Александр Золотько

Пехота Апокалипсиса

Глава 1

Игорь Андреевич Ильин, бывший командир бывшей специальной группы бывшего Патруля, никуда не спешил. Он терпеливо ждал, пока в канцелярии готовили документы, пока конвойный неторопливо отпирал двери его камеры, пока кладовщик разыскивал его вещи среди десятков похожих картонных коробок, пока...

Много было этих «пока».

Если на каждое реагировать – можно крышей поехать. А Игорю Андреевичу Ильину, бывшему командиру бывшей... и так далее, Игорю Ильину по прозвищу Кот, нужно было сохранить свою крышу в нормальном, стационарном состоянии.

Ему нужно было найти Грифа.

Это было самое сильное его желание – найти Грифа. Важнее этого, знал Ильин, нет ничего.

Найти.

И еще Ильин знал, что это желание, каким бы острым оно ни было, нужно отодвинуть на задний план.

Потом.

Вначале – выйти из следственного изолятора, понять, что теперь ждет в жизни бывшего командира бывшей...

Твою мать, подумал Ильин. Вот так и сходят с ума.

Первую неделю от желания найти Грифа Ильин не мог спать.

...Найти. Найти любой ценой. Найти Грифа – это самое важное, что у тебя осталось в жизни...

Сокамерники попытались объяснить Ильину, что его ночные прогулки по камере нарушают правила общежития, что ночью нужно спать или хотя бы лежать на спине с закрытыми глазами. Соседи даже были готовы разрешить лежать на спине с открытыми глазами, но тон в переговорах изначально выбрали неправильный, понадеявшись на свое численное превосходство.

Это были потрясающие пять минут.

Целых пять минут Ильин мог не думать о необходимости найти Грифа. Целых пять минут он был занят.

Потом вмешалась охрана и навела порядок... не сразу, понятное дело, со второй попытки. Но никто им не виноват. Чего это они, в нарушение инструкций и правил, втроем бросились скручивать бывшего командира бывшей...

Командир Ильин бывший, но, как правильно в свое время заметил его преподаватель рукопашного боя, умения вместе с удостоверением не сдашь.

Разложив некстати подвернувшихся охранников вторым слоем, поверх сокамерников, Ильин присел на нары и загрустил.

Нужно найти Грифа.

Очень нужно, думал Ильин, а потом началась вторая попытка охраны успокоить Ильина. Попытка была предпринята грамотно и с применением спецсредств.

Ильин пришел в себя через сутки, в отдельном помещении. Тут никто не мешал мотать круги по камере, в размышлениях, как побыстрее разыскать Грифа.

Найти...

– На хрен,– неожиданно сказал Ильин вслух, чем привел в некоторое изумление дознавателя, сидевшего как раз перед допотопным черно-белым монитором наблюдения.

Задачи нужно решать по порядку и по мере поступления, напомнил себе Ильин. И еще раз напомнил. И снова. И заставил себя отжаться от пола черт знает сколько раз, просто так, на кулаках, с хлопком, держа ноги на нарах...

Обычно Ильин очень просто контролировал свои желания. Обдумав ситуацию, он не смог вспомнить другого такого непослушного желания, и это его насторожило.

Да, взять за шкирку этого шустрого Стервятника хотелось давно. Еще с тех самых пор, когда майор Ильин столкнулся со свободным агентом на улице небольшой деревеньки.

Бойцы Ильина сгоняли жителей деревни Старые Пруды к северной окраине, к стоящим там грузовикам. Всех жителей деревни.

Скот и домашнюю утварь собирать было запрещено, объяснять что-либо было запрещено, применять оружие было разрешено, но только в крайнем случае, каковой не представился.

Один мужик, правда, успел схватиться за двустволку и даже влепил в бронекостюм сержанту картечь из обоих стволов. Сержанта отбросило. Но оказавшийся рядом Ильин стрелка вначале обездвижил, потом стреножил, потом поднял с земли сержанта, убедился, что тот отделался легким испугом, снял с него шлем и врезал по челюсти.

Сержант отключился, Ильин сплюнул в сердцах, приказал отнести обоих к машинам, а потом на связь вышел Лешка Трошин и сообщил, что появился какой-то свободный агент и мешает выполнять боевую задачу.

Так они и познакомились: Гриф и майор Ильин.

Пока Ильин шел к околице, Гриф, чтобы привлечь внимание, достал свое оружие, свой чертов «блеск», и превратил один из грузовиков в дымящиеся обломки.

– Ты что творишь, сука! – крикнул Ильин, набегая на свободного агента.

Свободный агент сделал всего полшага в сторону, но этого вполне хватило, чтобы Ильин самым позорным образом проскочил мимо, поскользнувшись на раскисшей после недельного дождя земле.

– Меня зовут Гриф. Я свободный агент, выполняю свои прямые обязанности, имею приоритет. И либо ты будешь выполнять все, что я прикажу, либо ты будешь выполнять все, что я прикажу. Пейзан отведите в сторону,– сказал ровным голосом Гриф, демонстрируя свое удостоверение с голограммой, полыхающей багровым светом.– Во-он туда,– уточнил Гриф, указывая рукой на опушку леса.– А мне предоставь десяток бойцов. В распоряжение.

Ильин скрипнул зубами, но приказ выполнил. Над головами крутились чужие микропланы, картинка, судя по всему, шла одновременно в несколько мест, и свободный агент действительно мог творить в этой ситуации все, что ему заблагорассудится.

Жителей деревни оттеснили к лесу.

– Крепко их держи,– сказал Гриф.– Это они сейчас спокойные, а что начнется...

Пока бойцы сгоняли к лесу полтора десятка деревенских коров, агент стоял неподвижно, лишь иногда покачивая головой, словно не соглашаясь с какими-то своими мыслями.

Дождь усилился, вода стекала по забралам Ильина и его бойцов, грязь чавкала под ногами, а жители деревни стояли, сгрудившись и явно не понимая, чего от них хотят.

Ильин тоже перестал понимать что-либо.

Задача изначально была поставлена простая – собрать, посадить в машины и доставить к ближайшему военному аэродрому. И все. Зачем, для чего – Ильину не сказали.

Коровы мотали головами, но не сопротивлялись, как и их хозяева. Ильину даже показалось, что это два стада стоят друг против друга, тупо ожидая своей дальнейшей судьбы.

– Значит так,– сказал Гриф, не повышая голоса.

Он стоял в пяти шагах перед промокшими жителями деревни, сразу за бронированной цепью бойцов.

– Михаила Нефедова вы все знаете,– сказал Гриф.– Знаете?

– Знаем...– ответил кто-то из толпы.

– Он уроженец вашей деревни...

– Так он лет пять, как уехал,– сказал тот же голос.– Мать схоронил и уехал. Мы думали, совсем пропал...

– Не пропал.– Гриф почесал переносицу, вытер лицо рукой.– Неделю назад он незаконно проник на Территорию.

– Куда? – переспросила старуха, стоявшая в первом ряду.

– На Территорию, баба Маня,– ответил паренек лет пятнадцати, стоявший возле нее.– Это к инопланетянам... к Братьям...

Старуха торопливо перекрестилась. Кто-то из мужиков выругался.

– Вчера он произвел в сторону Корабля выстрел из гранатомета...– Гриф замолчал и оглянулся на Ильина.

Майор почувствовал, как комок подступил к горлу. Ильин знал Закон о Территориях и Акт о Сосуществовании наизусть.

Блин. Сволочи. Так подставить...

Просто собрать все население деревни и вывезти к аэродрому.

А там...

Ильин поднял забрало на шлеме и запрокинул голову, подставляя лицо под удары крупных дождевых капель.

– Граната взорвалась возле Корабля, не причинив вреда. Михаила Нефедова попытались задержать охранники, он сопротивлялся, открыл стрельбу из автомата и был убит в перестрелке.– Гриф снова вытер с лица дождевую воду.

И снова лицо стало мокрым. Мокрыми были волосы Грифа. Насквозь промокла его одежда, но свободный агент, казалось, ничего этого не замечал – только пытался стереть воду с лица.

Снова и снова.

– Принимая во внимание пункт восемь части второй Акта о Сосуществовании и то, что Михаил Нефедов был убит до того, как смог предстать перед Братьями для личного искупления, ответственность за нарушение Акта возлагается на родственников преступника, а в случае их отсутствия – на социальную группу, в рамках которой проходила большая часть жизни преступника до совершения преступления.– Гриф сунул руку за пазуху, достал «блеск».– Воздействие должно быть произведено в кратчайшие сроки, не позднее двух астрономических суток с момента преступления.

Он не все процитировал, подумал Ильин. Там еще есть строка о том, что в случае невозможности или нежелания людей произвести воздействие собственными силами Братья произведут таковое самостоятельно, в пропорции десять к одному от объема предназначенного воздействия.

Из леса прилетели еще две камеры – прибыли информационщики.

Жители деревни выслушали Грифа молча. Они не читали Акта о Сосуществовании. Они даже, возможно, и не слышали о нем. Они стояли и терпеливо ждали. Деревенские жители прекрасно умеют ждать.

– Вот такие дела...– сказал Гриф и направил «блеск» на коров.

Бойцы, пригнавшие скотину, шарахнулись в сторону.

Коровы вспыхнули одна за другой. Словно были облиты бензином. Или даже напалмом. Столбы огня взлетали кверху, испаряя дождевые капли, пытаясь дотянуться до низких туч.

Бабы закричали, рванулись к скотине, но бойцы их не пропустили. Женщины били по глянцевым от дождя шлемам, разбивая в кровь свои руки, пытались процарапаться сквозь бронекостюмы до солдатских тел...

Старуха упала на колени и что-то бормотала, но Ильин не мог слышать в общем крике, что именно. Наверное, молилась.

Мужики потащили женщин назад, прочь от бронированных солдат, и тогда женский гнев обрушился на них, не способных защитить кормилиц, не желающих вступиться за свое кровное...

Ильин не сразу услышал, что свободный агент окликает его. Грифу пришлось подойти к майору и тронуть того за плечо.

– В деревне не осталось никого? – спросил Гриф.

Ильин сбросил руку агента со своего плеча и молча покачал головой.

– Вы тщательно проверили?

– Да. Да, проверили! – повысил голос Ильин.– Микропланы просканировали все.

– Ладно,– тихо, еле слышно сказал Гриф.

И зажег деревню.

Потом они еще несколько раз встречались. Уже после того, как Ильин узнал все подробности о задачах Патруля и уже несколько раз зачищал населенные пункты, породившие преступников против Братьев.

И даже встречались пару раз без присутствия корреспондентов и соглядатаев от начальства. Но – ни разу один на один.

К сожалению. К счастью. Непонятно к чему.

Ильин нежно лелеял в глубине души надежду, что однажды Гриф ошибется, не примет своих обычных мер предосторожности и можно будет просто набить ему рожу, для начала. А потом, своими руками...

Надежду Ильин лелеял, но она всегда знала свое место и послушно уходила в глубину души, не споря и не пытаясь диктовать свои условия.

Сейчас все было по-другому.

Неладное Ильин почувствовал еще во дворе Клиники, когда выпрыгнул из торпеды и понял, что желание найти Грифа мешает действовать трезво и четко.

В камере изолятора это желание стало бессмысленным, но очень сильным. Поскольку Ильин не привык желать невозможного, то получалось, что желание это было не его. Это было чужое желание, каким-то образом попавшее в череп Ильина.

Чужое непонятное желание похоже на чужой непонятный предмет – всегда может таить в себе смертельно опасную начинку. С непонятными предметами Ильин обращаться умел. Нужно было к ним не прикасаться и не выпускать из виду.

Ильин терпеливо ждал.

Охотно отвечал на допросах, не болтал, не забегал вперед, но на конкретно поставленные вопросы отвечал конкретно. Правда, без излишних подробностей.

До самого своего последнего дня пребывания в изоляторе так и не понял, отчего с ним просто болтали, а не посадили в откровенную комнату с молекулярным зондом.

Вопросы задавали странные. Даже не странные – вопросы были самые обычные, без подвохов, но не допускающие двусмысленных ответов. Странным было то, как их задавали. Словно дознаватель получил список вопросов и просто воспроизводил их. Механически выполняя ритуал и особо не интересуясь смыслом ответов.

– Вы находились в отпуске с двадцать третьего октября.– Да.– Принимали участие в событиях двадцать пятого октября.– Каких событиях? – Да или нет.– Нет, а в каких событиях? – Знали о готовящемся...– О чем готовящемся? – Да или нет.– Пошел ты в ж...– Да или нет.– Нет.– Говорил ли кто-нибудь из ваших сослуживцев о своих планах или об антиправительственной деятельности? – Пошел в ж...– Говорил или нет.– Пошел в ж...– Вы освобождаетесь под подписку о невыезде.– Пошел в ... Что?

Ильина отпустили к вечеру. Он подписал бумагу, что не имеет претензий к следствию, что никаких травм, ни моральных, ни физических, не получил. Он самым вежливым образом распрощался с вертухаями и дознавателем.

Желание найти Грифа все это время стояло рядом с Ильиным, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу, или шагало слева, за плечом, время от времени забегая вперед и заглядывая в лицо.

И вышло на улицу вместе с Ильиным.

Под открытым небом Ильин не был уже месяц. Небо, правда, было не таким уж открытым – обычное ноябрьское небо, упакованное в рыхлые темно-серые тучи.

Ноябрь приближался к концу. Снег уже пару раз пытался улечься на улицах и домах, но осенняя слякоть была сильнее.

Ильин поднял воротник куртки и поежился. Холодно.

...И нужно найти Грифа.

Хлюпнула под ногами лужа.

...И нужно найти Грифа.

Ветер швырнул в лицо мокрые листья, проезжающая машина обрызгала грязью, мокрые вороны устроили шумную разборку возле мусорника...

И нужно, нужно, нужно...

Ильин побежал, не обращая внимания на прохожих, на лужи и грязь. Он не заметил ярких цветных надписей на стенах.

«Мочи сосулизаторов» и «Нам не нужны Братья» – призывали надписи, и никто их даже не пытался уничтожить. Попробовал бы их сейчас кто-то тронуть!

Здоровенный плакат во всю высоту девятиэтажного дома, на весь его торец, призывающий сплотиться на пути Сближения и Сосуществования, был исполосован надписями, передающими непримиримо отрицательное отношение общественности к сбляжателям и сосулизаторам.

На плакат Ильин также не обратил внимания. Не до того было Ильину.

Он даже не заметил собственную «тойоту», сиротливо притулившуюся возле родной пятиэтажки.

Ильин взбежал на четвертый этаж, открыл дверь, захлопнул ее за собой, бросил сумку на пол, прошел на кухню, открыл холодильник и достал бутылку водки.

Сделал несколько глотков прямо из горлышка.

– Ну,– сказал Ильин.– Давай, отпускай...

Но легче не стало.

Не стало.

Нужно было найти Грифа.

Найти. Найти, любой ценой!

Ильин швырнул бутылку в стену и даже не вздрогнул, когда отлетевший осколок прочертил царапину на его щеке.

– Я. Должен. Найти. Грифа! – выкрикнул Ильин и ударил кулаком в стену.– Я должен найти...

Шорох за спиной Ильин все-таки услышал. Обернулся. Узнал того самого «паука», которого катал в своей машине.

И не успел даже испугаться.

Нить – штука быстрая. Да и было там того расстояния между ними всего два метра.

Нить вошла Ильину под нижнюю челюсть, снизу вверх.

Ильин замер, по телу пробежала дрожь.

– Здравствуй, крутой майор,– сказал «паук».

Тело Ильина снова вздрогнуло.

– Хоть кивнул бы,– сказал «паук».

Глаза Ильина закатились, тело выгнулось, словно через него прошел разряд тока...

Ильин коротко кивнул «пауку», словно кукловод дернул марионетку за нить.

Хотя так оно, в общем, и было.

А наблюдатель на экране монитора увидел, что Ильин вошел в квартиру, переоделся, приготовил себе кофе и выпил его, уютно устроившись в кресле перед телевизором.

Далеко не всегда удается увидеть то, что происходит на самом деле.

Катрин Артуа, например, это знала очень хорошо, иногда это ее раздражало, но чаще всего внушало надежду на будущее.

Мадам Артуа не возражала, когда ее называли Брюссельской Сукой. Из этого факта следовало только, что мадам Артуа действительно живет в Брюсселе, что окружающие ее недолюбливают и что ей глубоко наплевать на то, что о ней думают окружающие.

Мадам Артуа даже гордилась своим прозвищем и подписывала иногда конфиденциальные записки двумя буквами – БС.

Брюссельская Сука была одной из самых информированных женщин мира. Она даже знала – одна из очень немногих,– что кружится где-то над планетой космическая станция. Последняя космическая станция. Или единственная.

Но даже мадам БС не имела представления, как зовут обитателей станции, кто они и чего, собственно, хотят. Брюссельская Сука знала, что нужно выполнять приказы этих людей, и не знала, для чего эти приказы отдаются.

Мадам Артуа много чего отдала бы за то, чтобы выяснить все это. Но даже мадам Артуа не была всесильной.

Всесильной – не была. Но обеспечить секретность переговоров от обитателей космической станции она могла попытаться.

Техники гарантировали стопроцентную безопасность, БС им не поверила, попросила назвать точно, тогда техники сказали, что гарантируют девяносто девять и девять десятых процента.

Одна десятая процента – это мало, сказали техники. Это хренова дыра, подумала мадам Артуа, но это лучшее, на что можно рассчитывать.

– И придется тебе с этим смириться,– сказала она Герману Николаевичу Клееву, когда тот выразил некоторое беспокойство.

– Ну,– заметил Клеев, присаживаясь в кресло,– если ты меня об этом просишь...

Артуа села в кресло напротив, через минуту вскочила и прошлась по комнате.

– Ты хорошо выглядишь,– сказал Клеев.– Тебе в жизни не дашь твоих шестидесяти.

И с улыбкой выдержал вспышку молнии в ее взгляде. Он победил и теперь мог позволить себе небольшие вольности в общении.

Это его спецназ повязал европейскую верхушку, а не европейцы хозяйничали в Кремле. Это Брюссельская Сука, спасая шкуру, сдала своих соратников... подельщиков, поправил себя мысленно Клеев.

Катрин сдалась. Ее сейчас можно поставить в любую позу и...

Герман Николаевич даже позволил себе с полминуты обдумать эту мысль, но решил, что рисковать не стоит.

Черт ли сладит с бабой гневной, процитировал про себя Клеев, и настроение его стало еще лучше.

– У нас не более получаса,– сказала Артуа, возвращаясь в кресло.– После этого мои специалисты ничего не гарантируют.

– Ты имеешь в виду...– Клеев показал указательным пальцем на потолок.– Неужели у тебя есть секреты от наших благодетелей?

Мадам Артуа очень не любила расходовать время понапрасну, но тут она позволила себе почти минуту потратить на выражение своего отношения к обитателям космической станции и демонстрацию своего эмоционального состояния по этому поводу.

– ...Кастрировать уродов! – закончила она свое лирическое отступление.

Клеев слушал завороженно. И даже похлопал в ладоши по окончании монолога.

– Полагаешь, нам есть что обсуждать втайне от них? – поинтересовался Клеев.– Мы ведь все, кажется, уже порешали...

– Все? То есть и ты, и твои товарищи полностью удовлетворены результатами? Никаких Братьев нет, не было и... не будет? – Артуа сделала паузу перед «не будет», и Клеев обратил внимание на это.

Он сам об этом задумывался. И ничего толкового придумать не смог. А делиться своими сомнениями с товарищами мог только очень наивный человек, который до уровня Клеева просто не дорос бы. Не дожил. Бы.

Но если об этом хочет поговорить Сука – флаг ей в руки, как говаривали в годы его молодости.

– Итак, тебе кажется, что не все в порядке в Датском королевстве...– улыбнулся Клеев.– Мы подготовили судебный процесс над преступниками, они уже дали показания о том, как готовили смерть миллиардов людей с одной только целью – обеспечить счастье и радость золотому миллиарду. И готовы повторить свои признания и разоблачения при большом стечении публики. Все очень реально. Правдоподобно.

– Боже, Герман, каким ты выглядишь уродом в этом своем самодовольстве! – всплеснула руками Артуа.– Перед кем ты юродствуешь?

Мадам Артуа была одной из немногих иностранцев, кто смог освоить и понять это слово – «юродствовать».

– Ладно, ты не хочешь говорить – скажу я.

– Скажи.

– Адаптационная клиника,– произнесла мадам Артуа.

– Адаптационная клиника,– повторил за ней Клеев.– И что?

– Адаптационная клиника находилась в нашем ведении. Ее контролировала Европа.

– Мы это знали,– еще шире улыбнулся Клеев.

– А мы знали, что вы знали,– ответила злой улыбкой Артуа.– Мы эвакуировали все. Мне так доложили – «все». Потом оказалось, что сохранился дубликат базы данных. Остались практически все архивы в материалах этого...

Артуа нервным движением руки включила голопанель, выбрала файл и развернула.

– Алексей Николаевич Горенко,– прочитала мадам Артуа.– Капитан Специальной службы ООН.

Клеев посмотрел на изображение Горенко, повисшее посреди комнаты, и, не обнаружив ничего достойного внимания, пожал плечами:

– Следите за своими головотяпами сами. Халатность исполнителей...

– У него не могло быть этих данных. Я сама отбирала исполнителей – среди них нет дебилов. Вся информация была скрыта, и никто не мог ее получить. Во всяком случае, мы не представляем, как это можно сделать. Технически.– Мадам Артуа потерла свои плечи, словно ей было холодно.– Могу дать допуск вашим специалистам.

– Я тебе верю...

– Он мне верит! – восхитилась Брюссельская Сука.– Ты никому не веришь.

– Не верю. Но что следует из прокола твоих техников?

– Из самого прокола – ничего. Но вспомни, как ушел этот самый Горенко из Клиники.

– Через кольцо.

– Через выключенное кольцо. Мои люди уничтожили пару этого кольца. Уничтожили, ты понимаешь это? А он ушел через него.

– Журналисты показали, что кольцо активировал свободный агент...

– Кстати о журналистах. Они ушли через это кольцо в другую пару. Вышли в здании СИА. Это принципиально невозможно. Принципиально! Во всяком случае, противоречит всем нашим... и вашим исследованиям. Так?

– Так,– нехотя согласился Клеев.

– Пусть это сделал свободный агент. Как он это сделал? Ну да бог с ним, с агентом. Куда ушел капитан? Вы же видели запись их последнего разговора.

Артуа шевельнула рукой, изображение капитана Горенко ожило.

– ...Тебе куда? – спросил голос откуда-то из-за границы кадра.– Туда же, куда ушли все ваши?

– Спасибо, не надо.– Ответ капитана прозвучал как-то неуверенно. На грани истерики прозвучал голос.

– Ладно.– В кадре появился молодой мужчина лет тридцати, прошел мимо Горенко, вдоль бетонной стены.– Давай так,– сказал мужчина,– ты просто подумаешь, куда тебе нужно. Подумаешь, когда будешь перешагивать кольцо. Вперед.

Горенко протянул руку, собираясь потрогать бетон внутри кольца, опустил руку, оглянулся на свободного агента:

– Еще увидимся.

– Наверное.

– Кстати,– капитан хмыкнул,– небольшой подарок в компенсацию моральных издержек.

Капитан достал из кармана щепотку зеленой пыли.

– Этого сейчас много. И стоит оно копейки... Люди просто еще не распробовали. Возле каждого корабля этого добра полно. Берешь щепотку, растираешь, вдыхаешь... И получаешь свою порцию счастья... Только не злоупотребляйте.

Рука появилась из-за края кадра, капитан высыпал в подставленную ладонь порошок, шагнул в кольцо, чуть пригнувшись...

– Ни одно наше кольцо его не приняло. А в ваших кольцах было зафиксировано появление неизвестного?

– Нет.

– Остается предположить, что есть минимум одно кольцо...

– Одна пара колец,– поправил Клеев.– Они функционируют только парами.

– Хорошо,– кивнула Артуа.– Еще одна пара колец. Кто ее контролирует?

– Может... на станции?

– Я спросила. Задала вопрос в лоб и получила странный ответ.

– Странный?

– Очень странный. Они испугались. Они попытались сделать вид, что все в порядке, что у них все под контролем, но я поняла – обгадились они изо всех сил. По уши.

Клеев снова усмехнулся, на этот раз недоверчиво.

– Не веришь, что они могли испугаться?

– Не верится, что мы можем их испугать.

– Я тоже не верила. Пока не увидела. Это очень забавное зрелище – обосравшиеся властители Земли.– Артуа посмотрела на часы.– У нас осталось мало времени. Нужно принимать решение.

– Что ты от меня хочешь?

– Я хочу, чтобы мы нашли этого самого Алексея Горенко. Я хочу, чтобы мы нашли свободного агента с позывным «Гриф». Я хочу, чтобы мы выяснили, наконец, есть ли еще третья сила, кроме вас и нас, имеющая доступ к братским технологиям. И если есть – а я в этом уверена,– чего они хотят и как их можно использовать.– Мадам Артуа встала с кресла.– Все. Осталось около двух минут. Окружающие подумают, что мы с тобой уединялись по старой памяти...

Клеев попытался улыбнуться, но улыбка быстро погасла под ледяным взглядом Брюссельской Суки.

– Клиника была на вашей Территории. Гриф – ваш гражданин, кажется. Придумай, как, не привлекая внимания, начать их поиск.– Артуа подошла к сидящему в кресле Клееву, наклонилась.– Если ты хочешь выжить.

Герман Николаевич почувствовал аромат духов Брюссельской Суки, узнал их. Они были на ней в тот самый вечер... Умеет Сука подбирать парфюмерию...

– И еще,– прошептала мадам Артуа, наклоняясь почти к самому лицу Клеева.– Я так давно хотела... Так давно...

Пощечина от Катрин Артуа чуть не отправила Клеева в нокаут. Перед глазами полыхнули звезды, рот наполнился металлическим привкусом.

– Ненавижу,– сказала Артуа, потерла, поморщившись, правую ладонь о свои брюки и вышла из комнаты.

Через три минуты из комнаты вышел Клеев, сплевывая кровь в белоснежный платок.

– А я, честно говоря, рассчитывал на порцию геронтопорно,– сказал один из обитателей космической станции, тот, которого за глаза знающие люди называли Младшим.– А они потрепались-потрепались и разошлись.

– Хотя, согласись, плюха была потрясающая,– сказал Старший.– Увидеть такую плюху – день прожит не зря. Чемпионка Брюсселя по теннису не растеряла былые навыки.

– И вредность характера – тоже,– закончил Младший.– Обосрались мы, видите ли! Ничего подобного. Да, было неприятно узнать такое. Но и все. Неприятно.

Он выключил кадр, развернул кресло так, чтобы видеть лицо Старшего. Он предпочитал видеть его лицо, когда разговор касался вещей неприятных. А разговор в принципе касался вещей неприятных. Или мог коснуться их в любую секунду.

– Ну...– протянул Старший.– Тут мне с тобой трудно спорить, с мадам общался ты лично, я как раз вышел по нужде... Хотя... В ее словах тоже может быть правда. Когда я вернулся, ты был слегка бледным и немного напряженным. Нет?

– Нет.

– Может быть, может быть. Мадам, конечно, не сдержанная на язык сука, но далеко не дура. Ой, не дура... И если ее заинтересовал этот самый капитан Горенко, то и нам стоило бы взглянуть на него. Пообщаться. У нас с тобой сузился круг общения, ты не заметил? – Старший извлек откуда-то из-за кресла бутылку, отвинтил крышку, сделал два глотка прямо из горлышка и, не предлагая собеседнику, спрятал на место.

Младший промолчал.

– Нет, действительно, с кем мы общались в течение последнего месяца? Друг с другом? С «пауками» по радио?

– Это не радио,– сказал Младший.

– Оставь это,– брезгливо отмахнулся Старший.– Передается по воздуху, без приемника не видно – значит, радио. Я, во-первых, не собираюсь заморачивать себе голову новыми словечками, а во-вторых... о чем это я?

– О склерозе,– буркнул Младший.– И о том, что страшно узок наш круг...

– Да. Узок. Ладно, я человек уже пожилой, могу обходиться без женщины достаточно долго... Но ты... Хочешь, закажем для тебя парочку толковых девочек?

– «Пауков» попросишь? – осведомился Младший.– Клеева или Суку? Они нам помогут. И триппер будет не самым страшным сюрпризом. Мы с тобой так и не выяснили, что делал «паук» в группе Ильина. Или это только я не выяснил?

Старший улыбнулся. Несколько снисходительно, на вкус Младшего, но тут выбирать не приходилось.

– Это ты его туда послал?

– Я,– кивнул Старший.

– И зачем, позволь узнать.

– Ты сам не понимаешь? В Клинике было так много интересных людей, так много знавших и видевших... Я же не подозревал, что журналисты все пишут и готовы передать свои записи властям. Вот и подстраховался тогда. И если бы не странная выходка свободного агента, номер лицензии три ноля пять, позывной «Гриф», нам не пришлось бы срочно эвакуировать кольцо из здания СИА и договариваться с этими самыми журналистами...

– Просто приказать «паукам»...

Старший промолчал, только еле заметно пожал плечами. Младшему не нужно возражать. Младшему просто нужно дать возможность самому понять, какую глупость он только что сморозил.

Младший понял.

На скулах проступили красные пятна, кулаки сжались... и все. Взрослеет мальчик, подумал Старший. Скоро попытается вцепиться в глотку.

– «Пауки» должны знать только то, что им нужно знать. Не более того. И не стоит внушать им мысль, что без них нам уже и обратиться не к кому.– Старший придал голосу самую нейтральную окраску.

Просто воспроизвел информацию.

А Младший ее просто воспринял. Когда вынужден делить более десяти лет небольшое пространство станции с одним человеком, приходится держать себя в руках. Особенно если собственная жизнь зависит от его жизни.

Если бы не это...

Интересная могла получиться потасовка на орбите.

– Мы бы заполучили Горенко,– Старший загнул палец на правой руке,– раз. Вывели бы из игры журналистов, если уж отпала в них надобность,– два. Ну и взяли бы Грифа...

– Ничего не напутал? – осведомился Младший.– Грифа бы взяли? Ты в это веришь даже после того, как все это произошло?

– А что произошло? Что-то уничтожило пусковые установки...

– Что-то или кто-то!

– Что-то уничтожило пусковые установки,– с нажимом повторил Старший.– Возможно, к этому причастен Гриф...

Младший хмыкнул.

– Возможно. Мы не знаем этого наверняка. И, надеюсь, этого наверняка не знает и сам Гриф. Скорее всего, не знает. Он сейчас очень занят лечением девушки.

– Он ее не сможет вылечить, ты же прекрасно это знаешь.

– Он не мог уничтожить на расстоянии те ракетные установки, это знали мы оба. И тем не менее...

Старший и Младший помолчали.

Перед ними развернулась кадропроекция – дворец, широкая лестница, ведущая к морю, каменные львы у крыльца и Гриф, стоящий на ступенях. Рядом с ним стояла девушка.

– Два-три приступа в день,– сказал Старший.– Гриф перевернул в Сети все, что касается ее болезни. Попытался добраться до архивов Клиники, до Закрытой базы данных...

– Попытался? – удивился Младший.– С его способностями?

– Какими способностями? – очень искренне удивился Старший.– Какие у него способности? Хорошая реакция, неплохое здоровье, интеллект выше среднего, но далеко не гений... Имеет приоритетный Допуск... Пока. Пока прогрессивное человечество, ознакомившись с материалами нового Нюрнбергского процесса, не примет решение... или – как там предлагали наши писаки? – не пересмотрит свое отношение к проблеме Территорий. Какие у него способности?

Гриф что-то сказал девушке. Та кивнула и медленно пошла по ступеням вниз, к морю. Гриф вошел во дворец.

Младший протянул руку к кадропроекции – изображение увеличилось. Девушка шла не торопясь. В правой руке она держала книгу. Старшему показалось, что сейчас Младший будет рассматривать название книги, но кадр сместился в сторону, к кустам.

Листья и ветки стали прозрачными, открывая десяток чужекрыс, двигавшихся параллельно лестнице.

– Еще он умеет приказывать чужекрысам,– сказал Младший.– Не через эту самую хваленую систему «Контроль», а непосредственно. Так сказать, лично. И приказы он отдает, заметьте, достаточно сложные. Не охранять или уничтожать, а сопровождать конкретного человека, не показываясь ему на глаза... Между прочим, ты напрасно делаешь вид, что не помнишь, как психовали операторы «Контроля», когда чужекрысы испарились возле Клиники...

Старший помнил. Он просмотрел эту запись несколько раз.

Лицо оператора. Закрытые глаза, расслабленные мышцы. Нейрозонды вошли в виски. Рядом второй оператор, дублирующий. Обе женщины сидят спокойно.

На лицах даже умиротворение.

Чужекрысы атакуют поезд – лица неподвижны. Чужекрысы рвут тела пилотов сбитого вертолета. Операторов это не волнует. Они знают, что должны делать. И делают это.

Вдруг по телам операторов одновременно пробегает судорога. Нейрозонды напряглись, обретая упругость стали.

Одна из женщин захрипела и забилась в припадке. Из полуоткрытого рта потекла пена. Пальцы заскребли по подлокотникам кресла.

Вторая кричит. Долго и протяжно. Глаза ее открыты, лицо искажено, словно болью... или ужасом. Непереносимым и необъятным. Ее правая рука медленно отрывается от подлокотника, тянется к виску... Тянется-тянется-тянется... Пальцы касаются нейрозонда.

Глаза у женщины пусты. Она не понимает, что делает. Ей больно, и она хочет избавиться от этой боли. Очень хочет.

Рука сжимается, захватывает упругую нить нейрозонда... Рывок. Пальцы соскальзывают, нить режет кожу, появляется кровь, но женщина этого не замечает, она снова пытается вырвать нейрозонд из своего мозга... снова и снова... кричит-кричит-кричит... пальцы изранены... капли крови стекают от виска по щеке...

Обе женщины замирают.

Шок у женщин длился пятьдесят семь секунд. Ровно столько же исчезали чужекрысы возле Адаптационной клиники. Все это происходило одновременно, Старший проверял.

Было ли одно причиной другого? Этого Старший не знал. И не догадывался. Не догадывался изо всех сил.

Наверное, он не хотел признаться себе в этом. Не хотел бояться. Не хотел признаться себе, что этот тридцатилетний мужчина внушает ему – Ему – самый настоящий страх.

Как змея, которая внезапно оказывается в двух шагах от тебя, которая не торопясь скользит между камней в сторону, но ты замер, боишься шелохнуться, чтобы не привлечь к себе внимания...

Ты уже шаришь вокруг себя в поисках палки, чтобы убить змею... убить не потому, что она тебе угрожала, а только за то, что ты ее испугался. За свой собственный страх.

Девушка в кадропроекции подошла к скамейке, села и раскрыла книгу. Ветер с моря рванул страницы, девушка подняла воротник плаща, и, словно увидев это, из дворца вышел Гриф, сбежал по ступенькам и укрыл девушку пледом.

– Просто идиллия,– прокомментировал Младший.– И так – целый месяц.

– И еще с полгода,– сказал Старший.– Потом девушка начнет умирать. И будет умирать еще два–два с половиной месяца. Нехорошо умирать. И Грифу нужно будет понять – хочет он за этим наблюдать или гуманнее будет дворняжку усыпить... А пока – он занят. И это совсем неплохо! У нас много разных дел...

Гриф замер, неуверенно оглянулся, словно пытаясь что-то рассмотреть в небе над собой.

Старший торопливо убрал кадропроекцию. Хотел сделать это небрежным жестом, а получилось суетливо как-то. Не попал по значку выключения, зацепил значок увеличения кадра – фигуры Грифа и девушки стали расти, заполняя собой помещение, закрывая Землю за окном.

На мгновение показалось, что потолок не выдержит напора, лопнет, выбросит в космос замерзающий воздух и тела...

Кадропроекцию выключил Младший. Искоса глянул на дрожащие руки Старшего и отвернулся.

– Может, его просто убить...– тихо сказал Старший.

– Думаешь, это будет так просто? – спросил Младший.– И как на это отреагируют?

– Не знаю,– подумав, признался Старший.– Автоматический режим управления всем процессом пока не давал сбоев, но...

Старший не договорил. Младший не спросил. Они оба понимали, что в любой момент может начаться завершающая стадия. С большой буквы – Завершающая Стадия.

– В Москву прибыл Полномочный представитель Великого государства Гавайи,– сказал Младший после тягостной паузы.– И ожидается прибытие Председателя Госсовета Аляски. Будем что-то решать или пусть в Москве разбираются сами?

А разбираться в общем-то было и нечего. Полномочный представитель Гавайев уже успел заявить журналистам, что раз уж выяснилось, что нет никаких инопланетян (представитель произносил это слово с особым вкусом и нажимом: не «Братьев» – хватит позориться и лгать,– а именно «инопланетян»)... Раз уж нет никаких инопланетян, то нужно разобраться: кто именно виноват в Американском Холокосте. Европейцы? Тогда пусть они выплачивают компенсации всем пострадавшим, семьям пострадавших, родственникам пострадавших... Великому государству Гавайи, в конце концов.

Председатель Госсовета Аляски высказывался в том же духе. Они даже попытались выработать общие требования, но не сошлись в порядке выплат и их объеме.

Посему каждый выдвинул свои требования. Имели право, в конце концов.

Их приняли одновременно, внимательно выслушали их обращения в алфавитном порядке: сначала Аляска, потом Гавайи, чтоб без обид. И вручили обоим письменные ответы, подготовленные заранее.

Произошла маленькая накладка. Кто-то из чиновников перепутал, и Полномочному представителю Великого государства Гавайи вручили документ, адресованный Госсовету Аляски, а Председателю Госсовета соответственно бумажку, предназначавшуюся Гавайям.

Первым это заметил гаваец и попытался сунуть папочку назад.

Почти целые сутки в Сети самым популярным был кадр с представителем российского МИДа. Вернее, с его потрясающим ответом на происки политиков Постамериканских государств.

– ...Что? Не та папка? Ну обменяетесь за дверью!

И никто не стал извиняться. С чего бы это? Тоже – проблема! Постамериканцы в очередной раз облизнутся и успокоятся. Они бы еще потребовали у мусульманских стран штраф за вырезанные дипломатические представительства. И не только у мусульманских.

Когда десять лет назад стало понятно, что Соединенных Штатов больше нет, американцы, дипломаты и туристы, уцелели далеко не во всех странах мира.

Погибли все космические спутники, рухнул Интернет, вспыхнули эпидемии и исчезло с лица Земли несколько городов – ну как здесь было не припомнить янки всего, накопившегося за десятилетия!

И припомнили.

А вступиться и защитить... Не было ни у кого времени, у всех свои проблемы. Вот повесить удачно подвернувшегося американца – время находилось, несмотря ни на что.

На Востоке предпочитали забить камнями. На Дальнем Востоке... Японцы вежливо попросили всех американских друзей быстренько убраться с территории великой Ниппон.

Южные корейцы поступили изящно и просто: американским солдатам было предложено либо убираться, либо принимать южнокорейское гражданство и нести службу на тридцать восьмой параллели.

В Африке... Что именно происходило в Африке, никто даже разбираться не стал. Белые просто исчезли. Совсем.

Обидно, конечно, но ничего не поделаешь.

Если у тебя есть кулак – можешь стучать им о стол. Или о рожу обидчика. Если кулака нет...

Вот у Китая кулак был. Мозги тоже были, поэтому, убедившись, что братские технологии достались России и Европе, китайцы не стали выяснять, насколько эффективно эти технологии могут использоваться в войне, а по старой доброй традиции занялись внутренними делами. Тайванем, например.

А вот когда вдруг оказалось, что нет никаких Братьев... Похоже, нет никаких Братьев... Возможно, нет никаких Братьев... Тут Китай осторожно намекнул России, что был бы не прочь немного получить из европейского наследства.

Самую малость.

Китай не стал стучать кулаком. Не стал подтягивать к границе танковых дивизий или мобилизовывать армию.

Китайское руководство связалось с российским руководством. Но на эту беседу журналистов не допустили.

В принципе журналистов уже давно не допускали на сколько-нибудь значимые мероприятия. Достаточно того, что аккредитованным СМИ разрешали дистанционно использовать на них свои камеры, тщательно проверенные и хранящиеся в пресс-службе Правителя России.

Это очень повышало безопасность мероприятий и практически не ограничивало право народа на информацию.

И не ограничивало право операторов на идиотизм, решил Евгений Касеев после просмотра сырого кадра.

Казалось бы – чего проще. Размести камеры, наметь пару-тройку основных и дополнительных точек кадроформирования, выстави звук – и работай.

В смысле – следи за съемкой.

Максим Зудин, новый оператор Касеева, съемку почти запорол. То есть, если бы этот кадр не был особо нужен, его просто выбросили бы в корзину.

Но у Сетевого Информационного Агентства была своя особенная гордость, требовавшая собственных кадров по наиболее важным событиям в мире. И Касееву пришлось сидеть в монтажной уже третий час, пытаясь соорудить из сырого нечто удобоваримое.

Каждый нормальный оператор перед установкой кадра должен выставить его границы. Каждый нормальный, формируя кадр в помещении, задает границы по стенам помещения, а не ставит на автоматику.

Забыл, сказал Зудин.

Касеева оттащили монтажеры, не дав совершить акт членовредительства. Зудин вылетел из монтажной, монтажеры угостили Касеева коньяком и не стали задавать идиотский вопрос.

Главный идиотский вопрос ноября, на который Касеев задолбался уже отвечать.

Объяснять каждому, почему он перестал работать с Пфайфером, Касеев не мог. Не мог и не хотел. Даже с самим собой он предпочитал не обсуждать этого.

Четыре года совместной работы, зачастую в очень вредных для здоровья местах. Три совместные поездки на Территории. Две творческие премии, честно поделенные на двоих.

Я больше не работаю с Пфайфером, сказал Касеев новому Главному.

Новый Главный как раз зачитал Касееву приказ о назначении его, Касеева, за высокий профессионализм и гражданское мужество редактором отдела новостей, спросил, есть ли у Касеева пожелания...

Я больше не работаю с Пфайфером, сказал Касеев. И Новый Главный сказал – хорошо.

Генрих Францевич остался в отделе аналитики, и они ни разу больше с ним не разговаривали.

Почему, спрашивали Касеева. Мое дело, отвечал Касеев. Может, помиритесь, говорили Касееву. Нет, отвечал Касеев. К чертовой матери, отвечал Касеев. Отцепитесь, отвечал Касеев.

Монтажеры вопроса не задавали. Они, как могли, помогали Касееву.

Граница кадра плавала, то отсекая куски туловищ у персонажей, то неожиданно выплевывая из себя их руки и ноги.

Вот внезапно из воздуха появляется рука с папкой. Потом исчезает. Потом появляется снова.

Чиновник из МИДа поворачивается в сторону, делает полшага и теряет половину туловища. При этом улыбается половиной рта. А срез переливается всеми цветами радуги.

Нужно маркировать габариты персонажа и наращивать тело через машину. А все это – время, время, время...

Что у вас произошло с Пфайфером?

Ничего с Пфайфером не произошло. Просто Генрих Францевич, как оказалось, все еще мечтал о карьере. В его-то возрасте!

Касеев так патетически пообещал Грифу...

– Мы никому ничего не расскажем! О том, что видели... Не выдадим...

Пфайфер, нужно отдать ему должное, промолчал, а Касеев искренне полагал, что сможет, что нужно...

Гриф тогда сказал правду, он прекрасно знал, что времена молчания на допросах прошли и от желания или нежелания Касеева говорить ничего не зависит.

На допросе... на «беседе», как называл ее вежливый человечек в белом халате, Касеев просто не мог молчать.

Его выворачивало от желания поделиться впечатлениями, рассказать о пережитом... говорить, говорить, говорить...

Химия это была или что-то еще – Евгений Касеев не знал. Понимал, что сейчас его заставляют говорить, что из него выдавливают информацию, но ничего больше в жизни он не хотел так, как отвечать на вопросы человечка.

Никто не мог бы отмолчаться.

Но Пфайфер умудрился перевыполнить план.

Он ведь снимал, как оказалось, все происходившее в Клинике! В кофре, который ему передал тогда капитан, не было сетевого адаптера, но была микрокамера.

Пфайфер тогда ничего не сказал Касееву. Пфайфер просто запечатлел все, происходившее с ними и вокруг них. И сам, добровольно, передал отснятое компетентным органам.

Они сидели в операторской и приходили в себя. Пытались поверить в то, что все закончилось.

Это нужно было переварить. Все это. И шаг сквозь кольцо тоже нужно было переварить. И то, что второе такое же кольцо находилось в подвале их родного Агентства и что один шаг перебросил их на несколько сотен километров и...

Здание пострадало не сильно. Разве что вестибюль был разгромлен, куски бетона и мертвые тела были перемешаны и залиты кровью. Суетились люди, с оружием и без, в бронекостюмах и в рваном гражданском.

На площади перед СИА дымил танк Территориальных войск. Ствол пушки продолжал пялиться на здание застывшим зрачком, возле стены торгового центра лежал скомканный вертолет Патруля, что-то грохотало за домами...

– Какой кадр! – сказал Касеев.

– Работаем,– сказал Пфайфер.

Он успел уже заскочить в техотдел и взять комплект из резерва. Две камеры взлетели над головой Касеева, давая панораму, одна пошла по расширяющейся спирали вверх, а вторая зависла перед Касеевым.

– Давай,– беззвучно шевельнул губами Пфайфер.

– Я пока не знаю, что именно здесь произошло,– сказал Касеев, глядя в кадроприемник.

Именно эта фраза потрясла зрителей. Глупая, нелепая фраза вдруг отозвалась, зацепила всех. Люди не знали, что здесь произошло. А Касеев был одним из них – растрепанный, в спортивном костюме, со страхом и удивлением рассматривающий все, что было перед зданием СИА и в нем.

Потом появился какой-то паренек, лет семнадцати, с автоматом в руке, и потребовал, чтобы корреспонденты вошли в здание.

– Тут еще могут стрелять,– сказал паренек.– Артем Лукич велел, чтобы тут не маячили, мало ли что.

Они вернулись в здание, к ним подошел мужик лет сорока, в форменной милицейской рубахе, но без погон. В руке у него был пистолет, и мужик, разговаривая с Касеевым, все время пытался пистолет этот куда-то пристроить: в карман брюк, за пояс – словно мешал этот самый пистолет мужику жить, оттягивал руки или даже жег их.

Мужика звали Артемом Лукичом Николаевым, был он в звании старшего лейтенанта милиции и в должности участкового инспектора.

– Артем Лукич, вы, как я понял, возглавили оборону здания.

– Я?

– Ну да, вы. Мне сказали так...

– Сказали... Ну, раз сказали.

– И еще мне сказали, что это вы произвели арест сотрудников спецслужб, которые, возможно, причастны к тому, что здесь произошло.

– Это...

– Арестовали?

– Их порвали бы в клочья, если бы... ну... пришлось. Потом уже выяснили, что Лешка...

– Какой Лешка?

– Старший лейтенант, Лешка Трошин. Он смог технику разблокировать...

– Какую технику?

– Ну, пушки все эти... Не все, только две, но смог, значит, остальные точки уничтожить...

– Какие точки? Чьи?

– Свои. Они их поставили еще с утра, когда еще все не началось. Поставили, подключили, а когда первый раз рвануло, замкнуло что-то в цепи... или еще где... вроде кто-то управление на себя перехватил... Лешка с ребятами смог, значит, две пушки переключить, ну и... Вот он и защищал здание.

– Но вы его арестовали?

– Арестовал.

– И он потом оборонял здание?

– Конечно.

– А вы вначале здание штурмовали...

– Какой там штурм...

– Потом арестовали двадцать четыре военнослужащих спецподразделения...

– Это...

– Да или нет?

– Да.

– И потом вместе с ними...

– Слушайте, некогда мне. Нужно успеть бумаги подготовить, рапорт, а то потом домой не попаду до утра. Жена волноваться будет... бабы наши, деревенские, опять же, за сынов...

Простой герой из народа, который и сам не понял, что совершил. Это был второй гвоздь репортажа Евгения Касеева. Участковый инспектор и мальчишки, которых он привез в город для посещения музея.

– В целях патриотического, значит, и правового воспитания,– сказал Николаев, и больше поймать его в кадр до появления официальных лиц не удалось.

Участкового потом даже, кажется, наградили орденом. Касеев это из виду как-то упустил. Не до того было.

Два дня допросов. С Пфайфером их держали отдельно, в одиночных камерах, допрашивали с утра и до вечера, делая перерывы на еду и осмотр врачей. У Касеева снова начали болеть глаза, пришлось сделать к середине второго дня перерыв на обработку.

А потом посадили Касеева перед кадропроектором и попросили прокомментировать происходящее. Вот тогда Касеев узнал о том, что Пфайфер снимал все. И не просто снимал.

Касееву даже показали кадр, на котором Генрих Францевич просит принять от него запись. Выполняя свой гражданский долг, сказал Пфайфер.

Сука, подумал Касеев.

А потом, когда человечек в белом халате спросил, что именно думает Евгений о поступке Генриха Францевича, Касеев повторил это слово вслух.

– Вы не желаете сотрудничать с властями? – спросил человечек.

– Нет! – радостно сообщил ему Касеев.

– «Нет» – желаете или «нет» – не желаете? – уточнил человечек.

– Нет – не желаю.– Восторг от возможности говорить правду переполнял душу Касеева.– Не желаю!

– Ну и ладненько,– сказал человечек.

Ночью второго дня состоялся последний разговор. Человечек снял для разнообразия белый халат и оказался в сером твидовом костюме с замшевыми клапанами на локтях.

Человечек, к маслянистой улыбке которого Касеев уже успел почти привыкнуть за два дня, улыбаться перестал.

Собственно, разговор получился короткий.

Вначале Касееву стало очень больно. Очень-очень больно. Касеев закричал, и боль немного утихла. Ровно настолько, чтобы Касеев смог услышать и понять слова человечка.

– Вы мне очень не нравитесь, Евгений,– сказал человечек.– Но дело даже не в этом. Дело совсем в другом. Дело в том, что после травмы во время железнодорожной катастрофы у вас появились некоторые видения.

Человечек протянул руку и осторожно, словно боясь обжечься, дотронулся указательным пальцем до лба Касеева.

– Вот здесь. Вам привиделись какие-то солдаты возле железнодорожной платформы, пролет Корабля... Привиделось! Вы это понимаете?

Касеев хотел ответить «нет», но не смог. Никто не смог бы говорить при такой боли.

Человечек достал из кармана пиджака серо-зеленую коробочку, показал ее Касееву, словно хвастаясь.

– Это всего лишь пульт управления,– сказал человечек.– Его можно было бы сделать намного меньше и незаметнее, но тут особо важно, чтобы вы видели, как я нажимаю на кнопку. На вот эту большую красную кнопку. Вот так!

Касеев снова закричал. В фильмах положительные персонажи обычно героически переносят боль. Женя Касеев долгое время был уверен, что сможет так же терпеть.

Но такую боль терпеть молча нельзя. Даже в голову не приходит сдержать крик.

Больно.

– Вы ничего этого не видели,– голос у человечка был ленивый и вялый.– В Клинике – другое дело. Там все вы запомнили правильно. А потом вас на вертолете перебросили к СИА. Патруль перебросил. Вертолет сбили. Вы видели его на площади. Вертолет, а не кольцо. Не было никакого кольца. И нет никакого кольца – ни в Клинике, ни в СИА. Вам все понятно?

И Касеев ответил.

Понятно, ответил Касеев.

А кольца в СИА действительно не было. Женька специально проверил. Комнатка в подвале была. Пустая. С голыми бетонными стенами.

Касеев спустился посмотреть, потом поднялся в редакцию, и ему позвонили.

– Ну, и зачем было проверять? – сказал знакомый голос.– Вы же все поняли.

– Понял,– сказал Касеев.

– Вот и прекрасно,– обрадовался голос.– А я тут посмотрел ваш старый забракованный материал о проституции на Территориях... Вы талантливый журналист. Думаю, новое руководство Сетевого Информационного Агентства обязательно поставит материал в ближайший выпуск. И без премии этот материал, скорее всего, не останется.

Касеев молчал.

– Да, похоже, нет у вас настроения болтать по телефону,– сказал голос.– Ну, до связи.

Касеев не разбил телефон. Касеев ушел домой и напился. Утром пришел на работу, был вызван к Новому Главному и произведен в редакторы отдела новостей.

И не смог даже сам себе ответить, почему сказал:

– Я больше не работаю с Пфайфером.

– Женя,– позвал один из монтажеров.– Женя!

Касеев вздрогнул и оглянулся.

– Ты иди, наверное, Женя,– сказал монтажер.– Мы тут уже все поняли, ничего творческого тут уже не осталось. Тупо – тесать и клеить. К восьмичасовому выпуску успеем все выложить. А ты езжай домой, отдохни. Вторые сутки в редакции.

Вторые сутки, вспомнил Касеев.

Точно – вторые сутки. Вчера засиделся в архиве почти до утра, пытаясь накопать хоть какие-то картинки о Братьях.

Передремнул пару часов в приемной на диване, потом правил материалы, потом сел за этот монтаж...

Касеев просто не хотел идти домой. Не хотел выходить из здания СИА. Боялся, что ли...

Тут все было более-менее привычным и настоящим. А там, за стенами...

У вас возникли видения, Женя! После железнодорожной катастрофы. Видения.

Видения, подумал Касеев. Обидно, подумал Касеев. Он не думал, что все произойдет так быстро, до обидного быстро.

Всего две недели близкого общения с Зеленой крошкой.

Касеев посмотрел на свою руку. На кончики пальцев – указательного и большого. На самом деле они не зеленые.

Нет, они не зеленые. Он тщательно моет руки после... После этого. Да и делал он это почти двое суток назад. Смог выдержать целых двое суток.

Сволочь все-таки капитан Горенко. Какая сволочь!

Оставил подарок.

Зеленый порошок сыплется на руку Касеева. Всего щепотка.

И ту потом отобрали при допросе. И целых две недели после этого Касеев не вспоминал о зеленом порошке.

Потом неожиданно для себя зашел в «Лавку артефактов».

Ее потом закрыли, через неделю, когда началась организованная борьба с братскими настроениями. Но тогда лавочка была еще открыта, а ее владелец, Михаил Соломонович, не стал задавать вопросов, когда Касеев попросил капсулу с Зеленой крошкой.

Он даже сделал скидку Касееву, как старому знакомому и журналисту.

Когда-то Касеев курил травку. Особого впечатления это на него не произвело.

Пилюля, купленная для эксперимента в клубе, вызвала на утро дикое расстройство желудка и головную боль.

Сутки Касеев к Зеленой крошке не прикасался. Думал о ней, прикидывал, как это будет, думал – зачем, пытался понять, чего это ему вдруг так захотелось...

Сутки.

Вечером следующего дня расстелил постель, лег. Открыл капсулу и высыпал на ладонь несколько крупинок. Комочки зеленой пыли. Мельчайших кристалликов.

Комочки легко рассыпались между пальцами. Касеев поднес зеленую пыль к лицу, затаил дыхание.

Какого черта, подумал Касеев и глубоко вдохнул.

Ему хватало одной дозы в день. Через две недели оказалось, что он не может без этого обходиться.

Нет, его не ломает, не бьет. Он просто знает, что так нужно. Знает, что без этого он теперь не сможет понимать, где настоящий мир, а где только видения. И ради этого он готов на все.

Касеев вышел из СИА, сел в редакционную машину.

– Домой? – спросил водитель.

– Домой,– сказал Касеев.

Пальцы его правой руки, большой и указательный, терлись друг о друга, словно растирая невидимый порошок.

Машина свернула на проспект, потом ушла вправо, по Садовой,– навигатор предупредил о пробке и вывел на лобовое стекло новый маршрут.

Новый маршрут на эти сутки избрала и космическая станция. На всякий случай. Это входило в программу маскировки и безопасности.

Нынешние обитатели станции всегда уделяли большое внимание безопасности и маскировке...

Герман Николаевич Клеев был вынужден прибегнуть к маскировке и макияжу из чисто протокольных соображений. Нехорошо было встречаться с представителем Китайской Народной Республики, имея синяк во всю щеку...

Алексею Трошину было глубоко наплевать на синяк на скуле. На территории спецлагеря на такие мелочи внимания не обращали. Главное, чтобы охраняемый контингент не пытался приблизиться к периметру безопасности.

А то, что территориалы попытались поставить на место Патруль,– сугубо внутренне дело Патруля и территориалов. Как и то, что Патруль на место становиться отказался и, несмотря на численное превосходство противника, обеспечил себе право пользоваться ближним сортиром, а не тем, что был на другом конце лагеря.

Сколько еще времени придется проторчать в бараках – не знал никто. Суда еще не было, и сроков его никто не называл.

До него еще нужно дожить.

Глава 2

Какое выдалось утро! Замечательное выдалось утро! Просто прекрасное. И черт с ним, дождем за окном. Он – за окном. А Ильин – дома, в теплой постели.

В своей теплой постели.

Это вам не комфортабельные апартаменты в следственном изоляторе. Это – собственная комната в собственной квартире.

Хорошо!

Должно быть хорошо.

Он месяц не был у себя дома. Месяц, который у него украли. И не просто месяц, а месяц его отпуска.

Наверное, можно огорчиться, отстраненно подумал Ильин и не огорчился. Взялся отпуск неизвестно откуда, неизвестно куда ушел.

Хо-ро-шо! Очень хорошо. И главное что? Правильно, главное – совершенно не хочется искать Грифа.

То есть – совершенно. Ильин помнил, что еще вчера просто готов был биться головой о стену, преодолевать препоны и рыскать в джунглях и пустыне, а сегодня...

Если не думать о вчерашнем посетителе – совсем хорошо.

Должно, просто обязано быть хорошо. Если повторять это «хорошо» каждую минуту, то, наверное, в это можно будет поверить.

Или сойти с ума.

Ильин осторожно потрогал свой подбородок. Рука скользнула к горлу. Щетина. Он уже два дня не брился и зарос.

Щетина росла у Ильина очень быстро, приходилось бриться ежедневно, а если вечером, после службы, намечалось свидание, то и дважды.

Под пальцами была щетина и не было никакой нити. И раны не было на том месте, куда она вошла в плоть Ильина.

Борясь с тошнотой, Ильин резко сел на постели. Потер виски.

Вчера...

«Паук». Нить. Словно ток пробежал по телу Ильина. Искра метнулась от клетки к клетке, пережигая связи, парализуя тело и вызывая тошнотворное ощущение бессилия.

Здравствуй, крутой майор.

Ильину показалось, что нить шевельнулась, поудобнее устраиваясь у него в мозгу.

Хоть кивнул бы.

Ильин с ужасом почувствовал, как тело напряглось, дернулось и голова качнулась вперед.

– Страшно? – спросил «паук».– Не отвечай, не нужно...

На лице «паука» расплылась удовлетворенная улыбка. «Пауку» нравилось все происходящее.

– Я бы тебя, майор, просто спалил бы. Честно. Полсекунды – и у тебя в мозгах перегорели бы предохранители. И все твои мысли, желания и воспоминания сплавились бы в одну кучу. В комок. Такой скользкий на ощупь... я бы сказал – «склизкий». Очень точное слово. Можно я присяду на диван у тебя в комнате?

И снова Ильин кивнул.

И снова «паук» усмехнулся.

Они прошли в комнату.

«Паук» сел на диван слева, указал Ильину на правую сторону. Ильин послушно сел.

– Да, так о чем я? – «Паук» провел ладонью по своему лбу, словно вспоминая.– Ах, да! Комок... Понимаешь, человеческий мозг на ощупь – прохладная пульсирующая масса. Если щупать нитью, как ты, наверное, понимаешь. Рукой – кровь, грязь, я проверял. Решил однажды сравнить ощущения. Попросил одного парня одолжить на время его мозг... Головой о камень. Вышло только с третьей попытки. С разгона. И я получил сразу несколько уроков...

«Паук» посмотрел на свои ладони.

– Урок первый: я узнал, что умирающий мозг – штука не слишком приятная. Есть пара забавных ощущений в самом начале угасания... легкие сполохи... Не исключено, что это вся жизнь проходит перед глазами уходящего. Но в остальном...– «паук» покачал головой, цокая языком,– для нити – мозг расползается, превращается в гниющую мякоть. А для пальцев – жижа, мерзость...

«Паук» вытер ладонь о покрывало на диване.

– Урок второй: гораздо забавней человека подвешивать на нить. И водить его на поводке... На нити такие ощущения своеобразные образуются! Почти оргазм. Круче этого только настоящий оргазм с подвешенной на нить женщиной. Срабатывает еще и обратная связь... Хотя, с другой стороны, все это немного напоминает онанизм. Женщина используется как...– «Паук» пошевелил пальцами, подыскивая сравнение, потом махнул рукой.– Но я не об этом. Я ведь к тебе по делу пришел.

Помнишь нашу прошлую встречу? – спросил «паук».– Помнишь, вижу. Мне не нужен детектор лжи и все эти прибамбасы к молекулярному зонду. Я сам себе молекулярный зонд. Когда ты отвечаешь правду... или только хочешь ответить правду, у тебя в мозгу появляется такой очажок тепла. А если врешь – холодная точка. Вот я тебя сейчас спросил о нашей последней встрече и ощутил тепло. Даже почти жар. Встреча произвела на тебя огромное впечатление.

Так вот, расстались мы не слишком хорошо. Не знаю, что именно ты тогда подумал, но будь моя воля... Если бы я тогда решал... тогда и сейчас... Нить такие перспективы открывает в этом смысле... Потрясающие перспективы. Тебе может быть так больно...

Или можно разделить твое сознание на пару частей – на дебила и на тебя, майора Ильина. Ты будешь все осознавать и чувствовать, а телом будет управлять дебил. Мне коллега подсказал, он такое уже проделывал, говорит – забавно... Говорил.

С лица «паука» сползло выражение брезгливости, взгляд стал жестким и злым.

– Ты его убил, Ильин. В торпеде. И меня очень интересует, как тебе это удалось. Я мог бы тебе рассказывать, что очень переживаю гибель друга, изображать ярость и праведный гнев... Но не буду. У нас нет друзей. Есть я. Есть нить. И нам никто другой не нужен. Вместе, правда, безопасней. Вас, инвалидов, слишком много.

Представь себе – мы вас называем инвалидами. Такой сленг у нас получился. Я бы сказал – арго. Вы – инвалиды. Мы – «пауки». Пришлось придумать массу терминов для того, чего вы не можете даже ощутить.

Рассказывать тебе – все равно что объяснять слепому строение радуги: сколько ни пыжься, а только Жан-звонарь да охотник с фазаном получатся...

Ильин не ощущал ничего. Просто слушал. От него остались только слух и память. Диктофон остался от майора Ильина. И что-то отдаленно похожее на иронию.

Ироничный диктофон.

– Меня, конечно, интересует, как ты убил моего коллегу, но даже не это главное,– сказал «паук».– Ты будешь смеяться, но я пришел тебя спасти. Тебе, кстати, очень повезло, что ты явился домой, а не бросился пешком искать свободного агента Грифа.

Мы даже и не предполагали, что программа тебя так раскрутила. Думали, тебя просто хотят настроить, чтобы использовать постоянно, а оказалось, тебя должно было разнести в клочья, за ненадобностью...

У тебя в мозгу сейчас пульсирует крохотная точка. И твое сознание начинает пульсировать вместе с ней, подчиняется ритму. Еще несколько часов – сознание войдет в резонанс и, как мост под сапогами взвода солдат, разрушится. Разлетится вдребезги. В огненные брызги праздничного фейерверка.

И вот я, вместо того чтобы насладиться праздничным зрелищем, должен пульсацию остановить. Не обидно, а?

Обидно,– тяжело вздохнул «паук».– Обидно, досадно, но ладно, как орал, бывало, на стадионе я в годы своей юности. Сейчас будет немного больно. В смысле, боль будет короткой, но очень силь...

В мозгу взорвалась граната. Сотня гранат разнесла Ильина на мелкие кровоточащие ошметки... и каждый клочок тоже взорвался... и каждая клетка тоже взорвалась... и молекулы... и атомы с электронами...

Прошла вечность, прежде чем Ильин почувствовал, что сидит на диване, сжавшись в комок и прижав руки к лицу. Сидит насквозь мокрый от пота, руки трясутся... все тело бьет мелкая дрожь...

И удовлетворенное выражение лица «паука».

– А теперь мы поговорим,– серьезно сказал «паук».– Кстати, майор, чайку не приготовишь?

– Мы...– Ильин напрягся, думая, что язык подчиняться не будет, но все было в порядке – тело слушалось.– Мы с тобой, сука, свиней вместе не пасли...

– Оп-па...– даже, кажется, удивился «паук».– Это вместо благодарности? Я же тебе, майор...

– Вам,– поправил майор.

Откуда-то из рукава «паука» медленно выползла нить. Ильин постарался ее не замечать.

Ильин старался смотреть в глаза «пауку».

Хотел бы подвесить – уже подвесил бы, билось в мозгу. Хотел бы убить...

Нить была похожа на паутинку бабьим летом. Легкая, невесомая на вид, она летела к лицу Ильина, словно подгоняемая ветром. Легким теплым ветерком.

Не смотреть, приказал себе Ильин. Не смотреть!

Нить исчезла.

– А вы, майор, сложный человек,– покачал головой «паук».– Я имею в виду – в общении сложный. У вас, наверное, мало друзей.

– Не нужно меня жалеть,– тихо сказал Ильин.– Я очень хочу спать. Если что-то хотите сказать – говорите. Если просто прибыли спасти мне жизнь – до свидания. А еще лучше – прощайте.

– Я бы с удовольствием,– пожал плечами, как бы извиняясь, «паук».– Я уже говорил, что общение с вами не вызывает у меня особого восторга. Но...

«Паук» сунул руку во внутренний карман куртки, извлек официального вида конверт и бросил на диван.

– Меня это не интересует,– быстро сказал Ильин и даже спрятал руки за спину.– Я больше не хочу иметь ничего общего...

– А придется,– хмыкнул «паук».– Нам в любом случае придется общаться с вами, товарищ майор, долго и продуктивно.

– Разве что при помощи нити.

– Без нее. Вы нам нужны в качестве наемника, а не марионетки. Только не нужно посылать меня в жопу, как вы это делали с ни в чем не повинным дознавателем. Вы, кстати, очень однообразны в проявлении своих негативных эмоций. Наверное, привыкли их выражать рукопашно...– «Паук» сделал паузу, давая Ильину ответить, но тот промолчал.– И правильно молчите,– одобрил «паук»,– мы не должны иметь желаний там, где не имеем возможностей.

– Мне просто не о чем с вами говорить,– сказал Ильин.

Ильину жутко мешало это самое «выканье», которое он навязал «пауку». Очень неудобно посылать собеседника к свиньям собачьим, если обращаешься к нему на «вы».

– Вы месяц не смотрели телевизор,– сказал «паук».

– Мне было не до того.

– Вот именно. Не до того. Вместо того чтобы загнать вам в мозг молекулярный зонд и высосать досуха, вас закрывают на месяц, ведут какие-то беседы, задают неправильные вопросы... Вы ведь об этом и сами думали, признайтесь.

– Думал,– кивнул Ильин.

Чего тут притворяться, если и вправду думал.

– А если вас спасали? Предохраняли от разного рода неожиданностей и неприятностей? Не думали?

«Паук» встал с дивана, подошел к телевизору и поставил возле него небольшой, отливающий металлом кубик.

– Я с вашего разрешения воспользуюсь вашим телевизором. Я приготовил для вас подборочку особенно забавных кадров. Итак...

На экране старой ильинской «плазмы» возникло здание Патруля.

Улица затянута дымом – горит несколько легковых машин. С сотню людей топчется перед входом в здание Патруля, словно чего-то ожидая.

Картинка шла без комментариев, хотя значок СИА в углу экрана имел место. Просто сливали в Сеть картинку с автономной камеры.

Гудит пламя, что-то грохочет за кадром, ветер гонит черный дым на толпу, но люди не расходятся, только прикрывают лица.

Открылось окно на третьем этаже, камера сразу же дала крупный план. Это был коридор административного отдела – бухгалтерия и хозяйственники. Кто-то невидимый содрал с окна штору, в глубине мелькнуло, словно что-то раскачивали. Потом – бросили.

Тело кассира перелетело через подоконник и упало на асфальт. Люди вначале подались в стороны, потом один из них шагнул к упавшему, наклонился, проверяя, живой или нет.

Кассир поднял руку.

– Живой! – громко сказал кто-то в толпе.

Кассира подняли. Он закричал протяжно и тоскливо, как раненое животное.

– Повесить убийцу! – крикнул кто-то в толпе.

– Повесить! – подхватило несколько голосов, но веревки ни у кого не нашлось.

Несколько человек схватили кассира за руки и за ноги, подняли над головами и с силой ударили о тротуар.

Глухой влажный удар. И крик боли.

Еще раз подняли и бросили.

Удар. Хруст.

Люди расступились, и камера крупно показала размозженную голову кассира.

Прозвище у кассира было Хомяк, они с Ильиным отчего-то недолюбливали друг друга раньше.

Ильин почувствовал, что задыхается.

Из окна выбросили следующее тело.

Ильин отвернулся.

– А ведь вас могли привезти сюда,– сказал «паук».– И отдать в руки разъяренного народа. Или привезти вот сюда...

Ильин снова посмотрел на экран.

Здание вокзала. Три сгоревших бронетранспортера, взорванный грузовик, несколько тел в армейском камуфляже выложены в ряд слева от входа.

Выбитые стекла, камни, стены вокзала покрыты следами от пуль и осколков. Пролом в стене на уровне второго этажа, похоже на попадание снаряда из танкового орудия.

Из здания вокзала солдаты вытолкали девять человек в бронекостюмах без шлемов. Отряд Алиева, узнал Ильин. Вторым справа к стене поставили самого Сашку Алиева. Руки у всех скованы за спиной, у обоих раненых – тоже.

Откуда-то слева, от управления железной дороги, выкатился бронетранспортер. Солдаты развернули людей Алиева лицом к стене, отошли.

БТР покрутил башней, словно приноравливаясь...

Эта картинка шла без звука, и, кроме хронометража, в левом нижнем углу ничто не указывало на ее происхождение.

Оперативная съемка.

Не меняя плана и ракурса, камера запечатлела пулеметную очередь, клочья бронекостюмов и человеческой плоти.

– Вас, конечно же, интересует, что случилось с вашими людьми? – голосом уличного зазывалы спросил «паук».– Им повезло как никому другому. Вмешались одновременно судьба и мент из захолустья. Обратите внимание.

Первым из здания Сетевого Информационного Агентства вывели Трошина, за ним еще двадцать три патрульных. Начали пристраивать к стене торгового центра напротив. Армейский капитан, командовавший процессом, что-то кричал, махал рукой – видно, торопился.

Десяток солдат выстроились перед линией патрульных, подняли оружие. Из здания СИА вдруг появился какой-то мужик лет сорока. Что-то сказал капитану – тот отмахнулся и повернулся к своим людям.

Мужик развернул капитана к себе, получил толчок в грудь, на ногах удержался, зацепил офицера за портупею и врезал справа. Капитана мотнуло, но мужик его удержал, снова притянул к себе и снова ударил.

Вот теперь капитан отлетел к расстрельной команде, чем и привлек ее внимание к происходящему.

Двое попытались поднять капитана на ноги, но тот висел у них на руках, безвольно запрокинув голову.

Мужик стоял перед солдатами и что-то говорил, резко рубя воздух ребром правой ладони.

Один из солдат передернул затвор, направил автомат на мужика, но вдруг замер. Потом медленно положил автомат на землю.

Его примеру последовали остальные. Даже капитана положили вместе с оружием на край тротуара.

Ильин не понял, что произошло, но потом камера отъехала назад, и стало видно, что за спиной мужика стоят десятка три семнадцати-восемнадцатилетних вооруженных мальчишек. У двух или трех – охотничьи ружья, у остальных – стволы, явно изъятые у патрульных.

– Ваши – немногие из Патруля, кто уцелели во время событий двадцать пятого октября в городе,– сказал «паук».– По стране в целом удалось обойтись без эксцессов, почти удалось, а у нас... Так ведь и кровь в таком количестве пролилась только у нас. Людей можно понять. Или вы даже об этом не знали? Тогда – небольшой экскурс.

Ильин смотрел телевизор молча.

Его лицо не дрогнуло во время выступления главного врача Адаптационной клиники, не изменило выражения, когда начались первые взрывы, когда техника Патруля вдруг открыла огонь на поражение, когда Террвойска стали огнем вычищать улицы, а люди бежали от пулеметных очередей, пытаясь скрыться, тщетно прячась за машины, деревья...

Потом Террвойска сцепились с Патрулем возле СИА. Потом драка между ними расползлась по всему городу. Потом в город вошли армейские части. Бои прекратились, и начались расстрелы.

И расправы возбужденных граждан над пойманными сотрудниками Патруля и территориалами.

– Вы очень удачно отсутствовали в городе,– сказал «паук».– Тут еще неделю ловили спрятавшихся убийц и сатрапов, убеждали народ прекратить самосуды и наводили порядок. Комендантский час отменили на прошлой неделе, небольшие недоразумения еще возникают, но жизнь, в общем, вошла в обычное русло. Люди пытаются осознать, что же все-таки произошло двадцать пятого октября две тысячи семнадцатого года. И кто виноват. И что делать.

Ильин молчал.

– Вот вы молчите, а люди ждут ответов на свои вопросы. А слово «Братья» отныне не рекомендуется произносить в общественном месте, ибо имелись случаи, когда общественность, услышав это слово, да еще вкупе с «Сосуществованием» и «Сближением», болтуна помяла. Насмерть.

– Что вы от меня хотите?

– Чаю. Для начала – чаю, пересохло в горле, пока я вам все это рассказывал. Потом, после чашечки чая, я вам изложу свои предложения. В принципе они очень простые: либо вы делаете то, что я вам скажу, либо народ... да тот же ваш сосед, Петр Алексеевич Нестеренко, тысяча девятьсот шестьдесят третьего года рождения, узнает о том, что за стеной у него проживал кровавый наймит тех, кто прикрывал свои делишки сказками о Братьях... И вас, простите, убьет. Вы очень неудачно выйдете на лестничную клетку, позвоните в его дверь и будете стоять, пока он не проломит вам голову трехкилограммовой гантелью. Вы мне верите, что так и будет?

– Верю,– сказал Ильин.

– Вот, у нас наметились точки соприкосновения,– обрадовался «паук».– А если я вам скажу, что, согласившись, вы получите возможность встретиться со старшим лейтенантом Алексеем Трошиным и теми из ваших подчиненных, кто выжил... пока выжил? Есть о чем подумать. Есть?

Ильин подумал.

И, естественно, согласился.

Пора уже было привыкнуть соглашаться.

Не было у него выбора.

Ильин мог хорохориться, дерзить и пытаться сохранить независимый вид, но при этом прекрасно сознавать, что от него ничего не зависит. И не зависело.

Ничего!

И когда он просто выполнял приказы в Патруле...

Просто выполнял, подумал Ильин, и тошнота подступила к горлу.

Он убивал, выполняя приказы.

А если верить тем двоим на космической станции – не просто убивал, а вначале совершал преступление против Братьев, Сосуществования и Сближения, а потом наказывал ни в чем не повинных людей за эти преступления.

Сам он этого не помнил. Двое со станции сказали, что его программировали в откровенной комнате. Допрашивали и программировали одновременно.

Осталось только понять, можно ли верить этим двоим.

«Паук» сказал – нельзя.

«Паук» сказал, что те двое пытались убить майора. Осталось только выяснить, можно ли верить «пауку»...

Можно хоть кому-то верить?

«Паук» показал замечательное кино: толпа разъяренных людей, разносящая здание Патруля и уничтожающая хозяйственных работников – только они остались в здании после объявления Готовности.

Толпа уничтожила всех, до кого дотянулась...

Откуда только обычные люди узнали, что под вывеской Технического Отдела патрульно-постовой службы скрывается Центр? Догадались? В суете и хаосе перестрелки и взрывов?

А внезапно появившиеся расстрельные команды, споро ставящие патрульных к стенке? Откуда такие бойкие капитаны и лейтенанты, готовые расстреливать всех подряд прямо под присмотром камер?

Кому верить?

И заодно… пустяковый вопрос: зачем жить? Потому что просто привык? И просто не хочется умирать?

Веский аргумент, подумал Ильин.

– Хорошо,– сказал вчера Ильин «пауку».– Я готов.

– И даже не спрашиваешь к чему? – еле заметно улыбнулся «паук».

Он все прекрасно понял. Ильин мог сколько угодно делать вид, но...

– Я готов внимательно выслушать ваше предложение,– с нажимом на «ваше» произнес Ильин.

Упрямство – последняя линия обороны проигравшего, говорил его отец.

На этой линии Ильин будет стоять насмерть.

– Да не предложение вы готовы выслушать,– сказал «паук».– Выполнить приказ. Беспрекословно, точно и в срок. Можете пока отдыхать, высыпаться. Конверт вскроете до сна или после – не суть важно. Но если вы задержитесь с выполнением приказа более чем на три... ладно, четыре часа, я буду вынужден принять меры.

И «паук» ушел, предусмотрительно не подавая руки.

А Ильин смог уснуть. И смог попытаться корчить из себя оптимиста после пробуждения.

Все хорошо? Ни хрена подобного. Ничего нет хорошего. Ничего.

Ильин посмотрел на лежащий на полу конверт, протянул руку, покачал головой и отправился в туалет. Потом – под душ. Потом хотел приготовить себе завтрак, но обнаружил, что ничего съедобного в холодильнике не осталось.

Значит, оставалось только вскрыть конверт и отправляться выполнять приказ.

Ильин вошел в комнату, поднял конверт.

Нет сургуча, не прошит. Просто большой серый конверт. Увесистый.

Ильин рванул бумагу, бросил ошметки на пол. Высыпал содержимое пакета на диван.

Странно, среди бумаг с печатями и штампами лежала официального вида красная книжечка с государственным гербом на обложке.

Майор Ильин, как следовало из удостоверения, является командиром войсковой части номер...

Майор Ильин поцокал языком. Хорошее начало. Просто превосходное.

Среди бумаг нашелся рапорт самого Ильина с его же подписью с просьбой о переводе из милиции в армию. Странный сам по себе рапорт, но к нему были заботливо подколоты приказы и по Министерству внутренних дел, и по Министерству обороны о переводе и зачислении соответственно.

Там же был приказ о назначении Ильина на должность командира. Лежала информационная карта, надо полагать, с личным делом майора. Кредитная карточка, предписание явиться к месту службы, сертификат об окончании месячных курсов переквалификации и распечатанная на обычной бумаге карта, на которой был обозначен маршрут движения майора Ильина к месту его новой службы.

Даже смертный медальон на цепочке имелся среди документов.

А в углу комнаты стояла объемистая сумка – «паук» позаботился обо всем.

Полевая форма, обувь, стандартный армейский информационный блок... Ильин приложил руку к панели и убедился, что блок уже был настроен на его, Ильина, параметры.

Пистолет тоже имел место быть. Бессмертный «макаров», о котором еще в годы курсантства Ильина говорили, что выдается он офицерам только для того, чтобы офицер мог пустить себе пулю в голову, если что.

Если что, повторил Ильин через полчаса, застегивая куртку и пряча пистолет в кобуру. В конце концов, не самый плохой выход.

Вот только разобраться в происходящем, понять, кто именно за всем этим стоит, и попытаться дотянуться до нужного горла. Зубами.

Ильин не злопамятный человек. Подчиненные считали Ильина человеком хоть и тяжелым, но справедливым.

Ильин никогда не ставил перед собой и своими подчиненными нереальных задач. Трудновыполнимые или почти невыполнимые – ставил регулярно.

Нужно попробовать, говорил Ильин подчиненным в таких случаях.

Нужно попробовать, сказал Ильин, выходя из квартиры. Ему отчего-то показалось, что больше он сюда не вернется.

Мелькнула даже мысль выбросить ключи. Или подарить их соседу, тому самому, с трехкилограммовой гантелью.

Но с недавних пор Ильин с большим недоверием относился к мыслям, пришедшим в его голову.

На улице шел дождь.

– Снова дождь,– сказала Маша как ни в чем не бывало.

Она не помнила своих приступов. Гриф всегда оказывался рядом вовремя, чтобы подхватить, удержать, не дать упасть.

Теперь у Грифа не было других забот, кроме как следить за самочувствием Маши.

Странное это было ощущение – заботиться о другом.

Первоначально все выглядело более или менее понятно – отец Маши спас жизнь Грифу ценой жизни своей. Получалось, что нужно было отдать долг дочери.

Деньги, поначалу думал Гриф.

Машин отец пошел в бросок на Территорию ради денег. Потом оказалось – он хотел выкупить дочь у матери и попытаться вылечить.

Это Гриф понял, уже когда добрался к Маше Быстровой. И времени больше не было ни на что. Нужно было принимать решение. Нужно было брать на себя ответственность.

Но и тогда все казалось достаточно простым.

Гриф смог себя убедить, что все будет простым. Он просто передаст Машу в руки лучших специалистов по братским болезням. В Адаптационную клинику.

Не получилось. Большие люди затеяли свои игры, основанные, как всегда, на жажде наживы, на крови, на стремлении к власти, и из Клиники пришлось бежать.

Машу нельзя было оставлять.

А теперь ее не получалось вылечить.

Оказалось, что теперь никто не мог ее вылечить. У Грифа были деньги, но они ничего теперь не решали.

Маша Быстрова уже пересекла границу.

Маша Быстрова еще оставалась человеком, еще улыбалась, двигалась, разговаривала и мечтала, но времени на все это у нее оставалось все меньше и меньше.

И еще с полгода, услышал вчера Гриф.

...Потом девушка начнет умирать. И будет умирать еще два–два с половиной месяца. Нехорошо умирать. И Грифу нужно будет понять – хочет он за этим наблюдать или гуманнее будет дворняжку усыпить...

Гриф замер. Ему показалось, что эти слова произнес кто-то рядом. За спиной. Или не за спиной...

Голос прозвучал откуда-то сверху... И одновременно – в голове Грифа.

Но никого рядом не было.

Крымское небо. Крымские горы. Море. Ветер с настойчивостью дебила тщетно разглаживает кусты.

Но голос был. Гриф слышал эти страшные слова.

Или гуманнее будет дворняжку усыпить...

Вчера долго обдумывать услышанное не получилось – у Маши начался приступ. На этот раз – затяжной, почти до самого утра.

Первый такой приступ настиг Машу неделю назад, Гриф не ожидал, испугался, сидел всю ночь рядом с кроватью девушки и, кажется, плакал.

Вчера приступ повторился. И снова перед закатом.

Из Сети Гриф вытащил информацию и теперь знал, что это называется ночными приступами и действительно как-то связано с солнцем.

Тело Маши во время приступа больше не била дрожь, не сводила судорога. Девушка лежала неподвижно. Еле заметное дыхание. Почти неощутимый пульс.

Грифу хотелось выть в эти минуты от бессилия.

Зачем ему это? Чувство долга? Жалость? Желание хоть как-то отвлечься от постоянных мыслей о произошедшем в Клинике, о том странном чувстве, возникшем тогда, месяц назад, о том всезнании и всемогуществе, которые накатились на Грифа и вывернули ему душу...

Этого не могло быть на самом деле, но он помнил, как в его ладонях сминался металл и рвалась плоть.

В его огромных ладонях.

Он чувствовал угрозу, понимал, что ее нужно устранить, что так он спасает не только себя, но и тысячи-тысячи-тысячи жизней... и не мог стереть из своей памяти отвращение к самому себе в тот момент.

Он мог не убивать. Мог. Если бы смог разобраться в себе, в том, что с ним происходит, мог действительно захотеть стать и всезнающим, и всемогущим.

И действительно стать всемогущим и всезнающим.

Просто.

Просто захотеть. Просто признать, что именно он... тогда, десять лет назад... неподалеку отсюда... сделал выбор... неправильный выбор... или все-таки...

Гриф плохо спал по ночам. И сегодня только под утро забылся в кресле, напротив Машиной кровати, перед самым рассветом. И проснулся, когда Маша сказала:

– Снова дождь.

– Дождь,– подтвердил Гриф, не открывая глаз.

– А мне сегодня снился сон,– сказала Маша, присела на стул перед зеркалом, взяла расческу и стала расчесывать волосы.

Вода текла по окну сплошным потоком, в комнате стало темно, и Маша включила свет над столиком.

– Мне приснилось, что я...– Маша замолчала на мгновение, словно вспоминая,– я падаю... или нет, я лечу... Вокруг меня какие-то сполохи, искры, вспышки... но они не обжигают меня... я их не боюсь... я опираюсь на них и лечу... или все-таки падаю... И мне казалось, что я знаю, куда лечу, знаю, зачем и когда достигну своей цели... А проснулась и забыла.

– Наверное, ты растешь. Все еще растешь,– сказал Гриф.

– Мне и папка так говорил. Только тогда я не так летала. Я парила, скользила над домами, деревьями... И с каждым годом я летала все ниже и ниже, и вот я уже еле могла подняться над травой, летела и понимала, что это в последний раз, что больше никогда уже не смогу... Я плакала, подошел папка, спросил, что случилось, а я могла только плакать...– Маша медленно расчесывала волосы, плавными движениями, и говорила тоже медленно, еле слышно.– А сегодня я... просто летела. Не над чем-то, не сквозь что-то – просто летела.

Маша отложила расческу и посмотрела на Грифа.

– А когда приедет папка?

Маша не помнила, как попала сюда, в замок Грифа. Приступ начался у нее дома, в Клинике ее держали на химии... Она очнулась здесь, в замке.

Гриф сказал, что дружит с ее отцом. Сказать «дружил» – язык не повернулся. Сказал, что отец скоро приедет. Он сейчас занят, у него очень важная работа.

– Хорошо,– сказала Маша.

Время от времени она спрашивала снова. Об отце. О Петрухе Иванове, о ребятах из Понизовки. Только о матери не спрашивала Маша.

Оно, наверное, и лучше.

Тут Гриф мог и не сдержаться, а девчонке незачем слышать о матери такое. Не виновата девочка, что мать у нее стерва, сука...

– Он скоро приедет? – спросила Маша.

– Не знаю,– ответил Гриф, вставая из кресла.– Он сказал – позвонит, когда сможет. Свяжется со мной. Я даже не знаю, где он. А нам пора завтракать.

Гриф вышел в коридор, свернул направо, к кухне, и вдруг замер. Закрыл глаза, сжал ладонями виски.

Море. Не серые волны на поверхности, а давящая темнота глубины. И страх. Глухие удары по металлу. Тускло освещенное помещение. Холодно, капли воды стекают по стенкам, как пот. Как холодный пот. От страха. В помещении-комнате-отсеке все пропитано страхом. Люди, их почти два десятка в тесном темном помещении-комнате-отсеке, дышат страхом, вдыхают и выдыхают его.

– Десятиминутная готовность,– сказал один из них, голос прозвучал глухо и бесцветно, словно и он пропитался влагой и страхом.

Люди зашевелились, звякнул металл – чистый, спокойный звук, не то что те удары, которые доносятся снаружи, сквозь толщину корпуса, все чаще и чаще.

Тот, что предупреждал о десятиминутной готовности, спрятал в карман бронекостюма пластину кадропроекции, которую только что показывал остальным, и сказал:

– Он – основная цель. Если не будет его – девушка. Зовут – Мария Быстрова, восемнадцать лет...

– Что с вами? – спросила Маша.

Она никак не называет Грифа. Гриф не представился, она не спрашивала. Наверное, это ей даже нравилось своей необычностью и загадочностью.

– Вам плохо?

Голос у Маши дрожит, она только что видела, как Гриф медленно валился на пол. Она попыталась удержать его, но не смогла, только чуть затормозила падение.

– Что с вами?! – крикнула Маша.

Гриф открыл глаза.

– Десять минут,– сказал Гриф.

Он видел Машу, видел ее испуганные глаза, но одновременно видел замок откуда-то сверху, темное море, с отчаянием бьющееся о берег...

Пена и вода становятся прозрачными, будто расступаются, открывают его взору металлическую сигару метров тридцати в длину и чужерыб, с остервенением, но безуспешно атакующих эту сигару...

Вот прозрачной стала сама сигара, и Гриф увидел людей, сидящих в ней.

– Восемь минут,– сказал Гриф, слепо глядя перед собой.

В темном коридоре его глаза светились, зрачков не было, только радужные сполохи на перламутровом фоне.

Маша встряхнула Грифа, замахнулась, но ударить не смогла.

– Ну что с вами,– простонала она,– ну ответьте, пожалуйста.

Металлическая сигара под водой остановилась, медленно накренилась на корму. Люди внутри пристегнулись к креслам...

– Пять минут,– сказал Гриф.

Он понимает – нужно что-то предпринять. Подводный аппарат и люди в нем опасны. Они угрожают Грифу. Чужерыбы не смогли повредить бронированный аппарат, а чужекрысы, которые уже собираются у берега, чтобы встретить незваных пришельцев, могут их не остановить.

Здесь мало чужекрыс. Гриф старался, чтобы они не попадались на глаза девушке. Возле замка были только те, что обеспечивали чистоту и непосредственную безопасность.

Три минуты.

Вес аппарата... размеры... водоизмещение... пятнадцать человек на борту... четырнадцать из них вооружены и одеты в бронекостюмы... оружие... суммарная плотность огня...

Минута.

Контейнеры с ракетами...

Время замедлилось – секунда растягивается, и ей не видно конца... Гриф знает, что сейчас он видит будущее – то, что может произойти. То, что произойдет, если он...

Выстреливаются контейнеры, вылетают из воды, раскрываются, и из них вылетают ракеты... по полсотни малокалиберных осколочных ракет из десяти контейнеров ковром накрывают берег...

Взрывы-взрывы-взрывы-взрывы бегут от моря вверх по склону, превращая в щебень лестницу, скульптуры, камни, разнося в щепы деревья, перемешивая с землей и песком чужекрыс, собравшихся у берега...

Вспышка под водой, корпус подводной лодки разделяется, отсек с пятнадцатью людьми взлетает над морем, включаются реактивные двигатели...

Над замком срабатывают катапульты, выбрасывая кресла с вооруженными, залитыми броней людьми...

Огни тормозных двигателей, люди высаживаются во двор, на крышу замка...

Тридцать секунд.

Все можно решить очень просто. Просто сжать ладони. Снова стать великаном и сжать кулаки, почувствовать, как чужие жизни вытекают между пальцами, словно вода из мокрого песка...

Это очень просто. Нужно только захотеть... Даже не захотеть, просто – не возражать. И все произойдет как бы само по себе.

Пятнадцать жизней. Такой пустяк.

Гриф закричал.

Маша вскочила, в ужасе прижалась спиной к стене.

– Нет! – крикнул Гриф.– Не сметь! Не сметь!

Из прокушенной губы текла кровь. Он попытался встать, его качнуло, и он бы упал, если бы не Маша.

Пять секунд.

Гриф ударил кулаком в стену с такой силой, будто пытался пробить ее. Закричал, но на этот раз уже от боли.

Схватил Машу за руку и потащил по коридору.

– Что?

– Бегом,– пробормотал Гриф.– Потом. Все потом.

Со стороны моря послышался стонущий протяжный звук, разом превратившийся в грохот.

Гриф ударом ноги распахнул дверь, ведущую на башню.

Тяжкий удар обрушился на замок, вышибая окна, двери, срывая ставни и сдирая со стен ковры.

– Быстрее,– сказал Гриф.– Быстрее.

За несколько ступенек до верхней площадки он вдруг остановился, словно вспомнив, что забыл что-то.

– Слушай меня,– сказал Гриф, повернув Машу к себе.– Сейчас ты войдешь наверх. Такая круглая дверь. Войдешь и попадешь в пещеру... Слышишь? В пещеру. И будешь меня там ждать... Я скоро. Иди!

Маша поднялась на несколько ступенек, оглянулась.

– Не стой, у нас нет времени,– сказал Гриф хриплым голосом.

Казалось, он держится на ногах из последних сил.

Маша поднялась еще на несколько ступенек.

Снова взорвалось, на этот раз над замком.

Двери на верхнюю площадку не было. Просто обруч из какого-то блестящего желтого металла, вмонтированный в стену.

Дверь в пещеру, на башне, с удивлением подумала Маша и протянула руку.

На крыше загрохотало, будто на черепицу упало что-то тяжелое.

Маша шагнула через порог.

– Видите? – спросил Герман Николаевич у гостя, качнув головой в сторону кадропроекции.– Обратили внимание?

– Простите, на что? – уточнил китаец.

И все-то ты понял, морда мандариновая, подумал Герман Николаевич, но на его привычно вежливом лице не отразилось ничего.

– Он отправил девушку на башню, а сам почему-то остался...

– Это я заметил.– Китаец, видимо, был чемпионом как минимум Пекина по вежливым улыбкам.– Меня больше удивляет не то, что он отправил девушку, а то, что он начал... э-э-э... суетиться за несколько минут до первого залпа... И даже не это самое главное, по моему мнению...

Герман Николаевич взял с низкого стеклянного столика стакан с соком, медленно, очень медленно, поднес его к губам и сделал маленький глоток. Тоже очень медленно.

Как ему хотелось взять китайского гостя за шкирку и приложить невозмутимо-вежливой рожей о стеклянный столик. И чтобы столик – вдребезги. И чтобы китаец умылся кровью. И чтобы улыбочка каплями вытекла с лица китаезы на пол...

Он еще свое мнение тут высказывает!

– По моему мнению, гораздо важнее здесь то, что этот человек...– посланник Китая указал пальцем на кадропроекцию,– этот человек не предпринял ничего, подобного тому, что сделал у Адаптационной клиники.

Китаец попался очень информированный. А по некоторым вопросам – даже слишком. Откуда он мог знать, что происходило двадцать пятого октября в Клинике и возле нее?

– А что он мог сделать? – осведомился Клеев.

– Например, просто уничтожить аппарат еще под водой... Как-то так...– Китаец, имя которого Клеев так и не запомнил, поставил рядом с кадропроектором Германа Николаевича свой, провел рукой над ним – в воздухе засветились крохотные разноцветные иероглифы.– Вот так.

На кадропроекции возникли двое – Гриф и капитан Горенко. Слишком часто стал попадаться капитан Горенко на глаза Герману Николаевичу.

Горенко и Гриф стоят возле какой-то двери. Гриф делает шаг вперед, протягивает руку к двери...

– Вот, смотрите на индикатор времени,– сказал китаец.– В правом нижнем углу.

Движение руки Грифа прерывается, лицо белеет. Руку... Руки – застыли, пальцы – скрючены. Горенко что-то говорит, но звук не включен.

Китаец снова трогает голопанель, индикация времени увеличивается, выплывает из своего угла вверх и замирает, пульсируя в такт секундам.

– А вот это – время из ваших отчетов о происшествии с дивизионом установок залпового огня Территориальных войск.

Появляется еще одна группа цифр и всплывает к первой. Пульсация прекращается.

Время совпадает.

– То есть мы можем констатировать, что приступ у свободного агента и уничтожение дивизиона произошли одновременно.– Голос у китайца ровный, совершенно без эмоций.– А исследование остатков военной техники...

– Совершенно секретные исследования,– напомнил Клеев.

– ...Позволяют сделать совершенно фантастическое предположение,– невозмутимо продолжил китаец,– что и технику и людей раздавил некто...

– Человек, который выдвинул эту гипотезу, был отстранен и направлен на медицинское обследование, каковое показало, что умственные способности...– Клеев увидел, что невозмутимая улыбка китайца стала перетекать в ироничную.– Ну ладно. Хорошо. Но ведь отпечатки пальцев, как вы понимаете, найдены не были...

– Но не будете же вы отсылать меня к гравитационным аномалиям и прочим вариантам официальной версии? – поинтересовался китайский гость.– Предлагаю принять за основу версию безумца и попытаться быть логичными в ее рамках.

Клеев снова отпил сока.

Блин, показал, называется, иноземному гостю фильму о провале операции спецподразделения. Хотел ведь продемонстрировать новую технику и отсутствие Братьев в данной разборке на стороне свободного агента.

Просто – человек, которому просто повезло. Одному против четырнадцати вооруженных орлов, натасканных на живое и упакованных в броню.

Иноземный гость не стал таращиться на результаты действия «блеска», а перешел к вопросу, мягко говоря, неприятному.

– Возражений нет,– подвел итоги китаец.

– Пока нет.

– Согласен – пока нет. Итак. Благодаря вашей новой технике, позволяющей видеть буквально сквозь стены,– легкий поклон в сторону Клеева,– мы можем наблюдать все, что происходило в помещениях дворца. Кстати, я так и не понял, как вам удалось произвести эти съемки. Первые видеоматериалы должны были пойти с одной из ракет, потом – собственно с аппарата, вылетевшего из воды и зависшего над пространством операции, со сканеров бойцов... Но запись, как я понимаю, велась минимум за десять минут до первого залпа.

– Тактический модуль «Фарос», запущен из дублирующего корабля на дистанции пяти километров от берега на высоту в пятьсот метров,– сказал Клеев.– В режиме сквозного сканирования.

– Примите мои поздравления,– почти искренне произнес китаец.– Это, простите, братская технология или собственные разработки?

– Это техника Российских вооруженных сил,– отрезал Клеев.– Вы хотели продолжить оставаться логичным в рамках бредовой версии.

– Да, извините. Если позволите, я синхронизирую наши кадропроекторы.– Китаец еле шевельнул пальцами правой руки – обе кадропроекции уравнялись в размерах, повисли рядом.– Эту технику и программное обеспечение, кстати, подготовили наши собственные ученые.

– Вот как... Отлично. Мои поздравления вашим ученым...

С одной стороны, этой своей иронией Клеев нарушал и протокол, и режим секретности, но очень уж достал представитель Поднебесной. И клеевский кадропроектор, и, ясное дело, китайский были основаны на технологиях, выкачанных из Делийского института несколько лет назад неизвестными террористами.

Клеев некоторое время даже был уверен, что выкачанных исключительно для России.

Если китаец иронию уловил, то виду не подал.

– Оба процесса начались одинаково, обратите внимание. Объект замирает, его кожные покровы светлеют. Происходит нечто вроде паралича. Вы видите?

– Вижу.

– Но, теперь смотрите внимательно, возле Клиники паралич длится значительно дольше. Вот – кисти рук объекта. Они сжимаются. Пальцы – словно что-то действительно сдавливают. А в коридоре дворца – вовсе нет. Объект поначалу замирает, все внешние признаки повторяются, но буквально через десять секунд он начинает говорить – что он, кстати, говорил?

– Отсчитывал время, как смогли разобрать наши специалисты.

– Отсчитывал время – замечательно. Но, обратите внимание, он движется, он действует и даже наносит удар рукой в стену – полагаю, он мог сломать или повредить кисть руки,– то есть ведет он себя осознанно.

– И что из этого следует?

– А из этого следует, что в первом случае он парализован – и наносит удар по ракетным установкам. Во втором случае он самостоятелен – и корабль не топит. Забавно?

– Забавно... Если быть логичным в рамках этого безумия...

– Исключительно если оставаться в рамках,– подтвердил китаец.– Из этого следует, что, несмотря ни на что...

– На что это – «ни на что»? – осведомился Герман Николаевич.

– Несмотря на ваши утверждения, что Братьев нет...

– А, вы об этом...

– Об этом. Несмотря ни на что, есть человек – будем именовать его так, пока не получим веских оснований для другого названия,– способности которого...

Китайский гость посмотрел на хозяина, словно ожидая, что тот продолжит его фразу, но Клеев это молчаливое предложение проигнорировал.

Умничает китаеза. Теперь учить еще начнет северного варвара тому, что нужно делать и как называть этого свободного агента...

Сами небось не дураки.

Все, что сейчас сидел и придумывал посланник, уже просчитано и понято... Почти понято.

Остается теперь подыграть гостю и выпроводить его... Несмотря на пятимиллионные вооруженные силы и военно-промышленный комплекс братской Китайской Народной Республики. На их азиатские хитрости припасено достаточно наших славянских головоломок.

– Не могли бы вы поделиться с нами информацией о том, кто этот человек? – спросил китаец.

– Для того чтобы мы могли сообщить вам что-то неизвестное, нам нужно знать, что вы на него уже имеете.– Вот такие милые, незамутненные двойным смыслом улыбки очень хорошо получаются у Германа Николаевича, куда там китайцу.– Вы передайте нам свою информацию, мы ее сравним с нашей и дополним...

Клеев сделал паузу. Очень важную паузу. Именно такие паузы несут в себе информации в переговорах больше, чем многочасовые беседы.

– ...Возможно,– закончил Клеев.

Можно было бы еще прямо в глаза назвать гостя придурком, плюнуть в глаза и приказать выкинуть уважаемого гостя на фиг. Но гость занимает очень высокий пост в дружественном государстве, много лет проработал в тамошних силовых ведомствах и вполне может понять смысл ответа и без такого подробного разъяснения.

Китаец встал с кресла.

– Нет, мы не возражаем, чтобы вы и дальше активно разрабатывали Африканские Территории. Насколько это возможно. Мы не станем принимать никаких мер даже в случае вашей активности по Индийской Территории... Но если вы попытаетесь еще раз предъявить нам такие несоразмерные требования, то мы вынуждены будем реагировать адекватно,– сказал, не вставая, Клеев.

Не фиг продолжать корчить дружескую беседу. Китаец получил информацию, которую должен был получить. И все.

– Надеюсь, сегодня к вечеру вы уже отправитесь домой... Могу, кстати, предложить путешествие на торпеде. За наш счет, естественно. Через пару часов будете в Пекине...

– Слышал, вы реквизировали летательные аппараты у фирмы «Спецдоставка»...– Китаец продолжал стоять, глядя куда-то над головой Клеева.

– Отчего же «реквизировали»? Если первоначально было заявлено, что торпеды переданы господину Исламову Братьями,– мы сохраняли статус-кво. Сейчас возникли предположения, что Братья... как бы это сформулировать точнее...– Клеев встал со своего кресла.– Пока все не устаканится и не выяснится, мы взяли имущество фирмы под государственный контроль. Рафаил Джафарович Исламов остался на своем месте и, кстати, просил передать вам... или кому-то из ваших, чтобы вы больше не обращались к нему напрямую.

– Только через вас? – уточнил китаец.

– Через меня,– подтвердил Клеев.– Мы понимаем, что программа ваших акций в Африке завязана на торпеды... Поэтому готовы всего за пятьдесят процентов от общей добычи оставить вашу договоренность со «Спецдоставкой» в силе. Еще есть просьбы и предложения?

– Я хотел бы завтра встретиться с вами...– Лицо китайца стало совсем бесстрастным, взгляд твердым и неподвижным.

– Сегодня вы уедете,– сказал Клеев.– Боюсь, отель, в котором вы остановились, не сможет обеспечить вам достаточную безопасность...

– И все-таки я останусь. Как частное лицо, если вы не возражаете. Не станут же меня топить в ванной...

– Топить – не станут. И убивать не будут. Бывают куда более неприятные вещи, поверьте мне.

– Верю. Случалось переживать всякое.– Китаец сделал ударение на «переживать».– Но... пережил. До завтра!

– Прощайте,– сказал Клеев.

Нужно вести себя твердо и уверенно. Сканеры пишут все, а соратники наблюдают за беседой в прямом эфире. Перед ними тоже нельзя ударить в грязь лицом. Особенно, если они уверены, что он не знает об их незримом присутствии.

Если соратникам кажется, что они контролируют этот совершенно прозрачный мир, не нужно их в этом разочаровывать.

Клеев вернулся в кресло и переключил голопанель.

Соратники и все остальные, заинтересованные и любопытные, могут продолжать наблюдать, как Герман Николаевич Клеев внимательно изучает кадры. А он тем временем побеседует со Станционным Смотрителем.

Клеев даже улыбнулся своей шутке. Сидят там на своей станции, как герой повести Александра Сергеевича Пушкина, планы строят. А потом приедет красавец – и все их планы...

– Слушаю,– сказала телефонная барышня.

– Номер три-восемнадцать, пожалуйста.

На мониторе мобильника Клеева было видно, как барышня лет двадцати, в светлой блузке с высоким стоячим воротником и в эбонитовых наушниках, взяла в руку штекер и воткнула его в нужное гнездо.

Совсем они там, в космосе, охренели от безделья. Разные были заморочки – один этот их телефон чего стоил,– но баба на коммутаторе... На космической станции, начиненной братскими технологиями...

С ума сходят! Или с жиру бесятся.

Клеев, наверное, был бы разочарован, узнав, что барышни на самом деле не существует, что это работает программа...

А как был разочарован Младший, когда понял, что придется довольствоваться такой вот подделкой вместо настоящей барышни. И как был разочарован Младший, увидев реакцию китайского гостя на действия Клеева.

Они должны были поссориться. Серьезно поссориться, так, чтобы полыхнуло на Дальнем Востоке, чтобы войнуха в шестидесятых годах прошлого века на Амуре показалась всем детским лепетом, международной встречей по игре «Зарница».

Советские пионеры против китайских. Младший когда-то видел хронику, как по советскому телевидению клеймили китайских агрессоров и показывали молодых красивых парней с цитатниками председателя Мао в руках.

Но что-то не заладилось сейчас с конфликтом. То ли порог страха у китайцев оказался выше, чем предполагалось. То ли имеют они фигу в кармане. Они – такие, они – могут.

И тут позвонил Клеев. И начал рассказывать, как китайцы...

– Я все слышал,– сказал Младший.– И я все понял. И я недоволен. Мне непонятно, долго ли вы будете возиться с этим самым Горенко...

– Грифом?

– Я сказал – Горенко. Это ведь он писал все, что происходило во дворе Клиники. И разговор с полковником Жаданом, неудавшимся нашим путчистом.

– Но ведь Гриф...

– Вы со мной в последнее время что-то спорите много...– задумчиво произнес Младший.– Все спорите и спорите... Даже обидно, честное слово. Я вам сказал – Горенко. Можете бросить все свои текущие дела и искать капитана Горенко.

Изображение Младшего перед Клеевым вдруг резко увеличилось, так, что в мониторе остались видны одни глаза.

– Ищите. Это сейчас для вас – главное. В этом с вашей бывшей возлюбленной, мадам Артуа, можно согласиться.

Он видел их разговор с Брюссельской Сукой! Ледяной ком рухнул в желудок Германа Николаевича.

Не хотел же он встречаться с Катрин, и правильно не хотел!

– Не нужно так пугаться.– В мониторе снова была вся фигура Младшего.– С китайцем сегодня разберутся. Что вы там бормочете, любезный?

– Не убивать... Я...

– Естественно, нет. Вы очень справедливо заметили, что есть куда более страшные вещи. Убить его – и начнутся ноты протеста, переписка и прочее... В общем, это не ваше дело.

– Хорошо,– кивнул Клеев, и связь оборвалась.– Хорошо,– повторил Клеев, глядя на стену перед собой.

И подумал, что стоит выпить. Поесть и выпить. Когда он волновался, всегда хотел поесть и выпить. Еще со студенческих времен.

А представитель Китайской Народной Республики кушать совершенно не хотел.

Вообще всякий нормальный человек, получив столь неприкрытую угрозу, должен был потерять аппетит, бросить все и отправиться в аэропорт, пока есть такая возможность.

Или, если уж принципы или приказы начальства заставляют остаться на месте, закрыться в номере, забаррикадировать двери мебелью и сидеть, надеясь, что пронесет...

Тщетно, между прочим, надеясь. При современном уровне технологии убийств закрытая дверь – не помеха.

Хотя убивать его не будут, это точно.

С ним попытаются сотворить что-то такое страшное, чтобы у пославших его отбить всякую охоту спорить и требовать.

Но даже такие мысли вовсе не повод, чтобы при полном отсутствии аппетита отправляться в ресторан, в толпу людей, каждый из которых может быть посланцем Клеева.

Товарищ Чжао Цянь отправился в ресторан. Чжао Цянь сел за крайний столик, будто изо всех сил старался помочь посланцам Клеева в охоте на себя.

Странность этого оценил и неприметный господин лет сорока пяти, сидевший в вестибюле отеля «Гора».

Неприметный господин, явившийся в отель всего несколько минут назад, собирался уточнить у портье, где именно находится китайский гражданин Чжао Цянь, потом отправиться к китайскому туристу и поговорить с ним.

Но тут сам Чжао Цянь вышел из лифта, прошелся по вестибюлю, словно желая продемонстрировать свою отвагу, затем ушел в ресторан.

Неприметный господин отложил в сторону журнал, встал с диванчика и проследовал за Чжао Цянем.

В ресторане было людно. Китайца провели к заказанному столику сразу, а вот неприметный господин в сером старомодном костюме был вынужден подождать, пока ему подыщут место.

Не возле оркестра, попросил господин. И не возле стены. Клаустрофобия, наверное, не могу сидеть у стены.

Его посадили в двух столиках от китайца.

Неудобная позиция, подумал господин в сером костюме. Ходят люди, могут помешать. Правда, пол застелен гигантским ковром, это значительно облегчает работу.

Господин в сером костюме никогда от работы не отказывался, но не любил, когда заказ приходит вот так, неожиданно.

Гораздо приятнее и надежнее все взвесить, прикинуть все возможные варианты пьесы.

В принципе, зал ресторана – почти идеальная площадка. Много людей, много стекла, зеркал, посуды.

Все такое звонкое и хрупкое!

А люди еще и болтливые.

Китаец сделал заказ – вино и фрукты. Что-то сказал официанту, тот выслушал с легкой улыбкой на лице, кивнул и отправился к одной из местных дам, сидевших в дальнем углу зала.

Господин в сером костюме попросил чашечку кофе и пирожное. Он любил пирожные. И перед работой ему нужен был сахар.

Дама подошла к столику китайца, тот вежливо встал и придвинул даме стул.

Светло в зале, подумал господин в сером костюме. До китайца – шесть метров. С копейками. Можно пренебречь.

Пирожное было вкусным, кофе – сладким и крепким. Господин в сером костюме почувствовал легкое головокружение, как всегда перед работой.

Это словно фужер шампанского.

– Что-нибудь еще? – спросил официант.

– Пока нет. Может, минут через десять,– ответил господин в сером костюме.– Ко мне должны прийти.

Шесть метров.

Господин в сером костюме закрыл глаза, проверяя, насколько хорошо запомнил расположение объекта и декораций.

Картинка четко встала у него перед глазами.

Нить скользнула у него из правой ноги, из углубления под щиколоткой, и тут же ушла сквозь ковер, к полу.

Темно. Твердый холодный пол. Не спешить. Кто-то наступил на нить под ковром, остановился.

Ерунда. Нить растет не от основания. Она растет сама собой, удлиняется, а не вылезает из тела «паука». Они могут топтаться по ней, даже пытаться остановить ее, пережать – ерунда.

Нить скользнула между ножками стульев, приблизилась к объекту.

Он смеется. Ему весело, видите ли!

«Паук» открыл глаза. Ему нравилось смотреть, как меняется выражение лица у подвешенных.

Секунду назад – веселье или печаль. Или деловая гримаса типа «а что вам, собственно»... и вдруг – плоть превращается в камень. Или наоборот – в глину.

Иногда можно оставить объекту восприятие, перехватив управление.

Он все видит, чувствует, но ничего не может поделать.

Это просто. Есть фокусы гораздо более сложные.

«Мерцающая боль». «Сады зла». «Огненный цветок».

«Пауки» придумывают красивые названия и делятся друг с другом своими секретами.

Вот сейчас объект попадет в «комнату страха», а потом пересядет на «черную мельницу»... а потом – «балаган», а потом...

Это было странное зрелище – господин в старомодном сером костюме, который только что, не торопясь, выпил кофе и скушал пирожное, вдруг закричал.

Громко и тоскливо. Вскочил, перевернув столик. Рванул галстук на себе. Снова закричал.

Его тело выгнулось назад, руки взметнулись над головой, замерли, дергаясь. Пальцы сплелись в узел, сжались, и те, кто сидел рядом, услышали сухой треск ломающихся косточек.

Человека согнуло, он рухнул на колени, потом, постояв секунду, упал лицом на ковер.

И никто не смог заметить, как что-то тонкое, почти прозрачное, похожее на паутину, медленно втянулось в ногу лежащего, прямо над краем туфли.

И никто не обратил внимания на выражение лица господина Чжао Цяня. Только дама, сидевшая рядом с китайцем, заметила, как он растер что-то между пальцами правой руки, быстро поднес ко рту и жадно вдохнул.

Возможно, это была Зеленая крошка. Даме было на это наплевать. Сама она предпочитала старый добрый кокс.

Старший не сразу отреагировал на панический звонок Клеева. Старший вообще не хотел отвечать на вызов – было не до праздной болтовни.

И Младший и Старший одинаково потрясенно смотрели на кадропроекцию – Крым, побережье, логово Грифа.

Наконец они соизволили посмотреть полный вариант записи. Не провал боевиков, а то, что происходило потом.

Еще час назад Гриф бесцельно бродил среди обломков. Просто ходил, словно погорелец на пожарище. Похоже было – привыкал к тому, что нижний парк уничтожен безвозвратно, что дворец покалечен, что теперь придется либо искать другое место, либо привыкать к этому хаосу...

Всего час назад.

Старший увеличил кадр – с правой рукой Грифа что-то было не в порядке. Старший сразу и не понял, что именно.

– Что-то не так с рукой,– сказал Старший.

– Рука как рука,– быстро ответил Младший.– Целая, здоровая... Блин.

– Целая и здоровая,– сказал Старший.– Что там у нас в записи? В коридоре, перед самым началом...

Младший провел рукой над панелью – рядом с основной кадропроекцией появилась вспомогательная – небольшая. Гриф и девушка.

Гриф поднимается с колен, что-то говорит и вдруг бьет правой рукой в стену. И на лице его проступает гримаса боли.

– Крупнее,– приказал Старший.

Они смотрят на руку Грифа.

Содранная на костяшках кожа, кровь...

– Думаешь, обошлось без перелома? – спросил Старший.

– Черт его...

Гриф наклонился, поднял камешек, подбросил его на ладони. На ладони правой руки – чистой, без малейшего повреждения.

Гриф замахнулся и бросил камешек в море.

– Как полагаешь,– не отрывая взгляда от кадропроекции, спросил Младший,– это автоматический режим или он сам...

– Не знаю,– честно сказал Старший.– Я не помню подобного раньше. Хотя... глаза он не мог сам стабилизировать. Постоянно таскался со спреем... Ты не помнишь – после Клиники он пользовался лекарством?

– Не помню... А если нет? Это значит, что он начал контролировать... Начал?

В голосе Младшего проступило нечто похожее на страх.

Пока – только похожее.

За последние десять лет он отвык бояться по мелочам. Он мог бояться – и боялся – будущего, но в настоящем...

Гриф сел на обломок скалы, над самым морем.

Казалось, он не замечает ветра, не замечает брызг и того, что волны подбираются все ближе и ближе.

Закрытые глаза, расслабленное лицо. Капли воды на щеках и ресницах.

Что-то шевельнулось в самом углу кадропроекции.

Камень, осколок гранитной ступени сдвинулся в сторону. Рывком, будто кто-то его подтолкнул.

Чужекрыса, подумал Младший, но через секунду понял, что ошибся.

Замерший на мгновение, камень совершил еще один скачок. И еще один. Потом остановился и несколько раз дернулся, будто устраиваясь поудобнее.

Словно мелкая рябь покрыла все пространство от дворца до моря – двигались камни и камешки, крупные обломки и щебень.

Двигались-двигались-двигались...

– Они...– начал Младший и замолчал, нечего было тут говорить, все было видно и так.

Обломки складывались в ступени, перила, скамьи и скульптуры. Соединялись. Слипались. Сливались.

Старший и Младший смотрели молча почти час.

Подал голос телефон на столе.

Старший, поколебавшись, поднял трубку. Выслушал доклад Клеева о происшествии в ресторане.

Движением руки выключил кадропроектор. Вывел изображение Клеева и включил звук...

– «Паук» сейчас в коме. Его доставили в больницу, поставили диагноз – «инсульт» – и говорят, что шансов практически нет. Нету шансов.– Клеев вытер лицо платком.– А китаец... Мы его взяли. Внаглую, силой. С ним в номер пошла гостиничная девка, мои люди вошли следом. В общем, на нем висят попытка изнасилования и убийство. Обслуга отеля все подтвердит – я вызвал нового «паука», он работает со свидетелями...

– Что сказал китаец? – спросил Старший, отмахнувшись от Младшего, который попытался уточнить, что именно произошло.– Ты уже с ним разговаривал?

– Китаец молчит и улыбается. Он даже консула не зовет, мать его так. И знаете, что самое прикольное во всем этом? – Клеев нервно хохотнул.– В китайском посольстве никто и ничего о нем не знает. Товарищ Чжао Цянь находится сейчас дома. Я настоял, и меня связали непосредственно с ним. Это не он. Я так и сказал, что в файлах – не его изображение, мне вежливо намекнули, чтобы я проверил правильность наших файлов.

– И?

– А у нас снова изображение настоящего Чжао Цяня. Не того, что сидел у меня в подвале, а того, что находится дома. Тихо, без шума, сломали восьмиуровневую защиту. Даже не сломали, а просто просочились сквозь нее. И что прикажете теперь делать?

– Не орать, для начала.

– Не орать? Хорошо, я не буду орать. Я успокоюсь. Я уже успокоился. Теперь вы мне скажете, как можно пройти сквозь защиту, о которой вы мне говорили как о совершенно надежной. Вы говорили. И мои специалисты пытались ее ломать – без результата. И вы мне говорили, что «паука» невозможно остановить. Говорили?

– И вы, наверное, проверяли?

– Естественно, нет. «Пауки» не любят подобных экспериментов. Со мной уже связывались от их Ассоциации... И что я отвечу? – Клеев снова засмеялся.– Я им предложил самим пообщаться с китайцем... или кто он там. Они отказались. Попросили, чтобы я своими силами...

– И вы попробовали? У вас ведь было часа полтора на все это? – осведомился Старший.

– Конечно. Мы смогли выкроить целых десять минут на беседу. Подключили молекулярный зонд. В результате теперь у меня еще и парни из техотдела мечут икру от восторга. Воздействия – ноль. Никакой реакции. Запустили пятую степень – ни хрена. Сидит и еле заметно улыбается. Сидит, сволочь, и улыбается. И улыбается...

– Нам нужно подумать,– сказал Старший.

– Да уж, пожалуйста,– ощерился Клеев.– Мы ведь в ответе за тех, кого приручили. Вы в ответе за меня... И за Катрин тоже. У Суки приступ ярости, но я думаю, что она просто перепугалась. Как и я. И знаете что еще? Что напоследок сказал китаец?

Клеев замолчал. Снова вытер лоб платком. Скомкал платок и сунул в карман пиджака.

– Вам нравятся драматические паузы? – осведомился Старший.– Вы хотите, чтобы я задал вопрос, что напоследок сказал китаец? Кстати, почему напоследок? Допрос уже закончен?

– Трудно допрашивать мертвого человека,– засмеялся Клеев.– Не пробовали жмурика допрашивать? Китаец произнес последнюю фразу и умер. Выключился. Наши попытались реанимировать – хренушки.

– Так что сказал китаец?

– А... Интересно... Я просто оборжался... в свете последних событий. Китаец поманил меня пальцем и тихо, на ухо, сказал...– Клеев захохотал.– Он сказал два слова... Алексей Горенко. И все. Правда, смешно?

Глава 3

К полуночи нижний парк у дворца Грифа восстановился полностью. Деревья и кустарники, правда, еще не окрепли, но все сделанное из камня и бетона снова уверенно стояло на своих местах.

Дворец тоже выглядел посвежевшим, словно после ремонта. Или будто его только что построили.

Гриф принес Машу на руках в спальню, положил в кровать, а сам привычно устроился в кресле.

Вот такие дела, сказал Гриф шепотом. У Маши снова был ночной приступ, услышать она ничего не могла, но Гриф все равно старался не шуметь.

Вот такие дела.

Грифу захотелось выйти из дворца и еще раз посмотреть на нижний парк. Вместо этого он поднес к глазам свою правую руку.

И вот такие дела.

Гриф уже давно привык к своим странностям: к глазам, способным видеть в темноте, к тому, что почти всегда успевает предугадать действия противника.

Когда впервые вдруг почувствовал лет семь назад, что нужно резко шагнуть в сторону, подчинился этому чувству и увидел, как предназначенная ему пуля ударила в ствол дерева,– ощутил странную, пугающую уверенность, что так и должно быть. Что так теперь будет всегда.

Теперь...

Рука перестала болеть почти сразу после того, как Маша шагнула в кольцо. Он не обратил внимания – не до того было. Нужно было успеть к сейфу на первом этаже и взять «блеск».

Нужно было успеть.

Он побежал по ступеням вниз, поворачивая, схватился за перила и тогда удивился. Даже не удивился, так, отметил про себя, что рука работает...

Потом вылетела дверь библиотеки, в коридор ворвался боец и сразу же открыл огонь.

Он стрелял на уровне пояса, так, чтобы с гарантией достать противника, но Гриф успел прыгнуть вперед, под пули.

Машинка у бойца работала почти бесшумно, пули дробно простучали по паркету, пытаясь настичь Грифа. Потом автомат замолчал.

Патроны в магазине еще были, но стрелок нажать на спуск уже не мог.

Гриф подхватил оружие, рванул из карманов бронекостюма запасные магазины и побежал по коридору к центральной лестнице.

Было пятнадцать человек. Один остался в аппарате, который все еще висит над замком. Четырнадцать. Один – лежит в коридоре. Тринадцать.

Двое – на крыше, и им понадобится еще минуты полторы, чтобы попасть внутрь.

Одиннадцать.

Двое во дворе, блокируют отход. Девять.

Один в спальне.

Гриф перечеркнул очередью дверь – крест-на– крест, предупредив противника, что лучше несколько секунд переждать. Ровно столько, чтобы Гриф успел свернуть за угол, к кухне.

Там двое – один на кухне, в глубине, второй возле выхода в столовую.

Откуда Гриф это знал? Просто знал.

Он знал, что тот, что на кухне, сейчас осторожно идет вдоль стеллажей с посудой, держа под прицелом окно и дверь в кладовую, второй осторожно подходит к двери в столовую, протягивает левую руку...

Пули пробили дверь, ударили в бронекостюм и опрокинули бойца.

Гриф броском преодолел столовую.

Двое в зале, один в коридоре перед кабинетом. И еще четверо в зимнем саду.

Те, что были на крыше, уже вошли в дом.

Нужно прорываться.

Гриф сменил в автомате магазин. Никак не мог вспомнить, как эта машинка называется. Тридцать патронов в магазине – это точно. Остальное – фигня.

Выстрел сквозь дверь, не в противника – тот не на линии. Пуля разбила хрустальную вазу возле камина, отвлекла внимание. На полсекунды. На четверть.

Дверь распахнулась.

Два сдвоенных выстрела. Не в бронекостюмы – под шлемы. Один боец упал сразу, второй – замер, выронил оружие и только потом опустился на пол.

Кабинет.

Фигура в бронекостюме выросла на пороге. Гриф бросился в сторону, зацепился ногой за край ковра и, уже падая, нажал на спуск.

Не повезло тебе, парень, подумал Гриф. Теперь нам с тобой не разминуться, уж извини.

Бронекостюмы хорошо держат попадания, но если кто-то, особо одаренный, умудрится положить с десяток пуль над кирасой, в горловую пластину...

Вот, например, как Гриф.

Силуэт противника словно раздвоился, поплыл в сторону, и Гриф стрелял в ту, призрачную, половину, туда, куда боец только собирался стать, только начинал двигаться.

Четкие удары пуль в бронепластину. Четкие и частые.

На каком-то выстреле звук изменился.

Стук-стук-стук... щелк... и мягкий, влажный хлопок...

Гриф оттолкнул мертвое замешкавшееся тело противника, вбежал в кабинет.

От главного входа ударило сразу четыре ствола.

Поздно. Гриф хлопнул рукой по крышке сейфа, диафрагма открылась, и «блеск» оказался в ладони.

Вспышка. Пока только свет, чтобы предупредить. Яркий, ослепительный свет, заставивший потемнеть забрала шлемов.

Бойцы теперь двигались слаженно, словно в хорошо отрепетированном танце.

Двое – снаружи, за стеной. Кладка прочная, гранит, но есть окно, закрытое дубовой ставней. Если что, сквозь него легко пройдут.

Пятеро в зале, рассредоточились, чтобы не попасть под одну очередь и, если что, заплести огнем все помещение.

Один – в курительной комнате, за внутренней стеной, трое – на втором этаже, готовы входить через потолок.

Толково их ведет оператор в ракетоплане над замком. Четко, аккуратно и с подстраховкой.

Гриф поднял «блеск» вверх.

Огненная спица прошла сквозь потолок, сквозь оба верхних этажа и уткнулась в висящий над замком летательный аппарат.

Аппарат качнуло, повело в сторону, включившиеся маневровые двигатели не смогли удержать его, только замедлили падение.

Хруст деревьев верхнего парка Гриф скорее не услышал, а угадал.

– Кто-то со мной хочет поговорить? – крикнул Гриф.

Теперь его не удивляло, что он знает о своих противниках все. Не видит, но чувствует, как парни в зале замешкались, потеряв связь с диспетчером, как шарахнулись в стороны трое на втором этаже, возле самых ног которых только что прошла спица, как двое на дворе переглянулись и отступили к зданию гаража...

– И еще раз, последний, спрашиваю – кто-нибудь хочет со мной поговорить? – Вот тут Гриф наконец осмотрел свою правую руку.

Будто какое-то розоватое масло тонким слоем покрывало кисть от кончиков пальцев до запястья. И никакой крови. И никакой боли.

– Что вам нужно? – спросил голос из зала.

Говорил тот, что стоял возле камина. Командир. И это он показывал бойцам фотографию и распределял приоритеты целей перед началом операции.

– Смешной ты человек! – крикнул Гриф.– Это значит, вы вломились ко мне домой, открыли пальбу и теперь спрашиваете, что мне нужно? Мне что, обидеться?

Трое наверху принялись без лишней суеты ставить на полу заряды.

– Ты не хочешь своим ребятам в гостевой спальне сказать, что мины в частных домах ставить незаконно? – спросил Гриф, не повышая голоса.

Чего тут надрываться, если в стандартный комплект бронекостюма входят внешние микрофоны.

Ребята в гостевой спальне продолжили свою работу.

– Смотри, я предупреждал...

Снова спица прошла сквозь перекрытие между этажами. На этот раз – точно в один из зарядов. Никакой детонации – только вспышка, как от магния. Еще две вспышки.

– Либо они валят оттуда, либо я за себя не отвечаю,– сказал Гриф.

Адреналин потихоньку уходил из крови, дыхание восстанавливалось. Все входило в привычное, контролируемое русло.

Сейчас командир отведет своих парней сверху.

Бойцы бегом покинули спальню и спустились вниз, в вестибюль.

– Ты мне хочешь что-то сказать или мы будем вести переговоры только о спасении ваших жизней? – поинтересовался Гриф.– Вы же на Территории, а я – свободный агент. Если я даже вас сейчас нашинкую в мелкое какаду, то мне ничего не будет. Я мог бы процитировать нужные места из Соглашения, но предлагаю поверить мне на слово. Будешь что-то говорить?

– Нет.– Голос командира нападавших звучал немного напряженно. Или это барахлил внешний динамик на его шлеме.– Мы хотим уйти.

– Прикажи своим ребятам выйти из здания. Крыльцо со львами, площадка перед ним. Всем уйти туда. Раненых унести. У тебя один убитый, он пока останется возле меня, извини.

– Двое,– сказал командир.

– Извини,– повторил Гриф.

Он подождал, пока в здании не останется никого из них, кроме командира группы.

– Продолжим,– сказал Гриф.– Сейчас твои бойцы аккуратно сложат оружие, снаряжение посреди площадки, а потом отойдут к ступеням.

Бойцы положили оружие. Начали расстегивать бронекостюмы.

– Чуть быстрее, пожалуйста.

Пленка с руки Грифа исчезла. Рука была чистой и здоровой.

– Теперь отойди к ступеням. Вот так. А теперь предупреди своих, чтобы они не дергались. Просто стояли и не шевелились. Сейчас появятся чужекрысы. Много. Сотни полторы. Они не тронут, если никто не пошевелится или не попытается бежать.

Чужекрысы бесшумно вынырнули из кустов вокруг дворца и бурой стеной стали между бойцами и их снаряжением.

– Теперь ты сложишь оружие и выбросишь на фиг обмундирование,– сказал Гриф командиру.– И можешь войти сюда. Поговорим.

Хотя... разговора не получилось.

Командир сообщил свое имя и звание, то, что до недавнего времени служил в Патруле и что после разгрома Патруля он и остатки его отряда были отправлены на учебную базу – «...не знаю, где именно, честно, не знаю, туда и оттуда везли запечатанными...» – меньше двенадцати часов назад переброшены к морю, восемь часов назад погрузились в рыбу. Пакет с приказом вскрыл двадцать минут назад. Все.

И командир не врал, Гриф это чувствовал, как обычно чувствовал ложь в голосе собеседника.

Задача у ребят была простая – убить Грифа. Захватить его снаряжение, в первую очередь «блеск». Если не будет Грифа – изъять или убить девушку.

Даже о том, что его было приказано убить, Гриф выслушал молча, но, когда была упомянута Маша, свободный агент вдруг почувствовал, что в груди возникла саднящая пустота.

– Тогда так,– сказал Гриф.– Оружие с собой не берете. Из снаряжения – зажигалки, медпакеты, продукты, воду и посуду. Одежду, естественно. Термопакеты. Один нож на всех. Идете по трассе вдоль побережья. С машиной помочь не могу – извините. Идти вам до Керченского пролива в сопровождении чужекрыс. График движения – с восьми до тринадцати ноль-ноль. Привал – до пятнадцати ноль-ноль. Затем снова движение до восемнадцати ровно. Если выбьетесь из графика – вас сожрут крысы. Если измените маршрут – вас сожрут крысы. Если попытаетесь вернуться – вас сожрут крысы. Если попытаетесь разделиться...

– Нас сожрут крысы,– сказал командир.

– Молодец, понял правильно. Если закончится жратва – можете кушать чужекрыс. Они возражать не будут, мясо вкусное, но, если забьете больше, чем съедите, вас... что сделают?

– Сожрут.

– Молодец. Когда доберетесь до пролива, сообразишь, как сигнализировать своим?

Командир промолчал.

– Хорошо, можешь взять комплект сигнальных ракет,– разрешил Гриф.– Даю вам полчаса на похороны погибших, помощь раненым и сборы. Время пошло...

Гриф сидел в кресле на крыльце, укутавшись в плед, и смотрел, как группа уходит.

Нужно было встать и идти за Машей, но Гриф не мог заставить себя подняться. Не было сил.

Хотя чего ему жаловаться – он все сделал по-своему. Не было убийства – была схватка, в которой он победил.

Но все равно были смерти.

У него не было выбора. У него снова не было выбора.

Это очень неприятное чувство, когда нет выбора.

Вот сейчас он пойдет за Машей, которая ждет в пещере, станет отвечать на ее вопросы: что это за пещера, как она туда попала, что это за кольцо.

Он сможет ответить на вопрос «что это?», но не сможет, даже если захочет, ответить, как это устроено и откуда взялось.

А потом придется объяснять Маше, что тут произошло, почему кто-то разрушил парк, повредил замок.

Что говорить? «Понимаешь, Маша, это кто-то решил убить меня, а если бы меня не оказалось дома, то тебя... Или забрать тебя с собой, что все равно было бы равносильно смерти». Так?

Гриф встал с кресла, спустился по ступеням до того места, где когда-то, этим утром, меньше часа назад, начинался нижний парк.

Двинулся к морю, обходя воронки и камни.

Здесь стояла скамейка, на которой Маша любила сидеть с книгой. Нет, Маша все еще любит здесь сидеть, но самой скамейки нет...

Путаница какая-то получается.

Гриф спустился к морю. Поднял воротник куртки. Посмотрел на свою руку.

Вот если бы так, как зажила рука, можно было заживить и все это – берег, нижний парк, комнаты замка...

Тонкая маслянистая пленка покроет замок и камни, пройдет несколько минут – и...

Потребовалось несколько часов.

Гриф пришел в себя уже ночью. Шторм стих, изо рта Грифа при дыхании вырывался пар, но холода Гриф не чувствовал.

Наверное, он должен был удивиться. Но не смог. Он перестал удивляться.

Поднялся по ступеням к замку, провел ладонью по спине одного из каменных львов.

Подумал, что нужно спрятать «блеск» обратно в сейф, но решил, что лучше оставить оружие при себе.

Тут же мелькнула мысль, что не нужно, что ничто пока не угрожает ни ему, ни Маше, но Гриф решил с оружием не расставаться.

Из упрямства решил, наверное.

Грифу всегда говорили, что характер у него сложный. Состоит из упрямства, смешанного в равных пропорциях с настойчивостью и независимостью.

Сейчас он пытался не поддаваться даже собственным желаниям.

Ему хотелось все бросить и бежать по ступенькам винтовой лестницы башни к кольцу, увидеть Машу, убедиться, что все с ней хорошо, что она не нуждается в помощи.

Он даже сделал несколько шагов через зал к ступенькам. И заставил себя остановиться.

Это оказалось сложнее, чем он ожидал. Не настолько тяжело, как в коридоре, когда он пытался остаться самим собой, не стать просто орудием убийства, но все равно – тяжело.

Она там одна... у нее мог начаться приступ... у нее наверняка начался приступ... и даже не один... у Маши бывает по два-три приступа в день... и еще ночной... нужно быть возле нее...

Хорошо, сказал себе Гриф. Нужно идти к Маше. Спрятать «блеск» в сейф и идти к Маше, в пещеру. У нее приступ.

Гриф достал «блеск» из кармана куртки, подержал на ладони, словно любуясь отблесками света на его поверхности.

Перевел взгляд на комод возле дальней стены. Там стояла хрустальная ваза. Снова стояла, несмотря на то что он сам ее разбил автоматной очередью.

Ваза еще не успела принять свой прежний вид, больше всего она была сейчас похожа на огарок свечи, который вопреки всем законам и обычаям рос вверх, обретая форму, прозрачность и твердость.

Гриф шагнул к комоду, протянул руку к вазе – знакомая маслянистая пленка.

Маша...

Конечно, сказал Гриф. Иду, сказал Гриф.

Маслянистая пленка проступала сквозь выбоины в стенах, сквозь пулевые пробоины на дверях, сочилась из-под рваных обоев, застывая, меняя цвет, структуру, превращаясь в камень, дерево и ткань...

Гриф вдруг понял, что ему все это напоминает. Вспомнил и засмеялся, сев на ступеньку.

Классический сказочный сюжет – красавица и чудовище. Дом, который подчиняется чудовищу... до тех пор, пока чудовище остается чудовищем... Девушка, которая захочет попасть домой, попросит, и чудовище не сможет ее удержать. Хотя – это уже «Аленький цветочек», кажется.

Там была злобная колдунья, превратившая героя в монстра.

В чудовище.

Гриф вытер слезы с глаз. Встал и несколько раз глубоко вздохнул.

– Кто ты, хозяин неведомый? – крикнул Гриф.– Покажись!

Тишина.

Гладкие, неповрежденные стены и двери, обои, хвастающиеся свежими красками.

Гриф положил «блеск» в карман куртки. Теперь он чувствовал, что кто-то следит за каждым его шагом. Не смотрит издалека, а словно мягко обнимает за плечи, угадывая каждое движение, прислушивается к мыслям и пытается заставить... уговорить... подтолкнуть...

Об этом лучше не думать, приказал себе Гриф. Он сейчас увидит Машу... И от этой мысли что-то теплое скользнуло по сердцу.

Гриф поднялся на башню.

Спецлагерь не имел ни названия, ни номера.

Просто – «спецлагерь». Месяц назад он именовался Базой Территориальных войск прикрытия. Потом все разом изменилось, старого хозяина, полковника Жадана, куда-то увезли, вместо него приехал хозяин новый, быстро рассортировал бывших обитателей базы на охрану и охраняемый контингент и приступил к несению службы.

Потом еще два или три раза принимал пополнение в обе категории.

Охрану передали прибывшему откуда-то с Севера подразделению во главе с молчаливым майором внутренних войск, оставив начальнику лагеря общее руководство.

И привезли зачем-то патрульных.

Начальник спецлагеря по этому поводу связался с вышестоящими инстанциями, получил распоряжение не умничать, проверил все по своим каналам и решил не вмешиваться.

Территориалы из охраняемого контингента поначалу полагали, что просто находятся на карантине в связи с недоразумением, посему патрульных встретили неприветливо.

Около трети солдат Территориальных войск принимало участие в боях с Патрулем и особо нежных чувств к нему не испытывало.

Как оказалось – взаимно.

Патрульных было гораздо меньше, чем территориалов, но, во-первых, они все-таки подготовку имели еще ту, во-вторых, чувствовали себя несправедливо обиженными, а в-третьих, у них был Алексей Трошин.

Начальник спецлагеря с интересом следил за деятельностью Трошина, даже не без доли симпатии. Насколько вообще начальники лагерей могут симпатизировать заключенным... охраняемому контингенту.

В спецлагере не было заключенных, а был только охраняемый контингент.

Первоначально начальнику спецлагеря было все понятно. Или почти все. Он должен был присмотреть за территориалами, постеречь их, пока не утрясется все вокруг, пока не будут громогласно названы виновные, а невинные исполнители преступных приказов получат амнистию.

Во всяком случае, именно это начальник говорил своим подчиненным.

С появлением патрульных будущее охраняемого контингента стало менее определенным.

То есть так: если территориалы не виноваты, то преступники – Патруль. Если Патруль был прав, то виноваты территориалы.

Эту неопределенность прекрасно ощущал и охраняемый контингент. Посему и отношения между двумя кастами скорее напоминали войну.

А тут еще и Алексей Трошин.

Какого-то черта он остался вместе со своим отрядом, а не отправился в офицерский блок.

Может быть – не хотел бросать своих ребят.

– Мне среди ребят хорошо,– ответил Трошин на прямой вопрос начальника спецлагеря,– уютнее, что ли.

Особой разницы в содержании офицеров и солдат – бывших офицеров и солдат – в спецлагере не было. Разве что ночевали офицеры в комнатах по четыре человека, а солдаты – в длинной, метров сто пятьдесят, казарме.

Ну, и офицеров не отправляли на хозяйственные работы.

Трошин, правда, полы не мыл. Его бойцы хоть и называли командира Лешкой, но такого подрыва авторитета начальства не позволяли ни себе, ни самому начальству.

Еще Трошин всегда первым садился за стол в столовой. И ему вручался пульт управления допотопным телевизором в воспитательной комнате.

Ну, и если начиналась очередная драка с территориалами, то Лешку страховали двое парней из группы захвата, Саша и Миша.

Обычно это гарантировало относительную безопасность, но утром, сразу после завтрака, Сашу вырубили внезапным ударом ножки от табурета, а Мишу блокировали сразу пятеро амбалов из группы быстрого реагирования гарнизона Территориальных войск.

И Трошина изрядно помяли.

За те несколько секунд, пока Патруль понял, что командира уже не просто бьют, а совершенно конкретно убивают, Трошин получил удар чем-то острым в предплечье.

Тут территориалы, похоже, виноваты не были, они честно целились в сердце, но Лешка подставил под удар руку. Руку прижали к земле, ткнули оружием еще раз в бок, но и тут Трошин вывернулся, разрывая о заточку кожу на ребрах.

Как ни странно, но охрана, обычно не вмешивавшаяся в драки охраняемого контингента, тут подсуетилась.

Пока оставшиеся на ногах после удара глушилки участники драки эвакуировали своих менее удачливых приятелей в казарму, Трошина унесли в санчасть.

Через пару минут ему наложили повязку, еще через десять минут он лежал в постели, а через полчаса уже спокойно общался с санитаркой и лежавшим на соседней койке территориалом, нянчившим свое сотрясение мозга со времен последнего побоища.

Уже целую неделю.

За месяц пребывания в спецлагере у охраняемого контингента выработалась и своеобразная табель о рангах рукопашных столкновений. Если участников было двое и они обменялись парой оплеух и тычков – это называли «потолкаться».

Потолкаться удавалось по нескольку раз на дню, и особо хвастаться тут было нечем.

Если один из участников отправлялся в нокаут без членовредительства, то это значило, что его «угостили».

Если с легкими повреждениями – его «укатали», а если требовалось вмешательство медицины, то «укатали с цыганами».

В самом верху иерархии было «побоище».

Пока обходилось без смертей.

И Трошин понимал, что именно пока.

Но это не мешало ему общаться с противником на нейтральной территории легко и жизнерадостно.

– Мы же лечимся, правильно я говорю? – сказал Трошин.– Даже по Гвинейской конвенции с ранеными не воюют...

– По Гаагской,– поправил территориал.

– А хоть по Женевской!..– легко согласился Трошин.

Ему было хорошо после укола обезболивающего. Легко и свободно.

– Слышь, а ты к местной сестричке еще не подкатывался? – спросил Трошин, когда дверь за медсестрой закрылась.

– А что?

– Ничего, если я ее это...– Трошин неопределенно пошевелил в воздухе пальцами.– Сам понимаешь, обычай обязывает...

– Обломаешься.

– Хотя бы попытаться,– закончил свою фразу Трошин и мечтательно прикрыл глаза.– Выхожу я так из палаты ночью, прохожу по коридору к кабинету, вхожу...

– И встречаешься с доктором Флейшманом,– засмеялся территориал.– Он здесь ночует. А сестричка убывает за пределы спецлагеря. К мужу, должно быть. Или к хахалю.

– О! – пришел в восторг Трошин.– Это первый шаг к будущей победе. Если бы она была девушкой... в лучшем смысле этого слова, то я бы попал в общий ряд желающих поджениться. Но если у женщины есть постоянный мужчина...

– А меня зовут Григорий,– внезапно сказал территориал.– Пантелеймонов.

– И к чему это ты мне говоришь? – после паузы поинтересовался Трошин.

– Оказываю тебе первую помощь. А то ты увлекся, руки вон уже под одеяло спрятал, еще немного – и начнешь этим... гуманизмом заниматься. А так – я представился, ты представишься, я спрошу, откуда ты сюда загремел, ты спросишь у меня, там, глядишь, найдутся общие знакомые или, там, места... Хотелка у тебя чуть ослабнет, и ты перестанешь нести всякую чушь...

– Н-да,– протянул Трошин.– Тебя когда-нибудь сволочью называли?

– Беспрерывно. Я ж из офицеров по воспитательной работе. Капитан.

– То есть?

– Ну, был капитаном в отечественных вооруженных силах. В далеком сибирском гарнизоне... А когда стали набирать в Террвойска, я и подал заяву. А оно как в Иностранный легион – рядовым. Если нет подходящей воинской специальности. А ты сам посуди, на хрена им офицеры-воспитатели, в Террвойсках? Предложили мне генеральское содержание при сержантской форме. Я и согласился... И, между прочим, ни разу не пожалел, за все пять лет. Если бы вы не устроили заваруху...

– Мы устроили? – Трошин приподнялся на локте слишком резко, и рана недвусмысленно ему на это указала.– Твою мать! Нас подняли по тревоге, погнали, а потом что-то случилось с техникой. Но мы, между прочим, сделали что могли, и, если бы ваши не подкатили, можно было обойтись меньшей кровью.

– Что значит «ваши подкатили»? – Пантелеймонов встал со стула и подошел к кровати Трошина.– Вы людей расстреливали, а наши вмешались...

– А хрен тебе – вмешались! Я сам видел, как ваши танки по гражданским стреляли. Я не слепой, блин! На площади перед Сетевым Агентством...– Трошин зашипел и схватился за свой поврежденный бок.– Если бы по мне – я бы понял. Такая лажа получилась с централизованной системой... Но люди-то здесь при чем?

– Только не надо вот этих разговоров! – отмахнулся Пантелеймонов.– Теперь вы все, что угодно, будете рассказывать... Жертвы обстоятельств!

– Да, жертвы. Когда я понял, что происходит...

– Ага, герой... То-то ты сейчас в спецлагере сидишь, спаситель человечества!

– Вместе с тобой, между прочим, офицер-воспитатель,– сказал Трошин и осторожно лег на спину.– И зовут меня Алексей Трошин, старший лейтенант.

Пантелеймонов удивленно посмотрел на Трошина.

– Ну, что пялишься? – поинтересовался тот.– Использую твой передовой опыт. Если мы еще пару минут поболтаем в таком ключе, то начнется драка, а я сейчас не в лучшей форме. Я лучше представлюсь, ты ответишь что-то вроде «приятно познакомиться», мы заговорим, вспомним прошлое, найдутся общие знакомые, ты успокоишься, ляжешь спать, а я часа эдак в четыре утра тихо встану с кровати, возьму табуретку и долбану тебя по голове. Тебе много не нужно, ты и так уже по голове получал. Чистая победа нокаутом.

Трошин мечтательно улыбнулся.

– Цветы, аплодисменты, потрясенная медсестра и ветвистые рога ее мужу или хахалю...

Пантелеймонов задумчиво посмотрел на Трошина, словно прикидывая, а не врезать ли общительному парню прямо сейчас, не дожидаясь четырех часов утра, потом улыбнулся и протянул руку.

– Будем знакомы, Алексей Трошин!

– Будем,– ответил на рукопожатие Трошин.– И еще как! Вот я выздоровею...

– Давай-давай,– одобрил Пантелеймонов.– Выздоравливай. А там разберутся, кто виноват и кто прав, и отделят героев от преступников. А пока...

Пантелеймонов вернулся на свою кровать и лег.

И замолчал.

Молчание длилось почти полчаса и за это время успело приобрести густоту и тяжесть.

Трошин тяжело вздохнул.

Пантелеймонов ничего не сказал.

– Ладно,– не выдержал Трошин.– Хрен с ним.

– С кем?

– С ним. Хрен – всегда с ним. С ней он бывает только иногда. Мой командир майор Ильин говорит...

– О,– Пантелеймонов поднял указательный палец,– началось. Этого твоего командира зовут Игорь?

– Таки да, началось,– засмеялся Трошин.– Его зовут Игорь Андреевич, он родился в тысяча девятьсот восемьдесят втором году...

– И кличка у него – Кот,– закончил Пантелеймонов.– Потому что мартовский.

– Двадцать седьмого марта, в международный день театра. Теперь ты еще скажи, что вы с ним близкие друзья.

– Не скажу. Если бы я его встретил...– голос Пантелеймонова словно выцвел и приобрел шероховатость бумаги.– Если бы я его встретил...

Трошин оглянулся на территориала.

Тот лежал на спине и, казалось, что-то рассматривал на сером, давно не беленном потолке. И выражение у него на лице было самым что ни на есть неопределенным.

И только Трошин собрался уточнить, что именно так опечалило собеседника, как открылась дверь палаты и вошел мужчина в белом халате. Явно не военный – это Трошин понял сразу.

– Здравствуйте,– сказал мужчина,– я ваш врач, зовут меня Артур Феликсович Флейшман, и я вас буду лечить.

– Здравствуйте, доктор! Меня зовут Алексей Трошин...

– И вы его будете лечить,– закончил Пантелеймонов.

– Ну, мне Вероника сейчас сказала, что ваше ранение не опасно... неприятно, как любая рваная рана, но не опасно.– Флейшман кашлянул, подвинул к кровати Трошина стул и сел.

Достал из кармана блокнот и ручку. Еще раз откашлялся.

– Да вы смелее, доктор,– подбодрил его Трошин.– Вы же, как я понимаю, пришли составить этот, как его, анамнез? Типа кто меня подрезал, как, когда... Вернее, когда и как – понятно. Остается – кто.

– Да, понимаете...– Флейшман покрутил в руках блокнот и ручку.– Мне нужно знать, при каких обстоятельствах...

– Понятное дело, последние медицинские исследования выявили, что имя человека, нанесшего рану, произнесенное вслух, значительно ускоряет и облегчает заживление,– сказал Трошин и повернулся к Пантелеймонову.– Тебя, Гриша, тоже опрашивал доктор?

– А чего меня опрашивать? Я сюда попал в бессознательном состоянии с потерей памяти обо всем происходившем,– сообщил Григорий.– Мне повезло.

– Повезло,– согласился Трошин.– Ну вот отчего так – во все времена военные медики имели сложные взаимоотношения с представителями бессмертной службы «молчи-молчи»? Или были с особистами врагами, или работали на них в поте лица...

– ...И не пачкая рук,– подхватил Пантелеймонов.

На щеках Флейшмана выступили красные пятна.

– Понимаете,– сказал доктор,– я должен...

– Работа такая,– понимающе кивнул Трошин.– Пишите.

Флейшман приготовился писать.

– Значит, так, во время прогулки... прогулки... записали?.. поскользнулся... поскользнулся и упал. Наверное, на гвоздь. Не видел, так как в этот момент... момент... вспоминал... вспоминал, да так и не вспомнил,– закончил Трошин.

– То есть вы не помните, на что конкретно упали? – уточнил Флейшман.

– Именно! То есть упал конкретно, но на что – не помню. Все! – Трошин погладил себя по заклеенному боку и еле слышно застонал.– Больше говорить не могу. Извините. Слабость и общая потеря сил.

– Ну ладно.– Доктор встал со стула, стал засовывать ручку и блокнот в карманы, выронил ручку, поднял, зацепил стул, успел его подхватить, поставил к столу.– Если вспомните... или что-то захотите сказать...

– Вот ведь,– покачал головой Трошин,– стоило почти десять лет учиться, чтобы потом подрабатывать мелким стукачом.

– А он не подрабатывает,– сказал Григорий.– Он тут, кажется, на тех же правах, что и мы с тобой. Вас сюда привезли тридцатого октября?

– Ну...

– А он сюда попал – двадцать пятого. Значит, смотри, вот там,– Пантелеймонов указал пальцем на стену,– вон в той стороне – Адаптационная клиника. До нее – километров пятьдесят по прямой. У нас вокруг расположения – с трех сторон Ничейные Земли, а дальше – Территория. Понятно?

– Более-менее,– кивнул Трошин.

Наконец-то ему кто-то объяснил, где именно он находится. Карту этого района он знал очень хорошо. Можно сказать – на память.

– Вот, когда наш Старик...

– Кто?

– Полковник Жадан, Андрей Викторович. Классный, между прочим, мужик. Так вот, когда он эвакуировал персонал из Клиники...

– Прямо вот лично на руках выносил...

– Ну, приказал эвакуировать. Когда эвакуировали, привезли вместе с нашими бойцами и доктора. Потом...

– Подожди, это из той самой Клиники, которая Последняя крепость Земли? Которую чокнутый главврач захватил? – Трошин, не обращая внимания на боль, сел на постели.– То есть наш доктор лично участвовал в этом заговоре?

– Ага, участвовал...– хмыкнул Григорий.– Ты на него посмотри, вылитый повстанец. Бунтарь. Не было там никого в Клинике. Ни врачей, ни больных. Из врачей – только доктор. Какие-то солдаты, которые то ли Клинику захватывали, то ли освобождали... Их куда-то дальше вывезли. А доктора тут скинули, видать уже тогда планировали превратить Базу Территориальных войск в спецлагерь.

Трошин посмотрел на закрытую дверь, словно пытаясь рассмотреть сквозь нее ушедшего доктора.

– Да я с ним пытался разговаривать,– сказал Пантелеймонов.– Старая воспитательская привычка. Молчит, как рыба об лед. Я ему и так, и эдак, а он... «не знаю, не видел, главврач уехал и не вернулся»... и я ему верю – не знает ничего доктор.

– Не знает...– протянул Трошин.– Но ведь любим мы его не только за это? А, Григорий? И если ты мне расскажешь еще, чем же тебе так не глянулся мой командир, настроение у меня станет еще лучше.

– А не пошел бы ты, Леша, на хрен, со своим любопытством,– ласково ответил Пантелеймонов.– Вот так бы встал с кровати и пошел. Имею я право на личные воспоминания?

– Ладно,– не стал спорить Трошин.– Имеешь. Ты как полагаешь, нас тут прослушивают?

– С ума сошел? – самым неподдельным образом возмутился Григорий.– Мы тут возле самой Территории, у нас тут Корабли летают почти над головами... Лишняя электроника нам ни к чему. Сам же знаешь, что делает Корабль с электроникой. И с теми, кто рядом с ней находится. У нас установки залпового огня на ручном приводе были.

– И вертолеты на велосипедных педалях.

– Пошел ты!

– Уже в пути. Уже в пути...

Лицо Трошина приобрело выражение задумчивое, почти мечтательное. С самого Лешкиного детства все окружающие знали, что за такой задумчивостью следует поступок неординарный, можно сказать – отчаянный.

Лешка Трошин никому этого не говорил. Лешка Трошин до этого самого мгновения даже себе самому не признавался, что собирается покидать гостеприимный спецлагерь. И как можно скорее.

По всему выходило, что времени для этого остается мало.

В спецлагерь посетители приезжали редко. Вообще не приезжали до этого дня, и начальник надеялся, что так будет всегда. Понимал, что надеется напрасно, но все равно надеялся.

И своего раздражения по поводу первого визитера даже и не скрывал. Тем более – после побоища. И после очень неприятных известий, поступивших по неофициальным каналам.

Жизненный опыт подсказывал начальнику спецлагеря, что проверяющие появляются в самый неподходящий момент. А у него в медблоке как минимум находился один человек с сотрясением мозга и один порезанный.

Но оказалось, что приехавший был в курсе всего произошедшего и даже более того – получалось, что именно он все это происходящее и заказал.

– Значит, порезали его больно, но аккуратно? – спросил проверяющий.

Он удобно устроился в кресле перед контрольным пунктом и рассматривал сенсоры, переключатели, рычажки и кнопочки с неподдельным интересом. Руки при этом держал в карманах, словно демонстрируя нежелание прикасаться к чему-либо.

Почти брезгливо.

Пообедать он, кстати, тоже отказался.

– Как и было приказано...– тон начальника спецлагеря был подчеркнуто сух и официален,– мы организовали потасовку. Если бы Трошин не вырывался, обошлось бы еще легче. Мы планировали два аккуратных прокола, получилась в результате рваная рана, но оно, наверное, и лучше. Достовернее.

– Ну да,– кивнул гость.– Куда ж мы без достоверности. Нам без системы Станиславского просто никуда. Кстати, этот ваш контуженый, не так чтобы гениальный актер.

– А откуда мне взять актеров? – осведомился начальник спецлагеря, выйдя на минуту из образа невозмутимого служаки.– Мужичок из особого отдела, был внедрен в Террвойска, остался мне в наследство. И других у меня нет. Работает, между прочим, неплохо...

– Да? Это вы ему рекомендовали сообщить Трошину, что прослушки здесь нет?

– Это входило в разработанный сценарий, который мне прислали оттуда...– начальник спецлагеря мотнул неопределенно головой.

– Типа – разговорить и склонить к побегу,– улыбнулся гость.

Неприятно, между прочим, улыбнулся.

– Или не побегу, а к восстанию? – поинтересовался гость.

– Вы думаете, что я это знаю? – оскорбился хозяин.– Мне присылают пакет с курьером, я читаю, иногда знакомлюсь с кадроматериалами... И все.

– То есть когда будет принято решение устроить небольшое восстание с резьбой по охране, то вы подчинитесь?

Начальник лагеря удивленно посмотрел на гостя. Вел тот себя для проверяющего, мягко говоря, странно.

И удивление на лице начальника спецлагеря проступило достаточно явственно.

– Не нужно нервничать,– сказал гость.

Быстрым движением он достал из внутреннего кармана куртки небольшой серо-зеленый металлический кубик. Поставил его на пульт.

– Знаете, что это?

– Глушилка,– сказал начальник спецлагеря.

– Правильно. Братская технология, стопроцентная гарантия против подслушивания, подглядывания и вынюхивания,– одобрил информированность собеседника гость.– А вот это – портативный кадропроектор. Тоже из братских подарков. Предлагаю посмотреть кино. Вы о нем наверняка слышали, но еще не видели.

Гость протянул руку к кадропроектору, но остановился и повернулся к начальнику спецлагеря.

– Только с самого начала я хочу вас попросить об одном одолжении. Прошу выполнить мою просьбу без вспышек ярости и других необдуманных действий.

Начальник спецлагеря кашлянул.

– Нет, я не думаю, что вы вдруг сойдете с ума и начнете убивать или калечить представителя вышестоящего начальства...– Гость вежливо улыбнулся.– Но я не хочу, чтобы вы вдруг запустили в меня нить... господин «паук». С недавних пор это стало опасным.

Начальник спецлагеря напрягся, но потом улыбнулся и расслабился.

– Отлично.– Лицо гостя снова приобрело выражение вежливого участия.– Тогда – смотрим кино.

И они посмотрели.

Гость время от времени комментировал происходящее:

– Вот, входит господин китайский представитель. А за ним следом – ваш человек... извините, «паук». Он так сосредоточен и настроен на работу, что не обратил внимания на пустяки... Китаец, который получил предупреждение, практически угрозу, не прячется, а идет в людное место... Китаец, конечно, может не знать о существовании Ассоциации «пауков», но все равно – странно. И то, что высокопоставленный чиновник снимает местную шалаву, тоже никого не удивило. Вы привыкли к собственной безнаказанности, милостивые государи...

Начальник спецлагеря смотрел молча, не перебивая и на провокации не поддаваясь.

– «Паук» приступает, пошла нить...– Гость указал пальцем.– Мы снимали все происходящее в нескольких режимах. Во-первых, чтобы не пропустить самое интересное, а во-вторых, редко удается пощупать нить в процессе... Кстати, мы выяснили, почему детекторы движения не реагируют на перемещения нити. Сами знаете – почему?

«Паук» промолчал.

– Вот и мы теперь знаем. Нить не живет в организме. Вернее, живет, но в виде крохотного объекта. Вирус. Или даже молекула... И она не растет, она наращивается. Врастает в воздух, превращая в себя его молекулы. Нечто вроде ионизации... или не знаю как сказать. Я ведь не ученый. Я в последнее время – посыльный. Посланец, так сказать, доброй воли... Обратите внимание сюда.– Гость сунул руку в кадропроекцию, развернул изображение и увеличил его.– Вот, нить доросла до глупого китайца и... неприятное зрелище, правда? Бедный «паук»... Что же это он готовил объекту?

– Он предпочитал подвешивать жестко,– сказал начальник спецлагеря.

– Вот так, как получил сам? – спросил гость.

– Я не знаю,– ответил «паук».– И даже не догадываюсь. Я уже месяц никуда отсюда не выезжал.

– Но связь со своими поддерживаете?

– Да.

– Вот и отлично. Тогда – перейдем к делу.– Голос гостя стал холодным и твердым.– Мы сейчас с вами побеседуем, я изложу свои резоны, вы все обдумаете – я даже уезжать не буду. Вы меня отправьте в медблок, вроде как я от медицинского ведомства, тем более что и документы у меня соответствующие найдутся. Я там пообщаюсь с медперсоналом, с больными, переночую, чтобы вникнуть в обстановку и заодно гарантировать вам, моему гостеприимному хозяину, мое присутствие на ближайшие сутки. После чего вы мне сообщите решение Ассоциации. Плюнете, поцелуете, к сердцу прижмете, к черту пошлете... Хотя я полагаю, что мы подружимся. Вы же хотите знать, как и отчего погибают «пауки»? Хотите?

– А у нас времени – много,– сказал Касеев и обвел взглядом собравшихся в его кабинете.– У нас – вся жизнь впереди. Особенно у Ассоциации «пауков», которая позволяет себе опаздывать не только на планерку, но даже на свои назначенные встречи. Что с того, что я почти час уговаривал столичного чиновника дать интервью? Нет, Натали, действительно – что с того? Вы у нас решили, что... А что вы, собственно, решили?..

Касеев изобразил на лице внимание. Натали тяжело вздохнула.

– Парикмахерская? – спросил Касеев.

Натали кивнула.

– Знаете, Натали, если бы я позволял себе интимные отношения с подчиненными, то от вас в отделе была бы хоть какая-то польза... Но поскольку я этим не занимаюсь...

– А об остальных никто, конечно, не думает,– сказал Максим Зудин, имевший привычку не только гробить кадры, но и высказывать свои самые потаенные мысли вслух.– А Натали, между прочим...

Обнаружив себя в центре внимания коллектива, Максим замолчал и задумался – не сболтнул ли чего лишнего.

– Ладно, Натали,– с трудом сохраняя серьезное лицо, сказал Касеев,– даю тебе еще один шанс. Не надо благодарностей – отработаешь...

Лицо Натали просияло.

– Репортажами, милая, репортажами.– Касеев переждал, когда личный состав перестанет хихикать, и подвинул к себе листок с темами будущих материалов.– Значит, что тут у нас?

Подчиненные молчали.

То, что у завотдела было хорошее настроение,– ничего не значит.

Характер у Касеева испортился: одни полагали, что после карьерного взлета, другие – что после встречи с Кораблем, третьи... Третьи о своих подозрениях никому не рассказывали, но догадывались, что может означать рефлекторное потирание большого пальца правой руки об указательный.

– У нас тут... рассказ о проблемах здравоохранения, о ходе строительства нового автобана... о перспективах осеннего призыва в армию... гастроли театров... открытие галереи... пресс-конференция экологов...– Касеев тяжело вздохнул и постучал пальцами по столу.– Значит, ничего более живого и интересного мы родному Агентству предложить не можем? А, орлы?

Орлы молчали и отводили взгляды.

Собственно, ничего нового тут не было – этот вопрос Касеев задавал на каждом совещании, и на каждом же совещании подчиненные предпочитали отмалчиваться.

– Давайте так...– Касеев отложил в сторону ручку и откинулся на спинку кресла.– Поговорим просто так, без понтов. Как коллеги и сотрудники. Если не честно, то хотя бы искренне. Еще месяц назад вас... нас приходилось постоянно бить по рукам, чтобы не касались светлого имиджа Братьев и побратимов. Я же помню репортаж из деревни после прохождения Корабля... Материал не пустили в Сеть, но ведь он был? А интервью с сетевым партизаном? Это же ты написал, Соболев. А потом еще додумался, когда интервью не взяли в наш блок, слить его вроде как анонимно в Сеть... Ладно, тебя никто из своих не сдал, но ведь ты рисковал... Сетевых партизан тогда ловили...

– А сейчас их и ловить не нужно – отбиться бы. Вон – полная Сеть. Не считая радиоканалов. Как я боролся с Братьями! Черный пиар как оружие непокоренных! Как я уходил из засады и что из этого вышло! Дайте мне орден за заслуги третьего сорта! Мы – ветераны сетепартизанского движения! – Соболев встал, раскланялся под аплодисменты коллег и сел на место.– Нам это нужно? Или это нужно вам?

– А эту свою замечательную точку зрения ты не хочешь выразить? – поинтересовался Касеев.– Вот так все и рассказать: задрали, сволочи, где ж вы в Сети прятались в таком количестве и кто же, в конце концов, андерграунд-порно изготавливал? Там ведь земных женщин монстры не только насиловали, но и убивали... в подробностях и без купюр. Кстати, я один знаю, что андерграунд-порно в продажу стало поступать? Мы в связи с этой порнухой с нашими органами правоохранительными общались?

– Пытались,– сказал Светин.– Центр общественных связей и все пресс-центры знать ничего не знают, у них такой информации нет, но если у нас такая появится, то просят вначале сообщить им, а уж потом, если позволит Закон об оперативной деятельности, обнародовать. И жестко так излагают, между прочим. Убедительно. А пока предложили материалы о росте бытовых преступлений в регионе. В списке материал значится.

– Если вы сейчас надумали спросить у меня о Территориях...– руку поднял Ройтман,– то вынужден напомнить, что не идут туда сейчас поезда, не летают, понятное дело, самолеты, а пешие прогулки заканчиваются либо заключением под стражу, либо невозвращением с Территорий. Это как о жизни после смерти – оттуда еще никто не возвращался.

– А об этом материал...– Касеев почувствовал, что начинает закипать.

Все, что говорили его подчиненные, по сути было правильным. Именно все так и выглядело – бесперспективно и уныло. Он ведь и сам знал, без объяснений Ройтмана, что формально ничего в сношениях с Территориями не изменилось.

Работает режим отбора и фильтрации, запретные зоны и границы никто не отменял, раньше, правда, ссылались на Братьев, сейчас все просто откладывается до выяснения обстоятельств.

– Об этом материал...– начал Ройтман и замолчал, увидев, как Касеев махнул рукой.

– Боимся,– сказал Касеев.– Язык в задницу – и сидеть мышкой? Я не буду попрекать вас зарплатой, хрен с ней, но сами вы себе не противны? Сами себе, акулы Сети?

Он говорил тихим, ровным голосом.

Он держал руки на столе и следил за тем, чтобы они не сжимались в кулаки.

Он понимал, что если сейчас сорвется, то наговорит грубостей и глупостей, что не с подчиненными он сейчас разговаривает, а с Новым Главным, с неизвестными владельцами СИА, с самим собой, в конце концов.

Это понимали все собравшиеся в кабинете. Это понимала даже секретарша Даша, традиционно подслушивавшая разговоры в кабинете через селектор.

И все понимали, что ничего хорошего из этого разговора не получится. Разве что выплеснуть немного накопившейся желчи.

– Нам ведь не могут запретить всего,– сказал Касеев и осекся – вот как раз о запретах речи не было.

Никто ничего не запрещал. На все находились совершенно объективные причины, ничего общего с запретами не имеющие.

– Мы просто струсили,– сказал Касеев.

– Не все,– буркнул, не поднимая глаз, Соболев.– В «Мире» Фомин написал о расстрелах двадцать пятого. И даже опубликовали... как последний материал погибшего журналиста.

– Снегирева попала в пьяную драку. Случайно,– глядя в окно, сказала Натали.

– Когда? – спросил Касеев.

– Вчера, а вы что, не знали?

– Я вчера...– пробормотал Касеев.– Ну, в общем, не слышал.

Касеев постарался не смотреть на свои пальцы. Позавчера он то ли превысил дозу, то ли накопилась эта дрянь...

Не было уже ставших привычными эйфории и легкости. Касееву показалось, что тело становится невесомым, бесплотным, что превращается тело в газ, растворяется в воздухе, но сознание Касеева продолжает работать, он видит...

Если это можно выразить обычным словом «видит».

Касеев словно видел миллионами глаз, словно каждая его клеточка, каждая молекула его тела превратилась в глаза... или нет, не в глаза, а в орган чувств, которого никогда не было ни у одного человека.

Касеев чувствовал объем окружавших его предметов и вещей, ощущал не только их поверхность, но и внутреннюю структуру, чувствовал аромат цвета и точно знал, что в радуге не семь, а куда больше цветов...

Очнулся Касеев вчера вечером, проведя с проклятой зеленой пылью почти сутки. Новому Главному сказал, что готовил эксклюзивный материал. Ведет расследование.

Новый Главный расспрашивать не стал, но очень настойчиво попросил дать возможность ознакомиться с эксклюзивом до его выхода в Сеть.

– Позавчера линчевали писателя,– сказал Ройтман.– На улице Липовой.

– Линчевали? – переспросил Касеев.

Словечко это старались не употреблять официально. Если уж никак не удавалось отвертеться и списать произошедшее на несчастный случай или рядовое преступление, то употребляли термин «эксцесс». И добавляли – «достойный сожаления».

Какие могут быть суды Линча в средней полосе России? Скажете тоже! Это вам не Дикий Запад. Это вам...

– Повесили,– пояснил Ройтман.– Кто-то из прохожих опознал в недавно приехавшем к нам в город мужчине Алексея Глухова, очень успешного писателя-фантаста. Мужик до самой Встречи писал про эльфов и вампиров, а когда поперла тема о любви к Братьям, о межзвездной страсти, не выдержал и стал писать об этом. Типа – бабки хорошие. Не додумался взять псевдоним – славы очень хотелось. Уехал в ноябре из Москвы, думал в провинции отсидеться, но не вышло. Мужику еще и пятидесяти не было...

– Туда ему и дорога,– сказал Соболев.

– Это тот, который написал «Звездную любовь»? – спросила Натали.– Жалко. Я плакала, когда читала... Даже хотела ехать на Территорию, но потом папа...

– Хороший у тебя папа,– с одобрением сказал Зудин.– И рука у него твердая.

– Ага,– легко согласилась Натали.– Я тогда две недели сидеть не могла.

– Зато живая,– подвел черту Касеев и снова повернулся к Ройтману.– Сделаешь материал?

Ройтман возвел очи к потолку и стал загибать пальцы:

– Свидетелей – нет. Милицейские протоколы – недоступны. Уже запустили слухи, что мужика замучили угрызения совести и он повесился, узнав, сколько жизней, сука, искалечил. По всему миру сейчас охота на таких идет. Писателей...

– Вот об этом и сделай материал. Кто, где, как, с переходом на статистику подобных происшествий среди писателей, актеров, режиссеров, богемы, в общем... Мы подобного не одобряем...

– Это вы не одобряете,– встрял Зудин,– а обычные нормальные люди...

– Вот как ты,– хмыкнул Соболев.

– Как я,– с вызовом подтвердил Зудин.– Мы бы этих выродков... Чиновников всяких, сосулизаторов и сбляжателей, тех хоть под суд можно. А этих? Книги жечь?

– Уже жгли,– усмехнулся Ройтман.– Правда, без писателей. И издателей.

– Каленым железом! – выкрикнул Зудин.– И на фонарные столбы. Я бы еще разобрался с уродами, которые в Территориях сидели и Братьев изображали, мать их так! Это ж сколько они народу угробили и искалечили! Вот этих бы вытащить сюда и отдать матерям да отцам!.. И нечего тут рожи корчить! Не нравится... А я бы...

– Ты бы кадр научился правильно строить, мститель.– Касеев хлопнул ладонью по столу.– А то ведь вылетишь с работы. И не за черносотенство, а по профнепригодности.

– А вы мне рот не затыкайте! – Зудин вскочил.– Моду взяли – рты затыкать! Не то время! Теперь за Братьями не спрячетесь!

Зудин хотел еще что-то выкрикнуть, но Соболев, сидевший с ним рядом, вдруг схватил оператора за ворот кожаной куртки и за брючной ремень и, не говоря ни слова, потащил к выходу.

Ройтман бросился вперед, распахнул дверь, Соболев одним движением вышвырнул орущего оператора в коридор и закрыл дверь.

Не говоря ни слова, вернулся на свое место.

Помолчали.

– Да,– сказал Касеев.– И что показательно, чем тупее человек, тем глубже его убежденность.

– А в июле он хвастался, что его, возможно, возьмут работать на Территорию, во Вспомогательную службу,– сказала Натали.– Я так просила, чтобы он меня с собой взял...

– И так просила, и эдак просила,– прокомментировал Ройтман.– Во всех позах.

– Ага,– кивнула, не смутившись, Натали,– по-всякому, только он и сам не поехал, и меня... не взял.

– Это ж он куда теперь? – ни к кому конкретно не обращаясь, поинтересовался Артем Красильников, сидевший до этого, как всегда, молча в углу.– К Новому Главному или к народу?..

– Это вы про Зудина? – спросил селектор голосом Даши.– Если про него, то он сейчас к Новому Главному ворвался, со слезами. Вы его что, побили?

– Даша, подслушивать совещания – нехорошо! – сказал Касеев.– От этого уши растут, мигрень развивается...

– Очень нужно мне подслушивать! Тут пришла дама, мамаша девушки, пострадавшей от братской любви... Очень хочет... Новый Главный сказал – к вам.

– Ладно,– сказал Касеев,– душеспасительные беседы закончились, пора работать. Не хотите при всех общаться – перейдем к индивидуальному террору. Сейчас спроважу дамочку и начну вызывать всех по очереди, в произвольном порядке. Никто никуда из редакции не уходит без моего на то разрешения. Пока – свободны!

Касеев встал с кресла, подошел к окну и смотрел, не отрываясь, в него, пока личный состав отдела не покинул кабинет. Еще хотелось зажать уши, чтобы, не дай бог, не услышать в чьем-нибудь комментарии упоминание Зеленой крошки.

Они ведь пялились на его руки. Все в СИА уже смотрят на его руки. Злорадствуют, наверное.

Если бы они знали... Если бы только знали, что он чувствовал вчера...

Вдруг захотелось бросить все и уехать домой, к зеленой мечте, спрятанной в домашнем сейфе вместе с охотничьим ружьем.

Так остро захотелось снова испытать то ощущение объятой необъятности, что чуть не послал все на фиг и не вызвал по телефону машину.

Очень вовремя в кабинет без стука вошла холеная дама.

– Здравствуйте,– сказал дама.– Меня зовут Елизавета Петровна Быстрова. Я председатель Комитета Безутешных Матерей.

– Здравствуйте,– сказал Касеев,– чем могу вас утешить?

– Только не надо хамства,– заявила безутешная мать, усаживаясь в гостевое кресло возле журнального столика в углу кабинета.– Я пришла к вам от вашего начальника, а ему звонили... вам даже не нужно знать, откуда ему звонили. И, между прочим, вас выбрал не начальник, а те, кто ему приказывают...

Безутешная мать закинула ногу за ногу, демонстрируя, что, несмотря на безутешность, она имеет что показать. И привыкла, что ее демонстрации не остаются без внимания.

Касеев достал из холодильника бутылку с водой, сел в кресло напротив безутешной дамы и отпил, прямо из горлышка.

Они помолчали.

Дама чуть приподняла правую бровь – это у нее обычно указывало на удивление, граничащее с изумлением.

Елизавета Петровна Быстрова полагала себя стильной светской дамой, ее в этом всячески убеждали и поддерживали, но сегодня ей мешали две вещи: Касеев не любил светских дам и очень хотел получить свою дозу.

– Бельишко, я смотрю, не новое? – для начала осведомился Касеев.– В смысле не первый раз надето.

Быстрова опустила ногу и одернула юбку. Оскорбление последовало слишком быстро, не оставляя времени на более изысканную реакцию.

– Так значительно лучше, мадам.– Касееву очень хотелось вылить воду из бутылки себе на голову, но он сдержался.– В вашем возрасте и положении немного консерватизма не помешает.

Два оскорбления подряд. Вот сейчас дама взорвется, с воем вылетит из кабинета и побежит к Новому Главному. И пока будет в истерике биться, Касеев успеет сбежать...

Дома, в оружейном сейфе. В отдельной ячейке, с патронами...

Касеев потер пальцы, спохватился и взял со стола карандаш, чтобы занять чем-то руку.

Вот сейчас дама взорвется...

Но дама не взорвалась. Она открыла сумочку, достала мундштук и сигарету, новомодную, бездымную, понтовую и страшно дорогую.

Кстати, отметил про себя Касеев, шмотки у бабы тоже не из самых дешевых. Безутешная мать явно особых материальных затруднений не испытывала.

– Рот свой поганый закрой,– сказала, затянувшись сигаретой, председатель Комитета Безутешных Матерей.– А то я найду способ его заткнуть!

– Ого! – Касеев поставил бутылку на стол, от соблазна подальше.

Мысль врезать в холеное личико стеклянной бутылкой из-под дорогой французской минеральной воды показалась Касееву довольно стильной. И злободневной.

– Не «ого!», а слушай, что тебе говорят.– Дама второй затяжкой докурила сигарету и постучала мундштуком по столику.– Не знаю, что ты о себе возомнил, но, как мне сказали, гнида ты мелкая, крыши у тебя нет, и держат тебя на этом месте только из-за какого-то репортажа героического. Как символ и тому подобное...

Касеев посмотрел на бутылку, отвел взгляд.

В конце концов, он сам виноват – решил немного похамить. Теперь нужно либо вышвыривать ее из кабинета, либо смирять гордыню.

Гнида, говоришь, мелкая, Касеев вдохнул и выдохнул.

Даже дозы теперь не так хотелось.

– Пришел в себя? – осведомилась Быстрова.– И хорошо. Теперь слушай.

Быстрова подняла руки, поправляя прическу и выгнувшись грудью в сторону Касеева, подождала комментариев с его стороны и, не дождавшись, удовлетворенно улыбнулась.

– Ты знаешь, что перестали выплачивать деньги от Братьев за изнасилование?

– Слышал.

– И то, что начали собирать братских подстилок в обычные больницы и в дурки, тоже слышал?

– Тоже.

– А ты знаешь, что опубликованы списки жертв? Не только у нас – и в Европе, и на Украине, и в Индии... везде, где есть эти Территории. Всего – около двухсот тысяч.

– Сколько? – не поверил Касеев.

– Сто девяносто восемь тысяч триста восемьдесят пять, если точно. Без Африки. Никто не знает, что именно творится в Африке.– Быстрова достала еще одну сигарету.– Но меня это интересует мало, как ты понимаешь. Меня интересует, куда подевалась моя дочка, Мария Леонидовна Быстрова. Ее нет в списках. То есть не только ее, еще несколько тысяч, но меня интересует моя. Я подумала, посоветовалась и решила создать Комитет. Но и это так, для развлечения.

– Что вы говорите!

– Не кривляйся, мальчик,– брезгливо поморщилась Быстрова.– Такие, как ты, стоят недорого. Вечер в ресторане, небольшой презент – и мальчик обслуживает, пока ему не подается команда «фу»...

– Горло еще никто не пытался перекусить? – спросил Касеев.

– Вот об этом и речь.– Быстрова достала из сумочки флэш-карту и бросила на столик.– У меня похитили дочь приятели моего бывшего супруга, Леонида Евсеевича Быстрова. Сам он, как я уже выяснила, подох где-то на Территории, но натравить на меня своих корешей успел. Моя система охраны записала, как это происходило, как меня били по лицу, унижали и увозили мою дочь, пользуясь ее бессознательным состоянием. Кто именно ее увозил – не знаю. Не могу выяснить. А вот помогал ему наш участковый инспектор Николаев Артем Лукич. Если бы не этот мент – похититель не смог бы попасть в мой дом.

– Николаев Артем Лукич,– повторил Касеев.– Подожди, это старший лейтенант...

– Уже капитан.

– И что я могу сделать? Арестовать капитана милиции?

– Его и без тебя арестуют,– засмеялась Быстрова.– Уже заявление где нужно, обещали все сделать. А от тебя я хочу... хочу... Поговори с ним, вы уже разговаривали, ты его по телевизору показывал, героя. Поболтай, пусть он расскажет, кого привел, зачем. Или он за все ответит сам. Один ответит.

Касеев медленно потянулся за бутылкой, взвесил ее на руке, перевел взгляд на лицо собеседницы.

– Ты меня понял? – спросила Быстрова.– У тебя нет выхода, мальчик. Он и так и так сядет. А ты поговоришь, поможешь девочку мою найти, ему срок и скостят... Если главного обвиняемого найдут. А тебя просто выкинут с работы, если откажешься. Это для тебя я старая, а для многих я еще очень даже привлекательная. И богатая.

Бутылка вдребезги разбилась о стену.

Быстрова взвизгнула, закрывая лицо руками.

– Хорошо,– сказал Касеев.– Только из уважения к безутешной матери.

Глава 4

Трудно сказать, чего было больше в поступке шестнадцатилетнего пацаненка – глупости или бравады.

Он, правда, значок космополета нацепил на грудь под куртку, а не повесил сверху. Что, собственно, и позволило ему добраться до станции «Полеевка», а не вылететь где-то на полпути из вагона электрички под причитания старушек и одобрительные замечания мужиков.

У пацаненка даже хватило ума глубоко надвинуть свою вязаную шапочку, так, чтобы не были заметны волосы, выкрашенные в голубой цвет.

А потом ему не повезло: наклоняясь за лежащим на полу рюкзаком, он не придержал полу куртки, та отошла, открывая люминесцентный семиугольник значка, а сидевший на скамейке напротив парень этот значок заметил.

– Вот сволочь! – сказал парень и протянул руку, чтобы сорвать значок.

Космополет руку оттолкнул и побежал по проходу между деревянных скамеек. Он уже почти добрался до раздвижных стеклянных дверей, когда парень выкрикнул «Держи космолета» и бросился вдогонку.

Космополету подставили ногу. Он перепрыгнул, ударился плечом в дверь, вывалился в тамбур, и тут везение закончилось: один из курильщиков рванул его за воротник и ударил.

Пацаненок отлетел к вагонной двери, как раз к надписи «Не прислоняться», каким-то чудом увернулся от второго удара в лицо, но не заметил следующего – в пах.

Космополет заскулил, упал на колени и пропустил удар коленом в лицо. Брызнула кровь из разбитой губы, но никого это не остановило, скорее наоборот.

Ловить и бить космополетов стало уже национальным видом спорта, причем спортом легкодоступным и практически безопасным – милиция обычно не вмешивалась или если вмешивалась, то на стадии уборки спортивного инвентаря, часто – бездыханного.

А чего они, суки продажные, уроды космополетные, Братьям прислуживать собирались? А теперь что? Теперь Братья их не защищают? Нету Братьев? Ну, так и нечего со значками и с прическами тут ходить...

Пацаненок в тамбуре даже не пытался сопротивляться, закрывал разбитое лицо руками и старался не упасть, понимая, что тогда его просто затопчут.

– Отойди, дай я вдарю! – потребовал звероватого вида мужик, которого мало интересовали Братья и их приспешники, но очень возбуждала возможность попинать ближнего своего.– Я ему санки выверну с одного удара... Дай!

Но желающих было много, всем хотелось бесплатного развлечения. С космополета сорвали шапку.

– И даже прическу не сбрил! – возмутился интеллигентного вида старик, который еще пять минут назад был уверен, во-первых, что просто едет на свою дачу, а во-вторых, что совершенно толерантен и где-то даже гуманен.– Такие, как он, предают нашу культуру и расу!..

– Дайте ж я ему...

– Детей уведите отсюда! – закричала женщина из глубины вагона.– Зацепят ненароком.

Дети тоже хотели посмотреть.

Электричка затормозила и остановилась.

– Остановка «Полеевка»,– прошипели динамики, и дверь открылась.

Удар выбросил космополета на перрон, под ноги ждавших электричку. Пацаненок вскочил и попытался убежать.

Несколько человек выпрыгнули на перрон следом, решив, что ради такого развлечения можно и следующую электричку подождать. Станция маленькая, лес вон рядом, так что можно не только отлупцевать всласть придурка, но даже придумать чего-нибудь забавное.

Вешать или жечь в городе все-таки не разрешали.

Пацаненок бежал по перрону, расталкивая людей, за ним гнались, но не пытаясь схватить или опрокинуть,– просто гнали. К лесу, туда, где никто не помешает.

– Да что же это делается! – заголосила старуха, торговавшая семечками.– Ведро перевернули, антихристы!

Электричка тронулась с места, пассажиры прильнули к окнам, пытаясь рассмотреть, поймали уже или нет.

А может, уже и убили, так хоть на труп глянуть...

Но трупа не было – может, звезда у космополета была счастливая или сегодня какое-то созвездие ему особо благоволило.

На перроне находился капитан милиции.

– Стоять! – крикнул милиционер, пытаясь перекрыть гам на перроне, и шагнул вперед, вклиниваясь между жертвой и охотниками.– Стоять!

Первый из преследователей или не сообразил сразу, или решил просто проигнорировать команду. Он попытался отодвинуть мента с дороги, но что-то не заладилось, мент остался стоять, а преследователь, тот самый звероватый мужик, остановился, будто в изумлении, и упал навзничь на бегущих следом.

Ловить его не стали, позволили упасть на асфальт.

На милиционера тоже бросаться не стали, остановились в паре метров перед ним – восемь запыхавшихся мужиков и деваха лет двадцати очень спортивного вида.

Космополет оглянулся назад, споткнулся, упал и остался лежать. Сил встать не было.

– Меня зовут Артем Лукич Николаев,– сказал капитан.– Я тутошний участковый инспектор, и гоняться за людьми здесь можно только с моего разрешения.

Космополет застонал.

– Посему я готов не принимать к вам жестких мер, но попрошу прекратить хулиганство и спокойно подождать электрички, которая воспоследует в нужном для вас направлении через двадцать пять минут.– Капитан поправил фуражку и мельком глянул на небо.– Того гляди, дождь пойдет, а то и снег, так что вам лучше разместиться под навесом, который у нас расположен с противоположной стороны перрона.

– Ты бы шел, капитан, на хрен,– переводя дыхание, сказал парень, тот, что первым заметил значок.– Не лезь...

– Да че с ним разговаривать-то? – возмутилась деваха и повернула бейсболку козырьком назад.– Дать и ему в рыло, чтоб не лез, и всех делов. Он, может, и сам хочет по сопатке получить... Хочешь, мент?

Капитан зажмурился и покачал головой.

– Это ж мне нужно было прожить почти пять десятков годов, дослужиться до капитана, чтобы девка сопливая мне по сопатке дать обещалась,– печально произнес Лукич.– Или у меня что-то с головой, или у нее...

Возможно, у девахи и вправду с головой было далеко не все в порядке, но помимо этого у нее еще был какой-то там пояс по карате, четыре кубка за победу в соревнованиях и несколько драк с тяжкими последствиями для противников.

Особенно она любила калечить таких вот спокойных и уверенных мужиков. Каратистка даже считала, что таким образом мстит десяткам и сотням поколений самцов, унижавших и эксплуатировавших женщин. И вообще – феминизм должен быть с кулаками. И разговаривать с этим ментом нечего. Достаточно одного удара...

Она не учла, что у Артема Лукича, во-первых, был большой жизненный опыт, во-вторых, плохое настроение вот уже почти три недели и, в-третьих, хорошо поставленный удар с правой.

Кстати, и особого пиетета к лезущим в драку девушкам он не испытывал. Хочет драки – значит, что-то знает.

Высоко прыгнула, в голову ногой попасть норовит...

Получи.

Главное, чтобы Алена не узнала, подумал Лукич.

– В последний раз повторяю,– сказал капитан.– Пацана никто не тронет.

Щелкнул, выбрасывая лезвие, нож.

– Вот так, значит,– пробормотал Лукич.– На живого человека – с ножом.

– В последний раз говорю,– сказал парень,– уйди с дороги.

– Да я его...– прорычал пришедший в себя наконец мужик и попытался встать.

Пошел холодный дождь.

– Дядя Тема, проблемы? – спросил вынырнувший откуда-то сзади Петруха.– Мы тут с ребятами мимо шли, а тут вы с городскими...

– Это городские со мной,– ответил Лукич.– Нож вон купить предлагают.

– Не в подарок? – уточнил Петруха.

– Не, купить. Дарить острые вещи нельзя.

– Нельзя,– согласился Петруха.– Правда, ребята?

Ребят было десять человек, одеты они были в кожаные куртки, что для людей знающих демонстрировало самые серьезные намерения этих самых ребят.

Знающих среди городских не было, но общее настроение ребят они поняли сразу.

Счастье городских, что не успели Лукича зацепить. Участковый тоже хорош – снова поперся к электричке космополетов защищать. Ладно – его жена Петруху предупредила.

– Может, мы их покалечим? – предложил Петруха, рассматривая противников.– Там, руку сломаем каждому. Или ногу. Вроде они как случайно поскользнулись, упали и поломались.

– И заодно запомнят, что тут у нас есть участковый,– подхватил Цыганчонок.– И эта... как ее... общественность. И другим скажут.

Была у Цыганчонка скверная привычка таскать в кармане велосипедную цепь. В драках, правда, он ее почти не использовал, но при трудных переговорах извлекал ее регулярно. И впечатление на собеседников она производила всегда.

Вот как и на этот раз.

Охотники переглянулись. Какого черта, подумал каждый из них. Ради минутного удовольствия лезть в драку с этими уголовниками? В конце концов, космополетов еще полно. Выбирай любого и...

Нет, если с кем-нибудь из этих, с ментом или его пацанами, получится встретиться в другом месте и при других обстоятельствах... тогда – конечно... тогда – все припомним...

А тут еще дождь... Чего мокнуть зря...

– И даму свою подберите,– сказал Лукич.– Неприлично это – на перроне валяться.

Каратистку подняли и понесли под навес. Бейсболка осталась лежать.

– Что там с космополетом? – провожая взглядом отступающих, спросил Лукич.

– А ничего страшного.– Самый Младший Жмыхин присел возле пострадавшего.– Носяку ему сломали...

Космополет вскрикнул от боли.

– В одном только месте,– заключил Самый Младший, вытирая руку о куртку космополета.– Заживет.

Дождь усилился.

– Вы его отведите в коровник, к остальным,– сказал Лукич Петрухе и надвинул капюшон плаща на голову, поверх фуражки.– А я тут еще подежурю...

– А езжайте вы, дядь Тема, домой,– предложил Петруха.– Там Витек на мотоцикле с коляской – и контуженого заберет, и вас подвезет. А мы уж тут сами...

– Я останусь.– Лукич достал из кармана портсигар, покрутил в руке, тяжело вздохнул и спрятал в карман.– Еще нужно проследить, чтобы эти туристы уехали.

– Мы и проследим. И, если что, в поезд подсадим. Правда, дядя Тема. А то вы как заведенный, в самом деле. Уже все, кто хотел и мог, приехали...

– А этот? – Лукич указал большим пальцем через плечо на космополета, которого как раз подняли и вели к лестнице.– В последний момент успели...

– Этот... козел потому что...– Петруха сплюнул.– Вон еще трое стоят в стороне, два идиота и идиотка. Могут ведь, когда хотят. Хватило же ума сюда приехать без блюхайра и семигранной гайки. И даже в драку не полезли за своего. И за вас, между прочим...

Лукич мельком глянул на космополетов, дожидающихся возле платформы, прикрывшись зонтами, указаний от гостеприимных хозяев.

– Семьдесят восемь.

– А с контуженным – семьдесят девять,– сказал Петруха.– Скоро лунатики в коровник не поместятся. А сегодня утром одного из них поймали во дворе Жуковых – яйца из сарая воровал.

– И что?

– Ну, получил по своим яйцам, поплакал немного... Степаныч его отвел в коровник и предупредил, что, ежели еще раз такое непотребство произойдет, всех погрузим в автобус и отвезем до ближайшего к городу милицейского поста. Так лунатики ворюгу тузить еще при Степаныче начали, тот ушел, чтобы не мешать воспитательному процессу.

Лукич снова тяжело вздохнул.

– Дядь Тем,– спросил Петруха тихо,– это что ж делается? Я думал, после той стрельбы все по-другому начнется...

– А все и началось по-другому. Это пока только проба сил. Что можно, чего нельзя, народ пробует. Раньше было нельзя – значит, теперь можно. Мы ж так устроены. Нам не нужны изверги или враги... Мы сами все сделаем. Нету врагов страшнее, чем соседи...

Петруха слушал, не перебивая. Лукич посмотрел ему в лицо, вздохнул и махнул рукой.

– Давай, потом поговорим.

– Вечером?

– Можно и вечером. Если ничего не случится.

– Что?

– А все, что угодно,– сказал Лукич.– Камни с неба. Вода превратится в кровь. Тьма падет на города и села...

Вместо этого подал голос телефон участкового.

Косой дождь бил в лицо, и Лукич отошел в сторону, под прикрытие плаката о безопасности дорожного движения.

Звонили с неизвестного номера. Без картинки – только голос.

– Слушаю,– сказал Лукич.

– Артем Лукич? – обрадовался Касеев.– Это Евгений Касеев, если помните. Я о вас...

– Помню,– сказал Лукич.

Он журналиста помнил. Бить, правда, он корреспондента после того репортажа и интервью не стал, но и приходить в восторг от его звонка тоже не собирался. Алена после той передачи чуть Лукича не прибила. Они неделю спали раздельно – он на диване, она на кровати. Жена так до конца и не поверила, что журналист все соврал.

Даже за орденом в город Лукич не поехал, сославшись на простуду и работу. А свою четвертую звездочку объяснил Алене выслугой.

Пытался объяснить.

Так что Касеева Лукич узнал.

– У нас проблема,– сказал Касеев.– ...ва приходила.

Порыв ветра заглушил голос журналиста.

– Что? – переспросил Лукич.

– Тут ко мне дама одна, Быстрова, приходила,– повторил Касеев.– Елизавета Петровна.

– И что?

Ветер все усиливался, крупные дождевые капли грохотали по жести плаката, стучали по плащу, норовили заглушить голос Касеева.

Гарнитуру Лукич не носил, поэтому сейчас приходилось напрягать слух, прислушиваясь к псевдодинамику телефона.

– Завтра за вами приедут,– сказал Касеев.– Арестовывать. Хотели вызвать в город, но решили брать на месте. С показательным маски-шоу. И меня пригласили, чтобы запечатлеть и поговорить с вами.

Лукич посмотрел на свой мобильник с удивлением.

Меня арестовывать? Ты ничего не напутал?

– Вы меня слышите? – спросил Касеев.

– Слышу,– ответил Лукич.

– Вас приедут арестовывать. Понимаете? За пособничество и соучастие в похищении Марии Быстровой! – Касеев повысил голос.– Эта стерва утверждает, что вы привели в дом человека, который потом похитил ее дочь. Избивал ее и похитил дочь. Что там у вас грохочет?

– Дождь.

– Что?

– Ливень у нас тут, говорю.

– Понятно... Быстрова сказала, если вы поможете вернуть дочь, то вам могут скостить срок. Не знаю, какие у нее доказательства, но связи и лапа наверху – сумасшедшие.

– Сумасшедшие,– повторил Лукич.

Он все еще не мог поверить, что это о нем, о капитане Николаеве, говорит городской журналист. Что это его, капитана Николаева, завтра приедут арестовывать.

– Она правду говорит? – спросил Касеев.

– Почти,– ответил Лукич.

– Не знаю, что там у вас произошло на самом деле, но завтра, когда за мной заедут, я вам сброшу сообщение. Дальше – решайте сами, сдаваться или прятаться.

– Или прятаться,– повторил Лукич.

– И если что – связывайтесь со мной,– сказал Касеев.– При мне они беспредельничать не будут... Не должны. Хотя, если тот, кто вывез дочь, и вправду связан с Братьями... Вы же сами понимаете, что сейчас могут сделать за пособничество...

– Знаю.

– Так он связан?

– Он – Свободный агент,– невесело усмехнулся Лукич.– А там – сами решайте, связан или нет.

– Ни хрена себе...– протянул Касеев.

– Вот и я о том же. Ладно, спасибо за предупреждение.– Лукич выключил мобильник, подумал и вообще его отключил.

Вот и здрасьте, сказал Лукич. Вот и приехали. Кто бы мог подумать? Хотя ни одно хорошее дело не остается безнаказанным. Помог Маше, называется.

Кто бы теперь ему помог.

Что-то крикнул Петруха. Ткнул пальцем в сторону больших часов на билетной кассе. Электричка, понял Лукич.

Бросить все и уйти. И еще нужно будет разговаривать с Аленой, извиняться...

Лукич потер лицо.

Смешная жизнь – минуту назад гонял этих уродов-линчевателей, а теперь нужно думать, как самому прятаться. И куда, самое главное.

И прятаться ли.

У него еще много времени. Бездна времени. Вот сейчас он встретит с ребятами электричку, отправит, если появятся, космополетов в коровник. Потом еще через два часа придет последняя городская и можно будет обдумать все происходящее.

Более или менее спокойно.

Электричка вынырнула из густой, почти непроницаемой пелены дождя, остановилась возле перрона.

Лукич ровным шагом прошел вдоль вагонов. Все тело стало каким-то деревянным, словно его свело судорогой. Мысли были ясными и холодными. Лукич не чувствовал, когда капли дождя с силой били его по лицу.

С этой электричкой приехало еще двое – парень и девушка.

Первые космополеты приехали в Понизовку почти сразу после окончания стрельбы в городе – в самом начале ноября.

Их было пять человек – три девчонки и два пацана. Всем было лет по семнадцать, и приехали они в Понизовку прятаться.

Естественно, они не рассчитывали на защиту местных парней. Более того, они прекрасно знали о том, как Петруха с приятелями встречает космополетов, но выбора у них особого не было – в городе начиналась охота.

Космополеты знали, что в лесу возле Понизовки еще до Встречи было место посадок летающих тарелок – так, во всяком случае, говорили.

В девяностых годах прошлого века было несколько публикаций о кругах на полях, странном свечении и даже похищении людей в этих местах. Информация была подхвачена, неоднократно перепечатывалась и приобрела вид достоверный и весомый, как часто бывает в подобных случаях.

Когда, уже после Встречи с Братьями, оказалось, что на Территории просто так не пускают, а добираться до них через Границы и Ничейные земли смертельно опасно, кто-то из космополетов решил, что нужно отправляться на старые места Контактов, чтобы Братья могли непосредственно связаться с избранными...

Мест Контактов в округе было не так много, Понизовка быстро приобрела широкую славу в узких кругах, а Петруха со своими землянами оказались между космополетами и местом их поклонения. Со всеми вытекающими последствиями.

В общем, пятеро приехавших все это прекрасно знали, но выбора не имели. Братья, увидев, в какой опасности их сторонники, заберут их, решили космополеты. Не могут не забрать.

Бить убогих не стали. Им даже позволили просидеть почти неделю в промокшей насквозь палатке посреди Круглой поляны.

Потом приехали двое их приятелей и сказали, что космополетов начали убивать.

Тех, кто перекрашивал или сбривал разноцветные волосы и выбрасывал космополетскую атрибутику, не трогали. Более того, всячески поощряли в поисках неперековавшихся космополетов.

А такие, естественно, были.

И узнали, что в Понизовке можно спрятаться. Что здесь даже могут защитить.

Местные мужики, правда, поначалу действия участкового не одобрили.

Нечего приваживать всякую шваль... морды крашеные... к Братьям этим долбаным... не хрен тут...

Когда слухи об убийствах в городе и его ближайших окрестностях подтвердили верные люди, мужики призадумались.

А чего тут думать, вмешались бабы. Дети дурные, не соображают ниче, что ж их за это – убивать? За прически убивать? Да что мы – звери какие?

Не звери, сказал Лукич.

Не звери, подтвердили мужики, собрались всем миром и в два дня отремонтировали старый, еще совхозный коровник за селом.

– А если за ними сюда приедут? – спросил Жмыхин-старший.

– Как приедут, так и уедут,– сказал участковый.

Но теперь выходило, что приедут не за космополетами, а за ним, участковым Артемом Лукичом Николаевым.

Хреновый получался расклад, если честно.

– Что ты сказал? – переспросил монтажер Касеева.

– Хреново, говорю, получается. Полный писец получается.

Монтажер кивнул и почесал в затылке. Сказано было банально, но точно. Сам он не сразу въехал в то, что именно обнаружилось в том злосчастном кадре, почти убитом Зудиным.

Они честно обтесали картинку, получилось шикарно и почти незаметно даже для профессионального взгляда. Времени хватило даже на то, чтобы шли часы на прилепленной руке.

Рассмотреть это можно было только при оч-чень большом увеличении, никто, понятное дело, в хронике доискиваться этого не стал бы, но чувство профессиональной гордости было развито у монтажеров СИА сильно.

Настолько сильно, что решили они эту работу поместить на своем сайте. Типа – как было и как стало. Вот как мы умеем!

Вполне допустимое действие, между прочим. Не гордыня, а гордость. Причем – профессиональная.

Монтажеры, Вася и Ляля, написали текст, поясняющий ситуацию, имя оператора не называя, поставили результат-картинку, потом поставили ее же под заголовок «Первоисточник» и запустили функцию «убрать обработку».

Посмотрели результат, выразили сомнение в интеллектуальных способностях друг друга, стерли полученное, еще раз повторили процедуру и задумались.

Было с чего прийти в некоторое недоумение.

Убирая из первоисточника всю обработку, никто не мог ожидать, что из кадра уйдет вообще все.

В кадре осталась только комната. Ни людей, ни мебели – даже вместо двери был пустой проем.

Выходило, что незабываемую встречу Российского МИДа с постамериканцами кто-то ваял на компе.

И тут возник вопрос – зачем?

Зачем кому-то могло понадобиться сочинять кадр, лепить и клеить картинку, вместо того чтобы просто...

Ляля предложила все сразу же стереть. Стереть и забыть, угрюмо сказал Вася и постучал себя пальцем по лбу, демонстрируя свое несогласие.

– Думай, женщина, что говоришь! – сказал Вася.– Оно уже в Сети.

– И что? – осведомилась Ляля.

– А если кто-то случайно... или специально...– Вася на всякий случай нырнул в Сеть, выловил цитату своего файла из первого попавшегося сетевого ресурса и прогнал через минус-обработку.

Продемонстрировал Ляле получившуюся пустоту.

– Вот видишь,– сказала Ляля,– никто ничего не заметил.

Ляля вообще старалась не заморачиваться по поводу таких пустяков. Стереть и забыть. И вообще ей пора домой, обещала мужу прийти пораньше, приготовить что-то вкусненькое...

Вася задумчиво посмотрел на закрывшуюся за ней дверь. Было в предложении коллеги что-то рациональное и успокаивающее. Стереть и забыть.

Стереть и забыть, произнес Вася вслух, пытаясь на вкус проверить это заманчивое предложение.

И ничего тут нет такого, сказал себе Вася. Нету!

Вася сбросил стремный кадр в свой инфоблок и пошел к Касееву. В конце концов – кадр его отдела, пусть сам и решает. Если что – отвечать Касееву и придурку Зудину.

Вася подождал в коридоре, пока из кабинета Касеева выйдет посетительница, проводил взглядом эту потрясающую задницу до лифта, еще раз подумал, а не послать ли все это к чертям свинячьим, снова решил, что пусть решает начальство.

Оно для того и существует, чтобы решать.

Вася без стука открыл дверь в кабинет.

– ...Дальше – решайте сами, сдаваться или прятаться,– сказал Касеев, увидел Васю, сделал страшные глаза и указал на дверь.

Вася дверь закрыл.

Еще был шанс просто уйти, было даже желание этим шансом воспользоваться, но Вася замешкался, здороваясь со словоохотливым Ройтманом.

Как дела?.. Касеич устроил разнос!.. Правды мало пишем, блин, приспособленцы... никакого уважения к старому еврею... приказано выгрести и накопать острого и правдивого...

Касеев сам вышел в коридор и окликнул Васю. И Вася, переступив порог кабинета, без пауз и лирических отступлений сделал свою проблему еще и проблемой редактора отдела новостей.

Редактор отдела новостей всю глубину проблемы оценил не сразу. Выслушал, думая о чем-то своем, высоком и важном, дождался, когда Вася закончит, и задал сакраментальный вопрос:

– И?

Вася повторил, на этот раз состыковав свой инфоблок с касеевским стационаром. И проиллюстрировал свое сообщение изображением.

– То есть вы убили исходник? – Кассев обычно все схватывал быстро, но на этот раз все никак не мог настроиться на нужную волну.

– Не было исходника, было лепилово, наглое и недвусмысленное. Может, америкосам где-то в Кремле и ущемляли самолюбие, но не в этой комнате. Сюда зарядили кадропроекцию, причем не живую, а лепленую.

– Еще раз,– потребовал Касеев.

Монтажер продемонстрировал снова запись техпроцесса.

– То есть,– подвел итоги после просмотра Касеев,– что делали постамериканские политики в Кремле почти час, никто не знает, кроме самих политиков, наших и ненаших... У меня тут появилась мысль... Простая и банальная. Ты только нашу картинку так высушивал или другие тоже? Гавайские, Аляску, Евроновости?

– Тока нашу,– сказал Вася.

– Пойдем и посмотрим,– предложил Касеев.

Они пошли и посмотрели. Везде все было нормально – российские дипломаты спутали папку, заодно и указали еще раз постамериканцам их место. На радость всему прогрессивному человечеству.

– И чем мы это можем объяснить? – осведомился Касеев.

– А че тут объяснять? Мы можем редактировать только собственный материал. Софты ведь под себя сами маркируем. И остальные – тоже. Наши коды зашиты в программе, чтобы те, кому положено, могли всегда отследить источник. Ты ж сам все это прекрасно знаешь. Каждый инфоблок, каждый сетевой адаптер, мобильники, кадросенсоры – все пишут свои данные в кадры, фиксируется время, место и автор съемок. И влезть в чужой кадр своими грязными руками я могу, только если у меня есть либо авторский код, либо превосходящая степень приоритета. А у меня такого нет.

– Стоп-стоп-стоп.– Касеев помотал головой, словно отгоняя наваждение.– Евроновости мы сломать не можем, а Кремлевские коды – пожалуйста? Легким движением руки?

– А если у них техник такой же придурок, как и твой Зудин, то он мог просто не закрыть кадропроекцию. В принципе, кадропроектор и кадроприемник в момент контакта обмениваются информацией, считай, гонят кино не столько в визуальном режиме, сколько через Сеть. Но если в настройках кадропроектора поставить ограничение – сенсоры будут писать картинку с кадра как с реального объекта. Вот этого ограничения тут как раз и не поставили. Оно не сработало во всех кадроприемниках, но сушить мы можем только свою запись. Могу, конечно, звякнуть моему корешу в Евроновости и попросить проверить, но тогда сенсация будет не только у нас. Что ты сказал?

– Хреново, говорю, получается,– повторил Касеев.– Полный писец получается.

Гонялся ты, Женя, за сенсацией, людей трусами называл, требовал и настаивал, а теперь вот получи и распишись.

– Что будем делать? – спросил монтажер.

Множественное число он употребил скорее из вежливости. Сам он делать ничего не собирался. Он сейчас испытывал облегчение оттого, что решение будет принимать кто-то другой.

А сам он пойдет домой. И немного выпьет за ужином. Потом возьмет с полки книгу и сядет в кресло перед тем местом, где у нормальных людей стоит телевизор, а у него – аквариум.

Телевидения Вася не переносил на дух.

– Иди,– сказал Касеев.– Я тут посижу, подумаю, дверь потом сам закрою.

Вася ушел.

А плохое настроение осталось.

Слишком всего много, подумал Касеев. Так в жизни не бывает, чтобы и баба эта из Комитета Безутешных Матерей, и участковый, и тут же еще этот кадр... И еще...

Очень хочется дозу. Прямо сейчас. Не выходя на улицу. Растереть Зеленую крошку между пальцами и вдохнуть... Он не помнит, чем пахнет зеленая пыль. Она чем-то пахнет, точно. Но чем?

Каждый раз запах новый... и одновременно – знакомый, назойливый, въевшийся в мозг...

Он сам назначил своим ребятам собеседования. Выходит, нужно вернуться в кабинет и вызывать, расспрашивать, уговаривать еще несколько часов... Вместо того чтобы вызвать машину и через пятнадцать минут открыть оружейный сейф, достать стеклянную ампулу...

Касеев вышел из монтажной, закрыл дверь, оставил отпечаток ладони на сенсоре.

Если он все-таки решит отправиться в кабинет, то идти придется направо по коридору, к лифту. Если домой – налево, к лестнице, ведущей к гаражу.

В кабинете остались вещи, вспомнил Касеев, сворачивая налево.

Куртка, инфоблок, сумка... К черту, сказал Касеев. Все может подождать до завтра.

Еще необходимо предупредить оператора, нужно обязательно запечатлеть арест участкового. Иначе безутешные матери будут рыдать и биться в истерике...

Касеев остановился и прижался лбом к холодному пластику двери.

Сегодня точно что-то не так. Еще никогда его так не трясло в предвкушении дозы.

Никогда...

Что-то всегда бывает в первый раз.

Рука пахнет зеленой пылью. Точно – пахнет. Он ведь чувствует этот запах. Пахнут пальцы. Пахнут...

Касеев поднес руку к лицу. Только показалось. Показалось! Касеев замахнулся рукой на дверь.

Сволочи! Сволочи! Сволочи...

Стены вокруг начинали течь.

Нет, не течь – превращаться в дым. Удушливо-серые волны перекатываются вокруг Касеева, прикасаются к его лицу, ощупывают, прикидывают, с какой стороны лучше напасть, сжать горло, залить рот и легкие...

Дым обволакивает все, больше нет коридора, пола, стен, потолка – только тяжелый, вязкий дым. Дышать тяжело.

Касеев нащупал дверную ручку, повернул. Попытался повернуть. Дым густеет, превращается в смрадный кисель, мешает не только дыханию, но и движениям.

Пеленает. Связывает. Пакует.

Сейчас он совсем застынет, запечатав Касеева в этих клубящихся сумерках.

Толкнуть дверь. Толкнуть дверь, выбраться из этого дыма. Выйти в просторный гараж. Там люди. Там машины. Там дорога домой.

Всего один вдох – и мир снова станет... станет... станет... Нормальным?

Дышать становилось все труднее.

Даже крикнуть уже не получится. Даже стон не вырвется из горла, стянутого прядью серого дыма.

Проснулась боль в глазах, как тогда, на перроне, когда туша Корабля выскользнула из облаков, из пенящегося мира, из бездны слепящего света...

Нет, тогда боль пришла не от Корабля, вдруг понял Касеев, а позже. Немного позже... А на перроне он почувствовал... почувствовал...

Касеев опустился на колени.

Тогда он ощутил то самое чувство, которое потом пытался вернуть, растирая между пальцами Зеленую крошку, вдыхая пыль... тщетно пытался вернуть.

Его снова обманывали. Подсунув Зеленую крошку вместо правды...

А теперь... Теперь пытаются убить здесь, в коридоре... растворить в дыму... утопить в стенах и полу, ставших леденяще-вязкими...

Они...

Кто-то склонился над Касеевым. Касеев попытался рассмотреть, кто это, но не смог.

Они пришли его добить. Втоптать в бетонный пол, который стал грязью.

Что-то пророкотало высоко над головой. Голос...

– Дыши,– пророкотало среди серых туч.– Дыши...

Касеев захрипел, легкие не слушались.

Кто-то навалился на него, надавил на грудь. Резко отпустил. Снова. И снова...

Воздух ворвался в легкие.

– Живой? – спросил Пфайфер.– Я думал, опоздаю...

Странно устроена жизнь. Бедняга Вася, обнаруживший проблему с новостями из Кремля, мучился – сообщать об этом кому-либо или нет. Его напарница Ляля такими сомнениями не страдала, хотя именно она Васе файл и продемонстрировала.

Можно ведь было на сайт выложить просто исходник и результат-картинку, но Ляле накануне посоветовали операцию провести именно в таком порядке и даже порекомендовали, как себя вести, если Вася вдруг согласится все просто стереть – «...а может, не стоит, вдруг кто-то действительно хватится, ты – старший, тебе отвечать...» – как заставить Васю все-таки информацию Касееву отнести.

А тот, кто инструктировал Лялю, полагал, что Касеев, получив в руки такое, начнет суетиться, метаться, дергаться и сделает по собственной инициативе то, что хотели совсем другие люди.

Но Лялины инструкторы не принимали во внимание Зеленой крошки и того, что Касеев уже проскочил этап привыкания и начинал врастать в поле...

В результате все перемешалось, перепуталось и пошло не совсем так, как хотелось... а кому, собственно, хотелось?

Наверняка кто-то строил планы, координировал действия и вычислял векторы последствий.

Только вот никто своего разочарования вслух не высказал.

В Кремле узнали о странной утечке и сообщили Клееву о том, что прикрытие визита постамериканцев потекло.

Клеев информацию принял к сведению, уточнил, что по этому поводу сказали техники, услышал, что инженер, работавший в тот день в Кремле с картинкой, отчего-то решил вот буквально вчера выпрыгнуть из окна своей квартиры на десятом этаже. Герман Николаевич особо этому не удивился, а связался с космической станцией.

Все изложил, стараясь на эмоции особо не налегать. Хватит, что психовал по поводу китайца. Хотя, конечно, если вдуматься, то повод для паники все-таки имеется.

Кто-то легко и просто вошел в защищенные каналы связи, просочился в базы данных, произвел замены – причем дважды – и ушел в неизвестном направлении... Поиск-программу, запущенную следом, рикошетом вынесло в Сеть, побросало по полутора тысячам инфоточек и вернуло в совершенно изуродованном виде. Оператор, работавший с поиск-программой, потом хохотал минут десять, пытаясь понять, кто, а самое главное, как мог сотворить такое.

Но говорить об этом по второму разу Клеев не собирался. Достаточно было и новых проблем.

Старший выслушал внимательно, не перебивая, и даже прикрикнул на Младшего, когда тот попытался вклиниться в доклад Германа Николаевича.

Младший обиженно замолчал и хранил молчание даже после того, как Старший, по окончании доклада, спросил:

– Как полагаешь, что там случилось?

Младший скрестил на груди руки и демонстративно отвернулся к окну, за которым как раз виднелся Мексиканский залив.

Старший пожал плечами и, не говоря ни слова, отключил связь с Клеевым.

Потом повторил свой вопрос.

– А все как всегда,– не оборачиваясь, бросил Младший.– Все валится и ползет по швам. Ты еще не привык? За эти десять лет... Клеев психует, но не понимает, что это только цветочки. Завтра-послезавтра выяснится, что зародыши кончились и все планы реконструкции, модернизации, перевооружения и прочих процессов накрылись громадным медным тазом.

– Вот таким.– Младший повернулся вместе с креслом к Старшему и показал, раскинув руки, каким именно.

– Ну... Не все так плохо. Есть государственные запасы, есть немного у частных лиц, на черном рынке можно найти какое-то количество.– Старший добродушно улыбнулся.– Процентов десять своих планов они смогут перекрыть. А потом...

– Потом бросятся перелопачивать Территории. Будет осмотрен каждый камешек, каждая травинка, норка и ямка... и обнаружится, что нет больше на Территориях зародышей. И не было, между прочим. Что все запасы находились в одном месте и понемногу распределялись между Территориями. А потом мы вынуждены будем сказать, что их нет и больше не будет...

– Так-так,– поддержал Старший.– И что еще?

– Или должны будем указать, что все остатки были стырены и спрятаны. И что всем владеет некто Гриф, который умеет под настроение превращать в лепешку тяжелую военную технику, восстанавливать руины усилием воли и которому наплевать на планы человечества.– Младший мило улыбнулся.– И что тогда?

– Ничего. Ты все правильно изложил. Но тебе-то самому на планы человечества не наплевать? Вот отсюда, со стокилометровой высоты – не наплевать? Какие могут быть планы у человечества, если даже мы с тобой не можем себе представить, что именно этому самому человечеству уготовано... не без нашего участия, между прочим. Десять лет назад мы еще что-то представляли себе... пытались представить...– Старший потянулся за своей дежурной бутылкой, даже достал ее, но потом передумал и сунул назад.– Пока здесь были Контролеры, все так ладненько развивалось... Кто мог подумать, что этот шустрый морпех все так усложнит? Ты, например, мог себе представить, что обычный солдатик и автомат Калашникова способны так повлиять на судьбы шести миллиардов человек? Мог?

– Зато как удивились, наверное, Контролеры.– Младший даже попытался засмеяться, но осекся и оглянулся на Мексиканский залив за окном.

– Не бойся,– успокоил его Старший,– аттракцион не пропустишь. Тем более что у мексиканцев будут еще сутки-двое, прежде чем начнется самое интересное. А Контролеры действительно удивились, все так было замечательно подготовлено, просчитано и взвешено... Я, кстати, тоже удивился. И до сих пор пребываю в удивлении. Понятно, что с гибелью Контролеров включился автоматический режим, понятно, что мы с тобой как были консультантами, так ими и остались... Но что произошло с морпехом?

– Он стал Свободным агентом по кличке Гриф и был очень полезен нам в организации процессов Сближения и Сосуществования.– Младший попытался сделать невозмутимое лицо.– А потом оказалось, что он научился в Корабле и еще кое-чему... Мы с тобой, кстати, толком не знаем, чему именно он там научился. И мы с тобой не знаем, как именно эти его умение и знание скажутся на конечной цели всего мероприятия... И что с нами произойдет, если мы не сможем его остановить... или вернуть в нужное русло.

Вспыхнула голопанель. Старший протянул руку, коснулся нескольких значков. С десяток кадропроекций возникли перед ним, зависли в воздухе.

– Клеев пьет водку,– сказал Старший задумчиво.– Американцы уже загрузились в аппараты: гавайцы разворачиваются вдоль Западного побережья, а аляскинцы – вдоль Восточного. Мексиканские войска ждут приказа о начале наступления на Север... Все идет как надо. Завтра люди проснутся в совсем другом мире, опасном, тревожном, но независимом от Братьев. Людям нужно дать вволю наиграться своей вновь обретенной свободой, прежде чем...

– И еще несколько миллионов? – спросил Младший.

Кадропроекции исчезли.

– А лучше, чтобы несколько миллиардов? Чтобы все? Чтобы как в Африке? Или в бывших Соединенных Штатах Америки? Или тебе больше нравятся Владивосток, Гамбург, Киев? Ты за десять лет еще не свыкся с мыслью, что мы не убиваем... не решаем, кого убить, а выбираем, кого спасти. Забыл, что не могло быть иначе? Могло быть только по-другому! Не Америка, а Россия, не зажравшиеся америкосы, а наши с тобой не протрезвевшие россияне? – Старший выкрикнул последнюю фразу и закашлялся, схватившись за грудь.

Тихо сдвинулась крышка настенной панели, и бесшумно вынырнул медблок, повис в воздухе перед Старшим.

Тонкое металлическое щупальце протянулось к руке Старшего, коснулось кожи на внутренней стороне запястья и замерло.

Старший закрыл глаза. Мышцы лица расслабились, на щеках проступил румянец.

Медблок мигнул индикатором и вернулся в стену.

– Хорошо! – сказал Старший.

– А когда-нибудь он впрыснет тебе не бальзам, а стрихнин.– Младший посмотрел на часы, потом снова за окно.

– Еще пятнадцать минут, – сказал Старший.– И если мне добавят стрихнину вместе с этим бальзамом, то я не стану возражать.

– Не вместе, а вместо, – буркнул Младший.– И твоего возражения никто спрашивать не будет. И моего желания – тоже. И кстати...

Младший кашлянул и замолчал.

– Что такое? – удивился Старший.– Мы стесняемся? Или не можем подобрать нужные слова?

– Завтра все произойдет...

– Отчего завтра?

– Хорошо, не завтра, через месяц. Через год.

– Я думаю, скорее.

– Ладно, скорее. Через полгода. Девять месяцев. Что тогда будет с нами? С тобой и со мной? Мы и дальше будем крутиться в этой банке вокруг того, что раньше было Землей? В нас отпадет всякая необходимость. Всякая. Необходимость. Что тогда? – У Младшего дергалось правое веко, словно подмаргивая кому.

Младший потер правую щеку рукой.

– Не нужно так нервничать. Нас просто отпустят. Разрешат самим выбрать дальнейшую жизнь.

– Правда? – восхитился Младший.– Как замечательно! Сказочно, просто волшебно! Я смогу отправиться куда пожелаю? Домой? Куда я пожелаю? Куда я могу пожелать после того, как принял участие в этом? На Луну? Только мы с тобой не знаем, что будет с Луной. Мы знаем, что приглашены на апокалипсис, но не знаем, на какую роль. Антихристом? Ангелами, трубящими наперебой, Всадниками Апокалипсиса или их лошадьми – бледной и смуглой?

– Не нужно истерик! – сказал Старший.

Он не смотрел в глаза собеседнику. Не нужно, чтобы тот увидел в них то, что хуже и опасней страха.

Старший прятал в своих глазах бессилие, а это куда труднее, чем скрывать ненависть.

Нужно было что-то ответить. Что-то сказать Младшему, обмануть его, успокоить хотя бы на время... На день, на два. На сколько получится. До следующего срыва.

– Молчишь? – спросил дрожащим голосом Младший.– Нечего сказать... Что нового ты можешь мне сообщить? Ты же думаешь точно так же, как и я. И то же самое. И у тебя нет ответа на вопросы. Нам остается только доживать оставшиеся дни, месяцы... успокаивать себя и друг друга, что это мы делаем с высокой целью, не убиваем миллионы, а спасаем миллиарды!

Он даже не стал дожидаться ответа, просто повернулся и вышел.

Пожалел, что не получается здесь дверью хлопать. Раньше, десять лет назад, любил он по молодости хлопнуть дверью так, чтобы стекла задрожали.

Казалось бы – нехитрое умение, а как помогало и злость сорвать, и остальным продемонстрировать свою обиду, несогласие, свое просто плохое настроение...

Были, правда, и свои нюансы в этом замечательном действии. Лучше всего получалось хлопнуть дверью, уже выйдя из комнаты, если дверь открывалась наружу.

Переступаешь порог, хватаешься за край двери и резко бросаешь себе за спину. Чем сильнее, тем лучше!

Грохот, дребезжание стекла, недовольный возглас – ну вот, опять, снова истерика! – и спокойствие, разливающееся в груди.

Вот если дверь открывалась в комнату, тут все было гораздо сложнее. Нужно было остановиться на пороге, взяться за дверную ручку, рвануть на себя, одновременно делая шаг – непременно делая шаг, чтобы не врезать себе дверью по ногам,– и припечатать дверь. Исчезала естественность поступка, искренность пропадала...

На станции этот номер не мог пройти в принципе. Ты подходишь к дверному проему, диафрагма цветком раскрывается перед тобой, делаешь шаг вперед и точно знаешь: как бы ни бушевало у тебя в груди, как ни стучала бы в висках кровь – диафрагма закроется так же бесшумно, как и раскрылась.

Была поначалу у Младшего даже мысль поставить на станции Дверь Гнева. Вот так, с больших букв – Дверь Гнева. Или перепрограммировать эту проклятую диафрагму, чтобы гремела она, звенела и лязгала, когда проходишь через нее в плохом настроении...

Хотя сегодня настроение у Младшего было как раз нормальное. Старший может сейчас думать что угодно, материться вдогонку или даже жалеть своего напарника... соучастника, подумал Младший, и настроение еще улучшилось.

На лицо полезла улыбка, но выпускать ее нельзя – сенсорами утыканы все коридоры и переходы станции. Нужно донести печать отчаяния и вселенской печали до своих апартаментов. Всего каких-то двести семьдесят метров по двум уровням станции.

Можно было бы, конечно, расположить жилой отсек возле кабинета, но чертовы проектировщики решили заставить двух подопытных крысят получать физические нагрузки таким вот простым способом. От места отдыха до места работы, от места работы – в столовую, из столовой – в сортир, который находится только в жилом отсеке...

Вот так встать в уголок, отлить прямо в коридоре...

Младший искоса посмотрел на сенсор. Наблюдает Старший или нет? Офигеет, бедняга, увидев такое непотребство...

Интересно, начнется разруха на станции, если они начнут мочиться где попало? Где застало, там и встала, как много лет назад говорила его бабушка.

Бабушка Встречу не пережила...

Никто из родных Младшего не пережил тех нескольких месяцев хаоса. Было-то всего четыре человека, о которых Младший точно знал, что они его родственники. Мать, отец, бабушка и сестра.

Бабушка погибла в своей деревне, когда мародеры выгребали из домов все, что имело хоть какую-то ценность...

Старший показывал запись.

Два мужика врываются в дом. Быстро обшаривают шкафы. Бабушка Лиза просто не успела уйти с дороги у одного из них. Мародер не собирался убивать, он просто отодвинул старушку в сторону. Отшвырнул, как некстати попавшуюся на пути штору...

Младший так и не спросил, откуда у Старшего запись того случая. Не решился спросить. А вдруг... вдруг это было сделано специально, чтобы совсем оторвать его от тех крошечных человечков, суетящихся сейчас там, внизу...

Мать, отец и сестра погибли во время борьбы с плесенью. Слава богу, Младший не знал как.

Или их поразила болезнь, или походя, не разбираясь, расстрелял заградительный отряд, или просто кто-то решил, раз уж всем умирать, значит, все можно...

У Старшего из близких никого не было.

Повезло сволочи.

Младший прошел мимо кают обслуги. Здесь жил Серега, его постоянный партнер по бильярду, там – доктор, пытавшийся поддерживать среди лакеев нормальный психологический климат. В каюте номер пять раньше жила Мила, и Младший частенько к ней наведывался... Даже чаще, чем к Светлане из столовой.

Старательные были девчонки. Сейчас бы...

Он честно, честно не задумывался, что именно произойдет после того, как они решили убрать со станции всех лишних. Думал, что...

Ничего он не думал.

Испугался.

Согласился, когда Старший предложил.

Только потом уже, через неделю после эвакуации, он решил спросить, а не вернуть ли хотя бы некоторых...

Удивленные глаза напарника. Потом кривая усмешка на его губах.

– Ты что? Оттуда не возвращаются... Кольцо номер пять – билет в один конец. Люди входят, успевают понять, что дышать там нечем, что мороз... где-то около абсолютного нуля... жидкости в теле закипают... вымерзают... что-то там о взрывной декомпрессии, кажется... это ж ты у нас силен в технике и естественных науках. Я, извините за выражение, филолог...

– Все...– Голос Младшего даже дрогнул, не от ужаса, а скорее от печали, разочарования...

Мальчик думал, что только откладывает на время свои игрушки, а оказалось – выбрасывает навсегда.

Нет, сокамерник прав, конечно, понял потом Младший. Никто не должен знать, что такое их станция, что она вообще существует, что...

Знает, к сожалению, об этом десяток человек на всей Земле, но они никогда не попадут на станцию. Лучше бы обойтись без них, но нужны исполнители такого уровня... И чтобы эти исполнители думали, что если на Земле станет совсем худо, их спрячут там, за облаками, в недосягаемой высоте.

В общем, все правильно. Теперь, правда, не к кому завалиться на ночь, когда совсем уж подожмет... Разве что в душ.

Младший подошел к двери своих апартаментов.

Осталось совсем чуть.

Открылась диафрагма.

Нужно остановиться на пороге, оглянуться и выглядеть при этом печальным, на грани срыва... Пусть коллега еще раз убедится, насколько тонка кишка у его соседа по космосу...

Диафрагма сомкнулась у него за спиной.

Младший прыгнул вперед, завис в воздухе, кувыркнулся и плавно опустился на диван, стоявший перед голопанелью.

Засветился красный огонек внутренней связи.

– Да? – сказал Младший, устраиваясь на диване поудобнее и регулируя силу тяжести в своей комнате.

– Старая сволочь пытается дозвониться,– сказал женский голос.

– Давай,– разрешил Младший.

– Операция «Санта-Ана» началась,– сообщил Старший, не включая видеоканала.– Ты хотел посмотреть...

– Обязательно,– ответил Младший.– Нельзя пропустить звездный час человечества. Человечество наносит ответный удар.

В принципе кто-то из окружения президента Мексики предлагал назвать операцию «Конкистадор». И даже пару дней это название рассматривали как вполне возможное. Потом, все обдумав и взвесив, решили остановиться на «Санта-Ане».

Санта-Ана был свой, и не так много в мексиканской истории было героев, хоть как-то навалявших северному соседу.

Кроме того, конкистадоры отметились в истории Мексики не самым лучшим образом, были завоевателями, как ни крути, а мексиканцам хотелось выглядеть освободителями.

Хотя бы выглядеть.

Нужен был аргумент на случай, если кто-то начнет задавать вопросы или возмущаться.

Нам чужого не нужно, мы хотим вернуть исконно мексиканские земли. Техас, Калифорнию... ну и что там еще получится.

В конце концов, именно мексиканцы – потомки коренных жителей континента, а генетическое единство аборигенов не размоют никакие потоки крови европейских захватчиков.

Войскам был зачитан приказ, войска скрытно выдвинулись к северной границе...

Ну, как скрытно...

Двадцать с лишним тысяч солдат, семьсот единиц боевой техники, четыре десятка вертолетов – наверное, можно было это все передвинуть и тайно... Но, с другой стороны, от кого прятаться?

От трижды проклятых Братьев? От них, пожалуй, спрячешься...

Хотя после того самого нелепого мятежа в далекой России всякое шевеление за северной границей прекратилось.

Ни один Корабль не пролетел в поле зрения мексиканских наблюдателей. Да и не только мексиканских.

Это обнадеживало.

Канадцы вон тоже сообщили об отсутствии всякой активности на Постамериканском пространстве. Замерли Корабли в Европе и Азии. Форты Международных сил в Африке рапортовали в Штаб-квартиру ООН о том же самом.

В Украине задумались и организовали возле Внешней границы своей Территории маневры, для начала – командно-штабные. Вот когда мексиканцы свою «Санта-Ану» начнут, да углубятся в пораженные земли километров так на двести... Тогда можно учения и в войсковые плавно превратить. Даже формулировку под это придумали: «О действиях войск и сил Министерства по чрезвычайным ситуациям по дезактивации и рекультивации территорий, пострадавших при техногенной катастрофе».

Что китайцы запланировали по поводу Гималайско-Непальской Территории, вслух никто не говорил, но что-то там, в Тибете, шевелилось, требовало горючего, припасов, снаряжения... Индия на всякий случай привела свои войска в состояние повышенной боеготовности.

Пакистан, естественно, тоже.

В Африке, как ни странно, все оставалось в рамках обычного. Хотя рамки обычного в Африке за последние десять лет раздвинулись до границ непостижимого.

Да передохли они все там, Братья эти долбаные. Вон сразу после Встречи и загнулись. От вирусов земных. Может, от баб наших что-то и подцепили! Вымерли, инопланетные суки, а наши суки, земные, решили на этом наварить себе денег и власти...

Это они пусть врут кому другому, что европейцы пытались все под себя подмять. И не русские это затеяли... Вместе они сговорились. Вместе, говорю. Ворон ворону глаз типа не выклюет, едрена корень...

Слышали, мексиканцы решили всю Америку захапать... Пока остальные топчутся – на танках прорваться до самой Канады... Не слышал? Блин, Сеть надо посещать хотя бы иногда... Двадцать тысяч танков... что значит – херня? Нету двадцати тысяч танков у Мексики?.. А ты их считал? Они, может, все десять лет готовились к войне... не то что наши козлы... устроили между собой свару... народу, говорят, тысяч сто положили в октябре... зачем-зачем, сам не понимаешь... концы прячут, сволочи... Территории, думаешь, Братьям отрезали?.. Себе хапали... теперь вон княжества создадут... или королевства... брат мне говорил... наши, те которые на Территориях поселились, никого, блин, туда больше не пускают... самим, говорят, мало... сунулись туда солдаты, умылись кровью... кто кровью?.. когда?.. а вот тогда, в октябре... думаешь, и вправду главный врач мог всю эту революцию затеять?.. сообразили, что скоро все равно народ узнает про подохших Братьев... вот и отправили солдатиков... а заваруху устроили, чтобы потери скрыть... че уставился?.. а ты слышал, что начали старые части разворачивать, которые в архивах лежали... там, флаги, печати... у соседа моего пацана призвали как раз в такой батальон... не поверишь, у них командиром – бывший мент-гаишник... гадом буду, сосед мне светил письмо прямо с мобилы... то есть это я вру?.. а ну, повтори...

Мир добросовестно готовился сходить с ума.

Версия об умерших от земного вируса Братьях особо импонировала народу, была знакома и даже где-то привычна. Как ни старались сосулизаторы вытравить из памяти народной и из библиотек бессмертную книгу Уэллса, ни черта у них не получилось.

За месяц после Освобождения – словечко начало приживаться быстро и именно с большой буквы – после Освобождения «Война миров» была переиздана общим тиражом в пять миллионов. Иметь на своем рабочем столе и на книжной полке эту книгу стало даже признаком хорошего тона и демонстрацией борьбы с позорным прошлым Братского Ига.

Духа покойного Уэллса вызывать не стали, а вот бедняга Спилберг был изловлен журналистами в Швейцарии и за неделю дал более сотни разных интервью. Все они, кроме самого первого, были опубликованы и даже принесли несколько поиздержавшемуся за десять лет мэтру приличную прибыль.

Текст самого первого интервью после Освобождения в Сеть попал неофициально. Сам Спилберг потом даже заявил, что текст к нему никакого отношения не имеет.

Хотя ничего особо крамольного в том интервью не было. Не исключено даже, что запуганный и неоднократно битый режиссер тогда, в самом конце октября, просто перепугался журналиста и понес ахинею.

Мой фильм вовсе не о пришельцах. Мой фильм – и это там сказано совершенно понятно – о том, что человечество погибнет не из-за атаки снаружи, а из-за проблем, которые раздирают его изнутри. Конфликт поколений – вот что там главное. Сын ненавидит отца за то, что тот от них ушел, бросил, а потом сам же бросает сестру и уходит совершать подвиги... А инопланетяне – всего лишь декорация. Вместо них мог быть ураган, наводнение... Тогда мне показалось, что так получится выпуклее, что ли... Трещина проходит через семью. Жена против мужа, сын против отца, люди против людей, не хотят объединиться, а убивают друг друга, чтобы завладеть оружием, транспортом, едой... Молодежь, не готовая к кризису, и старшее поколение, не способное научить своих детей оставаться людьми...

Это потом уже Спилберг уловил общее направление и стал рассказывать об Инопланетной Угрозе и Едином Фронте против захватчиков... И не он один, между прочим.

Оказалось, что писатели находились под давлением цензуры и продажных чиновников. Вышло так, что теперь, когда началось Освобождение, они могут честно и громко говорить о Великом Предназначении Человека, о его Противостоянии Вселенной, много еще всякой чуши говорили и писали, оправдывались и обвиняли...

Многие, правда, хранили молчание. Те, кто поумнее. Эти ждали вестей из Мексики. Вот если правда... Если на самом деле... Вот тогда...

Когда-то очень давно, солдаты, уходя на войну, вставляли в петлицу цветок... Красивый, но бесполезный обычай. Мексиканские солдаты уходили в поход, украсив себя несанкционированными и даже официально запрещенными сенсорами и сетевыми адаптерами.

Сетевые агентства не стали подкупать офицеров и генералов. Не стали выискивать солдат, способных за деньги продавать секретные сведения.

Было предложено всем – всем – желающим запастись сенсорами, качать кадры в Сеть и получать за это гонорары, в зависимости от рейтинга запечатленного.

Чем больше народу сунется к кадру, скажем, Хосе Мартинеса, тем больше этот самый Хосе в результате получит денег.

Вначале взбешенные генералы попытались сенсоры убрать, потом решили официально повозмущаться, а реально оставить все как есть.

Если солдата подталкивает вперед еще что-то кроме приказа начальника – это неплохо.

Первые гонорары пошли саперам. Парни приступили к разминированию проходов к Ограде в мексиканских минных полях. Парни очень старались. И почти всем удалось справиться со своей работой к назначенному времени.

Почти всем.

Кадры с тремя взрывами в Сети получили заголовок «Первые жертвы освободительной войны» и целых пятнадцать минут были самыми популярными в мире. Потом пошло кино с беспилотных разведчиков.

Песок и пыль перед Оградой, растрескавшийся бетон шоссе, камни, кактусы, песок.

Беспилотники углубились в воздушное пространство бывших США на пять километров, прежде чем был отдан приказ вертолетам огневой поддержки. И механизированным группам прорыва.

Первая информация не могла не радовать и не внушать оптимизма – чужекрыс не было.

Беспилотники шарили над самой землей, поднимались на несколько десятков метров, щупали, вынюхивали, сканировали – чужекрыс не было.

Головной танк проехал по разминированному проходу к Ограде, развернул башню стволом назад...

Зрители по всему миру замерли.

Взревел двигатель. Ограда дрогнула, бетонные блоки качнулись... Танк отъехал назад, словно для разгона. Можно было все сделать подъемным краном. Так даже было удобнее, но картинка нужна была символичная. Не дурацкая стрела подъемного крана, а прорыв, удар, демонстрация мощи...

Командир танка был тщательно проинструктирован по этому поводу.

Новый удар, бетонные блоки обрушиваются на американскую сторону, танк взбирается на эту кучу, тяжело переваливается и в клубах пыли въезжает на землю старого мексиканского штата Техас.

Первые метры освобожденной Земли.

Над танком разворачивается флаг Мексики.

– Ты видишь это? – спросил Старший.

– Вижу,– ответил Младший.– Думал, это будет эффектней.

– Эффектность начнется километров через сто,– сказал Старший.

– Вот тогда и разбуди.– Младший зевнул в микрофон и отключил связь.

– Обязательно,– прошептал Старший, глядя на картинку кадропроектора.– Обязательно.

Старший вывел изображения коридора перед дверью личных апартаментов Младшего и повесил в воздухе слева от себя. Не хватало, чтобы Младший случайно застал Старшего во время переговоров.

Развернул базу данных, выбрал нужный адрес и тронул голопанель.

– Что нового? – спросил Старший, когда связь была установлена.

Видеоканал он не задействовал – вызванный на связь не должен был знать ни имени Старшего, ни его настоящей внешности.

– Мы готовы завтра начинать,– ответил вызванный.

– Проблемы?

– У нас не бывает проблем. Иногда встречаются вопросы повышенной сложности, но мы их решаем.

– И что решаете сейчас? – поинтересовался Старший.

Его собеседник выбрал себе псевдоним «Пастух». Подписываться этим прозвищем было просто, использовать его за глаза – еще проще, но вот использовать в разговоре вместо имени Старшему так и не удалось научиться.

С другой стороны, этот самый Пастух тоже его никак не величал. Просто вежливое «вы».

– Мы сейчас решаем вопрос о подготовке спецгруппы.– Голос Пастуха как всегда был четок, ровен и, как казалось Старшему, ироничен.

– Не торопитесь,– посоветовал Старший.– Думаю, к утру кое-что может измениться. В остальном?

– А в остальном все хорошо,– позволил себе намек на шутку Пастух.

– Я на вас надеюсь,– сказал Старший.– От вас теперь зависит практически все.

Ничего на самом деле от Пастуха не зависело. Иногда Старшему казалось, что ничего не зависит даже от него самого. Вообще ничего ни от кого не зависит.

Все уже просчитано, взвешено и предопределено. Старший это понимал.

Но как же это раздражало и злило!

Глава 5

Странная получилась ночь.

Гриф ожидал, что с заходом солнца у Маши начнется приступ, но ошибся.

Маша даже пошла на кухню и приготовила ужин. Естественно, Гриф отправился следом, несколько раз пытался уговорить Машу отойти от печи, чтобы, не дай бог... Что именно «не дай бог», Гриф не уточнял, да Маша и не спрашивала.

Она только пожимала плечами в ответ на очередную неловкую попытку Грифа. И тому ничего не оставалось, как тяжело вздохнуть и замолчать. В очередной раз.

– Мне очень хочется домой,– сказала Маша.

Гриф кашлянул и попытался придумать, что ответить. Не смог, поэтому промолчал.

– Мне кажется,– сказала Маша,– что дома не все в порядке. Сегодня днем, когда я...

Маша на секунду замерла, нож, которым она ловко шинковала овощи для салата, повис в воздухе. Грифу даже показался, что вот он, очередной ночной приступ, что вот сейчас Маша выронит нож и мягко осядет на пол. Гриф даже шагнул к ней, чтобы успеть подхватить...

– ...Уснула,– сказала Маша, и нож снова дробно застучал по разделочной доске.– Мне приснилась мама. И мне приснился папа... Только отчего-то неживой. Трава, деревья... мой папа лежит на траве... у него на груди кровь... и рядом вы... и мамин голос... мамин голос...

Маша медленно положила нож на стол, медленно повернулась к Грифу и произнесла каким-то чужим, неприятным голосом:

– Он, как я уже выяснила, подох где-то на Территории... Подох на Территории... подох на Территории... подох...

– Маша,– тихо окликнул Гриф.

– Подох...– Маша вздрогнула, зрачки сжались в черные точки и снова расширились.– Что с папой?

Простой вопрос.

Очень простой вопрос.

Он умер. Его убили. Считай, что убил его Гриф. Не своими руками. Твой отец, Маша, ошибся и месяц назад решил спасти жизнь свободному агенту с жизнеутверждающей кличкой Гриф.

Это очень простой вопрос. И ответ на него тоже простой. Но потянет за собой другой простой вопрос – почему папа погиб? Потом еще один очень простой вопрос и еще, и еще... и в конце концов Гриф вынужден будет сказать Маше, что погиб отец ради ее спасения... из-за нее погиб.

И что дальше? Как дальше будет жить восемнадцатилетняя девчонка с таким вот грузом? Как она будет доживать свои оставшиеся полгода жизни плюс два с половиной месяца агонии?

Хотя эти два с половиной месяца, пожалуй, можно из расчетов исключить – вряд ли девочка будет способна вспомнить хоть что-то, кроме своей боли... или она просто не будет ничего помнить...

Гриф не знал точно, что будет с ней происходить... никто не знал. Еще никто не смог проследить это заболевание до такой стадии. Больных торопливо усыпляли, как животных, чтобы не мучились и не мучили врачей.

Один врач... экспериментатор... попытался проследить за финальной стадией заболевания. Когда испытанные ассистенты и санитары отказались входить в палату, где содержалась подопытная, врач еще почти неделю сам кормил и мыл девушку... потом... Потом сделал ей окончательную инъекцию, а сам аккуратно перерезал себе горло на полу возле ее кровати.

– Что с папой? – повторила Маша свой простой вопрос.

– Понимаешь...– протянул Гриф.– Тут все...

– Вам салат с майонезом? – спросила Маша.– Или с маслом?

Гриф мельком заглянул ей в глаза и отвернулся.

Лучше бы все оставалось, как в первые дни, когда Маша просто не осознавала, что именно с ней происходит, когда вела себя и говорила как девочка пяти лет.

А теперь ее сознание пульсировало. Ее бросало из пятилетнего возраста в восемнадцатилетний, жестоко, без предупреждения и без жалости...

И, если не врали материалы из Закрытого архива, к моменту кризиса Маша вспомнит все и все будет понимать.

Все, что с ней было, и все, что с ней будет происходить.

– Я домой хочу,– сказала Маша и засмеялась.– К ребятам. К Артему Лукичу... Ой!

Смех оборвался, Маша прижала руки к щекам и резко присела на корточки. Глиняная миска с салатом ударилась о мраморный кухонный пол и разлетелась вдребезги.

Гриф запоздало попытался поймать падающую посуду, но не успел. Странно, мелькнуло в глубине сознания. Странно. Он успевает уклониться от пули, знает, что может произойти через секунду, но все его способности куда-то исчезают, если дело касается Маши, ее поступков.

– Что, Маша? – Гриф присел перед девушкой.– Что?

– Артем Лукич,– прошептала Маша.– Его заберут... Заберут, а потом убьют... Она так хочет... и еще люди... им нужно... нужно, чтобы Артему Лукичу было плохо... чтобы его... нет, не нужно, пожалуйста, не нужно... его, как папу... не нужно!

Маша вскочила, огляделась вокруг, словно в поисках выхода, потом уверенно шагнула к двери.

Гриф встал у нее на пути.

Маша попыталась его обойти, как обошла бы дерево или столб.

– Маша, ты куда? – спросил Гриф.

– Мне нужно,– ответила Маша и попыталась сбросить руку Грифа со своего плеча.– Я пойду...

– Маша... Маша...– Гриф взял девушку за плечи и повернул лицом к себе.– Маша, успокойся... Приди в себя, Маша... Я тебя прошу... не вырывайся, тебе будет больно... Маша!

Гриф даже не стал уворачиваться от ее пощечины. Вытерпел и вторую.

– Отпустите меня... отпустите! Мне нужно... я должна его предупредить... я должна...– Маша попыталась вырваться из рук Грифа, но тот держал крепко.– Зачем вы меня держите? Зачем?

Зрачки поплыли к переносице, лицо исказила гримаса.

И снова чужой голос, брезгливые интонации:

– Помогал ему... участковый инспектор Николаев Артем Лукич... если бы не этот мент – похититель не смог бы попасть в мой дом... он так и так сядет... если поможешь девочку мою найти, ему срок и скостят...

Маша больше не пыталась вырваться, она стояла и говорила, чужим голосом, голосом своей матери, говорила-говорила-говорила...

Она говорила, повторяла одни и те же фразы с неизменными интонациями, иногда двигала неуверенно руками, словно пыталась повторить чьи-то жесты...

Зал, лестница, коридор, спальня... Маша говорит-говорит-говорит...

Гриф подводит ее к кровати, Маша останавливается рядом...

Артем Лукич... сядет... так и так... если поможешь девочку... попасть в мой...

Фразы дробились, теряли смысл, превращались в месиво из слов, лихорадочно прыгающих, мечущихся суетливо и бессмысленно.

Гриф положил Машу в кровать, прямо на покрывало, не расстилая постель.

Придвинул стул и сел рядом.

Дом... в мой дом... моя система охраны записала, как это происходило... унижали и увозили мою дочь... не смог бы попасть участковый инспектор...

Гриф окликал ее, гладил по руке.

Не могу выяснить ему срок и скостят меня били по лицу натравить на меня подох где-то на Территории...

Маша не кричала, не билась в истерике – просто говорила, торопливо, словно кто-то шептал ей на ухо эти слова, а она повторяла, задыхаясь, сбиваясь, перескакивая с одного слова на другое, словно не один человек, а несколько одновременно диктовали ей, заставляли повторять-повторять-повторять... Трое, пятеро, десяток... и темп нарастал, слова сливались в одно, бесконечное, болезненно пульсирующее, заполняющее мозг, комнату, замок, весь мир и дышащей опарой поднимающееся к звездам...

Гриф попытался не слушать. Даже встал с кресла и пошел к выходу, но уже у самой двери остановился, помотал головой, словно отгоняя наваждение...

Это был уже не один голос, Машин или ее матери, это уже пять или шесть мужских и женских голосов перебивали друг друга, сбивались на крик, на невнятное бормотание или шепот...

Грифу показалось, что мелькнуло знакомое «Гриф», он прислушался и снова – «Гриф».

Гриф не сможет... у него нет выбора... выманить Грифа... заставить его... Гриф...

И было невозможно понять – что именно относится к нему, к свободному агенту по кличке Гриф, а что к кому-то другому. Он слышал имена и фамилии, знакомые и совершенно чужие: Касеев, Пфайфер, Лукич, Николаев, Женя, Петруха...

Отсидеться... не будут же они прочесывать все, правда дядя Тема?.. не станут искать?.. ну что вы, преступник какой... ты поедешь завтра с этой Быстровой, не получится отвертеться... если не ты, пошлют ту же Натали с Зудиным, представь себе, что они срисуют и передадут... а когда дойдет до крови... дойдет-дойдет, даже не сомневайся, все уже подготовлено и срежиссировано... да не молчи, Алена...

Несколько радиоканалов сразу. Все радиосигналы сплелись в один тугой канат, слово за словом... и не девчонка лежала на кровати сейчас, а сломанный радиоприемник.

Гриф вернулся в кресло, закрыл глаза, напрягся, словно перед прыжком, попытался вслушаться...

Как взгляд из поезда, когда глаза тщетно пытаются уследить за проносящимися за окном столбами. Лес, дома, поля вдалеке видны четко и даже кажутся неподвижными, а вот столбы, черт побери, проскакивают, болезненно цепляют взгляд, каждый столб, как лезвие ножа, как бритва... Ты уже не хочешь на них смотреть, а они все терзают твой мозг невозможностью рассмотреть...

Успокоиться... успокоиться... Дыхание. Я никуда не тороплюсь, сказал себе Гриф. Произнес медленно, тягуче, пытаясь и весь мир сделать таким же медленным и тягучим...

Она говорит. Несколько голосов, несколько интонаций... зацепиться за голос. За один голос, не обращать внимания на остальные... пусть они текут рядом... Как обыкновенный свет, проходя через призму, превращается в радугу. Каждый цвет – отдельно...

Гриф закрыл глаза.

Вот так. Хорошо. Вот так...

Да не зависит от тебя ничего. Так или иначе все произойдет, только если ты приедешь туда вместе с Быстровой, то сможешь поддержать хоть какую-то объективность. Просто не в Агентство нужно гнать картинку, а в Сеть, напрямую. Хотя... И тут ты ничего особого не сделаешь. Когда дело дойдет до крови, а до крови обязательно дойдет...

Это Пфайфер, вспомнил Гриф, тот пожилой оператор из Клиники. Он разговаривает с журналистом, Касеевым. Евгением Касеевым. Точно.

Они сидят в комнате – Касеев на диване, скорее лежит, чем сидит, а в кресле напротив – Пфайфер. Лицо Касеева покрыто испариной... крупные капли на белом, безжизненном лице... только глаза смотрят на собеседника с ненавистью... с яростью и отвращением...

Гриф видит их лица, слышит уставший голос оператора и тяжелое, надсадное дыхание журналиста.

Касеев лежит... сидит, заложив руки за спину... ему должно быть очень неудобно... так может сидеть... лежать только человек, у которого скованы руки,– картинка резко меняет положение, проворачивается, растет – и вот Гриф видит руки Касеева, налившиеся кровью, распухшие, зажатые древними стальными наручниками.

– Мне плохо,– сказал Касеев.

Выдохнул за два приема. Мне – вдох, выдох, вдох – плохо.

– Я знаю,– кивнул Пфайфер.

– Да что ты можешь знать, шкура... да...– вдох, выдох, вдох...– что...– вдох, выдох, вдох...– ты...– вдох, выдох, вдох...

– Тебе нужно потерпеть. Немного потерпеть.– В голосе Пфайфера забота и печаль.– Немного, еще пару часов...

– Па-ару часов! – выдыхает Касеев, и в голосе у него ужас и ненависть.

Невозможно ждать еще два часа. Целых два часа этой пустоты, остановившегося сердца, дыхания, застывающего комком в груди...

Два часа.

– Не нужно со мной разговаривать, просто слушай. Потом, когда врастешь, я отвечу на все твои вопросы. А пока – слушай. Тебе придется поехать... Да не зависит от тебя ничего. Так или иначе все произойдет, только если ты приедешь туда вместе с Быстровой, то сможешь поддержать хоть какую-то объективность. Просто не в Агентство нужно гнать картинку, а в Сеть, напрямую. Хотя... И тут ты ничего особого не сделаешь. Когда дело дойдет до крови, а до крови обязательно дойдет... Я не знаю, кто именно, но кто-то спровоцирует... подтолкнет. Они там в своей деревне совсем ополоумели, принимают и прячут космополетов. Представляешь? В наше время... В наше долбаное время...

Дело не в этой безутешной шалаве, Быстровой. Это она полагает, что все так классно придумала. Ни хрена подобного, ее подтолкнули... Направили на нужный курс... вот, как пулю. Кого интересует мнение и желание пули? Никого. Нужно, чтобы она ударила в нужном направлении, и все. Поразила цель. Хотя...– Пфайфер покачал головой.– Знаешь, мир стал похож на слоеный пирог, извини за банальное сравнение...

Касеев застонал.

– Хочешь пить? – спросил Пфайфер.– Я могу дать воды, если ты не станешь махать ногами, как прошлый раз. У меня есть еще наручники, могу сковать, но зачем?

– Рукам... больно...– прошептал Касеев.

– Так и должно быть. Тебе лучше всего сосредоточиться на боли, она не отпустит тебя, не даст соскользнуть...– Генрих Францевич встал с кресла, налил в стакан воды из пластиковой бутылки и осторожно, держась сбоку от Касеева и подальше от его ног, осторожно поднес стакан к губам журналиста.– Пей.

Касеев сделал несколько глотков. Закрыл глаза.

– Вот,– сказал Пфайфер, возвращаясь на свое место,– так все и происходит на свете. Кто-то кого-то хочет использовать, не замечая, как его самого употребляют. Быстрова использует тебя и твоих боссов, чтобы отомстить и заработать, а кто-то использует ее, чтобы заварить кашу покруче... Смешно! Казалось бы – куда круче? Некуда. Вон, весь мир пришел в движение и изумление, мексиканцы пошли отвоевывать земли... или даже – Землю... у инопланетян. Весь мир ждет, что там у них получится, чтобы броситься на Территории, не цедить через свободных агентов и контрабандистов, которые через тех же агентов идут, а хапнуть все, от зародыша до Зеленой крошки...

Пфайфер замолчал, взглянул на изменившееся лицо Касеева, кашлянул, словно извиняясь.

– Все забрать. Выжать. Выкрутить. Отобрать у тамошних жителей.

Генрих Францевич мельком глянул на часы и быстро отвел взгляд.

– Дай... порошка.– Касееву наплевать уже было на то, что еще час назад он хотел удавить Пфайфера.

Сейчас Пфайфер был единственным, кто мог спасти, мог принести щепотку зеленой пыли...

Ну что ему стоит? Нужно просто подойти к оружейному сейфу... вот там, в углу, за книжным стеллажом. Открыть... Набрать код. Я продиктую... Бог с ней, с секретностью. Я продиктую код. Выкрикну его, и дверца откроется. А там, в отделении для патронов...

– ...Для патронов,– прошептал Касеев.

– Что? А...– Пфайфер снова посмотрел на часы.– Просто потерпи. Нельзя тебе сейчас порошка. Закончится врастание...

– Я... не хочу...

– А от тебя это не зависит. Тебе сделали подарок.– Пфайфер невесело улыбнулся.– Я недосмотрел, извини. Тогда в Клинике.

– В сейфе...

– Ты попал под прохождение Корабля. Тебя можно было просто вылечить. Обрабатывать глаза. Немного покоя. Там еще что-то, не знаю... Но эти сволочи... и наш приятель Горенко в том числе, выяснили, что если сразу после Корабля пострадавшему дать подышать Зеленой крошкой – один раз в течение суток,– то наступает мгновенное привыкание. Пока ты был без сознания, капитан Горенко своей собственной рукой поднес тебе первую дозу... за счет заведения. Потом, прощаясь, протянул тебе порошок, чтобы ты, когда почувствуешь желание, знал, чего именно хочешь...

– Ты-то откуда это знаешь? – спросил Касеев неожиданно ясным голосом.

– Я? – переспросил Пфайфер.– Мне это рассказали.

– Добрые люди?

– Не знаю... Может, его кто-то и считает добрым человеком, но я давно отвык делить людей на добрых и недобрых. И отвык безоглядно верить чему-либо.

– Ты никогда и не верил. Потому что сам врешь.

– Когда?

– Не помнишь? – Касеев, застонав, сел на диване, попытался поудобнее пристроить руки.– Там в Клинике, ты обещал, что никому...

– Это ты обещал,– возразил Пфайфер.

– А, ну да, конечно, а ты молчал... Ты знал, что пристроишь свои кадры если не в Сеть, то в компетентные органы. Знал, готовился...

– Жизнь нам спас...

– Жизнь спас?! Нам? – Касеев захохотал.– Это каким таким макаром?

– Не понимаешь? С тобой о кольце, которое у нас в подвале было, говорили?

– Ну...

– А могли просто уничтожить.

– Глупость.

– Отчего же глупость? Очень даже разумный поступок. Хочешь сказать, что часто видел эти самые кольца в жизни? Такие штуки нужно держать в секрете, независимо от того, люди их построили или Братья. И нас бы сразу уничтожили... выжали до капли и уничтожили. Только вот у меня оказалась запись всего в Клинике и прохождения через кольцо. И запись эту я успел скинуть в Сеть...

– Что? – не поверил Касеев.

– То, что слышал.– Генрих Францевич пожал плечами и улыбнулся.– Загнал в узлы клонирования, запустил программу. Узел – сотня клонфайлов. И снова в узел каждый – и еще клонфайлы. Про нулевое сжатие слышал? Этот фокус с узлами клонирования придумали сетевые партизаны еще три года назад. Их потому и не вычистили из Сети, не смогли отодрать от Базы. Теперь в Сети висят несколько сот тысяч моих кадров. И ждут, когда я помру. Все это можно найти, меня грохнуть, тебя грохнуть, но проще, быстрее и дешевле договориться. Изменить, поменять причины и следствия. Я им – если умру, то все всплывет, а они мне – если все всплывет, то... сам, понимаешь.

– Не верю...

– И не обязан. Но тем не менее. А вот мы уже с тобой вместе потом спасли жизни еще нескольким десяткам людей. Мы показали в Сети ребят из Патруля, которые обороняли СИА, мента показали этого, из села, продемонстрировали его героическую личность опять-таки в Сети, указали, что он жив остался, что не погибли все защитники героической смертью. А он потом еще раз Патрульных спас, отбил у расстрельной команды... Все вот так сцепилось, одно с другим, потянулось, перепуталось...

– А теперь я должен буду ехать, чтобы запечатлеть его арест...

– Должен. Просили, чтобы ты поехал. И я. Сказали – очень важно.

– Кто сказал?

– Наш общий знакомый – капитан Горенко.

Как оказалось, капитан много чего рассказал Генриху Францевичу. Что-то даже показал, продемонстрировал, так сказать, изумленному взору.

Появившись через неделю после того, как Пфайфера отпустили с допросов домой, Горенко за несколько часов здорово пошатнул представления Генриха Францевича об окружающей действительности.

Понятно, что капитан темнил, уворачивался от встречных вопросов, наверняка врал и передергивал, но многое из сказанного им...

Рассказу о «пауках» и нити Пфайфер поверил сразу. Слухи доходили и раньше, Пфайфер даже как-то стал слушателем рассказа вроде бы как очевидца. Рассказ был нелепый и совершенно фантастический, но после странной смерти рассказчика приобрел вдруг достоверные черты.

Потом пошла информация о Братьях – Пфайфер не поверил ни слову,– потом о Зеленой крошке, о ее забавных свойствах и замечательных перспективах.

Никто не мог понять, как она действует, как никто не смог выяснить, из чего конкретно она состоит. Было ясно, что каждая зеленая песчинка имеет свой особый, неповторимый состав, но все они действуют в принципе совершенно одинаково.

Потрясающие по своей яркости и реальности видения плюс абсолютное привыкание без малейших изменений в организме потребителя Зеленой крошки.

О новых наркотиках Пфайфер слышал. Но оказалось, что имели они и еще одно забавное свойство.

Вот тут Пфайфер отказался верить наотрез. Так не бывает, сказал Генрих Францевич.

Не нужно пытаться втюхать в очередной раз бред о некоем информационном поле, соединяющем время и пространство, сказал с раздражением Пфайфер.

Бедняга Вернадский, наверное, крутился в гробу, словно турбина, от того, как лихо его теорию о ноосфере использовали все и всяческие экстрасенсы с колдунами, вкупе с ясновидцами и прорицателями.

Горенко спорить не стал. Горенко предложил проверить.

Для начала прочитал, демонстративно закрыв глаза, электронные письма в инфоблоке у Пфайфера, причем те, что поступили за время их беседы. Потом продиктовал вслух несколько фраз, которые тут же появились в инфоблоке.

Много еще чего странного и удивительного рассказывал неугомонный капитан.

– Понимаете, через некоторое время после начала употребления порошка человек врастает в некое поле, благодаря которому может напрямую вытаскивать из Сети нужную информацию, лично общаться с электроникой и переговариваться со своими коллегами на расстоянии через это самое поле.

Ну не смотрите на меня зверем, я не пытаюсь продать вам участок на этом информационном поле. Я пытаюсь излагать, поделиться информацией... в меру своих... и ваших интеллектуальных способностей. Вы же сами подумайте, я ведь не делаю открытия, я пересказываю.

Не исключено, что перевираю, что и сам не так что-то понял. Но кое-что я смог попробовать и на себе.

Зеленая крошка, например, оказалась штукой смешной, полезной и смертельно опасной. Вот ежели человека вначале подвести поближе к Кораблю, дать всласть на него насмотреться, а потом, когда глазки начнут болеть, дать подышать немного зеленой пылью, то получится в результате врастание в поле.

А если вначале скормить бедняге хоть тонну порошка, а уж потом сунуть к Кораблю, то ничего не получится. В смысле ничего хорошего. Если говорить упрощенно, то человек сходит с ума, доставляя докторам массу хлопот и материал для научных статей.

Можете тут мне верить полностью, я видел, как это случается. Ну и сам попробовал.

Впечатление – потрясающее. Вначале чувствуешь себя полным дерьмом, а потом поднимаешься в своей самооценке очень даже высоко. Нет, не полубог, конечно, что вы.

Тут еще сдерживает такая штука...

Сам я врос шесть месяцев назад. Возможно, что еще не все последствия проявились и у меня впереди много чего интересного. Штуку-то эту открыли случайно. Неофициально, так сказать. Ни в отчетах Клиники, ни в других материалах по Зеленой крошке, насколько я знаю, этот фокус не отражен. В отчетах много чего интересного отсутствует.

Так что не исключено, что через годик я присоединюсь к Николаше... К какому Николаше? А не ваше дело. Чокнусь я или подохну. Или стану суперменом... Оказывается, ставить эксперименты на себе – это так интересно. Особенно если нет другого выхода. У подопытных крыс – очень интересная и насыщенная жизнь. Уж вы мне поверьте! Это я вам как крыса крысе говорю...

– Врешь ты все,– сказал Касеев, когда Пфайфер закончил свой рассказ.– Или тебе все соврали. А ты и поверил.

– Может, и так,– легко согласился Пфайфер, не обижаясь на «тыканье».– Может. Ты сам все узнаешь скоро. Тебе расскажут...

– Сказочник Горенко? – Касеев даже улыбнулся.

«Да»,– прозвучало в мозгу. Почти в самом центре головы, ближе к левому виску.

– Что? – спросил Касеев.

– О чем ты? – не понял Пфайфер.

«Он нас не слышит»,– сказал голос в голове Касеева.

– Чушь,– пробормотал Касеев.– Полная чушь!

«У меня сейчас мало времени, вы пока отдохните, порошка вам некоторое время хотеться не будет. Завтра я смогу пообщаться с вами подробнее. Сразу после вашей поездки...»

– Не будет ничего завтра! – выкрикнул Касеев и попытался встать с дивана, Пфайфер бросился помогать.– Я предупредил мента. Он уйдет из своей деревни. Он же не дурак, чтобы дожидаться. Уйдет – и все!

– И куда я уйду? – сам у себя спросил Лукич.– В лес, партизанить?

Жена, естественно, не ответила.

Лукич не хотел этого разговора. Понимал, что никуда от него не денется, что так или иначе придется Алене все сказать... или дождаться, когда начнут у нее на глазах его скручивать и совать в машину.

Приедут. Обязательно приедут.

Елизавета Петровна всегда производила впечатление очень решительной женщины. Эта сука, решив что-либо, пойдет до конца.

Алена продолжала молча гладить белье на кухонном столе.

Лучше бы она кричала, с тоской подумал Лукич. Или в морду дала, как в прошлом году, когда он полез в одиночку успокаивать заезжего урода, устроившего по пьянке пальбу на улице. Пострадали две собаки, машина Митрохиных и плащ участкового.

Так Лукич не прыгал с самой срочной службы.

Крупная дробь порвала полы плаща, а супруга, не сдержав радости по поводу счастливого спасения мужа, съездила своему благоверному по физиономии.

Лучше бы снова по морде, подумал Лукич.

Ну, так вышло. Что теперь делать? Переделать ничего не получится. Да и что он сделал неправильно, если вдуматься?

Помог тому мужику со странными глазами и нелепым прозвищем увезти к врачам больную девочку. И ведь ничего тот мужик не нарушал, заплатил отступного, Лукич сам видел карточку. Да, в рожу он Быстровой насовал, но ведь мог и убить.

И не убил.

К сожалению.

А теперь...

– Понимаешь, Алена,– Лукич присел на край табурета возле стола,– ну не знаю я, что делать. Журналист этот по телефону сказал – бежать надо. А куда бежать? И с чего? Ведь разберутся же, не станут...

Алена посмотрела на мужа, пожала плечами, и тот замолчал.

Действительно, всякое может случиться. Мужик тот оказался свободным агентом, за ним тогда на вертолете прилетали солдаты, опоздали всего на несколько минут. Их старший даже собирался еще прямо тогда Лукича забрать. Мальчишки Петрухины чуть на стволы не полезли, своего участкового защищать.

Старший тогда поднял бронестекло на шлеме, почесал бровь...

Твою мать, подумал Лукич и чуть не засмеялся. А он все думал, на кого похож тот парень, которого они из-под расстрела возле телецентра вытащили. Господи, как мир тесен! И, поди ж ты, если бы тогда Лешка Трошин старшего лейтенанта Николаева заарестовал, то всего через день никто бы Трошину жизнь и не спас.

Чудны дела твои, Господи!

В сенях загрохотало жестяное ведро. По старой привычке Лукич и Алена ставили его у самой входной двери, как сигнализацию. Сами они его обходили, а кто чужой, вот как Петруха например, обязательно на него налетал.

– Вечер добрый, тетя Лена! – выпалил с порога Петруха.

Петруха был облеплен снегом, на ботинках – грязь.

На лице у него было испуганно-восторженное выражение, а в руках инфоблок, купленный в прошлом году за безумные, с точки зрения участкового и всей деревни, деньги.

– Что тебе? – спросил Лукич.

– А тут вот...– Петруха протянул инфоблок.

– Что ты мне его суешь? Я с такими штуками не играюсь. И не до тебя мне, если честно.

– Тут мексиканцы на Братьев пошли,– сказал Петруха, отчего-то шепотом.– Вся Сеть заполнена кадрами – танки проломили этот бетонный забор и прут в Америку. Вот...

Петруха включил инфоблок, кадропроекция развернулась.

Танк с развевающимся мексиканским флагом едет по песку. Картинка трясется, все вокруг затянуто пылью. И кто-то торопливо говорит что-то на испанском.

– Да,– сказал Лукич.

– Что ж это теперь будет? – спросил Петруха.– Война? Если Братья врежут по мексиканцам, то и всем остальным достанется... Или наши не полезут на Территории? Тут комментатор выступал, говорил, что если у мексиканцев все получится, то нам тоже нет смысла терпеть Территории, а нужно их поставить... в смысле занять... А что тут у вас случилось?

До Петрухи наконец дошло, что участковый смурной, а у тети Лены такое лицо бывает, только если Лукич снова куда-то влез, не подумавши. Вот когда Лукич согласился в город ехать, к Информационному Агентству, у нее такое лицо было.

Словно заледеневшее.

А Лукич вот так погрустнел на перроне, вдруг вспомнил Петруха. Поговорил по телефону, потемнел лицом и телефон выключил. Точно, что-то ему такое сказали.

– Дядя Тема, что случилось?

Лукич хотел послать Петруху куда подальше, вместе с его мексиканскими танками и вопросами, но Алена отставила в сторону утюг, собрала со стола выглаженное белье и вышла из комнаты.

– Дядя Тема! – шепотом спросил Петруха.– Она что, про драку на станции узнала? Про девку ту чокнутую?

– Рот закрой! – также шепотом приказал Лукич.– Мне еще только этого не хватало. Иди отсюда, от греха подальше. И чтоб я тебя...

– А ты чайку с нами попей,– сказала Алена, возвращаясь на кухню.– Попей чайку, вон, с пирожками, и послушай, что наш уважаемый орденоносец рассказывает.

– Не надо, Алена...– попросил Лукич.

– Что не надо? – поинтересовалась Алена.– Чего не надо? Ты вон решаешь, что тебе делать, бедному, сдаваться или прятаться,– а ты ничего другого решить не хочешь? Мне что делать? Этим пацанам завтра что делать? Они же, ненормальные, отбивать тебя кинутся. Они ведь теперь, спасибо тебе, герои, половина небось себе из города оружие привезла... Нет, Петруха? Что глаза отводишь?

– Чего отвожу? Ничего я даже не отвожу... Оружие... это...– Петруха почувствовал, что краснеет, а тут еще и в горле неожиданно начало першить.– А чего Артему Лукичу сдаваться? Кому?

– Это ты у него спроси, я вам пока чайку вскипячу, а Тема тебе расскажет.– Алена в сердцах грохнула чайник на печь.– Герои... К столу садись, я сказала.

Петруха подвинул к столу еще один табурет и сел. Грязь, не торопясь, стекала с ботинок на пол.

– Чего тут рассказывать,– вздохнул Лукич.

– А все рассказывай.– Алена поставила перед ними чашки с блюдцами, тарелку с пирожками и варенье.– И про то не забудь, куда ты ваших ненормальных из коровника денешь. Без тебя их кто-то здесь держать станет? Они и так еду и одежду как милостыню получают. И сколько мы их содержать сможем? Они даже если захотят заработать по-честному, где мы им работу найдем? Батраками по дворам? Так нет у людей надобности в слугах. Я вот сама справляюсь. А тебя посадят, так и вообще мне ничего не нужно будет. Ты, конечно, решаешь, как героически поступить – в лес уходить или самому под арест пойти, это проще,– а людей ты куда денешь, которые на тебя понадеялись? Да не меня, ладно я, привыкла. Этого Петруху ты куда денешь, безголового? Вон в Мексике началось – думаешь, мимо нас пройдет? А начнется, как десять лет назад, что с нами будет, со всеми?

Больше всего на свете Петрухе сейчас хотелось провалиться сквозь землю. Вначале – сквозь пол, потом – сквозь землю. Оказаться где подальше. Там, откуда нельзя услышать ни слов тети Лены, ни молчания Лукича.

О чем они, кстати?

– Понимаешь,– сказал Лукич,– тут такая вот чепуха получается...

Пантелеймонову было очень плохо.

Задача у него первоначально была простая: познакомиться с Трошиным, когда его доставят в санчасть, разговорить, намекнуть, что лично знает бывшего командира Трошина, напустить туману, втереться в доверие... и дальше по обстоятельствам.

Ничего особо сложного и важного. Сколько раз еще в российской армии, а потом и в Террвойсках Григорий Иванович Пантелеймонов выполнял подобные приказы. Выполнял хорошо, аккуратно, проявляя в меру инициативу и точно следуя инструкции.

И, что ценилось особенно высоко, не задавая лишних вопросов.

Дождаться, когда Трошина случайно завтра порежут, и начать обрабатывать? Нет проблем! Если бы начальник спецлагеря приказал ночью Трошина добить – добил бы. Опыт имеется и по этой части.

Не слишком богатый, но тем не менее.

Не было приказа убивать – слава богу. Прощупать на тему медсестры, подогреть интерес, если понадобится,– все сделано, и все по высшему классу. И никаких проблем.

Во всяком случае, Пантелеймонову так казалось.

Но потом как началось!

Для начала, почти сразу после ужина, в обморок грохнулся доктор.

Пантелеймонов мирно переваривал свою порцию и даже смог втянуть Трошина в беседу про баб. И только собрался осторожно перейти к местной медсестре...

Из коридора послышался вскрик, шум, опрокинулся стул, что-то стеклянное разбилось.

– Поможет кто-нибудь? – спросил уверенный, можно даже сказать, веселый голос из коридора.– Тут доктору Флейшману плохо.

Голос, как оказалось, принадлежал мужчине лет тридцати в штатском. Но что-то было в его повадках эдакое... Военное.

– Что же это вы врачей своих не бережете? – спросил гость, после того как они поместили Флейшмана на свободную кровать.– Совсем его загоняли. Я ему – здрасьте, а он побелел, задрожал и шмяк! Хорошо, что не головой об пол.

– А мы че? – попытался подхватить Пантелеймонов веселую нотку в разговоре.– А мы ниче! Мы тут сами болеем. А вы случайно не посетитель? Или комиссия?

Трошин молчал. Лежал на спине, внимательно смотрел на пришедшего и молчал.

И понимал, что, похоже, мысль сбежать из спецлагеря была правильной, но несколько запоздавшей.

– А на улице морозец! – сказал гость.– Такой бодрящий. И снежок с ветерком.

Если он желал начать разговор о погоде, то поддерживать его никто не собирался.

Пантелеймонов вдруг почувствовал себя лишним. К нему вот так не приходят. Его вызывают с глазу на глаз, принимают доклад и дают новые указания. Пришли к Трошину, понятно даже и ежу.

При чем тут доктор, правда, непонятно. Наверное, случайно.

– А я решил посетить ваш храм Гиппократа. Узнал, что есть двое заболевших, дай, думаю, выясню, как оно – выздоравливать.– Гость сел на стул.– Меня прислали с проверкой именно санитарного состояния...

Трошин устало вздохнул и отвернулся лицом к стене.

– Вот у вас что, например? – спросил гость у Пантелеймонова.

– Сотрясение мозга. Упал, ударился,– с готовностью доложил Пантелеймонов.

Он уже начинал чувствовать, что нечто нехорошее, грозящее проблемами и неприятностями, сгущается над головой, но продолжал играть свою роль.

– Легкое совсем сотрясение. Доктор сказал: еще пара дней – и уйду назад, к своим.– Пантелеймонов сел на свою кровать.

– Молодцом,– одобрил гость.– Зовут вас э-э-э...

– Сержант Территориальных войск Пантелеймонов, Григорий Иванович.

– А сосед ваш молчаливый?

Но тут подал голос доктор.

Он застонал, поднял руки к голове, сжал виски и снова застонал.

– Здравствуйте, доктор! – сказал гость.

– Здравствуйте, Алеша,– не отрывая рук от висков, ответил Флейшман.– Зачем вы здесь?

– А вы думали, что меня уже нет? – поинтересовался Алеша.– Нет, вы подумайте, братья, всего месяц как не виделись...

– Я бы вас вообще...– сказал Флейшман.

– Что – убили бы?

– Не видел бы.

– А вот с такими пожеланиями нужно быть поосторожнее. Вот так ляпнете – видеть не хочу, а глазки – бац – вытекли.– Алеша улыбался самым доброжелательным образом.

Самым что ни на есть.

Веселее, правда, от этой улыбки не становилось.

– Вот я имею куда больше оснований удивляться.– Гость стал серьезным.– Ваша фамилия значится в списке пропавших без вести в результате событий двадцать пятого октября сего года. Из Клиники вас не эвакуировали и в Клинике не нашли.

– Меня вывезли на вертолете. На первом. Вместе с солдатами...

– Что вы говорите? И кто это видел?

– Вот вы... вы видели. Вы сами были тогда во дворе Клинки, когда нас грузили...

– Видел, но это мое виденье к делу не подошьешь. К тому же я тоже значусь пропавшим без вести. Но я дезертировал самым злонамеренным образом. А вот вы...

– Меня привезли сюда, высадили из вертолета, затолкали в местную гауптвахту, а потом, когда сюда стали собирать заключенных... извините, охраняемый контингент, меня из гауптвахты достали и определили врачом...– Флейшман закрыл лицо руками и всхлипнул.– Я не знаю, за что! Я не знаю, когда все это закончится! Я ничего не знаю!

– Вот, истерика,– назидательным тоном произнес гость и поднял указательный палец вверх.– Все глупости человек делает, впадая в истерику. Ибо истерика парализует наш мозг, сжигает волю и убивает чувство юмора. Пошутил я, доктор. Пошутил.

Флейшман сел на кровати, его губы некоторое время шевелились беззвучно, потом в груди заклокотало:

– Вы, Горенко!..

– Я – Горенко,– подтвердил гость.– А вы – Флейшман. А вот тот гражданин, гордо развернувшийся к нам задницей,– старший лейтенант Трошин, Алексей Петрович. Полагает себя очень умным и ловким. А вот от заточенного гвоздя, специалист хренов, увернуться не смог. Так, старший лейтенант Трошин?

Пантелеймонов осторожно встал с кровати и медленно двинулся к выходу.

Тихонько, чтобы никого не побеспокоить.

– Сидеть, Гриша,– не оборачиваясь, приказал Горенко.– Тебе идти некуда. Доктор тут, посетитель тут, поужинать вы уже успели. А если в сортир, то потерпишь.

– Я тут... это...– Пантелеймонов бросил быстрый взгляд на лампу под потолком.

– Если вы по поводу сенсора внутреннего наблюдения, милейший, то можете не переживать – я здесь с высочайшего соизволения начальника лагеря. Так что сидеть и бояться!

Пантелеймонов вернулся на свое место.

Горенко задумчиво потер руки:

– Так о чем, бишь, я... А, о шустром, но облажавшемся старшем лейтенанте Трошине. О вас, тезка. Слышите?

– Слышу.

– Замечательно, слух у нас функционирует,– обрадовался Горенко.– И даже речь иногда пробивается. Вы как себя чувствуете?

– Я залечиваю раны, которые, облажавшись, получил сегодня.

– Совсем хорошо. Молодец. Теперь не скажете мне, какого это черта вас сюда привезли?

– Не расстреляли, потому и привезли. Вмешался тут один, блаженный, отбил.– Трошин так и не повернулся, разговаривал, глядя в стену.

– И вы здесь, наверное, уже привыкли,– предположил Горенко.– Там халявная жратва, щадящее расписание... Ага? В девочки еще никого не произвели из своих товарищей по казарме? Спермотоксикоз еще не начался? У Ремарка есть восхитительный эпизод, когда русские военнопленные мастурбируют всей казармой одновременно. Несколько сотен человек. У вас с этим как?

– У них с этим спецдобавка к рациону,– вмешался доктор Флейшман.– Гарантировано снижение потенции и удержание агрессии на приемлемом уровне.

– Вот что значит медицина! – восхитился Горенко.– А если изменить добавку? Для повышения этой самой потенции и агрессии?

– У меня нет таких средств.

– А если привезут?

Флейшман промолчал.

– Вот,– снова поднял палец к потолку Горенко.– Вам кажется, что вы сильные и смелые люди, сами решаете все за себя, до сих пор не опустились до рукоблудия и, не дай бог, мужеложства, а на самом деле – это всего лишь пилюля из добрых рук доктора Флейшмана. А другая пилюля заставит вас начать убивать друг друга... И не думайте, что доктор откажется вас угостить чем-то подобным. Он знаете какие приказы выполнял! До доктора Менгеле ему еще далеко, но вот плесенью, например, он вас, пожалуй, заразил бы, не моргнув глазом.

– Неправда! – голос Флейшмана сорвался.– Я никогда!.. Слышите! Никогда!

– Не надо только визга,– поморщился Горенко.– Согласен. Не заразили бы. И только потому, что плесенью заразить нельзя. Нету возбудителя! Так?

– То есть как? – Трошин повернулся, схватился за полыхнувший болью бок и даже застонал.– Как это – нет возбудителя?

– Не обнаружен,– громким шепотом сообщил Горенко.– Болезнь есть, а возбудителя нет. Правда, забавно? Группа медиков, нашедшая средство от плесени, получила Нобелевскую премию, а на самом деле возбудитель не обнаружен. Нашли способ останавливать заболевание, тормозить его течение. И все. А сообщили мировой общественности, что победили проклятую болячку. Вам как доктору не стыдно? Не отвечайте, не нужно. А вы, господин Трошин, не делайте такие удивленные глаза. Вас, ваших близких тогда эпидемия коснулась?

– Нет.

– А что ж такая реакция?

– Мне рассказывали...

– Командир рассказывал, Ильин?

– Да.

– Вот таким, как он, и нужно было выдать Нобелевку. Плесень задушили кордоны и оцепления. Не врач со шприцем, а солдат с автоматом остановил эпидемию. Около сорока миллионов человек по всему миру умерло... А знаете, сколько загнулось бы, если бы не кордоны и приказ стрелять на поражение? Знаете? – Горенко посмотрел на Флейшмана, махнул рукой.– Вас спрашивать бессмысленно, а вот вы как думаете, стукач Пантелеймонов?

Пантелеймонов даже на «стукача» не обиделся. Пантелеймонов задумался.

Ему повезло тогда. Он служил в своем заполярном гарнизоне, когда появилась плесень. В их поселке и было-то всего полторы сотни жителей плюс рота солдат.

Эпидемия не минула и их, пять человек заразились, но ротный сообразил, приказал всему гражданскому населению сидеть по домам, солдат разогнал по отделениям на склады, в консервный цех, к причалам, а сам, вместе со взводными, патрулировал поселок, лично расстрелял двоих инфицированных, чуть не был растерзан их родственниками, когда все уже более-менее утряслось, а потом получил орден и повышение по службе.

Они тогда еще удивлялись, откуда болячка в их поселке. К ним вертолеты-то летали всего раз в месяц. И то – летом.

– Все бы вымерли? – спросил Пантелеймонов.

– Вот, доктор, зачем вашим коллегам дали Нобелевку. Если бы им не дали премию, пришлось бы очень много народа... с самого верха, отправить под суд. И снова вас прошу – не делайте страшных глаз. Я прекрасно понимаю, что сейчас выбалтываю государственную тайну. Я, если хотите знать, лично ликвидировал семь с половиной человек только за попытку разглашения... Семь подпольщиков и одного стукача, который их, собственно, и сдал. Это я без всяких намеков, Григорий, не обижайся.– Горенко говорил весело, со смешком, а глаза были серьезными и усталыми.– Так вот, если бы не были вовремя установлены кордоны и не был бы отдан приказ стрелять на поражение, то погибших было бы... было бы погибших... ну, доктор, поможете? Ну? На счет три. Раз... два... три! Ап!

– Менее семи миллионов,– сказал ровным голосом доктор.

– Это как? – спросил Трошин.

– А вот так! Погорячились. Обнаруживали в микрорайоне зараженного – оцепление и расстрел. В поселке больной – блокада и расстрел. Надо отдать должное людям, сообразили быстро. Заболел сосед – втихую убить и забыть. Не привлекать внимания заградотрядов. Потом всех мертвых свезли на могильники... Полагаете, кто-то считал, кого убили зараженного, а кого здорового? Знали бы вы, сколько проблем успели решить за время эпидемии... В том числе и политических. Знаете, что смертность, скажем, христиан в том же Косово от эпидемии составила почти сто процентов? А мусульман в Сербии? Правильно – около ста процентов. Господи, да целые кишлаки на Кавказе вымирали от эпидемии. Если внимательно посмотреть на отчеты... секретные отчеты, естественно, то смерть отчего-то косила национальные и религиозные меньшинства в селах и городах...– Горенко смотрел в глаза Трошину не мигая, словно это он говорил только ему, Лешке Трошину, словно от него ожидал какой-то реакции...– Тем же курдам оч-чень не повезло, и в Турции, и в Ираке... Я за последнее время узнал так много интересного. И все время хочется с кем-нибудь поделиться.

– Я выйду,– сказал Пантелеймонов.

– Сидеть! – приказал Горенко.– Ходить под себя.

– Знаешь,– сказал Трошин, осторожно вставая с кровати.– У меня очень болит бок, даже обезболивающее уже не помогает. Но я все-таки сейчас...

– Не делайте резких движений, Трошин. Я в хорошей спортивной форме. И, кроме того...– пистолет выстрелил оглушительно, лампа в люстре разлетелась сотней осколков, посыпалась белая пыль с потолка,– у меня есть дополнительный аргумент калибром в девять миллиметров. В обойме еще одиннадцать патронов, вас трое, но доктора можно не считать. Так что по пять с половиной патронов на заболевшего. И, кроме этого, я могу ведь и не в лоб стрелять, а в конечности. Хотите попробовать?

– Спасибо,– сказал Трошин и сел на кровать,– я просто хотел убедиться.

– Ты псих долбаный! – Пантелеймонов принялся осторожно выбирать осколки стекла из волос.

– У меня и справка есть,– с довольной улыбкой сообщил Горенко.– А еще меня ищут по всей стране, устать от жизни я, кажется, не успею, так что я такие вещи могу вытворять, что вы себе и представить не можете. Пока.

Горенко вдруг замолчал, глядя перед собой, кивнул, спрятал пистолет в карман и сделал страшные глаза.

– К нам сейчас вот ка-ак прибудет начальник спецлагеря, и станет всем еще веселее.

И секунд через тридцать в палату вошел начальник спецлагеря.

Остановился возле самого порога и демонстративно обвел взглядом всех присутствующих.

На Горенко глянул вопросительно.

– А мне по сараю! – сказал Горенко.– Пусть слушают. Я ж так понимаю, стукачок и так уже прописан в сценарии, доктор... ну, доктор... доктор будет молчать, у него есть свой интерес... Правда, доктор?

Флейшман попытался что-то ответить. Даже встал с кровати, одернул рукава халата, набрал воздуха в грудь. И замер.

– Вот ваша Ассоциация полагает, что только им дано управлять людьми.– Горенко откинулся на спинку стула, казенный стул скрипнул, но выдержал.– Марионетки, там, то, се... А машинка на радиоуправлении? Гораздо интереснее! Гораздо. Вот вы общались с доктором, он все честно выбалтывал... настолько честно, что вам даже не пришлось ниточку использовать. Повезло вам обоим... Что? Не нужно бледнеть, начальник, я снова пошутил. Доктор просто сидел на Зеленой крошке, без воздействия Корабля. Честный наркоман. Я его лично угостил три месяца назад. Два месяца он нюхал, потом, когда все грянуло и его привезли сюда, добрый Леша Горенко не мог поставлять Флейшману зеленое колдовство, доктор жрал пилюли, в общем, неплохо смог сбить желание, но откуда он мог знать, что вот такие последствия возможны для любителей зеленого...

Горенко щелкнул пальцами – доктор Флейшман присел, вытянув руки перед собой. Пальцы щелкнули снова – доктор выпрямился, подняв руки над головой.

– И обратите внимание, я не произношу команды вслух, достаточно мысленного приказа. Правда, странная штука эта Зеленая крошка? Как будто ее кто-то специально придумал, чтобы человеков под контролем держать. И как все логично! Пролетел Корабль, прижал людей – возникают варианты. Первый: лечишься и остаешься более-менее нормальным.

Второй: нюхаешь Зеленую крошку, которой просто навалом у Корабля,– получаешь возможность общаться с себе подобными и управлять теми, кто пошел по третьему пути, по пути чистого удовольствия. И что самое забавное – выбор нужно делать сразу, и перерешать ничего не получится. Вылечился обычной химией – на тебя больше крошка действовать не будет. Понюхавши хотя бы раз, к Кораблю лучше не ходить. Мозги не выдерживают. И остается тебе только жить и дожидаться, когда тобой заинтересуется кто-то наподобие меня.

Упал – отжался! – приказал Горенко.– Двадцать раз.

Доктор стал отжиматься.

– Правда, забавно? – спросил Горенко у Трошина.

– Сука,– сказал Трошин.

– Это почему? – поинтересовался Горенко.– Что заставил его выполнять приказы? А ты приказов не выполнял? Даже тех, которые лично тебе не приносили удовольствия. И сам никому ничего не приказывал? Там, отжаться? Убить? Нет?

– Те приказы можно было не выполнять...– тихо ответил Трошин.

– Действительно? А что там насчет невыполнения при исполнении? Какая вам разница – человек выполняет ваши приказы потому, что боится их не выполнить, или потому, что в принципе не может отказаться? Нет разницы? Или есть? Вон Пантелеймонов готов выполнять любые приказы, лишь бы самому не пострадать, без порошка, без нити – просто так, по внутреннему убеждению. А доктор наш, Флейшман, начал бы отжиматься и без наркотиков. Я бы пригрозил ему просто насовать в рыло – и он бы...

– Девятнадцать... двадцать...– сказал доктор, встал с пола и отряхнул ладони.

Вот теперь Пантелеймонов испугался по-настоящему. Того, что происходило сейчас в палате, просто не могло быть на самом деле.

Нет, после появления Братьев многое изменилось. Эти Корабли, кормушки с бесплатным мясом из воздуха, шарики, способные висеть в воздухе сами собой,– странное, непонятное, способное даже убить, но не изменить человека.

А тут...

Начальник лагеря брезгливо поджал нижнюю губу, прошел в палату и сел на табурет, поправив полы кожаного плаща.

– Прикажите врачу отойти куда-нибудь,– попросил начальник недовольным тоном.– Мешает.

– А пусть он подремлет,– сказал Горенко и небрежно махнул рукой.

Флейшман послушно лег на кровать и закрыл глаза.

– А еще я могу ему приказать забыть все, что тут творилось.– Горенко, похоже, очень нравилось все, происходящее в палате.– Можно вернуть его на исходную – пробуждение после небольшого обморока. Но об этом – позже. Итак?

Начальник лагеря пожал плечами.

– И правильно,– одобрил Горенко.– Как я полагаю, Ассоциация «пауков» дала добро на работу со мной.

– И даже на выполнение ваших распоряжений,– добавил начальник лагеря.– Не знаю почему...

– А к ним уже обращались мои... э-э... коллеги и беседовали. Были найдены точки соприкосновения. Мы управляем наркоманами, вы – всеми остальными. Дележка почти честная. Правда, подвешивая – я правильно использовал ваш профессиональный термин? – подвешивая очередного инвалида, вы можете напороться на нашего клиента и мала-мала умереть. Но не будем о грустном.

Горенко оглянулся на Трошина, подмигнул и снова повернулся к начальнику лагеря.

– Что вы планировали делать до моего появления?

– Послезавтра мы планировали поймать Алексея Трошина при попытке изнасилования медсестры.– Начальник лагеря произнес фразу медленно и спокойно.– И поставить перед Алексеем Трошиным дилемму – работать на нас добровольно или немедленно, не дожидаясь нового Нюрнбергского трибунала, отправиться по неприятной уголовной статье на зону.

– Вот! – Горенко хлопнул в ладоши и оглянулся на Трошина.– Вот как вас ценят. Собрались вербовать в старых добрых традициях, с угрозами и подставами. А могли...

– Я вашей зеленой дряни не жрал,– процедил Трошин.– И даже не собирался.

– Ну... первую дозу вам могли подсунуть во сне. Я уже так делал – получается просто замечательно. Ваш знакомый журналист Женя Касеев именно таким образом пополнил наши ряды... Помните Касеева? Он вас еще у СИА снимал, двадцать пятого...

– Помню.

– Вот. Но порошка вам подсыпал бы я, а ваш уважаемый начальник поступил бы немного иначе. Покажите, гражданин начальник! Просим! Вон, у нас даже совершенно ненужный Пантелеймонов имеется.

– Я не собираюсь...– пробормотал начальник.– Цирк...

– Почему цирк? Не цирк, а вербовка. Должен же человек видеть все варианты своего дальнейшего существования? Должен. Вы не сильно Гришу тираньте, так, поводите совсем чуть-чуть. Туда, так сказать, сюда... а я пока переговорю с Женей Касеевым...– Горенко закрыл глаза.– Всего пару фраз...

Начальник лагеря внимательно посмотрел в глаза Трошину и усмехнулся. В конце концов, гость прав – вербовать все равно нужно, а как – это уже не важно.

Пантелеймонов побледнел, схватился за спинку кровати.

– А это не больно,– сказал «паук»,– некоторым даже нравится.

Он не стал прятать нить. Она выскользнула из его ладони, между указательным пальцем и средним, и поднялась над головой. Зависла, медленно покачиваясь.

– Ты слышал про такую? – спросил Трошина «паук».

– Слышал,– не сводя взгляда с нити, ответил Трошин.– Разное слышал.

– Например? – Нить приблизилась к лицу Трошина, остановилась в полуметре от глаз.– Что ее наличие в теле носителя нельзя обнаружить, слышал?

– Да.

– И что она может убить или выжечь мозг, тоже слышал?

Трошину очень хотелось закрыть глаза и не видеть, как паутинка приближается, как медленно раскачивается, словно решая, в какой глаз впиться...

– Слышал? – снова спросил «паук».

– Да. Слышал.

– Ну да, ты же из Патруля. Вам такие вещи сообщали, даже если это были только слухи. И чтобы вы случайно не надумали палить в «паука», да еще в людном месте. Ты же знаешь, что бывает, если убить «паука»? Нить убить нельзя, она не умирает вместе с носителем, она начинает убивать всех, кто окажется в радиусе ста метров от нее. Был такой случай, лет восемь назад...– «Паук» поднял руку над головой, и нить вдруг превратилась в снежинку, классическую, восьмилучевую, как ее обычно рисуют дети.– Она движется очень быстро. Обычно, если я не хочу, ее не успевают заметить. Вот, как сейчас, например...

Пантелеймонов захрипел и схватился руками за горло. Нить вошла ему точно в центр лба.

– Сейчас он не может дышать,– пояснил «паук».– А сейчас...

На лице Пантелеймонова вдруг выступили крупные капли пота. Секунда – и ручейки потекли по лбу и щекам.

– Ему стало жарко. Я могу повысить температуру его организма до сорока трех градусов. Или понизить до тридцати. А еще я могу вот так...– Нить прошла голову Пантелеймонова насквозь, поднялась вверх, словно отдыхая, и снова прошила голову, на этот раз от виска к виску.– При этом он все видит и понимает. А может перестать понимать и видеть.

«Паук» вдруг поймал себя на том, что ему нравится эта лекция, что впервые в жизни он вот так, свободно, демонстрирует свои способности и возможности нити.

– Нет...– простонал Пантелеймонов.

– А тебя никто не спрашивает,– ответил «паук».

Пантелеймонов снова открыл рот, но сказать ничего не смог.

– А еще...– начал «паук», но его перебил Горенко:

– Вот и все, пообщался. У Касеева это первый разговор напрямую, я еле прорвался. Ничего, завтра он немного успокоится... И знаете, зачем я вам все так подробно рассказываю, тезка? – Горенко встал со стула, пригнулся, чтобы не задеть нить, и сел рядом с Трошиным на край кровати.– А потому, что вам рано или поздно придется принимать решение – в какую категорию записываться. Простым, обычным и необработанным человеком вам остаться не суждено. Так уж случилось...

– Прямо сейчас решать? – спросил Трошин, не отводя взгляда от Пантелеймонова.– Немедленно?

– Ну зачем же. Вам нужно подумать – такое ответственное решение. Это вот у Пантелеймонова нет выбора... хватит, пожалуй, его оплетать. Отпустите человечка и присоединяйтесь к разговору, герр начальник.

Нить исчезла.

Пантелеймонов поднес дрожащую руку к лицу, осторожно потрогал свой лоб.

– Так к чему вы собирались принуждать Трошина? – спросил у начальника лагеря Горенко.

– Он должен был готовить территориалов. Познакомить со спецтехникой Патруля, основами взаимодействия в системе, плюс тактика и огневая подготовка,– ответил ровным и совершенно спокойным голосом начальник спецлагеря.

Словно и не он только что захлебывался от восторга во время демонстрации нити. Совершенно другой человек – деловитый и собранный.

– На переподготовку – неделя. Затем – экзамен и отправка по адресам. Все.

– Все,– протянул Горенко.– Вы слышали, Трошин? Все. Очень просто. Подготовили – и свободны. Ну, там, новая работа, новые друзья, новые впечатления. А работы сейчас прибавится! Такие парни, как вы и ваши подчиненные, будут стоить очень и очень дорого. Слышали, что Мексика пошла войной на Братьев? Не слышали? Ах да, извините! Это произошло всего с полчаса назад. Это я вытащил из Сети простым усилием воли. Ну, разве я не молодец? Не нужно на меня удивленно смотреть, потом увидите все сами. Мы вот закончим наши разговоры, и смотрите сколько влезет. А пока...

– Нет,– засмеялся Трошин.– Все это, конечно, замечательно. С завтрашнего дня мы начнем гонять территориалов как тузиков...

– На самом деле их нужно только ознакомить с вашей спецтехникой, не с улицы же они попали сюда. Все-таки Территориальные войска,– сказал Горенко.– Я правильно говорю, Григорий Пантелеймонов?

Пантелеймонов кашлянул, поправил воротник казенной пижамы, словно он мешал дышать и говорить, кивнул.

В голове было пусто. В груди было пусто. Слабость растекалась по всему телу вязкими холодными ручейками.

Он никогда не был о себе слишком высокого мнения, стукач, как бы он ни назывался, не может позволить себе такой роскоши, как самоуважение. Но только что его втоптали в грязь. Растерли в пыль. Превратили в ничто.

Пантелеймонову жутко захотелось что-то сделать. Немедленно. Что-то такое, что поможет почувствовать себя человеком, а не куклой на веревочке. Броситься в драку. Попытаться ударить... нет, не этого с паутиной, слишком быстро она движется, а того, кто все это начал, который сидит сейчас, как хозяин, наглый, развязный...

Сука. Твою мать, сука... Губы шевелились, но голос не подчинялся. Слишком долго Пантелеймонов приучал себя молчать. Долгие годы.

Пантелеймонов кашлянул. Он так хотел выкрикнуть оскорбление, что не расслышал, как Горенко сказал:

– Мы можем поговорить втроем?

А если бы даже и расслышал? Что с того? Вот даже Трошин не успел толком рассмотреть, как нить стремительно коснулась виска Пантелеймонова и исчезла.

Тело Пантелеймонова обмякло и запрокинулось на кровати набок.

– А Гриша вам зачем? – спросил, даже не оглянувшись, Горенко.– Я ведь знаю правила игры, всегда есть вариант, спрятанный в вариант и вариантом же подпертый.

– Побег. Маршрут и программу я в него уже заложил. Поступает сигнал, он убивает часового, захватывает оружие и уходит в бега. Одновременно в лагере происходит бунт, отправить группу вдогонку невозможно, я обращаюсь за помощью к ближайшей воинской части, тем более что, по счастливому стечению обстоятельств, беглец движется как раз в их сторону. Но сигнал приходит поздно, Гриша успевает проскочить мимо военных и, пытаясь оторваться от погони, следует к себе на историческую родину. Тут всего триста с чем-то километров. Село Понизовка.

Горенко удивленно приподнял бровь. Странные дела творятся на свете. Такие забавные совпадения! Восхитительные в своей невозможности.

– Он что, и вправду из тех мест? – спросил Горенко.

– Нет, конечно,– позволил себе улыбнуться начальник лагеря.– Но он с прошлой недели твердо в этом уверен. И в документах его это с прошлой же недели отражено. А что, вам знакома деревня?

– А это – не ваше дело! – ответил Горенко.

– А это не ваше дело,– сказала Маша низким голосом и повторила уже своим: – Не ваше дело.

Гриф вздрогнул – картинка исчезла.

– Я снова упала? – спросила Маша.– У меня приступ?

– Нет. Не совсем... Совсем нет...– Гриф зажмурился так, что перед глазами поплыли грозди разноцветных огоньков.– Ты болеешь...

– Я умру,– сказала Маша.

– Что ты... Чепуха... В общем, все умирают, но... Не сейчас...

– Я умру, если не приеду домой. К ребятам. К Артему Лукичу и тете Лене. Правда... Я знаю...

– Откуда ты это можешь знать?

– Мне сказали. Только что. Я говорила-говорила-говорила... не помню, что именно... губы мои говорили, горло... а в самой голове мне кто-то говорил, что я должна приехать домой... иначе я умру...– Машины пальцы коснулись руки Грифа.– Вы ведь не позволите мне умереть? Не позволите? Я хочу жить...

Тело Маши вдруг выгнулось, голова запрокинулась...

Гриф схватил медблок с ночного столика, закрепил на предплечье Маши. Это приступ. Обычный приступ.

Сейчас медблок сработает, и Маша уснет.

Он не даст ей умереть. Что бы там ни случилось – не даст.

Глава 6

А ночь все не заканчивалась. Казалось, снег не просто сыплется на землю, а как пыль забивается в шестеренки времени, замедляя его течение.

Ильин думал об этом, валяясь на раскладушке, подложив руки под голову. Инфоблок лежал на ящике возле кровати и беззвучно демонстрировал танки, мексиканские флаги, пыль, грузовики, солдат, упакованных в легкие кирасы, увешанных системами связи, обнаружения и корректировки.

По-хорошему, нужно было инфоблок выключить. Можно было бы еще инфоблок разбить об пол, а еще лучше – растоптать, с наслаждением вслушиваясь в треск ломающихся схем и модулей.

Но инфоблок – имущество казенное. Это во-первых. Само по себе это, во-первых, Ильина остановить не могло. Но было еще «во-вторых».

Инфоблок был единственным более-менее современным средством связи и координации в Богом спасаемом сто двадцать четвертом отдельном местном батальоне.

Поначалу, двое суток назад, Ильин не поверил ни себе, ни своему начальнику штаба, капитану Кудре, когда тот, знакомя командира с положением дел, сообщил, что в их распоряжении находится один автономный центр развертывания на базе «Урала», шесть допотопных сто тридцать первых «ЗИЛов», командирский тентованый «УАЗ» и три древние, еще советского производства, рации.

Батальон все еще находился в стадии развертывания, посему из личного состава Ильину было предъявлено четыре офицера, пять прапорщиков и пятьдесят семь сержантов и солдат.

Сержанты, слава богу, были все на втором году службы, а вот рядовой состав прибыл в расположение батальона, успев разве что принять присягу.

За три дня до приезда командира батальона капитан Кудря сумел кое-как организовать внутреннюю службу и подготовить какую-никакую базу для приема новых солдат.

До комплекта, сказал Кудря Ильину. До ста семидесяти человек списочного состава.

Ильин прошел вдоль строя, старательно не замечая иронию в глазах офицеров. Их, конечно, можно было понять. Бывший мент, гаишник, каким-то недобрым чудом ставший их командиром...

Шел, не прекращаясь, мелкий холодный дождь, пространство между палатками залило водой, вымерзшие за трое суток до приезда командира солдаты вяло реагировали на команды сержантов и офицеров...

Не просто дремучий гарнизон, а классический бессмысленный дремучий гарнизон.

И было совершенно понятно, что батальон через пару дней начнет пожирать себя сам, от безделья, неустроенности и общей потерянности.

Тут не помогут приказы и крики. Вирус бессмысленности уже попал под кожу солдат и офицеров, и выжечь его можно было только очень сильной эмоцией. Лучше всего – ненавистью.

Например, к своему командиру.

Солдаты могут сделать все, что угодно, только в двух случаях: когда командира любят и когда ненавидят. Полюбить Ильина личный состав батальона просто не успевал.

В первую же ночь Ильин лично прошел по всем четырем постам, отобрал у дремлющих часовых автоматы и вступил в неуставные отношения с разводящим, сержантом Петровым, который попытался вякнуть что-то о холоде и усталости.

Начальник караула, командир первого взвода второй роты прапорщик Морозов, при своих подчиненных был выматерен по всем правилам и с соблюдением всех ритуалов, а подоспевший на шум начальник штаба батальона был поставлен вместо прапорщика начальником караула, что вообще ни в какие ворота не лезло.

Увидев изменившееся выражение лица Кудри, Ильин громко предложил ему выбрать одно из трех: застрелиться, стреляться с ним, комбатом, или засунуть свою офицерскую честь в свою офицерскую задницу и взяться за превращение этого сборища хотя бы в подобие воинской части.

Утром, сразу после подъема, Ильин приказал произвести заготовки дров в березовой роще в пяти километрах от расположения батальона, но транспорт использовать запретил в целях экономии горюче-смазочных материалов.

Затем Ильин лично осуществил пробу обеда, обозвал варево помоями и приказал все вылить в овраг, а солдат накормить сухим пайком.

В глазах подчиненных появилось осмысленное выражение. Наверное, матросы на броненосце «Потемкин» так же смотрели на своего командира минут за тридцать до начала восстания.

Устроив перед ужином личному составу неожиданный спортивный праздник с кроссом на десять километров, Ильин принял участие в забеге, бежал перед строем демонстративно легко, не оглядываясь, подпрыгивая и срывая на бегу пожухлые листья с деревьев.

Как и следовало ожидать, отставших не было.

После ужина все рыли туалеты и мусорные ямы. К мозолям на ногах прибавились пузыри на руках.

А ночью снова пострадал караул.

Комбат изъятое оружие лично опустил в выгребную яму и приказал часовым по очереди оружие вылавливать. Сам же стоял рядом и пояснял разбуженному начальнику штаба, как именно по его, майора Ильина, мнению, называются солдаты, позволяющие себе спать на посту.

Дождь, как полагается, усилился, когда батальон был поднят по тревоге и построен в две шеренги. Ильин сообщил личному составу, что не может обеспечить ему безопасность, посему приказывает оцепить расположение и бдительно охранять себя и товарищей, до самого рассвета, всем коллективом.

– С рассветом опасность нападения потенциального противника значительно уменьшится, и я смогу сократить вдвое количество постов,– сказал Ильин, медленно двигаясь вдоль строя и с брызгами печатая шаг по раскисшей земле.– Вопросы, жалобы, предложения?

– Это издевательство...– тихо, но отчетливо прозвучало из темноты с левого фланга.

– Кто сказал? – осведомился Ильин.

Тишина.

– Значит, это мне послышалось? – спросил Ильин.

– Не послышалось, мент поганый,– снова донеслось с левого фланга.

Хорошо, подумал Ильин, вот мы и достигли максимума. Теперь главное – дожать, но не перегнуть.

Полевой психолог в Управлении был большой специалист в подобных забавных штучках. На практических занятиях он мог за пять минут довести учебную группу до белого каления, потом одной-двумя фразами успокоить, а потом объяснить, как он сие проделал, и продиктовать для записи в конспект основные схемы работы с коллективом.

Ильину разрешили эти занятия не посещать, после того как на одном из занятий психолог бросился на него в драку и лишь в последнюю секунду опомнился.

– Это значит, в хозяйственном взводе у нас появился чревовещатель.– Ильин двинулся к левому флангу.– Значит, есть кто-то, кто умнее остальных. Значит, нормальные люди стоят и молчат, внимая, что я говорю, а кто-то из хозвзвода...

Ильин прекрасно понимал, что сейчас нужно разделить недовольную массу на тех, кто терпеливо молчит, и на тех, кто покрывает говоруна.

– Значит, хозвзвод...– снова протянул Ильин и увидел, как левофланговый второй роты чуть-чуть принял вправо, увеличивая дистанцию между собой и хозяйственниками. Всего сантиметров на десять. Но дистанцию.

Во всем хозвзводе было десять человек, вместе с командиром.

– Значит, так...– Ильин остановился перед ними.– Я могу сейчас вздрючить весь личный состав батальона. Типа – ночные маневры. Действия по тревоге и прочие радости. Уверяю вас, через три часа семнадцать минут две роты постараются объяснить взводу свое видение правил Сближения и Сосуществования. Это называется воспитанием через коллектив. Я мог бы также вздрючить весь взвод, и меньше чем через час болтуна научили бы молчать его соратники по хозяйственной службе. Но я гуманист.

Кто-то хмыкнул в строю на правом фланге.

– Да, гуманист! – повысил голос Ильин.– Кто не согласен – выйти из строя!

Никто не вышел.

– Вот видите! – крикнул Ильин.– Я и говорю – гуманист. Более того, я – доверчивый гуманист. Я просто начну опрашивать хозвзвод. И буду верить каждому ответу. Ведь болтун обязательно скажет, что это именно он хамил комбату. Ведь скажет?

Тишина.

– Он же смелый – скажет. Он же будет знать, что последнего в строю я спрашивать не буду. Ведь если его товарищи не врали, то виноват последний, не опрошенный. Методом исключения. Не так? – Ильин подошел к первой шеренге и осветил фонарем лицо крайнего.– Ты сказал?

– Нет.

Луч фонаря скользнул в сторону.

– Ты?

– Нет.

– Ты?

– Нет.

– Ты?

Солдат замялся.

– Рожай, боец, чего нервничать? Я ведь не заставляю стучать, обрати внимание. Я не спрашиваю – кто сделал. Я спрашиваю, не ты ли это. Не ты?

– Нет, но...

– Ну и все, можешь молчать. Следующий? Ты умничал?

– Я.

– Точно?

Солдат переступил с ноги на ногу, бросил быстрые взгляды на сослуживцев.

– Я.

– Можешь повторить то, что говорил?

– Это издевательство,– сказал солдат, на скулах вспухли желваки.– Мент поганый...

Фонарь упал в лужу, солдат вылетел из строя, обрушился в грязь, подняв фонтаны брызг.

– Обратите внимание, уважаемые зрители.– Ильин шагнул, наклонился, подхватил солдата за воротник и хлястик бушлата и запустил его вдоль строя, как торпеду.– То есть я не прав, а он – молодец. Он – молодец, не испугался сказать правду в лицо.

Ильин рывком за воротник поднял солдата на ноги.

– Ты знаешь, что находится в пятнадцати километрах отсюда? Во-он в той стороне. Знаешь?

Солдат мотнул головой.

– А там находится Внешняя граница Территории. Вам этого не говорили?

– Не... не говорили,– выдавил солдат.

Воротник врезался ему в горло, мешал дышать.

– Так я говорю. А вы слушаете. Знаете, что такое чужекрыса? Слышали? Двадцать килограммов голодной ярости. Группа из трех голодных особей съедает человека за три минуты. Полностью. А сытые рвут всех, до кого могут дотянуться, не останавливаясь. Еще месяц назад твари появлялись в этих местах. Спящий часовой будет для чужекрыс только закуской. А потом они займутся вами. Значит, это я не прав, отлавливая спящих часовых? Не часовые, которым насрать на свою жизнь и вашу, а я? Не начальник караула, который не следит за часовыми, а я? Значит, это он прав,– Ильин встряхнул солдатика,– а не комбат, который пытается вдолбить в ваши головы...

Ильин отпустил воротник и дал солдату подзатыльник.

– Стать в строй!

Солдат вдруг вытянулся, откозырял:

– Есть стать в строй!

– Вот так,– сказал Ильин.– Вот именно таким образом. Всем собраться в столовой. Кроме нового состава караула, естественно.

А потом два часа рассказывал батальону о том, куда они попали.

Чужекрысы. «Верблюды», волокущие товар с Территории и готовые убить любого, оказавшегося на пути. Корабли, имеющие гнусную привычку менять свои маршруты. Красно-коричневая чужая растительность, почти неотличимая сейчас от жухлой земной листвы и методично, метр за метром, вползающая в земные леса. Голоса, уводящие за собой в глубь Территории.

И чем больше Ильин говорил, тем яснее понимал, что пять десятков плохо вооруженных пацанов не смогут ничего сделать, если произойдет что-то настоящее, что их пребывание здесь – нелепость, бессмысленная и, возможно, беспощадная.

Понимал это Ильин. Понимали это офицеры батальона и солдаты.

– Раньше здесь были Террвойска и Патруль. Сейчас – только вы.

– Передавали, что чужекрыс больше нет...– подал голос один из солдат.– В Сети передавали. Нет, правда! Еще в октябре... Что на самом деле крысами... чужекрысами управляли эти, из Клиники... а потом...

– Километрах в пятидесяти отсюда есть деревня... Была деревня. Пять лет назад.– Ильин невесело улыбнулся.– Передавали, что ее и не было. А еще говорили, что где-то в этих местах был подземный военно-научный комплекс. Говорили, что десять лет назад, когда Территория только-только появилась, с комплекса передали, что из всех щелей потекла черная липкая гадость... И комплекс замолчал. Четыре с половиной сотни человек, в многоярусном бункере, с самыми совершенными на тот момент системами безопасности. А еще говорили, что там кто-то уцелел. Говорили, что Братья очень падки до наших земных баб, и одновременно с этим говорили, что на самом деле этих баб мы сами использовали для экспериментов...

В большой брезентовой палатке, служившей столовой, было тихо. Только дыхание.

Ильин посмотрел на часы.

– Всем отбой. Офицеры – ко мне.

Весь следующий день шла работа. Под дождем валили деревья и, хотя гвоздей не было, собирались сооружать вышки, Ильин приказал поднять все, что можно, на высоту трех-четырех метров. Если пойдут чужекрысы, объясняли офицеры солдатам, это даст шанс уцелеть.

– И это поможет? – спросил начальник штаба, когда они вечером остались с Ильиным вдвоем.

– Это займет людей,– ответил Ильин.– А если что и начнется, то шансов у этого батальона не будет никаких.

– И на хрена кому понадобился такой батальон? – спросил Кудря.

– А хрен его знает,– сказал Ильин и предложил выпить.

Отправляясь к новому месту службы, он загрузил в багажник своей машины несколько ящиков всяческого пойла.

После второй бутылки разговор пошел веселее.

Никто из офицеров и прапорщиков не понимал, зачем возродили из архивного забытья этот батальон, расформированный еще в тысяча девятьсот восемьдесят девятом году, сразу после вывода из Польши.

Даже батальонная печать была еще с гербом СССР.

– И какого черта? – в который раз повторил Кудря.– Здесь нет ничего. В радиусе десяти километров – пустота.

Капитан повторил это слово несколько раз, по слогам. Пу-сто-та.

В десяти километрах к югу – бывшая база Территориальных войск и сразу за ней – собственно Территория.

– В автономном центре развертывания у нас из оружия имеются две сотни «калашей» калибром пять сорок пять, десяток пистолетов Макарова, по полторы сотни патронов на автомат и десять ящиков гранат РГД.– Кудря достал из кармана блокнот, заглянул в него и бросил на стол.– Ну, и стальные шлемы времен Второй мировой войны...

А мексиканские солдаты демонстрировали в Сети военное снаряжение предпоследнего образца. С оборудованием Патруля им, естественно, было не тягаться, но где именно сейчас оборудование Патруля, Ильин даже представить себе не мог.

Допивая последний тост, капитан Кудря не сдержался и задал-таки вопрос, мучивший и его, и остальных офицеров батальона.

– А это правда, товарищ майор, что вы...– Кудря замялся, пытаясь подобрать максимально корректную формулировку.– Вы недавно перевелись в армию?

Ильин допил водку из кружки. Поставил ее на стол перед собой. Потом снова взял в руку.

– Точнее, капитан! – потребовал Ильин, чувствуя, что трезвеет.– Не из ментов ли я? Это хотел узнать?

– Ну...

– Из ментов,– сказал Ильин.– Из жирных, ленивых инспекторов дорожного движения. Полосатую палочку привез с собой, лежит в багаже до лучших времен. Еще какие вопросы? Чего переметнулся и сменил рыбные места на это вот сокровище? Захотел. Родине долг отдать. Всегда мечтал пострелять. Еще – по состоянию здоровья. Здоровье у меня для регулировщика слишком крепкое. А тут еще дуэль. Хотели сослать на Кавказ, но пожалели кавказцев. Прислали сюда, чтобы родственники убитого мной монакского князя меня не нашли. Понятное дело, будет международный скандал, если монакцы застрелят сводного брата Правителя Всей Рассеи, который построил вечный двигатель и научил свой автомобиль ездить на смеси воды и зубной пасты с отбеливающим эффектом...

Кудря ничего не сказал. Он, конечно, слышал все, что говорил комбат, но глаз не сводил с его пальцев, которые мяли эмалированную кружку, словно кусок пластилина.

– Я сейчас пройдусь по батальону, покричу на личный состав,– сказал Ильин,– а ты прикажи прибрать это свинство.

Майор бросил останки кружки на стол и вышел.

Вымотавшиеся за трое суток солдаты спали, часовые бодрствовали, живо пританцовывая на постах под усиливающимся ветерком и морозцем. Ильин приказал, если мороз усилится, менять часовых каждый час, а если будет нужно, то и полчаса.

На фига было присылать сюда эту ублюдочную воинскую часть, в который раз подумал Ильин, улегшись наконец к полуночи.

Достаточно было прислать одного только майора Ильина. По боевой ценности один майор был куда круче, чем тот же майор, вынужденный командовать отдельным местным стрелковым... и так далее батальоном.

...Танк в кадропроекции над инфоблоком остановился, из башенного люка высунулся танкист и с деловым видом принялся озирать запыленные окрестности.

Клоуны. На хрена тебе бинокль, если на шлеме закреплен боевой модуль? Если вся видеоинформация поступает на монокль и дублируется на оперативный пульт? Чтобы лихо выглядеть на картинке. Вот такие мы героические солдаты.

Ильин протянул руку к инфоблоку, тронул настройку. Что-то на испанском говорил комментатор. Ильин поискал русский вариант.

– ...Двадцать семь тысяч жителей. Теперь же здесь только пустыня. Не сохранилось ни домов, ни деревьев. Лишь остатки дороги ведут дальше, в неизвестность. Город был основан в тысяча восемьсот пятнадцатом году, а погиб в результате подлого нападения инопланетян в период с две тысячи седьмого по две тысячи семнадцатый. Мы будем помнить о жертвах...

Ильин выключил звук.

Какие мы смелые! Герои! Подлые инопланетяне, как же! А куда подевались Братья, которые вели нас к вершинам Сосуществования? С кем мы десять лет сближались?

И ведь прошел всего месяц. Один гребаный месяц.

Ильин две ночи подряд через свой инфоблок ползал в Сети, пытаясь понять, что произошло за те дни, пока он сидел в камере.

Он не пытался понять, что происходило в мире или в стране. Его интересовали дела местные. Вести с малой родины, так сказать.

Да, исчезли лозунги о Сближении и Сосуществовании, появились призывы уничтожать сбляжателей и сосулизаторов. Понятно.

Виновников бойни в городе арестовали, их хозяев в Брюсселе – тоже, и на днях должен начаться в Нюрнберге суд над этими преступниками и их покровителями.

Почти вся верхушка Евросоюза и командование Территориальных войск. Патруль не упоминается совсем.

Как Патруль.

Говорят и пишут о некоей секретной военизированной организации, контролировавшей российские Территории, цели и задачи которой еще не прояснены. Ведется расследование.

В народе – все почти нормально. Бунтов нет. Люди с пониманием относятся к происходящему, требуют разобраться и наказать.

Вскользь, очень глухо, проскакивает информация о проявлениях народного, исключительно праведного гнева по отношению к предателям и коллаборационистам, сообщения о вспышках которого заканчиваются лаконичным «имеются жертвы».

И целый ряд загадочных вспышек насилия.

Молодой человек, вооруженный ножом, вошел в здание городского совета и нанес восемнадцать ударов, прежде чем был застрелен охраной...

Девушка плеснула кипящей водой в лицо своей соседке по общежитию...

Водитель автобуса был убит во время движения, автобус занесло на встречную полосу, от столкновения с грузовиком начался пожар, погибло...

Трое школьников ворвались в учительскую... охотник открыл огонь по проезжающей электричке... повесили писателя...

Ильин просматривал кадры, вглядываясь, пытаясь отыскать что-то общее. И отыскал.

Странно, но журналисты на это внимания не обращали. Показывали, но не называли. Официальные сводки внимания на этом не акцентировали, но в каждом подобном кадре...

На груди у школьников, убивших двух учителей,– семиугольные значки космополетов. На футболке парня, стрелявшего в водителя автобуса,– семиугольный значок. Плакат с семиугольником на стене комнаты мальчишки, покончившего с собой.

В каждом кадре.

В каждом.

И ни слова об этом. Камера снимает значок в упор, медленно, тщательно фиксирует крашенные в перламутр волосы мальчишки, серебристые комбинезоны на убийцах...

И ни слова об этом.

Словно и не вдалбливают в головы людям настойчиво, не запихивают вглубь, в подсознание, не закладывают рефлекс: космополеты – убийцы. Они виноваты во всем...

Все, что связано с Братьями, смертельно опасно.

Все, что связано с Братьями, должно быть уничтожено.

Все, что связано с Братьями...

– Здравствуйте, майор,– сказал чей-то голос.

Ильин вздрогнул. Пистолет оказался в руке, дулом к выходу.

– Не нужно так нервничать,– посоветовал голос.– Я не причиню вам вреда. И не нужно оглядываться, я – здесь!

Кадропроекция над инфоблоком мигнула несколько раз.

– Увидели? Вот и славно. Наконец-то мы можем спокойно поговорить.

Ильин положил пистолет на ящик и выключил инфоблок. Ровно на пять секунд.

Через пять секунд инфоблок снова включился.

Самостоятельно.

– И опять скажу – не нужно вам так нервничать.– Голос был знакомый, но Ильин не мог вспомнить, где и когда его слышал.– Я хотел у вас узнать – все в порядке? Вы нормально доехали, вступили в командование?

– С кем имею честь?

– Да какая вам разница? – почти искренне удивился голос.– С доброжелателем.

– У меня за последнее время выработалась привычка посылать доброжелателей...

– Я знаю – в ж... И знаю, что один ваш недавний собеседник объяснял такое однообразие нежеланием и неумением выражать свои эмоции, так сказать, вербально...

– Пошел ты на хрен! – сказал Ильин.

– И клац трубку на телефонный аппарат! Или выключателем. Только сейчас это не получится. Свой инфоблок вы уже выключали. Он, кстати, и сейчас выключен. Можете проверить.– В голосе зазвучала ирония.– Я, собственно, чего вам звоню... Посоветовать. И не нужно говорить, куда мне засунуть свой совет. Я вам хочу посоветовать... не напрягаться. Вы как-то слишком близко принимаете судьбу этого вашего возрожденного батальона. Зачем?

Ильин не ответил. Сунул пистолет под подушку – от греха подальше, чтобы не поддаться соблазну влепить пулю в ни в чем не повинный инфоблок.

– Нет, вы можете не отвечать, но ведь себе самому вы врать не будете. Ведь не будете? Вы же сами вот недавно трепались с капитаном на эту тему – какого хрена возродили, за каким бесом пригнали сюда... Вы что – не поняли? Ну подумайте! У батальона нет нормального зимнего обмундирования. Палатки и чугунные печки не спасут от морозов, а ведь именно морозы начинаются. Можете сами проверить в Сети. До тридцати пяти. До минус тридцати пяти. У вас три топора, одна двуручная пила и саперные лопатки. У вас машины, не подготовленные к морозам, счастье, что Кудря ваш сообразил и теперь все машины стоят с включенными двигателями... А, простите, горючее? Тут даже воды нет. Ближайший водоем – болото в семи километрах. Колодец в вымершей деревне закрыт Биопатрулем. А водички у вас в баках осталось литров сто. Снег топить будете? Рискнете в пятнадцати километрах от Территории? В лесу, на сорок процентов пораженном чужой растительностью? Не отвечайте мне, сами подумайте, взвесьте.

Ильин снова не ответил. Нечего было отвечать.

– А я вам подскажу.– Голос стал мягче.

Каким-то вкрадчивым стал голос, проникновенным.

– Я – подскажу. Никто не будет с вами делиться информацией, а я – поделюсь. Вы личные дела своих подчиненных просмотрели уже? Обратили внимание, что все они – офицеры, прапорщики, солдаты – все из больших, многодетных семей. Кудря – отец пяти детей. У всех остальных офицеров – по два-три ребенка. Солдаты имеют по три-четыре брата или сестры. Обратили внимание?

– Обратил,– сказал Ильин.

Он действительно обратил на это внимание. Отметил про себя как некую странность.

– А в документах еще не указано, что все они без исключения имеют очень много родственников и родственные связи поддерживают неукоснительно. Того самого языкатого рядового, которого вы на днях швыряли в грязь перед строем, Максима Палина, на службу провожали полторы сотни родственников...

– И при чем здесь это? – не выдержал Ильин.

– Не спешите. Не нужно меня подгонять или перебивать. Я могу вообще обидеться и замолчать. А вам ведь только-только стало интересно... Ведь стало?

Ильин хотел промолчать. Но все-таки ответил:

– Стало.

– Во-от! Интересно! Любопытство, между прочим,– одно из самых сильных и полезных качеств человека. Знаете, сколько всего было совершено из любопытства? Но я сейчас не об этом. Я о вашем батальоне. И еще о трех десятках подобных ублюдочных формирований. Да, о трех десятках. Взгляните на карту.

Над инфоблоком развернулась карта. Вся страна – от Балтики до Камчатки. Четыре Территории – черные кляксы на розовом фоне. И ярко-красные пульсирующие звездочки вокруг черных пятен.

Не вплотную, не на самых границах Территорий, но – неподалеку.

– Вот ваш батальон,– сказал голос, и одна звездочка на карте засветилась чуть сильнее.– И еще девять по периметру Территории. Почти на равных расстояниях друг от друга. И во всех – те же самые проблемы, что и у вас. И во всех, что показательно, личный состав набран из больших дружных семей, поддерживающих близкие отношения даже с самыми дальними родственниками.

– И что? – спросил Ильин.

– Ну... Представим себе, что погибает человек. Одинокий, никому не нужный...

– Вот как я? – уточнил Ильин.

– Ну что вы! – возмутился голос.– Вы одинокий, но очень-очень-очень нужный человек. Вы даже представить себе не можете, насколько вы нужны человечеству. А? Оценили, как сказано? Человечеству! Вам когда-нибудь говорили, что вы очень нужны всему человечеству?

– Регулярно.

– Врете! А я – говорю правду. Но об этом – позже. А сейчас вернемся к одинокому и никому не нужному человеку.

Умер он. В морге в нем немного покопались на всякий случай, небрежно зашили крупными стежками и зарыли. Дай бог, чтобы отдельно, а не в братской могиле.

И никто ведь о нем не вспомнит и не узнает.

А вот в случае с членом большой семьи, клана, можно сказать, этот номер не пройдет. Эта смерть прозвучит. Прозвучит и аукнется.

Согласны?

А если согласны, прикиньте, что произойдет, если вдруг ваш батальон возьмет да и умрет в одночасье? Во-первых, это само по себе замечательный информационный повод – гибель батальона. И никого из обывателей не будет интересовать, сколько именно народу было в батальоне – сотня или полтысячи.

Погиб целый батальон.

А если таких батальонов будет три десятка? Это уже целая война получается. Такие потери! А тут еще у каждого из погибших семьи, дети, родственники... Вот в Патруле все было наоборот.

В вашей группе девяносто процентов личного состава были одиноки. А остальные десять имели кто мать, кто отца. Кто брата двоюродного. И умирали в результате тихо, без шума.

Вот вы, например. Взяли да и выстрелили себе в лицо в собственной однокомнатной квартире.

– Что? – не понял Ильин.

– Говорю, взяли да и выстрелили себе в лицо. Перед этим исписали все стены в квартире – «найти Грифа!» А потом выстрелили в себя из незарегистрированного охотничьего ружья. Я уж и не знаю, картечью или жаканом... Жуткое зрелище...

Картинка в кадропроекции изменилась.

Знакомая комната, тело посередине. Надписи на стенах. Разбитый телевизор. Тело одето в милицейскую форму, лица практически нет.

– Это, между прочим, вы,– сказал голос.– Выстрел услышал сосед, бросился к вам в квартиру, дверь оказалась открытой... Вызвали кого полагается. В прессу или Сеть информация не прошла. Да и особых кривотолков не вызвала.

Так, мент с четвертого этажа застрелился. Какой? Ну, тот, на старой «тойоте» с правым рулем. А, этот! И почему? А хрен его знает – «белочка», наверное...

Ильин сел на кровати, не спуская взгляда с кадропроекции.

Чушь какая-то.

– Когда? – спросил Ильин.

– Смертушка когда пришла? – переспросил голос.– А сразу после того, как вы уехать изволили на новое место службы. В семнадцать часов с минутами.

Ильин потер руки, словно пытаясь согреться.

– Да вы не волнуйтесь – никто не плакал. Тело кремировано. Дело закрыто, так толком и не начавшись. Вам ведь обещали, что спасут. А мы слово держим.

Спасут, мысленно повторил Ильин. Обещали – спасут. Тот «паук» говорил что-то подобное.

– Ну, не нужно так убиваться,– сказал голос.– Если бы не эта нелепая смерть, вас бы искали-искали-искали, пока не нашли и не убили бы. Те двое из космоса не оставят вас живым.

– Но ведь отпустили тогда... Приказали найти Грифа и отпустили...

– Они тогда еще не все знали. Но все равно – подстраховались. Программка-то в ваших мозгах вас чуть не убила... А если бы к моменту той вашей незабываемой встречи они знали то, что знают сейчас...

– А что...– Ильин откашлялся.– Что они знают сейчас?

– Первое и самое главное – вам нельзя встречаться с Грифом. Это они так думают. Они в этом уверены, и этого они ужасно боятся.

Ильин потряс головой.

Чушь. Галиматья полнейшая... При чем здесь Гриф? Нет, он был нужен тем двоим на космической станции, нужен настолько, что они поставили на след Ильина, лично разговаривали с ним, показывали станцию, демонстрировали свои возможности.

Понятно, что это они делали не для Ильина – для Грифа. Они хотели заинтересовать свободного агента, привлечь его внимание. В конечном итоге – заманить на станцию.

А теперь?

Убить Ильина, чтобы... чтобы Гриф не узнал о них?

Ильин встал с кровати, подошел к печи, подбросил дров. Вернулся на место.

Вот такие дела. Все понятно, осталось выяснить, кто разговаривает с ним, почему испугались те двое... И что вообще происходит.

Кроме того, что сформированы эти дурацкие батальоны, мексиканцы поперлись через свою северную границу искать приключений, кого-то убили вместо майора Ильина... А в остальном, прекрасная маркиза...

– Можно подробнее? – спросил Ильин.

Оказалось – можно.

Для начала Ильина попросили обратить внимание на его новое удостоверение. Даже не на удостоверение, а на опечатку. В отчестве Ильина была изменена всего одна буква. Вместо «Андреевич» – «Андриевич».

Из Министерства внутренних дел увольнялся Ильин Игорь Андреевич, а в Министерство обороны был принят Ильин Игорь Андриевич. Просто и эффективно.

На станцию поступила информация о смерти майора. И все. Ибо поисковая система искала все только об Игоре Андреевиче.

Такие дела. Это, естественно, ненадолго. При желании такое легко ломается, но...

Все решится гораздо быстрее. Нужно только найти Грифа и сообщить ему об этих двоих на орбите. И – самое главное – рассказать о кольцах. Описать подробно тот сферический зал с множеством колец на внутренней поверхности. Постараться не упустить ни малейшей подробности.

Зачем? Это не важно. Если Ильин хочет отомстить тем двоим... ну, хотя бы за попытку его убить, то нужно просто все рассказать Грифу.

А где найти Грифа?

С одной стороны, это очень просто. Гриф сейчас в Крыму, у него проблемы, но ничего опасного. Совсем недавно его пытались достать, но неудачно. Он не просто выжил, но даже стал намного опаснее для тех двоих.

Кто пытался его достать? Трудно сказать однозначно. Сейчас вообще трудно найти однозначность.

Вот, например, было принято решение возродить батальоны с одной только целью – уничтожить их. А в результате Ильин смог временно спрятаться в одном из этих батальонов от всевидящего глаза из космоса.

Вот и в Крыму...

Кто-то действительно пытался убить Грифа. Кто-то проводил испытание техники. Кто-то готовил демонстрационный фильм. Каждый был уверен в том, что он один знает правду, и каждый ошибался.

Не исключено, что все там вообще затевалось не по поводу Грифа, а... Ну, да это, на самом деле, не важно, сказал голос Ильину. Существует большая степень вероятности, что Гриф в течение ближайших дней, может, даже часов окажется в районе деревни Понизовка.

И было бы очень правильным, если бы майор Ильин оказался там же, да еще в сопровождении своей группы...

– Как,– удивился голос,– разве я вам не сказал, что остатки вашей группы сейчас находятся всего в десяти километрах от вас? На бывшей базе Террвойск, а ныне в специальном лагере? Не сказал? Склероз. Ну да ничего страшного. Можете прямо сейчас собрать свои вещи, сесть в свою машину и ехать на базу. Там вам надлежит вызвать начальника охраны... только не перепутайте, не начальника лагеря, а начальника охраны – это принципиально. Начальника охраны зовут майор Ковалев. Вам достаточно будет представиться. И ни в коем случае не трогайте... и даже не пытайтесь... начальника лагеря. «Паук». Объяснять не нужно?

– Не нужно.

– Отлично. Снаряжение для вашей группы в одном из ангаров базы. И там же – фургон. Такой, знаете, для дальних перевозок... Знаете. Не тот, через который вы попадали на станцию, но очень похож. И принцип действия – тот же самый. Входишь, идешь, проходишь сквозь кольцо и оказываешься в нужном месте. В данном случае – в таком же фургоне, но неподалеку от Понизовки. Ваш помощник, Алексей Трошин, там уже как-то бывал, район более-менее знает. Вот, кажется, и все.

– Ни хрена не все,– сказал Ильин.– Абсолютно не все. Это значит, пока я вместе с этим вашим майором Ковалевым буду снаряжать мою группу, начальник лагеря, «паук» этот самый, будет терпеливо ждать?

– Не будет. Он будет вам всячески помогать. Окажет содействие и прикроет, если что. Теперь все?

– И теперь не все. Что будет с моими людьми?

– Вы вместе с ними отправитесь...

– Не прикидывайтесь идиотом, я о батальоне...

– А я вам о вашей жизни и, возможно, спасении всего человечества.

– А мне насрать на спасение человечества.

– А на собственную жизнь?

– И на собственную жизнь, если угодно. Я командую батальоном. Пусть батальон ублюдочный, пусть я попал на это место в результате каких-то махинаций, но эти люди – мои подчиненные. И я за них отвечаю...

– Перед кем? Передо мной? Это ведь я вас сюда прислал... И я...

– Перед собой. Ясно? Перед собой я отвечаю за них...

– Вы не поняли... Ничего не поняли. Вы за них не отвечаете. Вы ничего не можете сделать, потому что... ну, не зависит от вас это. Они все уже, считайте, умерли... убили друг друга... я могу вам это объяснить, но нет смысла... даже если вы их вот сейчас спрячете в глубокий бункер, они все равно погибнут через несколько часов...

– А почему я должен вам верить?

– Да не верьте вы мне. Только сделайте, как я вам сказал. И тогда у человечества появится шанс. Сделайте.

– Человечество... это для меня слишком много. Человечество не вмещается у меня в мозгу и, если хотите, в сердце. Я не могу жалеть одновременно шесть миллиардов человек. А вот этих пацанов, собранных, как вы мне объяснили, на убой, я жалеть могу...

– А Трошина своего вы жалеть можете? Людей из своей группы? Давайте оперировать доступными вам величинами. Трошин и с ним двадцать три бойца вашей бывшей группы – или пятьдесят человек, о которых вы еще три дня назад не знали ничего? Взвешивайте.

Ильин хмыкнул.

– Не хрюкайте, а выбирайте,– потребовал голос.– Это не шутка и не тест – это необходимость сделать выбор.

– Не вижу выбора. Трошин и мои люди – в лагере. Как я понимаю, уже месяц. И свободно могут оставаться там...

– Не могут. У них есть всего пара дней. Даже, возможно, меньше. Я не могу вам объяснить всего... Не могу... Каждое слово, произнесенное мной или вами, может оказаться приговором...

– Всему человечеству,– подсказал Ильин.

Он понимал, что голос не врет. И точно так же понимал, что всей правды этот знакомый голос не говорит. И никогда не скажет.

Ильин решил, что выбор сделан. И не собирался менять свое решение.

– И вы готовы расхлебывать последствия своего решения? – словно услышав мысли Ильина, спросил голос.– Если в результате...

– Я готов,– сказал Ильин.– Я буду выполнять что-либо для вас, если мой батальон...

– Вы себе кажетесь очень сильным и умным? – спросил усталый голос.– Вам кажется, что можете что-то выторговать у меня? Заставить, изменить, не допустить... Вы так думаете?

– Никак я не думаю.

– Думаете...– протянул голос.– Думали. А вот сейчас вы думаете, что, кажется, все получилось... Клиент поплыл, и вот сейчас вдруг родится компромисс...

Ильин зачем-то отвел взгляд от кадропроекции, хотя никого в ней не было, только легкие сполохи, золотистое на голубом.

– Мне один человечек рассказывал, давно...– Теперь голос был нейтральным, словно бесцветным.– В детстве он никак не мог выбрать одно из двух. Просто будто Буриданов осел. Если ему давали два яблока, он мог часами смотреть на них, не решаясь выбрать... Это даже стало развлечением для гостей – маленький мальчик, тоскливо глядящий на две одинаковые конфеты, два одинаковых апельсина... Но вот однажды, получив очередные два яблока, мальчик посмотрел в глаза подарившему дяде, подошел к окну и выбросил одно из яблок. А второе съел...

Голос затих.

Ильин тоже молчал, ожидая продолжения. Он понимал, что продолжение непременно будет. Такие истории всегда имеют продолжения, мораль, переходящую из прошлого в настоящее. Обычно эти продолжения начинаются с «вот и вы...».

– Вот и вы,– сказал голос,– держите в руках два яблока, не можете сделать правильный выбор...

– Послушайте,– перебил Ильин.– Почему именно я? Почему все это крутится вокруг меня? Просто оставьте меня в покое, дайте подохнуть или выжить...

– Почему вы?.. Именно вы? Да ничего подобного! Откуда такой эгоцентризм? Все из-за вас! Чушь какая! Вы один из вариантов. Всего лишь. Один из сотни. Из тысячи. Каждому мнится, что все крутится вокруг него... Ничего подобного. Не поедешь ты в Понизовку – хрен с тобой. Включится другой вариант, третий, сто пятьдесят седьмой... Даже если ты сейчас пустишь себе пулю в лоб... все равно накроется этот батальон, а Трошин и другие все равно уберутся из лагеря и не смогут...

Ильину показалось, что голос сейчас сорвется на крик, но тот вдруг успокоился:

– Я помогу тебе сделать выбор. Это не так сложно, как тебе кажется. Одевайся.

– Не понял.

– Я говорю – одевайся. Куртку, ботинки... Собери самое необходимое. У тебя есть пять минут.

– А если я сейчас подниму батальон по тревоге?

– Для этого тебе все равно понадобится одеться. Время идет.

Ильин начал торопливо одеваться. Не выскакивать же, в самом деле, на мороз в исподнем.

– Две минуты,– напомнил голос.

Ильин надел шапку, сунул инфоблок и пистолет в карманы куртки, вышел из палатки.

В лицо наотмашь ударила мелкая ледяная крупа. Ильин зажмурился, прикрыл лицо рукой.

– Пять, четыре, три...– Из кармана голос доносился глухо.

Ильин оглянулся, пытаясь понять все-таки, что сейчас произойдет, откуда это появится...

– Началось,– сказал голос.– Вот сейчас – уже началось. Уже трое. Пятеро. Одиннадцать человек. Теперь – офицеры...

Ильин бросился к офицерской палатке.

– Можете не спешить. Там уже все...

Ильин рванул полог и замер. В лицо ударил запах крови.

– Двадцать пять человек... двадцать семь... тридцать...

– Батальон! – крикнул Ильин.– Тревога! В ружье!

Справа мелькнула тень, Ильин обернулся, вскидывая пистолет.

– Товарищ майор! – выкрикнул набегавший прапорщик Морозов.

Начальник караула, узнал Ильин.

– Всех поднимай! – приказал майор.

– Есть! – Прапорщик побежал к палатке второй роты.

Что-то здесь было неправильное, вдруг понял Ильин. Начальник караула не может тут быть один. Только вместе с двумя солдатами из бодрствующей смены караула. А он один...

И тут со стороны палатки первой роты ударил автомат.

Длинная очередь, патронов на двадцать. А потом несколько скупых, сдвоенных.

Кто-то закричал, и майор бросился на крик, понимая, что опоздал, что так кричать человек может только перед смертью...

В лицо Ильину, ослепляя, ударил луч фонаря.

Ильин нырнул в сторону, словно уходя с линии прицела, вскинул пистолет, но не выстрелил.

Он не знал, не мог видеть, кто именно сейчас пытается нашарить его лучом фонаря в темноте, это мог быть кто-то из солдат, враг не стал бы вот так выдавать себя...

Бревна. Ильин с трудом удержал равновесие, взмахнул руками, и, словно подчиняясь взмаху его рук, взорвалась граната. Потом еще одна.

Фонарь погас.

Вспышки разрывали темноту, разбрасывали в стороны горящие ошметки брезента и каких-то тряпок, одна за одной, одна за одной...

Ильин сел на бревна, зачерпнул левой рукой снег и вытер лицо.

Он должен был действовать. Стрелять, рвать уродов голыми руками... и не мог. Ильин не испугался, нет. Он просто никогда раньше не попадал в подобную ситуацию, никогда не чувствовал такой вот беспомощности...

Не было страха. Была простая мысль. Очень простая.

Это ведь он сам. У мальчика забрали одно из двух яблок. Забрали и раздавили. Мальчик думал, что сможет найти компромисс...

Взрывы прекратились.

Как пронзительно свистит ветер между деревьев! Горящие ящики освещают пространство вокруг майора.

– Слышишь меня, Ильин?

Ильин достал из кармана инфоблок. Руки дрожат – это плохо. Майор не любит, когда у него дрожат руки.

– Ты так себе это представлял? – спросил голос из инфоблока.

– А я ведь тебя постараюсь найти,– сказал Ильин.

– Само собой,– не стал возражать голос.– А пока постарайся найти прапорщика Морозова. Он прятаться не станет, он получил сейчас приказ выполнять твои распоряжения. Морозов думает, что ты в курсе произошедшего... Никуда не уходи. Сейчас ты увидишь продолжение. Не дергайся, тебе ничего не угрожает.

Из темноты появились силуэты. Трое... Четвертый подошел справа, от машин.

Все четверо остановились перед Ильиным.

Сержант и трое рядовых. Комбат не успел запомнить их фамилии.

У сержанта и одного из рядовых – автоматы. Стволы направлены вниз. Руки остальных двоих в чем-то черном, лаково отблескивающем в неверном свете.

Похоже – кровь.

Сержант медленно отстегнул от автомата магазин, бросил в снег. Достал из подсумка новый, пристегнул к автомату. Передернул затвор.

Сделал шаг вперед, развернулся через левое плечо.

Солдаты стоят неподвижно. Они видели, как ствол автомата поворачивается к ним, но ничего не сделали.

Не попытались.

Даже после того, как пуля пробила голову одному из них.

Выстрел – солдат падает навзничь.

Пауза.

Сержант, не опуская автомата, словно выбирает, кого убить следующим.

Еще один выстрел – снова в лицо. Падает второй солдат. Третий, с автоматом, терпеливо ждет, когда очередь дойдет и до него.

Выстрел.

Сержант роняет автомат. Даже не роняет, скорее отбрасывает его от себя, словно испугавшись. Или обжегшись.

– Не хотите вмешаться? – спросил голос из инфоблока.

– Рукавишин! – позвал кто-то из темноты.

Сержант повернулся всем телом на голос.

– Ты еще не все закончил, Рукавишин! – Из темноты в освещенный круг вошел прапорщик Морозов.– Я ведь тебе говорил: убьешь всех, потом выстрелишь в себя. Возьми автомат!

Сержант качнулся. Замер, словно парализованный.

– Подними автомат, Рукавишин! – Морозов подошел ближе, стал справа от Ильина.– Он сейчас, товарищ майор. Сейчас он застрелится. Рукавишин!

Сержант резко наклонился, нашарил автомат.

– Давай,– сказал Морозов,– дуло в рот и нажми на спуск.

– Прекратить.– Ильин вдруг словно очнулся.– Немедленно прекратить!

– Да что вы, товарищ майор? – удивился Морозов.– Нужно все зачистить. Этот – последний из наркош. Это он что-то упрямится... Первый раз такое у меня... Ничего, сейчас.

Сержант поднес ствол к лицу.

– Я сказал – прекратить! Рукавишин – отставить! – Ильин наконец встал с бревен.– Брось оружие!

Рукавишин нашарил спуск.

Ильин шагнул к сержанту, протянул руку, чтобы отобрать оружие. Выстрел – сержант еще две или три секунды стоял на ногах, потом упал.

– Вот и хорошо! – сказал Морозов.– А то я уж думал, что придется самому его пристрелить. То ли он мало этой зеленой дряни выжрал, то ли я устал... Четверых удержать – это не просто так. Это не хухры-мухры! Такую работу сделали, да еще почти вслепую... Я – молодец!

– А он молодец! – подтвердил голос в инфоблоке.– Он вам еще не надоел?

– Я тут пока пройдусь, добью, если кто уцелел,– сказал Морозов.– Эти зеленые могли и прозевать... Я быстро.

Прапорщик Морозов успел сделать три шага. И умер.

Ильин спрятал пистолет в карман куртки.

– Сейчас садитесь в машину и езжайте к спецлагерю,– сказал голос.

– Я сейчас пошлю тебя...

– Вы ведь сами выбрали, товарищ майор. Я предупреждал. А теперь вы хотите еще раз ошибиться? Думаете, в случае с вашими бывшими подчиненными выйдет как-то по-другому?

– Хорошо,– сказал Ильин, подумав.

– Вот и отлично! Браво. Значит, вы вместе со своими бойцами отправляетесь через кольцо в автофургоне к Понизовке. Там находите Грифа... или дожидаетесь его... и рассказываете о космической станции, о тех двоих, что это они стоят за всем этим... и скажите, что они знают о том, что с ним произошло десять лет назад. И самое главное – они знают, как остановить грядущую катастрофу. Запомните?

– Запомню,– сказал Ильин.– Только и ты запомни...

– Давайте мы опустим вашу угрозу. Запишем, что вы обещали меня найти и убить, и подведем черту. Согласны?

– Согласен.

– Замечательно. Чуть не забыл... Когда будете общаться с начальником лагеря, можете обращаться к нему просто – «Пастух». Он поймет и не обидится.

Инфоблок выключился.

Старший откинулся в кресле и закрыл глаза.

Это Ильину показалось, что его инфоблок выключился, на самом деле хитрая машинка продолжала держать кадр, можно было видеть, как Ильин мечется между палаток и машин, щупает пульс, пытается услышать дыхание...

При желании.

Странные рефлексы у этого профессионального убийцы. Все время норовит спасать чужие жизни.

Он и с Грифом-то поссорился из-за этого. Очень надеялся, что свободный агент вмешается, возьмет грех на себя, снимет груз с ребят Ильина...

А тот не вмешался. Не мог. На самом деле – не мог, но Ильин не поверил. Решил, что агент специально мажет его и его людей кровью...

Старший протянул руку к голопанели, переключил воспроизведение на запись. Все это можно будет посмотреть потом, когда сердце наконец отпустит. И дыхание восстановится.

Старый он уже.

Слишком старый для всего этого.

За время этих разговоров с майором Ильиным трижды включался медблок, трижды металлическое щупальце делало инъекции, но боль не уходит, а остается рядом. Продолжает держать холодную руку на его сердце.

И трудно дышать.

Подохну я скоро, подумал Старший. Может быть, поэтому и решил поступить именно так, а не иначе.

Хотя вряд ли это поможет. Остановить апокалипсис невозможно. Сценарий утвержден, билеты проданы.

Но, с другой стороны, если есть хоть один шанс, мизерный, исчезающе маленький... если есть люди, которые готовы бороться...

Может, стоить дать им шанс?

Старший встал с кресла и подошел к двери. Диафрагма открылась.

Появилась вдруг мысль – пойти прямо сейчас к Младшему, разбудить, рассказать о том, что решил сделать, о том, что уже успел сделать втайне от него, и услышать в ответ...

А что он, собственно, хочет услышать в ответ?

Давай сделаем это вместе? И это будет означать, что не только и не столько близость смерти подтолкнула Старшего... что есть смысл в его поступках и надеждах...

А если Младший просто засмеется ему в лицо. Убить не сможет. Плюнет?

Или все-таки ударит. И бросится в центр Управления, и отдаст приказ... «паукам», Клееву, черту, дьяволу... зальет кровью все, до чего дотянется...

Он же сумел выманить у постамериканцев сохранившиеся боеголовки. Отдал им в аренду через Клеева полторы сотни «летучих рыб», а в залог взял остатки американского ядерного оружия.

Гавайи и Аляска повелись, ведь боеголовки у них взяли на время, для того только, чтобы гарантировать неприменение ядерного оружия при высадке и столкновении с Кораблями, Братьями, канадцами или мексиканцами.

И никто не рискует, ведь опасные игрушки, гарантировавшие все это время независимость осколков США, будут храниться на территории посольств России. А то, что в подвалах посольств есть такие забавные золотистые кольца – это тайна высшей категории. И то, куда через эти кольца можно боеголовки отправить,– тайна высшей категории...

Нет, Младший молодец. Младший подрос, заматерел. Младший умеет много чего! Наверняка он что-то держит в рукаве, чтобы прижать, если понадобится, своего напарника.

Нельзя рисковать, наверное.

Старший медленно пошел к своей комнате. Наверное, конструкторы станции все-таки правильно сделали, разместив помещения так далеко друг от друга.

Есть время подумать по дороге. Вспомнить, как все началось...

Вечер. Поздний вечер. Или не поздний? В январе темнеет рано... А это было именно в январе. Он поехал девятого января на дачу... какого черта он туда поехал? Не помнит уже. За чем-то, что показалось настолько важным, что ради этого можно было вытерпеть и полтора часа в электричке, и четыре с половиной километра вдоль заледеневшей дороги...

На перроне он вышел единственный из всей электрички, постоял, тоскливо глядя вдогонку уходящему поезду...

Вот странно, зачем поехал на дачу – вылетело из головы напрочь, а вот тоскливое чувство одиночества, какой-то потерянности, охватившее его в тот момент, когда с шипением захлопнулись двери электрички, осталось с ним до сих пор.

Или это он обманывает себя задним числом, придумал себе предчувствие, а тогда просто материл себя за то, что теперь придется продираться сквозь мороз и снег...

Старший остановился и хрипло рассмеялся.

Вспомнил. Вот сейчас вдруг вспомнил. Он же за диском ехал. За своей нетленкой. Он все лето две тысячи шестого года провел на даче, стуча по клавиатуре своего позорно древнего ноутбука в целях написания нового романа.

По привычке скопировал текст на диск, диск оставил на даче, а с ноутбуком поехал домой, не заладилось с издательством, то ли отказали в авансе, то ли что-то еще такое... потом уехал с горя отдыхать за моря... потом издательство проснулось, попросило текст – и чтобы быстро, до конца январских праздников,– он сунулся в компьютер, обнаружил, что текст куда-то делся, испарился...

Да, и вот за этим он и поехал на дачу.

Тогда это было таким важным! А потом оказалось, что неважно уже ничего, кроме жизни.

Выбор – жить или подохнуть.

Не так!

Отобрать жизнь у другого или подохнуть.

Электричка ушла, он тяжело вздохнул, поднял воротник куртки, поправил шарф и двинулся к дороге. Был еще шанс, что попадется попутка. В обычное время там было довольно оживленное движение. В обычное время.

А девятого января нормальные люди приходят в себя после седьмого и готовятся к четырнадцатому.

И он шел вдоль дороги, как требуют правила – по левой стороне. Шел-шел... А потом неожиданно, когда он уже был уверен, что придется идти пешком до самого дома, рядом остановилась машина.

– Добрый вечер! – сказал молодой развязный голос.

– Вечер добрый,– ответил он.

– Не подскажете, куда тут сворачивать к Дачному,– спросил водитель.

– Мне как раз туда.

– Что вы говорите! – удивился водитель.– Садитесь, показывайте.

От водителя явственно тянуло недавно выпитой водкой, садиться к пьяному в машину не стоило по-любому, но было так холодно, дул такой пронизывающий ветер...

Если бы он тогда не сел в машину... Если бы не сел – что бы с ним было через полгода?

Подхватил бы плесень? Нарвался бы на мародеров или попал под пули оцепления?

Мог бы подохнуть от голода, между прочим!

Тогда, сразу после Встречи, наверное, месяца два люди питались чем попало, жрали котов и собак и даже друг друга иногда...

Мародеры двинулись по селам поначалу из-за еды, это потом уже сообразили, что кроме продуктов можно и чего другого найти...

Власть. Силу.

Если бы он не сел в машину...

Но он ведь сел. Сказал еще «спасибо», извинился за грязную обувь. Они и проехать-то успели всего минут семь...

Водитель только-только успел представиться и начал рассказывать о том, что ему позвонили приятели, позвали выпить... Однокурсники.

Потом – вспышка.

А потом – темнота.

Потом...

Потом он многократно думал, что лучше бы та машина не останавливалась, он не соглашался бы в нее сесть... да вообще не писал бы тот роман – не пришлось бы ехать на ночь глядя.

И так же неоднократно пытался ответить – сейчас он бы сел в ту машину, к Младшему? Уже зная, что его ждет, зная об этом бесконечном десятилетии, о крови на своих руках, о необходимости принимать страшные решения, дрожать в ожидании конца света и делать все, чтобы этот конец света приблизить?

Что бы ты сделал сейчас, спрашивал он себя. Махнул бы рукой, указывая машине направление? Просто не поехал бы тогда за город?

И не мог ответить на свой собственный вопрос. Нет, естественно, пару раз он смело говорил, глядя в глаза своему отражению в зеркале, что никогда – никогда – не согласился бы еще раз пройти ни через боль и страх первых шести месяцев, ни через отвращение к самому себе последующих десяти лет...

Лучше уж подохнуть, говорил он своему отражению и видел, что отражение ему не верит.

Он ведь мог уйти в любую минуту. Это ведь не трудно – у него в комнате собралась неплохая коллекция холодного оружия...

В первый год после Встречи он почему-то решил, что теперь может собирать коллекцию своей мечты – оружие, доспехи, книги, драгоценности...

Это потом вдруг понял, что ничего ему не нужно здесь, над Землей.

Мог уйти – и не уходил. Жрал водку – и не мешал металлическим щупальцам электронного доктора оказывать себе помощь.

Так себе, между прочим, помощь. Снятие приступа, не больше.

Он ведь видит, как день ото дня сдает тот старик в зеркале. Что-то есть в воздухе на станции такое... Или наоборот – нету. Не хватает чего-то в воздухе, в свете ламп...

Однажды ему показалось, что эта махина, космическая станция, питается его силами. Его и Младшего.

Они как две батарейки внутри чужого приспособления. И задача, как у обычных батареек, у них очень простая – поддерживать работу этого приспособления. А потом, когда работа будет закончена, их выбросят прочь...

Может быть, даже вместе со всем приспособлением.

Может быть, еще и поэтому он решил помочь тем, внизу, которые надеются, что у них хватит силы, чтобы остановить Завершающую Стадию, которые готовят оружие против Братьев, даже толком не зная, что такое Братья и как будет выглядеть эта самая Завершающая Стадия...

Старший остановился, опершись рукой о стену коридора.

Перевешать бы тех, кто проектировал станцию, уродов, сделавших бесконечными коридоры. Нечем дышать... И снова – сердце.

Успокоиться. Мне всего лишь пятьдесят пять. Я еще даже на пенсию не могу выйти. Подохнуть – могу. А на пенсию – нет.

Старший сел на пол, прислонился спиной к стене.

А что будет, если он сейчас умрет? Что случится с теми, внизу? Не исключено, что они даже не заметят его ухода.

Они ведь даже не знают, кто он на самом деле. Одни думают, что с ними связывается высокопоставленный чиновник, не согласный с политикой государства. Другие полагают, что он – начальник некоей спецслужбы, пытающейся бороться с Братьями...

Майор Ковалев уверен, что с ним поддерживает связь координатор подпольной группы, состоящей из военных и ученых...

Пусть думают.

Начальник спецлагеря думает, что ему поручено готовить группу для удара по настоящему подполью, по подземному Центру. Начальник охраны того же спецлагеря уверен, что его предназначение – эту группу от Центра отвести, перенацелить.

Старший застонал, прижимая руку к груди.

Поди ж ты, ждал, даже звал смерть, а все как-то получилось неожиданно. Даже немного обидно.

В кабинете есть медблок. В спальне есть медблок. А в коридоре медблока нет.

Глупость какая – умереть в ста метрах от медицинской помощи, в глубине самого совершенного агрегата в Солнечной системе.

Если Бог есть, подумал Старший, то он не Любовь. Он – Ирония.

Один из двух самых могущественных людей Земли подохнет под стеной, как обычный бомж.

Старший даже попытался рассмеяться, но вместо этого захрипел.

Вдох – мучительный, раздирающий горло кристаллами боли. Выдох. И снова – вдох.

Как больно дышать! Так больно, что хочется прекратить.

И пусть все дальше идет без него...

Клеев пусть ищет Горенко... Вот удивятся оба, когда встретятся и обнаружат, что на бедного капитана повешено куда больше, чем он на самом деле организовал и подстроил...

Это ведь так просто – совершать нечто, прикрываясь чужим именем.

Жаль, что с Грифом... так и не удалось поговорить, объяснить...

Он бы понял, что сейчас от него зависит... Рассказать, какая сила может подчиниться ему... Рассказать, что только он может остановить ее... Ее!

Все так просто... Если бы Ильин нашел Грифа тогда, сразу... Если бы они тогда сообразили, что Гриф не просто дублер.

Если бы...

А ведь они думали, что Система неразумна. Были уверены в этом. И неоднократно в этом убеждались, глядя, как она слепо выбирает один из предложенных вариантов или ждет их выбора.

Как тогда, когда они выбирали между Африкой и Австралией. Австралия даже была предпочтительней – отдаленность, изолированность.

С Африкой пришлось возиться, ставить Территорию так, чтобы отделить Азию от Африки...

А Система терпеливо ждала.

Старший закрыл глаза и лег на пол. Нет смысла держаться за жизнь. Руки скользят, пальцы разжимаются, а сердце отказывается работать.

Нет смысла...

И не было.

– С ума сошел? – закричал Младший, падая на колени возле него.– Куда ты с подводной лодки денешься!

Медпакет прижался к предплечью Старшего.

– Дезертировать решил? – уже немного спокойнее спросил Младший, увидев, как разглаживаются складки на лице больного.– Дыши, я рядом. Рядом...

– Нужно поговорить с Грифом,– еле слышно сказал Старший.– О той девочке, что с ним...

– Молчи и дыши,– потребовал Младший.

– Нет, ты не понял.– Старший открыл глаза.– Не понял... Это в ней все дело... Понимаешь? Я тебе не говорил... Ведь в Крыму не его пытались убить... Не он был главным... Девчонка... Эта Маша...

В Крыму не его пытались убить... Не он был главным... Девчонка... Эта Маша...

Гриф вскинулся, вырываясь из липкой паутины кошмара.

Эхо все еще звучало в комнате: «Не он был главным... девчонка... убить...»

В комнате или у него в голове?

В Крыму не его пытались убить...

Гриф встал из кресла, подошел к Машиной кровати. Девочка спала. Именно спала, подложив руку под щеку, а не застыла в мертвенной бледности приступа.

Нужно что-то решать, подумал Гриф. Завтра она снова потребует идти и спасать Лукича.

И завтра Гриф согласится. Согласится.

И что-то мягкое и теплое скользнуло по сердцу Грифа, словно одобряя его решение, подтверждая его правильность.

Завтра все будет хорошо, проплыло в сознании Грифа, когда он вернулся к себе в кресло. Завтра все будет хорошо.

Старший уснул. Младший сбегал в одну из свободных спален, принес подушку и одеяло.

Сволочь, сказал Младший, соскочить решил. Сволочь, повторил он тихо, чтобы, не дай бог, не разбудить спящего.

А обо мне ты подумал, спросил Младший и поправил одеяло. Как же я без тебя?

Глава 7

Утром Лукичу позвонил Касеев.

– Привет,– сказал Лукич вполголоса и оглянулся на кухню – Алена готовила завтрак.

– Мне сейчас перезвонила Быстрова.– Голос журналиста был глух и бесцветен, словно надоело все Касееву безмерно.– Через сорок минут мы с ней встречаемся на выезде из города. Все остается в силе, с ней едут менты и кто-то из прокуратуры...

– Понятно...

– Мы у вас будем часа через два...

– Через три, не раньше,– у нас снега навалило.– Лукич попытался глянуть в окно, но оно за ночь замерзло.– И мороз.

– Значит, через три...– сказал Касеев.– Вы решили?..

– Интересуешься, будет кино про войну или нет? – усмехнулся невесело Лукич.– Не будет.

– Если надумали исчезнуть, придется выбросить свой телефон. Его местоположение можно...

– Даже в выключенном состоянии,– оборвал журналиста Лукич.– Не учи отца это самое... За предупреждение – спасибо. Нас же, кстати, могли записать. У тебя проблемы могут...

– Какая разница? – ответил Касеев, и снова в его голосе почудилась Лукичу усталость и даже безысходность.

Будто это не участкового будут арестовывать по требованию взбалмошной дуры, а его, известного журналиста.

– Ну, удачи,– сказал Касеев.

– Увидимся,– сказал Лукич и положил телефон на тумбочку возле кровати.

Думал он этой ночью и о бегстве куда подальше, даже успел наметить маршрут, но потом плюнул на все это – куда спрячешься? Уйти в леса?

Деньги на карточке – считай, нету их. Первое, что сделают, став на след, отрубят именно карточку. Счет у них с Аленой общий, так что еще и ее оставить без денег...

Без связи в лес бежать, без телефона? Потом огородами пробираться к дому и спрашивать, нет ли в деревне немцев?

Опять же – чушь. А с телефоном его вычислят сразу.

Ребята в областном управлении рассказывали, что мобильник, сука, не только место укажет. Через него еще можно и сигнал обратный послать – шумовой или световой, а то и просто шандарахнет электричеством...

Об этом сильно не распространяются, предупреждают, правда, что отпечаток пальца при покупке аппарата снимается, но это вроде как для безопасности.

Для безопасности, про себя повторил Лукич.

Значит, часа три у него есть, чтобы дела закончить, с женой попрощаться...

– Завтракать иди,– позвала Алена.– Поешь домашнего напоследок. Там небось...

Лукич встал со стула, пригладил зачем-то короткий ежик волос и вышел на кухню.

Глаза у жены покраснели – наверное, плакала. Она никогда не плачет при муже. Лукичу поначалу вообще казалось, что его жена никогда не плачет...

В окно постучали.

– Сиди! – приказала Алена.– Даже сейчас не дадут спокойно поесть...

Она вышла в сени, Лукич слышал, как лязгнул засов, чего нужно, спросила Алена, что-то зачастил в ответ женский голос, со всхлипами и причитаниями...

Но что именно говорила пришлая баба, Лукич не разобрал.

– Не может он...– сказала Алена.– Ищите сами, а потом, если что, звони в район.

– Да как же это – не может?! – закричала баба, и Лукич признал по скандальным интонациям Дарью Соколову, вдовую вот уже восемь годов.

В одиночку тянула Дарья семнадцатилетнего оболтуса Васечку, который на шее у матери сидел с огромным удовольствием.

– Васечка не пришел! – Соколова перешла на визг, а визг ее, как знали все, слышен за полтора километра в безветренную погоду.– Ночевать не пришел... Думала – замерз где, бедненький, глаза б мои его не видели...

Лукич вышел на крыльцо, отодвинув осторожно в сторону жену.

– Здравствуй, Дарья,– сказал Лукич.

– А, вышел! – закричала Соколова.– Не спрятался за бабу свою...

– Рот свой поганый закрой.– Алена вроде как случайно взялась за черенок от лопаты, стоявший на крыльце.

И Лукич, вроде как случайно, на тот же черенок руку положил.

– Зайди, Алена, в дом.

Алена зашла.

– Моду взяла! – победно фыркнула вдогонку Соколова.– Я право имею! Ты у нас участковый, вот и должен днем и ночью порядок блюсти и нас охранять...

Лукич от греха подальше поставил черенок в сени и прикрыл дверь.

– Чего ты с утра пораньше завелась? Люди вон спят. Еще и солнце не встало...

– Ты мне скажи, когда этих крашеных уродов из деревни уберешь? – спросила, чуть умерив голос, Соколова.– Я уже дней десять смотрю, как они с нашими малолетками разговаривают, к себе манят... Агитируют, мать их так!

Лукич достал из кармана портсигар, зажигалку. Прикурил.

Вдову нельзя остановить, ее нужно просто переждать, а потом попытаться восстановить разрушенное, как после стихийного бедствия.

– Я своему говорила... Васечка, говорила, не ходи ты, сукин сын, к коровнику, умоляла – а он что?..

– Что? – спросил Лукич.

Напрасно он вышел на мороз, не одевшись толком. Тапочки, носки, спортивный костюм – тридцатиградусный мороз такую одежу не уважает. Вот и Лукича он с ходу обнял, панибратски, и вроде как шутейно провел холодной рукой по спине.

– А он мне прямо в лицо – заткнись, говорит, мать, не понимаешь ты ни хрена в этом, космосе...

Я его, конечно, за патлы-то оттаскала, но ведь он снова: чуть я из дому – шасть к коровнику... А вчера – так и вообще ночевать не пришел...

– Пропал?

– Как есть пропал. В десять – нету, в одиннадцать – нету, в двенадцать – нету, в час – нету...– зачастила Соколова.

– Так и не пришел? – спросил Лукич, пытаясь хоть как-то направлять причитания в нужное русло.– Совсем?

– Как это не пришел? – возмутилась Соколова.– Явился часов в полшестого. Я слышу – он шасть в дом. Я затихла, вроде как сплю, а он разделся и спать лег. Уснул. Тут я одежду его проверила на вешалке, потом ту, что он на стуле оставил возле кровати. А потом Бог надоумил меня в его заначку глянуть, где он фотографии эти голые держит. И вот чего я нашла, смотри...

Дарья протянула Лукичу на ладони что-то зеленое. Лукич спустился по ступенькам, присмотрелся.

На мятом листке бумаги лежала щепотка зеленой пыли.

– И что это? – спросил Лукич, чувствуя, что начинает дрожать на ледяном ветру.

Странно, но легкая на вид пыль на ветер внимания не обращала – лежала себе на бумаге зеленой кучкой, даже след чьего-то пальца на ней сохранился.

– А то и сам не знаешь? – хриплым шепотом осведомилась Соколова.– Это моему Васеньке те дали, из коровника. Я поначалу думала – краска какая, а потом понюхала... только чуть, самую малость... Как на ногах устояла, не понимаю. Вот только в сарае стою, как вдруг – пожалте – на верхушке горы, красной такой, высокой... небо вокруг почти зеленое, а внизу – то ли город какой, то ли посуда стоит хрустальная: графины, стаканы – только громадные такие... А мне хорошо так... не сказать, как хорошо...

Соколова вдруг замолчала, глядя на свою ладонь. Осторожно дотронулась указательным пальцем правой руки до пыли, подняла палец к глазам, словно рассматривая зеленые пылинки, прилипшие к коже.

– Стоять! – приказал Лукич.

Шагнул вперед и успел перехватить руку Дарьи возле самого ее лица, отобрал бумажку с порошком.

– Ты чего? – неожиданно тихо спросила Дарья, прошептала даже как-то жалобно.– Отдай...

Будь ты неладна, Дарья Соколова, вместе со своим сыном Васечкой, подумал Лукич. Это ж что за хрень такую вы принесли в дом? С первого раза тыркнуло, с крупинки...

Кто ж такое выдумал? Неужто – космополеты? Вот ведь придурки! Их же мужики за такую дрянь не то что выгонят – в клочья порвут.

– Отдай,– снова попросила Соколова.– Отдай, миленький! Я прошу тебя – отдай, не греши... Я ж не все прошу – пылинку махонькую... Я только понюхаю... Только-только...

Лукич тщательно завернул бумажку, стараясь не прикоснуться, прикинул, что обертка тут нужна посерьезнее, оглянулся, где тут может лежать кулек старый, полиэтиленовый...

И прозевал, как Соколова кинулась в драку.

Левую щеку обожгло словно огнем, ногти разодрали кожу от виска к губам.

Лукич отшатнулся, выронил бумажку с порошком, но руку Дарьину перехватил. И вторую – тоже.

Дарья не кричала. Она шипела, выплевывая слова, дергалась, пытаясь освободить руки, чтобы дотянуться до ненавистного лица, располосовать его, порвать в клочья...

– Отдай, не твое... моего сынка это – мое, значит... не имеешь права... я только понюхаю, самую малость... все забрать решил... сволочь... ну миленький, ну Тема, ну помнишь – ты же с мужем моим дружил... вы когда с ним за бутылочкой садились, я же не мешала... не отбирала... я ж тебя загрызу... загрызу, тварь... отда-ай!

Соколова завыла, изо рта пошла пена, лицо потемнело, словно под кожей запеклась кровь.

Из дому выбежала Алена, сунулась было помогать, но Дарья вдруг замерла, глаза закатились, тело ослабло и опустилось на колени. Лукич продолжал сжимать руки, чтобы не дать Дарье упасть.

На соседнем дворе залаяла переполошившаяся собака, послышались голоса – люди бежали на крик.

– Вытри мне чем-нибудь лицо,– попросил Лукич жену.– Снег приложи – печет очень...

– Ничего не печет,– сказал Пфайфер.

– Как же не печет, если печет,– тоном обиженного ребенка произнес Касеев, рассматривая ссадины от наручников на своих запястьях.– От йода всегда печет... Вы вон как намазали...

– Как намазал, так и намазал. По методу доктора Пилюлькина. Снаружи йод, вовнутрь – касторку. У вас, уважаемый господин Касеев, внутри ничего не болит? Я бы вам с удовольствием еще бы и касторки налил. Литра четыре. Взрослый человек, между прочим.

– Казалось бы,– сказал мрачно Касеев.

Ему не нравился тон Генриха Францевича.

Тот явно старался делать вид, что ничего прошлой ночью не произошло, что не тащил на себе Пфайфер Касеева под недоуменными взглядами мужиков в гараже СИА («Что уставились?.. Ну, перебрал человек немного, сами что, ни разу не выключались?»), не пытался Касеев своего спасителя придушить, что не звучал в мозгу Касеева чужой голос...

Не было ничего странного.

Заботливый дедушка печется о здоровье и самочувствии великовозрастного внука, а тот капризничает и вредничает...

– Пойдемте, Женя,– сказал Генрих Францевич.– Нужно перекусить... Когда еще вернемся... А в деревне нам даже воды не дадут после ареста участкового.

– Не хочу,– ответил Касеев сварливо.– Вот дозу...

«Не врите»,– прозвучало в мозгу.

Касеев замер.

«Вам не хочется дозы. И вам, кстати, очень повезло, что вы вросли именно вчера. Иначе сейчас захлебывались бы зеленой пылью, а в дверь к вам ломились неудачники, не сделавшие запасов зелья... Сегодня очень повысился спрос. Боюсь, многие пострадают...»

– Что с тобой? – тихо спросил Пфайфер.– С тобой говорит...

– Говорит Москва, точное московское время – приблизительно двенадцать часов! – выкрикнул Касеев.

– Не нужно истерики,– попросил Горенко.

Маленький Горенко, заползший в мозг Касеева. Пробрался в самую середку, протиснулся между извилинами, а теперь бормочет что-то, скоро начнет указывать.

А что? Ему просто. Крохотной ручкой вцепится в нерв, потянет... Тянет-потянет...

Касеев сел на диван и зажал руками уши.

– Горенко? – спросил Пфайфер.

– А кто же еще! – Еще секунда – и голос сорвется в крик, в визг испуганного животного.– Это же он ко мне в мозги залез...

«Не только я...»

– Что?

«В принципе, каждый, кто прошел процедуру, может связаться с вами напрямую...»

– Черт...

«В этом есть и свои прелести. Вы сами можете связаться с любым из них. А еще с компьютерами, телевизорами и телефонами... Даже в Сеть можете скользнуть... Не насовсем, тут без посторонней помощи у вас не получится... А говорят, что там, в Сети, очень даже неплохо... Один мой знакомый жизнью ради этого пожертвовал... Пока, к сожалению, он со мной не связался, надеюсь – привыкает к новой среде обитания... Я надеюсь на это. Иначе будет немного обидно – уконтрапупил человека почти напрасно... Кстати, вы не могли бы внимательно посмотреть на что-нибудь простое – на стол, на бутылку... сосредоточиться и попытаться мысленно мне это передать...»

Касеев закрыл глаза.

«Хорошо,– беззвучно засмеялся Горенко,– вначале я вам покажу, а потом уж вы мне... В детстве никогда не играли с девочками в больницу? Глаза можете не открывать. Ловите картинку...»

– Не...

Касеев хотел сказать «не хочу», но вдруг увидел заснеженный лес и замолчал.

Сосновый бор. Ветки, отягощенные снегом, опустились до самой земли. Изображение сместилось, словно оператор перевел камеру... Странное это было ощущение – оставаться неподвижным и одновременно медленно поворачивать голову, разглядывая лес, желто-красный, даже сквозь снег, подлесок... Черное пятно гари. Дым, все еще сочащийся из-под присыпанного снегом тряпья...

Человеческих тел, вдруг понял Касеев. Обугленных человеческих тел...

Касеев мотнул головой, словно пытался сбросить с лица паутину. Безуспешно.

Обгоревший остов грузовика, судя по номерам – военного. И снова тела, изуродованные лица, залитые кровью, следы, отпечатавшиеся в снегу, крови и замерзшей грязи.

«Знаете, зачем все это сделали? – спросил Горенко, и изображение исчезло, оставив в мозгу отпечаток картинки, медленно тающий негатив.– Для чего убили пять десятков человек?»

– Откуда я могу это знать? – Касеев нашарил на столе бутылку с водой, открутил пробку и вылил воду себе на голову.– Откуда я могу это знать?!

«Да ну не кричите вы так! Рядом с вами сидит ни в чем не повинный Генрих Францевич, он слышит только ваши ответы, ваш голос, сползающий в истерику... Старика пожалейте! Вопрос-то был риторический. То есть не требующий ответа. Я ведь вам все это показал не для того, чтобы задавать дурацкие вопросы, а для того, чтобы сообщить интересную информацию. Значит, так – вы делаете три глубоких вдоха и соответственно выдоха, успокаиваетесь, а я вам пока все расскажу. Давайте – раз! – вдохнули... выдохнули... вдохнули... выдохнули...

Касеев скрипнул зубами. Генрих Францевич посмотрел на Касеева, пожал плечами и вышел на балкон.

«Итак, информация. В другие времена вы, Евгений Касеев, за такую информацию полжизни отдали бы... Этой ночью, в районе Территории номер три, именуемой еще Центральной Территорией, был уничтожен батальон российской армии. Полученные сведения позволяют предположить, что несколько человек из батальона убили своих сослуживцев. Большинство – во сне. Без вести пропал командир батальона майор Ильин. Исчез также мобильный центр развертывания и несколько сотен единиц оружия...– Касееву даже показалось, что он слышит вздох Горенко.– Какой материал! Вам бы сейчас все бросить и ехать сюда, это всего километров триста от вас... На вертолете – меньше часа, а вам придется вместо этого ехать фиксировать арест участкового милиционера... По-дурацки устроена жизнь. Честное слово... Хотя...

Это я вам сообщил – что произошло. А теперь – почему это произошло. Будет высказано множество предположений, потом прозвучит... э-э-э... через два с половиной часа официальная версия, но вы будете одним из немногих, кто узнает правду. Правда – это такая горько-сладкая штука...

И она заключается... заключается правда в том, что... кое-кому очень нужно было, чтобы пропавший майор Ильин оказался в районе деревни Понизовка на два-три часа раньше вас. А майор – не хотел. А его заставили. Вы вот тоже не хочете. В смысле – не хотите. Наверняка прикидываете, как увильнуть. Не стоит. Поверьте. И потренируйтесь. Ведь вы сейчас можете и людьми повелевать. Честно!»

Пальцы Касеева непроизвольно сжались в кулаки.

«Не нужно напрягаться,– посоветовал голос в мозгу.– Наоборот – расслабьтесь. И прислушайтесь. Вначале будет такой тихий, едва различимый шум... ровный фон... потом, если один из травоядных окажется в зоне досягаемости, вы ощутите его присутствие... не знаю, как это объяснить... когда вы сами вдыхали зелень, вам казалось, что у вас тысячи глаз, что вы способны ощущать вселенную каждой клеточкой своего тела... вот появится нечто подобное... не такое интенсивное, но очень... очень похожее... вы аккуратно протягиваете руку – мысленно, конечно – и дотрагиваетесь...

Извините, мне, как оказалось, некогда, дела, знаете ли, дела. А вы тренируйтесь. Подозреваю, что сегодня у вас будет повод. И... чуть не забыл. Сюда, к останкам батальона, можете послать кого-нибудь из своих. Соболева, например. Или Ройтмана. Официальные власти не только не будут возражать, но даже и окажут максимальное содействие. До новых встреч в эфире.

Касеев сидел неподвижно.

Теперь он понимал, что ощущает изнасилованный.

Все это время он пытался не слушать. Хоть как-то отгородиться от наглого голоса, от развязной интонации, от... от всего происходящего. Вытолкнуть голос из мозга, остаться хозяином. Хозяином. Да, хозяином, черт побери!

И что самое противное – он ведь даже получал удовольствие от разговора. Животное, физиологическое удовольствие. Ему нравилось слышать чужой голос в своем мозгу. Было противно и одновременно приятно.

Как сказал Горенко? «Травоядные»? А он кто? Хищник? Погонщик? А сам Горенко кто? Он сам это знает?

Касеев протянул руку и взял со стола мобильник, набрал номер.

– Сетевое Информационное Агентство слушает,– автоматически отрапортовала Даша и только потом глянула на входящий номер.– Женя, привет. Тебя вчера тут незлым тихим словом... Хорошо, что Пфайфер позвонил, сказал – ты заболел или что...

– Или что,– сказал Касеев.

– Ага, ну ладно. А у нас тут фестиваль дурдомов. Все носятся, как угорелые, орут, рвут операторов друг у друга, Ройтман, не поверишь, попытался Соболеву в глаз дать за машину, а потом они вдвоем пинали Харитонова из отдела культуры... В общем, в агентстве сейчас никого, даже Новый Главный отправился лично на брифинг в Резиденцию... Тут, если не считать бухгалтерии и рекламщиков, только я, техслужба и... кстати... ты не слышал? Ляля из монтажной... умерла. Шла вчера домой, какую-то машину занесло на дороге...– Даша всхлипнула, высморкалась и продолжила: – Утром звонила жена Лисицина, из рекламы... ну этого, с выбритыми висками, говорит, что мужа забрали в больницу, приступ у него какой-то... я связалась со «скорой помощью», оказалось – в дурку его забрали. Передозировка. Представляешь? Ройтман перед отъездом сказал, что сейчас «скорая» собирает уродов, подсевших на эту новую зеленую пыль... слышал? В НИИ на Слободской, менты говорят, стрельба даже была, несколько человек, из своих, институтских, пытались в хранилище прорваться, к порошку, охраннику голову проломили – пришлось стрелять на поражение... еще Натали звонила, в нашем городском бомонде засуетились эти наркоманы, скупают эту дрянь, до драки, до крови доходит... этой ночью, говорит, началось... прикинь... хорошо, что я не пошла никуда, дома сидела, а сейчас пришла на работу, сразу все навалилось, смотрю в Сети – не только у нас в городе бедлам начался, по всей Европе, и в Азии – везде. Даже в Мексике вон...

Если Дашу не перебивать, то рано или поздно можно было узнать обо всем происходящем в мире и его окрестностях. Единственная проблема – Даша не могла и не собиралась учиться фильтровать информацию.

Ей, похоже, нравилось передавать новости, которые, на ее невзыскательный вкус, все были одинаково важны и интересны.

– Даша,– позвал Касеев, подождал с полминуты и позвал громче: – Дарья!

– Ментов на улицах полно, в Берлине вроде даже стреляют, а в Париже... Что? Ты что-то сказал, Женя?

– Запиши – в районе Внешней границы Третьей Территории погиб батальон. До единого человека. Если кто-то есть свободный – пусть ломятся туда. Ты найди мне информацию по майору Ильину...

– Имя-отчество? – деловито уточнила Даша.

– Не знаю. Майор Ильин, командир батальона в районе Третьей Территории... Что их там – миллионы таких комбатов?

– Хорошо-хорошо,– не стала спорить Даша.

Выискивать информацию ей тоже нравилось. Из нее мог бы получиться гениальный журналист, сказал однажды Ройтман, если бы она не была полной и окончательной дурой.

Даша, кстати, при этом высказывании присутствовала и не обиделась.

– Все,– сказал Касеев,– мне нужно собираться.

– Пока, я с тобой свяжусь, если что... ой! – воскликнула Даша.– Я же забыла!

– Что еще?

– Забыла тебе передать... та дама, вчерашняя безутешная мать, полчаса назад для тебя пригнала кино. Минут пять всего. Сказала, чтобы ты обязательно до отъезда просмотрел... Ты же с ней сегодня встретишься?

– Встретишься,– подтвердил Касеев.

– Так ты с ней аккуратнее. У нее та-акие глаза были! Словно она нанюхалась какого-то дерьма с самого утра... Может, этой самой зеленой дряни... Я тебе кинушку прямо на мобилу сейчас сбрасываю... а скажи – ты сам не пробовал эту зелень?.. Не, я не сошла с ума, просто интересно, что все так на нее повелись...

Касеев не выдержал.

Нарушая все свои правила и принципы, он в течение трех с половиной минут матом изложил девушке свое видение умственных способностей собеседницы.

Зашедший с балкона в комнату Пфайфер остолбенел, потом показал большой палец и пошел на кухню.

– ...И Богу молись, что до сих пор не вляпалась в это дерьмо! – закончил Касеев.

– Не хочешь отвечать – не отвечай,– сказала Даша и выключила телефон.

Касеев тяжело вздохнул, обнаружил, что стоит посреди комнаты, и сел на ближайший стул.

Дуреха, не соображает, как ей повезло. Просто не понимает.

И еще это кино от Быстровой. Что там накопала неукротимая дама?

Касеев открыл кадр, сброшенный Дашей.

Перрон. Дождь. Изображение прыгает и трясется, будто снимавший бежит, пытаясь построить кадр на ходу. Картинка плоская, без глубины и объема.

Телефон, понял Касеев. Незабываемое любительское кино.

Какая-то суета возле вагона электрички. Вроде даже кого бьют. Потом поезд тронулся, снимавший протиснулся сквозь толпу, и стало видно, как некто в плаще поверх милицейской формы бьет человека.

Касеев остановил кадр. Отмотал назад и запустил на малой скорости. Человек в форме – Николаев Артем Лукич.

Твою мать, прошептал Касеев.

Человек, которого участковый бьет,– девушка. Упала и замерла. Изображение увеличилось, снимавшего очень заинтересовали закатившиеся глаза несчастной...

Обрыв кадра. Стык.

Девушка уже пришла в себя, сидит на скамейке, вытирает платочком кровь на щеке.

Голос за кадром:

– Что там случилось?

– Этот мерзавец... самец... Он...– Девушка снова провела платком по щеке, больше размазывая кровь, чем стирая.– Я ничего и сообразить не успела. Вначале космополет в вагоне набросился на женщину... кажется, беременную. Люди вступились, попытались его задержать, но он... он выскочил на перрон, мы побежали за ним... нужно же таких наказывать... мерзавцев... лунатиков продажных... а там – этот мент... милиционер... я попросила, чтобы он вмешался... мент... милиционер вначале даже попытался задержать космополета, а тот на него посмотрел и говорит... типа... разгони их, говорит... защищай меня... и мент... милиционер вдруг замер так, словно парализованный, а потом... потом бросился на нас и стал избивать... а космополет повернулся к местным ребятам, кстати, «землянам» и тоже приказал им... я потеряла сознание и... я так испугалась... я так...

Конец кадра.

Забавно, подумал Касеев. Подумал и произнес это слово вслух: «Забавно». Это значит, что не только Лукичу уготовано сегодня стать козлом отпущения.

Быстрова думала, что кадр, заботливо подкинутый ей кем-то, поможет глубже втоптать участкового. А ведь это наоборот – оправдание для него. Не сам он теперь действует, а под воздействием пособников инопланетных агрессоров.

Если бы Касеев совсем скурвился и потерял совесть, какой убойный материал можно было бы из этого сделать.

И сделают. И даже в очередь станут, чтобы получить право на созидание патриотического шедевра...

Значит, если мент, простите, милиционер, и мальчишки – наверняка те самые, с которыми Николаев оборонял здание СИА,– выполняют приказы космополетов, то и все остальные могут попасть под воздействие... и тогда мы все станем рабами...

Вот ведь суки... И эта деваха, и шустрый самодеятельный оператор, и, чем черт не шутит, космополет этот – все это не зря собралось на перроне одновременно. Кто-то готовил и это, и подобное этому, и много чего еще, чтобы...

Чтобы что?

И что же сегодня должно произойти в деревне Понизовка? Просто арест пособника?

Снова подал голос мобильник. Звонили с незнакомого номера.

– Да,– сказал Касеев.

– Евгений Касеев?

– Да.

– Вы собираетесь ехать в деревню?

– Да.

– Так машина подана.

– Сейчас, я выведу свою...

– Я же сказал – машина подана. Мы едем на нашем транспорте. Пожалуйста, спускайтесь – мы ждем.

– Я поеду на своей,– сказал Касеев.

– Что вы говорите? На своей? У вас вездеход? На три ведущих моста? Вы что, в окно не смотрели? Выпало почти сорок сантиметров снега. Побит рекорд пятидесятилетней давности по снегу и двадцатилетней давности по морозу. Одевайтесь теплее и выходите.

Вот так, подумал Касеев, позвав с кухни Пфайфера. Вот если участковому не везет, то даже в мелочах. Теперь, в результате, арестовывать его приедут на час раньше.

Касеев даже попытался позвонить Николаеву, но телефон того был выключен.

Ладно, махнул рукой Касеев, от судьбы не уйдешь. Особенно если в этом очень заинтересованы окружающие.

Придется ехать в ментовской машине.

На крыльце Касеев остановился. Пфайфер наткнулся на него, пробормотал что-то о бестолковости, обошел и замер рядом, плечом к плечу.

Нет, они оба слышали о новых спецмашинах, нафаршированных и оснащенных, но слышать – это одно, а увидеть в нескольких метрах от себя восьмиколесного камуфлированного монстра размером с туристический автобус – совсем другое.

– Участкового, говоришь, вязать будем? – спросил Генрих Францевич, ни к кому, собственно, не обращаясь.– Просто съездим в деревню. Типа – прогулка. Да, господин редактор отдела?

– Но нас же об этом просили,– напомнил Касеев, не отрывая глаз от машины.– Ваш друг Горенко, например. Может, передумаем?

Перед глазами вдруг встал закопченный снег, скрюченные обгорелые тела.

Голос Горенко. Всего полчаса назад.

«Кое-кому очень нужно было, чтобы пропавший майор Ильин оказался в районе деревни Понизовка на два-три часа раньше вас. А майор – не хотел. А его заставили. Вы вот тоже – не хочете. В смысле – не хотите. Наверняка прикидываете, как увильнуть. Не стоит. Поверьте...»

И что же произойдет, если он, Евгений Касеев, еще недавно свободный и независимый человек, попытается отказаться? И с кем именно это произойдет? Полыхнет и обрушится дом? Или вся улица, весь город превратится в руины?

«Не стоит. Поверьте...»

– А мне даже интересно,– сказал Пфайфер.

– Старческое любопытство.

– Очень может быть. Как говорится, «налито – пей».– Пфайфер поправил на плече ремень своего кофра и шагнул к машине.

Бесшумно открылась дверь.

– Вот такие дела! – сказал Касеев.– Такие вот дела.

Тяжелая бронированная дверь бункера закрылась с шипением, словно преодолевая сильное сопротивление. Клееву показалось, что в лицо ударил ветер.

Один злой, хлесткий удар.

В ушах начало покалывать. Клеев сглотнул, еще раз. Очень не хотелось демонстрировать слабость и хвататься за уши под пристальным взглядом Брюссельской Суки.

Она наверняка сидит перед монитором и ждет, когда Клеев...

Снова ударил порыв ветра. И еще. Ветер усиливался. Клеев повернулся к нему спиной.

Сейчас запустит какой-нибудь газ. Или еще какую гадость.

Бункер высокой защиты. А ведь Клеев был уверен, что знает все секреты Катрин. Вплоть до ее биологических циклов.

А оказалось, что Сука имеет еще в рукаве немного козырей. Здоровенных. Глубоко зарытых в этой глухомани, в Альпах.

Это случайно не остатки Альпийской крепости еще гитлеровской постройки? Вот было бы смешно, если бы бред, который они придумали о Евросоюзе с целью дискредитации, оказался правдой.

Наследники нацистов!

За спиной звякнуло, Клеев оглянулся на звук. Внутренняя дверь уже, как оказалось, открылась.

Клеев переступил стальной порог... комингс – так, кажется, называют это моряки.

Помещение, в которое он попал, отличалось от предыдущего только размерами. Всего два на два. И допотопное световое табло с просьбой раздеться и сложить одежду в шкаф.

Вот тут Клееву захотелось выругаться.

Если быть точным – снова захотелось выругаться, потому что он ругался с того самого момента, как его разбудили среди ночи.

Первым получил свою долю начальник охраны.

Еще даже не проснувшись толком, Клеев обругал его матерно, потом, уже взяв из рук охранника телефонную трубку, выругал звонившего, а выяснив, что звонит его личный и особо доверенный агент, выматерил его снова, на этот раз за звонок по слабо защищенной линии...

Потом материл водителя за недостаточную скорость, за внезапную остановку в тоннеле...

Откуда-то из-за тусклых фонарей вынырнули темные силуэты. Четверо вооруженных людей в боекостюмах.

Клеев даже не испугался. Может быть – не успел.

– Гони! – крикнул Клеев.

И дальше кино пошло с замедленной скоростью.

Олег, сидевший на переднем сиденье, одним движением руки разблокировал панель системы защиты, зажглись огоньки.

Теперь даже Клеев не может приказывать Олегу. У охранника задача – сохранить жизнь и свободу своего шефа. В момент нападения вся власть переходит к охране.

Сейчас начнет работать система активной защиты, мелькнуло в голове Клеева, и эти четверо, что так внушительно нарисовались возле машины, умрут. Нелетальное оружие в таких случаях не используется. Никаких предупреждений и предупредительных выстрелов...

Щелчок. Ни вспышки выстрела, ни грохота. Простой металлический щелчок, голова Олега дернулась вправо.

Водитель нацелил пистолет, который держал в левой руке, через плечо, в лицо Клееву. Правой – оттолкнул убитого и отключил пульт.

Дверцы автомобиля Клеева распахнулись.

Герман Николаевич не кричал и не сопротивлялся, когда его выдернули с заднего сиденья. Он знал, как нужно себя вести при похищении, и не собирался рисковать. Если бы его хотели убить немедленно, то водитель – ну, Митрич, ну, сука продажная! – просто еще раз нажал бы на спуск своего пистолета.

Потом, может быть, Клеева и убьют, но сейчас и здесь он не собирался торопить убийц.

Покорно принял мешок на голову и, не сопротивляясь, подчинялся всем приказам похитителей. Приказов, кстати, было немного.

Два раза – «направо!», один раз – «стоять!».

Его посадили в какое-то транспортное средство, нечто вроде вагонетки – Клеев слышал частый стук колес и ощущал давление встречного ветра.

Ехали так минут тридцать.

Лязгнуло что-то металлическое и, похоже, громадное. Вот как старые ворота банковского хранилища.

Потом Клеева подтолкнули, он сделал три шага вперед.

– Можешь снять мешок,– сказала Катрин Артуа.– Не стесняйся.

Выполнив распоряжение, Клеев, естественно, Суку не увидел. Только динамик под потолком, возле лампы.

– Проходи,– сказал динамик голосом Артуа.– Нам нужно с тобой поболтать и обсудить некоторые обстоятельства.

А теперь вот еще и требуют раздеться.

Телом своим Клеев был, в общем, доволен, но если вдруг в Сети появится его изображение в голом виде... Вот он разденется, а из двери выскочат две-три голые девахи. Хрен кому что докажешь.

Но выбирать не приходится. Клеев снова выругался. От безысходности.

Открылась следующая дверь, в душевую.

Воду, слава богу, врубили нормальную, не кипяток или ледяную. Клеев постоял под душем минут пять, потом горячий воздух его обсушил, потом открылась следующая дверь.

В комнате на стуле были развешаны и разложены белье, носки, джинсы, светлая рубаха и теплый пуловер. Все его размера, даже туфли подошли.

Глянув на себя в зеркало, Клеев вдруг сообразил, что именно так он был одет в то, первое настоящее свидание с Брюссельской Сукой в две тысячи тринадцатом, в Швейцарии.

Брюссельская Сука решила напомнить ему... или себе... о прошлом? О том, что прошло давно и навсегда?

Чушь! Что-то Катрин задумала. Настолько важное, что выдала своего агента – Митрич, падла! – из самого ближнего окружения Клеева.

Следующая дверь была нормальной, без брони, кремальер и засовов. Деревянная, покрытая лаком дверь.

– Входи,– сказала мадам Артуа, когда Клеев открыл дверь.– Входи, присаживайся. Нам нужно поболтать.

– Поболтать? – Клеев не стал хлопать дверью, аккуратно прикрыл ее за собой и остановился перед Сукой, сидевшей на диване.

Дама также была одета в джинсы и пуловер.

– Поболтать? – повторил Клеев.– А если я тебя придушу? Просто сейчас возьму тебя нежно за горло и начну сжимать... сжимать...

– Ты давно кого-нибудь лично убил? – спросила Катрин.– Вот так, своими руками взял нежно за горло и сжимал... сжимал?.. Нет? Ну и не умничай, пожалуйста. Мы слишком влиятельные люди, чтобы лично заниматься такими вещами...

Клеев посмотрел на свои руки.

– И очень старые,– добавила Артуа.– Почти пенсионеры. Вот я и решила, отчего пенсионерам не собраться и не сесть вот так, просто, не поболтать...

– О чем?

– О жизни. О том, как продлить ее еще чуть-чуть...– Артуа еле заметно улыбнулась.– Да садись ты, старик, никто тебя не собирается убивать. Тебе, может быть, жизнь спасают. Садись.

И Клеев сел в кресло напротив дивана.

– Выпьешь? – спросила Артуа.

– Пошла ты... со своей выпивкой.– Странно, но ругаться совершенно не хотелось.– Хотела говорить – говори.

– Хорошо,– пожала плечами Катрин,– выпить можно и потом. А пока... Твой опекун давно с тобой разговаривал?

– Это ты о чем?

– Ты прекрасно понимаешь, о чем я. И не нужно сейчас притворяться и врать. Я понимаю, что слишком давно мы это делаем, даже сами себе мы не всегда говорим правду, но... настал момент, когда все это теряет смысл. От нас в эту минуту не зависит ничего. Можно только сидеть и ждать.

– Чего ждать?

– Не знаю, честно – не знаю. Мой мальчишка... обитатель космической станции, он называет это «полный песец». Я понимаю, что он говорит не о пушном звере. Твой старик как это именует?

– Апокалипсис...– сказал Клеев.

– И так, и так – конец света,– заключила Артуа.– Твой какие сроки называет?

Пауза. Клеев теребит пуговицу на рубахе.

– Ну не жмись, как целка,– с брезгливым выражением лица говорит Брюссельская Сука.– Он же тебе говорил? Обещал тебя вытащить, если что? Обещал ведь? И к какому моменту ты должен подготовить чемоданы? Он ведь тебе обещал предоставить убежище на космической станции, когда начнется Завершающая Стадия?

– Обещал.

– И мне обещал. А я от его имени обещала еще троим людям, двое из которых уже мертвы... вашими стараниями. А ты скольким обещал? Тоже троим?

– Пятерым – у нас большая страна, недоверчивые люди, пришлось рассказывать пятерым. И все они еще живы.– Клеев оставил в покое пуговицу и скрестил руки на груди.

Психологи называют это закрытой позой, свидетельствующей о неискренности и недоверии, Клеев боролся с этой своей привычкой очень долго и, как оказалось, безуспешно.

– И это все, что ты хотела узнать?

– Нет, это только преамбула.– Артуа налила в стакан коньяку, сделала маленький глоток.– Ты не ответил – какие сроки апокалипсиса называл твой опекун?

– Последний раз мы разговаривали с ним вчера. Я говорил ему о проблемах...– Клеев кашлянул и замолчал.

Он действительно отвык говорить правду. Вот хотел рассказать все, как было, а в горле запершило. Не нужно правды, потребовало подсознание. Ты что, с ума сошел, осведомилось тело? Не будь идиотом, Герман!

Ты очень удачно врал всю свою жизнь, ты так удачно врал, что смог прожить гораздо дольше, чем тебе пророчили... Зачем отказываться от того, что так тебе помогало?

Артуа терпеливо ждала. Она прекрасно понимала, что происходит с собеседником. Она и сама сражалась несколько часов, прежде чем смогла заставить... убедить... уговорить себя, что нужно рассказать правду.

Иначе они вымрут. Просто – вымрут.

– Хочешь, я расскажу, как для меня все это началось? – спросила Катрин Артуа.– Хочешь?

Клеев посмотрел ей в глаза и медленно покачал головой. Не хочет он этого знать. Не хочет. Он и о себе все с удовольствием забыл бы... Выбросил бы из головы.

– Ладно,– согласилась Катрин.– Тогда ответь мне на простой вопрос. Только не переадресовывай его мне. Просто – ответь. Хотя бы попытайся. Пожалуйста...

– Ну?

– Зачем тебе все это? – тихо спросила Артуа.

– Что «это»? – автоматически переспросил Клеев.

– Зачем ты ввязался во все это? Ради чего?

Клеев хмыкнул. Протянул руку к бутылке на столике. Замер и снова скрестил руки на груди.

– Ты уже десять лет вкалываешь на них.– Артуа ткнула пальцем вверх.– Что, только ради сохранения своей жизни? Или ты делаешь это ради всего человечества?

– Ну...

– Только не нужно про человечество. Чем мельче у человека душа, тем больше он думает о человечестве в целом. Ты хотел спасти людям жизнь? Нашу цивилизацию? А тех, кого ты, лично ты, отправил на смерть, тебе их не жалко? Не всех, но каждого?

Клеев пожал плечами.

Дурацкий вопрос. И разговор – дурацкий. Никакой разговор.

– Что это ты в лирику ударилась, милая? – У Клеева даже получилось улыбнуться.– По твоему приказу меньше часа назад убили моего телохранителя, Олега. А у него остались жена и сын. Ты что, не знала, что твои ученые в Клиниках тысячами прогоняют людей через братские подарки? Через Корабли, через кольца, через свалки и прочие мерзости... Ты это ради чего делала? Вы все – ради чего?

– Ради власти,– сказала еле слышно Катрин.– Ради чего еще? Власть, власть и власть. Очень простая пара: вопрос – ответ. Ради чего идешь на преступления – ради власти. Вопрос – ответ. А потом, через много лет, задаешь себе вопрос немного по-другому. Преступление – ради власти. А власть для чего? Тебе власть для чего, милый?

Она не пыталась его оскорбить. Она действительно хотела услышать ответ. Сравнить его ответ со своим. Клеев это понимал. Но это не значило, что он станет отвечать.

– Знаешь, власть мне напоминает наркотик. Вначале ты просто хочешь получить кайф. Расширить сознание, так сказать. Потом ты начинаешь принимать дозу за дозой, думая, что это отличает тебя от других... ты можешь, они – нет. И чтобы кайф сохранить, ты увеличиваешь дозу, идешь на преступление, чтобы добыть эту самую дозу, потом... потом ты понимаешь, что дальнейшее увеличение дозы тебя просто убьет, и делаешь выбор – рискнуть или сидеть на игле... уже не ради кайфа... а для того, чтобы не чувствовать себя дерьмом... при этом ты понимаешь, что все равно – дерьмо, но готов убить любого, кто тебе об этом скажет... ты жрешь наркотики, тычешь грязную иглу себе в вену, нюхаешь всякую дрянь, не можешь без этого и постоянно мечтаешь о том, чтобы этого не было. Чтобы не начиналось это. А потом – безумие и смерть.– Артуа повысила голос почти до крика.– Смерть!

– Красиво говоришь,– усмехнулся Клеев. Он успокоился, и улыбки давались ему гораздо легче.– Книги писать не пробовала? И главное – правильно все излагаешь. Очень точно. У вас в Европе по этому поводу большой опыт. Очень большой. Вы и демократию придумали, как... Ну да, как в Нидерландах продавали слабые наркотики, чтобы люди не лезли к тяжелым. Я ведь не с самой Встречи работаю с нашими космическими друзьями... Да и ты тоже. Меня уже потом привлекли, почти перед самым восстановлением Сети. Пришел человечек, рассказал, объяснил, дал связи на самом верху... а потом даже еще выше, на станции...

Он работал со мной целый месяц, прежде чем ребята со станции попросили его убрать. Причем – лично. И я справился... Что бы ты обо мне ни думала.

– Я – тоже,– сказала Артуа.– И меня потом стошнило прямо на труп. Думаю, что вначале было завербовано два-три человека, потом они нашли помощников и исполнителей, а потом этих ребят нашими руками убрали, обрубили горизонтальные связи, оставив только вертикальные.

– Если бы ты тогда отказалась – тебя просто убили бы. И меня...

– И из этого следует, что мы во всем этом дерьме только для того, чтобы выжить? Так?

– Так... А хоть бы и так! – выкрикнул Клеев.– Даже если бы вопрос поставили так – прожить еще минуту, но в дерьме, или умереть сразу, любой нормальный человек выбрал бы...

– Да-да, ваш Достоевский очень образно говорил об этом, о бездне, дожде и молниях, боли... Но и тогда я согласилась бы жить! Но он, кажется, что-то говорил о детской слезинке... Что это слишком большая цена...

– А я заплатил свою цену.– Клеев хотел вскочить с кресла, но вдруг понял, что если сейчас сорвется, то может наделать глупостей – убить мадам Артуа или размозжить о стену собственную голову.– Я – заплатил. Жена и обе дочери... Я не успел проскочить к ним, пока не было выставлено оцепление. Если бы успел – вместе с ними умер бы, покрытый плесенью или расстрелянный заградотрядом. Этой платы недостаточно? У тебя никогда никого не было, Сука. Ни детей, ни семьи. У тебя и матери-то не было! Не может быть у таких тварей матерей, и Господь вас стерилизует!

– Зачем «Господь»? Контрацептивы, операция в закрытой клинике...– Артуа снова налила себе коньяку, но выпила на этот раз залпом, как яд.– Вначале казалось, что это только временно, вот стабилизируется карьера, положение в обществе... Потом... Потом понимаешь, что это уже не зависит от тебя... Но продолжаешь стремиться к власти, драться за нее, рвать глотки и раздвигать ноги... А в конце маячит все тот же вопрос – зачем?

И коньяк не берет,– пожаловалась мадам Артуа.– Пью, а он как вода.

– Попробуй водки...

– Или яду...– Катрин снова налила и снова залпом выпила.– Меня сейчас даже яд не возьмет, наверное. Там, на поверхности, все выгорит и расплавится, а здесь, в бункере, я буду сидеть и наблюдать в зеркале, как старею. Потом зеркало рассыплется от возраста, а я все буду стареть-стареть-стареть... Знаешь, зачем я тебя сюда доставила, Герман?

– Чтобы поскулить и пожаловаться на суку жизнь. Отдай коньяк, у тебя уже глаза в разные стороны смотрят.– Касеев отобрал бутылку, покрутил в руках и отхлебнул, прямо из горлышка.– Коньяк как коньяк... Хоть это вы тут делать умеете. Ты меня когда отсюда выпустишь?

– Не знаю. Может, завтра. Может, никогда. Не смотри на меня так – мы ведь вместе выйдем. Или останемся. Ты ведь знаешь о моем секретном институте? – неожиданно сменила тему Артуа.

– Полагаю, как и ты о моем.

– Как и я о твоем... Но вы делаете упор на технологии. Делийский институт это ведь вы сломали. Во-первых, чтобы получить доступ к их разработкам, а во-вторых, чтобы убрать конкурентов. Мои люди очень на вас обиделись тогда, даже требовали санкций. Например, запустить вирус в вентиляцию вашего института. Найти институт и запустить вирус в вентиляцию...

– Он работает на замкнутом цикле. Задолбаетесь вентиляцию искать...

– И это тоже. Но не в этом дело. Мои люди занялись биологией. Мы ее назвали пограничной биологией. На стыке с Братьями. И обнаружили множество смешных вещей...

– Вы о чужекрысах и чужерыбах? – осведомился Клеев.

– И о них – тоже. Не задумывался, отчего нет этих тварей в Африке? Все тело континента утыкано Территориями – пятнадцать штук,– и нет ни одной чужекрысы. В Красном море чужерыбы есть, в Египте – чужекрысы есть, а ниже линии Сахары – нету. Твои об этом что-то говорили?

– Не интересовался.

– Ну да, ну да, вас же больше интересуют техника и аппаратура, не подверженная воздействию Кораблей... Хотела вас поздравить, ребята, молодцы. Мы информацию с результатами последних испытаний получили – впечатляет.

И «летучие рыбы», которые вы так замечательно испытывали в Крыму, чтобы американцы убедились в их работоспособности и обменяли, как им кажется, временно, на три десятка ядерных боеголовок...

Что всполошился? Думал – все в секрете? Не волнуйся, мои люди, раскопавшие это, к сожалению, погибли. Я, правда, не поняла, зачем было организовывать утечку информации из Кремля, с той папочкой? С подложным видеорядом?

Да не молчи ты с таким многозначительно-потрясенным видом. Я ведь тоже тебе много интересного расскажу... Очень много...

Хочешь, про то, что этот ваш китайский представитель был создан тем же инженером, что ваял скандальную картинку с дипломатическим казусом. Только картинку он ваял по вашему приказу, а менял информацию о китайце – Чжао Цяне, кажется – и обеспечивал телефонные переговоры якобы с Китаем уже по нашей просьбе. Ну, не совсем по нашей, по просьбе Алексея Горенко, но инициатива все равно исходила от нас. Мы вывели Горенко на этого кремлевского техника. А техник, помимо всего прочего, вначале сделал замены в базе данных, потом обеспечил телефонный разговор, в котором якобы китайцы попросили о сугубо конфиденциальном разговоре... Ну, не станут же ваши руководители перезванивать в Пекин, чтобы уточнить, был ли разговор на самом деле.

Нам нужно было проверить сочетание нити «паука» с вросшим в поле, Горенко хотел получить основания для переговоров с Ассоциацией «пауков», а тот несчастный бурят, согласившийся сыграть роль китайского представителя, искал повод для переселения в Сеть... не слышал о новой теории?

Клеев промолчал.

– А мы не просто слышали, мы ее активно распространяли... Нет, не то чтобы мы врали, вероятность переселения была, но... Ну, не пробовали мы, честно – не пробовали. И до сих пор не понимаем, получилось у бурята или нет.

Катрин Артуа неожиданно засмеялась:

– Я тебе сейчас рассказываю это, а сама верю не до конца. А уж ты, наверное, не веришь ни единому моему слову...

– О Горенко – верю. Тот еще кадр. Мы его внедрили к вам, чтобы он качал для нас информацию и в конце концов обеспечил ту самую операцию с Адаптационной клиникой...

– А мой космический мальчик попросил, чтобы именно Горенко оставили в Клинике после эвакуации наших людей... если бы я знала, что меня так подставят в результате...

– А потом оказалось, что Горенко работает еще на кого-то...

– На себя он работает. На то, что считает правильным. И ему иногда кажется, что он ловко всех обходит...

– Кажется...– повторил Клеев за Артуа.

– Вот именно – кажется. Всем все только кажется. Постамериканцам кажется, что они смогут вернуть себе свои земли при поддержке вашего высшего руководства, вашему высшему руководству кажется, что они смогли заполучить последнее ядерное оружие на Земле... свое-то собственное пришлось утилизировать по приказу Братьев, а Гавайи и Аляска в договор не входили... Но что-то мне подсказывает, что и тех и других кто-то очень хитрый уже обманул...

– И кто же?

– Да хоть ты! Только мне кажется, что и его тоже обманули. И знаешь, кто его обманул? – Артуа понизила голос почти до шепота.

– Кто? – спросил Клеев.

– Сказать, кто тебя обманул? – переспросила Артуа.

Клеев поморщился.

– А ты думал, что все пройдет чисто? В этом мире больше нет секретов, милый. Ты разве не заметил, что мы живем в совсем другом мире, не в том, который был десять лет назад? Изменились законы не только юридические, но и физические. Та самая плесень, которая убила твою семью, не считая миллионы менее важных для тебя людей... Ты ведь знаешь, что не было ни вируса, ни других возбудителей. Мне долго пытались объяснить, как все было, но потом махнули рукой и привели в пример кровь.

Плесень была не возбудителем, а результатом. Гноем она была, наша смертельная плесень. Как это происходит в крови – мельчайшие частички атакуют инородный предмет, оседают, накапливаются белесым слоем... Только в нашем случае гной был другого цвета...

– Об этой... теории... я слышал,– сказал Клеев.– Красиво, изящно, но совершенно бездоказательно. Что воздействовало? Что оседало?

– Куда делись ядерные боеголовки? – в тон ему подхватила Артуа.– Ты в курсе, что Зеленая крошка первоначально имела очень слабое действие? Нужно было целенаправленно надышаться этой дряни... Потому никто и не заметил этого. Сразу.

Потом, года через четыре, зафиксировали усиление. Теперь уже не нужно было захлебываться пылью прямо возле Корабля и под его благотворным воздействием. Можно было обойтись несколькими дозами. Привыкание наступало через полгода приблизительно. Затем – через месяц. А меньше десяти месяцев назад стало достаточно одной дозы. Проломился сквозь боль и страх к Кораблю, поднял понюшку зелени с земли, вдохнул – и ты включаешься в информационную цепочку.

– В какую цепочку? – переспросил Клеев.

Ему ужасно хотелось спросить о боеголовках. Отправляясь этой ночью спать, он был уверен, что с ними все в порядке, что отправлены они по назначению... Метода общая, проверенная. Через кольца из посольств – в центральный коммуникационный пункт. Затем приехал длинномер с проверенным водителем, с кольцом в фургоне, и через это кольцо отправили... не могло быть ошибки. Кольца существуют парами... только парами. Это только Гриф может гулять по кольцам произвольно...

– Есть цепочка пищевая – кто выше, тот имеет возможность кушать нижестоящего. А вот теперь появилась информационная цепочка. Она была раньше, но не такая безусловная, как пищевая. Это было из области социологии и политики. А теперь – на биологическом уровне. Тот, кто вначале подошел к Кораблю, а потом причастился, имеет безусловную возможность контролировать тех, кто нюхал зелень как наркотики. Он может управлять ими, может получать через них информацию... Он – хищник, а они – травоядные. И хищники неуязвимы для «пауков»...

– Подожди,– оборвал Артуа Клеев.– Ты хочешь сказать, что боеголовки...

– Я это не хочу сказать. Я это сказала. Честно и однозначно. Все ведь очень просто в нынешнем мире. Берешь проверенного и испытанного водителя, перекупаешь его... или подвешиваешь на нить... или подсаживаешь на зелень... заменяешь у него в фургоне кольцо...– кто сможет отличить одно кольцо от другого?

Но ты не волнуйся, в твоем случае все было еще проще. Один из наших с тобой космических опекунов просто приказал произвести ротацию. Кстати, эти наши прекрасные фургоны регулярно меняют кольца, чтобы предотвратить возможность... тс-с...– Артуа поднесла палец к губам,– малейшую возможность найти то самое кольцо – вход на станцию. На ту самую космическую станцию. Может быть, это только слухи. А может, есть возможность захватить фургон и бросить на станцию десятка два специально подготовленных ребят... или одного «паука»... или даже отправиться самому...

– Ты сегодня слишком много болтаешь,– сказал Клеев.– Такой пьяной и болтливой я тебя никогда не видел.

– А я себя и сама такой не видела. А мои любимые ученые никогда не видели, чтобы зеленая пыль становилась такой мощной. Сегодня тысячи людей попадают в зависимость. Достаточно просто поднести крупинку к лицу...

А те, кто уже нюхал раньше, чувствуют непреодолимое влечение, готовы убивать, чтобы добраться до порошка... и убивают. Сегодня... сейчас... в эту секунду... и их тоже убивают – разрозненно пока, только поймав на месте преступления... А через час-два начнут убивать массово и организованно... Люди скоро получат очень веский аргумент... и начнется это, как всегда, с России... Но пронесется по всему миру... Опять-таки как всегда.

Видишь ли, оказалось, что и все остальные братские артефакты... все, найденное на Территориях и сделанное по братским технологиям, начало вести себя как Зеленая крошка в самом начале. От них нельзя стать наркоманом, но они пахнут для наркомана... как валерьянка для кошек. И сейчас всякий обладатель экзотического сувенира может подвергнуться нападению травоядного...

Артуа снова засмеялась. Она, казалось, не может сфокусировать зрение на своем собеседнике, но голос ее был совершенно трезв, а слова строились в фразы без видимых усилий.

– Ты полагаешь, что история с Зеленой крошкой возникла случайно и случайно же развивалась до нынешнего катастрофического уровня? И «пауки», полагаешь, возникли случайно? Ты еще не понял, что это не Братья... нет, не они... и даже не те двое, сам знаешь кто, а все это мы, люди. Вершина пищевой цепочки человечества. Мы все это придумали... нашли способ использовать... Вы ведь поддерживаете третью силу... Этих неизвестных и неуловимых из настоящего подполья. Поддерживаете?

– Мне не нравится беседовать с пьяной...

– А кто тебя спрашивает – нравится, не нравится... Я вообще могла... да и сейчас могу приказать ребятам, чтобы они тебе раскаленную кочергу в задницу вставили... Подвесили к потолку за яйца...– Артуа махнула рукой.– Я почему говорю так уверенно о третьей силе... Мы ведь и сами их поддерживаем... Смешно? Мы боремся друг с другом, имея одних и тех же хозяев там наверху, и поддерживаем одновременно тех, кто пытается... готовится вести борьбу против этих верхних... Знаешь, что я тебе скажу... У меня возникает впечатление, что нам позволяют драться друг с другом, чтобы мы могли без скуки скоротать паузу между Встречей и Завершающей Стадией. Мы боремся, тащим к себе побольше всякой удивительной всячины с Территорий... а потом эта всячина начинает пережевывать нас, наш мир, наши законы, мысли, совесть, мозг... Будто кто-то перерабатывает нас в одно тщательно порубленное месиво... в тесто... в мясной фарш, добавляя специй по вкусу, зелени...

– Заткнулась бы ты лучше,– пробормотал Клеев.

– Не груби даме преклонных лет,– потребовала мадам Артуа.– Я давно не получала такого удовольствия. Это так здорово – говорить то, что думаешь... Попробуй...

– Зачем? Прошлый раз, когда ты врезала мне по лицу... Ты гарантировала безопасность. А мальчишка, как оказалось, все слышал. Все знал и, в общем, одобрил... Хотя мне показалось, что ему было немного не до того. Так почему я должен тебе верить? О зеленой дряни... Ну да, меня о чем-то таком предупреждали... Но ведь не это главное... Информационная цепочка и призраки в Сети... Чушь собачья...

– Ты пей,– посоветовала Катрин,– не стесняйся.

Клеев поднес горлышко бутылки к губам, собрался выпить... и поставил бутылку на стол.

– Думаешь, я нажрусь и спьяну начну мести языком, вот как ты?

– Думаю,– кивнула Катрин.

– А вот хренушки! Мне не нужно пить, я и так могу разговаривать... Ты знаешь, для чего ставят блоки памяти во всю электронную и компьютерную дребедень?

– Чтобы они помнили...

– Дура пьяная...

– Почему же? Да, пьяная, но не дура...

– Мы тоже думали, что все эти блоки памяти по братским технологиям для того, чтобы хранить информацию... Поначалу, когда восстанавливали Сеть, никто особо не интересовался, как оно работает и из чего печет эти процессоры и блоки. Берешь зародыш, накладываешь на него прилагающуюся в комплекте матрицу, вводишь код и получаешь эдакий минизавод. Подводишь к нему электричество, загружаешь песок, а с другой стороны получаешь те самые блоки. Ставишь в старые компьютеры, в телевизоры, телефоны и прочую хренотень... И все работает.

Написано на блоке десять гигабайт – значит ровно десять туда и вместится. Написано миллион – будет миллион... Все просто... А потом оказалось, что ни хрена подобного. Ничего! Эти самые блоки памяти не предоставляют объемы памяти, а наоборот – ограничивают. Чтоб этот мобильник не мог вместить больше, чем указано на упаковке. И компьютер – тоже.

Это открыли случайно – замыкаешь гнездо подключения на само себя, включаешь компьютер и можешь вливать в него информации сколько угодно. Мы это поняли три года назад. Даже не поняли, а заметили. Случайно, естественно.

С тех пор мы поставили один компьютер на загрузку и льем в него информацию. Три года. На максимальных скоростях, постоянно проверяя, что с информацией происходит и можно ли ее из нашего компьютера извлекать...

И мы имеем доступ к любому из загруженных за три года файлу. Слава богу, информация об этом пока еще не просочилась в массы. И еще...– Клеев понял, что уже давно переступил черту разумного, но остановиться не мог.– Не задумывалась, отчего это сетевые партизаны до сих пор не обрушили Сеть? Ведь это же элементарно – нанести удар по болевым точкам, по самой основе Сети. И не нанесли.

Самое страшное проникновение в Сеть произошло месяц назад и состояло в размещении информационных блоков при использовании нулевого сжатия. Думаешь, сетевые партизаны только андерграунд-порно снимали и транслировали? Они честно пытались нащупать структуру. И знаешь что? Ничего! Сеть есть, а на чем она держится – понять невозможно. А ты мне про новые законы толкуешь.

Клеев замолчал. Смог наконец заставить себя заткнуться. Несколько поздно, но тем не менее...

Хотя Сука наверняка и раньше знала что-то из выболтанного им. Слышал же он об информационном поле и об этой ее информационной цепочке.

Просто старикам захотелось выболтаться.

Старухе захотелось поговорить, и она пригласила к себе закадычного врага. Бывшего любовника, что, по сути, одно и то же.

– Здесь безопасно,– сказала, словно извиняясь, Катрин Артуа.– Над нами около двух километров скал, справа и слева – скалы... Тоннель, по которому ты попал сюда, уничтожен. Мы спокойно можем переждать...

– Что переждать? Апокалипсис?

– Что ты, так далеко, на целых полгода я не заглядываю...

– Тебе тоже сказали о шести месяцах?

– О шести месяцах,– подтвердила Артуа.

– А потом?

– Не знаю. По-моему, даже они там, на станции, не знают об этом. Они ведь тоже – всего лишь люди. Как люди напуганные, переполненные самомнением и страхами, думаю, они тоже ждут с ужасом. И еще... Последнее время мне кажется, что к Завершающей Стадии они тоже готовятся.

Каждый по-своему.

– Один мой бывший сотрудник,– сказал Клеев,– ныне покойный сотрудник, говорил два месяца назад, что Земля напоминает бомбу, которая так или иначе взорвется. Вопрос только в том, в какую сторону ее бросить или под кого подложить.

– Никто так не прав, как покойные сотрудники,– кивнула головой Артуа.– У меня здесь нет ничего, основанного на братских технологиях. У меня нет ни одного средства связи, кроме прямой линии допотопного военного телефона. У меня даже воздух подается из собственных, многократно отфильтрованных запасов. Пока на поверхности будет идти весь это сегодняшний бардак, мы можем в относительной безопасности прикинуть...

Артуа налила в стаканы коньяк, подвинула один Клееву.

– Если мы не можем понять, в какую сторону наши приятели с космической станции собираются бомбу бросить, то давай хотя бы прикинем, под кого мы ее можем подложить.

Глава 8

Гриф не сможет... у него нет выбора... выманить Грифа... заставить его... Гриф...

А что Гриф не сможет? Интересно, подумал Гриф. Кто-то хочет меня выманить, подумал Гриф. Кто-то хочет меня заставить...

Что? Что меня хотят заставить?

Почему никто не хочет просто поговорить, предложить, заинтересовать? Зато подставить, попытаться убить... Хотя, если верить словам, прозвучавшим под утро, хотели убить не его, не он был целью, а Маша.

В Крыму не его пытались убить... Не он был главным... Девчонка... Эта Маша...

Нет, за что можно убить его, свободного агента, Гриф понять мог. И понять мог, и простить... позволить себя убить – категорически «нет». Мысль умереть ни с того ни с сего Грифу не нравилась, а идею, за которую стоило жизнь отдать, он пока, к счастью или к сожалению, не нашел.

Маша, ради убийства которой, оказывается, и было совершено то дурацкое нападение, оказалась первым за последние десять лет человеком, который занял в мыслях Грифа такое большое место.

Это, кстати, тоже странно, подумал Гриф.

Этой ночью он вообще думал много. И даже умудрился заметить очень странную закономерность.

Пока его мысли были направлены на организацию отправки Маши в Понизовку, голова была ясной, мысли – четкими и упругими. Стоило мыслям чуть уклониться, стоило Грифу задуматься хотя бы над тем, что именно заставляет его возиться с девчонкой, кроме элементарной жалости, на него наваливались тоскливое чувство безысходности и болезненное осознание одиночества.

А как только он принимался размышлять о причинах такой смены настроения, сон наваливался с такой силой, что он даже пару раз за ночь поддался, уснул и, проснувшись через десять минут, снова размышлял о том, как именно сможет доставить Машу к ее друзьям и спасти участкового инспектора Николаева Артема Лукича...

И как это будет хорошо... Просто замечательно. И, самое главное, правильно.

Гриф зевнул, встал с кресла и сделал несколько наклонов и приседаний. Поддавшись два раза за ночь, он нашел способ не укладываться баиньки по первому требованию организма.

– Кто ты или что ты такое? – мысленно в который раз за ночь спросил Гриф, подождал ответа и махнул рукой, потеряв в очередной раз к этому интерес.

Проблема первая – как попасть к деревне. Электричка, автомобили вкупе с лыжами и воздушными шарами отпали сразу как транспортные средства фантастические и опасные. Ибо до них еще нужно было добраться.

Обычно Гриф через кольцо проходил на одну из Территорий, а оттуда нормальным транспортом выбирался в нужное место.

Иногда отправлялся через свои кольца, спрятанные вне Территорий. Но ближайшее к Понизовке кольцо было почти в пяти сотнях километров. И это слишком далеко для свободного агента, которого уже пытались убить.

Вообще все уцелевшие свободные агенты засели в своих Территориях и, насколько знал Гриф, сколачивали сейчас подобие ополчений в помощь Вспомогательной службе и для защиты от совсем озверевших «верблюдов».

«Верблюды» собирались в банды, настойчиво прорывались к складам и свалкам, официальные власти вяло пытались конфликты сдерживать, намекали, что готовы ввести полицейские силы для разграничения и недопущения...

И свободные агенты, и «верблюды» эти попытки и предложения игнорировали, а сами начинали понемногу постреливать друг в друга.

На Европейской Территории свободный агент Гепард из «блеска» сжег группу «верблюдов» и схлопотал пулю в голову от находившегося поодаль снайпера. Те, кто гнал «верблюдов» на Территории, могли себе позволить такое соотношение потерь.

Хоть один к ста. Или даже к тысяче.

Грифа в этом всем удивляло только то, что официальные власти все еще выполняют букву Соглашения и Акта о Сосуществовании. Не так чтобы с большим рвением и желанием, но и без вопиющих нарушений Режима Допуска и целостности Внешних границ.

Боль сдавила виски, Гриф поморщился и тихо, чтобы не разбудить Машу, застонал.

Значит, не о том думает он, не о том, а кто-то следит за правильностью мыслей и выражает свое недовольство... и отчего-то уже даже и не прячется. Просто нагло лезет в мозг и лупит наотмашь по нервным окончаниям...

Как же добраться без приключений?

Гриф вернулся в кресло. Еще рано. Рано еще. Еще можно попытаться подремать с часик. Или пока не проснется Маша.

Закрыть глаза и думать. Думать...

Деревня Понизовка. Рядом с ней – Полеевка. Понизовка, кстати, даже ближе к железнодорожной станции «Платформа Полеевка»... Почему так назвали...

Шоссе от областного центра. Было в городе кольцо, было, он сам, лично отправил через него журналистов из Клиники. Кольцо было и исчезло. Вывезли. И, возможно, уничтожили.

Больше колец нет...

Пардон, ошибочка. Не «нет», а «не было». А сейчас – появилось ...лись. Появились.

Еще вчера вечером их там не было. А сейчас...

Полтора десятка колец вокруг деревень. Стоят неподвижно. Одно из них, если верить картинке, вставшей сейчас перед закрытыми глазами Грифа, находится всего в двух километрах от Машиного дома.

Они даже замерзнуть не успеют. Полчаса быстрым шагом. И заодно весело и непринужденно снимается проблема отсутствия у Маши теплой одежды. Спокойно дойдет, накинув запасную куртку Грифа. Да он девчонку просто донести сможет, если нужно.

Все так замечательно складывается. Невероятно удачно.

Ключевое слово – «невероятно».

Откуда там кольца, да еще в таком количестве? Этого не может быть. Незачем собирать кольца в кучу, они, кольца, специально созданы, чтобы сокращать расстояния.

И как раз в тот момент, когда Грифу очень нужно именно в эти места.

Тут еще не включается это его волшебное всевидение. Когда не нужно – пожалуйста, смотри и сквозь стены, и сквозь воду, и даже сквозь время.

А сейчас... сообщило о кольцах возле деревень и затихло.

Не пойду я никуда вслепую, подумал Гриф и решил повторить эту фразу вслух.

Повторил.

Потом сказал, глядя перед собой, что Машу, если понадобится, свяжет. Или, что еще проще, блокирует кольцо на башне, чтобы у Маши даже соблазна не появлялось...

И такая ненависть к самому себе вдруг проснулась в душе Грифа, что захотелось заплакать, упасть на колени и ползти к кровати Маши, чтобы просить прощения.

А вот это уж – дудки. В эти игры мы играть не будем. Не будем.

Мы упрямые. Нам только нужно понять, что нас пытаются принудить,– и никакие внутренние голоса ничего не смогут поделать.

На окне спальни – решетка. Дверь закрывается на ключ.

Гриф встал с кресла, прошел к двери, открыл дверь, вынул ключ из скважины...

Ему не хотелось этого делать. Он не должен был этого делать. Ему отвратительно то, что он собирается сделать... Но он и раньше делал то, что ему не нравилось.

Он не испытывал кайфа, когда сжигал деревни и когда убивал людей. Но делал это, понимая, что так нужно. Что это – наименьшее из зол. Вот и сейчас...

Он вытерпит крики девчонки. Выдержит, даже если у нее начнется приступ. И даже...

Заснеженное поле. Лес, заваленный снегом, сломавшиеся под весом снега деревья.

В километре от леса – деревня. Гриф не был в ней, но уже знал, что это – Понизовка. А вот тот дом – третий от края – дом участкового инспектора. Но это – не важно. Это – потом.

Сейчас взгляд скользнул вправо, к лесу. К дороге, ведущей от Понизовки к трассе.

Машина. Длинномер стоит, увязнув в снегу, водитель топчется возле него, держа в руках лопату. В фургоне – ближайшее к деревне кольцо.

Как-то Гриф не задумывался раньше о возможности такой установки. А идея, в принципе, здравая. Можно, если придется, перебросить незаметно в нужное место любое количество солдат.

Оп-па! Солдат. Именно – солдат.

Лес и длинномер уменьшились, ушли вниз, и стало видно другую машину, почти такой же грузовик, только фургон у него не белый, а синий, и стоит машина, оснащенная кольцом, чуть в стороне. Севернее, понял Гриф. Водитель...

Водитель не стоит с лопатой, водитель сидит в снегу, руки застегнуты наручниками за стволом придорожной березы, возле него стоит человек в бронекостюме и шлеме, а из фургона выпрыгивают-выпрыгивают-выпрыгивают бойцы в такой же броне, ловко и споро разворачивающие какое-то свое оборудование, тубусы, контейнеры, кассеты и блоки.

Оборудование торопливо меняет окрас с темно-серого на белый.

«Вот такие дела, Маша»,– сказал Гриф.

– Прямо тут, на дороге и разворачивайся,– сказал Ильин.– Снега столько, что машины тут еще пару дней ездить не смогут. Разве что гусеничная техника. А мы тут ненадолго – всего несколько часов.

Трошин не возражал. Последние пять часов он беспрерывно испытывал чувство облегчения, в равных пропорциях смешанное с восторгом.

Появился майор.

Трошин, если честно, в возвращение майора не верил. Трошин уже почти смирился с судьбой и с тем, что назначено ему тренировать территориалов, а потом вести их в бой, непонятно где и непонятно за что...

А тут – бац, майор Ильин.

И что с того, что он даже пары фраз не сказал Трошину, кроме как отдавая приказы и распоряжения? Что с того, что лицо у командира неподвижно, словно сковано морозом, что время от времени бьет он кулаком правой руки в ладонь левой, а это значит, что настроение у него хуже не бывает.

Он приехал. Он поднял на уши весь спецлагерь, что-то там такое сказал начальнику лагеря и начальнику охраны, что-то такое, что оба мгновенно присмирели и бросились выполнять энергичные просьбы Ильина.

Работы было невпроворот. Но командовал всем и за все отвечал теперь не Трошин, слава богу, а майор Ильин.

И это было здорово.

Обычно разогрев нового бронекостюма требует около двенадцати часов, плюс сведение в систему, плюс активация кодов и опознавателей, плюс тестирование, плюс много еще чего...

Под чутким руководством Ильина всю эту многочасовую процедуру втиснули в три часа двенадцать минут, сожгли на фиг семь бронекостюмов и два системника, но на складе этого добра было много.

Трошин, вместе с бойцами и операторами радостно таскавший все это оборудование в фургон грузовика, даже решил, что имущества слишком много. Они когда в Сетевое Информационное Агентство выдвигались, брали с собой меньше оборудования.

Куда меньше.

Потом началась беготня через кольцо... Чтобы не сойти с ума, Трошин просто решил не обращать внимания на безумие происходящего.

Вместе с Ильиным и еще двумя бойцами они вошли в кольцо, вышли, как поначалу показалось, в тот же самый фургон, но потом Трошин вывалился наружу, обнаружил вместо ангара лес и снег, а вместо своих ребят и лагерной охраны – ошалевшего от неожиданности водителя.

Водителю – в лоб, наручниками – к березе.

И снова – перетаскивание на себе оборудования, на этот раз через кольцо. И суета развертывания, и озноб ожидания...

Что сейчас произойдет, думал каждый. Что-то ведь обязательно произойдет.

– Группу захвата разверни в режиме прикрытия,– сказал Ильин.– Оперативные центры в количестве двух штук разнеси на двести метров. Продублировать связь кабелем. Развернуть маскировку. На подъем в воздух микропланов – десять минут. Два пояса огнеблоков и систем подавления, автоснайперов – в лес и квадратно-гнездовым по полю к деревне и к отдельно стоящему особняку. Перекрытие зон – полторы единицы. На все – полчаса. Сразу после этого – развернуть перехватчики. Все комплекты. Управление – на меня. Дубль – на тебя и на кого-нибудь по твоему выбору...

– Ромке,– вставил Трошин.– Сержанту Перегуденко.

– Добро. Помогите доктору Флейшману поставить медпалатку и подключить все по максимуму. О выполнении – доложить.

– Есть,– козырнул Трошин, бросился бежать, но был остановлен.

– Поставь огнеблок напротив кольца,– тихо, чтоб никто другой не слышал, приказал Ильин.– Автоматический огонь по любому объекту, входящему через него. Вопросы?

– Вопросов нет,– ответил Трошин и в первую очередь отдал приказ воткнуть огнеблок у открытых ворот фургона.

А потом приставил одного бойца к доктору Флейшману.

На всякий случай.

Распорядился же Ильин после доклада Трошина забрать доктора с собой и даже выдержал по этому поводу резкий разговор с начальником лагеря.

Операторы в десять минут уложились.

Первый микроплан выскользнул из контейнера, завис в воздухе, меняя комуфляж с нейтрального на зимний-первый, прошел над головами бойцов и ушел в сторону деревни, держась над самым снегом.

Ушел второй, третий...

Потекла картинка на оперативный монитор. Микропланы прошли почти до самой деревни в режиме сплошного сканирования, возле самой деревни резко набрали высоту и вернулись на исходную.

Потом микропланы пошли обратно. Полтора десятка нырнули в снег, пять штук затаились на деревьях в деревне, две стереопары ушли вверх, к низким тучам.

– Поле – чисто,– доложил оператор-один.– Три крупных металлических объекта, но это остатки плугов или еще какого хлама. Могу уточнить.

– Проехали,– сказал Ильин.

– Проехали,– подтвердил оператор-один.– Населенный пункт Понизовка, население...

– Пропустить.

– Пропустить... Транспорт, средства связи...

– Что-то на ходу есть?

– Ответ отрицательный.

– Средства связи?

– Гражданские образцы ограниченного применения, могу заблокировать за полторы-две секунды после команды, один мобильный аппарат с расширенными возможностями, зарегистрирован за Николаевым Артемом Лукичом, участковым инспектором...

– За кем? – подошел Трошин.– Дай картинку.

Оператор-один оглянулся через плечо на Ильина, ожидая реакции на столь вопиющее нарушение правил и обычаев, но майор молчал.

– Николаев Артем Лукич, сорок три, женат, нет детей, капитан, награжден...

Всплыл кадр. Официальный, с данными о взысканиях и поощрениях, над левым и соответственно правым плечом.

– Отпечатки, глазки, ДНК и прочую ерунду показывать? – спросил оператор-один.

– Глаза разуй,– посоветовал Трошин и закурил, опять-таки в нарушение.

– Что такое? – Оператор-один посмотрел на кадр.– Блин!

– Вот именно,– кивнул Трошин и повернулся к Ильину:– Мы не за ним, часом, приехали?

– А что?

– Если за ним – лучше предупредить моих ребят сразу... чтобы не было потом проблем...– Трошин сплюнул.

– То есть откажутся выполнить приказ? – осведомился Ильин.

– Я и сам... могу... если что не так.

– Интересно поешь.– Ильин подошел к старшему группы захвата и посмотрел в глаза.– То есть если я прикажу брать вот его, то ты...

Трошин взгляд не отвел. Смотрел в ледяные глаза майора и с тоской думал, что вот сейчас, возможно, придется калечить родного командира.

В спарринге у них выходило обычно где-то два к трем в пользу майора, не такое страшное соотношение. У старшего группы захвата еще не зажила рана, но злости достаточно, чтобы этот минус перекрыть.

Трошин осторожно перенес тяжесть тела на правую ногу.

Ильин еле заметно улыбнулся. Качнулся назад, отступил на полшага, покрутил в руке невесть откуда взявшийся пистолет и вложил его в кобуру.

Трошин отвел взгляд.

– Мы сегодня не за ним,– сказал Ильин.– Сегодня мне нужно встретить в этих местах одного нашего общего знакомого, свободного агента, позывной – «Гриф». Ты там введи в программу поиска...

Оператор-два оглянулся от монитора и покачал головой.

– Во-первых, мы, согласно вашему приказу, не подключены к Сети. Во-вторых, оборудование мы используем с нуля, данных на Грифа в базовом архиве нет...

– В-третьих,– закончил за оператора командир,– сам отсматривай каждого, кто войдет в периметр, ты же Грифа помнишь в лицо? Периметр у нас всего в два километра?

– Радиус зоны контроля – два километра, периметр – по формуле два пиэр...– Оператор-два замолчал и смущенно кашлянул, натолкнувшись на взгляд командира.– Так точно!

– Вот и работай. Работай! – Ильин хлопнул оператора-два по плечу и пошел к опушке леса, по колено проваливаясь в снег.

Операторы переглянулись. Оператор-один тяжело вздохнул. Вот именно, сказал оператор-два.

Трошин пошел вслед за майором.

– Вопросы задавать будешь? – спросил, не оборачиваясь, Ильин.

Он прислонился плечом к дереву и смотрел в сторону деревни. Забрало шлема было поднято, и Трошин видел, как танцуют желваки у майора на лице.

– А мексиканцы пошли в Штаты,– сказал Трошин.

– Потрясен.

– Не, серьезно! Если они там...

– Проблема не в том, что они там. Проблема в том, что мы здесь...– ответил Ильин.– Ты как-то трепался о «пауках»...

– Трепался. Между прочим, начальник нашего лагеря – «паук».

– Меня предупредили.

– Да? А я узнал случайно, он мне даже демонстрировал свои таланты. Но это не самое смешное. Там был еще один парень, капитан Горенко. Вот тот фокусы показывал. Чисто «паук», но без нити. И что самое главное, «паук», кажется, его боится. Типа, тот, кто умеет водить человека без нити, может спалить к свиньям собачьим «паука», если тот полезет.– Трошин тяжело вздохнул.– Не люблю на задание без полного комплекта ходить...

– А что не так?

– Маминого самогона не хватает. Сейчас бы дернул глоток и вам предложил...

Ильин ответить не успел. От оперцентра засвистели.

Трошин и Ильин оглянулись одновременно – оператор-один махал рукой.

– Кто-то щупает лес,– доложил он, когда Ильин подошел.

– Как щупает?

– Внаглую. Вначале объемное сканирование для составления карты, потом по системам связи плюс биосканирование.

– Нас уже срисовал? – спросил Ильин.

– Не думаю. Сейчас он нашарит каналы связи с микропланами и вот уже по ним выйдет на нас.

– Выйдет? Это точно?

– Не то слово. Он, считайте, не ищет, а ощупывает все вокруг. Боюсь, если он нас засечет – лишит связи. И, между прочим, гонит картинку прямо в Сеть. И в милицейскую оперативную базу. И еще в базу Группы внешних связей областного управления... И еще через адаптер Центрального Информационного Агентства. Это то, что я смог тихо срисовать. Куда он еще шлет картинку – даже представить себе не могу.

– Вот даже как...– протянул Ильин.– А если включим «Зеркало»?

– А это уже настоящая война, товарищ майор. Скажите – сделаю. Но у нас в инструкции указано, что в случае применения «Зеркала» или аналогичных ему систем открывать огонь на поражение. И если у него те же инструкции...– Оператор-один неопределенно помахал рукой в воздухе.

– Ты его уже засек?

– Автобус-люкс Министерства внутренних дел. Я срисовал его с микроплана четыре-шесть, а микроплан отключил.– Оператор-один развернул кадропроекцию, увеличил.

Шестнадцатиметровый автобус, крашенный в камуфляж зима-один-спец, не заметно ни окон, ни дверей.

– Универсальная хрень, с тактическим центром, блоком огневой и специальной поддержки и емкостью пассажирского салона в двадцать менторыл. Если мы врежем первыми – девяносто процентов за нас. Если он начнет первым – возможны варианты. То, что мы разворачивали полчаса, он может развернуть за две-три секунды.– Оператор-один откинулся на спинку походного кресла и демонстративно занес руку над клавиатурой.– Мочить?

– Как только он нащупает нас – ставь «Зеркало». Как только он дернется в нашу сторону – дави. Вначале по технике. Людей, по возможности, не трогай.

– По возможности,– сказал оператор-один.

Но возможность не представилась.

Автобус перестал шарить вокруг себя и сосредоточился на деревне. В связи с этим пришлось заглушить микроплан в саду участкового.

– Он держит периметр в километр радиусом. Телефон участкового выключен, но картинку ментам гонит. Они что, за Николаевым приехали? – Оператор-два посмотрел на оператора-один, тот пожал плечами.– Нет, серьезно. Они же его мобильник подготовили к активной работе. В режим парализатора.

– Перехватить сможешь? – спросил Трошин, не обращая уже внимания на стоящего рядом командира.

И командир не пресек этого нарушения вертикали власти.

Командир вышел из-под термонавеса, задернув за собой штору.

– Сможешь перехватить? – повторил Трошин.

– Если сейчас – засветимся. Могу повесить на них сторожа, тогда вероятность перехвата сигнала почти единица. Но именно – почти.

– Вешай,– сказал Трошин и вышел на мороз.

Ильин снова вернулся на опушку.

– Извините,– сказал Трошин, подойдя.

– За что?

– Ну...– Трошин качнул головой в сторону оперативного центра.– Я не должен был...

– Я видел ту кинуху, как вас у Агентства расстреливали...– сказал Ильин.– И видел, как вас тот мент выручил, с пацанами...

– И только? А как он нас арестовывал? Как умудрился остановить толпу? Просто участковый инспектор. Твою мать...– Трошин ударил носком ботинка в ствол березы.

С верхних веток обрушился снег.

– И это значит, что можно теперь похерить любой приказ командира? – спросил Ильин.

Даже не спросил, а как будто уточнил Ильин. Словно он и сам все понимал, а теперь просто проверяет.

Трошин промолчал.

– Знаешь, что самое хреновое? – спросил Ильин и сам ответил, не дожидаясь ответа Трошина: – Самое хреновое сейчас, что я тебя не могу упрекнуть даже в нарушении присяги... Ибо сам выполняю сейчас не приказы непосредственного начальства, а... Даже не знаю, как и сказать. Таинственного голоса, если хочешь. Он приказал забрать вас, прибыть сюда и, перехватив Грифа, кое-что ему рассказать. По-бол-тать...

Трошин не перебивал.

– Я должен был попасть сюда и встретиться с Грифом. Полагаю, что для вас всех – это уже лишнее. Справлюсь один. Тем более что...– Ильин вытащил сигарету, покрутил в руке и выбросил.– Об участковом знаем только мы с тобой и операторы. Если узнают остальные – сам понимаешь...

– Понимаю,– тихо-тихо сказал Трошин.– За этот месяц я много чего понял. Не понял, почувствовал. Я сколько лет копался в дерьме?

– Много,– сказал Ильин.

– Слишком много,– поправил Трошин.– Слишком. Но у меня не было времени задуматься. А тут... Лагерь – отличное место для размышлений. Когда не нужно никого убивать, появляется столько свободного времени... Поначалу мы выполняли свой долг перед человечеством. Инструкторы так все доходчиво поясняли. Братья – это будущее, многие люди просто не способны этого понять, и нужно... нужно... В общем, просто нужно.

– Очень просто,– сказал Ильин.

– Я не знаю, что вы делали этот месяц...

– Сидел,– перебил Трошина Ильин.– В одиночной камере. Потом «паук» показывал мне кино о вас, о том, как громили Управление... Потом получил под командование полсотни мужиков и обменял их на вас. На тебя и остальных... Имей в виду – каждый из вас стоит двоих.

– Это как? – не понял Трошин.

– А вот так,– усмехнулся невесело Ильин.– Два к одному... Так что ты там хотел мне сказать? Что надоело, когда тебя подставляют? Надоело, когда превращают в орудие смерти? Правда – надоело?

Трошин кивнул и отвернулся.

– А ты – пехота,– сказал Ильин.– Просто – пехота. Ты идешь, куда пошлют. Стоишь, где велят. Умираешь, если так решат. И убиваешь, если прикажут.

Знаешь, каждый по-разному представляет конец света...

Мой дед был священником.

Любил после рюмочки хлебного вина почитать мне избранные места из «Откровения»... А потом пояснял, долго, со вкусом... И я до сих пор не уверен, что его начальство было бы в восторге от этих комментариев.

А говорил дедуля, старый пехотинец, следующее.

Четыре всадника, говорил он, это только начало. Что толку с кавалерии, ежели она просто пройдет по чужой земле, выжигая и руша? Люди попрячутся в норы и леса, залезут под воду и в топи... И чтобы выковырять их оттуда, нужна пехота. Такие же точно людишки, как и те, что пытаются выжить...

Норку за норкой, дупло за дуплом... по уши в болоте – искать-искать-искать и убивать-убивать-убивать...

Если бы четыре всадника взяли и проехали... Погибли бы миллионы и миллионы... но не все человечество... не весь мир.

Всадники не просто придут – они призовут под свои знамена людей. И когда вслед за всадниками пойдет пехота апокалипсиса – вот тогда и наступит конец света.

И не это самое страшное, говорил дед, а то, что придется не с бессмертными Всадниками сражаться, а с этой пехотой. С соседом своим, с сыном, братом... с самим собой придется биться...

Ильин наклонился, зачерпнул снега и взял его в рот.

– Я... я вспомнил слова деда, когда пришли Братья. Вспомнил... Дед не дожил, а я... когда мы держали кордоны... когда расстреливали пораженных плесенью... я не мог понять, кто я... я – пехотинец апокалипсиса, убивающий по приказу Всадников... или пехота идет на меня, несет смерть в своих руках, покрытых плесенью, смотрит на меня глазами, поросшими плесенью... Но и в том и в другом случае я мог только убивать... Знаешь почему?

– Почему? – автоматически спросил Трошин.

– А это в любом случае давало шанс выжить. Либо остановить пехоту апокалипсиса и жить, либо победить людишек... Может, победители не станут убивать собственную армию. Все-таки шанс...

– Как сказал! – искренне восхитился Младший.– А говорят – офицеры тупые... Как задвинул майор! Ты слышал?

– Слышал,– ответила кадропроекция Старшего.

Старший плохо себя чувствовал и решил не вставать сегодня с постели. Младший не возражал.

Младший сел в его кресло перед голопанелью, вывел видеоинформацию из наиболее важных мест земного шара на вспомогательные экраны и наслаждался – да, именно наслаждался – своим исключительным положением. Впервые за долгие десять лет он один – один! – все контролировал и всем управлял.

Да, Старший слышал и видел, но приказов он сегодня не отдавал. Теперь у Старшего, с удовольствием подумал Младший, появилось новое важное хобби. Не оружие холодное собирать, а выжить. Не загнуться от очередного сердечного приступа.

Если будет нужно, он, Младший, подключит напарника к медблоку навсегда. Чтобы тонкий блестящий щуп впрыскивал жизнь в вены каждую минуту... каждую секунду. Чтобы жил Старший... Даже после смерти.

В станции должны быть двое, сказано в Инструкции. Двое. Иначе...

Об этом лучше не думать. Голос у Старшего стал, кажется, немного бодрей. Да и цвет лица, если верить кадропроекции, посвежел...

Насколько это возможно для Старшего.

Интересно, кем себя считает Старший – пехотой апокалипсиса или борцом против нее? Или Всадником? Или лошадью?

Но как в тему попал майор Ильин! Умница!

Нет, все равно нужно было бы выяснить, как это он остался живым, отчего это «пауки» спасли майору его мозги... выяснить, наказать...

Хотя бы для того, чтобы узнать, зачем это он направлен к деревне.

И кем, если получится.

Майору, кстати, можно было бы и жизнь подарить, только уже не получится: ядерное оружие – штука надежная, но малоизбирательная.

Положение у него самого-то, у Младшего, если честно, дурацкое. Он может, если понадобится, узнать и увидеть все, что происходило на Земле, начиная с две тысячи седьмого. Может распутать любую ниточку... единственное, что для этого нужно,– время. А его-то как раз сейчас и нет.

Приходится откладывать все на потом.

Так, менты на своем суперавтобусе прибыли вовремя. Информация льется во все стороны, и если кто-то не обратит внимания на передачи информагентства – особенно в той суматохе, что уже началась в мире и перерастет в панику всего через несколько минут,– то официальные каналы внимание привлекут точно.

Не сразу, но через день-два, когда хаос вроде бы достигнет максимума. И то, что скоро начнется в Америке, покажется только преамбулой к происходящему сейчас возле небольшой российской деревни Понизовка...

Вот суперавтобус пересек заснеженное поле. Двигался вначале прямо к околице, потом вдруг стал забирать в сторону, к старому коровнику, где добросердечные, но глупые пейзане поселили космополетов.

Правильно, участковый теперь там. Вместе со всеми жителями Понизовки.

Младший увеличил изображение.

Длинное одноэтажное здание коровника. Толпа жителей Понизовки. Цепочка космополетов.

Звук.

– ...Назад! – Голос у милиционера сорван и хрипит.– Отойдите назад! Петруха, не пускай баб!..

– Мать! Мать твою! – Какой-то мужик попытался удержать свою жену, но она ударила его по лицу наотмашь и снова рванулась к космополетам.

Участковый развернулся к толпе и выпустил длинную очередь из автомата над головами.

– Стоять!

– Стрелять будешь по нам? – завыла одна из баб.– По нам? Ты смотри, что они творят? На Дарью Соколову глянь, на Ваську ее...

– Вы хотите нас убить?

Лукич замер. Замолчали и остановились все. Голос, произнесший фразу... вернее, голоса...

Восемьдесят один космополет жил в коровнике. Тридцать девять девчонок в возрасте от шестнадцати до двадцати трех. И сорок два мужчины. Младшему – шестнадцать. Старшему – пятьдесят три.

Все они молча вышли навстречу звереющим селянам, стояли молчаливой цепью, никак не реагируя на попытки участкового остановить жителей деревни, остановить погром, и вдруг заговорили.

Медленно, словно во сне, все они одновременно произнесли:

– Вы хотите меня убить?

Тишина.

Васька Соколов вдруг рванулся из рук Цыганчонка, оттолкнул в сторону баб, державших за руки Дарью, схватил мать за руку, и они вдвоем побежали к космополетам, проваливаясь в снег и поддерживая друг друга. Перед самой цепью замедлили шаг, космополеты расступились, давая матери с сыном место в строю.

– Вы хотите меня убить? – снова прозвучал хор голосов.

И уже Дарья с сыном говорили вместе с остальными. И глаза их были неподвижны, как у остальных космополетов.

– Или вы хотите присоединиться ко мне? – спросило многоголосье.– Идите ко мне... Идите...

Цепь шагнула вперед.

Еще шаг.

В ужасе закричала какая-то баба, Лукич не стал оглядываться, он не сводил взгляда с цепи космополетов.

Он ведь хотел как лучше. Ему было жалко этих несчастных. Тогда, месяц назад, было жалко. Сейчас он их боялся.

Как ядовитую змею или паука.

Брезгливая боязнь чужого. Ты еще не понял, что именно тебе угрожает и угрожает ли вообще, но липкий холод уже струится по твоему телу, и ты настойчиво пытаешься найти выход, принять одно из двух решений – бежать или убить.

Лукич вдруг понял, что навел автомат на космополетов.

Жарко, подумал Лукич. Просто жара. И душно...

Лукич откашлялся. Опустил ствол автомата ниже и дал короткую очередь.

Четыре пули ударили в снег перед цепью, поднимая фонтанчики. Четыре гильзы отлетели вправо и тоже упали в снег.

– Капитан Николаев! – проревело откуда-то сзади.– Бросьте автомат, или мы вынуждены будем применить оружие!

Белая махина автобуса в суете незаметно приблизилась к месту схватки на двадцать метров.

Лукич оглянулся и сплюнул... с облегчением, что ли.

За ним приехали. И это значило, что он может подставить свои руки под наручники и успокоиться. Теперь все происходящее – не его дело. Пусть приехавшие специалисты теперь разводят крестьян и космополетов в противоположные углы ринга.

Только вот как они это собираются делать? Химия? А они пробовали, как химия действует вместе с зеленой дурью?

– Николаев, бросьте автомат! – повторил динамик.

– Добавить психосоставляющую? – спросил техник у своего командира.

– Зачем? – усмехнулся командир, оглянулся на Касеева через плечо и подмигнул.– Мы имеем тут капитана милиции, законопослушного и героического. Зачем давить на него? Он сам... Сделай картинку крупнее, хочу лицо посмотреть, в глаза заглянуть...

Касеев почувствовал, как к горлу подкатился комок. Два часа, пока они ехали от города, он всячески пытался уклониться от общения со словоохотливым ментовским полковником.

Кто-то когда-то подшутил над полковником Томским и сказал, что у того есть чувство юмора.

Лица подчиненных Томского, сидевших в конце салона, ничего не выражали – чувствовалась привычка.

Госпожа Быстрова брезгливо кривила губы, но понять – реакции это на шутки полковника или отношение ко всему в целом – автобусу, запахам, необходимости общаться с таким количеством уродов,– было невозможно.

Томский пытался травить байки, которые изобиловали нелепыми подробностями и неизменно заканчивались словами «такая вот крутая история».

Пфайфер сразу же выяснил, кто из новых знакомых работает с техникой, подсел к нему и углубился в обсуждение состыковки и согласования аппаратур.

Касеев честно полчаса вытерпел, потом решил сделать вид, что спит, но оказалось, что у полковника замечательная привычка время от времени хлопать слушателя по плечу.

Генрих Францевич все подключил, сел в самый дальний от Томского угол и развлекался, наблюдая за лицом Касеева.

В пяти километрах от Понизовки полковник вдруг оборвал очередную рассказку:

– Отчет состояния!

Четверо сидевших у пультов одновременно кивнули, и перед Томским всплыла голопанель. Томский углубился в изучение показаний.

Касеев облегченно вздохнул.

– Мы скоро уже? – осведомилась Быстрова.

– Скоро, Елизавета Петровна,– не оборачиваясь, ответил полковник.– Вот вы сейчас заткнетесь, и через полчаса максимум мы обеспечим вам личную встречу с обидчиком...

Касеев оглянулся на безутешную мать с интересом. Вот сейчас ка-ак жахнет, подумал он, но, к его изумлению, Быстрова ничего не ответила.

Она вообще вела себя странно. Она молчала всю дорогу, она не курила, она была бледна так, что это было заметно даже сквозь слой косметики.

В автобусе было не жарко, но на висках мадам Быстровой виднелись капельки пота. И на верхней губе.

Касеев закрыл глаза.

Словно шум отдаленного водопада... Или нет, просто белый шум... шорох, словно что-то скользит, не останавливаясь, по сухим листьям... и шорох усиливается... усиливается... нарастает... А Касеев слышит его каждой клеткой своего тела, пропускает шум сквозь себя...

Спокойно, сказал себе мысленно Касеев. Спокойно.

Что там говорил Горенко?

– Не нужно напрягаться... Наоборот – расслабьтесь. И прислушайтесь. Вначале будет такой тихий, едва различимый шум... ровный фон... потом, если один из травоядных окажется в зоне досягаемости, вы ощутите его присутствие... когда вы сами вдыхали зелень, вам казалось, что у вас тысячи глаз, что вы способны ощущать вселенную каждой клеточкой своего тела... вот появится нечто подобное... не такое интенсивное, но очень... очень похожее...

Понять источник звука. Хотя бы определить его направление...

Быстрова. Нет, понятно, что такая дама не могла пройти мимо модного увлечения. Модного дорогого увлечения. Как, ты не пробовала этого? Ну что ты, все... все... уже... пробовали...

Один раз... всего... знающие люди говорят, что привыкание не наступает... Я вот уже дважды... потрясающе...

Вы аккуратно протягиваете руку – мысленно, конечно,– и дотрагиваетесь...

Мысленно, сказал Касеев. Чушь какая. Мысленно протягиваю мысленную руку.

Как сквозь туман. Вначале – только звук. Клубы тумана накатываются откуда-то, слепят, но звук... шорох слышен все сильнее... оставаясь на месте, Касеев словно плыл сквозь белесые пряди... должны быть влажными и липкими, но они шуршат, как крахмал... как...

Проступает силуэт. Темный абрис выступает из мглы... Ближе... Ближе... Можно дотянуться рукой... Дотянуться...

Словно разряд электричества. Судорогой свело тело и тут же отпустило.

И пришла ясность. Исчез туман. И Касеев увидел себя.

Вульгарный подонок, мелкая сошка, наглая шестерка... Эта нелепая куртка, несвежая рубашка под джемпером... Он даже не побрился сегодня, вон, видна щетина...

Касеев открыл глаза. Быстрова смотрела на него.

Две картинки.

Касеев смотрит на Быстрову. И одновременно с этим он смотрит на себя... ее глазами... видит... и слышит, что она думает... слышит... нет, неправильно, знает, что она думает... ощущает ее мысли...

По затылку потек жар, снизу вверх, растекается по голове, оседает мелкими колючими кристаллами на висках...

Руку, подумал Касеев. Правую руку – подними.

Снова разряд. На этот раз слабее. И... приятнее. Искорки пробегают по всему телу... Приятно...

Быстрова подняла правую руку. Удивленно посмотрела на свою ладонь. И попыталась опустить.

Касеев почувствовал, как Быстрова пытается преодолеть свое тело.

Держать, приказал Касеев и вдруг понял, что можно было и не приказывать. Что команда будет выполняться, пока он сам ее не отменит. Приказав что-либо, можно отвлечься, посмотреть, например, на то, что сейчас показывают в Сети – танки, песок, снег, мексиканский флаг, вспышка, взрыв, кто-то бежит прочь от горящего танка,– потом снова оглянуться и увидеть, что Быстрова продолжает держать правую руку на весу, что удивление на ее лице сменилось страхом, почувствовать этот страх вместе с Быстровой... и отдать новую команду...

Касеев не успел и сам сообразить, что именно приказал, увидел, как правая рука Быстровой нащупала верхнюю пуговицу на блузке, расстегнула, потянулась ко второй, затем...

Стоять, приказал Касеев, замри. И Быстрова застыла.

Удар по плечу.

– Подъезжаем, господин Касеев! – сказал Томский.

Касеев тряхнул головой, словно отгоняя наваждение. Пфайфер уже снова сидел в соседнем кресле, надел контрольный монитор и подвесил обе камеры в воздухе перед собой, проверяя на всякий случай управление.

Техники уже были в тактических шлемах.

– Капитан Николаев! – негромко произнес Томский.– Бросьте автомат, или мы вынуждены будем применить оружие!

Один из людей на мониторе оглянулся.

Действительно, узнал Касеев, участковый. Отчего-то с автоматом. Куча народу... Что-то Касеев пропустил.

– Николаев, бросьте автомат!

Бойцы Томского встали со своих мест, надели шлемы, задраили бронекостюмы и, не торопясь, взяли из оружейного сейфа автоматы. Подошли к дверям, выстроились в две очереди, словно парашютисты перед прыжком.

Техник спросил о психосоставляющей.

– Зачем? Мы имеем тут капитана милиции, законопослушного и героического. Зачем давить на него? Он сам... Сделай картинку крупнее, хочу лицо посмотреть, в глаза заглянуть...

Лицо участкового на весь экран.

– Приготовились,– сказал Томский.– Поехали...

Двери с обеих сторон салона бесшумно открылись, в салон ворвался мороз. Бойцы выпрыгнули наружу.

Включился еще один экран, кадр строился откуда-то сверху. Пфайфер выбросил наружу свои камеры и протянул Касееву контрольный монитор.

Касеев застонал и схватился за голову.

– Что? – спросил Пфайфер.

Касеев попытался вскочить с кресла, но не смог устоять на ногах. Ослепляющая боль швырнула его на пол.

– Женька! – крикнул Пфайфер, бросаясь к нему.

Томский удивленно пожал плечами, переступил через корчащегося журналиста и тоже выпрыгнул на снег.

– Я...– простонал Касеев.– Я...

– Что с тобой? – Пфайфер тряхнул Касеева.– Что?..

– Наружу... туда...– Касеев махнул рукой в сторону двери.– Ско-рее... Туда...

Женька пополз. Нужно туда. Туда... Здесь нельзя оставаться...

Он чувствовал, как боль быстро заполняет все его тело. Поток боли лился от...

Прочь, прошептал Касеев, уйди... Это от Быстровой... Это через нее льется этот поток... через нее... оттолкнуть...

Пфайфер подтащил Касеева к двери. Толкнул.

Касеев упал в снег и почувствовал, что боль прошла. Разом, словно оборвалась нить.

– Да что с тобой? – спросил Пфайфер, садясь в снег рядом с Евгением.– Горенко?

– Не... не знаю...– ответил Касеев.– Я... вначале...

Что-то крикнул Томский через динамики, но Касеев не разобрал, что именно,– в ушах шумело. Словно все гремучие змеи мира собрались у него в голове.

Двери автобуса закрылись.

Пфайфер потянул Касеева за руку вверх, помог встать. Что-то сказал, но Касеев все еще ничего не слышал.

Шум все нарастал.

Что-то рявкнуло над самой головой. В лицо толкнула горячая волна. Снова падая в снег, Касеев перевернулся на спину и увидел, как длинные огненные языки вырываются из огнеблока на крыше автобуса.

– Автобус открыл огонь! – засмеялся Младший.– Полковник в шоке вместе со всеми. Смотри, не хуже, чем в Мексике. И отставание от графика всего в десять минут. Пусть кто-нибудь усомнится в синхронности. Пусть попробуют! А если одновременно – значит, по одной причине. Жаль, что нельзя в подробностях посмотреть все одновременно. Придется отсматривать записи, а ведь прямая трансляция куда интереснее... Куда интреснее... Что скажешь?

Младший посмотрел на кадропроекцию Старшего. Тот читал книгу.

– Тебе что – совсем неинтересно?

– Что? Это? – не отрываясь от книги, спросил Старший.– О Мексике мы с тобой знали давно. Сценарий российских приключений писал я. Не думаю, что исполнение будет смешнее, чем идея. А ты – смотри, развлекайся. Ты ведь тоже приобщился к историческим свершениям...

– Сволочь ты все-таки,– сказал Младший.– Старая сволочь.

– Ты сейчас хотел меня удивить или сообщить что-то новенькое? – осведомился Старший.– На тебя производит большее впечатление моя ирония, чем гибель сержанта Родригеса? Или кто там погиб в Мексике первым?

Тут Старший был неправ. Не в Мексике, а в Техасе, не сержант, а рядовой, не Родригес, а Санчес.

И убили его не Братья. Пуля вылетела из автоматической винтовки рядового Мартинеса, пробила навылет каску и голову рядового Санчеса. В этом смысле бедняге Санчесу повезло. Сенсор у него размещался на каске и запечатлел ту самую первую пулю, возникновение обоих отверстий в реальном времени, брызги крови...

Этот кадр был просмотрен пятьюстами миллионами пользователей Сети, что сделало родственников Санчеса обеспеченными людьми.

Все, что происходило потом, происходило на слишком большом пространстве со слишком большим количеством людей и машин, а потому уже не могло к каждому конкретному кадру привлечь такое массовое внимание.

Рядовой Мартинес спал. Потом вдруг проснулся, вылез из спального мешка, но обуваться не стал. Взял винтовку, подошел к выходу из палатки, чуть отодвинул в сторону полог, прицелился и выстрелил.

Рядовой Санчес, стоявший на посту, рухнул с простреленной головой. Рядовой Мартинес попытался снова лечь спать, но на него набросились сослуживцы. Мартинес не отбивался.

Без сопротивления отдал винтовку и попытался сесть прямо на холодный песок. Его подняли и зачем-то потащили к телу часового.

Мартинесу это было неинтересно, но возражать он не стал.

Что-то кричали вокруг него, спрашивали. Зачем?.. Сволочь!.. Как мог?.. Да я тебя!..

Мартинес сел рядом с убитым.

В суете никто не заметил, как развернулась башня на БТРе, стоявшем поодаль. Автоматическая пушка в двадцать миллиметров пристально посмотрела на столпившихся людей, словно выбирая кого-то, потом решила не заниматься ерундой.

Расстояние – тридцать метров. Калибр – чуть больше двадцати миллиметров. И полсотни человек. Некоторые из них были в полукирасах, некоторые – только в форме, но для пушки это было все равно.

Пушкам нравится стрелять. И не исключено, что пушка даже испытала удовольствие, близкое к оргазму, когда выпустила первую очередь.

Лейтенант, нажавший на спуск, не испытал ровным счетом ничего. Он сделал то, что должен был сделать.

Тысяча выстрелов в минуту.

Нет, все не погибли. После первой очереди, когда в стороны полетели осколки и ошметки, люди бросились в разные стороны, вжимаясь в песок, прячась за машины и ящики.

Ствол пушки двигался справа налево, ни на ком особо не задерживаясь. Снаряды перемешивали тела с песком, камнями, металлом и смертью, полыхнул грузовик, взорвалась цистерна автозаправщика, и все вокруг стало видно, как днем.

Потом пушка замолчала – закончились снаряды. Лейтенант открыл верхний люк, выбрался на крышу бэтээра, помочился и попытался закурить.

Его сбили выстрелом на землю и разорвали в клочья те, кто уцелел на промежуточной базе снабжения.

Автозаправщик как раз догорел, когда рвануло севернее.

Беспилотный самолет пролетел над самой вершиной холма, заложил вираж вправо, развернулся и снова прошел над холмом.

Оператор за двадцать километров от него не поверил своим глазам и решил проверить.

Потом окликнул дежурного офицера. Тот мельком глянул на монитор, выругался и приказал разбудить командира.

Оператор тем временем поднял аппарат выше, до семисот метров.

Это были Корабли. Ошибиться было невозможно, за последние десять лет их изображение видел каждый. А перед самым началом операции «Санта-Ана» все получили фотографии Кораблей и инструкции на случай встречи с ними.

В общем, ситуация была штатной. Если бы не одно обстоятельство.

Кораблей было много. Слишком много.

Стометровые туши... сотни стометровых туш... тысячи лежали в громадных воронках до самого горизонта. И даже за ним.

Оператор поднимал беспилотный аппарат все выше, в надежде, что вот сейчас, еще через десяток метров, станет видно, что ряды Кораблей заканчиваются, что их можно пересчитать... Но они все тянулись и тянулись.

А беспилотный аппарат все летел над ними и летел.

Работала камера ночного видения, и мир выглядел как смесь черного и зеленого.

Оператору захотелось встать и уйти. Зрелище бесконечных рядов Кораблей испугало его. Спазм сдавил желудок.

Что-то было противоестественное в этих зеленых личинках неизвестного насекомого. Казалось, что вот сейчас, через секунду-две по гладким бокам Кораблей пробегут трещины, хлынет отвратительная вязкая жидкость и появится месиво дрожащих щупалец-клешней-усиков-лапок... И выползет нечто ужасное и смертельно опасное.

Оператор вцепился побелевшими пальцами в край пульта. Остаться на месте. Он должен. Он обязан. Чудовища там, за несколько десятков километров. А начальство – тут. И не сносить оператору головы, если оставит он свое место...

Хотя, в общем, опасения оператора уже были неважны. Ничего для него не изменилось бы, останься он в кресле или пойдя к выходу из фургона. Стопятимиллиметровый снаряд уже покинул ствол танковой пушки, торопливо преодолел пятьдесят метров и взорвался, разбрасывая в стороны куски фургона управления и тела оператора.

Танк выстрелил снова. И снова. И снова.

Людям следовало разбегаться или попытаться уничтожить танк, но вместо этого они принялись убивать друг друга.

В палатках шла поножовщина. Солдаты не успели добраться до оружия и теперь лихорадочно старались отправить друг друга на тот свет подручными средствами и просто голыми руками.

Вертолет огневой поддержки вдруг сменил маршрут патрулирования, вернулся к лагерю и открыл огонь из автоматической пушки.

Начали рваться боеприпасы в машинах, бензобаки выбрасывали в воздух длинные языки пламени, бочки с горючим взлетали, словно ракеты, будто пытались вырваться из разверзшегося ада, но, схваченные огненными щупальцами, падали назад.

Пользователям Сети было на что посмотреть.

Танк медленно перебирается через раздавленный «хаммер», а сержант стоит перед ним и пулю за пулей разряжает пистолет в лобовую броню.

Танк приближается, а сержант стоит неподвижно. Сенсор кадроприемника на груди сержанта. Качество картинки потрясающее – огонь отражается в широко открытых глазах сержанта, броня танка, покрытая капельками растаявшего инея, в которых тоже дрожат отраженные огоньки... ближе, ближе... танк едет медленно, человеку достаточно сделать шаг в сторону, но он продолжает стрелять... не торопясь... выстрел... раз-два-три-четыре-пять... выстрел... раз-два-три– четыре-пять... выстрел... раз-два-три... танк сминает человека, но кадроприемник все еще работает – днище танка, рука, сжимающая пистолет... четыре– пять... выстрел... танк разворачивается на месте, и кадр обрывается...

Опрокинувшийся бронетранспортер придавил ноги солдата к песку, но солдат не обращает внимания на это, а ножом пытается достать хоть кого-нибудь из двух дерущихся возле него... двое не замечают этого, они вцепились в глотки друг другу, пытаются задушить и одновременно удержаться на ногах, сохранить равновесие... шаг назад, нож лежащего не достает всего нескольких сантиметров... зрители успевают сделать ставки в Сетевой букмекерской конторе – достанет или нет, если достанет, то кого, одного или обоих, кто из трех победит... еще один взмах лезвием... подсечка, оба падают и выбивают нож... теперь двое катаются на песке, а третий тянется-тянется-тянется к ножу – ставки не принимаются – дотянулся... удар... В спину одного из дерущихся... и следующий – в горло второго... брызги крови... крик... и бронетранспортер с влажным хрустом опрокидывается, накрывая всех троих... танк карабкается на БТР... и из темноты вылетает ракета – вспышка, искры...

Человек на песчаном холме... внизу – стрельба, взрывы, человек медленно, будто смакуя, заряжает снайперскую винтовку, целится, нажимает на спуск... выстрел, винтовка дергается у него в руках, словно пытается оттолкнуть от себя, гильза улетает в сторону... выстрел... выстрел... щелчок, винтовка отказывается убивать, она не хочет больше убивать... человек осторожно откладывает винтовку в сторону, достает из кобуры пистолет, целится туда, вниз, в огонь, но потом, передумав, поворачивает оружие дулом к себе и нажимает на спуск... сенсор кадроприемника вместе с осколками черепа летит в темноту, продолжая передавать в Сеть кадр: человек роняет пистолет и плашмя падает на спину…

Это так интересно! Просто дух захватывает! С этим не идет ни в какое сравнение ни один художественный фильм. И то, что происходит возле деревни Понизовка, тоже не может по зрелищности сравниться с мексиканским сериалом в реальном времени...

Даже если кто-то случайно и натыкался на кадр, который честно гнал в Сеть Пфайфер, то торопливо листал кадры дальше, до Мексики. До братских Кораблей, ведь беспилотный аппарат, потеряв связь с оператором, продолжал гнать информацию в Сеть: ...Корабли-Корабли-Корабли-Корабли-Корабли-Корабли...

А в Понизовке... Ну да, огнеблок с оперативной машины начал стрелять, перерубил длинной очередью двух спецназовцев, да, ярко-красная кровь на снегу была очень зрелищной, но мяса в Мексике было больше... Там было интереснее. А тут...

– Лежать! – прогремели динамики автобуса голосом Быстровой.– Всем лежать! Вы хотели меня убить? Не получится!

И все космополеты произнесли вместе с ней: «Не получится».

А еще одна длинная очередь над головами жителей Понизовки и одиночный выстрел в голову спецназовца подтвердили, таки – да, таки – не получится.

Николаев толкнул стоящего рядом Петруху и упал в снег.

– Ложись! – крикнул Лукич.– В снег все ложитесь!

Участковому привыкли верить. Да, он только что пытался помешать селянам устроить самосуд, но сейчас... Мужики падали в снег и тащили за собой баб.

Лежать! Лежать! Это сейчас было самым важным.

Касеев сидел, прислонившись к борту автобуса. Пфайфер – рядом.

– Вот так простужусь,– пробормотал Генрих Францевич,– простатит, аденома, рак...

– Пуля в голову,– сказал Касеев.

– Вряд ли. Мы в мертвом пространстве. Вон у полковника спроси.

– В мертвом,– подтвердил полковник, вытирая лицо снегом.– Кажется, только мы втроем.

– Не шевелиться,– приказала Быстрова.

Один из спецназовцев попытался переползти к автобусу, и пуля пригвоздила его к снегу.

– Никто не шевелится! – прокричала Быстрова.

– Вот ведь сука,– сказал Томский.– Что это с ней?

– А что вон с ними? – спросил Пфайфер, указывая на космополетов.– Нанюхались порошка до полного этого самого... правда, Женя?

Касеев молчал.

Пфайфер толкнул его в плечо. Касеев не обратил на него внимания.

– ...Зачем? – спросил Касеев, глядя перед собой.– Чего ты хочешь добиться?

– Что значит «зачем»? – спросила Быстрова через динамики.

И космополеты спросили тоже.

– Это просто констатация факта,– сказали космополеты.– Я есть, и с этим придется смириться. Они теперь не важны – они все. Они будут делать только то, что я захочу... И эта баба в автобусе...

– Эта баба в автобусе,– сказала Быстрова.– Но я лучше вас. Лучше вас, потому что я не хочу убивать. И не буду. Если меня не спровоцируют. Я призову вас всех к себе, одного за другим. Всех и каждого. Потому что грядут новые времена, и те, кто останется в стороне от меня, умрут. Да, умрут... Всего несколько минут осталось до того, как начнется конец света... От вас ничего не требуется – только глубоко вдохнуть звездную пыль. Один вдох – пришельцы не тронут вас. Вы станете для Братьев своими... Я вас спасаю...

Двое из космополетов шагнули к лежащим в снегу жителям Понизовки. Подошли к Лешке Игнатьеву. Тот попытался вскочить, но огнеблок выплюнул пулю, снег фонтаном взметнулся прямо перед его лицом.

Один космополет надавил Игнатьеву коленом на спину, запрокинул голову.

Игнатьев закричал, дернулся, пытаясь вырваться, но второй космополет наклонился и прижал свою ладонь к раскрытому рту Лешки. Тот перестал биться, затих. Космополеты отпустили его, и Игнатьев пополз по снегу, извиваясь, словно собака с перебитым позвоночником.

Космополеты помогли ему встать.

– Это просто,– сказала Быстрова.

– Это просто,– сказал Лешка Игнатьев.

Заголосила Лешкина жена, Зинаида. Забилась в снегу, то ли пытаясь зарыться поглубже, то ли чтобы не утонуть в нем, как в трясине.

– Жена должна быть с мужем,– сказала Быстрова.

– ...С мужем,– выдохнули космополеты, и облачка пара вылетели из их ртов одновременно.

– Он сам заберет свою жену, спасет ее от смерти и мучений...– изрекла Быстрова.

Игнатьев протянул руку, и его сосед в строю положил ему в ладонь щепотку зеленого.

– Он сам,– сказали космополеты.

Игнатьев пошел к своей жене. Та попыталась вскочить, но двое космополетов, те, что обработали ее мужа, оказались рядом, схватили за плечи...

– Нет! Нет-нет-нет...– Зинаида билась, пытаясь вырваться, лежащие рядом с ней селяне поползли в стороны, чтобы не их, не сейчас...

Что-то закричав – никто не разобрал, что именно, на ноги вскочил Цыганчонок, вскинул автомат, привезенный месяц назад из города, но выстрелить не успел – огнеблок успел раньше.

– Ничего не делайте! – крикнул Лукич.– Не надо!

Цыганчонок упал.

Игнатьев подошел к жене. Протянул руку к ее лицу.

Выстрел грохнул возле самого уха Пфайфера. Потом пистолет Томского выстрелил еще дважды.

Космополеты отпустили Игнатьеву. Трудно удерживать человека, когда пуля пробивает тебе голову.

Зинаида шарахнулась в сторону, сделала несколько шагов к деревне, оглянулась...

– Леша! – выкрикнула она и бросилась к мужу.– Лешенька!

Томский держал пистолет двумя руками, целясь в Игнатьеву.

– Если она только наклонится к этой зеленой дряни...– пробормотал полковник.– Только потянется...

– Это ты убил! – сказала Быстрова, а все космополеты указали пальцами на Томского.– Да не дергайся ты, Касеев!

Пфайфер оглянулся на Женьку – тот смотрел прямо перед собой застывшим взглядом, желваки на лице напряглись, все тело напряглось, будто пытался он сдвинуть с места что-то неподъемное.

– Понимаешь, Касеев,– сказала Быстрова,– я ведь врос уже почти год назад. А это очень важно – кто когда врос. И ты не сможешь перехватить управление этой дурой... И этими человечками– тоже. Я просто сильнее тебя. Я, наверное, смог бы заставить тебя выполнять мои приказы... Смог бы... Но я предлагаю тебе... Я могу с тобой поделиться властью... Понимаешь? Наше время пришло. Наше. И ни Братья, ни те, кто лизал им задницу все эти десять лет, не будут главными на этом говенном шарике, в этом траханном мире. Мы. Такие, как я. И как ты...

– Она сейчас поднимет в воздух микропланы с оружием,– сказал Томский.– И пошинкует нас мелко и тщательно. И тогда это будет точно мертвая зона. Надо что-то делать...

С легким щелчком разошлась мембрана на крыше автобуса.

– Еще пять минут,– сказал Томский.

Космополеты стояли неподвижно.

– И мы сможем остановить Братьев,– сказала Быстрова вместе с космополетами.– А потом...

– Забалтывает, сука.– Томский снова вытер лицо снегом.

Забалтывает, словно издалека услышал Касеев. Отвлекает, понял Касеев, но зачем? Чтобы... Чтобы что?

Касеев пытался понять.

Он не сможет перехватить управление травоядными. Тогда остается только ждать, когда поднимется микроплан, когда он вычистит мертвую зону вокруг автобуса, а потом всех лежащих в снегу накормит зеленой пылью. И все.

Попытаться понять, кто из космополетов хищник?

Но каждая попытка проследить за потоком, вычислить направление приводила к Быстровой и заканчивалась очередной вспышкой боли.

Сверху послышалось легкое жужжание.

– Все,– сказал Томский.– Микроплан полностью активирован. Тридцать секунд...

Глава 9

Крышу автобуса вскрыло, словно консервным ножом. В снег посыпались обломки.

Пара микропланов, вынырнувшая из низких туч, зависла над автобусом и одну за другой влепила еще три ракеты в уже дымящиеся внутренности машины.

– Твою мать! – крикнул Пфайфер, бросаясь прочь от автобуса, но не забыв при этом забрать свой кофр с аппаратурой.

Касеев побежал следом. Споткнулся, упал лицом в снег, снова вскочил...

Он как раз пытался снова нащупать сознание Быстровой, когда чужие микропланы нанесли удар.

Быстрова просто исчезла из мозга Касеева. Ее силуэт лопнул, взорвался красным, и за ним на одно мгновение открылось чужое лицо. Лицо...

– Томский! – крикнул Касеев.– Третий слева! Третий слева! Огонь!

Третий слева в цепи космополет нелепо взмахнул руками и упал, словно его кто-то дернул сзади.

Томский, пригнувшись и держа пистолет перед собой в вытянутой руке, побежал к нему, еще раз выстрелил метров с десяти, а потом, добежав, остановился прямо над лежащим и несколько раз выстрелил ему в голову.

Пнул уже мертвого ногой. Пнул еще раз. И снова ударил, с яростью, изо всех сил.

Его никто не останавливал. Никому до него не было дела.

Только Пфайфер развернул свои камеры так, чтобы полковник не попал в кадр.

Касеев встал. Отряхнул с одежды снег. В голове было пусто и звонко. Касеев прислушался. Легкий шум, похожий на шорох.

Нет, сказал Касеев. Нет. Он зажал уши и торопливо пошел прочь, к лесу, проваливаясь в снег.

И вдруг в голове словно взорвалось. Это была не боль – он словно попал в ревущий поток горячего воздуха.

Касеев замер и медленно повернулся.

По снегу, от леса в сторону маячившего неподалеку особняка шел человек. На вид ему было около тридцати. На руках он нес девушку. Ее глаза были закрыты, рука, выскользнувшая из-под клетчатого пледа, в который девушка была завернута, безвольно покачивалась в такт шагам.

Свободный агент Гриф, вспомнил Касеев. И девушка... Быстрова Маша. Мать которой только что...

Таких совпадений не бывает, подумал Касеев. Не бывает.

Он потрясенно смотрел вслед уходящему свободному агенту. И не видел, как от леса, с другой стороны, несколько белых фигурок движутся наперерез Грифу, разворачиваясь редкой цепочкой.

А Младший... Младший видел все.

Младший ждал. Даже увидев, что Ильин нагоняет Грифа, ждал. Не пытался посмотреть, что там с ядерными зарядами, вкатывают ли их в кольца, а ждал вспышки...

Одной, двух, десятка смертельно ярких вспышек.

Он не контролировал пути американских боеголовок, чтобы не привлечь внимания Старшего.

Предложил способ отобрать перед Завершающей Стадией ядерные остатки у американцев, через Клеева все вывез, рассредоточил... Согнал фургоны сюда, к Понизовке, чтобы не смог, не успел Гриф отреагировать на угрозу... Не знали исполнители, для чего программируют заряды...

Не знали другие, сменившие программистов, что именно в тяжеленных контейнерах развозят по стране и для чего должны по сигналу втолкнуть контейнеры в кольца...

Гриф может многое, но он не всемогущ, даже с Системой. Он вполне мог не успеть скомкать и сжать ядерные устройства... Хотя бы одно...

Младший осторожно тронул черную звездочку на голопанели.

Сигнал.

Ровно через пять секунд.

Четыре.

Три.

Две.

Одну.

Младший даже прищурился, словно вспышка могла повредить его глаза через сотни километров и через видеофильтры.

Ну?

Нет, подумал Младший, этого не может быть. Не может!

Люди продолжали суетиться там, на снегу. Гриф, которого догнал уже Ильин, подошел к дому.

Младший торопливо вывел и повесил перед собой в воздухе кадры с кольцами.

Никого нет. Ничего нет перед кольцами. Ни людей, ни контейнеров... И в фургонах ничего не проявилось. Пусто. Исчезли контейнеры. Пропали.

Клеев? Он решил в последний момент переметнуться? И что это значит?

Младший вытер губы.

Это все было бы не так страшно. Ну, не вышло так не вышло, но теперь Гриф, которого все настойчиво тянули к Понизовке, в ловушку, теперь спокойно встретится... встретился с Ильиным, с обиженным Ильиным, с Ильиным, который захочет отомстить этим сволочам из космоса, которые пытались его убить...

Ильин просто расскажет о Станции, о кольцах, и Гриф обязательно – обязательно – придет сюда.

И некуда бежать... Некуда...

Они не могут встретиться!

Нельзя! Так нельзя! Так неправильно! В этот момент... Когда все решается, когда то, что он задумал, начало осуществляться...

Обманули...

Младший вскочил с кресла, обернулся к кадропроекции Старшего.

– Ты это видишь? Видишь? Их нужно остановить! Ильин ведь расскажет Грифу о станции... Расскажет...

– Непременно...– сказал Старший, не торопясь закрывая книгу.– Расскажет. И подробно опишет наш зал приема, с кольцами. И Гриф, который, как оказалось, легко проходит даже чужие, даже непарные кольца, придет сюда... Правда, забавно?

– Ты...– прошептал Младший.

– Имеешь в виду – так ли я задумал? Ответ положительный.– Старший снисходительно улыбнулся.– Понимаешь, ты забыл, что те забавные человечки за окном и в кадропроекциях – не персонажи игр, а живые люди, которые при удачном стечении обстоятельств могут и в рожу дать. Например, тебе.

– Так? – крикнул Младший.– Значит, так?

Но он еще не здесь, подумал Младший. Гриф еще там, они с Ильиным еще не поговорили. На станции всего два человека, один из них разбитый болячками старик. И я – не этот старик.

Я еще смогу объяснить Старшему, что десять лет наедине с ним – слишком много. Что за десять лет мое терпение и снисходительность закончились.

Особенно сейчас.

Младший легко пробежал по коридору, поднялся на жилой этаж.

И ты, старик, забыл, что на дверях наших апартаментов нет замков. Так придумали строители... Предусмотрительные, черти. Какие молодцы!

Младший на секунду остановился перед дверью старика. Они никогда не пробовали одновременно дать противоположные приказы – открыть дверь и закрыть. Ну...

Мембрана разошлась.

– Привет,– сказал Младший, переступая порог.

И голос его дрожал от напряжения и обиды.

Старший сидел в кресле спиной к двери и на приветствие не отреагировал.

– Так что, ты гордишься своей работой? – прохрипел Младший и попытался восстановить дыхание.– Любуешься?

Перед Старшим была развернута кадропроекция – Гриф подходит к особняку Быстровых, останавливается, а справа к нему приближается Ильин, без оружия, с разведенными в стороны руками.

– Думаешь, я не успею свернуть тебе шею до его появления здесь? – тихим, вкрадчивым голосом осведомился Младший.

Что-то в комнате было не так. Какая-то ерунда. Что-то изменилось, как на картинке «Найдите десять отличий».

Гриф отошел на шаг в сторону, Ильин ударил ногой в дверь. Еще раз. Гриф что-то сказал, Ильин подошел к нему, достал какой-то предмет из кармана куртки Грифа.

Вспышка. Дверь открылась, на месте замка зияла дыра.

Небо упало на землю – свободный агент передал свой «блеск» в чужие руки.

– Сволочь, старая сволочь,– прошипел Младший, рванулся вперед и, уже хватая старика за левое плечо, вдруг понял, что именно изменилось в комнате – на стене с коллекцией Старшего не хватало кинжала – даги, как всегда поправлял Старший.

На стене кинжала не было. Кинжал был в правой руке Старшего.

Удар в живот – подленький удар.

Младший замер, согнувшись вдвое, захрипел, вцепившись в руку Старшего.

– Вот такие дела,– сказал Старший, поднимаясь с кресла.

Руки Младшего слабели, тело сползало с клинка.

– Знаешь, в чем прелесть такого удара? – спросил Старший, помогая Младшему опуститься на пол.– Я долго его выбирал. Можно было ударить снизу вверх, под нижнюю челюсть. Ты бы умер сразу и безболезненно. Можно было ударить вот сюда, под руку, и ты угас бы от внутреннего кровотечения через пару часов. Тебе даже больно не было бы. Ну, не сильно...

Младший прижал руки к животу, чувствуя, как между скрюченными от боли пальцами вытекает кровь.

– А так ты будешь умирать несколько часов. Думаю, за это время Гриф успеет добраться сюда. А то, знаешь ли, на станции должно быть как минимум двое. Не хочу проверять, что произойдет, если правило нарушить.

Из стены появилось серебристое щупальце, потянулось к ране. Что-то мелькнуло в глазах Младшего, но Старший, поцокав языком и покачав головой, щупальце аккуратно обломил и отбросил в сторону.

– Лучше давай поговорим по душам,– сказал Старший.– Я даже, пожалуй, тебя перевяжу и дам болеутоляющее. А потом, когда Гриф придет сюда и мы поговорим... договоримся... я тебя отпущу. У меня в коллекции есть мизерикордия, но я добью тебя дагой...

Он оглянулся на кадропроекцию – Гриф осторожно укладывал девушку в кровать, а Ильин стоял чуть в стороне, рассматривая «блеск» в своей руке. Потом протянул оружие Грифу.

– Вот они поговорят немного... И мы поговорим. Ты ведь не возражаешь?

Томский, надо отдать ему должное, приказ начальства выполнить попытался. Несмотря ни на что, он сунулся к Лукичу с сообщением, что задерживает, и требованием следовать...

Полковника не поддержали даже уцелевшие подчиненные. Когда селяне отобрали у Томского пистолет и принялись бить, один из бойцов спецназа пожал плечами и отвернулся. Свой автомат он предусмотрительно уронил в снег. Пистолет – тоже.

Еще двое переглянулись и быстрым шагом двинулись к лесу.

Их не тронули и останавливать не стали.

А вот Томского от тяжких телесных повреждений спас боекостюм и то, что селяне мешали друг другу.

И еще Лукич, который попытался кричать сорванным ко всем чертям голосом, что не нужно, что оставьте его в покое, что не этим нужно заниматься...

Подключились пацаны, которые оттаскивали от полковника разъяренных баб, не обращая внимания на удары в лицо, царапины и крики.

Куда ж вы лезете... убьете ведь... а как он Лешку?.. Ему можно, а нам?.. Да успокойтесь, тетя Надя... ну, богом прошу... ну не нужно... не встрявай, засранец... на тебе, получи...

Протяжно скулила вдова Лешки Игнатьева, стоя на коленях над телом мужа.

Космополеты...

Лучше бы они кричали или попытались бежать... Но они бродили, как механические игрушки, заведенные и брошенные в коробку.

Неподвижные взгляды, застывшие лица... Столкнувшись друг с другом, они не останавливались, продолжали двигаться вперед, отодвигая встречного или отодвигаясь в сторону.

Двое или трое упали и теперь пытались встать, бессмысленно загребая руками снег, перекатываясь и падая назад.

Упал еще один. И еще.

Жители Понизовки их словно не замечали...

Их нельзя было замечать – если их заметить, то нужно будет что-то с ними делать. Может, даже убивать.

Вот Самый Младший Жмыхин сел возле Цыганчонка прямо в снег, потрогал за плечо... А Цыганчонок – мертвый. Не смеется Цыганчонок и даже не дышит. Грудь развороченная кровью сочится, снег красный – тает...

Глаза открыты, в них отражается лицо Жмыхина.

А Цыганчонок – мертвый.

Губы Самого Младшего Жмыхина искривились, рот приоткрылся, словно Жмыхин зевать собрался...

Мальчишки не умеют плакать.

Просто лицо сводит судорога, дыхание словно застревает в горле, и получается только гортанно стонать. Раз за разом, вместе с дыханием...

Или вместо дыхания.

И тут Самый Младший Жмыхин заметил космополетов. Один из них прошел совсем рядом, так близко, что обсыпал Жмыхина снегом, даже на лицо Цыгынчонка упал снег.

Упал и не тает.

Это из-за них все, вдруг понял Жмыхин. Из-за них.

Рука сама легла на автомат Цыганчонка.

Из-за них.

Жмыхин поднял автомат.

Из-за них, стучало в висках. Из-за космополетов долбаных... Ходят тут... живые. А он... Он...

Палец лег на спусковой крючок.

Цыганчонок лежит, а они вот гуляют... делают вид, что они здесь ни при чем... Прикидываются.

Так значит... Вот так.

Жмыхин нажал на спуск.

Очередь ударила под ноги девчонке, но та даже не заметила. Шла куда-то, ее толкнули в плечо, развернули, она удержалась на ногах и снова пошла, в противоположную сторону, но так же сосредоточенно.

Жмыхин снова нажал на спуск.

Слева мелькнула тень, Самый Младший Жмыхин не успел рассмотреть, кто на него бросился, просто удар выбил оружие из его рук, и кто-то тяжело осел в снег рядом.

– Артем Лукич? – удивленно спросил Жмыхин и потянулся к выбитому оружию.

– Нет, ежик резиновый,– прохрипел Лукич, держась за левый бок.– С дырочкой в правом... блин... левом боку...

Снег под ним краснел. Глаза закатились, и участковый повалился на бок.

Совсем как Цыганчонок, понял Жмыхин. Только теперь...

– Лукич,– позвал Жмыхин, отдернув руку от оружия.– Лукич!

Лукич открыл глаза.

– За космополетов мне ответишь...– выдохнул Лукич, глядя в низкое небо, затянутое тучами.– За каждого... Слышишь?

– Женька! Женька! – Пфайфер не мог больше бежать, остановился и махал рукой.– Сюда иди.

Касеев оглянулся. Его движения были порывистыми, словно не хотело тело слушаться, словно застыло от холода.

– Ну, куда ты отправился? – Пфайфер наклонился, держась за грудь.– Я не могу за тобой бегать, я слишком долго прожил и слишком много выпил.

Касеев постоял, пытаясь понять, куда и, главное, зачем сейчас шел. Полные туфли снега. Мокрые ноги, мерзкий привкус во рту...

Куда он шел? Вспомнил.

Подальше отсюда. Ко всем чертям. На хрен...

С него достаточно.

Быстрова погибла не в милицейском автобусе, не ее плоть смрадно горит сейчас среди обломков... Безутешная мать подохла у него в голове.

Мерзкое ощущение чего-то горячего и липкого в самой глубине мозга. Когда силуэт Быстровой взорвался, разлетелся мелкими брызгами... а потом тот космополет, которого застрелил Томский,– они оба умирали в мозгу Касеева.

И теперь, с ужасом понял Женька, их останки будут гнить в моей голове, разлагаться, превращаться в гной...

Касеева вырвало.

Он вытер рот снегом, попытался выпрямиться, но снова упал на колени.

Тяжело дыша, к нему подошел Пфайфер. Попытался помочь Касееву подняться, но сам не удержался на ногах. Они упали в снег.

– Хреново мне, Францевич,– сказал Касеев и сплюнул.

– Это не тебе хреново,– ответил Пфайфер.– Это нам хреново. И ты еще даже не догадываешься, как нам хреново.

– Нам,– сказал Касеев.– Хреново.

Он встал на четвереньки, постоял, нащупывая равновесие. Подтянул правую ногу. Оперся на нее.

Пфайфер встал, помог встать Женьке.

– Хреново? – спросил Касеев.

– Полный песец,– сказал Пфайфер и начал отряхивать свою одежду и кофр, который так и не бросил.

– Что так?

Женька обнаружил, что, когда разговариваешь, можно не замечать, как кровь Быстровой собирается в лужицу где-то возле касеевского мозжечка.

– Посмотри,– сказал Пфайфер и протянул Касееву контрольный монитор.– Полюбуйся. Я записал начало, теперь сигнал принимаем с опозданием в десять минут. Любуйся.

Натали в кадре. Что-то говорит, за спиной у нее покрытые снегом деревья.

Касеев мотнул головой, пытаясь настроиться. Ну, что она там...

– ...Наша съемочная группа. Полученная информация позволяет предположить, что группа так называемых космополетов предприняла попытку захватить населенный пункт Понизовка, используя ментальные способности, характер которых до сих пор не понятен. Как удалось выяснить, уже месяц космополеты накапливались в деревне, заставляя местных жителей обеспечивать себя едой, одеждой и жильем. Дошло до того, что местный участковый и группа несовершеннолетних создали вооруженное формирование для охраны и защиты своих новых хозяев.

Изображение Натали исчезло, вместо него появилась картинка с телефона.

Перрон. Дождь. Изображение прыгает и трясется, будто снимавший бежит, пытаясь построить кадр на ходу. Картинка плоская, без глубины и объема.

То самое кино, подумал Касеев. С перрона, что переслала в Агентство Быстрова.

Участковый бьет девушку. Явно под контролем, сволочь.

Его заставили новые хозяева. А куда же делись старые? За такую лажу в материале Касеев при личной встрече устроил бы Натали выволочку.

Если есть новые, значит, были старые. А ведь учил тебя, дуру, даже надежды подавала, казалось бы...

– ...Этот мент... милиционер... я попросила, чтобы он вмешался... мент... милиционер вначале даже попытался задержать космополета, а тот на него посмотрел и говорит... типа... разгони их, говорит... защищай меня... и мент... милиционер вдруг замер так, словно парализованный, а потом... потом бросился на нас и стал избивать... а космополет повернулся к местным ребятам, кстати, «землянам» и тоже приказал им... я потеряла сознание и... я так испугалась... я так...

Снова Натали. Очень серьезный вид. Шалавам типа Натали очень идет серьезный вид. Они даже очки носят специально, чтобы выглядеть серьезней и значимей. Когда их трахают, они очки не снимают и делают сосредоточенное лицо.

Камера держит средний план, видны только Натали и деревья за ее спиной.

– Наша съемочная группа отправилась вместе со специальной группой внутренних органов...

Касеев поморщился, как от зубной боли,– совсем плохо с Натали.

Группа внутренних органов. Пять баллов. Покойная Пулитцеровская премия за вклад в мировую журналистику...

– Мы получали информацию от Евгения Касеева и Генриха Пфайфера.

Пошла картинка.

Снег, цепочка космополетов, участковый, который мечется между космополетами и жителями Понизовки, размахивает оружием, что-то беззвучно кричит...

– Брешет,– прокомментировал Пфайфер.– Это еще ментовское кино. Кадр строить ни фига не умеют. А скажут – Пфайфер налажал.

Потом пошла картинка Пфайфера.

Огнеблок прижимает всех к земле, мальчишка с автоматом вскакивает и умирает, и становится понятно, что это милиция пытается остановить бойню, применяет оружие против вооруженного формирования, подчиняющегося космополетам...

А бойцов, которых огнеблок порвал в клочья, в кадре нет...

Выстрелы, кровь, взрывается автобус, пара микропланов уходят в зенит...

– Попытка спецподразделения взять под контроль ситуацию ни к чему не привела. Как вы видели, вмешалась неустановленная вооруженная группа, по мнению экспертов, имеющая отношение к так называемому Патрулю, действовавшему в районе Территорий от имени так называемых Братьев.– Многозначительная пауза, зрители, по мнению Натали, должны осознать всю глубину и масштаб происходящего.– Командует Патрулем полковник Ильин, либо оказавшийся под контролем космополетов, либо выполняющий приказы Братьев. К сожалению, связь с нашими корреспондентами прервалась. Скорее всего, это объясняется ментальным воздействием...

Касеев оглянулся на Пфайфера. Тот криво улыбнулся.

– То есть,– сказал Касеев,– власть взяли космополеты, мы под контролем, Патруль убивает всех подряд...

– Бей жидов – спасай Россию,– кивнул Генрих Францевич.– Мои камеры блокированы, выхода в Сеть нет. Только на прием. Телефон вне зоны... И, опасаюсь, не только у меня. Вырубили весь район, как месяц назад.

– И с минуты на минуту мы можем ожидать появления наших славных сухопутных войск и военно-воздушных сил,– заключил Касеев.– С нами разберутся по-свойски, без свидетелей.

Если подумать – это попахивало безумием. Это просто-таки смердело безумием.

Их только что чуть не убили. На их глазах вот только что погибли люди...

А они стоят по колено в снегу, смотрят новости, прикидывают, что не так в тексте и в кадре...

Они даже не замечают, что все космополеты пришли к ним, окружили, стоят и смотрят на Касеева, сквозь Касеева, сквозь друг друга, смотрят в никуда...

Касееву достаточно просто оглянуться, чтобы увидеть их, просто оторвать взгляд от монитора, от картинки, на которой мексиканские бронетранспортеры, тела мексиканских солдат, искореженный металл и клочья плоти заметает зеленая метель... Колючие ледяные кристаллики, песок и зеленая пыль...

Возможно, Касеев краем глаза уже заметил космополетов, но продолжает смотреть на монитор... Иначе... Иначе придется что-то делать...

Бежать... Оттолкнуть в стороны стоящих на пути космополетов и бежать к лесу, понимая, что они бегут следом, не приближаясь и не отставая... как в страшном детском сне.

Просто нужно не обращать на них внимания, не слышать, как нарастает шум в голове, словно кипящее масло... раскаленное кипящее масло кто-то переливает с одной сковороды на другую... с десятков сковород... и это не треск лопающихся пузырьков, это слова – десятки, сотни, тысячи слов, кипящих, взрывающихся и обжигающих...

Их нельзя пускать в голову. Они выжгут... Выжгут его, Касеева, изнутри...

Не обращать внимания...

Вот как на сообщение Сетевого Информационного Агентства внимания почти никто не обратил. Все потрясенно смотрели новости из Америки.

Боевик превратился в фильм ужасов.

Уцелевшие солдаты перестали стрелять друг в друга. Словно кто-то нажал на кнопку, отдал приказ – и стрельба разом прекратилась.

Сержант, поваливший на промерзший песок офицера, уже почти дотянулся зубами до его горла и вдруг замер. Встал, помог подняться офицеру. Потом вместе они подошли к съехавшему в кювет вездеходу, вырвали, не сговариваясь, заклинившуюся дверцу и помогли вылезти наружу водителю.

Усилился ветер.

С севера несло зеленую пыль.

Зеленой стала пустыня, зелеными стали низкие тучи. И небо, скрытое ими, тоже наверняка было зеленым.

Беспилотник, переживший своего оператора, продолжал кружить над тушами Кораблей и гнал картинку, на которой ветер поднимал из развороченной земли, из кратеров и из-под Кораблей клубы зеленой пыли.

Поднимал и отправлял на юг, к войскам, уничтожавшим самих себя, и дальше, к границе.

Мотострелковый батальон, сразу после начала стрельбы выдвинутый на помощь передовым частям, был накрыт зеленой метелью и остановился.

Нет, никто не стал убивать своих товарищей, машины стояли, не глуша моторов, солдаты сидели в грузовиках и под броней неподвижно, даже не переговариваясь между собой. Они словно ждали чего-то.

Из-за холма появилась бронемашина, медленно проехала мимо колонны, и колонна, аккуратно, машина за машиной, развернулась и двинулась назад, к границе, поднимая клубы пыли.

И вот тут началась паника.

Вначале – в Мексике. На них шла зеленая пыль, легко захватывая и подчиняя себе людей. Вооруженных людей. Армию.

И если пораженных пылью людей можно было убить – артиллерию торопливо погнали к границе, к минным полям и Ограде, срочно принялись минировать недавно сделанные проходы,– если людей можно было остановить, то мельчайшую, бархатистую на ощупь пыль, зеленую отраву, остановить было невозможно.

Ветер усиливался.

Части «Санта-Аны» получили приказ надеть противогазы, но казалось, пыль даже не заметила этого.

Войска вторжения возвращались. Или это только сейчас они стали войсками вторжения? И кто командовал ими?

Кто? Кто?!

Но паника возникла не только в Мексике.

Постамериканцы вдруг тоже запаниковали.

«Летучие рыбы», так удачно выменянные у русских и выдвинутые к берегам Постамериканских земель, не поддерживали связи с командованием.

Режим секретности требовал, чтобы «рыбы» прокрались бесшумно, скрываясь не столько от Братьев, которые, как были практически уверены лидеры Независимой Аляски и Великого государства Гавайи, на самом деле не существуют.

Скрываться нужно было от канадцев, которые могли попытаться урвать себе жирные куски земель южнее Великих Озер, от японцев, англичан, австралийцев – от всего мира, от государств, которые смогли бы сообразить, что раз уж Братья – всего лишь вымысел земных мерзавцев, то грех оставлять бесхозным все Постамериканское пространство.

Раз уж вон мексиканцы начали свою «Санта-Ану», то времени оставалось совсем мало.

И русские очень своевременно предложили обмен – «рыбы» на боеголовки. Это чтобы никто не мог обвинить постамериканцев в ядерном шантаже...

Пока не мог обвинить.

Русским за это потом придется отдать и Аляску, и Гавайи, но на фоне будущих приобретений все это выглядело малозначительным и, самое главное, выгодным.

В конце концов, после того как контроль над материковой частью будет продемонстрирован и восстановлен, а боеголовки получены с ответственного хранения из русских посольств, можно будет переиграть ситуацию.

Даже если русские что-то задумали, куда они смогут деть ядерное оружие из посольств, окруженных войсками и накрытых многослойным зонтиком ПВО?

Куда они денутся?

А потом вопрос стал звучать по-другому. Куда они делись?

В обоих посольствах, и в Гонолулу, и в Джуно, было пусто. Ни людей, ни, что было куда важнее, боеголовок.

В подвалах обоих посольств были обнаружены вмонтированные в стены совершенно одинаковые, словно сделанные из потемневшего золота, кольца, двух метров в диаметре. И все.

На недоуменные вопросы Аляски и Гавайев последовали недоуменные ответы Москвы.

– Простите, о какой договоренности идет речь? О «летучих рыбах»? Извините, но эти подводные аппараты находятся только на стадии испытаний, и их даже в России имеется всего девять единиц... Ядерное оружие?.. Мы вас правильно поняли – ядерное оружие?.. Мы взяли на сохранение? Мы не могли пойти на такое нарушение Договора и Соглашения... Братьев нет? Извините, а вы смотрите сейчас то, что поступает в Сеть из бывшего Техаса? И видели те самые Корабли? Видели? Тогда у вас не может быть сомнения... Мы не можем отозвать несуществующие «летающие рыбы»... не можем... И просим вас избегать подобных обвинений... и подобных выражений. Мы не можем продолжать разговор в подобном тоне. Извините, у нас очень много работы. У нас тоже есть проблемы. У маленьких государств – маленькие проблемы. У больших – соответственно. И передайте содержание нашего разговора своему коллеге из Аляски... Мы не собираемся тратить свое время на мелочь... вы совершенно правильно поняли.

«Летучие рыбы» были развернуты вдоль обоих побережий бывших Соединенных Штатов Америки. В «рыбах» находились лучшие бойцы и наиболее доверенные чиновники. Были предусмотрены мобильные информационные центры, которые должны были включиться сразу после высадки на сушу...

Сразу после...

А до высадки никто не мог связаться со специальной межгосударственной группой «Пилигримы».

А межгосударственная группа «Пилигримы» не могла связаться ни с кем. И не получала никакой информации со времени своего выхода в море.

Они просто не знали, что происходит в Техасе. И не видели бесконечных рядов Кораблей, которые, словно гигантские огурцы, выросли на всей Постамериканской земле, от Техаса до Великих Озер.

Они выполнили приказ. Техника выполнила программу.

Ракетные двигатели десантных модулей сработали одновременно, модули синхронно вынырнули из волн Тихого и Атлантического океанов, набрали заданные высоту и скорость... Одновременно включились системы обзора, и практически одновременно все, находящиеся в десантных модулях, поняли, что везение на этом закончилось.

Что десантирование произойдет над Кораблями, что...

Но до десантирования дело не дошло.

Первыми закричали пилоты. Огонь с экранов выплеснулся прямо им в глаза. Модули замерли в воздухе, будто что-то схватило их, сжало...

Корпуса модулей словно стремительно старели, покрывались складками и морщинами; завыл металл, сминаясь и скручиваясь, вдавливаясь вовнутрь, калеча запертых в отсеках людей и брызгами разлетаясь прочь от «рыб»...

Несколько пилотов успели включить катапультирование, вслепую, крича от боли и думая о том, что нужно попытаться спасти хоть кого-то...

Но до земли и до Кораблей никто не долетел живым. Модули взрывались один за другим, горящие обломки падали на Корабли, врезались в катапультировавшихся людей и в другие модули, которым выпало прожить на несколько секунд дольше...

Аппараты контроля и наблюдения, взлетевшие с «рыб» вместе с тактическими модулями «Фарос», висели в воздухе и гнали-гнали-гнали в Сеть картинку, которая должна была, по задумке, символизировать начало возрождения, а показала...

Обломки модуля упали возле самого Корабля. Два или три куска обшивки ударили в серо-зеленый бок Корабля.

Словно камешки по поверхности болота.

Кольцевые волны разбежались по борту Корабля.

Корабль вздрогнул, словно просыпающееся животное, шевельнулся...

И словно рябь пробежала по Кораблям, лежащим рядом... И дальше, от одной серо-зеленой туши к другой, от Корабля к Кораблю.

Корабли оживали. Корабли просыпались и будили друг друга. Медленно, словно действительно спросонья, они приподнимались над землей, выбирались из воронок и кратеров и ползли-ползли-ползли вверх, к небу, набирали высоту по миллиметрам, сантиметрам, метрам... ускоряясь, но при этом сохраняя дистанцию и, кажется, свое место в строю.

Оператор в Гавайском координационном центре закричал, вскочил с кресла и бросился к выходу, его схватили, повалили на пол, но он вырывался и кричал, что все, что они убили всех...

Мы убили всех, кричал оператор. Это апокалипсис, кричал оператор. И никто не выживет, кричал оператор...

Он много чего успел прокричать, пока кто-то из коллег не проломил ему голову массивной каменной пепельницей с надписью «Вспомни Гавайские вулканы» на боку.

Какого хрена орать о конце света, когда и так все понятно.

Корабли набирали высоту.

И море зеленого порошка осталось там, где Корабли лежали. Поначалу осталось.

А потом пыль начала подниматься вверх, вслед за Кораблями.

Словно зеленые нефритовые столбы росли, пытаясь догнать Корабли, не отпустить их. Миллионы нефритовых столбов. Или зеленых змей. Огромных и смертоносных.

Корабли поднимались все выше. Не торопясь. Словно им некуда было спешить.

А может, у них и впрямь было много времени для того, чтобы...

Для чего?

– Правда, красиво? – Старший показал пальцем на кадропроекцию.– Мы десять лет ждали этого момента. Я пытался представить, как все это будет выглядеть, но признаюсь – не предполагал, насколько это будет впечатляюще. Не молчи, милый, скажи – ты так все это себе представлял?

Младший не ответил.

После укола он не чувствовал боли. Он не чувствовал раны. Он даже тела своего не чувствовал.

Было ощущение... странное ощущение пустоты... и покоя. Ярость и ненависть к Старшему не ушли, клокотали где-то в глубине сознания, но тело не хотело шевелиться, не хотело нарушать этого покоя...

– Черт,– проворчал Старший, обламывая очередное щупальце медсистемы станции, уже седьмое.

Проектировщики постарались, дублируя системы... Или щупальца восстанавливались?

В любом случае это значило, что Младшего нельзя оставлять одного. Или нужно просто добить этого сопляка?

Добивать пока не хотелось. На станции должны быть двое. Десять лет назад им это втолковывали и вбивали накрепко. Правда, не сказали, что произойдет, если останется один.

Просто взрыв? Или окна вдруг откроются, выпуская воздух и жизнь из станции наружу? К звездам?

Или станция просто накренится, как корабль, получивший пробоину, и рухнет на Землю?.. Или опустится медленно, словно хлопья пепла... или...

Бессмысленно гадать. Нужно просто сидеть на полу рядом с Младшим и время от времени ломать серебристые щупальца, которыми станция пыталась удержать в мальчишке жизнь.

Старший перенаправил систему наблюдения и контроля в свою комнату. Он хотел видеть, как все происходит. Он хотел заранее увидеть Грифа, идущего к кольцу... одного или с Ильиным. Наверняка с Ильиным. Тот обещал найти и наказать...

Наказать... Старший хмыкнул.

Его невозможно наказать. Он даже представить себе не может, какое наказание предусмотрено Богом за его преступления.

Или он на самом деле не преступник?

И правда то, что они говорили с Младшим друг другу,– они не принимали участия в убийстве миллионов, а спасали жизни миллиардам?

Гриф это поймет... Он тоже выбирал меньшее из зол. И Ильин.

Они оба поймут. Должны понять.

– Готовишься? – тихо спросил Младший.

– К чему?

– К встрече с Грифом... Подмылся уже? – На лице Младшего появилось подобие улыбки.– Они тебе вставят... Я просто... подохну... Гриф, если захочет, сможет полакомиться мертвечиной, а с тобой у них будет очень серьезный разговор...

– Поговорим,– кивнул Старший.– Мне есть что сказать...

– И предложить,– прошептал Младший.– Что ты предложишь им взамен? Место на станции?

Младший смотрел, как из стены появилось новое щупальце, замерло, словно осматриваясь, готовясь к броску, но Старший успел раньше.

Щупальце отломилось с легким мелодичным звоном.

– Ты помнишь, что сказал Клеев о последних словах того китайца, который оказался не китайцем? – спросил Старший, отбрасывая обломанное щупальце к стене.

– Не... не помню... имя, кажется...

– Имя,– кивнул Старший.– Именно – имя, извини за тавтологию. Алексей Горенко.

– И что?

– А это – военная хитрость. С одной стороны – имя, которое ты слышал неоднократно. Оно могло вызвать страх или злость, но никак не подозрение. А для меня это имя обозначало, что операция подготовлена, что все фигуры расставлены, что можно начинать... Что сделано все, что планировалось до Завершающей Стадии. Даже в Сеть человек отправлен. Тот самый лжекитаец. И заодно назвали человека, на которого можно все валить. Которого можно даже схватить, и он ничего важного не скажет. Его используют. И у него нет выбора.

Он пытается вести свою игру... Кстати, вместе с Брюссельской Сукой. В общем, это неважно.

– Ты, наверное, чувствуешь себя очень умным и предусмотрительным? – спросил Младший.– Чувствуешь?

Старший не ответил. Он вслушивался в то, что говорил Гриф Ильину. А потом – вошедшему в комнату мальчишке.

– Простите,– сказал Петруха, входя в комнату.

– Что?

– Как там... Маша? – Петруха переступил с ноги на ногу.

Пол в гостиной был застлан ковром, снег с Петрухиных сапог таял, оставляя темные пятна. Вся предыдущая жизнь Петрухи, все воспитание требовали разуться, но выглядело бы сейчас это нелепо. Просто глупо.

– Как там Маша?

– Спит Маша,– ответил Гриф.– Она сейчас много спит.

– А можно...– Петруха прикусил губу.– Посмотреть можно?

Гриф пожал плечами.

– Нет, правда, просто глянуть.– Петруха стащил с головы шапку и прижал ее к груди.– Одним глазком...

Ильин отвернулся и отошел к бару, чтобы не видеть лиц. Гриф в двух словах успел объяснить ему, что происходит с Машей сейчас и что ждет ее впереди.

Теперь предстояло это же объяснить мальчишке, для которого Маша, похоже, не чужая.

– Понимаешь, Петруха...– Гриф посмотрел на свои ладони, потер их и спрятал за спину.

Петрухе показалось, что странные, перламутровые глаза Грифа отсвечивают багровым.

– Понимаешь...– повторил Гриф.– Маше сейчас очень плохо... Она не спящая красавица, которую можно оживить поцелуем.

Оживить, подумал Ильин. Напрасно он сказал это слово. Если хочет успокоить, конечно. Если хочет сказать все сразу – зачем тянет?

Ильин достал из бара бутылку, отвинтил пробку. Потом закрутил.

Он слишком много пьет в последнее время. Так нельзя.

Он еще должен кое-что рассказать Стервятнику... И, не исключено, куда-нибудь с ним сходить.

Закрыл бар, отошел к окну.

Черные, тяжелые клубы дыма стекали с холма, от догорающего автобуса.

Кто-то бежал к дому. Кто-то из мальчишек, присмотревшись, понял Ильин.

Это за Петрухой. Или за Грифом. Бойцы Ильина сейчас, скорее всего, двигаются в направлении города на одном из длинномеров.

Уходя к Грифу, Ильин отдал приказ... Разрешил уходить.

Спасайся, кто может, приказал Ильин. Объяснил, что теперь он вроде как и сам преступник... и приказы выполняет неизвестно чьи... и вообще, извините, ребята.

Трошин с тремя бойцами пошел за Ильиным, когда тот двинулся на перехват Грифа, но, увидев, что все нормально, что Гриф воспринял появление Ильина спокойно, махнул рукой и отвалил назад, в лес.

Связь прервалась несколько минут назад. Ильин проверил свой инфоблок – не работало ничего. Кроме сетевого приемника.

Там что-то происходило, в Америке, но Ильина это не интересовало.

Здесь и сейчас, подумал Ильин. Все остальное – фигня.

Здесь и сейчас.

И выключил инфоблок.

– Ты, конечно же, можешь остаться здесь,– сказал Гриф.– Она никуда не денется отсюда... к сожалению.

И тут Маша закричала.

Петруха бросился на второй этаж, Гриф двинулся было следом, остановился, словно прислушиваясь к чему-то внутри себя. Недоверчивая улыбка появилась на его лице.

Он подошел к дивану и сел.

Маша продолжала кричать, но это не был крик страха или боли... Так кричат, катаясь на карусели, прыгая в воду, от неожиданной радости...

– Мне нужно тебе сказать...– Ильин сел на диван рядом с Грифом, секунду помедлил и отодвинулся к самому краю.– Меня за тобой послали...

– Уж послали так послали...– сказал Гриф бесцветным голосом.

– Я должен тебе сказать... Там...– Ильин ткнул указательным пальцем куда-то вверх,– там есть космическая станция... Последняя. Или единственная. Двое... Они меня посылали за тобой. Еще когда ты в Клинике был. Я чуть-чуть опоздал... Потом, через месяц, они попытались меня убить, что ли... А потом голос... Ну, человек один, сказал, чтобы я сказал... передал тебе... Они в космосе. Такой круглый зал...

Ильин попытался изобразить двумя руками шар в воздухе.

– Там кольца. Много. И ты туда можешь попасть... если захочешь... Эти двое – они всем командуют... Но они не Братья – люди. И это они все...

– Ну,– нервно улыбнулся Старший.– Все сказано. Давай!

Гриф закрыл глаза, потер переносицу.

Интересно получается, подумал он. Меня пинками гнали сюда, заставляли нести сюда девочку, а теперь, когда она закричала, ничего не произошло. Никто меня не подтолкнул, не отправил наверх, чтобы посмотреть, просто посидеть рядом. Словно свою задачу он уже выполнил... Или что от него теперь ничего не зависит.

То, что пыталось навязывать ему свою волю, вдруг исчезло. Голова легкая, до звона.

Гриф попытался представить себе то, что происходит сейчас на холме возле деревни.

Пустота.

Не появилось ничего. Он может фантазировать сколько угодно, но никто ему не собирается помогать информацией.

Наверное, этому можно радоваться.

Маша замолчала. Потом закричала снова.

Бедный Петруха!

Но он сам это выбрал. Если умный – просто уйдет, оставит Машу умирать. А если умный и добрый – убьет ее еще до того, как все станет совсем плохо.

Открылась дверь, вбежал Самый Младший Жмыхин.

– Петруха...– только и смог он сказать.

– Наверху.

– Это...– Жмыхин закашлялся.– Бинт нужен, аптечка...

– Что там?

– Лукич умирает.– Жмыхин вдруг всхлипнул и вытер глаза.– Я его... случайно... не хотел, честное слово... а он уже сознание потерял... мы рану зажали, его жена перевязала на скорую руку, но говорит, что нужно в больницу... или, на крайний случай, медблок военный.

– Я схожу,– предложил Ильин, вставая с кресла.

– Я с тобой.– Гриф тоже поднялся, оглянулся на лестницу и вышел из дома.

– Что, не рвется сюда Стервятник? – спросил Младший.– Уже и Корабли набрали высоту, уже даже маневрировать начинают...

Одна из кадропроекций показывала, как выглядят Корабли сверху, с орбиты.

Серо-зеленое облако, покрывшее целый континент, замерло, а потом начало медленно расплываться, как капля краски в воде.

Корабли, выглядящие с такого расстояния как мельчайшие пылинки, расползались в стороны, накрыли уже Канаду и Мексику, двигались над океанами. Не торопясь, но с каждой секундой все быстрее.

– Скоро Грифу станет не до того.– Младший даже позволил себе засмеяться, тихо-тихо, осторожно, чтобы не потревожить пустоту, поселившуюся у него внутри.– И не только Грифу.

– Он придет,– сказал Старший, но в голосе его было больше надежды, чем уверенности.

– А если он не придет, а я умру...– Младший снова засмеялся, на этот раз увереннее.– Нет, я могу, пожалуй, тебя простить. Если ты попросишь у меня прощения, поцелуешь меня в задницу... Хотя, пожалуй, не все так плохо. Будешь называть меня на «вы», приносить мне кофе в постель...

Не целясь, Старший полоснул кинжалом Младшему по лицу. Потекла кровь, но больно не было.

Было даже смешно.

– Ты же кишки мне располосовал, думаешь испугать меня шрамом на лице? Я теперь ничего не боюсь,– сказал Младший.– Раньше – боялся. Все десять лет боялся. Когда нас через испытания гнали – тоже было страшно, но с этими десятью годами не сравнить. Даже когда ждал атомных взрывов – было жутковато. Все-таки миллионы жизней, то, се... даже думал выключить изображение, когда начнется...

А сейчас – совершенно не страшно... Даже смешно на тебя смотреть, на обосравшегося заговорщика. Гриф – большой мастер на неожиданности. Как он тогда, в Севастополе, отличился? Ведь мы могли его перехватить, эти, Контролеры, тоже могли, но понадеялись на боль и страх. И что?

– Я тебе язык сейчас вырежу,– не оборачиваясь, пригрозил Старший.

Он не мог отвести взгляда от кадропроекции: Гриф идет от дома на холм, поднимается, подходит к лежащему на снегу человеку. Изображение увеличивается – истоптанный снег, кровь, искаженное болью лицо.

– Привет,– сказал участковый.– И снова свиделись...

Ильин включил медблок, положил его на рану Лукичу.

– Холодная штука,– сказал Лукич.

– Ничего, потерпишь,– отмахнулся Ильин.

Он чувствовал себя необыкновенно спокойно – впервые за месяц он не был никому ничего должен. Он выполнил все приказы и теперь мог делать что угодно.

Забытое чувство.

Если бы можно было все забыть... Тех ребят из сто двадцать четвертого отдельного, которые, к несчастью, оказались на пути Ильина. Если бы можно было забыть о своем обещании отомстить... Если бы.

Медблок мигнул индикатором обследования, потом высветил на крохотном экране вердикт и предложение.

Ильин разрешил процедуру и встал.

– Что у него? – спросил Гриф.

– Обезболивающее и обеззараживающее. И срочная доставка в госпиталь. У него серьезное внутреннее кровотечение.– Ильин говорил тихо, чтобы не услышали стоящие рядом люди.– Твою мать! Я же всех своих отпустил. Врача в том числе. Он, наверное, уже в спецлагере. Можно его сейчас оттащить к машине и через кольцо...

– Полагаешь, они тебя там ждут? – спросил Гриф.– И бросятся помогать ему?

– Не знаю... Не звери ж они...

– Не звери,– согласился Гриф.– Люди.

Он опустился на колени возле Лукича. Убрал медблок. Положил ладонь на рану.

– А мне полегчало,– сказал участковый и посмотрел на свою жену.– Честное слово, полегчало. Могу, наверное, даже встать.

Можешь, подумал Ильин. После такой инъекции раненый боец может полноценно вести боевые действия около часа. Армейская химия – штука сильная. И коварная.

Ильин отошел, посмотрел в ту сторону, где совсем недавно были его ребята.

– Отойдите все,– попросил Гриф.– Мешаете...

Толпа вокруг Лукича качнулась и осталась на месте.

Гриф неловко, левой рукой из правого кармана куртки, достал «блеск», поднял над головой.

Вспышка молнии, сухой треск.

Люди отшатнулись.

– Еще раз прошу – отойдите,– снова попросил Гриф, на этот раз громче.

Люди отступили на несколько шагов. Осталась стоять рядом только жена и присевший возле нее на корточки, словно испуганный щенок, Самый Младший Жмыхин.

«Ну,– сказал мысленно Гриф.– Давай».

Как в Крыму. Как с его рукой. Как с домом, мебелью, деревьями. Эта самая розоватая маслянистая пленка. Давай.

Ничего. В голове пустота. Под рукой – кровь. И что-то пульсирует.

Так дело не пойдет, подумал Гриф.

Значит, когда те ракетные установки крушил, все получилось, сработало, выполнило его приказ... и возле замка тоже, залечило руку, восстановило камень и дерево...

Никуда ты не уйдешь, сделаешь... Думаешь, я не смогу ничего предпринять?

Гриф оглянулся, не отрывая правой руки от раны. Где тут дом Быстровых? Вот там... Маша ведь там? Там...

Гриф поднял «блеск».

– Расступитесь,– сказал Гриф людям, стоявшим между ним и домом.

Люди бросились в стороны. Гриф прицелился.

Думаешь, я не выстрелю? Пожалею девчонку?

Именно, пожалею.

Так она умрет быстро и безболезненно.

Петруха... Ничего не поделаешь, Лукич – важнее. Для меня – Лукич важнее.

Вот смотри, я стреляю.

Ярко-красный шнур отсек угол у каменного забора, окружавшего дом.

Я выстрелил. Я не хочу, но я выстрелю на поражение. Все превратится в комок огня. Пш-ш! И нет Маши, которую ты так настойчиво пытался притащить сюда.

Еще выстрел – исчезли ворота. Ну...

– Ну...– пробормотал Старший.– Давай!

Черт, а Гриф молодец. Если он сейчас это сделает... Тогда... Тогда... Давай, Гриф, жми. Я тебе потом все объясню, расскажу – зачем нужно убить эту девочку. Честное слово! А сейчас ты просто выстрели. Ты обязательно выстрелишь...

– Горячо! – сказал вдруг Лукич.– Жжет!

Гриф посмотрел на свою руку. Осторожно приподнял ладонь. Розовое липкое желе.

– Вот так,– улыбнулся Гриф.– Таким вот образом. И восстановить забор и ворота. Я сказал. Быстро! И я хочу видеть небо, а не эти тучи. Небо!

И тучи скачком отступили к горизонту. Только что небо было серым и бугристым и вдруг стало голубым и прозрачным.

Гриф встал с колен, хотел отряхнуть брюки от снега, засмеялся и щелкнул пальцами – мокрые пятна исчезли.

– Идиот! – простонал Старший.– Зачем? Ты же мог... Можешь.

А Младший молчал. Старший увлекся драматическим зрелищем настолько, что пропустил появление очередного серебристого щупальца. Оно дотянулось до раны, осторожно проникло под повязку, небрежно наложенную Старшим.

Продолжай смотреть, молился Младший. Продолжай... Там же все так интересно!

Еще немного – и он сможет вскочить и добежать до дверей. Сможет, он чувствует. А там... Пусть потом старик гоняется за ним со своим железом. Пусть... Нет!..

Старший резко повернулся, снова обломил щупальце и ударил кинжалом в рану, прямо через повязку.

Младший выдохнул резко, вдохнул... Живой. Он все еще живой. И даже почти ничего не почувствовал.

А Старший – не заметил. Он не заметил, что кусок серебристого металла остался в ране.

– Связь с Ильиным! – приказал Старший.

– Майор!

Ильин оглянулся.

– Идиот! – сказал выключенный инфоблок.– Сюда посмотри.

Ильин вынул блок из кармана куртки.

– Позови Грифа,– приказал голос.– Или подойди к нему.

– Я ему все передал,– сказал Ильин.– Он сейчас немного занят...

– Он сейчас сходит с ума от эйфории. От ощущения всемогущества. Мне нужно с ним немедленно поговорить. Немедленно! – Голос чуть не сорвался на крик.

Люди потрясенно смотрели на Грифа, кто-то даже торопливо крестился.

– Гриф! – позвал Ильин.

Гриф запрокинул голову и смотрел прямо на солнце, неожиданно осветившее все вокруг.

– Гриф!

– Что? – не оборачиваясь, спросил Гриф.

– С тобой поговорить хотят. Вот.– Ильин протянул инфоблок.

– Слушаю,– сказал Гриф.

Старший зачем-то оглянулся на Младшего, словно ожидая поддержки. Младший показал язык.

– Нам немедленно нужно встретиться,– сказал Старший и чуть не застонал – такой нелепой и бессмысленной показалась фраза.– Как можно быстрее!

– Я узнаю что-то новое? – осведомился Гриф.

У него было хорошее настроение. У него все получилось. И он мог почувствовать себя свободным.

– Ты узнаешь, как можно остановить Братьев...

– И сестер,– тихо сказал Младший.– И остальных родственников.

– Их можно остановить? – спросил Гриф.– Они уже здесь...

– Идиот! – выкрикнул Старший.– Полный идиот! Ты же сам все видел. Ты их перестрелял! И кроме тех, кого ты убил, никого не было на Земле. И до сих пор нет. Это ведь не оккупация шла все десять лет, только подготовка... Ты этого не понял?

– Почему не понял... Понял. Где понял, где просто догадался...– Гриф оглянулся через плечо на Лукича, которого окружили односельчане, и двинулся в сторону, чтобы никто не слышал его разговора.

– Догадался... А ты не понял, что все эти десять лет мог быть почти богом? Ты мог не просто перегонять Корабли с места на место, а строить города, управлять погодой, править Землей... А ты вместо этого занимался контрабандой, поставлял на Территории материал для исследований и думал, что гонишь проституток для Братьев... Или не думал?

– Не думал. Я хотел...– Гриф замолчал, сообразив, что собеседнику не нужно знать, что именно хотел Гриф, о чем он думал, ради чего возился в крови и дерьме...

– Ты полагал, что хуже уже не будет? – спросил Старший.– Думал, что совершил уже все ошибки?

– Ошибки? – переспросил Гриф.

Боль через глаза вливается в его мозг. Он не видит ничего, кроме всепожирающего огня, он сам горит в этом огне... Он кричит и не слышит собственного крика. И продолжает идти вперед. Шаг за шагом. И думает лишь об одном – не сбиться с пути, дойти... Он уже передернул затвор автомата, «калашников», кажется, раскалился, но это не страшно, руки не болят... Горят глаза, мозг, все тело... что там раскаленный металл...

Он наталкивается на препятствие, проводит по нему левой рукой – холодная поверхность, рука вдруг перестает болеть, и, еще не сообразив, что именно делает, он прижимается лицом к стене, прижимается всем телом, словно пытается сбить с себя огонь, вжимаясь в снег.

Боль уходит.

Бесконечная, всепожирающая, бессмертная боль исчезает, только легкое жжение в глазах...

Он недоуменно смотрит на свои руки, абсолютно целые, не сожженные до костей руки, на автомат, на зеленую пыль, покрывающую землю под Кораблем на много метров вокруг...

Он проводит рукой по серо-зеленой поверхности, и тончайшая, словно пудра, зеленая пыль осыпается с бока Корабля на землю...

Неожиданно в серо-зеленой стене появляется отверстие. Он чуть наклоняет голову и делает шаг вперед.

И нажимает на спуск. И стреляет, не переставая, не сходя с места, не понимая, в кого или во что всаживает пулю за пулей... присоединил новый магазин... длинная-длинная очередь... потом в мозгу что-то взорвалось... словно кто-то сжал его мозг между горячих ладоней, сдавил и отпустил...

Придя в себя – через день... месяц... год? Он зарыл убитых там же, возле Корабля. Постоял возле могилы и понял, что теперь обречен.

Он увидел, что должен делать. И понял, почему обязан это делать. И осознал, что произойдет, если он не станет этого делать.

Он кричал. Он схватил свой автомат, но патронов в нем не было...

– Ошибки? – переспросил Гриф.

– Ошибки, ошибки, ошибки! – закричал Старший.– Все эти десять лет ты только этим и занимался...

– Вот сейчас тебя кондрашка хватит,– сказал Младший.– Не нужно так нервничать. Не он один...

– Сейчас все можно исправить,– сказал уже тише Старший.– Все. Сразу. И никто не придет на Землю. Останутся только люди... останемся только мы...

Гриф промолчал.

Он не верил ни единому слову. Он знал, что Братьев нет на Земле, но здесь их Корабли, которые продолжают выполнять программу, которые препарируют людей, требуют уничтожать провинившихся, которые смешали с грязью Америку, изуродовали... изуродовали каждого из землян...

Зачем сюда приходить Братьям? Уничтожить земную цивилизацию? Так она уже практически погибла... Нужно просто дать людям возможность самим уничтожить друг друга... Самим.

– Я тебя прошу... ты ведь ничем не рискуешь...

– Только жизнью,– тихо-тихо подсказал Младший.

– Ничем не рискуешь! – выкрикнул старик.– И можешь все изменить! Пока все Корабли тут, на Земле...

– Они здесь и останутся,– сказал Гриф.

– Чушь, чушь... Ты же ничего не видел.– Старик торопливо дотронулся до голопанели.– Сегодня утром, в Америке. Смотри.

Над инфоблоком в руках Грифа появилась кадропроекция. Земной шар торопливо повернулся, демонстрируя свое западное полушарие.

Грязно-зеленая клякса на голубом.

Изображение увеличилось.

Корабли, не торопясь, плавно, не сталкиваясь и не мешая друг другу, плыли в стороны от Америки, захватывали все новые и новые пространства, а ярко-зеленая пыль поднималась за ними, выше их и тонким слоем растекалась в атмосфере.

– Смотри! – выкрикнул Старший.– Смотри! Вначале они равномерно распределятся над всей Землей. Зеленая пыль – тоже. Потом Корабли снизятся. Ты знаешь, что произойдет, когда все эти Корабли опустятся. Ты уже это видел. Десять лет назад, когда по твоей вине...

– По моей?

– Когда погибают Контролеры, вся Система переходит в автоматический режим. Такая хитрая программа... Так вот, Корабли просто снизятся, а потом уйдут в космос. Или просто уйдут в космос, оставив людей дожидаться, пока зеленая пыль не опустится вниз, не проникнет в мозг каждого из людей... Ты же знаешь, что происходит с человеком после зеленой пыли? Знаешь? И что происходит, когда после пыли появляются Корабли? Тоже знаешь? – Старший закашлялся и замолчал.

Гриф ждал.

К нему подошел Ильин, привлеченный кадропроекцией.

– Слышишь, майор,– сказал Старший.– Ну хоть ты ему объясни...

– Что объяснить? – спросил Ильин.

– Ты хотел меня наказать, отомстить за твой батальон... Я на станции. Неужели ты не узнал мой голос? Я тот из двоих, что постарше. Не хочешь меня придушить? В клочья порвать?

Ильин скрипнул зубами.

– Так ведь все просто – уговори Стервятника. Он тебя приведет ко мне. Мы поговорим, и, если я не смогу вас убедить, ты меня убьешь... В клочья, а? Подумай.

– Я...– начал Ильин.

– Ты. Именно ты. Ты можешь остановить апокалипсис. Не стать пехотой апокалипсиса и не пропустить ее на Землю.

Ильин бросил быстрый взгляд на Грифа.

– А если он не врет?..– сказал Ильин.

– А если врет? – в тон ему ответил Гриф.– Еще есть «пауки» и те, что могут управлять людьми, принимавшими зеленую пыль... Даже если я смогу остановить Братьев, то для чего? И для кого? Десять лет я смотрю на всю эту возню и понимаю, что никто, ни один человек не думает о спасении человечества. Вся суета вокруг власти. Не придут Братья – придут «пауки»... или кукловоды... или они поделят людей, каждому свое стадо. Думаешь, это будет лучше? А если...

– А если ты снова ошибаешься? – спросил Старший.

– Вначале Корабли пройдут над Землей, и на людей обрушится боль. Потом зеленая пыль опустится на кричащих людей, и боль уйдет. И уйдет страх перед Кораблями. И никто из кукловодов не сможет управлять людьми. И никто из «пауков»... Может быть, тебя это не устраивает? Может, как раз в Кораблях спасение для человечества? – Гриф говорил медленно, словно во сне.– А ты хочешь власти? Или тебя используют, чтобы захватить власть...

– А ведь он прав,– засмеялся Младший.– Тоже ведь вариант.

– А если вначале – пыль? – спросил Старший.– Вначале она осядет, а потом уж – Корабли? А если вначале пыль, а потом кукловоды зацепят всех, до кого дотянутся. Ты ведь не знаешь, сколько кукловодов на Земле сейчас. Через Клинику и институты прошли сотни тысяч людей. Кто-то просто мясом, а кто-то стал кукловодом... или еще кем-то... кем-то другим, еще более опасным... Об этом подумать не хочешь?

Гриф не ответил. Что-то хотел сказать Ильин, но только махнул рукой.

Корабли на кадропроекции уже накрыли все западное полушарие от полюса до полюса и текли в полушарие восточное.

– Я не знаю, сколько осталось времени,– прошептал Старший.– Нужно решать. Приди сюда. Я смогу доказать. Я...

Гриф бросил инфоблок в снег. Земной шар в кадропроекции качнулся, и, словно от этого движения, Корабли ускорились, двинулись быстрее, будто торопясь, будто почувствовали угрозу.

Гриф достал «блеск», прицелился.

– Подожди! – закричал Старший.– Секунду... Ты уверен, что это ты сейчас все решил, а не Система? Когда погибают Контролеры, Система должна переключиться на другого... пусть даже человека. Мозг прошедшего через поле Корабля и через зеленую пыль меняется... Он может работать с Системой. Стать в ней чем-то вроде процессора. Без него Система должна была перейти в спящий режим, сорвать всю программу... у нее не было выбора, и она включила тебя, сделала процессором твой мозг... Ты не знал, что можешь всему этому приказывать... Ты получил новые способности только для того, чтобы выжил процессор, чтобы Система продолжала работать, готовить... готовить апокалипсис.

Гриф опустил оружие.

– Система не может тебе приказывать. Она может дать тебе информацию, может подтолкнуть тебя эмоционально... но только подтолкнуть. Вспомни последние дни. Эта девочка...

– Маша,– сказал Гриф.

– Да-да, Маша. Она ведь тоже теперь часть Системы. Очень важная. Тебя подтолкнули к ней. Та перестрелка возле Территории... Именно ее отец оказался там, а ты вдруг расчувствовался, решил, что должен... что обязан отплатить добром... Нет, конечно, это было и твое решение, но Система все рассчитала точно. И чуть-чуть, не нарушая программу и приоритеты, подтолкнула тебя. Немного жалости... Совсем немного. А потом Система подтолкнула Машу сюда, совсем немного опять-таки. И ты принес ее. И в результате постамериканцы потеряли последнее ядерное оружие. Система очень хитра... Не задумывался, почему именно ты оказался владельцем всего запаса зародышей на Земле? И для чего... Ты сейчас можешь ощущать недоверие, ненависть, что угодно...

Но Гриф ощущал только усталость.

– Ладно,– сказал Старший,– делай, что хочешь. Решай. Но помни – ты уже ошибался, и оттого гибли люди. Ошибка – и появилась плесень. Ошибка – и Африка превратилась... ты даже представить себе не можешь, во что превратилась Африка. Миллионы людей. Тебе наплевать? Я больше не буду тебя уговаривать.

Инфоблок замолчал.

– Он не придет,– сказал Младший.– А если и придет – не станет убивать девчонку. Даже если тебе поверит...

– Он поймет,– прошептал Старший.– Он обязательно поймет.

Не в том беда, что Гриф может не поверить. Беда в том, что сам Старший вдруг подумал... Мелькнула мысль... страшная, режущая. А если это ему врут? Те люди, которых он считал настоящими борцами за... за что?

За власть?

Если Братья не придут, то власть достанется кукловодам?

Старший не знал, что должно произойти после того, как выращенные Корабли заполнят все небо Земли. Ему об этом не говорили. Возможно, Контролеры поставили бы его в известность, но Контролеры мертвы.

Он должен попытаться убедить Грифа, но кто убедит его самого?

Десять лет я смотрю на всю эту возню и понимаю, что никто, ни один человек не думает о спасении человечества. Вся суета вокруг власти...

Старший сжал виски. До боли.

Младший засмеялся.

Забавно все получилось. Очень смешно.

Над Землей оставалось совсем немного голубого неба. Маленький клочок.

Content

Александр Золотько
Пехота Апокалипсиса

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9