц — из чего он сделал вывод, что штурмовать замок никто не собирается.

— Может, у них тут ярмарка? Или военно-исторический фестиваль? — он сплюнул и пошел переодеваться.

Примерно через час после прибытия войска, от лагеря отделилось пятеро всадников и устремились к замковым воротам. По виду — один дворянин и четверо воинов попроще, в число которых входил знаменосец, несущий на древке копья сине-красный вымпел, и горнист. Под стенами зазвучала торжественно-призывная мелодия.

— Что делать станем? — покосились на Кузнецова одноклубники.

— Леша, Комов… — Витя прикусил губу, потом решительно махнул рукой: — Ломай стопор, опускай мост. Коли остальные попытаются ринуться следом за первыми, мост поднимай. Остальные вниз, и держите пищали наготове. Буде что не так: сносите всех подозрительных картечью к чертовой матери.

— Может, не надо? — с надеждой поинтересовался Берч.

— Надо, — поморщился 'фогтий. — Рано или поздно разговаривать все равно придется.

Прежнюю стражу подальше от соблазнов одноклубники загнали на крышу: приказали всем идти наверх и внимательно наблюдать, после чего выстроились во дворе в два ряда: белые с крестами ливонские ордынские плащи, глухие шлемы и ряд штыков над плечами — пищали были проверены, на полки подсыпан порох, пружины колес с зубчатой насечкой взведены. Загрохотали цепи, опуская деревянный пролет моста.

Вскоре во двор неспешно въехал рыцарь, по сторонам от которого гарцевали кнехты. Остановившись, он снял шлем и положил его на изгиб руки, оставшись в кольчужном капюшоне, накинутом поверх матерчатого подшлемника.

— Кого это занесло к нам в гости в столь ранний час? — поинтересовался Виктор, выходя перед строем.

— Барон Ганс Пилгузе Готлиб Фабиан Карл фон Беллинсгаузен, — отчеканил круглолицый, с небольшими усиками и глазами на выкате дворянин. — С кем имею честь?

— Барон Карл Фридрих Христофор Иероним фон Мюнхгаузен, — подбоченясь, одним духом выпалил Кузнецов первое пришедшее на ум имя. — Чем обязан вашему визиту?

— Я желаю увидеть своего господина, епископа эзельского Германа Веланда.

— Господин епископ болен, — развел руками Кузнецов. — Он просил меня пока представлять его интересы.

— Я желал бы увидеть его, и передать пожелания всех его подданных о скорейшем выздоровлении.

— Я передам господину епископу эти слова, — кивнул Виктор.

— Нет, господин барон, — покачал головой рыцарь. — Я хочу передать ему эти пожелания лично.

— Господин епископ болен очень сильно и никого не желает видеть.

— В таком случае не мог бы я взглянуть на него?

— Почему вы так стремитесь нарушить покой больного, господин барон? Неужели вы не понимаете, что его нельзя тревожить?

— Я желаю убедиться, что он жив, господин барон! — без обиняков сообщил гость.

— Ты что, подозреваешь меня во лжи?! — возмутился фогтий. — Тебе что, мало моего слова? Ты считаешь меня вруном? Сойди немедленно с коня, и скрести свой меч с моим! Тебе придется смыть оскорбление кровью!

Гость поднял шлем к лицу, словно собирался его надеть, потом опустил обратно. Лицо его налилось кровью, крылья носа раздвинулись. Гость закрыл глаза, открыл:

— Возможно, Бог еще доведет нам встретиться на поле боя, и тогда мы решим этот вопрос. А сейчас я приехал сюда увидеть своего господина, а не драться.

— Прежде чем увидеть его, тебе придется сойти с коня и умереть от моего меча, трус!

На этот раз рыцарь даже схватился за рукоять меча, но опять сдержался:

— Господин барон, — играя желваками, поинтересовался он. — Даете ли вы слово дворянина, что мой господин, епископ эзельский Германд Веланд жив, хотя и болен?

Во дворе повисла тяжелая тишина. Только лошади всхрапывали, переступая на одном месте, да какая-то пичуга беззаботно пела где-то под самой кровлей.

— Даете ли вы слово дворянина, господин барон Карл Фридрих Христофор Иероним фон Мюнхгаузен, — не поленился повторить весь присвоенный Кузнецовым титул гость, — что господин епископ эзельский, мой господин, жив?

— Да, черт побери! — наконец решился Виктор, и решительно махнул рукой: — Я даю вам слово!

— В таком случае передайте ему, господин барон, что мы, его верные вассалы, желаем ему обрести здоровье как можно скорее, чтобы он мог встретиться с нами и принять от нас ледунг и талью в полном объеме.

— Я готов принять от вас и то и другое, — вскинул подбородок фогтий.

— Я знаю, — наклонился с коня рыцарь и широко улыбнулся. — Но мы привыкли платить налоги только своему господину, а не случайным людям.

Барон Беллинсгаузен развернул коня, дал ему шпоры и, сопровождаемый свитой, умчался за ворота. Загрохотала, натягиваясь, цепь подъемного моста.

— Черт, черт, черт! — Кузнецов сплюнул и растер плевок ногой. — Вот бли-и-н. Кажется, мужики, мы попали.

— Во что попали? — не понял Берч, опуская пищаль и постукивая костяшками пальцев по кирасе на животе. — Ты думаешь, этот лох тебе не поверил?

— Конечно нет, — Кузнецов развязал шнур рыцарского плаща, снял его и перебросил через плечо. — Просто мое обещание позволяет им отступить, сохранив лицо. Скажи я, что мы повесили ихнего хозяина в лесу на осине, и им бы пришлось начинать с нами войну. Замок им, естественно, не взять. Тут на всем острове столько народу не наберется, чтобы этакий укрепрайон захватить. Но осаду бы они, естественно, организовали, обложили нас со всех сторон. И им нервотрепка, и нам головная боль. Так что, сейчас они сделают вид, что слову моему верят, и уйдут.

— Ну и чего ты тогда беспокоишься? — поинтересовался Моргунов. — Пусть уходят, попутного ветра. Ты молодец…

— А ты не слышал, что он напоследок мне пообещал? Налоги все они станут платить только епископу. Лично! А нам — кукиш с маслом. Мы за зиму почти все дрова спалили, пообносились, Комов вино все выпил. Где новое все брать? Доходов-то у нас нет! Туземцы, вон, платить отказываются! Черт!

— А чего Комов?! — возмутился было Леха, но фогтий его словно и вовсе не услышал. Кузнецов увидел на земле камушек, со всей силы поддал его ногой.

Ситуация складывалась патовая: местные дворяне не имели сил для штурма замка, но зато они могли отказаться принять его власть. Он мог сидеть в четырех стенах сколько угодно, но сил заставить эзельцев подчиниться, начать платить ему налог и выполнять приказы у него не имелось: не с двадцатью же одноклубниками против всей местной рати в поход ходить! Кажется, ввязываясь в эту авантюру, он не учел два очень важных фактора: подданными епископа были дворяне, а не сервы, и так просто подставлять выю тому, кто прибил прежнего хозяина и занял его дом они не собирались. Сами все с мечами и ополчением, попробуй напугай. А второе — епископство куда как больше фогтии, и отряд из двадцати воинов, как бы храбры они ни были, в нем просто терялся. Дай Бог замок правильно оборонить — на большее людей не хватает.

— У нас же есть своя казна, — напомнил Берч. — Да еще епископскую взяли. Купим все, что хотим.

— Страже плати, слугам плати, за еду плати, за дрова плати, за вино плати… Как думаешь, надолго нас так хватит без всякой-то прибыли? Да еще захотят ли туземцы все это нам продавать? А из-за моря везти — еще дороже получится. Не-ет, такая жизнь мне не нравится.

— А наемники? — подал голос Комов. — Росин ведь отстегивал бабки на набор наемников?

— Шкурка от курицы, — покачал головой фогтий. — Наемники мало похожи на миротворцев. Скорее — на разбойников. Они, конечно, могут ради нас расколотить местные ватаги, но заодно и деревни с усадьбами разорят. Мы останемся без золота, которое отдадим им, и без доходов, которые окажется не с кого брать. Нет, такой вариант нам тоже не катит.

— Тогда что. делать?

— Пока не знаю, — пожал плечами Кузнецов. — Думать надо…

Глава 2. Ваза

Солнце старательно прогревала вымерзшую за долгую зиму землю, и его стараний не могла ослабить даже легкая дымка, что постоянно висела высоко в небе. Дерптский епископ приказал открыть ставни настежь, впуская в зал замка волну свежего воздуха — однако и камина тоже не гасил, потому, как весеннее тепло коварно: опомниться не успеешь, как застынут ноги и руки, горло наполнится кашлем, а нос — противной слизью.

Вазы — каменные, серебряные, золотые, фарфоровые и простенькие медные стояли здесь повсюду: на подоконниках и каминной полке, табуретах и столе, на полу — в углах, у стенки, посередине зала. Вот уже вторую неделю священник бродил среди них, пытаясь разгадать заданную Лучезарным загадку.

— Господин епископ, — осторожно постучал в дверь привратник и заглянул внутрь. — Перед замком стоит торговец, у него три воза товара, который он надеется продать во Пскове.

— Ну и что? — хозяин замка настолько устал от своих душевных мук, что даже не разгневался на глупого серва: — Ну какое мне дело до мелкого купца?

— Он спрашивает, не желаете ли чего-нибудь купить?

— Гони его прочь… Нет, постой! Спроси, нет ли у него на продажу каких-нибудь ваз.

— Слушаюсь, господин епископ, — скрылся обратно за дверью слуга, а священник, сделав пару глотков вина из стоящей на столе узкой высокой вазы сел в кресло.

Вскоре дверь отворилась, и в зал, низко кланяясь, бесшумно вошел, даже прокрался, кривоплечий, горбатый торговый гость, одетый в бордовый английский гаун до самого пола с куньим воротником. В руках он держал несколько обнаженных мечей и кинжалов. Следом за гостем, обнажив палаш, так же беззвучно крался Флор, готовый в любой миг отсечь купцу голову.

— Что ты несешь, глупец, — вздохнул священник. — Я просил у тебя вазы…

Он уже хотел дать телохранителю команду выкинуть его прочь, но торговец успел поднять оружие над головой и низким голосом предложил:

— Вы только взгляните на них, господин епископ! Это лучшее оружие во всей Швеции. Клянусь святой девой, сам король Густав Ваза покупает клинки для своей охраны только у меня.

— Что ты сказал? — вскинул голову священник.

— Это лучшие клинки во всей Швеции, господин епископ… — купец низко поклонился, ухитрившись при этом вскинуть мечи еще выше.

— Что ты сказал?! — во все горло прокричал хозяин замка.

Торговец попятился, но было поздно: Флор метнулся вперед, и прижал лезвие палаша к его горлу:

— Прикажете убить его, господин епископ?

— Нет! — рассмеялся бывший правитель здешних земель. — Нет, отпусти его! Купец, я разрешаю тебе взять любую вазу в этой комнате, и убирайся отсюда как можно скорее, пока у меня опять не испортилось настроение…

Торговый гость стрельнул жадным взором на фарфоровое изделие далеких китайских мастеров, но на подобную наглость не решился и схватил то, что попроще — большой золотой кубок с шарообразным расширением внизу, после чего, поклонившись, шустро исчез: как сквозь пол провалился.

— Флор, убери отсюда всю эту мерзость, видеть ее больше не могу! Нет, увези в город и продай. А деньги раздели между охраной и слугами. Чтобы больше ни единой вазочки в моем замке не появлялось!

— Благодарю, господин епископ, — приложив руку к груди низко поклонился начальник стражи.

— Все, убирай… — священник прошел мимо него, поднялся в свои покои, подошел к настежь распахнутому окну.

Как он мог! Как он сам не догадался! Это же так просто! Шведский король Густав Ваза, оторвавший свою страну от Римской Церкви, конфисковавшие ее земли… Он и сам по себе достоин кары — а тут еще эти русские… У них нет никаких войск в северных землях: царь Иван ведет тяжелые затяжные войны с Оттоманской империей, вынужден прикрывать южные рубежи от набегов мусульман, прикрывать русским щитом множество новых подданных на Кавказе. Он никогда не воюет на севере, и войск у него здесь нет. И если Швеция нападет на русские рубежи, где язычники возьмут силы для противостояния им?..

Священник довольно расхохотался и щелкнул пальцами:

— Демон!

— Я всегда здесь, смертный, — прозвучал из окна женский голос.

— Отправляйся в Стокгольм. Король Густав Ваза должен немедленно начать войну с русскими.

* * *

Король Густав не спал, и даже не дремал, хотя сидел в своем любимом кресле. Он любовался на огонь, пляшущий в камине. Удивительное зрелище того, как пламя поглощает очередное полено, после чего, словно хищник, утоливший первый голод, успокаивается, оседает, синеет и неторопливо догрызает обратившуюся в угли добычу, завораживало, не позволяло оторвать взгляд, подумать о чем-нибудь другом. Правитель страны время от времени даже собственноручно нагибался к сложенной возле кресла охапке мелко поколотых дров и подбрасывал по паре полешек в очаг.

Стукнула дверь. Трое слуг внесли в помещение легкий стол из темной вишни, трехрожковый подсвечник, стул. Повинуясь жесту пажа, поставили их возле окна. Густав Ваза, покосившись в ту сторону, мелко, по-старчески захихикал:

— Наступает весна, Улаф?

— Да, ваше величество, — низко склонился паж.

— А скажи-ка, мой мальчик, зачем ты носишь эту штуку? — король тыкнул желтым тощим пальцем ему в низ живота.

Молодой человек был одет в обычный дублет на толстой стеганой ватной подкладке, с вышивками на груди и плечах, несколькими продольными разрезами, которые скреплялись посередине небольшими пряжками с ярко-алыми рубинами. Внизу, естественно, находился толстый пескоуд.

— Я понимаю, зачем она нужна мне, — затрясся от смеха король. — Но зачем ее носишь ты? Неужели у тебя нет своего?

— Русские опять потревожили наших рыбаков возле мыса Арносари, порвали сети и били смертным боем.

— А как же наши молодцы? — крякнул Густав. — Смотрели и плакали?

— Сказывают, лодку им одну поломали изрядно, улов отобрали. Но это наши воды!

— Да ты пиши, пиши, мой мальчик, — откинулся на спинку кресла старик. — Ты знаешь, что нужно писать.

«Мы, Густав, Божию милостию свейский, готский и вендский король, гнев свой сдержать не можем и тебе, наместнику вельможнейшего князя, государя Ивана Васильевича попрекаем…» —

скрипя пером вслух проговаривал паж.

— Да, попрекаем! — вскочил со своего места король. — А ну, Якоба Брагге ко мне, немедленно!

Паж, вскинув голову, несколько мгновений переваривал услышанное, потом вскочил, кинулся бежать. Король, сделав несколько твердых шагов, остановился перед окном, скинул запирающие ставни планки, распахнул окно и, широко расставив ноги, замер, вглядываясь в серый морской простор.

Когда в покои вошел адмирал и склонился в поклоне, Густав Ваза даже не повернул головы, жестким тоном рявкнул:

— Мне надоели эти ежегодные свары, Якоб! Надоели уже давно! И особливо противно то, что я, король, монарх державы сильной и прочной, вынужден каждый раз переписываться с новгородским наместником, словно я мелкий стряпчий, недостойный общаться с московским царем.

— Да уж, ваше величество, это неправильно, — вынужденно признал моряк.

— Я хочу, Якоб, раз уж я не могу разговаривать с царем, как брат с братом, вовсе перестать разговаривать. А чтобы избавить нас обоих от темы для споров, приказываю тебе, адмирал, немедля выйти к Невской губе, и запереть для русских выход в море.

— Но ваше величество… — облизнул мгновенно пересохшие губы адмирал. — Но… Мы не можем перекрыть выходы в море с этой стороны. Залив мелководен, наши лоймы и шнеки станут садиться на мели там, где смогут проскользнуть рыбацкие лодки…

— Значит, — удивленно повернулся к моряку король — Значит, поднимитесь вверх по Неве и перекройте подходы к ней с той стороны!

— Там стоит новгородская крепость, ваше величество.

— Так захватите ее!

— Слушаюсь, ваше величество, — адмирал развернулся, дошел до дверей, но там внезапно остановился, снова повернувшись к королю: — Простите, ваше величество, но Швеция не готова к войне. Ополчение не собрано, войска стоят здесь, под Стокгольмом и восток страны пуст, плана компании нет.

— Ты хочешь, Якоб, чтобы ради покоя наших ополченцев, не желающих выползать из постелей, я кланялся в ноги каждому новгородскому горожанину?

— Простите, ваше величество, — правильно понял ответ адмирал и вышел прочь.

В тот же миг король осел, и паж еле успел подхватить его и дотащить до кресла.

— Ох, что это было со мной? — простонал король. — Неужели от жары? Ведь от мороза такого никогда не бывало… О чем это я сейчас говорил?

— Вы объявили войну Московии! — с гордостью сообщил паж.

— Кому объявил? — содрогнулся Густав.

— Русскому царю! За то, что он не желает разговаривать с вашим величеством как с равным королем и отсылает со всем к новгородским и псковским наместникам.

— Да, это нехорошо, нехорошо, — забормотал Густав. К чему относились его слова — то ли к войне, то ли к извечным унижениям, осталось неизвестно, поскольку король жестом подозвал к себе пажа и распорядился: — Улаф, созывай дворян, поднимайте ополчение. Купцов… Нет, купцов не трогайте. Все полки, ныне к боям готовые, направляйте к восточным границам. Кажется, у нас начинается война с русскими.

* * *

Почти неделю над Северной Пустошью шли дожди, смывая, словно сдергивая одеяло с уснувшей на зиму земли, рыхлый снег. Дожди тянулись мелкие, моросящие. Воде не столько падала вниз, сколько постоянно висела в воздухе, впитываясь в войлок поддоспешника, скапливалась капельками на кончиках ворсинок подбитого волчьим мехом налатника, душегрейки, кафтана, затекала в сапоги, подмачивала шаровары. Сушиться у костра было бесполезно: одежда парила, отчего воздух вокруг становился густым, как в парилке, где плеснули на каменку кислого кваса, и этим же паром пропитывалась еще гуще.

В общем, с этим дозором боярскому сыну Феофану Старостину не повезло. Валяясь на теплой волчьей же шкуре в шалаше, построенным еще четыре года назад вместе с Зализой и Васькой Дворкиным, он обсасывал тонкие голубиные косточки и вспоминал старые добрые времена, когда весна начиналась раньше, осень — позже, дождей не случалось вовсе, а хлеба росли втрое гуще, нежели сейчас. Во всяком случае именно так казалось им — молодым черносотенцам, увязавшимся за другом, избранным государем в ближнюю тысячу и посланным сторожить северные рубежи страны.

В те годы пара серебряных гривен, взятых с отбитого от станишников купца казались им огромными деньгами, княжеские волостники, которым по осени свозили оброк многочисленные крестьяне, мнились сказочными богачами, а непрерывная служба — тяжкой и бесконечной обязанностью… Хорошие были времена! Молодость…

И хотя сейчас Феофану стукнуло всего двадцать пять лет, он уже чувствовал себя умудренным опытом, зрелым боярином, а свой недавний образ мыслей воспринимал, как детство и ребячество. Потому, как три года назад милостью государя Семен Зализа получил за службу уже довольно большое поместье, и тут же выделил друзьям по немалому угодью. И стали Феня с Васькой боярскими детьми, и повисла у них у каждого на шее забота сразу о трех десятках семей: чтобы смерды плодились, чтобы земля не застаивалась, чтобы оброк сильно не тяготил — потому, как уйти крепостные к другому хозяину могут — но и чтобы самому хватало. На крестинах, свадьбах именинах он — первый гость и милость высказать должен. С хозяйством помочь, подъемными ссудить, коли беда какая у крепостного случилась — дабы и двор свой смерд поправил, оброк достаточный платить мог, да и к земле привязать, потому, как должник, с хозяином не расплатившись, к другому барину уйти не мог. И хотя гривна для боярского сына большими деньгами теперь не была — но государево походное содержание, без хлопот из казны выдаваемое, вспоминалось, как щедрый дар.

Одно хорошо — женился. Съездил в Углич по родной кожевенной слободе в богатом кафтане, да сапогах яловых пройтись, новым званием перед соседями похвастать, Марфу укорить, что заместо него, безалаберного, за Никиту замуж пошла. Там отец дело и сладил — сосватал ему пятнадцатилетнюю Елену от соседей, Лену-Аленушку. Вернулся, получается, нежданно-негаданно с короткой побывки с молодой женой.

Однако отец был прав: уж сколько историй наслушался он от бояр и детей боярских про старост и наместников поместных, что в отсутствие хозяина с казной убегали, смердов в угоду соседям с земли сживали, а то и вовсе имущество продавали — и тикать. Вернется боярин с похода ратного: а вместо дома разор один его ждет. Нет, пусть уж лучше жена всегда на усадьбе остается. Она и приглядит хозяйским глазом, и избыток забот с мужниных плеч снимет.

Свои ежемесячные выезды в порубежный дозор Феофан воспринимал ныне не как тяготу воинскую, а как возможность немого отдохнуть от бесконечной череды хлопот, поспать в тишине и благости на свежем воздухе, натянуть тугой лук, да птицу дикую, али косуль и зайцев пострелять, тут же на огне пожарив.

Хорошо!

Тем паче, что вот уже три года, после памятной сечи пустошинских бояр с выборгской ратью баронской, свены рубежей российских не беспокоят.

Вот только на этот раз с дозором боярскому сыну Феофану не повезло. Непрерывно моросил бесконечный северный дождь, обещая скорое и высокое половодье. Оттаивая под теплыми струями, медленно размокала черная лесная земля, поднимались болота. Самое пакостное время, когда не на чистом снегу без страха шкуры на ночь не раскинуть, ни на травке ароматной не отдохнуть. Дрова мокнут, зайцы под кустами прячутся, птицы в кронах. Одного только голубя за день подстрелил — и то удача. Разумеется, Феофан запек его сам — смерды солониной обойдутся. Захотят свежей дичи — пусть сами попробуют из лука ладно бить научиться.

Боярин пригладил рыжие кудри, зашелестев кольчугой, перекатился с живота на спину, вглядываясь в серое, как затасканная рубаха, небо. Полдень скоро, надо Захара и Димитрия у берега менять. Пусть тоже поедят и отдохнут маленько. А на ночь — в дозор, пусть бдят, смерды. Который день он ужо в поле считается? Пятый? Шестой? Когда же это кончится? Дождаться бы замены поскорее, да домой — баньку истопить, меда хмельного выпить, да в постель, об Аленушку погреться. Сказывала жена, она вроде как на сносях… Пора уже.

Услышав торопливый конский топот — чмоканье копыт по мокрой земле, Феня снова перекатился на живот, выжидательно уставясь на тропу. Вскоре оттуда появился чанкирный скакун, поверх которого скрючился одетый в одну полотняную косоворотку паренек.

— Барин, барин, суда на море! — смерд, широко раскрыв рот, отчаянно пытался отдышаться. — Много…

— Лоймы? Рыбацкие? Торговые? — Феофан, не очень доверяя испугу неопытного вояки, только год назад впервые взятого в засеку, тем не менее начал подниматься: — Семен, гнедой мой где? Взнуздай-ка его поскорее. А ну, Захар, подробнее скажи: каковы суда с виду, сколько людей на них видать, есть ли весла?

— Округлы такие, барин, — черканул смерд руками, — с парусом большим квадратным. Башенки у них построены деревянные, спереди и сзади. Весел по десятку на каждой. И людей много, только головы торчат.

— Вот черт! — на этот раз боярин обеспокоился всерьез — под это описание более всего подходил свенский шнек: лодка, для мирного дела никак негодная. — Много?

— Видимо-невидимо!

— Черт, черт! Семен, чего копаешься?! Конь где? — Феофан сам подбежал к коню, отпихнул в сторону чересчур размеренно старающегося смерда, грубо дернув губы, всунул гнедому в пасть уздцы, накинул оголовье, рывком натянул подпругу и тут же взметнулся в седло: — За мной!

Тревога заставила его забыть про сырость, и боярин помчался вперед, не разбирая дороги, встречая грудью мокрые ветви и только слегка пригибаясь, чтобы он не били по лицу. В считанные мгновения броня заблестела влагой, грозя подернуться ржой, но сейчас воину было не до того. Домчав до потайной засеки, он прямо верхом врезался в ивовый кустарник и встал на стремена, пытаясь как можно шире обозреть водный простор.

Смерд оказался прав, поднимая тревогу: это были именно шнеки. Военные суда, которые строились свенами и датчанами специально для набегов: широкие, проседающие в воду всего на полсажени, они легко подплывали к самому берегу, позволяя воинам выпрыгивать без всякой приспособы. Только шнеки, да маленькие лоймы и могли, в отличие от торговых и иных военных судов проходить в Неву через мелкий Финский залив.

— Почему костер сигнальный не запалили? — не. оборачиваясь, вопросил Феофан, а сам пытался пересчитать медленно вползающие в речные протоки корабли получалось, около сотни шнеков свены привели. По полсотни воинов на каждом, да по двадцать гребцов: только латников три тысячи получалось! С такими силами не деревни порубежные — города воевать идут! — Где костер?!

— Так, отсырело все, барин… — виновато ответил смерд.

— Ну, Митя…

Впрочем, винить пошедшего в ратники от сохи кметя было не за что. Сложенный возле засеки сигнальный костер, который не запаливался уже три года, успел осесть, подгнить, местами зарасти подснежниками. Пожалуй, больше года никому не приходило в голову переложить его, подсушить, али просто приготовить другой.

— Черт! — развернув коня, Старостин с седла резко наклонился вниз, зачерпнул рукой с земли охапку сырого, полусгнившего валежника и помчался назад, к шалашу. Здесь он скинул привезенный мусор в весело пляшущее пламя дежурного костра. Тотчас огонь дыхнул густым сизым дымом, который медленно потянулся в низкое серое небо.

— Сбирай вещи, седлай коней, — рыкнул боярский сын на Семена, спрыгивая на землю. Он кинул поверх сырого валежника охапку сухих дров — пусть костер еще раз разгорится, потом принялся развязывать сложенные в шалаше чересседельные сумки, достал шлем, зерцала, принялся облачаться в доспех.

Пока он вооружался, смерд успел оседлать своего скакуна, приладить на спины заводных лошадей сумки, надеть длиннополый тегиляй.

— Семен!

— Да, боярин, — вздрогнул смерд.

— Дорогу в усадьбу к боярину Иванову знаешь? Скачи к нему немедля. Скажешь, свены корабли в Неву подпустили, более ста. Пусть вестников к ближайшим боярам шлет, и сам с оружием к Анинлову идет. От него к Абенову скачи, передай тоже самое. Далее к Копорью мчи, передай весть воеводе. Помощи от него не станет, но про набег знает пусть. А так же спроси его, где государев человек Семен Прокофьевич, он знать должен. А как скажет, проси охрану себе, потому как весть важная, и мчи к самому Зализе. Без него никак. Понял, Семен?

— Понял, барин, — кивнул смерд.

— Тогда лошадей не милуй, гони!

Паренек шустро заскочил в седло, прихватил повод пегой кобылы и помчался по тропинке, уводящей от Невской губы. Вместо него со стороны моря примчались верховые засечники — тоже молодые оружные смерды. Еще не успевшие пойти ни в крепостные, ни в ремесленники, а потому остающиеся вольными людьми, они рискнули примерить на себя дело ратное, в служивые люди при боярине приписавшись. Их, не имеющих ни хозяйства, ни семьи, Феофан и брал с собой в дозор — дабы от иных дел не отрывать и убытка в хозяйстве не причинить. Теперь он остро сожалел, что при нем оказались только безусые юнцы, а трое зрелых и опытных воинов, живущих в его поместье сейчас готовились в половодью в ста верстах на юге.

— Захар, гони коня в Анинлов, упреждай боярского сына Василия Дворкина, что свены на ста шнеках и лоймах в Неву вошли. Пусть сам дальше вестников рассылает, он знает как поступать. Для сбора рати, скажи, его деревню я выбрал. Все, скачи…

Порубежник, подойдя к своему скакуну положил руки на луки седла и надолго задумался. Дело получалось нехорошее: Зализа в Ливонию в набег ушел, многих бояр с собой уведя. В Северной Пустоши, почитай, каждый третий с ним ушел. А свенов идет несчитано, малой силой не одолеть. Местные бояре его, Феофана Старостина, знают, на призыв откликнутся. Но супротив свенского войска всю Водьскую пятину исполчать нужно, а тут слова боярского сына мало. Тут приказ государева человека потребен. Когда до Зализы тревожная весть дойдет? Когда ответить успеет? Когда рать собрать? Сколько им малой силой свенов удерживать придется, дозволяя малые ручейки в большой поток собрать?

— А мне куда, барин?

— Со мной поедешь, Митяй. Проследим, куда свены свои шнеки ведут.

Костер уже успел поглотить сваленную на него труху и разгореться снова. Поэтому боярин снова завалил его большой охапкой сырого сена, повторяя тревожный сигнал, и только после этого поднялся в седло.

* * *

Милостью Божией, дождь шел вялый, моросящий и горизонта почти не застил. Поэтому и дымы тревожные караульный заметил вовремя, едва только они появились над стеной леса со стороны Невы. Новгородский воевода Андрей Амвросиевич Юшкевич, услышав неприятное известие, самолично поднялся на стену, долго вглядываясь в дымы — словно надеясь, что под его взглядом они развеются, не оставив ни следа, после чего широко перекрестился:

— Что же, други. Настал и наш черед земле родимой послужить, — и он, повернувшись к дозорным ратникам, начал быстро и четко выдавать распоряжения: — Ратников всех поднять, пусть броню надевают, причащаются и на стены бегут. Баб всех в крепость созывайте, бо вечно то на реке с бельем полощутся, по лесу на берегу шастают. Порох и ядра со жребием к пищалям несите, да шкурами воловьими прикройте от дождя. Фитили запаливайте зараз, потом не затлеть могут. Камнеметки проверьте, как бы опять корову кто не привязал. Хорошо хоть, крыши и сараи поливать не надо. Давайте други, быстрее.

Он перекрестился еще раз и направился к себе — тоже надевать панцирь.

Новгородская крепость, поставленная на острове, еще во времена святого Сергия Радонежского, была едва ли не самой важной для Новгорода. А может, и самой важной: ибо монастырь на Соловецком острове защищал всего лишь торговые пути, по которым Русь издревле торговала со всем миром, а крепость на Ореховом острове — закрывала единственный лаз ко внутреннему новгородскому морю: Ладожскому озеру. Прорвись кто в эти воды — и для него будут открыты пути и на сам Новгород, и на внутренние русские пути: на Онежское озеро, Белое, Воже. А значит — к Вологде, Вытегре, Каргополю. Посему укреплению твердыни вольный город завсегда уделял немалое внимание. Это не Копорье, что по пьянке пару раз срывали начисто, а потом опять отстраивали. Орешек ставили на совесть, сразу — из камня, со стенами в три сажени толщиной, с тремя кострами-башнями, возвышающимися вдоль русла Невы, обширным двором и посадом, отделенном от крепости широким рвом — дабы подкопа не случилось, коли захватят. Впрочем, ноне посад также окружала прочная стена, на стенах которой стояли стрелометы, выбрасывающие на сотню саженей по десятку сулиц зараз, и двугривенные пищали в количестве двадцати штук.

Два века надежно охранял Орешек проход из моря к русским землям и обратно. За это время в нем успели повоевать и мечами, и саблями, луками и самострелами, камнеметами и тюфяками, стрелометами и пищалями. Но если мечи еще как-то забылись, оказались перекованы на ножи и косы, то исправно кидающие заряды камнеметы и стрелометы по-прежнему стояли во дворе крепости, всегда готовые помочь высунувшим через бойницы угловых башен пушкам. По сравнению с бронзовыми и железными стволами у камнеметов имелось несколько явных преимуществ: они могли стрелять из-за укрытия, они не нуждались в порохе, они могли кидать все, что только мастеру приходило положить в приклепанную к длинному сосновому рычагу петлю, а не только строго калиброванные ядра. Какому же воеводе придет в голову столь ценную машину разрушать?

Остров наполнился шумом: гулко зазвучала подвешенная возле воеводской избы дубовая бита, захлопотали бабы, собирая развешенное белье, заголосила скотина, которую неурочно погнали домой. Шуму хватало: стены крепости защищало почти три сотни человек, еще два сотни — посад. Из ратников не меньше половины жило здесь с семьей и хозяйством. Многие, стесненные узким пространством внутри стен, даже поставили себе избы снаружи, за посадом, на обращенных к озеру мысках. Изб немало — больше сотни дворов воевода в свое время насчитал. Похоже, жилищам их сегодня настанет конец…

Впрочем, все ратники уже успели занять место на стенах или у камнеметалок, предоставив спасать нажитое имущество бабам и малым детям. Сейчас главное — отстоять крепость и сохранить свои жизни. А все остальное — дело наживное.

— Мачты вижу! — закричал караульный на левой башне. — Десяток! Идут сюда…

Широкая — на треть версты — Нева, давала шнекам немалый простор для маневра, но адмирал Брагге, надеясь на неожиданность нападения, приказал идти сразу на крепость. Высаживаться немедля и идти на штурм. На носовых площадках, поднятых на столбы, теснились мушкетонщики. Шведские воины, в большинстве усатые, с бритыми подбородками, одетые в железные кирасы, шлемы с открытым лицом, со спрятанными в броню руками и ногами, спереди прикрытыми наголенниками и совершенно открытыми сзади, собрались на носах, готовые прыгнуть за борт, лишь только под килем приглашающе зашуршит песок.

— Пора! — махнул камнеметам воевода. Розмыслы почти одновременно отпустили стопора, и шесть длинных сосновых бревен взметнулись вверх, выбрасывая полупудовые неотесанные валуны.

Камни описали высокую пологую дугу, и сверху вниз рухнули на плотно идущие суда. Четыре из них бухнулись в воду, ломая весла ближним лоймам, одна легко пробила палубу и сшитое из положенных внахлест досок дно одного шнека. Из пробоины вверх ударил толстый фонтан воды, но лодка продолжала двигаться. Зато шестой из камней ударил точно по борту лоймы, мгновенно прорубив его сверху донизу, и судно с ужасающей скоростью легло набок и стало погружаться, увлекая за собой испуганно воющих, молящих о спасении и карабкающихся наверх, закованных в тяжелое железо людей.

Мушкетонщики, не дожидаясь команды, начали стрелять. Площадки на носах окутались белым дымом, по каменным стенам громко зашлепали пули.

Розмыслы тем временем торопливо крутили ворота. Устройство камнеметалки не представляло сложности: рычаг, выпиленный из цельного ствола дерева, крепился на вал. С короткой стороны рычага привязывалась корзина, которую наполняли камнями или просто песком, с длинной — закреплялась петля для снаряда. Просто и надежно. А главное — за прошедшие два столетия поколения розмыслов уже успели сродниться со своими катапультами, узнать их характер, пристреляться — и теперь без труда могли положить камни один точно поверх другого. Потому-то и оглядывался на них воевода, не очень надеясь на точность боя из пищальных стволов.

Ненадолго над озером повисла мирная тишина: ближние шведы перезаряжали мушкетоны, дальние — не могли стрелять из-за слишком большого расстояния. Андрей Юшкевич тоже выжидал, давая судам подойти поближе — чтобы ядра били не на излете, а в полную силу, а потом дал отмашку пушкарям:

— Пали!

Залп тридцати стволов загрохотал частой оглушительной дробью — ядра врезались в шнеки, пробивая борта, калеча густо столпившихся людей, сбивая со столбов площадки вместе с мушкетонщиками. И опять тишина, в которую врезались крики боли и стоны изувеченных.

— Выдержали… — с облегчением перекрестился Якоб Брагге. Самое страшное осталось позади: теперь, пока русские не перезарядят пищали, столь сильного обстрела уже не будет. — Вперед, вперед! Подходите ближе, стреляйте по крепости!

Адмирал не был уверен, что его слышат, но капитаны поднимающихся по Неве и сразу вступающих в бой кораблей вели себя правильно: они обходили крепость со стороны и приближались к ней, давая возможность мушкетонщикам беспокоить обороняющихся непрерывным огнем со всех сторон.

Между тем передовые шнеки, отчаянно борясь с сильным течением, проползли мимо стен крепости к дальней, незастроенной стороне острова, и с них на каменистый берег уже спрыгивали латники. Разумеется, они не кидались на отвесные стены, чтобы погибнуть глупо и бессмысленно — нет, они скидывали на берег фашины, множество фашин, торопливо отгораживая себе на мысу небольшой форт и тут же прячась за стеной из хвороста от выстрелов русских пищальщиков. Кажется, среди высадившихся потерь пока не имелось — хотя за их спинами уже лежало на мелководье, выставив на поверхность мачты с намокшими парусами, целых три судна.

Адмирал торопливо перекрестился, молясь за покой усопших и надеясь, что большинство из людей все-таки спаслись: перебрались на другие суда или благополучно вышли на берег благодаря все тому же мелководью.

Б-бабах!!! — русские стены снова окрасились дымами, а сквозь стоящие у берега шнеки опять промчались, протыкая их, словно игла — парусину, три десятка ядер. Подлетело в воздух, словно разлохмаченный тюк тканей, чье-то тело, медленно завалилась за борт мачта одного из судов. Выбило со своего места несколько фашин, которые латники тут же принялись укладывать обратно. Адмирал не знал, каковы потери на бортах, но готов был поклясться, что на острове никто не пострадал. Воины, выложив высокий, почти в человеческий рост, бруствер, сейчас спешно забрасывали его землей, утяжеляя, закрепляя, делая шире и прочнее. Укрепление уже сейчас было непроницаемым для пуль, а еще немного — и сможет без труда удерживать удары пушечных ядер.

В воздухе мелькнуло что-то темное, и прежде чем Якоб Брагге успел сообразить, в чем дело, на воде опять во множестве поднялись всплески от падающих огромных валунов… Нет, кажется обошлось — все упали мимо.

— Корабли, корабли вперед! — опять скомандовал адмирал. — Стреляйте по русским, не давайте им высунуться наружу!

Это был очень ответственный момент: в любой момент осажденные могли совершить вылазку, перебить высаженный отряд, раскидать едва отстроенное укрепление и уйти назад, обезопасив себя до следующего десанта. Требовалось дать им понять, что любая вылазка закончится гибелью, что вышедший из-под укрытия стен отряд будет сразу расстрелян с ближайших судов.

Кажется, один из стоящих у берега кораблей тоже лег на дно. Ничего, он все равно уже успел выполнить свою задачу. Теперь самое главное…

Латники завозились с веревками у центрального шнека, сгрузили пушку — и шнек тут же, ударив веслами по воде, подался назад, уходя из пределов досягаемости для русской артиллерии. А латники уже возились у другого шнека. Отлично! Они успели!

Б-бабах! — русский залп не причинил никакого вреда сооруженному укрытию, но вот от одной из ближних лойм в стороны полетели щепки и целые куски дерева, и она принялась торопливо, словно в судорогах, бить веслами по воде, торопясь к острову. Видимо, получила пробоину, и теперь бедолаги спешат выброситься на мель, пока их не утянуло на дно в более глубоком месте.

Впрочем, сейчас адмирала куда сильнее занимало происходящее на захваченном мысу. Там храбрые шведские воины, судя по всему, забивали в стволы заряды. Сейчас настанет очередь и для русских ощутить на себе силу стокгольмской артиллерии… Выстрел! Высаженные на остров пушки выстрелили одновременно, и ядра ударили точно в низ крепостной стены. Отлично! Теперь осталось набраться терпения и подождать — либо пока русские сдадутся, либо пока стена осядет и высаженный десант сможет через пролом ворваться в крепость.

Б-бабах! — глупые русские упрямо стреляли не по форту, а по шнекам, размолотив ядрами еще один, и побудив остальные отойти от острова. Ничего не поделаешь, Финский залив слишком мелок, чтобы по нему можно было провести к Неве нормальные мореходные корабли, способные без вреда выдерживать целый бортовой залп, да и сами имели на борту больше пушек, нежели иная крепость. Однако самое главное они сделали: укрепились на острове и начали обстрел крепости. Теперь достаточно поставить неподалеку от форта, но на безопасном расстоянии две лоймы, способные немедленно подойти на помощь в случае русской вылазки, и можно высаживаться на невский берег, разбивать лагерь. Места здесь дикие, безлюдные, болотистые. Опасаться некого.

Увидев, как пушки в форте дали второй залп, адмирал несколько успокоился и повернулся к берегу, выбирая место для лагеря, как вдруг его внимание привлекли тревожные выкрики. Он снова повернулся к острову и обнаружил, что одна из пушек в форте лежит на боку, со сломанным лафетом, рядом — скрюченные тела двух человек, один из которых еще подрагивает. Остальные воины испуганно носятся по мысу из стороны в сторону, призывно размахивая руками.

Кажется, они хотели, чтобы их увезли из форта. Но почему? Что успело случиться?

Вскоре с неба рухнул ответ: несколько каменных ядер шмякнулось на мыс, слегка помяв вал из фашин, перекинув опрокинутую пушку из стороны в сторону и покалечив еще одного бедолагу из тех, что ставили на острове укрепление. Разумеется, о стрельбе по крепости более не могло быть и речи: латники более следили за небом, чтобы успеть увернуться от очередного булыжника, нежели пытались вести огонь.

— Заберите их оттуда, — распорядился адмирал. — Пока русские не перебили всех и не уволокли наши пушки.

Похоже, обычным валом из фашин на острове было не обойтись. Нужно делать укрепление с крышей, и довольно прочной. Например, три-четыре ряда из сосновых бревен. Которые еще нужно срубить и перевезти на остров. И самое главное — построить укрепление, построить под постоянным русским обстрелом.

У адмирала появилось желание махнуть на крепость рукой и двинуться дальше, на широкий озерный простор, топя встреченные русские торговые суда и рыбацкие лодки, разоряя прибрежные деревни. Однако он прекрасно понимал, что большого успеха, пока русская крепость стоит непокорной, добиться не сможет. Мимо нее назад в Швецию ни добычу, ни раненых и больных отправить не удастся, равно как и подвезти пополнения и военный припас. К тому же Якоб Брагге доподлинно знал, что новгородский Орешек не только держит под прицелом русло, угрожая уничтожить или сильно повредить любое чужое судно, но и имеет свой флот, который прячет в прорытых внутри крепости рвах. Не выставляя его против могучего шведского флота, местный воевода не преминет захватывать шведские корабли, идущие без сильной охраны. И, наконец, — король приказал не пропускать русские корабли в море, а сделать этого, уйдя от истока Невы, никак невозможно.

Получалось — не взяв крепости, уйти отсюда он никак не мог. Разве только назад, в гавань Стокгольма, отказавшись от бессмысленной войны с русскими, начатой из-за пустяшной драки между рыбаками. Чтобы прорваться в крепость, нужно сделать пролом в стене. Прорыть подкоп, невозможно — крепость на острове. Оставалось ломать ее пушечным огнем. Стрелять по стенам с лойм не получится — они слишком легкие, их поломает отдачей. Вдобавок, они слишком уязвимы от русских пищалей. Кидать ядра с берега слишком далеко. И остается только одно: готовить новую высадку, собрав на мысу более прочное укрепление и установив пушки там.

* * *

Усадьбу в Анинлове Василий Дворкин так все еще и не поставил, продолжая обитать, как раньше Зализа, в большой мужицкой избе. Разве только амбар рядом с домом стоял у него заметно больший, нежели у простых смердов, да сено лежало не только на сеновале, но и под высоким навесом на улице — необходимый для четверки ратных коней и трех рабочих припас на крытом внутреннем дворе не помещался. Сейчас, по весне, и амбар, и навес пустовали, посему сейчас там скрывались от дождя многочисленные лошади прибывающих бояр. Самих воинов хозяин разместил, естественно, в доме, под крышей.

За четыре дня сюда подтянулось немногим более полутора сотен человек: боярин Абенов с тремя сыновьями и двумя оружными смердами, боярин Иванов с двумя детьми и тремя ратниками, Боярин Батов с десятком воинов, да еще боярские дети из поместья самого Зализы. Северная Пустошь, и так способная выставить по призыву всего семь сотен служивых людей, отдала слишком много сил походу на Ливонию. Теперь приходилось обходиться тем, что есть.

Боярин Феофан вместе с донельзя уставшим смердом прискакал к месту сбора только на пятый день после поднятой им же самим тревоги. Спрыгнул на землю, постучал руками по груди, выбивая из кольчуги воду.

— Митяй, коней расседлай, сена им задай, упреди, чтобы воду пока не давали. Горячие.

— Слушаю, боярин, — спустился с седла смерд.

Ратная служба, что казалась ему ранее полным бездельем: ну, выехать раз в месяц на неделю в засеку, ну коней почистить, покормить и напоить, с саблей да копьем поиграть, али с барином по потешному сразиться. Вот и все. Это вам не землепашеская жизнь, что каждый божий день от рассвета до заката то сеять, то косить, то дрова заготавливать, то загоны скотине сколачивать — завсегда дело найдется. И вдруг на тебе: четыре полных дня вместо обычного сидения у костра, либо в кустарнике на берегу — непрерывная скачка, ползанье в грязи, лазанье по густым кустам, плавание в ледяной воде. Да еще в насквозь промокшем тегиляе, да с рогатиной и щитом тяжелым. И все — на пустое брюхо. Огня барин разводить не позволил, а солонину всю он еще вчера доел. Пришлось жевать жесткое, как ивовая кора, вяленное мясо — а с него никакой сытости, только брюхо громче урчит.

Вот и сейчас, первая забота — о лошадях, коим до свар человечьих дела нет. Не покормишь вовремя, али опоишь по усталости — потом еще и пешим придется бегать. А Дмитрия и так уже ноги не держали.

— Здрав будь, боярин Феофан! — поднялись ему навстречу сидевшие на крыльце воины. — Как в дозор съездил?

Тут дверь распахнулась, на улицу выскочил Василий, сбежал под дождь, порывисто обнял старого друга:

— Цел, Феня? Ну, слава Богу! Ты давай, заходи. Зерцала сразу скинь, и кольчугу. На печь положу, как просохнет, Мелитинии велю салом натереть.

— То не салом, то воском натереть нужно, — присоветовал с крыльца боярин Батов. — И ржа броню не берет, и не пачкается она, и блестит пригоже,

— Воском не натирать, его топить нужно, — покачал головой другой воин. — Как потечет водою, так в него броню и макать. Выдержать маленько, дабы согрелась, потом поднять. Лишний-то воск стечет, а нужный останется, каженное колечко, каженный крючок обоймет.

— Сбитеня нет, — продолжил Василий, ведя друга в дом, — но уха щучья горячая. Давай, налью для согрева. Как поснедаешь, так и расскажешь все.

— Да рассказ мой короткий будет, — поднявшись на крыльцо, остановился воин. — По Неве свены до Орехового острова поднялись. Пищали два дня непрерывно грохотали, потом поутихли. Гости незваные на берегу, против крепости высадились. Лоймы их и шнеки округ плавают, по острову из мушкетонов постреливают, но на приступ не решаются.

— Много их? — перебил боярин Батов.

— Тысячи три на берегу лагерем стоят. И судов немногим менее ста. Почти все у лагеря вытащены. Нужно завтра идти свенов тревожить, бояре. Братьям, что в крепости сидят, помочь. Не по христиански их одних с ворогом бросать.

Увы, высушить доспехов Феофану так и не удалось: обговорив услышанное, бояре решили времени не терять, а выступать немедля. Больно уж дела нынешние деяние святого князя Александра им напомнили. Именно на его заступничество надеясь, подвиг предка воины решили повторить, с числом врага не считаясь. Тем паче, что по узким тропам заболоченных приневских земель большой рати пройти не могло и свены, без сомнения, нападения никак не ожидали. Старшим над собой они выбрали боярина Евдокима Батова — по возрасту зрелого, опыт воинский имеющего изрядный, да и ополчение приведшего едва ли не самое большое. После чего торопливо поднялись в седла, втягиваясь на тесную лесную тропу.

До Тярлево до проскакали примерно за час. Этот спрятанный в глухой чащобе хутор, состоящий из единственной избушки, в которой вековал в одиночкуд старый бортник про которого ходили самые темные слухи. Будто и с лешими он знается, и с чудищами болотными, и живет в своей черной избе не первый век. Про странного старика знали в отряде почти все, и каждый поворачивая возле его дома налево, счел своим долгом перекреститься и прочитать «Отче наш», прося от Господа защиты от злых чар.

Часа через два бояре, перейдя вброд безымянный ручей в косую сажень щириной, выбрались на обширный луг, заболачиваемый по весне и осени, но зато пересыхающий летом — скачи, не хочу! Снег с него уже сошел, но мерзлая земля оттаять под тонким — по щиколотку — слоем воды еще не успела, и Батов решительно помчался через него напрямик, к березовой роще, на деревьях которой уже появились крохотные липкие листики. Дальше тропа шла между двумя небольшими озерами, между которыми имелся только один проход, а дальше лежал россох, который местные смерды так и называли: Березовый. Здесь тропа раздваивалась: налево, на запад, уходила дорожка к Вилози и Кипени, угодьям служилого боярина Михайлова, и дальше, вкруг болот, на Копорье; и направо, к камышовым берегам Невской губы, к богатым уткой и рыбой речным протокам и дальше — но и к самой Неве.

Здесь боярин Батов сделал небольшую остановку, давая воинам возможность немного размять ноки и переседлать коней — пересесть с уставших скакунов на заводных. Далее тропа почти полностью скрылась под водой — но бояре знали, что тропа внизу надежная, натоптанная, а глубина небольшая, а потому без колебаний двинулись вперед, разбрызгивая прозрачную талую воду. За два часа они выбрались к самой Неве, как раз возле впадения в нее Ижоры, тут же по податливому песку, уложенному течением в длинные продольные волны, вброд перешли через нее. Горловину Ижоры от Тесны отделяло всего шесть верст лесной тропы, ведущей по высокому, но изрытому оврагами берегу. Это заняло всего полтора часа пути и, наконец, еще через три часа рать подошла ко Мге, остановившись на отдых на ее берегу. Теперь до лагеря свенов оставалось всего семь верст пути — один стремительный бросок.

Глава 3. Бегство

Подойдя ближе к большой зале замка, в которой уже третий месяц обитали русские воины, Зализа услышал громкий смех и остановился, прислушиваясь к разговору.

— Ну, я в сторону кувыркнулся, — судя по голосу, историю рассказывал тощий и длинный, как оглобля, боярин Малохин, — и бежать. Он сзади рычит, шумит, гудит. Ну, думаю, все, сейчас задавит… Затопчет, то есть. Но он только сбоку зацепил, и дальше понесся. Я отдышался, смотрю, а сбоку рельсы. То есть, дорожка такая железная, что зверь этот вытаптывает. Там снегом все ровно занесло, сугробы по пояс, что на земле, под лыжами, не разобрать, поезда ходят раз в неделю. Вот я и ухитрился палатку аккурат между путей поставить.

Кауштинские иноземцы снова дружно захохотали.

— И как смотрел этот зверь?

— Страшно смотрел, — оживился Малохин. — Глаза горят так, что дорога на три сотни шагов впереди, как днем светла становится, росту в нем три роста человеческих.

— В холке! — добавил кто-то, и все снова захохотали.

— Вы чего, не верите? — удивился боярин.

— Верим, конечно, — это уже заговорил воевода их, боярин Картышев, Игорь Евгеньевич. — Глаза у него один от другого на две сажени в стороны отстоят, сверху лоб стеклянный, и когда бежит, дымом смрадным над собой дышит. Так? Вот видишь! Да у нас, почитай, каждый зверя этого видел. Тепловоз называется. Правда, больше издалека смотрели. Ему на дороге попадешься — враз на куски раскромсает.

— Неужели правда?

— Да вот те крест.

Зализа, не в силах сдержать широкой усмешки, ждал продолжения.

— Да у нас на севере, на Камчатке… Ну, где чистилище стоит, и огонь от него горит постоянный, землю согревая, — это уже начал врать Миша Архин. Он после выпивки и так опричнику немало чудного наговорил, а на трезвую голову — наверняка втрое напридумывает. — Ну, и на Камчатке, значит, на Лукоморье чукчи живут. Люди такие. Так вот они каженый год на двадцать седьмое ноября помирают, а двадцать четвертого апреля оживают снова. И перед смертью они сносят все товары в обусловленное место, и все местные могут брать, чего захотят, но только платить должны сразу. И чукчи из потустороннего мира за этим следят строго, и коли кто обмануть их пытается, то сразу превращаются в призраков и душат их на месте. А еще есть у нас люди, покрытые шерстью, с собачьими головами и лицом на груди…

— Ты еще хроники Марса перескажи, — не выдержал Картышев и все снова расхохотались. — А вот я истинную правду поведаю. Водится в родных моих местах, на Лиговке, змей семиглавый, ростом с трех слонов, двумя рогами на спине, и весь он мохнатый, как лиса. И шерсть такая же рыжая, только не совсем…

Тут на лестнице послышались шаги и опричник, дабы его не застали на подслушивании вынужден был открыть дверь.

Все сидевшие за столом воины повернулись к нему. Похоже, обед уже давно завершился, но увлеченные разговором люди никак не решались разойтись.

— А верно ли говорят, господин воевода, — поднялся с лавки барон Штаден, — что водится в ваших землях змей семиглавый, ростом с трех слонов, двумя рогами на спине, и весь он мохнатый, как лиса?

— Конечно, водится, — не моргнув глазом, подтвердил Зализа. — Да вот же, у меня шапка мехом из этого змея оторочена!

И он скинул тафью, подбитую мехом коротко стриженной белки.

Кауштинские бояре, стиснув зубы, молчали. Немец недоверчиво косился то на них, то смотрел на тафью. Он явно чувствовал, что тут что-то не так, однако же и доказательство истинности рассказанных историй было налицо.

Барон, бегущий от кровавого произвола, чинимого королем немецкой страны Франции, внезапно пожелавшего всех иноверцев из своих подданных смерти придать, стал единственным развлечением застрявших в зимней Ливонии бояр. Собираясь ступить на службу просвещенному русскому монарху, он со всем тщанием пытался вызнать все возможное о неизвестной Московии, и успел выслушать столько невероятнейших историй, что, верно, подумывал повернуть назад и отдаться на смерть в куда более привычных местах.

— Да он совсем не страшный, это змей, господин Штаден, — попытался смягчить впечатление Зализа. — Его можно заколоть одним ударом рогатины в печень. Медведь, и то страшнее.

— Особенно белый, — тут же добавил Архин. — Они у нас зимой от холода в города подаются и по улицам ходят, к печкам погреться напрашиваясь.

Бояре опять захохотали.

— Что за шум, а драки нет? — появился в дверях одетый в неизменную рясу боярин Росин.

— Костя! — радостно повскакивали со своих мест кауштинские иноземцы, кидаясь к своему недавнему воеводе. — Как ты?! Откуда?! Ты приехал?! Да ты к столу иди, садись, перекуси с дороги.

— Перекусить: да, — с усмешкой кивнул Константин Алексеевич, — а вот садиться: нет. Я всю задницу отбил, мужики, пока из Москвы сюда верхом доехал!

Опричник, отойдя немного в сторону, выжидал. Многие привычки и нравы пришедших к нему под руку иноземцев казались Зализе очень странными — хотя ничего богопротивного в них он отличить не мог. Разве только, слишком бурными бывали у них проявления чувств, и слова постоянно звучали непонятные.

Когда одноклубники немного остыли, Костя и сам подошел к опричнику:

— Рад видеть в добром здравии, Семен Прокофьевич.

— И я рад, Константин Алексеевич. Как съездил?

— Вестей у меня для тебя, Семен Прокофьевич, целых четыре, — Росин прошел к столу, выискивая, во что запустить зубы, и в конце концов нашел — кубок с вином. — Извините, мужики, пить хочу, умираю…

Он осушил бокал, с облегчением перевел дух, понюхал рукав, снова шаря взглядом по столу.

— Налейте ему кто-нибудь, — не выдержал Зализа. — Видите, мучается боярин! Это на тебя, Константин Алексеевич, ряса так действует. Монахи наши, как всем известно, хоть люди и богоугодные, но без вина дня прожить не могут, хотя и государь, и митрополит всякого чернеца, замеченного пьяным, бить кнутом на площади при всех повелевают.

— А я не для пьянства, Семен Прокофьевич, я для здоровия пробавляюсь, — парировал Росин. — Так вот: перво-наперво, грамоты целовальные государь принял, и немалое удовольствие выразил. Это не я, это Андрей Толбузин рассказывал. От Лифлянской вотчины своей Иван Васильевич отказываться не собирается. Особливо теперь, когда новые подданные с такой охотой ему на верность присягнули. Во-вторых, радетелей святой Руси, силы и средства личные на алтарь Отечества возложившие, желает царь возвеличить и затраты на поход возместить. Можно просить милостей. В-третьих, получив письмо твое, Семен Прокофьевич, боярский сын Толбузин дозволение от государя получил казаков донских в помощь с южных рубежей призвать, и как раз ныне пять сотен конных воинов ко Пскову должны подходить. И последнее: минуя Вайсенштайн, встретил я двух стрельцов, везущих молодого мальчишку, спящего на ходу. Сказывали, у мальчишки у этого донесение для тебя, Семен Прокофьевич, от боярина Феофана Старостина. Всех троих, стало быть, я с собой забрал, и сейчас они внизу коней расседлывают. О чем донесение — не знаю. В чужие секреты носа совать не привык. Все! Теперь подвиньте ко мне вон того цыпленка и оставьте меня в покое хотя бы на полчаса.

— Казаки, — опричник недовольно поморщился. Одно дело — приличных, солидных людей в присягнувшем городе оставить, бояр, стрельцов. Поместье или хозяйство дать поблизости, прочно осадить в новых землях, родными их сделать. И совсем другое дело — казаки. Они хоть и братья по вере, а ничего другого, кроме как татар да османов грабить, делать не умеют. Самое милое дело: наскочить, схватить всего поболее, разорить, до чего не дотянулся, да назад убраться. Куда этих станишников на новые волости пускать? Какой они порядок навести смогут, какие из них затинные ратники? — Константин Алексеевич, а про казаков государь знает? То есть, знает, зачем боярин Андрей их просил?

— А меня в царские палаты больше не пускают, Семен Прокофьевич, — оторвался от куриной грудки Росин. — Как государь о моем здоровье пару раз справился, так теперь и на пушечный выстрел не подпускают. Боятся, видать, что за свое участие в походе я тоже чего-нибудь выпрошу. А тут все, небось, еще год назад поделено было?

— Поделить мало, удержать потребно, — задумчиво ответил опричник. Полтысячи казаков! С ними еще можно вперед идти. Но кого в гарнизонах присягнувших крепостей оставлять?

— Да, Семен Прокофьевич, а холопов моих покормят, или распорядиться нужно?

— Я распоряжусь…

Терзаемый тяжкими думами, Зализа спустился вниз, пересек двор замка по направлению к пахнущей, на версту вокруг всякими разносолами кухне, обогнул ее и вошел в людскую, сделанную из бывшего рыцарского амбара — не на улице же дворню кормить? Здесь он сразу отличил росинских холопов, молодых и щекастых, уписывающих за обе щеки просяную кашу с рыбой, и двух стрельцов — мужиков в возрасте, с короткими бородками и усами, одетыми в красные ватные тегиляи.

— Семен Прокофьевич, — неожиданно поднялся один их холопов. — Известие у меня от барина Феофана.

И прежде чем опричник успел понять, почему у росинского раба оказалась весточка от Фени, мальчишка выпалил:

— Свены на нас напали. Более ста кораблей в Неву вошли, сам видел. И барин видел, он их сосчитал. Барин сказывал, людей к Анинлову сзывать станет. Биться станут со свенами…

* * *

— Ур-ра-а-а! — Феофан дал шпоры коню, и рванулся вперед, стремясь обогнать мчащегося рядом боярина Батова.

Свены, хотя нападения из заболоченного леса и не ждали, но заслон небольшой поставили, и сейчас два десятка караульных растерянно вскочили, схватившись за оружие. И прежде, чем они успели составить правильный строй, русские витязи, вылетая один за другим из прибрежного кустарника, по которому вилась тропа, преодолели десяток аршин, отделяющих их от стражи.

Боярин Старостин выбрал себе того, что был в зеленой кирасе, с красным пером на голове, и нацелил рогатину ему прямо в грудь. Однако свен подхватил с земли пику, явно намереваясь пронзить гнедому грудь и Феофан, спасая коня, приподнял рогатину, подбивая острие пики наверх. В результате широкое острие копья промелькнуло у врага над головой, и он просто отлетел в сторону, сбитый ударом широкой груди скакуна. Второго стражника, имевшего глупость снять шлем, боярин просто срубил, полоснув обоюдоострым лезвием рогатины, словно мечом, ему по голове. Свен упал, копыта гулко простучали ему по кирасе, и они ворвались в лагерь.

Вытащенные на берег шнеки и лоймы лежали слева, палатки рыцарей стояли справа, а перепуганные враги бегали везде — кто в поисках оружия, кто просто потеряв от ужаса голову. Феофан, погоняя коня легонько ткнул рогатиной в чью-то прикрытую одной рубахой спину, выдернул, метнул в живот широко раскрывшего руки усатого бедолаги, выдернул, перехватил под локоть и направил острие в кирасу набегающего с обнаженным мечом кавалера, сосредотачивая в ударе всю свою силу, тяжесть своего тела, разгон коня — и рогатина, пронзив железо, вошла глубоко в человеческую плоть.

Боярин тут же отпустил древко — по опыту знал, что после такого удара оружие назад уже не выдернуть. Он выхватил свою саблю, и тут же обрушил сверкающий суздальский клинок на спину с воем убегающего свена. Тот захлебнулся криком, кувыркнулся и остался позади. Витязь, нагнав еще одного бегущего врага, достал его кончиком клинка по шее и натянул поводья: впереди надвигались палатки, запутаться в которых ему совсем не хотелось. Он коротко оглянулся — от кораблей тянулись к небу дымы, и этот поворот головы едва не стоил ему жизни: из-за палатки выбежал сверкающий латами воин. Феофан отбил тычок палаша, направленный ему в живот, качнулся вперед, уклоняясь от следующего удара и резанул саблей по ногам, по незащищенному сзади бедру. После чего, оставив свена извиваться на земле, поворотил коня.

От кораблей загрохотали выстрелы, дальше за палатками, вдоль самой воды, пришельцы выстраивались в ощетинившийся пиками прямоугольник. В угол этого прямоугольника и неслись, ведя за собой смердов, разгоряченные схваткой боярин Иванов и татарин Дваров.

— Пики же! — Феофан, страдальчески поморщившись, кинул саблю в ножны, схватился за лук.

Всадники врезались в плотный строй — пики вошли глубоко в груди жалобно, почти по-человечески закричавших лошадей, но сдержать тяжелого удара нескольких тел не смогли. Строй смялся, и русские воины, перескакивая павших друзей, врезались в образовавшуюся брешь, рубя врагов саблями направо и налево. Однако соотношение сил оказалось слишком несопоставимым, и масса пехоты, нажав, завалила нескольких всадников набок вместе с конями, и вскоре затопталась сверху.

Старостин, натянув лук, метнул в строй одну стрелу, другую, третью. Он бил по ушам — попадая с полусотни шагов в летящего голубя, Феофан был уверен, что не промахнется на таком же расстоянии в неподвижную голову, пусть даже повернутую к нему боком. Однако свены, теряя людей, пока не замечали одинокого стрелка.

Тут со стороны кораблей вдруг раздался оглушительный гром. Все повернулись в ту сторону, и увидели как в воздухе разлетаются мачта, куски борта, лавки, люди, мушкетоны, деревянные бочонки… Похоже, один из летящих на палубы факелов попал точнехонько в пороховой припас.

Факелы метали молодые смерды. Перед началом нападения боярин Евдоким Батов в последний раз редупредил ребят:

— Мы атакуем караул у тропы, врываемся в лагерь и отвлекаем внимание на себя. Вы скачите следом, вдоль кораблей, и кидаете в них факела. Нам нужно хоть пару запалить, от них остальные займутся. Понятно вам, мужики? Покидать все факелы на корабли и тут же скакать обратно.

— А сеча как же? — поинтересовался феофановский Митя, взятый им себе в дружину из Поддубья.

— Сегодня сеча не про вас! — отрезал Батов. — Еще нарубитесь…

Как ни странно, но ответ боярина несколько успокоил паренька, хотя от предчувствия грядущей битвы у него все равно по всему телу постоянно бегали мурашки. Однако после пяти дней непрерывной голодной скачки, в которую вылилось для Дмитрия начало войны, вступать еще и в единоборство с врагами — для него оказалось бы непосильной ношей. А подскакать, покидать факелы и повернуть назад: это дело нехитрое.

— Ур-ра-а-а! — послышалось со стороны лагеря, весь отряд пришел в движение, торопясь вперед. Митя поскакал вместе со всеми, сперва ничего не видя из-за подступающего к тропе кустарника — но тут вдруг вырвался на простор, промчался шагов сто, и только тут сообразил: он в самом стане врага! А лоймы — вот они, слева. Заблаговременно зажженные факелы пылали в левой руке, и он принялся метать их на корабли, стремясь попасть туда, где свалены корзины и какие-то бочонки.

Факелов-то всего пять: раз, два, три, четыре…

До пяти паренек досчитать не успел: грудь словно ожгло кнутом. Он выронил последний факел, испытывая острое чувство обиды: за что кнутом-то?! Сполз с седла и распластался под ногами у коня, глядя голубыми глазами в серое дождливое небо.

Феофан же, заметив какое-то шевеление за палатками, пустил две стрелы в ту сторону, а потом, уже ясно разглядев бегущих с мушкетонами латников, поворотил коня и дал ему шпоры: все, что хотели, они уже сделали.

В несколько прыжков гнедой домчал его до тропы, галопом помчался по узкой дороге — боярин не хотел закрывать дорогу тем, кто отступает следом на ним. На рысь он перешел только когда тропа, свернув с прибрежного косогора, растворилась в широкой талой воде. Проехав еще с пару сотен саженей, он поднялся на взгорок и спрыгнул на землю, тут же отпустив подпругу. Потом взял коня под уздцы и принялся ходить с ним по кругу, помогая восстановить дыхание. Вскоре начали подъезжать и другие бояре: Батов с окровавленной рукой, Михайлов, Ероша, Хавьюг с залитым кровью лицом. Некоторые возвращались поодиночке, некоторые — небольшими отрядами. Но продолжалось это недолго… К тому времени, когда боярский сын Старостин пустил коня попить воды и повесил ему на морду торбу с овсом, стало ясно, что бояре Иванов и Аваров, новик Рапейкин, назад уже не вернуться… На берегу Невы, напротив Орехового острова, остались одиннадцать бояр и четыре десятка смердов, среди которых феофановские Дмитрий и Захар.

— Где там Зализа? — вздохнул, подойдя ближе, Васька Дворкин. — Шестой день, как тревога поднялась. Когда с силой исполченной подойдет? Сколько нам тут еще малым числом упираться?

— А найдет лагерь-то наш?

— Найдет, конечно, — кивнул Василий. — Чай, не первый год порубежником службу несет. Места здешние знает, и куда вставать удобнее в этих местах догадается.

Однако весть от опричника пришла совсем не та, что ожидали давние друзья. В присланной на следующий день с феофановским Семеном грамоте Зализа требовал немедля свенский лагерь в покое оставить и спешным маршем к крепости Ладога со всем ополчением идти.

* * *

— Есть! — неожиданно стукнул кулаком по столу фогтий Витя Кузнецов и откинулся на спинку кресла.

В тишине библиотеки грохот показался оглушительным, и его друзья недовольно подняли головы:

— Чего шумишь?

— Я нашел, ребята! — он встал и сладко потянулся. — Нелечка, Игорь, я наконец придумал, как нам свалить с этого чертового острова не с позором, а с хорошим прибытком.

Самые худшие из предположений Виктора не сбылись — глухого бойкота островитяне объявлять им не стали. Одноклубники и оставшиеся с ними епископские слуги могли безбоязненно покидать замок, входить в город и выходить из него, покупать еду и вино. Но вот никаких податей и сборов платить им никто не собирался. Старейшина Аренсбурга вежливо сообщил, что по обычаю налог вносится после служения господином епископом мессы в городском соборе, ближние дворяне с усмешкой ответили, что ждут пояснений господина о порядке выплаты нового сбора, и просили передать ему пожелание здоровья. Никто не проявлял к захватчикам враждебности — но с присвоенного острова они не могли собрать ни единого сантима.

Кузнецову эта ситуация страшно не нравилась. Даже скромная жизнь в столь обширном доме требовала постоянных расходов, а каждый уплывающий из накопленной казны золотой вызывал у него чувство безвозвратной утраты. Не то, чтобы Витя был жадным — просто предпочитал, когда доходы общеклубного кошелька хоть немного превышали его расходы.

— Нашел! Вот, смотрите господин епископ просит у английской королевы тридцать шиллингов на посылку к ней посла. Интересно, почему за посыльного эзельского епископа должна платить Великобритания? В тому же, насколько я помню, англичане — лютеране.

— Зачем тебе Англия сдалась? — тоже поднялся из-за стола и сладко потянулся Чижиков. — Решил до кучи прибрать и ее?

— Нет, мне интересен сам принцип. Итак, у нас есть замок, который не по зубам местному населению, но нет достаточно крупного отряда, чтобы совершать из этого замка набеги на непокорных вассалов. Нам невыгодно нанимать отряд для усмирения туземцев за деньги, и поэтому замок не приносит нам никакой пользы. А как поступают нормальные люди с ценным имуществом, которое не могут использовать по назначению?

— Ну, в общем, да, — кивнул Игорь, начинающий обретать понимание. — Они его продают.

— Правильно! Почему бы нам просто не продать замок тому, кто сможет перебросить сюда достаточно крупный гарнизон и призвать дикарей к порядку?

— Если они смогут призвать всех к порядку, — поинтересовалась Неля, — то почему мы должны продавать замок? Почему бы тогда не продать остров целиком?

Мужчины переглянулись.

— Ну да, — кивнул Витя, потом подошел к женщине и крепко ее расцеловал. — Действительно, зачем продавать замок? Если я епископ, то и продавав нужно все епископство целиком! А уж как его стану утихомиривать покупатели — это уже не наше дело.

— И кому ты его продашь?

— Запросто! — Кузнецов вернулся к столу и притянул к себе лист бумаги с несколькими записями. — Итак, корреспондентами эзельского епископа были: король Швеции Густав Ваза, король Дании Фредерик, король Австрии… Нет, это не интересно, у них нет выходов к Балтике. Ага, король Испании Карл, король Франции Генрих… Польский король Сигизмунд… И английский король… Мария… Мария Тюдор… Странно, не помню такой.

— Мария Тюдор Кровавая, — усмехнулся Чижиков. — Она, кстати, как раз католичкой была. Теперь понятно, почему здешний епископ ей письма писал?

— Вполне! — пожал плечами фогтий. — И мы напишем. Может, она пожелает еще немного расширить свои островные владения? Тысяч этак за сто пятьдесят богемских золотых мы, так и быть, Эзельский архипелаг уступим ей со всеми рифами и мелями.

— Хе-хе, — почесал в затылке Игорь. — А ты уверен, что добрая католичка купит у незаконного епископа принадлежащие Римскому Престолу земли?

— За спрос денег не берут, — пожал плечами Кузнецов. — Самое главное, это состряпать письмо аутентично здешним. Ну, чтобы стиль высокопарный был, буковки красиво выписаны. Короче, сделать похоже на те письма, что короли эти сами епископу посылали. Получится?

— Если сильно не выпендриваться и слогом по древу не растекаться… — Неля пожала плечами, — почему нет? Сказать «здрасте», потом что продаем и за сколько. А кто письма повезет?

— Или добровольцев позовем, или жребий тянуть станем. Англия, Испания, Дания, Швеция, Польша, Франция. Шесть стран, по два человека и слуге к каждому королю пошлем. На гонцов эзельского епископа вражды никто держать не должен, так что опасности особой нет. Разве только сами драку с кем-нибудь по дороге устроят. Платить за проезд нам есть чем. Ну так почему бы мужикам не прокатиться? Мир посмотреть, дело сделать на общее благо. Я и сам не откажусь.

— Тебе, я думаю, уезжать не светит, — покачал головой Игорь. — А вот я в Париже еще ни разу не бывал. Так что, записывай меня в добровольцы, согласен.

— Неделю на дорогу туда, неделю на дорогу обратно, — прищурил один глаз фогтий. — Месяц там, быстро в этом мире никаких дел не делается. Если сейчас конец апреля, то при хорошем раскладе вначале лета мы уже успеем отсюда сбежать, плотно набив карманы. А королевство обустроим себе где-нибудь южнее, в более курортных местах. На Балканах, говорят, хорошо. Что там сейчас?

— А тоже, что и везде: Турция, — развел руками Чижиков. — Так что, я бы посоветовал лучше Корсику или Сицилию. Там и климат хороший, и в военном отношении потрясений не ожидается.

— Мальчики, мальчики, — похлопала в ладоши Неля. — Пока вы еще не поделили между собой Тибет и дельту Амазонки, может быть, сядете и напишите по паре посланий европейским монархам? Или они уже недостойны вашего внимания?

* * *

Русские бежали словно от нашествия чумы, словно на них обрушился гнев господа или неисчислимая армия безмолвных невидимых духов, помрачающая разум. Они бросали крепости и замки на произвол судьбы, они оставляли в городах отряды из десяти-двадцати стрельцов с одним боярином вместо необходимых нескольких сотен, они бросали награбленное добро, забирая лишь самое легкое и дорогое — золото, серебро, каменья, навьючивая их в тюки на спины выведенных из оглоблей коней, после чего вскачь уносились по дорогам, ведущим на восток, оставляя на городских улицах и лесных дорогах целые обозы с верхом груженых телег.

Ливонцы с недоумением смотрели вслед уносящимся язычникам, с опаской сторонились русских повозок, но рано или поздно находился смельчак, который хватал с нее какой-нибудь кувшин или канделябр, отвязывал сундук, стаскивал на землю тюк с тканью — и вскоре его осмелевшие соседи тоже кидались на ничейное добро, споро растаскивая его по домам.

И только дерптский епископ с удовлетворением улыбался, выслушивая доносы демона о все новых и новых брошенных селениях. Священник настолько гордился своей идеей о нападении Швеции на русские земли, что даже решил вознаградить себя и приказал вернуть перину в верхние покои, постелив ее поверх аскетичного топчана.

— Господин епископ, к вам прибыл воевода из Дерпта, — постучавшись, доложил Флор.

— Прикажи стол накрыть богато, и проси, — засмеялся священник. — Вот уж не думал, что когда-нибудь буду раз увидеть этого язычника. И приготовь бочонок мальвазии. Кажется, воеводе это вино понравилось.

И он снова с чувством расхохотался.

Разумеется, приглашения к хозяину замка боярин дожидаться не стал и поднялся в малый зал еще дел того, как слуги успели накрыть стол. Кивнул священнику:

— Здрав будь, господин дерптский епископ.

— И ты здравствуй, Петр Иванович, — хозяин сделал рукой приглашающий к пустому столу жест. — Какая забота привела тебя ко мне, воевода?

— Прощаться приехал к тебе, господин епископ, — вздохнул воевода. — Кромешник государев всех ратных людей под свою руку требует, к Ладоге наказал собираться. В городе оставляет малое число людей под командой стрелецкого десятника. В таком разе, и мне здесь делать нечего. Не почину боярину Шуйскому таким войском руководить. В поместье поеду, указов государевых ждать. Ноне он меня заметил, и более не забудет. Много трудов Иван Васильевич к Руси прикладывает, и каждого человека, честного и годного ценит. Кольчугу мне подарил со своего плеча…

Священник уважительно поцокал языком, окинув взглядом броню, которую воевода, похоже, теперь вовсе не собирался снимать — ни на ночь, ни в гости, ни в баню.

Появились послушники с угощением, но Шуйский неожиданно поднялся:

— Благодарствую, но пора в дальний путь. Обоз сложен, лошади впряжены, холопы верхом маются.

— Прими от меня подарок, Петр Иванович, — так же поднялся из кресла епископ. — Вина красного бочонок, мальвазии.

— Благодарствую, господин епископ, но мне и отдариться нечем…

— То не нужно, воевода. Ты любовь и мою и всего Дерпта деяниями своими заслужил. Сказывали мне, порядок при тебе, Петр Иванович, куда крепче моего держался. Боярские дети ежедневно город объезжали, забирали всех людей пьяных и дурно себя ведших, в дома горожан стрельцы не вторгалось, их жен и детей не пугали. Кавалеры мои и те подданные, которые хотели выехать с семействами из города, выехали под прикрытием русских отрядов, и с ними не случилось ни малейшей неприятности. Пития крепких напитков ратники твои не допускали вовсе, чем всех удивили изрядно. Дом твой и уши были отворены для каждого, кто приходил с жалобою на русских ратных людей. То великое дело, беды войны хоть от единого города отвесть, насилия не допустить и заслужить благодарность покоренных. Посему, воевода, очень прошу: прими подарок, не обижай.

— Ну хорошо, — милостиво согласился боярин. — Пусть холопы заберут. А теперь прошу простить, господин епископ, пора.

Священник проводил его огорченным взглядом, но как только дверь закрылась, расплылся в ехидной ухмылке:

— Пей воевода, пей мою мальвазию и радуйся моей любви. Нет нужды лишний раз озлоблять уже изгнанного врага. Пусть лучше мнит себя другом и поддается на просьбы и советы. Ты мне еще пригодишься, воевода. И сам не заметишь, как руками своими Московию сам душить начнешь. А ради этого мне вина не жалко. Хоть все отдам. Флор! Ты где? Прикажи принести чернила, перо и бумагу. А сам в дорогу сбирайся. Отвезешь письмо в Ригу, где магистр Фюрстенберг от русских ратей прячется. Передашь, что изгнаны они почти все. Пусть приходит и занимает свободные города крепкими гарнизонами… Хотя, я все это ему в письме отпишу.

Дерптский епископ думал о том, что настала пора открывать закрома, и пускать в дело накопленное за последние годы серебро. Договариваться с магистром, самому отправляться домой — в Саксонию, Померанию, набирать с помощью слова Божьего и щедрости ландскнехтов, направлять их сюда. Чтобы в следующий раз, когда русские сунутся в Лифляндию, их ждали не радостные сервы и трусливые горожане, а крепкое войско из закаленных в боях латников и мушкетонщиков.

Глава 4. Ладога

Собранная на берегу Волхова рать в древней каменной крепости не помещалось, а потому воинский лагерь раскинулся на только-только начинающим зеленеть заливном лугу. Кого только не увидели здесь подошедшие из болотистой Северной Пустоши бояре! Никак не менее тысячи стрельцов в однообразных длиннополых красных тегиляях с поперечными желтыми шнурами на груди, псковских охотников, одетых кто во что горазд — от нарядных зипунов до потертых тулупов, он пластинчатых куяков до толстых новеньких панцирей. Незнакомые ранее воины с короткими стрижками, непривычно свободными рубахами, широко распахнутые на груди, в шароварах, с саблями и пиками. Похожие на татар — и все же какие-то не такие. Кафтаны длиннополые стеганные и суконные, подбитые белкой шапки со свисающим набок верхом больше на русские смахивают, а вот кольчуги и колонтари — на татарские. Сапоги — русские, шлемы — татарские. И уж совсем неожиданно поблескивали на груди у странных воинов медные и оловянные кресты.

Однако больше всего перед крепостными стенами было кованой рати. Полностью Водьскую пятину исполчить, похоже, не удалось — да и не получится никогда. Что ни год, по двадцать-тридцать тысяч бояр на юг отсюда уходят, от османского царства засечные черты сторожить. Каждое лето либо османы крымских татар разбойничать посылают, либо шайки разбойничьи с Дикого поля приходят, а то и сами янычары у порубежных крепостей появляются. К тому же, начинался май, а вместе с ним и половодье — многие усадьбы уже сейчас оказались отрезаны, и ранее, чем через месяц ни конному, ни пешему дороги туда не станет.

И все-таки, не менее пяти тысяч помещиков явилось на призыв государева человека, и это несколько смягчило сердце понужденных к отступлению бояр Ижорского погоста. Вся вместе рать составляла уже около восьми тысяч воинов — почти вдвое более, нежели имелось сил у проникших в Неву свенов. Значит, будут разбойники биты. Против такой силищи им не устоять.

— Здесь отдыхайте, — указал боярам своего небольшого отряда Евдоким Батов. — Я в крепость поеду, государева человека искать. Мыслю, там он. Где еще воеводе такой рати гостей встречать и совет воинский держать?

Зализа действительно расположился в трапезной воеводской избы. Такое положение ему не нравилось — не любил он находиться в новгородских крепостях и городах, а вот выбора ныне не имел. Опричник пока не приобрел своего шатра, чтобы поставить его в общем лагере, и встречаться в нем с воеводами отдельных отрядов, советоваться с ними о действиях общей рати, либо просто отдавать им приказы и разъяснять надобность маневра.

Семен хорошо знал, как часто пытались уйти жители вольного города из-под государевой власти, как пытались переметнуться то к ляхам, то к литовцам, как князей иноземных пытались к себе на стол звать. Измена вместо крови текла по жилам местных бояр, и каждому великому князю приходилось хоть раз, но охолаживать их дурные головы.

Потому и не любил Зализа наезжать в эти земли, заходить в эти дома. В новагородчине он постоянно опасался подвоха, предательства — а ну, захотят порубежника царского извести и разор северным землям чужими руками учинить?

Однако в этот раз опричник не видел другого пути для достойного ответа пожелавшим крови свенам, кроме как из земель новгородских, и с помощью вольнолюбивого города. К тому же, и ударили соседи не на юг, по древним московским уделам, а сюда, разоряя торговлю здешним купцам, убивая рыбаков и разграбляя прибрежные деревни. Стало быть, должны помочь извечные изменники. Их интересы он сейчас защищает.

И все-таки местом сбора выбрал он не Новагород, а далекую от него Ладогу, и разговоры с городом вел не сам, а через воеводу, Илью Андреевича Зернова. Наверное, это было правильно — потому, как Илье Андреевичу удалось договориться не токмо об присылании для царской рати семи десятков ладей, но и выделении опричнику для войны супротив свенов трех тысяч воинов судовой рати.

Боярин Батов вместе с Феофаном и Василием явились к Зализе в тот момент, когда тот закончил совет и отпустил воевод Мансурова и Черемисинова, а также атамана казачьего Ляпуна Филимонова и псковского выборного воеводу плотника Еремея Антонова. Посему, грозного военачальника из себя мог больше не чинить, и с радостью поднялся навстречу давним друзьям.

— Ну наконец-то! А с рукой что, боярин Евдоким? Никак немочь напала?

— То клинок свенский напал, — хмуро ответил Батов. — Сеча у нас на берегу была.

— И каковы свены? Кто пришел, каким числом?

— Свенов куда более четырех тысяч будет, — недовольно ответил Феофан Старостин. — Пришли на сотне шнеков и лойм, из коих десяток мы со служивыми людьми из крепости на Ореховом острове сожгли или потопили. Сидят они сейчас супротив острова на берегу, осаду чинят, стреляют иногда, отряды свои под стены высадить пытаются. Ты лучше ответь, Семен, почто сюда нас призвал, а не на помощь пришел? Там мы тревожили свенов малым числом, но многократно. Здесь у тебя рать большая собрана, но до врага дотянуться она не может!

— А зачем? — опустил опричник раскинутые было для объятий руки. — Зачем их там тревожить, в болотах?

— Крепости русской помочь, затинщиков поддержать.

— Зачем, Феофан? — вздохнул Зализа. — К чему силы лишние на дела, и без того решенные, тратить?

— Как это решенные? Кем?

— Боже, Феофан! Неужели ты ничего не понимаешь? Какой сейчас месяц, Феня?

* * *

Когда холодные волны Ладожского озера лизнули стены раскиданных по острову русских изб, Якоб Брагге только презрительно сплюнул: эти безмозглые язычники даже не знают, где можно ставить жилье, а где нет! В его родном фьорде еще не было такого случая, чтобы весенние дожди или приливные воды дотянулись хоть до единого сарая. А здесь — что ни день, а вода поднималась все выше и выше, заливая улицы, плещась в окна, подбираясь к основанию крепостных стен.

Но очень скоро адмиралу стало не до насмешек над русской глупостью: поднимающаяся что ни день вода не только заливала русские подполы, но и скрадывала обжитую войском землю. Она постоянно поднимала суда, и каждый вечер их приходилось подтаскивать все ближе и ближе к лагерю. С другой стороны вода подкрадывалась через лесные болота, которые разливались все шире и шире, превращаясь в настоящие озера, плескалась под корнями сосен и берез, журчала ручейками в низинах между палатками.

Вскоре число костров стало стремительно снижаться — лес оказался залит почти полностью, древесные стволы торчали прямо из воды, а о существовании сухого валежника или хвороста оставалось забыть, многие рыцари, поутру спуская ноги с постели, слышали под собой плеск и начинали искать место, куда переставить свой шатер — а мест таких становилось все меньше и меньше, и вскоре оказались прямо под носами шнеков, выдвигающихся к сухим местам с другой стороны. И командующий флотом понял, что спустя пару дней все его воины окажутся по колено в озере.

— Ну что же, — глядя на затекающие под полог струйки, сказал он. — Крепости мы не захватили, но закрыли русским выход в море почти на месяц, выдержали несколько сечь, захватили в плен четырех бояр и десяток простых ратников. Мы преподали русским хороший урок. Нас никто не смог отсюда вытеснить, мы уходим сами. Пожалуй, этот поход можно считать победным и удачным. А теперь нам пора возвращаться в родной Стокгольм. Царь Иван получил взбучку и на этот год с него хватит.

Расплескивая ногами воду, он вышел на воздух и скомандовал дежурящему у адмиральской палатки трубачу:

— Играй отступление. Пусть храбрые шведские воины сворачивают лагерь и грузятся на корабли. Мы выполнили свой долг и можем с честью предстать перед королем.

* * *

— Мощь-то какая, Костя, — оглянулся на одноклубника Игорь, но Росин был слишком увлечен осмотром трехгривенных пищалей, и пропустил его слова мимо ушей. Что же, его можно понять — снятые с ладожских стен пять пушек должны были заметно усилить огневую мощь армии, имевшую до сих пор всего два пушечных ствола. Вот только следовало хорошенько проверить оружие на предмет возможных раковин внутри или трещин в теле металла. Пушки здесь взрываются довольно часто, и подстраховаться лишним не бывает. А посему Картышев не стал отвлекать своего друга и снова обратился к созерцанию великого Волхова.

Даже в летнюю сушь имевший в ширину больше трех сотен метров, сейчас, в половодье, он напоминал море — бескрайнее море, усеянное архипелагами лесных вершин, отдельных островов с притулившимися на них божьими храмами, россыпями деревьев, отдельными избами или стогами прошлогоднего сена. Впрочем, иногда островом оказывались и дома, крыши которых недоуменно выглядывали из-под воды. Впрочем, они хоть выглядывали — а что скрывается там не доставая до поверхности — одному Богу известно, а потому кормчий предпочитал вести ладью по обычному пути, следуя всем поворотам извилистого русла.

Ладьи всем своим видом соответствовали великой реке, на которой они создавались: такие же величественные, неспешные, огромные, трудолюбивые и одновременно — грозные. Как в военные годы далекого двадцатого века товарные вагоны превращались в военные теплушки, так и ладьи, способные принять в свои трюмы груз пяти вагонов, ныне предоставили этот простор многим десяткам лошадей, фырканье и тревожное ржание которых доносилось через открытые люки.

Ладьи, пользуясь попутным ветром, шли под всеми парусами — точнее, под единственным своим парусом, поднятым на съемную мачту. Но дубовый форштевень все равно резал волну с грозным шелестом, а в стороны, растворяясь в кустарниках и густых чащах, расходились длинные пологие волны.

Из надстройки кормчего вышел Зализа, тоже прошел на нос, остановился рядом с Росиным:

— Ну как, Константин Андреевич?

— По виду хороши, — выпрямился Росин. Похоже, отлиты из бронзы, после чего стволы высверливались. — Недавно делались?

— Воевода Зернов сказывал, кашинские пушки. Хорошие. Вот в ту, ствол у которой дубовыми листьями изукрашен, самолично, говорит, рубль серебряный кинул. Для крепости и лучшего звука..

— Это он погорячился, — рассмеялся Костя. — Поверь моему опыту, серебро только в колокольной бронзе на пользу идет. А пушкам от нее…

— От серебра ничего, кроме пользы, быть не может, — категорически отрезал Зализа. — Серебро, оно богоугодно. Им и воду святят, и иконы украшают.

— А-а, ну тогда само собой, — развел руками Росин, и по тону его было невозможно определить, то ли согласен он со словами опричника, то ли насмехается над ними.

— Боярина Батова домой отослали? — поспешил сменить тему разговора Картышев. — Рука у него рассечена сильно, я видел.

— Не поехал, — покачал головой опричник. — Сам-то ранен, но смерды его пока целы. Не хочет их одних оставлять. Боится, погибнут по молодости и глупости. У кормы отдыхает.

На ладью купца Тверида Сладкого досталось садиться боярам Ижорского погоста. Точнее, разместились они на пяти ладьях, но именно к Сладкому погрузились кауштинцы вместе с пушками и их ближние соседи; сюда, к большому наряду, решил разместиться и сам государев человек.

— Пороху на все пищали хватит, Константин Андреевич? — неожиданно спохватился Зализа. — Стволы мы у Ильи Андреевича взяли, а про зелье огненное забыли!

— Не забыли, Семен Прокофьевич, — покачал головой Росин. — Как пушки с башен снимали, я первым делом про ядра позаботился. А картечи и пороха у нас своих хватает. Я вообще своему товару больше доверяю.

— Ну, спасибо, Константин Андреевич, — облегченно перекрестился опричник. — Сам Бог тебя нам послал. Этим годом весь поход только на тебе и держится.

— Я в этом году даже из ручной пищали ни разу не выстрелил. Только болтовней и занимаюсь.

— Ну, не скажи, Константин Андреевич! Слово порою куда страшнее сабли разить может. Вон, один раз ты в Сапиместский замок съездил, и с тех пор про эзельтского епископа больше и не слышно ничего. А это тысяча мечей…

— Мужики, а ведь мы уже в озере! — неожиданно перебил их Картышев. — Я уже с полчаса по сторонам смотрю, и ни единого леса или холма вокруг не вижу. Получается, все. Река позади. Нужно налево поворачивать.

Зализа промолчал.

— Орешек по левую руку от нас, Семен Прокофьевич, — согласился Росин. — К нему ведь свены высаживались?

— К нему, боярин, — кивнул опричник. На некоторое время в воздухе повисла тишина. Команды кормчему менять курс Зализа не давал.

— Давай спросим иначе, — подмигнул Картышеву Росин. — Семен Прокофьевич, а впереди у нас что?

— Корела, — кратко ответил опричник.

— Семен Прокофьевич, да не томи ты нас, — не выдержал Картышев. — На корабле мы все, никуда не убежим и никому ничего не скажем. Куда ведешь, открой тайну?

— Корела проход из озер Сайма к Ладожскому острову закрывает. Твердыня сильная, неприступная, на трех островах стоит. Острова каменные, крепость тоже. Тревожить ее свены не решаются, потому как сушей до нее добираться трудно. Нет там дорог среди рек и озер многих. И водой большое войско с осадными машинами привезти нельзя, потому как проток из Саймы мелководный, только малые рыбацкие лодки проплывают. Замок возле протока стоит давний, рыцарский. Его тоже тревожить некому. Так две твердыни неподалеку друг от друга и живут.

— Ну, коли путей к ним ни водных, ни сухопутных нет, — осторожно предположил Росин, — они так еще лет триста простоят.

— Вода сейчас высокая… — тихо напомнил опричник. — Половодье. Ладья в любом ручье пройдет.

* * *

Можно до хрипоты спорить по поводу того, кому принадлежат эти места: шведам, русским, карелам или Господу Богу, но бесспорно одно — землей их называть нельзя. Берега озер, рек, протоков, заливов через которые приходилось проплывать каравану их семидесяти трех ладей представляли из себя сплошные камни. Камни большие и маленькие, размером с кулак младенца или высотой в десять человеческих ростов, покрытые мхом или совершенно голые, с трещинами, в которых угнездились чахлые березки или сосенки, или единые монолиты — но все огромное пространство между Ладожским озером и Ботническим заливом напоминало одну большую каменоломню, в которой успели заготовить немало товара, но все никак не могут его вывезти.

Кормчие потели от волнения, хорошо понимая, что сильный удар о дно в любой протоке посадкой на мель не ограничится — доски днища разойдутся почти наверняка, а залатать дыру в этих диких местах будет негде, а главное — нечем. Приличных деревьев в обозримом пространстве не росло — только какие-то перекрученные болотные карлики. И тем не менее суда приходилось вести на немалой скорости — опричник торопился выйти за пределы святой Руси еще до того, как большая вода начнет спадать. Ради быстроты он готов был даже пожертвовать несколькими ладьями. Тем более, что они были не его…

Два дня они шли от Ладоги до крепости Корела, еще день — пробирались по лабиринту озер, прежде чем впереди, возвышаясь над камнями и кронами похожих на кустарник деревьев появилась островерхая крыша замка.

— Табань, Семен Прокофьевич, — махнул рукой опричнику Росин и пошел к надстройке. — Я предлагаю сперва пробраться вперед осмотреться, а уже потом наступать всем скопом.

— Стой, — скомандовал Зализа кормчему. — К берегу правь.

— Парус долой! — закричал кормчий, перекладывая руля.

Команда засуетилась, отвязывая какие-то веревки, спуская брус с неожиданно заполоскавшим парусом, крикливо переговариваясь, кинулись его вязать. Ладья начала быстро терять ход, направляясь к отвесно поднимающейся над озером каменистой стене — моряк вполне резонно полагал, что никакого мелководья, никаких валунов и рифов здесь быть не может, и оказался прав: под самой скалой дно проглядывало на глубине метров пяти. Бояре и кауштинцы уперлись ладонями в камень, толкаясь вдоль этой мшистой стены и вскоре судно поравнялось с пологой выбоиной, словно предлагающей себя в качестве лестницы.

— Вы уж закрепитесь тут как-нибудь, — попросил Росин и кивнул своим холопам: — Пищали берите, и за мной.

— И я с тобой! — тут же предупредил Картышев.

— И я, и я! — послышались голоса с разных сторон. Воины засиделись сперва в лагере, а потом на палубах и в тесных кубриках кораблей и теперь рвались на волю.

Росин встретился взглядом с опричником и пожал плечами:

— А вдруг с ходу взять удастся?

— Только себя сколько можно не выдавать, — предупредил Зализа. — И вперед нас не бежать.

— На десять шагов позади двигаться! — уточнил Костя и, прыгая с камня на камень, начал продвигаться вперед.

Между ним и замком оказался небольшой холм, если можно так назвать гигантскую груду камня, покрытую трещинами и поросшую кустарником. Под его прикрытием русские воины смогли незаметно приблизиться к крепости на расстояние почти трехсот метров — но дальше россыпи шли уже вниз, прекрасно просматриваясь со стен, и опричник с Костей притаились на гребне, оценивая обстановку.

Замок выглядел несокрушимым, мощнейшим укреплением, поставленном примерно в тринадцатом веке. Не имея возможности раскинуться в ширину, он вознесся ввысь — сложенные из валунов самого разного размера, стены поднимались на высоту семиэтажного дома, а массивная башня, напоминающая колокольню — еще в полтора раза выше. Ни один человек не смог бы связать лестницы, достающей до верха стены, не смог бы закинуть на такую высоту железного крюка. Защитники могли расстреливать атакующих сверху вниз, или забрасывать камнями не очень опасаясь ответа — стрелять снизу вверх лучникам, как и арбалетчикам, не очень удобно, да еще на такое расстояние. Попробуй попасть в голову, ненадолго показавшуюся в вышине, с четырнадцати саженей! Строительного материала древнему зодчему хватало — он валялся буквально под ногами, и твердыня была отстроена на совесть.

Стена, выходящая к протоке, имела высоту примерно трехэтажного дома — атаки с этой стороны никто не ожидал, а вот расстреливать лодки, которые попытаются пройти мимо без разрешения, так было даже удобнее.

Разумеется, замок имел несколько недостатков, прямо вытекающих из его достоинств: слишком высокие стены не позволяли использовать метательные машины. Они просто не могли кидать камни из похожего на колодец внутреннего двора. В окружающем замок камне оказалось невозможно прорыть ров, и осаждающие могли без труда подступить к самым стенам. Правда, подвесной мост имелся: строители сделали ворота на уровне примерно третьего этажа. К ним вела насыпь, обрывающаяся в десятке шагов от стены.

— Интересно, куда дорога ведет? — шепнул Росин. — Может быть, дальше можно двигаться пешком?

— К большинству селений все равно нужно плыть по воде, — ответил опричник. — Этот замок удастся захватить, или он так и останется у нас за спиной?

— Жалко разрушать этакую красоту, — вздохнул Костя. — Два дня нужно.

— Два дня? — не поверил своим ушам Зализа. — Ты можешь захватить его за два дня?

— Времена замков ушил бесповоротно, Семен Прокофьевич, — вздохнул Росин. — Сейчас шестнадцатый век, а не четырнадцатый.

— Чего? — не понял Зализа.

— Это я себе, — Костя спохватился, что опричник, как и остальные русские люди, жил совсем в другом времени: семь тысяч шестьдесят шестом от сотворения мира. То есть, в семьдесят первом веке… — Я хотел сказать, семь пушек у нас на ладье. За пару дней мы эту стену расколотим. Нужно только сперва гуляй-город сделать, чтобы от стрел прикрыться.

— Два дня… — опричник прикусил губу. — Много… Ладно, Константин Андреевич, начинай свою осаду. Я тебе еще с двух ладей стрельцов придам. Начинай.

Зализа отполз назад, а Росин, после некоторого колебания, выпрямился во весь рост: какой смысл скрываться, если все равно придется едва ли не в упор подступать? Оглянулся назад:

— Пошли мужики, прятки кончились. Дорогу в первую очередь перекройте. Чтобы из замка гонец не выскочил, и помощь к шведам не подошла. Черт, неужели непонятно, что говорю? А ну, Семен, Антип, Петька, бегом вперед! Сесть в камнях возле дороги и стрелять в все, что движется! Алексей, забирай всех остальных и выгружайте пушки. Только осторожно! Не торопясь! Не дай Бог, утопите…

Со стороны замка переливисто зазвучал горн. Красиво! Вымпелы на шпилях, трубачи на башнях. Шуты, трубадуры, турниры… И на все это железным катком надвигается его величество прогресс.

Горн зазвучал снова — нервно, тревожно. И тут Росин увидел, как на Сойму вверх по протоке двигаются украшенные красными крестами паруса.

— Ну, сейчас начнется… — пробормотал он, прыгая по камням ближе к воде. Теперь ладьи были ему видны целиком. На палубах толпились бояре, часть из которых держали луки, часть — щиты. Стрельцы, естественно, готовили к выстрелу пищали — от запаленных фитилей курились тонкие дымки. Все, за исключением кормчих, смотрели вверх — но каждого кормчего прикрывали щитами не менее трех человек.

На стене замка тоже проявилось шевеление, показались дымки.

— Если у них есть хоть одна пушка, — пробормотал Росин, — сейчас засветят.

Но со стены вниз посыпались стрелы — и бояре с первой ладьи немедленно ответили тем же. Верх стены и палуба словно соединились в единое целое небрежно заштрихованным мостом. Вот на ладье упал один человек. Вот еще один. Что происходит на стене за каменными зубцами разглядеть не удавалось, но Костя был уверен, что защитники протоки тоже несут потери: подобные замки обычно защищаются двумя-тремя десятками воинов, и плотность стрел, выпускаемых снизу, несомненно превышала ту, что сыпалась сверху.

Вот подошла на расстояние выстрела вторая ладья, и оттуда донеслось треньканье луков. Внезапно от стены отделился пылающий предмет размером с человеческую голову и шлепнулся в воду между кораблями. Потом еще один — и тоже мимо.

Наконец раздались более привычные звуки войны — загрохотали пищали с третьего судна. Пылающий шар промелькнул вдоль самой стены, ударился о камни, и они моментально полыхнули чадящим пламенем. Видимо, одна из пуль нашла для себя жертву.

Первая и вторые ладьи уже прошли опасное место и закачались на просторе озера Сойма, а на их место подходили все новые и новые. Стрельба защитников заметно ослабла: либо они несли потери, либо просто начали уставать. Но удача решила сделать им неожиданные подарок — очередной горящий шар, вместо того, чтобы упасть в воду, неожиданно разбился о палубу ладьи. Взметнувшийся вверх огненный смерч моментально проглотил парус, вытянулся вдоль мачты. Запрыгали за борт человеческие фигурки, а ладью начало медленно разворачивать поперек протоки. Но тут неожиданно в стороны выдвинулись весла — не много, всего два с одной стороны и одно с другой, зачерпнули воду. Появились люди, которые лихорадочно зачерпывали воду из-за борта и лили на палубу. Языки пламени хоть и не исчезли совсем, но стали заметно ниже. С подошедшей сзади ладьи по гребню стены опять стали грохотать из пищалей. Раненое судно неуклюже двинулось вперед и вскоре тоже смогло выбраться на озеро.

Стрельба со стороны замка прекратилась. Похоже, защитники протоки сделали все, что могли и теперь зализывали раны. Они даже не представляли, что самое страшное ожидает их впереди.

Нормального гуляй-города, из толстых бревен, сколоченных в щиты, стрельцы сделать не смогли — не из чего. Но, нарубив множество сосенок, лип, березок и ив, они смогли соорудить из жердей в руку толщиной, уложенных в три слоя, достаточно прочные щиты. Все остальное происходило в точности по справочникам «Оружие средневековья» и им подобным: прикрываясь щитами, которые то и дело содрогались от попаданий стрел и мелких камней, кауштинцы одну за другой подтащили пищали на расстояние полусотни саженей и навели их на стену, целясь в одно и тоже место. А потом открыли огонь.

Так, или примерно так поступали во все времена: просто в тринадцатом веке, когда возводился этот замок, таран подкатывался к самой стене, и защитники могли свалить на него сверху особо тяжелый валун или облить кипящим маслом, которое вдобавок и запалить. Шестнадцатый век придумал долбить кладку чугунными ядрами с безопасного расстояния — и теперь владельцам замков оставалось только сдаваться, либо сносить старые твердыни до основания и строить нечто совершенно другое: широкое, с низкими стенами и выдвинутыми вперед башнями, пушки которых не подпускали врагов к крепостной укреплению. В любом случае дворянский замок навсегда утратил право на существование — он больше не спасал своего владельца даже от малочисленного воинского отряда.

Под ударами сыплющихся одно за другим ядер камень крошился, трескался на большие куски, которые выпадали наружу, брызгался колючей пылью.

— Семен Прокофьевич, — поинтересовался Росин, когда язва в стене замка достигла глубины в полсажени, — а может, предложить им сдаться? Неужели они не понимают, что никаких шансов нет?

— Они сожгли на одной ладье десять детей боярских, и еще два десятка утонуло, от жара за борт спрыгнув, — ответил опричник.

На ночь Зализа поставил вокруг замка несколько стрелецких караулов, дабы бегства свенов не допустить, а поутру пищали снова начали свою работу. Сверху время от времени по щитам гуляй-города стрелял одинокий лучник. Может быть, после жаркого боя при прорыве ладей в Сойму он просто оказался последним защитником крепости, способным держать оружие? Это так и осталось неизвестным. Пробив к вечеру в стене широкую прореху, Росин первым сунулся внутрь, долго шарил в полумраке, пытаясь найти выход внутрь замка, но кроме одинокого скелета ничего не обнаружил. Было похоже, что лет двести назад здесь замуровали какого-то несчастного, после чего про камеру подвала забыли навсегда.

— Ну и черт с ними, — махнул рукой Костя. — Начинать все сначала я не хочу.

Холопы под его присмотром перетащили в камеру пять бочонков с порохом, после чего он приладил длинный фитиль, самолично его запалил и кинулся бежать.

Сперва под основанием башни полыхнуло пламенем, разбрасывающим в стороны многопудовые куски кладки, потом там выросло большое белое облако. На некоторое время все успокоилось — опали заброшенные высоко в небо камни, ветер понемногу развеял дым, и стало видно, что башня почти висит в воздухе, едва удерживаясь боками за кладку стен. Но чуда хватило ненадолго, и она стала заваливаться вперед, накрывая собою ведущую к воротам насыпь. Над замком вырастало новое облако — облако пыли. Стрельцы со всех ног ринулись в него, выковыривая из-под развалин какие-то блестящие предметы — посуду, украшения или что-то еще. Сейчас это интересовало Росина менее всего. Он смотрел на остаток стены, возвышающийся над медленно текущей водой протоки и не мог отделаться от ощущения того, что только что убил последнего представителя какого-то редкостного животного вида.

* * *

Анна Лагерлеф готовилась к свадьбе. Два дня назад ее, курносую и веснушчатую голубоглазую девчонку сосватали родители соседского Уно Арена — тоже голубоглазого, и тоже веснушчатого, с которым они были знакомы с самого детства, и с которым так часто мечтали о будущем…

До самого последнего дня Анна боялась, что отец отдаст ее старому Кристоферу. Ну, может, и не старому — но ему уже давно за тридцать, и одну жену он схоронить успел. Да, Кристофер куда как зажиточней, чем ее Уно — но ведь разве это главное? Они с Уно все еще наживут. Когда им по тридцать лет станет — еще богаче станут.

Свадьба!

Девушка летала, как на крыльях, и в руках ее все горело: коров подоить, поросят покормить, лошади овес запарить, яйца в курятнике собрать, муку просеять, тесто замесить. Поставив квашню доходить, она мимоходом чмокнула в щеку расчесывающую шерсть мать, подхватила опустевшие ведра и выскочила на тропинку, ведущую к озеру. Здесь она и наткнулась на незнакомого усатого бледнокожего мужчину в свободной, расстегнутой на груди рубахе и длинной саблей, засунутой за широкий малиновый кушак.

— Ты кто? — удивленно остановилась она.

В ответ мужчина довольно осклабился, протянул руку, запустив пальцы к ней в волосы, резко рванул вперед.

— A-a! Пусти, больно! — завизжала она, наклонившись вперед и бегая за рукой. — Пусти!

Анна выронила ведра и схватилась за руку незнакомца, но тот рванул еще сильнее, отчего она полетела на камни лицом вперед, вскрикнула, пытаясь подняться, и ощутила, как под юбку лезут чужие холодные руки.

— Ты чего… Уйди! — она попыталась оттолкнуть мужчину, но тот схватил ее за руку, да так хитро, что она ощутила резкую боль, и уже не могла шевельнуться. — Нет… Не-е-ет!!!

Предчувствуя страшное и непоправимое, она плакала и молила о пощаде, но незнакомец все равно задрал юбку ей на спину, прижался сзади. Она ощутила резкую боль, что-то горячее внутри и перестала дергаться и кричать, просто заплакав.

Удовлетворив похоть, мужчина отпустил ее, деловито отодрал широкую полосу полотна от ее юбки, после чего свёл Анне руки за спиной крепко связал, и пнул ногой в бок:

— Вставай!

Анна согнулась, подтянула ноги под себя, кое-как поднялась. Незнакомец взял ее за плечо, повел по ведущей к соседям тропе и толкнул в амбар. Вскрикнув, она пробежала несколько шагов и уткнулась во что-то мягкое.

— Уно? — девушка отодвинулась, села рядом. Спросила, чувствуя как из глаз непрерывно вытекают слезы: — Что это, Уно? Что творится?

— Русские… — прошептал тот.

Дверь амбара отворилась, в нее пихнули отца, следом вошло несколько мужчин с саблями за кушаками:

— Вот, смотри, какую девку я на дворе поймал, — похвастался один.

— Да, ладная, — второй подошел ближе, наклонился, принялся давить ей груди, сунул руку под юбку.

— A-a! Пустите! Уно! Па-апа-а!!!

— Чего ты там один развлекаешься? Тащи ее сюда.

Анну схватили за руку, рывком подняли и выволокли наружу, там снова опрокинули — на траву под их с Уно березой, развели ноги…

Она думала что умрет. Умрет под вторым, под пятым… Потом думала, что умрет во время перехода босиком по камням. Потом — что не выживет в трюме большой ладьи. Но она благополучно дошла до помоста торговых рядов вольного Новгорода, где и была продана трем смешливым промышленникам, собирающимся уходить за мехами куда-то на Урал…

* * *

Это был настоящий праздник. Семен Зализа, собираясь достойно ответить визитом на визит, выбрал не морской путь к любимому новгородскими ратниками Выборгу, а путь сухопутный — через глухие деревни Хималансаари, Пентинен, Харисало, Сиискола. Через селения, вот уже больше ста лет знающие о войне только из рассказов заходящих с товаром купцов, через селения, уже не первое поколение которых рождалось, вырастало и умирало, так ни разу и не увидев на своей земле человека в доспехе, с мечом или копьем в руке. Война казалась им чем-то вроде детских сказок, чем-то таким, что кажется жутковатым, интересным, но чего никогда не бывает на самом деле. И когда вдруг по их деревням пошла кровавая гребенка ищущих добычи ратников, они просто остолбенели. Они уже давным-давно забыли, как это — прятаться, убегать, таиться, осторожничать. Столкнувшись с жестокой враждебной силой, они просто зажмурились, покорно ожидая: что же будет дальше, словно запертая в загоне овечья отара при появлении матерого волка.

С одной стороны оказались перепуганные беззащитные рыбаки и землепашцы, с другой — псковичи и казаки, привыкшие, что ни год ходить за добычей, добывать ее саблей и отвагой, выискивать тайники, отлавливать затаившихся по схронам девок и ломать волю парням. И потянулись от Корелы к Новгороду глубоко просевшие в воду ладьи, вывалилось на торговые ряды несчитанное количество одежды, посуды, мебели, отмеренных отрезов, прялок, мехов. Пленников гнали на торг десятками тысяч, цены на девок упали до пяти алтын, на крепких мужчин — до гривны. Пленных отдавали едва не даром — а покупателей все равно не хватало.

Всего месяц Зализа шерстил леса и озера Швеции — но уже потянулись к русским портам немецкие, итальянские, английские суда. Впервые за последние два века купцы плыли за рабами не в Крым или порты Османской империи, а на север, к московитам. Месяц потребовался и королю Густаву Вазе, чтобы собрать в один кулак преданных ему рыцарей с их кнехтами, городское ополчение, две роты знаменитых швейцарских наемников, еще две тысячи наемников баварских — всего двадцать тысяч человек, и кинуть их навстречу русской рати, пока она не разорила всю страну до последнего хутора.

Зализа же, уйдя слишком далеко на север, почти до самых датских границ, тоже собирал в единое целое свои разрозненные отряды, поворачивая их к югу, на Выборг, который извечно платил своими стенами за баловство свенов в новгородских пределах. Высокая вода уже ушла, ладьи не рисковали подниматься выше Корелы, а свозить добычу туда малыми лодками опричник не имел возможности — казаки, умелые мореходы, нужны были ему не на веслах, а в строю. Посему и выбрал он столь странную дорогу к цели — назад, через уже разоренные земли. Так он избавлял своих воинов от соблазна снова устроить гонку за добычей и подогревал желание добраться до главного блюда: Выборга.

Туда же двигалось и шведское войско под командой Якоба Брагге, но с целью прямо противоположной: оборонить древнюю твердыню, не допустить русских в нее, а заодно — отрезать их от уже скапливающихся в гавани Выборга лодок и рыбацких плоскодонок, принудить бросить добычу и обоз, и пробираться назад через бесчисленные каменистые завалы и протоки, ломая ноги людям и ногам. Вода ушла, и тяжелые ладьи больше не могли подвозить припасы через россыпи озер и лабиринт обмелевших проток, либо увезти попавшее в ловушку войско. А малые лодки местных рыбаков если и принимали на борт оружных людей в тяжелых доспехах, то никак не способны поднять боевых коней. Так что, если русские не хотят пробираться через камни и болота пешком — конницу им придется бросить.

Разумеется, Зализа был куда ближе к цели своего пути — но он шел по незнакомым дорогам с огромным тяжелым обозом, и двигался куда как медленнее Якоба Брагге, несмотря даже на то, что в шведской армии две трети воинов двигались пешком. Пятнадцатого июня, возле небольшого городка Кивинеббз передовой разъезд шведов наткнулся на стрелецкий отряд прикрытия, и шарахнулся назад, сообщая адмиралу о присутствии впереди русской рати. Стрельцы тоже дали шпоры коням, неся опричнику тревожную весть.

Войско, словно огромный, медлительный дракон принялось изворачиваться, подтягивая и пряча за спину хвост-обоз, и поворачиваясь к врагу множеством оскаленных голов. В этот момент рать была уязвима более всего — но шведское войско, уже зная о присутствии русских, но еще не подозревая, где они точно и каковы числом, занималось примерно тем же самым: остановило передовые полки на зеленеющем ячменном поле, и подтягивало к ним основные силы, медленно выползающие по лесной дороге и растекающиеся в стороны, подобно густой вулканической лаве.

В течение часа обе армии выстраивались друг напротив друга, готовые к сражению, но не стремящиеся к нему, поскольку и те, и другие были истомлены долгим переходом, и до первых сумерек ни те, ни другие так и не решились первыми начать атаку — а с заходом солнца за горизонт и вовсе разошлись на отдых.

Впрочем, северная ночь коротка — а темнота и вовсе не наступает, подменяясь белесым полумраком. Уже спустя шесть часов ненадолго забывшиеся в тревожной полудреме воины начали подниматься. С обеих сторон ячменного поля, разделенные только широкой зеленой полосой поднявшегося по колено хлеба, загорелись костры.

Стараясь не смотреть в сторону тех, с кем вскоре придется сойтись в смертной схватке, но молчаливо признавая за ними право на сытный завтрак и молитву перед сечей, люди готовили еду.

От струящегося из множества котлов пара лес вокруг пропитался густым ароматом снеди — настолько сильным, что к полю издалека начали подтягиваться линяющие в ожидании летнего зноя волки, гибкие хорьки и толстые лесные крысы, слетались, рассаживаясь на деревьях, вороны.

Усевшись на шкуры, начали уплетать подготовленное холопами или смердами угощение бояре и боярские дети, вытянулись в круг стрельцы, по очереди подходя к котлу и зачерпывая по большой ложке каши, расселись кругом, разложив приготовленную снедь по мискам, кауштинцы и новгородцы. И, словно зеркальное отражение, по другую сторону поля ели в гордом одиночестве рыцари, собирались в артельные круги наемники и раскладывали снедь по мискам зажиточные горожане.

Лишь когда солнце поднялось уже довольно высоко и ночная прохлада сменилась первым теплом, воины, облачившись в полный боевой доспех, начали снова выстраиваться на поле. Правда, на этот раз построение их оказалось куда более осмысленным, нежели это было накануне, когда отряды занимали позиции там, куда выходили с дороги.

Адмирал выстроил свою пехоту почти на всю ширину поля, прикрыв фланги справа и слева трехтысячными отрядами рыцарской конницы, а вооруженных мушкетонами ландскнехтов поставив в первый ряд — дабы своим залпом они смешали ряды атакующих русских отрядов. Швейцарских наемников Брагге спрятал в лесу, неподалеку от своей ставки — ударный отряд отборной пехоты он приберегал в резерве, в ответственный момент с его помощью можно окончательно исход сражения. Впрочем, имея вдвое больше сил, он и так не сомневался в успехе.

Зализа, верный русским воинским традициям, занял все пространство кованой конницей. Пешие отряды, в битвах участия обычно не принимающие, стояли за ней — справа, у густых зарослей орешника, новгородская судовая рать, посередине — спешившиеся и зарядившие пищали стрельцы, слева, почти опираясь на каменные валуны размером с избу, разношерстные отряды казаков и псковских охотников, одетых и вооруженных кто во что горазд — кто в панцирях, кто в рубахах, кто с секирой, а кто и с топором. За камнями, скрытые от глаз свенов камнями, прятались кауштинцы с семью пушками: пятью трехгривенными, заряженными чугунными ядрами, и двумя крупнокалиберными, сорокагривенными, снаряженные жребием. Не очень понимая, какой прок от осадных приспособ в открытой сече, Зализа просто оставил их на совести боярина Росина, уже не раз свое хитроумие доказавшего.

Выстроив полки, опричник решил долг свой воеводский исполненным полностью и отъехал к братьям и друзьям своим — в общую пятитысячную массу боярской конницы.

Над полем снова повисла напряженная тишина. Шведы ждали атаки гарцующей русской конницы, напоминающей летящую в небе огромную птичью стаю: постоянно живую, перемещающуюся, колеблющуюся, не имеющую ни формы, ни места, но в тоже время остающуюся единым целым — полная противоположность замершим в плотном строю закованным в сверкающее железо с головы до ног дисциплинированным рыцарям, за каждым из которых вытянулось в цепочку его копье — от одного до десятка кнехтов, готовых пойти в атаку за своим господином и защищать его, сражаться рядом с ним и умереть во имя его славы.

Зализа же, видя сотни мушкетонных стволов в первом ряду свенов, приближаться к ним отнюдь не стремился — знакомство с иноземцами из Каушты и их сноровкой в стрельбе из пищалей успело научить его уважению к новому огненному оружию. Правда, он прекрасно знал и основной недостаток этого оружия — почти втрое меньшую, нежели у лука, дальность стрельбы.

— Ну что, бояре? — громко спросил он, вытягивая из колчана лук. — Не посрамим земли русской?!

Опричник вытянул заветную стрелу — с белым гусиным оперением и глиняной свистулькой, примотанной к самому кончику, наложил ее на тетиву, натянул лук и пустил ее вверх, по направлению к вражьему воинству. Издав протяжный свист, темная черточка взмыла к небесам, почти замолкнув, а потом, с громким нарастающим пением рухнула сверху вниз куда-то в ряды вражеской пехоты.

Тотчас защелкали покрытые лаком, яловые и пергаментные луки со всех сторон, и на поле легла тень, словно от набежавшего на солнце облака — пять тысяч воинов, пять тысяч привычных к этому с детства бояр, каждый их которых успевал выпустить две стрелы еще до того, как первая попала с цель торопливо опустошали свои колчаны, путая широкие пехотные стрелы с гранеными бронебойными, не выбирая конкретной цели, а стараясь просто накрыть вражеский строй.

Тысячи стрел лились на шведский строй подобно дождю, вытыкаясь в землю между людьми, бессильно звякая о широкополые шлемы-морионы и кирасы пехоты — но по крайней мере одна из десяти стрел находила незащищенные руки, ноги, ступни, впиваясь в них или рассекая рукава и штанины, и кожу под ними остро отточенными краями. В полной безопасности могли чувствовать себя только рыцари — но они сидели верхом на конях, стеганные попоны которых защищали грудь и бока скакунов, но никак не их крупы и холки.

Ряды шведкой армии наполнились стонами и криками боли, смешанными с испуганным ржанием. Никто пока еще не падал в предсмертных судорогах, но кровь уже струилась по одеждам, стекая на землю, многие воины, ругаясь и богохульствуя, бросали оружие и садились в строю хватаясь за раненые ноги, или отступали за спины своим товарищам, демонстрируя всем торчащие из рук стрелы. И зрелище это мужества никому не добавляло.

— Проклятые русские! — поморщился адмирал. — Они рассчитывают согнать ополченцев с поля, так и не вступив с ними в сражение. Улаф, Констен, немедленно скачите на фланги и передайте приказ нашим доблестным дворянам атаковать этих язычников и растоптать их, чтобы они более не мешались на поле боя.

Пажи сорвались с мест, и вскоре по краям армии затрубили горнисты, давая приказ к атаке.

Два рыцарских отряда сдвинулись со своих мест и, сохраняя плотный строй начали разгоняться все быстрее и быстрее, собираясь врезаться в бесформенную массу русской конницы.

— Назад! — первым натянул повод коня Зализа, отворачивая его вправо, и следом за ним вся масса конницы отхлынула в сторону, освобождая дорогу рыцарям. И вместо всадников те увидели перед собой ровные ряды стрельцов, положивших пищали на воткнутые в землю бердыши.

Нислав стоял в первом ряду, когда вместо затянутых в кольчуги спин, внезапно отхлынувших в сторону, увидел перед собой ровную стену рыцарской конницы, мчащейся с копьями наперевес, казалось, прямо на него.

— Вот, блин, — только и выдохнул он, ощутив, как мгновенно потяжелела и показалась лишней кованная шестигранная пищаль, и как в душе зародился щемящий страх. Страх не перед врагом — а перед тем, что пищаль даст осечку.

Он, может быть, излишне поторопясь, нажал кнопку сбоку приклада — фитиль упал на полку, где тут же ярко полыхнуло, потом в сторону ударила тонкая, как игла, струя пламени. Рыцари же неслись во весь опор — и теперь выстрел мог оказаться уже не ранним, a чересчур запоздалым. Нислав приподнял кончик ствола, метясь в узкую щель шлема мчащегося на него врага, уже не веря, что выстрел все-таки последует. Наконец пищаль грохнула, пнув его на стоящих позади товарищей — и закованный в железо рыцарь вылетел из седла, словно сдутый с руки комар. Конь его тоже споткнулся и кувыркнулся через голову.

Пищали загрохотали со всех сторон, окутывая строй клубами дыма. Нислав, ничего не видя в белой пелене, просто присел на колено, правой рукой наклонив воткнутый в землю бердыш вперед, а левой продолжая удерживать пищаль. Другие стрельцы выхватывали сабли — но он куда уверенней чувствовал себя с секирой в руках.

Из плотной белой пелены показались наконечник копья, лошадиная грудь. Нислав успел стволом пищали отпихнуть острие в сторону от себя, бросил ее, перехватывая бердыш, на который уже напарывался грудью рыцарский конь. Стеганная попона, способная остановить стрелу или удержать скользящий удар, против прямо входящего в нее острия, естественно, не устояла, и острие лезвия погрузилось глубоко в живую плоть. Только теперь из дымки появился высоко возвышающийся железный великан, который еще не знал, что для него битва уже закончилась.

Нислав попытался отступить — но сзади твердо стоял кто-то из стрельцов и бывший милиционер с ужасом увидел, что боевой конь рушится прямо на него.

— А-а-а! — в последний момент Нислав сообразил метнуться вперед, но попал под широкую попону, запутался, упал и на ноги тут же обрушилась огромная тяжесть, еще что-то грохнулось на спину и он остался надежно заваленным, да еще и в полной темноте.

Сверху нажало так, что из легких выдавило весь воздух, отпустило, нажало снова. Похоже, сверху его топтали лошадьми — но через мягкую прослойку. Он со всей силы поддернул к себе левую ногу, освободил ее, уперся в лошадиную тушу и выдернул вторую, тут же ощутив холод — кажется, он вытащил ее из сапога.

— Ладно, не пропадет, — решил он, пытаясь стряхнуть тяжесть со спины и выползти из-под попоны. Хотя и с трудом, но двигаться удавалось. Рука нащупала деревянное древко, и он окончательно успокоился: — Бердыш! Теперь не пропадем…

Тяжесть осталась позади, а ватная попона особого препятствия из себя не представляла. Он выполз на свет, увидел над собой конское брюхо, перетянутой подпругой и без колебаний резанул его лезвием бердыша. Подпруга лопнула, из брюха прямо на голову хлынул поток крови и кишок. Нислав шарахнулся в сторону, оказался между коней, увидел рыцаря: кираса, ноги и руки в железе — не наш. С ходу вогнал подток бердыша ему под латную юбку. Смотрящий куда-то вперед швед так и не успел ничего понять — просто захрипел и откинулся на спину, оставшись в седле.

Внезапно послышались громкие крики, конная масса пришла в движение, и Нислава зажало между коней так, что потемнело в глазах

— Стралец! — раздался сверху визгливый крик. Шведский рыцарь, соизволив опустить глаза, обнаружил рядом со своим коленом русского пехотинца. Длинным мечом колоть или рубить врага в упор ему было несподручно, поэтому он несколько раз опустил на стеганную конским волосом и тонкой проволокой, подбитую каракулем ватную шапку Нислава оголовье рукояти, в которую была вделана косточка из мощей святого Пантелеймона. В глазах бывшего милиционера потемнело, и он, едва кони немного разошлись, осел вниз.

Зализа, гарцуя впереди массы кованой конницы, отошедшей на край поля и остановившейся перед новгородской судовой ратью, следил, как шеститысячный отряд рыцарей… Хотя, пожалуй, уже пятитысячный — врубается в стрелецкий полк, вытаптывая, рубя сминая отмахивающихся саблями и бердышами пехотинцев. Стрельцы гибли, но не бежали, отчаянно пытаясь остановить многократно превосходящего врага. Под напором тяжелой конницы они постепенно пятились, теряя строй и приближаясь спинами к труднопроходимой каменистой россыпи, слегка прикрытой от солнца редкими низкими соснами.

Как не ужасно было зрелище гибнущих сотоварищей, но он ждал, временами косясь на ровные ряды шведских пехотинцев, остающихся на своем месте. Пожалуй, они уже начинали считать, что русская армия, конница которой трусливо сбежала, а пехота вот-вот поляжет до последнего стрельца, будет разгромлена и без их участия. Что же, на войне бывает всякое. Но сейчас ему предстояло в очередной раз попытаться разрешить извечный спор между броней и саблей, между стремлением к победе и надеждой на неуязвимость, между силой и выносливостью.

Век за веком сталкивались на полях сражений кованая конница и рыцарские отряды, проливая кровь, побеждая или умирая в сечах, и каждый раз оставались в уверенности в правильности именно своей тактики и принципа воинского вооружения. Рыцарь — неуязвимый, хотя и неуклюжий, спрятанный в броню до кончиков пальцев, и размахивающий в сече не только мечом — но и одетой на кисть латной перчаткой, железным рукавом, громыхающий множеством сочленений. Русский боярин — гибкий, шелестящий похожей на драконью кожу кольчугой, рукава которой всегда заканчиваются у плеча, а на руке которого далеко не всегда есть даже наруч — потому, что рука должна быть легкой, и не уставать, даже если рубиться с врагом придется несколько часов без перерыва.

А вот тяжелый рыцарь полностью выдыхается всего за полчаса.

— Пора! — опричник схватился за рогатину, и дал шпоры коню, разгоняясь для смертоносного удара, а за ним, сперва на рыси, а затем переходя в стремительный галоп помчалась вся остальная конная рать. На этот раз вместо стрел она сама мчалась на врага, неся ему смерть на множестве стальных, украшенных чеканкой или воронением, или просто остро отточенных и похожих на поблескивающих чешуей рыбок наконечниках. И нет силы, способной остановить удар разогнавшегося на всем ходу всадника.

Темная масса кованой конницы ударила в бок и в спину ведущим тяжелый бой рыцарям — и многие сотни из них оказали пробиты копьями насквозь, не успев даже осознать опасности, многие посечены саблями или сбиты с коней, не успев развернуться для отпора. Вдобавок, от слитного удара многотысячной конной массы, они оказались сдавлены, как попавшая под щелчок пальца оса — и вытолкнуты вместе с еще отбивающимися стрельцами на каменные россыпи.

— Они переломают там ноги! — ударил кулаком о седло адмирал. — Что они делают?!

Он не хуже Зализы понимал, что рыцари выдохлись, что им нужно отступить, перевести дух, восстановить силы — но шведская конница оказалась в кольце, и на ней оставалось либо поставить крест, либо немедленно спасать.

— Трубач! — рявкнул Брагге. — Играй общее наступление!

Наверное, это было неправильно — но у командующего армией просто не оставалось другого выхода.

Ряды шведской пехоты дрогнули, и медленно двинулись вперед, собираясь атаковать русскую конницу. С расстояния сотни шагов ландскнехты дали слитный залп, прореживая боярскую конницу — и одновременно предупреждая ее об атаке. Русские развернулись навстречу, размахивая саблями и кистенями, людские массы слились, и сражение окончательно превратилось в неуправляемую резню, всеобщую кашу, понять что-либо в которой, или изменить казалось совершенно невозможным.

— Улаф, ты вернулся? — оглянулся в поисках королевского пажа Якоб Брагге.

— Да, мой адмирал.

— Слава Богу. Я уж боялся, что тебе захочется. ринуться в общую атаку. Жди здесь, ты мне вот-вот понадобишься…

Командующий еще раз окинул взглядом царящую на поле боя неразбериху. В начале битвы у него имелось вдвое больше сил, нежели у русских. Возможно, рыцарская конница и не смогла смять вражеские порядки, но урон она нанесла ощутимый. Теперь там рубится почти вся его пехота, а у русских остались нетронутыми правое и левое крыло. Значит, в сече сейчас участвует почти втрое больше шведов, нежели язычников! И если язычники не бегут, то только потому, что… Что им не хватает последнего, завершающего удара, решающего судьбу сражения.

— Улаф, ты видишь весь тот сброд, что толпится на правом крыле русских?

— Да, мой адмирал.

— Скачи к барону де Дескапье и передай мое пожелание доблестным швейцарцам немедленно разогнать эту толпу и ударить русским в спину. Надеюсь, это не составит для них особенного труда.

Юноша развернул коня и помчался в лес, отдавая приказ главному резерву шведской армии вступить в бой.

Швейцарцы выдвинулись из леса, как призраки, вырастающие прямо из земли, немедленно сомкнулись в строй и двинулись вперед твердым шагом. Эти отважные воины первыми в Европе поняли, что подвижность на поле боя куда важнее висящего на теле железа и уже не первое десятилетие пугая врагов презрением к их оружию и насмехаясь над закованными в кирасы союзниками. «Храбрость защищает лучше брони!» — эту свою поговорку они подкрепили целой чередой побед над Священной Римской Империей Германской Нации — то есть, половиной Европы, став самыми желанными наемниками для любого короля.

Они шли в атаку, как на парад — роскошные коричневый вамсы с пышными рукавами и широко раскрытым воротом, из-под которого проглядывает спускающийся мелкими складками ворот рубашки, пышные шарики коротких ватных штанов о-де-щос, из-под которых спускались светло-серые чулки, деревянные туфли выкрашенные в красный цвет. Короткие мечи на боках, опущенные протазаны и абсолютная уверенность в своей победе. Поэтому их не очень удивило, что при приближении полка закаленных в войнах швейцарцев русский сброд начал пятиться.

— Пора! — соскользнув с камня вниз, выдохнул Росин. — Нас атакуют.

Одноклубники, поднимаясь на ноги заторопились к пушкам. Кто с тлеющим фитилем, кто с ядром или мешком пороха — чтобы сразу после выстрела забить в ствол свежий заряд. Псковские охотники, как и было обговорено заранее, начали медленно пятиться, увлекая за собой казаков, и в расширяющемся просвете между камнем и людьми стали видны ровные шеренги врагов.

— Прямо психическая атака, — облизнулся Росин. — Пожалуй, ядрами можно лупить хоть сейчас, а если картечью — своих заденем.

— Так чего, начинаем? — нетерпеливо спросил Архин.

— Да в общем-то… — Костя выждал еще чуть-чуть, давая просвету время увеличиться до десяти шагов, и резко скомандовал: — Пали!

Б-бабах! Эхо отразилось от близкого камня, усилив звук залпа многократно и пять чугунных ядер, предназначенных для разбивания каменных стен, прошили строй швейцарцев насквозь, умчавшись далеко им за спину, а два ведра картечи, выплеснутых из сорокагривенных пищалей, хотя и не ударили так же далеко, но зато прорубили во вражеских рядах широкие просеки.

— За мной! — Росин, увлекая своих хлопов и часть одноклубников, кинулся в выросшую перед нарядом пелену, пробежал в ней десяток шагов и, выскочив на свет, упал на колено, одновременно вскинув пищаль: — Получи!

Пятнадцать картечин, забитых поверх заряда пороха, выбили из строя еще двоих швейцарцев — а рядом, кто стоя, кто с колена, открывали огонь по врагу все новые и новые вбегающие из дыма стрелки. И швейцарцы, непривычные к столь жесткому отпору, остановились.

— Ур-ра! — видя замешательство неприятеля кинулись вперед казаки, за ними — псковичи, и отступление швейцарцев превратилось в бегство.

— Эй, Картышев! Ты меня слышишь?! — оглядываясь на дым, закричал Росин.

— Чего?!

— К новгородцам беги! Какого хрена стоят, пока все дерутся?!

Спустя несколько минут адмирал увидел со своего места, как левое, еще не принимавшее участия в бою крыло русских двинулось вперед.

Мужики богатой — а значит, отлично вооруженной новгородской судовой рати редко сражались на берегу. Их стихия — это драка на палубе один на один, это абордажные схватки со столь многочисленными в Варяжском море пиратами, либо с купцами, некстати подвернувшимися на пути новгородской ладьи. Они умели сражаться и не боялись крови — ни своей, ни чужой. Морской закон прост: волны скроют все. Ты должен победить, или умрешь. Они не умели держать строй, равнение, наносить слитный удар и, окажись на пути тех же швейцарцев, наверняка были бы разогнаны и истреблены. Но сейчас ратникам противостояли не слаженные, хорошо обученные правильному бою отряды — они видели лишь разрозненные кучки усталых в долгой сече врагов. И, охватывая свенов с правой стороны, в то время, как казаки и охотники, преследуя швейцарцев, делали тоже с левой, новгородцы ринулись вперед:

— Бей их! Бей, бей!

Для сгрудившихся в одну большую кучу, перемешанных между собой и врагами, хотя и все еще многочисленных шведов это был конец.

Глава 5. Золото

Король Густав, вертя в руках грамоту, поднял глаза на послов эзельского епископа. Послов странных — одетых в богатые бархатные дуплеты и татарские шаровары; гладко выбритых, с коротко стриженными волосами — но не знающих иного языка, кроме русского. На миг у него мелькнула мысль, что это московитская ловушка, но шведский король отмел ее сразу: царь Иван не так глуп, чтобы выдавать за ливонцев странно одетых полуграмотных бояр. В конце концов, у него на службе и настоящих лифляндцев хватает, маскарад устраивать ни к чему.

— Я слышал, русские начали войну против Ливонии — наконец поинтересовался он.

— Да, господин король, — кивнул один из посланников.

«Господин король!» — мысленно поморщился Густав. — «Он даже не знает, как нужно ко мне обращаться! Или пытается оскорбить?..»

Однако вслух король спросил совсем другое:

— Значит, этот остров московиты тоже считают своим?

— Очень может быть, — кивнул епископский посланник. — Но нам-то до этого какое дело?

— Вам до этого дела нет, — кивнул Густав Ваза, кутаясь в новгородскую шубу, — но есть мне. Ведь купленные у господина епископа владения мне придется защищать от русских посягательств.

— А разве свои владения не нужно защищать от соседей в любом случае? — ловко парировал его ответ гость.

— И сколько хочет эзельский епископ за свои земли?

— Сто пятьдесят тысяч талеров…

Густав Ваза тяжело вздохнул, покачав головой. Нет, его отнюдь не смущало, что духовный пастырь Эзеля вдруг решил продать землю Церкви. Он и сам конфисковал все церковные владения в Швеции как только представилась такая возможность. Но продавать чужое добро за такие деньги? На подобную наглость способен только католический священник.

— И как он представляет себе эту процедуру? — мягко поинтересовался король.

— Ваши представители привозят деньги, мы передаем им ключи от замка.

— Ключи? — презрительно поморщился Густав.

— Не только, — кивнул посланник епископа. — Мы впускаем присланный вами воинский отряд в замок, и оформляем купчую внутри.

— Понятно… — кивнул король и прижал холодную ладонь себе ко лбу. Последнее время его все чаще и чаще мучили сильные головные боли. — Что же, если вы передадите мне не только ключи, но и замок, то это больше похоже на честную сделку. Но сто пятьдесят тысяч богемских талеров многовато для маленького острова. Я думаю, он может стоить не больше пятнадцати.

Дверь в королевские покои распахнулась с громким грохотом, и внутрь вошел, печатая шаг, его любимый паж. Волосы юноши были растрепаны, изящный брасьер в пыли, на одном из сапог оторвалась подметка, болтаясь под ногой.

— Что случилось, Улаф? — изумился его виду старик.

— Русские осадили Выборг, ваше величество. Они сожгли предместья, разграбили ближние деревни и сейчас бомбардируют стены крепости.

— Осадили Выборг?.. — король с изумлением перевел взгляд на грамоту, что все еще оставалась в его руке, потом на посланцев эзельского епископа, снова на запыленного пажа. — А как же… Адмирал?

— Русский отряд разгромил его армию при Кивинеббз, ваше величество. Они перебили всех швейцарцев, половину немцев, рассеяли ополчение, изрядно опустошив его ряды, а рыцарей частью убили, частью повязали в плен. Из битвы не вышел ни один из шведских дворян. Я готов принять от вас любую кару, мой король, — и паж преклонил перед ним колено.

— Тебя то за что? — не понял старик.

— Я остался невредим, ваше величество. И я не смог сразить ни одного врага.

Король опять вспомнил о грамоте, которую он сжимал в руке, и вдруг с неожиданной яростью разорвал ее в клочья:

— Во-он! Вон отсюда! — заорал он на епископских посланников, привстав из своего кресла, потом обессилено упал назад и тихим голосом произнес: — Господи, за что ты караешь меня? Чем я прогневал тебя на старости лет? Чем провинился? Двадцать тысяч… Где я возьму другую армию? Чем докажу датчанам наше право на свободу? — король застонал, словно от резкой боли… — Улаф… Прикажи принести перо и бумагу… Ну, ты знаешь…

И когда слуги доставили письменные принадлежности, потухшим голосом начал диктовать:

«Мы, Густав, Божию милостию свейский, готский и вендский король, челом бью твоему велъможнейшему князю, государю Ивану Васильевичу, о твоей милости»…

— Боже мой, — мотнул головой старик. — За что мне такие унижения на старости лет. Я — челом бью.

Он вздохнул и продолжил диктовать письмо. Закончив, подозвал пажа к себе:

— А теперь я скажу, какую кару тебе предстоит понести, мой мальчик, — хрипло сообщил Густав. — Я разрешаю тебе переодеться, но после этого ты, как сможешь быстрее, помчишься в Новгород, к царскому наместнику, отдашь это письмо, пообещаешь немедленно отпустить всех пленных русских безо всякого выкупа, ты пообещаешь ему любые дары, какие он только захочет. Можешь стоять на коленях, плакать, терпеть любые оскорбления и унижения, но ты обязан уговорить воеводу отозвать свою рать от Выборга.

Господи, что за безумие побудило меня начать войну с московитами?! Скажи, пусть остается все по старому уложению. И коли они согласятся, именем моим можешь заключить мир хоть на полста лет. Ступай.

* * *

— Скажи мне что-нибудь хорошее, Леша, — попросил Кузнецов, встретив вернувшегося Комова на опущенном мосту и крепко обняв. — Я понимаю, что сперва тебя накормить нужно, напоить, воды согреть для мытья. Но уж очень тоскливо здесь. Обрыдло в четырех стенах сидеть.

— А что, разве никто ничего хорошего не привез? — удивился запыленный за время долгого пути, небритый, но бодрый и загорелый Алексей. — Совсем ничего?

— Ну почему ничего? — пожал плечами фогтий. — Английская королева прислала длинную лекцию о том, почему я не умею права продать эти острова. Испанец просто обругал нехорошими словами. Французский Генрих не ответил, поляки тоже. Шведы войну с нашими затеяли и вешать Эзель себе на шею не хотят. Блин, прямо хоть на помойку его выбрасывай.

— Ох, Витя-Витя, — укоризненно покачал головой Комов. — Ну что бы ты без меня делал? Ладно, на, держи, — он полез за пазуху, достал оттуда скрепленный сургучом свиток и вручил Кузнецову. — Помни мою доброту.

— И что тут? — встрепенулся фогтий.

— Там написано, Витек, — похлопал Кузнецова по плечу Леша и пошел дальше во двор: — С тебя бутылка, начальник.

— Ага, — покрутил в руках послание Виктор, щелкнул пальцами стражнику: — Мост подними, — и побежал наверх, в библиотеку.

Расшифровывали послание все втроем — фогтий, Игорь Чижиков и Неля. Из-за излишне красивых слов, которых не понимал никто, а также того, что текст был на датском языке, слишком отдаленно напоминавший знакомый присутствующим немецкий, дело двигалось с трудом — но двигалось. К вечеру им удалось понять основное: датский король Фредерик предлагал эзельскому епископу Христофору Мюнхгаузену право жить на острове, получать пенсион, плюс защиту, уважение, неприкосновенность и еще какие-то блага, плюс десять тысяч талеров на признание сюзеренитета Дании и принятие на острове королевского наместника.

— Вот халявщик! — возмутился Кузнецов. — Десять тысяч! Да за эти деньги замок можно просто распродать на кирпич! Нет, ребята, так не пойдет. Давайте рисовать ответ: никаких пансионов и никакого уважения. Пусть он просто забирает остров и платит… Ну ладно, скинем ему треть. Сто тысяч наши, а Эзель — его.

Через день Леша Комов, опять отказавшийся от напарника, вышел через ворота замка и направился в порт. Еще через две недели он вернулся назад, но на этого раз не с письмом, а в сопровождении одетого в длинный черный гаун и широкополую шляпу мужчины.

— Ага, у нас гости, — понимающе кивнул Кузнецов. — Что же, будем растопыривать пальцы. Встречать я никого не пойду, а вы приводите их ко мне. Епископ я или нет?

Он прошелся по библиотеке, нашел красную четырехугольную шапочку и, водрузив ее на голову уселся в кресле — ни одна другая одежда эзельского епископа ему не подходила. Ждать пришлось недолго: спустя несколько минут дверь отворилась, и к нему, в сопровождении Комова, Чижикова и Нели вошел таинственный незнакомец.

— Кай Ульрик Микаэлис Бенджамин де Саннемус, — сняв шляпу, вежливо поклонился хозяину замка он.

— Карл Фридрих Христофор Иероним фон Мюнхгаузен, — склонил в ответ голову фогтий. Раз уж назвавшись этим именем, он решил следовать ему до конца. К тому же католический епископ с русской фамилией Кузнецов мог показаться европейцам несколько… Подозрительным. — Прошу садиться. Приказать принести вам вина?

— Если можно, подогретого, — принял предложение гость и опустился на стул. Перевернув шляпу, он сдернул с рук перчатки, кинул их внутрь и отложил свой головной убор на недалекий подоконник. — Значит, замок действительно ваш?

— А вы в этом сомневались, уважаемый господин Бенджамин?

— Я? Нет. Знакомство с бароном Алексеем заставило меня поверить всему. Но вот мой король…

— Барон Алексей? — Кузнецов перевел на Комова удивленный взгляд.

Тот виновато развел руками: дескать, так получилось.

— Да, — кивнул гость, — барон сказал, что вы тяготитесь этим званием и близостью как к языческой Московии, так и к еретической ныне Лифляндии. Что вы желаете покинуть эти места и перебраться поближе к Риму…

— Тяжело тут, господин Бенджамин, — немедленно поддакнул Кузнецов. — Ой, как тяжело. Эти чертовы проповедники лезут изо всех щелей. Выгонишь в дверь, лезут в окно. Выкинешь в окно — вползают через трубу.

— Да-да, конечно, — согласился гость. — Они надоели вам настолько, что вы, получив назначение всего несколько месяцев назад, уже успели уговорить папу Марцела второго избавиться от здешних земель?

Виктор опять стрельнул глазами в сторону Комова, и тот снова развел руками.

— Ведь всего четыре месяца назад эзельского епископа звали Германом Веландом, если верить его собственноручному письму.

— Простите, господин де Саннемус, — холодно поинтересовался Кузнецов, — вы догадываетесь, где сейчас находитесь?

— Полагаю, в замке эзельского епископа, — кивнул гость.

— Этот замок, как и все епископство, продается. Какое вам дело, почему мы решили от него избавиться? Хотите — покупайте, хотите — нет. К чему этот беспредметный разговор?

— Вопрос заключается в том, насколько законной окажется эта сделка, господин епископ, — спокойно ответил дворянин. — И я прошу прощения, если вы почувствовали себя оскорбленным.

— Вы получите документ со всеми епископскими печатями и моей подписью, сами печати и этот замок, из-за стен которого нетрудно держать под присмотром весь архипелаг. Что вам нужно еще?

— Признания. Признания всеми окружающими монархами законности заключаемого союза. Особенно — католическими монархами. Нам совсем не хочется постоянно вести войну против королей, желающих выполнить святой долг и вернуть этот остров Церкви. Особенно, если после этого на нем можно будет оставить своего наместника и свой гарнизон. Вы меня понимаете, господин епископ?

— Кажется, да, господин Бенджамин, — кивнул Кузнецов. — Вы хотите не дать соседям формального повода для нападения.

— Можно сказать и так, — согласился гость.

— Но помилуйте, господин Бенджамин, — развел руками фогтий. — Разве простое желание монарха прибрать ваши земли не является достаточным поводом для войны?

— Можно сказать и так, — кивнул дворянин.

Появилась замковая стряпуха в покрытом пятнами переднике, но с серебряным подносом в руках. На подносе имелись медный кувшин и два тонких золотых кубка.

— Какая прекрасная работа! — восхитился гость. — Откуда?

Виктор, естественно, промолчал, глядя ему в глаза, дождался, пока стряпуха наполнит кубки а потом попросил:

— Ребята оставьте нас вдвоем.

Одноклубники, переглянувшись, вышли. Когда за ними закрылись тяжелые створки дверей, фогтий взял один из кубков, откинулся на спинку кресла и с улыбкой попросил:

— А теперь, господин Бенджамин, очень вас прошу: скажите прямо и без увиливаний, чего вы от меня хотите? А я отвечу, во сколько вам это обойдется.

Гость расхохотался:

— С вами приятно иметь дело, господин епископ. Хорошо, раз уж мы так хорошо поняли друг друга, отвечу прямо: нам нужно королевство.

— Какое совпадение, — вежливо улыбнулся Витя. — Мне тоже.

— Ну, вас, господин епископ, я так думаю, никакие формальные вопросы беспокоить не станут, — отпил немного вина гость. — А вот моего господина они заботят, и очень сильно. Дело в том, что отец оставил ему корону при одном непременном условии. После того, как брат его Магнус достигнет совершеннолетия, младший принц тоже получит корону и земельные владения, достойные европейского короля.

— Я вас понял, — облегченно кивнул Виктор. — Принц достиг совершеннолетия, завещание отца надлежит исполнять, а отрывать кусок от своих владений королю Фредерику совсем не хочется.

— Нет, не хочется, — подтвердил дворянин. — И разве можно его в этом винить? Разве найдется хоть один монарх, который добровольно позволит разрывать свое королевство на куски?

— Вы хотите купить Эзель для него.

— Да, господин епископ. И вопрос, который мы уже поднимали, здесь становится крайне важен. В том случае, если для открытия военных действий против принца Магнуса найдется законный повод, моего господина обвинят в обмане. Он окажется виновным в бедах брата и ему вновь придется искать для него достойные владения. В ситуации, когда подобного повода не найдется, беды принца останутся всего лишь его бедами. У вас есть документы, подтверждающие ваше право распоряжаться землями острова, господин епископ? А так же документы, подтверждающие ваше право на это звание?

— Я уверен, что вы готовы предложить хороший компромисс, — улыбнулся фогтий.

— Да, — отставил кубок гость. — Если вместо покупки земель Римской Церкви принц Магнус примет вассальную присягу от эзельского епископа, то этого окажется вполне достаточно, чтобы он мог считаться европейским монархом. Особенно, если господин епископ после этого бесследно исчезнет, и не станет оспаривать право своего господина на те или иные приказы в пределах здешних земель. Кроме того, будет очень хорошо, если присягу принесет всем известный епископ Герман Веланд.

— У нас есть его печать, бумага, перо, чернила, и огромное количество подписей, — сообщил Витя. — Так что написать вассальную грамоту труда не составит.

— А еще, на случай несчастья, которое может случиться со всяким, даже с принцем Магнусом, — продолжил дворянин, — желательно составить договор купли-продажи епископства, дабы право Датского королевства владеть им оспорить не удалось никому.

— Послушайте, господин Бенджамин, — не выдержал Кузнецов, — сколько зайцев вы хотите убить одним выстрелом?

— Всех, — кратко ответил гость.

* * *

Спустя еще две недели, ранним туманным утром к берегу возле замка эзельского епископа приткнулось полтора десятка шнеков, с которых в прибрежное мелководье начали выпрыгивать вооруженные одними палашами кнехты. За действиями воинов проглядывался опыт и хорошая подготовка. Не задавая никаких вопросов, не дожидаясь команд, первые из высадившихся ушли вперед, растворившись в серой пелене и заняли позиции поодаль от прибоя, прикрывая действия остальных. Затем, так же молча, они построились в колонну, впереди которой и чуть в стороны двигались небольшие дозоры. Перед воротами замка они развернулись поперек дороги, готовые принять удар идущего в помощь осажденным подкрепления.

Так же быстро и бесшумно прошел и штурм: фигура в черном гауне и широкополой шляпе, которую сопровождали двое слуг, несущих тяжелый сундук, взошла на подвесной мост — навстречу вышло так же трое встречающих. Несколько минут люди шелестели бумагами, после чего сундук перешел в руки новым владельцам, которые понесли его внутрь замка, а человек в шляпе призывно пахнул рукой ожидающим кнехтам.

Когда датчане вошли в замок, он был уже пуст.

* * *

Одноклубники, не желая рисковать без особой нужды, вышли с полученным золотом через заднюю калитку замка, спустились в ожидающую их лойму и оттолкнулись от берега.

— Ну, не томи, — потребовал ответа Комов. — Сколько ты срубил с этих крохоборов?

— Тридцать тысяч талеров, — похлопал по сундуку фогтий.

— А чего так мало?

— Я просил сто, но датчанин долго напоминал, что земли церковные, что их еще нужно отстоять, что все это незаконно, что за эти деньги можно создать несколько графств… — Виктор махнул рукой. — Короче, пришлось соглашаться, пока клиент не ушел. Правда, он тоже поначалу только десять предлагал.

— Все равно мало.

— Остынь, — похлопал его по плечу Кузнецов. — Четыре тысячи мы получили от Кости Росина, еще столько же взяли в замке, не считая обычного золота и серебра, тридцать срубили с датчан. Я думаю, сейчас у нас в руках казна куда тяжелее, нежели у любого короля, в которого пальцем не ткни.

— Однако они остаются королями, — подала голос Неля, — а мы всего лишь рыцарями из маленькой фогтии.

— Ничего-ничего, — усмехнулся Виктор. — Я нашел способ, как утяжелить наш сундучок примерно втрое.

— И как?

— Скоро узнаете…

* * *

«Мы короля от своей любви не отставим: как ему пригоже быть с нами в союзном приятельстве, так мы его с собою в приятельстве и союзной любви учинить хотим. Тому уже шестьсот лет, как великий государь русский Георгий Владимирович, называемый Ярославом, взял землю Ливонскую всю и в свое имя поставил город Юрьев, в Риге и Колывани церкви русские и дворы поставил и на всех ливонских людей дани наложил. После, вследствие некоторых невзгод, тайно от наших прародителей взяли было они из королевства Датского двух королевичей. Но наши прародители за то на ливонских людей гнев положили, многих мечу и огню предали, а тех королевичей датских из своей Ливонской земли вон выслали. Так Фредрик король в наш город Колывань не вступался бы»…

— Ну и как тебе это нравится, де Саннемус? — бросил король письмо в лицо дворянина. — Русский царь ругает меня, как нашкодившего мальчишку, а я даже не могу понять в чем дело! Уверен, во всей этой истории не обошлось без твоего участия, хитрый лис.

— Боже упаси, ваше величество, — склонился в низком поклоне дворянин. — Никогда ни в помыслах, ни в деяниях своих не позволяю я ничего, что могло бы затронуть честь вашу или интересы датской короны.

Выдернутый к королю Фредерику из-за накрытого к завтраку стола, он был одет в одни лишь короткие панталоны с чулками, мягкие парчовые туфли и рубашку, украшенную батистовым шейным платком, прикрепленным к воротнику рубиновой брошью. Волосы лежали на голове гладко, стянутые на затылке в короткую косицу, но вот блеклые глаза, окруженные бесцветными ресницами создавали ощущение, что де Саннемус поражен бельмами.

— И все-таки, — брезгливо дернув верхней губой, отвернулся король. — Я совершенно уверен, что ты каким-то образом касался этой странной истории.

— Какой, ваше величество?

— Ты ищешь моего гнева, де Саннемус? — в голосе датского монарха прозвучало искреннее изумление. — Это я должен спрашивать тебя, что заистория случилась в этой несчастной Лифляндии!

— Ни вы, ни я, ваше величество, не имеем к этому никакого отношения, — немного отступив, снова поклонился дворянин.

— К чему? — холодно поинтересовался монарх. Де Саннемус отступил еще на пару шагов и покосился на окно замка, в которое лился яркий солнечный свет. Он явно испытывал желание выпрыгнуть в это окно и более не появляться на глаза своему королю.

— Так к чему? — обошел Фредерик дворянина, встав между ним и чистым голубым небом.

— Дело в том… — тяжело вздохнув, признал он. — Дело в том, что эзельский епископ, барон Христофор Мюнхгаузен, покинув переданный вашему брату остров, высадился в Колыване и объявил себя датским наместником Лифляндии, Эстляндии и Ингерманландии. Вашим наместником, мой король…

— Что-о?! — остолбенел от подобной наглости Фредерик. — Неужели этому самозванцу хоть кто-нибудь верит?

— Доподлинно известно, что некоторые фогтии Ливонского Ордена присягнули ему на верность, ваше величество. То есть, вам.

— Так ему или мне?! — король выругался и забегал между окном и приободрившимся дворянином. Де Саннемус понял, что первая волна гнева ушла, а никакого наказания он пока не понес. — Ливонские земли, русские земли, датские земли… Чьи они на самом деле, Бенджамин?

— Ваши, — мягко предположил дворянин. — Русский царь ясно ведь пишет, что они сами призывали к себе на правление датских королевичей. К тому же, лифляндцы уже начали вам присягать.

— Сами?

— Конечно сами, ваше величество.

— Хорошо, — несколько успокоился король. — И чего там теперь делает этот… мой наместник?

Де Саннемус промолчал.

— Да ты никак оглох, Бенджамин?! — повысил голос Фредерик.

— Ваше величество…

— Ну?

— Ваше величество, он отослал письма к польскому, шведскому и французскому королям с предложением эти земли купить.

— Что-о?! — на этот раз датский монарх взревел так, что из-под потолка испуганно взметнулась пара голубей, а стража распахнула двери и ворвалась внутрь. — Что-о?! Мои земли?!

Дворянин опять с тоской покосился на окно.

— Я надеюсь, — сухим, как вяленное мясо, голосом поинтересовался Фредерик, — его предложение всерьез никто не воспринял? И перестань молчать, когда с тобой разговаривает король!

— Никто не воспринял всерьез его первого предложения, — признал де Саннемус. — Но теперь все знают, что вы заплатили ему за Эзель и получили его в свое распоряжение. Они полагают, что если он смог продать эзельское епископство, то сможет проделать это и со всей остальной Лифляндией.

— Я так и знал, что во всем виноват ты! — кивнул Фредерик. — Это ты надоумил меня купить остров для Магнуса и возбудил доверие к этому барону… Мюнхгаузену…

— Зато теперь ваш брат называет себя королем, и завещание вашего отца исполнено до последней буквы.

— Теперь я рискую потерять свои лифлянские земли из-за какого-то самозванца!

Шведский дворянин ощутил некоторые неточности в словах своего монарха, но решил промолчать.

— И сколько он просил за всю Лифляндию?

— Шестьсот тысяч талеров.

— Ого! Да ведь это просто астрономическая сумма! Ее не сможет выплатить никто.

— За Эзель он тоже просил сто пятьдесят тысяч, но мне удалось сбить цену в пять раз.

— В пять раз… Это все равно получается больше ста тысяч золотых.

— Так это хорошо! Значит, никто не сможет выкупить у него эти земли.

— А если сможет? Надо приказать страже взять его под арест и доставить сюда, на мой суд.

— Простите, ваше величество, но его стража… — де Саннемус остановился, пытаясь подобрать наиболее мягкие выражения. — Она не давала вам присяги, ваше величество.

— Проклятый епископ! — Фредерик остановил на дворянине свой тяжелый взгляд. — Тебе придется поехать туда, Бенджамин, и остановить это безобразие. Раз уж ты все это начал, то будь любезен и прекратить.

— Слушаюсь, ваше величество, — де Саннемусу оставалось только поклониться своему повелителю и отступить за дверь.

Глава 6. Рок

Последний месяц дерптский епископ писал практически непрерывно. Он писал письма датскому, шведскому и польскому королям, умоляя их о помощи, он писал великому магистру, возбуждая в нем мужество и призывая собрать войско и занять брошенные русскими гарнизонами крепости и города, он писал магистрату Ревеля с предложением воспользоваться благоприятными обстоятельствами — началом войны Швеции и Московии, выйти в море, войти в заливы Финский и Ботнический и жечь там русские корабли, убивать русских купцов и рыбаков, разоряя их торговлю и отпугивая от плавания в Балтийском море. Он писал верным друзьям в Дрезден и Мюнхен, прося помочь с набором саксонских и баварских наемников. Писал, писал, писал… Однако же, труды его постепенно начали приносить плоды. Дерптскии епископ узнал через третьих лиц, что престарелый магистр Фюрстенберг вроде как воспрянул духом, собрал около восьми тысяч рыцарей, которых подкрепил двумя тысячами наемников и двинулся из Риги на восток, собираясь стать на границах ливонских твердою ногой. Что два десятка больших и малых судов покинули Ревель и пошли в шведские воды, помогать невольным союзникам топить русские суда. И что к нему посланы командиры, которые обещались не менее тысячи мечей к Дерпту до середины лета привести. А значит — еще не потеряна надежда восстановить прежнюю страну, не пустить более язычников в свои пределы, откинуть их назад в дикие леса, где только им и место.

— А теперь нам остается поставить последнюю точку в этом деле, демон, — сказал господин епископ, откладывая перо и сворачивая в трубочку только что законченное письмо. — Пока князь литовский будет думать о том, стоит ли присоединяться к нашей со Швецией коалиции, нужно четко и ясно показать московитам, что земля ливонская назад их более не ждет. Ты меня слышишь, демон?..

* * *

И спустя считанные мгновения кавалер Харад де Крог, мирно завтракающий в покоях командира нарвской крепости вареным цыпленком, и запивая его прохладной мальвазией, закашлялся, вскочил со своего месте и, вытирая руки о штаны, выскочил на изгибающуюся вдоль внешней стены дома деревянную лестницу:

— На стены, бездельники! На стены!

Кнехты, занимающиеся во дворе цитадели сугубо мирными делами — чисткой кирас, заточкой мечей, штопаньем штанов или просто созерцанием плывущих по небу облаков, лежа в привезенном для коней свежем сене воззрились на своего командира с немым изумлением.

— А ну на стены! Бегом, бегом, ротозеи! — рыцарь схватился было за пояс, на котором у него обычно висел отцовский меч, но нам ничего не имелось: одеться командующий еще не успел, пребывая в одной лишь длинной ночной рубахе и мягких войлочных тапках. — На стены!

Латники, не очень понимая, в чем дело, и тоже не утруждающие себя надеванием кирас и шлемов, стали подниматься со своих мест и тянуться к укреплениям — приказ есть приказ.

— Заряжай пушки! Пошевеливайтесь, пошевеливайтесь! — подгонял их бредущий сзади в одном исподнем командир.

Кнехты, проклиная де Крога, затеявшего учения в неурочный час, стали занимать места на стенах, выставляя над каменными зубцами алебарды и забивая пороховые заряды в пушечные стволы.

— Пали!

Крепость загрохотала и окуталась дымами — черкнув через реку, ядра выбили крошку из каменных стен Иван-города, взметнули землю у ее основания, расплескали воду, до полусмерти напугав выгружающих улов рыбаков и проплывающих по стремнине на трех лоймах купцов.

— Заряжай пушки! Пали!

Ядра опять пересекли реку, шлепая куда попало на русской стороне.

— Стой! Не стрелять!

Кнехты, отскочив от пушек, с изумлением воззрились на своего командира. Харад де Крог с не меньшим изумлением уставился на них, потом осмотрел себя. Потом подскочил к краю стены и выглянул наружу.

— Вот черт! — с облегчением перекрестился он, поняв, что никого не задел и грозно рыкнул на латников: — А ну, идите отсюда!

Он еще раз выглянул наружу, непонимающе тряхнул головой, пожал плечами и пошел назад в покои, сопровождаемый похожим на шуршание перетекающего под порывами песка смешком.

К тому времени, когда из города примчался бургомистр, кавалер де Крог успел одеться и чувствовал себя уже не так глупо, как с утра, когда на него сошло странное умопомрачение. Поэтому расфуфыренного и потного толстячка, воображающего себя правителем Нарвы командующий принял у себя в кабинете спокойно, с достоинством и даже некоторой холодностью.

— Что у вас происходит, господин де Крог?! — забыв поздороваться, вскричал дорвавшийся до власти купчишка. — Весь город взбудоражен! Какая-то стрельба, пушечная канонада, летающие над рекой ядра. Что это за чудеса?!

— Успокойтесь, господин бургомистр, — презрительно усмехнулся командующий крепостью. — Подумаешь, случайно разрядилось несколько пушек? Никто не пострадал, никакого урона не причинено ни мирным сервам, ни русским пределам. Экое волнение из-за такого пустяка?

— Пустяка?! — подпрыгнул на месте, словно надеясь показаться выше, чем на самом деле, толстяк. — Вы называете стрельбу по русской крепости пустяком? А если на ней тоже «разрядятся» пищали?

— Не беспокойтесь, господин бургомистр, мы сможем быстро сбить их пушки со стен и из башен.

— Выбить… — поморщившись, повторил толстяк. — Вы выбьете, потом они, а потом заодно разровняете весь город с землей? — он пробежался по кабинету, иногда повторяя свои забавные подпрыгивания. — Я надеюсь, подобных случайностей в вашей крепости больше не произойдет?

— Разумеется, господин бургомистр, — поднялся из-за стола де Крог. — Это была всего лишь досадная случайность.

Заглаживая оплошность, он решил проводить городского главу до ворот цитадели, а после того, как они захлопнулись, с облегчением приказал:

— На стены! На стены все! Заряжай! Пали!

И выплюнутые полусотней стволов ядра опять застучали по стенам Иван-города, земле вокруг него и воде холодной Наровы.

— Заряжай! Пали! Вон от пушек все! Вон! Пошли вон отсюда!

Командующий крепостью отошел к стене башни, прижался к холодному камню лбом, потер пальцами виски, пытаясь понять, что происходит. Почему он отдал приказ стрелять по русским? Откуда эта злость? И откуда исходит жизнерадостный хохот, что звучит у него под ногами.

— Господин де Крог! — подбежал к нему встрепанный кнехт, без шлема, но зато упрятанный в кирасу. — Там, у ворот стучится бургомистр.

— Пусти, — справился с собой рыцарь, выпрямился, расправил плечи и шагнул навстречу толстяку.

— Что, опять? — издалека заорал тот. — Я видел это сам!

— Это был всего лишь приветственный салют, господин бургомистр. Вы можете убедиться сами: никто не пострадал.

— Да вы что, с ума сошли, де Крог?! Вы хотите устроить в нашем городе войну?! Вам мало крови?!

— Будьте любезны заткнуться, господин бургомистр, — вежливо, но твердо попросил командующий. — Не вы меня сюда назначали, не вам я подчиняюсь. Если вам что-то не нравится, жалуйтесь магистру Фюрстенбергу.

— Ваш магистр удрапал от русских с такой скоростью, что теперь неизвестно, где его искать!

— Вот бегайте за ним, и жалуйтесь, — устало посоветовал дворянин, отвернулся от бургомистра и направился в свои покои. В настоящий момент он мог придумать только один способ избавиться от странного наваждения, случившегося с ним уже второй раз на дню — напиться, и рухнуть в постель.

Наверное, Харад де Крог, командующий крепостью Нарвы именем магистра Ливонского Ордена, так толком и не понял, сколь силен и коварен был враг, с которым он вступил в борьбу. Его тело взбрыкивалось в самый неожиданный момент, поднимаясь на ноги, и выходя на лестницу с громким кличем: «К оружию!». Зачастую это происходило днем или утром — и перепуганные кнехты мчались к пушкам с полотняными мешочками пороха и тяжелыми чугунными ядрами, кои вскоре уносились в направлении русского берега. Реже подобная мысль возникала в голове ливонского дворянина ближе к вечеру, когда он уже успевал залить себе в глотку кувшин или два терпкого красного вина — и тогда он выползал на лестницу на четвереньках, мыча нечто непотребное и тыкая пальцем в сторону Иван-города. В такие моменты защитники цитадели старательно не оглядывались в сторону своего командира, делая вид, что ничего не видят и не понимают.

Разумеется, де Крог никоим образом не наказывал своих воинов за подобное «непонимание». Ему хватало и того, что вокруг крепости постоянно дежурила стража Нарвы, готовая взять под арест любого, покинувшего стены бастиона, что бургомистр регулярно появлялся у ворот, выкрикивая проклятия и оскорбления — но ему уже давным-давно пришлось отдать приказ не пускать городского главу внутрь укреплений. Самым странным кавалеру казалось то, что Иван-город никоим образом не отвечал на регулярные обстрелы через реку. То ли воевода видел, что перелетающие Нарову ядра не причиняют русской крепости сильного вреда, то ли они просто не успевали вывести на стены пушкарей и начать стрельбу за время одного-двух залпов, которые давала ливонская крепость, прежде чем замолкнуть снова на день или два.

Русские спохватились только в августе — пушки Иван-города после очередной учиненной Харадом де Крогом беспредметной пальбы неожиданно начали грохотать, грохотать слитно и целенаправленно, несколькими залпами сбив выдвинутую к реке деревянную смотровую башенку, опрокинув со своих мест несколько крепостных пушек, после чего начав кидать в город раскаленные докрасна ядра, которые вызвали сразу несколько пожаров. От причалов восточного берега отделилось несколько ладей, груженых войском и малыми пищалями.

Сказать, что жители Нарвы не оказали ни малейшего сопротивления, значило ничего не сказать. Купцы и портовые рабочие помогали ладьям укрепиться у причалов и выгрузиться на берег, городская стража настежь распахнула ворота, а бургомистр самолично проводил язычников к стенам бастиона. В эти тревожные часы разум и самообладание не покинули командующего крепостью ни на минуту. Харад де Кроги приказал поднять на башне у ворот белый флаг, после чего единолично вышел на подъемный мост, готовый столкнуться с широко известным все и каждому коварством московитов.

Ждать пришлось недолго: примерно через полчаса из города, в сопровождении бургомистра, показался бритый наголо, но с длинной окладистой бородой русский воевода, одетый, не смотря на жиру, в соболью шубу и высокую бобровую шапку.

— Мое имя Харад де Крог, — представился дворянин, — волею магистра Ливонского Ордена брата Фюрстенберга я являюсь командующим крепостью Нарвы и ее гарнизона.

— А я, — кивнул воевода, — именуюсь сокольничьим Алексеем Адашевым, и прислан сюда государем нашим причину бунта в крепости нашей Нарве вызнать и виновных наказать.

— Не желая проливать понапрасну кровь христианскую, господин воевода, желаю я вам предложить занять вверенную мне крепость без боя, при условии пропуска гарнизона моего через город Нарву и к рубежам княжества Литовского безо всякого позора, с честью и оружием.

Воевода, явно не ожидавший столь быстрой сдачи враждебного бастиона, надолго замолчал, обдумывая предложение, после чего кивнул:

— Согласен я с сим решением, коли все кнехты твои стены цитадели покинут до вечера и никакой стрельбы чинить более не станут.

Однако командующий крепостью и сам более всего опасался очередной вспышки безумия, что заставляло его гнать воинов на стены и открывать бессмысленную и беспорядочную пальбу.

А потому, едва достигнув договоренности с русским воеводой, он немедленно построил во дворе крепости своих латников, приказал открыть ворота и торжественно промаршировал через город, выйдя на дорогу и повернув по ней на запад.

Русские ратники не преследовали гарнизона, а потому, пройдя несколько миль, Харад де Крог остановил воинов и приказал расходиться им на все четыре стороны, для себя решив вернуться в родной Драммен и уйти там в монастырь.

* * *

В это самое время в королевском замке Стокгольма престарелый Густав Ваза укутавшись в теплую шубу и опустив подбородок на поставленную на подлокотник руку внимательно слушал присланное ему русским царем письмо:

«…Если же у короля и теперь та же гордость на мысли, что ему с нашими наместниками новгородскими не ссылаться, то он бы к нам и послов не отправлял, потому что старые обычаи порушиться не могут. Если сам король не знает, то купцов своих пусть спросит: новгородские пригородки — Псков, Устюг, чай знают, скольким каждый из них больше Стекольны…»

— Ты их видел, Улаф? — перебил он своего пажа.

— Да, ваше величество.

— Ну и что, велики ли эти пригороды Новгородские?

— Нет, ваше величество, — опустил грамоту юноша. — Раз в десять более. А может — и в восемь.

Старик закашлялся — или, может быть, именно так звучал ныне смех больного престарелого короля.

— Русские убрали свою рать от Выборга, Улаф?

— Да, ваше величество. Новгородский наместник согласился прекратить войну, оставив все границы по прежнему уложению. При условии, что мы вернем им захваченных пленников со всем имуществом. Именем вашим, мой король, я заключил договор о мире на сорок лет.

— Ты молодец, мой мальчик, — вздохнул король. — Я знал, что могу на тебя положиться.

— Русские хотят, чтобы своих пленников мы выкупали у тех, кто их взял на меч, — признал паж.

— Ну что же, этот вопрос мы тоже попытаемся решить, — старик поднял голову и откинулся на спинку кресла. — Наш старый адмирал Якоб в этом месяце отловил в заливах Ботническом и Финском более полусотни ревельских корсаров, что купцов русских побивать пытались. Пусть он завтра поутру головы этим молодцам отсечет, и наместнику новгородскому в подарок отправит. Да добавит моим именем, что корабли шведские приказ получили отныне все суда московитские под свою защиту брать и от урона любого всячески оберегать. Посмотрим, как ответят русские на ласковость сию. Может статься, и вернутся некоторые кавалеры в свои дома без выкупа.

— Этого условия не было в договоре, ваше величество.

— Я знаю, мой мальчик, знаю. Потому приказ такой и отдал. Московиты дики и наивны, Улаф. Они безмерно злобны, когда пытаешься их обидеть, и столь же безмерно бескорыстны и дружелюбны, когда видят к себе почет и уважение, как к добропорядочным христианам. У Швеции много врагов, и я желаю исключить русских из их числа. Ссоры с русскими не принесут нашей стране ничего, кроме многих страданий и потерь, мой мальчик. Попомни мои слова, с этими дикими зверями лучше дружить.

Старик смолк, глядя через окно на серый простор холодного Балтийского моря, на катящиеся по нему волны и медленно ползущий на восток одинокий шнек.

— Вы желаете продиктовать письмо, ваше величество, или позволите написать мне его самому? — поинтересовался паж. — Ваше величество…

Старик не ответил. Густав Ваза, первый шведский король, принесший своей стране свободу и независимость, был мертв.

* * *

Армии магистра Ливонского ордена и дерптского епископа встретились подле Вайсенштайна, немедленно закрывшего свои ворота при виде многотысячной оравы ненасытных немецких наемников, подходящих к нему сразу с запада и с юга.

Священник, обгоняя свое войско из тысячи наемников, в сопровождении одного лишь Флора, помчался вперед, выбивая копытами вороного скакуна пыль из пересохшей дороги, и вскоре натянул поводья, останавливая коня возле седого рыцаря, плечи которого укрывал белоснежный плащ с вышитыми на нем большими алыми крестами.

— Рад видеть вас, господин Кетлер, — кивнул он первому помощнику Фюрстенберга. — А где господин магистр с основными силами?

— Основные силы перед вами, господин епископ, — угрюмо кивнул себе за спину рыцарь. — Две тысячи немецких наемников, не считая моего слуги и меня самого.

— Но… Но как же так? Ведь магистр писал мне, что к нему под знамена сошлось более десяти тысяч дворян!

— Сошлось, — кивнул крестоносец. — Но вы обманули нас, господин епископ. Вы говорили, что русские сбежали из Ливонии, и нам надлежит лишь занять пустующие крепости. Однако первый же из городов, старый Ринген, встретил нас пушечной стрельбой, и его пришлось брать штурмом. Это обошлось нам в две тысячи душ, после чего ливонские дворяне отказались участвовать в походе, а сам магистр решил уехать в Феллин. Со мной остались только наемники, которых я и веду к вам в помощь.

— Вот Дьявол! — не удержался от богохульства священник. — Всего две тысячи наемников!

— Именно так, — угрюмо согласился рыцарь.

— Ну же, не надо так печалиться! — попытался приободрить крестоносца епископ. — Все не так плохо. Насколько мне известно, ревельские корсары вовсю жгут и топят русские корабли на море, шведы выбили московитов от Выборга, крепость Нарвы начала бомбардировку Иван-города. Язычников бьют со всех сторон, и вскоре у них просто не достанет сил огрызаться от множества врагов. Теперь, когда вместо перепуганных горожан подходящую со стороны Пскова рать встретит наша мощная армия, им придется забыть про Ливонию раз и навсегда. Выше голову, господин Кетлер. У нас под рукой три тысячи умелых воинов! Это куда лучше, нежели трусливые местные кнехты.

— Хотелось бы верить вам, господин епископ, — на лице рыцаря не дрогнул ни один мускул. — Но я успокоюсь только тогда, когда увижу спины убегающих московитов.

— Скоро я надеюсь доставить вам такое удовольствие.

— А пока я надеюсь по крайней мере на то, что дерптские горожане накормят наших ландскнехтов, и нам не придется добывать припасы по окрестным селам.

Войско союзников, двигаясь навстречу русской рати, что по утверждению епископа, со дня на день собиралась пересечь границу возле Пскове-Печорского монастыря, за два дневных перехода достигло Дерпта, а еще за день — вышло к селению Пылва, разбив лагерь на лугу возле ведущего в глубь страны тракта и дожидаясь врага.

Русские появились спустя три дня. Первыми вынеслись татары, недолго погарцевали ввиду выстроившегося вдоль леса войска, после чего помчались дальше по дороге, даже не думая разворачиваться в боевой порядок. Следом показалась кованая рать — одетые в железо всадники с луками на крупах коней и рогатинами, поставленными у стремени остриями вверх. Бояре шли и шли, нескончаемой железной рекой, час за часом, пока их не сменили на дороге стрельцы, с бердышами за спиной и пищалями поперек седла.

Неожиданно от войска отделился боярин, помчался к строю наемников. Похоже, он настолько не верил в возможную опасность со стороны столь малого отрядика, что даже не взял с собой ни единого охранника.

— Кто таковы? — кратко поинтересовался он.

— Подданный государя Ивана Васильевича епископ Дерпта, — нашелся священник, — вывел ратных людей своих, дабы приветствовать русское воинство на землях Лифляндской волости…

— А-а, ну ладно, — боярин вернулся к войску, и вскоре вместе с товарищами своими скрылся за поворотом дороги.

— Все равно, — скрипнул зубами священник. — Все равно ливонская земля никогда не станет принадлежать русским!

* * *

Господин епископ не знал, что Бог окончательно отворотил от него свою благожелательность, и ни одно из начинаний священника не увенчалось успехом. Собранное было ополчение разбежалось, ревельских корсаров переловили шведские шнеки, крепость Нарвы сдалась русским, а московский государь, воспринявший обстрел Иван-города как измену трону, приказал отправить на поимку мятежного магистра не малые отряды поместной конницы, а нормальную армию — пятьдесят тысяч человек.

Не знал он и того, что прибалтийские земли более не принадлежали ни русским, ни Церкви, ни уж тем более ливонцам. Потому, что некий эзельский епископ по имени Карл Фридрих Христофор Иероним фон Мюнхгаузен ухитрился продать их одновременно Польше, Дании и молодому шведскому королю. И все три страны спешили вступить в свои новые владения.

ГЛОССАРИЙ

Автохтоны — аборигены. В биологии — виды (роды), семейства организмов, которые со времени своего становления обитают в данной местности.

Батат — сладкий картофель.

Бенефиции — доходная должность или земельный участок, полученные как вознаграждение духовным лицом.

Большой наряд — артиллерийское подразделение.

Вино — на Руси употреблялось практически только привозное. По свидетельству современников, в XVI веке широко употребляли рейнское вино, более известное под наименованием «Петерсемена», по имени ввозившего его голландского купца. Кроме того, русские любили французское бургундское, испанские мальвазию и аликанте, но самым популярным вином была некая «романея» происхождение которой ныне неизвестно.

Власяница — рубашка, сплетенная из конского волоса. Надевалась на голое тело, с целью «умерщвления плоти». Чаще всего В. носили люди, принадлежащие к монашескому сану.

Водьская пятина — см. «Ижорский погост».

«Высадили на остров две пушки…» — осада мощнейшей крепости путем обстрела из двух пушек может показаться странной, однако и спустя полтора века подобные «огневые силы» были отнюдь нелегки. Например, достаточно мощную крепость Копорье, почти ровесницу Орешка, в 1703 году, полтора века спустя описываемых событий, генерал-фельдмаршал Б.П.Шереметев осадил, имея пять пушек. И ничего — принудил шведов к сдаче интенсивным артиллерийским обстрелом.

Гаун — в XV–XVI веках мужская и женская выходная одежда в Англии. У мужчин — на меховой подкладке, с откидными (от локтя) рукавами, с меховым воротником без застежки. У женщин — верхнее платье из цветной ткани, юбка спереди расходилась открывая нижнее платье из узорчатой ткани.

Горница — чистая половина, одно из парадных помещений в домах, принадлежавших зажиточному слою русского крестьянства. Так же называли и помещения на верхних этажах боярских домов

Гуляй-город — полевое подвижное (на колесах или полозьях) укрепление из деревянных щитов с прорезанными в них бойницами. Применялось русскими войсками в XVI–XVII веках при атаке крепостей и в полевых укреплениях.

«Двести лет форы…» — среди сделанных на описанных пищалях усовершенствований самыми важными являются наиболее простые в изготовлении металлический шомпол и штык, которые появились лишь двести лет спустя после описанных событий. А колесцовые замки начали изготавливаться еще в начале XVI века. Согласно официальным данным он изобретен нюрнбергским оружейником Вольфом Даннером около 1504 года.

Дерпт — он же Юрьев, он же Тарту, город на западном берегу Чудского озера, основан Ярославом Мудрым в 1030 году

«До нового года…» — в XVI веке год на Руси начинался с 1 сентября.

Донжон — отдельно стоящая главная башня феодального замка, круглая или четырехугольная в плане, последнее убежище защитников замка в том случае, если нападающие ворвались внутрь. В северных замках там обычно предусматривались печи и имелись значительные запасы продуктов. В замках Ливонии в них же обычно предусматривалась и тюрьма.

«Доходил до Датских земель…» — в XVI веке Норвегия входила в состав Датского королевства.

Жнивьё — недавно скошенное поле.

Журнад — кафтан с длинными рукавами, который можно было носить, не вдевая руки в рукава, поверх лат.

Затинные — крепостные, оборонительные. Или, иначе, «используемые из-за тына». Например, «затинная пищаль», «затинщики». Соответственно, 3. — это внутреннее пространство крепости.

Заутреня — последняя ночная (на рассвете) христианская церковная служба в дни церковных праздников.

Ижорский погост — для объяснения данного термина необходимо вспомнить, что примерно до XV века Новгородская республика являлась в средневековом мире тем же самым, чем США сейчас. Огромная страна, размерами в несколько раз превышающая даже Московию, не говоря уж про Западную Европу, богатейшая, имеющая обширные торговые и политические связи во всем мире, она простиралась от современной Польши до Урала, а южные границы проходили по современному Татарстану и Московской области. В Новгороде имелись мощеные улицы, канализация, хорошо образованное население. Для простоты управления страна была разбита на пять частей — пятины Бежецкая, Водская, Деревская, Обонежская, Шелонская, а каждая пятина — на погосты. Как ни странно, но маленькой Московии с ее тиранической монархией удалось подмять под себя Великий Новгород с его демократической вольницей. После присоединения новгородских владений к Москве старое земельное разделение сохранилось, а потому примерно половина русских областей по XVIII век включительно именовались волостями и уездами, а половина — пятинами и погостами. Ижорский погост — западная половина современной Ленинградской области южнее Невы. Современная Новгородская область — маленький остаток Водьской пятины.

Кальцони — в середине XVI века мужские штаны, имеющие форму коротких шаровар.

Камизоль — узкая мужская рубашка без воротника, обычно с вышитыми или разрезными рукавами.

Каплун — кастрированный петух, откармливаемый на мясо.

Кметь — парень, земский воин, ратник.

«Ковбойская шляпа, но из железа…» — подобные шляпы в дальнейшем стали обшивать сукном, и внешне они почти не отличались от тех, что так любят носить прославленные мушкетеры в художественных фильмах.

Колывань — он же Ревель, он же Таллинн

«Кольчуга, государем подаренная…» — судьба этой кольчуги уникальна. В честь первого владельца к ней была приклепана небольшая медная бляха, на которой имеется надпись «Князя Петров Ивановича Шуйскова». После гибели боярина броня была снова возвращена в царский арсенал, после чего, как предполагают историки, именно эту кольчугу царь Иван Грозный послал в подарок Ермаку, завоевателю Сибири. В 1646 году пережившая двух своих владельцев броня была обнаружена в доме одного из сибирских казаков, как память о Ермаке Тимофеевиче. Она снова вернулась в столицу и ныне хранится в Московской Оружейной палате.

«Коней подковать…» — на Руси коней по весне обычно расковывали, чтобы копытами по мягкой земле и траве приятней было ходить, а на зиму опять подковывали — чтобы по твердому льду копыта не сбили, не скользили на наледях.

«Копорье пару раз срывали начисто…» — крепость Копорье была поставлена новгородцами в 1280 году, в 1282 ими же разобрана, в 1289 году поставлена снова, на том же месте и в том же виде.

Корела — ныне город Приозерск.

Кумач — ткань, распространенная в Московской Руси в XV–XVII веках. Это простая хлопчатобумажная ткань, обычно алого, изредка синего цвета, раньше шла на сарафаны, много позже — на флаги.

Ладья новгородская — составляла в длину около 20 м, в ширину 4,5–5,5 м, имело осадку 2 м. На съемной мачте поднимался один прямой парус площадью 70–80 кв. м, орнаментированный стилизованным крестом. В случае безветрия использовались весла. Л. вмещала 25–30 человек экипажа и 15–20 воинов.

Ледник — погреб, в который зимой накладывают напиленный большими кусками лед. Запас льда рассчитывается таким образом, чтобы он не успел растаять до весны, и подобный погреб можно было использовать в качестве морозильника.

«Литейщики большого наряда…» — в XVI веке во всем мире командирами артиллерийских батарей чаще всего назначали мастера, изготовившего пушки. И не даром — не проходило ни одной кампании, чтобы при стрельбе не разрывало трех-четырех орудий. С повышением качества «стволов» этот обычай сошел на нет.

Лифляндия, Ливония, Прибалтика — если разбираться по порядку, то:

Лифляндия — это немецкое название Ливонии в 13–16 веках, привычное героям данного романа.

Ливония — это территория современных Латвии и Эстонии со 2-й четверти XIII века; конфедерация 5 государств (Ливонский орден, Рижское архиепископство, Курляндское, Дерптское и Эзельское епископства). Так сказать — самоназвание Лифляндии, и для современников являлась синонимом первого термина.

Прибалтика — современное название того же района, обычно ассоциирующееся у нашего современника с тремя странами, образовавшимися на территории Лифляндии и соседних с ней землях в первой трети XX века.

«Лишние спят на палубе…» — тут Кузнецов не угадал. «Лишние» просто несут вахту, пока их товарищи отдыхают.

Магнус (датский принц) — рыцарь Ливонского Ордена, участник Ливонской войны родился в 1540 году, умер в 1583.

Мерзавец — преступник, казненный методом обливания холодной водой на морозе.

Мерин — кастрированный жеребец. Полноценные жеребцы практически негодны ни к службе, ни к работе, поскольку отличаются буйным нравом, ревнивы, драчливы, непослушны, и ходят под седлом только у родовитых хозяев или крупных военачальников, а для обычных работ используются либо мерины, либо отличающиеся преданностью и любовью к хозяевам кобылы.

Местничество — система распределения служебных мест в Русском государстве в XIV–XV веках при назначении на военную, административную и придворную службу с учетом происхождения, служебного положения предков человека а не его личных заслуг. При этом потомок некого боярина, имевшего пост, скажем, командира полка требовал для себя место полковника и не желал подчиняться начальникам, чьи предки были командирами рот.

«Иван Грозный начал борьбу с местничеством путем введения опричнины…» — организации, в которой служебный рост обуславливался только личными качествами. Именно опричнина открыла для Руси таких государственных руководителей, вышедших из самых низов, как воевода Дмитрий Иванович Хворостинин, разгромивший Крымское ханство в битве при Молодях или Борис Годунов, ставший в конце жизни царем, и очень неплохим, именно в опричнине служили наемниками многие европейские дворяне, оставившие потом свои воспоминания о жизни на Руси, ставшие ныне основой исторической науки. Например — Иоганн Траубе, Генрих Штадтен, Элерт Крайзе. Впрочем, родовитых князей, готовых честно служить Родине независимо от звания, среди опричников тоже хватало: Барбашин-Шуйский В.И., Вяземский А.И., Одоевский Н.Р., Черкасский М.Т., князья Трубецкие. Окончательно местничество было уничтожено в 1682 году при царе Федоре Алексеевиче (1661–1682), путем сжигания всех разрядных книг.

«Монастыри, дающие приют…» — согласно русскому обычаю, монастыри не имели право никому отказывать в пище или временном пристанище. Этим довольно широко пользовались князья и бояре, заезжая во время пути в Господни обители и, подкрепившись в них, брали с собой припасы в дорогу. Что касается бедняков — то они обращались туда только в трудные годины и, надо признать, монастыри редко отказывали им в прокорме. Так, в один неурожайный год, в одном только Волоколамском монастыре роздали хлеб 7000 нуждающихся, а еще 5000 голодавших кормили на протяжении месяца. При этом, согласно летописям, ради спасения страждущих игумен Иосиф продал весь скот и монастырские облачения, а монахи отказались даже от кваса и обходились самой суровой пищей. Таким образом, монастыри являлись не только «крупнейшими феодалами и эксплуататорами российского крестьянства», как известно нам со школьных времен, но еще и общенародной, общегосударственной заначкой «на черный день».

«Нажал кнопку сбоку…» — на первых пищалях спусковой крючок отсутствовал — его заменяла кнопка сбоку приклада, которая нажималась большим пальцем. Выемки на прикладах для этих кнопок можно увидеть в музеях на сохранившихся с давних времен «огнестрелах».

Наймит — наемный работник.

Немец — так на Руси называли людей, не знающих русского языка. Таковыми из соседей русских земель можно было считать только ливонских рыцарей, поскольку только в Прибалтике еще с XIV века начали законодательную борьбу со знанием русского языка, запрещая обучение ему под страхом денежного штрафа или телесного наказания. Соответственно, немцами были необразованные жители Лифляндии и далее на запад, в Европу. Под это определение попадала не только современная Германия, но и другие страны — так что популярные на Руси немецкие вина вполне могли оказаться французскими или испанскими. Особняком в этом ряду стоит Англия. С Островом русские купцы начали торговать еще с XIV века через Холмогоры, а сами англичане разведали эту дорогу к середине 16 века, всячески развивая и расширяя связи с Русью, беря здесь многочисленные кредиты и завозя товары, устанавливая связи чуть не по всей стране, имея свои подворья не только в традиционных для европейцев Пскове или Новгороде, но и Ярославе, Казани, Вологде и других городах. Благодаря сему они и были выделены народом из рядов прочих «немцев».

Новик — дворянин, впервые вступивший на воинскую службу. В честь этого сословия в начале XX века была построена серия знаменитых эсминцев, самых мощных для своего времени и принесших немало славы русскому флоту. Головной корабль, спущенный на воду в 1913 году прошел через несколько войн и множество сражений, пока не погиб в 1941 году при переходе из Таллинна (Колывань) в Кронштадт (Березовый остров).

Окопы — про «окопы», вырытые русскими стрельцами для удобства боя, летописи упоминают еще при описании осады Казани. Но в XVI веке это слово скорее всего обозначало не траншеи в земле, а валы, за которыми укрывались русские стрелки.

Ореховский мир — (он же Нотебергский), первый мирный договор между Новгородом и Швецией, заключен 12 августа 1323 в крепости Орешек после 30 лет военных действий. Установил границу от Финского залива по реке Сестра, на север до озера Сайма и затем на северо-запад до берега Ботнического залива, закрепил за Новгородом восточную часть Карельского перешейка с городом Корела.

Паникадило — большая люстра или многорожковый подсвечник.

Пернов — ныне город Пярну.

Подток — окантовка, набиваемая по низу древка (на больших цепах, тяжелых боевых топорах и секирах, длинных копьях и бердышах). В большинстве случаев предназначен просто для того, чтобы поставленное на сырую землю древко не намокало и не начинало подгнивать. Однако, в некоторых случаях П. изготовляли в форме острия, что позволяло не только втыкать его в землю (бердыш) но и использовать в качестве дополнительного боевого элемента (бердыш, македонское копье-сариса).

Ракобор — он же Везенберг, он же Раквере.

Розмысел — хорошо образованный, или просто умный и сообразительный к технике человек.

Святого Сергия день — 29 ноября.

Скудо — итальянская серебряная монета XVI–XVIII веков.

Служебник — в Православной Церкви богослужебная книга, содержащая последования чинов Литургии Василия Великого, Иоанна Златоуста и Преждеосвященных Даров. Соответствующая греческая книга носит название «Евхологий». Обязательной частью служебника является чин проскомидии, а также священнические и диаконские молитвы Вечерни и Утрени. С. содержит также чины и молитвы, совершаемые вместе со службами дневного круга: чин благословения колива, чин над кутьею в память усопших, чин литии, творимой по усопшим, молитвы по причащении, отпусты Вечерни, Утрени и Литургии, прокимны, аллилуарии и причастны Литургии, а также месяцеслов. К древнейшим русским спискам С. относится С. Варлаама Хутынского (XII век) и С. митрополита Киприана (XIV век). В списках С. XIII–XV веков наблюдается проникновение элементов чинопоследований, составляющих ныне содержание Требника. Так, в нем могли помещаться обряды и молитвы, связанные с местом совершения Литургии и предметами церковного культа: чин «омовения трапезы» (престола), молитвы на основание церкви, «над вином служебным», чины освящения церкви в случае осквернения, чин омытая мощей или «како подобает воду с креста пита» (освящение воды). В С. помещались также молитвы обручения и венчания, молитвы чина крещения, братотворения, «о стаде», «над гроздием» и т. д., а также молитвословия Пасхи, Рождества Христова, Преображения, Петрова дня и др. В XV–XVI веках состав древнерусского С. стабилизировался в части главных богослужений (чины Вечерни, Утрени, трех Литургий). В это же время в С. появляются новые чины: «Како пети канон св. Троицы вместо полунощницы», «причащения св. воды вместо св. Тайн», порядок чтения Евангелия в первый день Пасхи и Слово Иоанна Златоуста на тот же день, канон молебный Богородице на всякую неделю; включается также специальная подборка «молитв на потребу» (на основание и освящение храма, на копание и освящение колодца, на начало посева и сбор урожая и др.). Обязательным элементом С. становится «Устав како достоит священнику с диаконом служити». В XVI веке в С. входят также канонические документы новгородского происхождения: «Вопрошание Кириково», «Исправление» архиепископа Ильи-Иоанна, уставы архиепископа Геннадия. Именно в описываемое время, с развитием на Руси книгопечатанья, служебники пришли к некоторому фиксированному виду и стали общедоступными.

* * *

«Служилые люди» — в России XVI века, если верить судебникам того времени, никакого сословного деления не существовало. Люди рождались свободными и равными перед Богом. Деление начиналось потом: кто-то брал в аренду землю и становился крепостным, кто-то шел работать на государство и становился служилым человеком. Категории людей ратных таковы:

Холоп — раб. Вольный человек, за деньги продавшийся в вечную кабалу князю или боярину.

Стрелец — вольный человек, пошедший на воинскою службу к царю. Получал участок земли, жалование и освобождение от налогов. В случае призыва на «действительную службу» получал «боевые» (жалование увеличивалось в три раза). И служба, и земля переходили по наследству.

Боярин — чаще всего сын боярина, но иногда и просто служивый человек, получивший поместье. Боярин так же получал от царя жалование и освобождение от налогов. В случае призыва на «действительную службу» получал «боевые» (жалование увеличивалось в три раза). И служба, и земля переходили по наследству. Но, в отличие от стрельца, шел на службу не только сам, но и обязан был выставить определенную рать в зависимости от размеров поместья.

Боярские дети — чаще всего обедневшие бояре или родственники бояр. Если у некого боярина было достаточно большое поместье, он выделял часть земли людям на условиях, аналогичным вышеописанным, но выставлять рать боярские деть обязаны были уже не по призыву царя, а по призыву боярина — который и отвечал по полной программе в случае недостачи воинов согласно размерам угодий.

* * *

Сорокагривенная пищаль — термин означает калибр пищали примерно 18 миллиметров.

Стекольна — русское наименование Стокгольма.

Талер — золотая и серебряная монета; впервые отчеканена в 1518 в Богемии из серебра (28 г). С 1555 денежная единица северных германских государств, а затем Пруссии и Саксонии.

Тафья — старинный мужской головной убор в виде маленькой, богато украшенной шапочки, похожей на круглую тюбетейку. На Руси существовала с XII века. В XVI веке ее не снимали даже в церкви. Часто поверх нее надевали клобук.

Фашина — туго стянутая связка хвороста. Используется как для быстрого строительства оборонительных сооружений, так и для забрасывания рвов, сооруженных врагом.

Филиппа Святого день — 27 ноября

Чалый — название масти. Обычно означает белые вкрапления в шерсти основной окраски (обычно серой), а также светлый с чёрными гривой и хвостом или чёрный со светлыми гривой и хвостом конь.

Чать — мера измерения площади. Одна Ч. — примерно 0,5 гектара. С каждых 100 Ч. поднятой пашни в случае воинского призыва помещик был обязан выставлять воина в доспехах на трех боевых конях (пехоты в русской армии никогда не существовало).

«Чередой побед над Римской Империей…» — речь идет о так называемой Швабской Войне 1499 года между Швейцарским союзом, стремившимся добиться независимости от «Священной Римской империи», с одной стороны, и императором Максимилианом Габсбургом и Швабским союзом — с другой. Окончилась победой швейцарцев. Базельский договор 1499 признавал фактическую независимость Швейцарии от империи. Эта война прославила мужество и воинское мастерство швейцарцев, сделав их самыми популярными наемниками Европы. Победа, случившаяся половину тысячелетия назад, до сих пор аукается обычаем Ватикана брать на воинскую службу только швейцарцев, или словом «швейцар», которое стало обозначением человека, охраняющего двери.

«Шапка из шкуры мохнатого змея…» — истории, подобные этим, широко бродили по Европе, рассказывая о русских нравах и широко цитируются по сей день, доказывая дикость и невежество московитов XVI века. Нам остается только догадываться, как потешались наши предки, рассказывая эти побасенки глупым доверчивым иноземцам.

Юрьев день — 26 ноября.

Content

Александр Прозоров
Люди меча
(Боярская сотня #6)

Пролог

Часть первая. Люди Меча

Глава 1. Август

Глава 2. Каушта

Глава 3. Фогтий Витя

Глава 4. Можжевеловый остров

Глава 5. Чушка епископа

Глава 6. Штурм

Глава 7. Декабрь

Часть вторая. Война безоружных

Глава 1. Весна

Глава 2. Ваза

Глава 3. Бегство

Глава 4. Ладога

Глава 5. Золото

Глава 6. Рок

ГЛОССАРИЙ