Вальтер Даниэль

Убийство синей птицы

Послышалось дребезжание, словно тысяча всадников ехала по металлическому мосту. Осколки кристаллов и искры брызнули во все стороны, словно огненные черви, расползаясь в ночи. На юге прогремел залп пушек, и над равниной пополз чудовищный вой, словно нечто материальное, созданное мудрым богом войны. О, мать, спрячь меня! О, нежная полногрудая возлюбленная с огнедышащими бедрами, вспоминай меня, вспоминай нас всех, мы все…

Грохот орудийных залпов усилился. С неба падали разноцветные стрелы.

(…ДАЙТЕ ЖЕ МНЕ ВАШУ САМОПИСКУ…! — Берг говорил «самописка» вместо «авторучка». — СПАСИБО…)

Я находился возле самого подножия горы, которую назвали Желтым Стражем. Я лежал на жесткой, высохшей почве и смотрел вверх, на вход в Собачье Ущелье. Голова моя гудела, как церковный колокол.

(Берг запнулся: "…ЧТО, ЧТО?.. АХ, АД!..")

Я крепко сжимал ружье. Это был единственный спутник, оставшейся со мной. Я был один. Пробираясь сквозь ночь, я обнаружил, что все мои товарищи были мертвы. Они превратились в сморщенные кучки. похожие на черные зародыши. Я попытался воспользоваться коммуникатором, но из него раздался только печальный треск; я не получил никакого ответа. А потом я спросил себя: что это за звук? Кто подкарауливает там, в ночи? Кто может выскочить из этого Собачьего Ущелья?

Кто? Нам говорили, что это всего лишь акция по очистке — умиротворению, да… умиротворению… и…

(ОН НЕ ДОЛЖЕН ПРОСЫПАТЬСЯ, — сказал Берг. — МЫ ПРИБЛИЖАЕМСЯ К ИСТИНЕ. МЫ, НАКОНЕЦ, ДОЛЖНЫ УЗНАТЬ, ЧТО ЖЕ ПРОИЗОШЛО В ТУ НОЧЬ…)

…и… я… там было Собачье Ущелье, словно амбразура в горе, темное, как ночь, пятно, в которое мы палили в течение многих дней. Видит бог, мы сделали все, что от нас требовали, и сделали, как смогли, но результаты… Стало светло, как днем. Перед этим была не просто полутьма, а чертовски непроглядная темень и… О! Мои глаза — хотя я их не открывал — они все еще видят… Они напали на нас и…

(Пациент резко вскрикнул, доктор Берг непроизвольно вздрогнул и заскрежетал зубами: — ОН НЕ ДОЛЖЕН ПРОСЫПАТЬСЯ!)

— Они же тебя убивают, — сказала она. — Ты же видишь…

— Они сказали, что это необходимо, если я хочу снова обрести душевное равновесие. Для меня нет спасения — и для тебя тоже нет, — пока я не расскажу им все, что знаю…

— Это они так утверждают. На самом деле они только хотят знать, что произошло той ночью на Клоринде-3, и они накачивают тебя наркотиками, пока ты этого не скажешь, а потом ты будешь так же нужен им, как рваный башмак.

— Что я могу сделать? Я единственный, кто в эту ночь видел…

— Но ты же потерял память — и если и дальше они будут рыться в твоем подсознании при помощи всех этих наркотиков… это будет для твоего мозга словно взрывчатка. Однажды всё взлетит на воздух, твоя голова, твой разум и вся наша совместная жизнь. А без тебя я ничто, ты это знаешь.

— Но что же мне тогда делать: они никогда не оставят меня в покое. Они хотят узнать, в результате какого колдовства (или, точнее, в результате какого чуда тактики) они потерпели такое сокрушительное поражение во время той операции на Клоринде-3. А я единственный уцелевший в той ночной мясорубке, они пытаются выудить из меня все и выжать меня, как лимон. Будет лучше, если я помогу им как можно быстрее довести это дело до конца.

Она шевельнулась на белой простыне, и ему показалось, что её тело заблестело всеми оттенками охряного цвета. Он жил только ради этого мгновения. Вернувшись, он обнаружил ее такой же, какой покинул — с мягкими грудями и загорелыми ногами. Он поверил, что жизнь теперь или пойдет дальше, или начнется сначала. Но тут появились люди с угрюмыми лицами из военного департамента — это было в среду, во второй половине дня, и солнце светило тогда особенно ярко, как перед грозой, — и все пошло по новому кругу: вопросы, приказы, угрозы. Ему без обиняков заявили, что он должен подвергнуться исследованиям, обработке галлюциногенами и другим процедурам допроса, после которого все его тело дрожало, а голова была полна кошмаров. Со своей стороны он хотел быть покорным и сделать все возможное; ради них он был готов вновь пережить этот ужас на Клоринде-3. Она не понимала, что у них было средство заставить его говорить, что они не остановятся даже перед тем, чтобы поместить его в одиночку, и что он своей готовностью и покорностью вызвал какоето странное чувство симпатии у доктора Берга и получил некоторую свободу.

— Прошу тебя, — попросил он, — давай попытаемся продолжить. Все это время там, на Клоринде…

Она перекатилась на другую сторону кровати и демонстративно повернулась к нему спиной. Тело ее поблескивало в полутьме, и он вспомнил, как часто он почти сходил с ума от ярости там, когда думал о бесчисленных, потраченных впустую часах… Он почти украдкой придвинулся к ней и коснулся ее плеча.

— Постарайся понять меня, — сказал он.

— А ты пытаешься понять меня?.. Ты думаешь, что это время, пока тебя не было, я предавалась удовольствиям? Почему ты не спрашиваешь, каково было мне?

— Я знаю, — ответил он, — что это было нелегко и для тебя, и для меня… Но я вернулся. Я единственный уцелевший из всего отделения, и я снова тут… Пойми же, они могли сунуть меня в бронированную камеру, и если бы не было доктора Берга, они давно бы уже это сделали!

Она мягко повернулась к нему. Лунный свет осветил ее лицо, и он увидел, как оно посерьезнело.

— Ты клянешься, что говоришь мне правду?

— Почему я должен лгать?

— Иногда у меня складывается впечатление, что ты сам пытаешься пробудить воспоминания о происшедшем той ночью…

— Никогда, — ответил он.

— Ты уверен в этом и можешь поклясться?

Дрожь пробежала по его телу. Он уже понял, что она была не так уж и не права. Иногда по ночам он пытался сложить фрагменты, совместить обрывки воспоминаний. Один или два раза ему показалось, что он близок к разгадке и вот-вот окунется в бездну, которая притягивает его своей загадочностью. Но скоро это впечатление растаяло в каком-то розовом тумане (да, он мог поклясться, что туман был розовым). Он увидел, как из газообразного моря поднимается огромная птица, взмахивая крыльями, которые закрывали полнеба. Небо было пустынно, и постепенно Лесу становилось видно лишь распростертые крылья этой птицы. И он поднял ружье. Да, он неумолимо поднял ружье и выстрелил. Огненный луч ударил прямо в середину покрытого пухом тела, она рухнула вниз и придавила его своим огромным телом. Когда убитую птицу охватило пламя, на него нахлынула глубокая печаль.

Он, конечно, рассказал свой сон Милене. Она приписала этот кошмар наркотикам, которыми его все время обрабатывали.

— Нет, — произнес он, — это что-то другое. У меня возникают кошмары, несомненно вызываемые наркотиками и психоделиками, но сон о синей птице, я бы сказал, не является кошмаром. Он скорее символизирует воспоминания. Я знаю, что мои объяснения не очень ясны, но все это так запутано, так… как бы мне это сказать… так туманно… Нет, я не могу поклясться, потому что я обещал тебе никогда не лгать и я хочу сдержать это обещание. Потом, когда мы будем свободны…

Он замолчал. В последнем предложении слышались нотки раскаяния. Он взял ее за руку.

— Ты мне доверяешь?

Она утвердительно кивнула. Он кончиками пальцев коснулся ее груди.

— А что касается остального, ты теперь хочешь этого?

— Да, — ответила она.

ДЕПАРТАМЕНТ ВОЙНЫ И УМИРОТВОРЕНИЯ

Двести метров стекла, металла и пластика возвышались перед ним в своем необыкновенном величии. Он оглянулся и с тяжестью на сердце посмотрел на главную улицу, Затопленную мириадами людей. Эти мужчины и женщины были свободны и делали все, что хотели. Он вздохнул и предъявил служащему свой пропуск. Его пропустили в здание. Шум улицы немедленно стих, как только двери закрылись за ним. Служащие департамента войны носили строгие серые, оливковозеленые, цвета хаки, бежевые или черные мундиры, которые показывали их принадлежность к различным отделам. Скользящей походкой, словно роботы, они пробегали по коридорам. Они не смотрели ни направо, ни налево. Их общей болезнью была «шпиономания» — новая, странная форма ненависти к чужакам. Для всех членов этого министерства на множестве языков объявлялся главный девиз:

ВСЕ ЧУЖАКИ — ВРАГИ.

ALL STRANGERS ARE ENEMIES

ALLE FREMDEN SINFEINDE

TOUS LES ETRANGERS SONT…

TODES LOS EXTRANEROS…

TUTTI, GLI STPANIERI…

KNA WNAFNI

Он сунул белый жетон в щель внутреннего телефона. Безликий голос спросил:

— Кто говорит?

— Лес Пейлис.

— Входите.

Он протянул другой, лимонно-желтый жетон служащему в оливковой форме, который доставил его на лифте на девятнадцатый этаж. Кожа Леса была влажна и зудела, он ощутил какой-то запах.

— Теперь вы сами сможете найти дорогу…

Тот же полковник в гражданском ожидал его.

— Сегодня у вас хорошее настроение?

— Да, — ответил Лес, — хотя я всю ночь ломал себе голову, пытаясь узнать, обойдется ли на этот раз без возбуждающего…

— Посмотрим, — сказал полковник. — Время у меня есть.

Почему-то в его тоне постоянно слышалась угроза. Вероятно, он находил методы доктора Берга недостаточно эффективными, или, может быть, ему было совершенно все равно, что покажут исследования. Ему было около пятидесяти, и, возможно, он устал от многочисленных допросов и промывок мозгов.

— Садитесь, — сказал полковник. — Расслабьтесь. Сигарету?

Он всегда говорил одно и то же и в той же последовательности:

— Садитесь-расслабьтесь-сигарету - садитесь-расслабьтесь-сигарету - садитесь…

— Спасибо, господин полковник, — сказал Лес, глубоко затягиваясь сигаретным дымом. Потом устремил взгляд на металлическую дверь, через которую скоро должен был войти доктор Берг, — ту, холодную и кажущуюся грозной дверь, за которой находилась камера пыток.

— На этот раз у меня такое чувство, что мы всего добьемся, — сказал Лес, словно убеждая самого себя.

— От меня это не зависит, — пробурчал полковник.

Лес снова затянулся сигаретой; взгляд его был направлен на цифры, друг за другом появляющиеся на циферблате электронных часов. Почему доктора Берга здесь все еще нет? Его впервые пришлось ждать. Нет… во второй раз; в первый раз это было перед третьей… да… перед третьей серией пыток. Вероятно, это входило в дьявольскую игру, которую они затеяли с ним. Но любовь придала ему мужества. Если бы он был один, ему не удалось бы побороть страх. Он не хотел остаться один и потерять теплую защиту рук и тела Милены. Он не боялся, он сказал им, что они должны были послать его в какое-нибудь другое место, например на Альдебаран или на Эпсилон Возничего… на последнюю планету последней звездной системы. Но страх и слабость возникали от любви, страсти и мучительного чувства, что ему вновь придется жить без Милены, чувства, которое охватило его со времени возвращения с Клоринды; он обливался холодным потом и впадал в дикую панику при мысли, что его отделят от нее хотя бы на несколько дней. При этом он так же думал о том дне, о ракете, полной убийц, о возвращении на Землю. Он вспоминал то тоскливое чувство: может быть, она нашла себе нового любовника, вероятно, она вообще не придет или придет только за тем, чтобы сказать ему, что она сожалеет, но кое-что изменилось — разлука, заботы… короче, жизнь с ее взлетами и падениями, с ее мелочами и проблемами… Но она пришла, она осталась верна ему. В этом заполненном любовью времени было что-то сверхъестественное. Он гордился Миленой, гордился ее любовью. Однако эта любовь была одновременно его слабостью, его ахиллесовой пятой, ранимым глазом носорога, пальцами, попавшими под приводной ремень. Все проведенное на Клоринде-3 время он был погружен в яркие воспоминания, и каждый день страданий образовывал морщины на его теле, словно слова песни на пластмассовом диске при записи пластинки. Но в ночь нападения, начиная с того момента, когда небо осветилось словно днем, все это погрузилось в ничто, в безбрежное забвение и, казалось, превратилось в базальтовую скалу. Конечно, он иногда спрашивал себя, каким чудом — или какого дьявола — он единственный уцелел в этой мясорубке. Иногда он даже начинал сомневаться в реальности этой кровавой ночи, потому что противник — который не производил впечатления сильного — не располагал особенно действенным оружием и до последнего мгновения в каждом бою нес ощутимые потери.

Полковник сидел в своем кресле. Он как всегда был безукоризненно одет и отутюжен, но его гладко причесанные волосы не очень подходили к его городскому костюму. Лес достал из кармана пачку сигарет и предложил одну из них офицеру, но тот отказался:

— Нет, не теперь.

Лес закурил сигарету и с удовлетворением отметил, что рука его почти не дрожит.

— Вы слишком много курите, — сказал полковник. — Вы должны ограничить себя.

— Да, конечно, — как всегда, обходительно согласился Лес. — Но сейчас я ужасно нервничаю.

Полковник встал и отсутствующим взглядом посмотрел в окно, на движение на главной улице. Лес спросил себя, был ли тот в состоянии представить себе его душевное состояние, и… в нем поднялся жгучий гнев: свинья, проклятая свинья! Что он вообще знает о жизни! Вообще ничего! Он был уверен, что его никто здесь не понимал! Им нравилось, что он делает для них грязную работу… Бывали ли они вообще когда-нибудь там, в пустынях Галатеи, в болотах Фонселора, в горах Клоринды-3? Чего он еще мог ожидать от них? Они делали свою работу, и время лицемерного сочувствия прошло. Усиливающаяся экспансия человечества во все уголки Вселенной усиливала сумасшествие одних и безразличие других. А что касается справедливости…

Он мысленно видел, как она поворачивается, как ее тело слабо поблескивает. Даже если бы ему выкололи глаза, она все время была бы перед его внутренним взором, как тем вечером на Клоринде-3, когда внезапно… Она повернулась, и то, во что она была одета, как всегда, показалось лишним… Он попытался обнять ее, но она ловко уклонилась и рассмеялась… Предыгра перед дальнейшей игрой. Он знал это. Он преследовал ее по комнате, немного задыхаясь от ранений, полученных на Клоринде-3, и, как ловушки, вытянул руки: она открыла дверь в то мгновение, когда он хотел схватить ее, — и в помещение вошел доктор Берг.

— Я заставил вас ждать, господин Пейлис, — сказал он.

Лес слегка пошатнулся, поднявшись и увидев за застекленной дверью маленькую красную комнату, кресло с блестящими застежхами. Доктор Берг улыбнулся. Но всякая улыбка и всякое проявление вежливости порождали в Лесе только гнев. Ему хотелось, чтобы это было в последний раз…

— Прошу вас, — сказал доктор Берг, отступая назад, чтобы освободить вход в камеру пыток, где его ассистент, молодой человек с женскими чертами лица, манипулировал различными блестящими приборами и инструментами.

Когда Лес вошел в маленькое красное помещение, молодой ассистент бросил на него печальный взгляд, в котором, однако, не было никакого сочувствия. Такие люди, решил Лес, испытывают сострадание только к самим себе.

— Я думаю, сегодня все закончится, — сказал Лес, улыбаясь доктору Бергу.

Тот, по-видимому, был расстроен, и его улыбка напоминала смущенную мину человека, который оказался в обществе невежи. Он хмыкнул и усадил Леса в кресло. Потом откашлялся и сказал:

— Департамент попросил меня как можно быстрее добиться результатов. Поэтому я прошу вас, чтобы вы приложили… э-э… чуть больше усилий, господин Пейлис.

Внезапно Леса охватил панический страх. Он знал это, но не мог за это поручиться, однако, когда он вошел в здание департамента, ему стало ясно: сегодня это будет в последний раз… Но это ни в хоем случае не значило, что после этого они оставят его в покое. Они могут отомстить ему за недостаточную готовность сотрудничать. У них есть для этого тысячи способов, один ужаснее другого: одиночное заключение, промывка мозгов, ссылка, кастрация, стирание личности, повторяющиеся наказания, изоляция, превращение его в подопытного кролика и ежедневные физические и моральные пытки. В любом случае он никогда больше не увидит ее…

Молодой человек бросил на него простоватый взгляд и пристегнул его запястья к подлокотникам кресла. Берг сел напротив Пейлиса.

— Поймите нас правильно, Пейлис, ни полковник, ни я лично не можем ничего сделать для вас; мы считаем вас мужественным человеком, пострадавшим от сильного шока и стершим из своей памяти воспоминания о причине шока. В вас борются две противостоящие друг другу силы, и вы теряетесь в выборе. Но мы служащие правительства и мы любой ценой должны узнать, что произошло в ту ночь на Клоринде-3… Я надеюсь, что вы меня, может быть, поймете.

Полковник стоял в дверях, лицо его ничего не выражало. Он только согласно кивнул головой, чтобы показать, что он разделяет мнение доктора Берга.

Потом он упал в большой кроваво-красный сосуд с ядовитым газом и проплыл на лодке по всем извивам реки Меандр, пересек странное место, где звучали хриплые крики и призывы женщин ("ПОМОГИ, ПОМОГИ, ВЕРНИСЬ, О, ПРИДИ, ТЫ МОЙ"), но лодку подхватил водоворот, и она, мотаясь и раскачиваясь, понеслась в этом потоке. Не было ни весел, ни руля, ни абордажного крюка, ни якоря, который он мог бы бросить; лодка мчалась вдоль по сосуду, похожему на огромную консервную банку, заключающую в себе весь мир…

Сначала была чернота Вселенной, чернее, чем ночь, потом космический корабль опустился на шафраново-желтый шар с пятнами зеленого и серого, который назывался Клоринда-3 и должен был быть покорен. Они вышли из корабля…

Туман, туман, туман.

(ПЕЙЛИС, ПОСТАРАЙСЯ ЖЕ!)

С САМОГО НАЧАЛА МЫ СТОЛКНУЛИСЬ С ТРУДНОСТЯМИ, ПРИШЛОСЬ СРАЖАТЬСЯ ПОЧТИ КАЖДЫЙ ДЕНЬ.

Туман, туман, туман, грохот пушек разрывал тишину, и он думал, что потерялся, потому что незадолго до этого он отправился на поиски и обнаружил, что от его спутников остались только обгоревшие кожистые комки.

(…ТЕПЕРЬ ЛЕЖИТЕ СПОКОЙНО, ПЕЙЛИС, МЫ ПОМОЖЕМ ВАМ ВСЕ ВСПОМНИТЬ…)

И Я БОЮСЬ, ЧТО БОЛЬШЕ НЕ УВИЖУ ЕЕ, НЕ СМОГУ БОЛЬШЕ ОБНЯТЬ ЕЕ ИЗ-ЗА ЭТОЙ ДЕРЬМОВОЙ ВОЙНЫ, КОТОРАЯ ОТОБРАЛА У НАС ДАЖЕ ВОЗМОЖНОСТЬ МЕЧТЫ, Я ПОЛОН ЕЮ И ДРОЖУ, КАК РЕБЕНОК, ПРИ МЫСЛИ О ЕЕ КОЖЕ И ЕЕ УМЕНИИ ЛЮБИТЬ. Я ВСПОМИНАЮ О СТРАСТИ, КОТОРАЯ СОПРОВОЖДАЛА КАЖДОЕ ЕЕ ДВИЖЕНИЕ, И КАК ОНА ШЛА КО МНЕ НАВСТРЕЧУ ПО ТРОПЕ ЖЕЛАНИЯ, И КАК Я ВЗРЫВАЛСЯ ОТ ЯРОСТИ ВОЗЛЕ ЖЕЛТОГО СТРАЖА! ОХ! Я НАКАЗАН ЗА ЭТО, НАКАЗАН ЗА ЭТО.

Туман, туман, туман, серо-красный, кровавый цвет ярости.

(ПЕЙЛИС, НАПРЯГИТЕСЬ ЖЕ, ЧЕРТ ПОБЕРИ, ЕЩЕ ЧУТЬЧУТЬ, МЫ УЖЕ ТАК БЛИЗКО!)

Нас сжигают, нас взрывают, и мы дохнем, как крысы — за что, за кого, спрашиваю я себя?

Лес Пейлис лежал за кучей гравия. Была глубокая ночь, и воцарилась тишина, Потому что пушки на некоторое время смолкли. Перед ним, над Собачьим Ущельем, поднимались неуничтожимые сторожевые башни врага. Они переоценили свои силы и мощь огня. Лес Пейлис знал, что все его спутники были убиты. По неизвестным причинам он один уцелел из всего отделения. Скоро прибудет подкрепление, и его вызволят из этого страшного положения. Когда началось нападение, он потерял сознание; и он больше ничего не мог вспомнить. Он полз сквозь ночь и обнаружил то, что осталось от его товарищей. Лучше ему не думать об этом… Потом небо изменило свой цвет… Он увидел, как доктор Берг смотрит на него сквозь отверстие в черном облаке и говорит ему: "Напрягитесь еще раз, еще чуть-чуть, все БЕЗУСЛОВНО должно быть выяснено!"

БЕЗУСЛОВНО.

(ДАЙТЕ МНЕ, ПОЖАЛУЙСТА, САМОПИСКУ… СПАСИБО.)

Он находился точно напротив Собачьего Ущелья. Скалы превратились в воинов из гранита, размахивающих огненными мечами и спускающихся к нему, и из их пемзовых глоток на него сыпались угрозы. Он закрыл глаза и прочертил вспыхнувшую ночь снопом всеобжигающего огня. Все вокруг него ожило, и из середины горы, из точки, которая была вершиной и подножием его судьбы, поднялась гигантская птица с распростертыми крыльями и блестящим клювом. Ночь превратилась в день, вечерние сумерки стали рассветом, и он понял, что враг располагает средством, против которого никто ничего не может сделать, потому что это было АБСОЛЮТНОЕ ОРУЖИЕ!

Враг материализовался посреди мечты одного из противников и начинал атаку!

Никто не мог пережить убийство своей собственной мечты! НИКТО!

НО МЕНЯ ОНИ НЕ ТРОНУЛИ! Я не двинулся с места, лежал на земле, уткнувшись лицом в грязь и затаив дыхание; перед моим мысленным взором была чудесная птица моей юношеской мечты. НО МОЯ НАСТОЯЩАЯ МЕЧТА НАХОДИЛАСЬ ЗА МНОГО СВЕТОВЫХ ЛЕТ ОТСЮДА! Здесь только символ, облако синих перьев, воспоминание детства — чувство раскаяния, угрызения совести, страницы интимного дневника! МЕНЯ ОНИ НЕ ПОЛУЧАТ!

Далеко вверху птица открыла свой клюв и прокаркала голосом доктора Берга:

— Еще один маленький рывок! Давай!

…но он глядел сквозь прищуренные веки. Влажная грязь отражала образ птицы: ее крылья были широко распахнуты, словно паруса бригантины, а ее клюв был огромным сапфиром, глыбой льда невыносимой синевы. Это не мечта, это кошмар, не мечта, не моя мечта, о, моя любимая, мое дитя, моя куколка с ароматными волосами!

(ПЕЙЛИС, НАПРЯГИТЕСЬ, ПЕРЕСТАНЬТЕ НЕСТИ ЧЕПУХУ!)

ПОТОК СТАНОВИТСЯ ВСЕ БЫСТРЕЕ, МЫ ПОЙМАЛИ ЕГО, ПОЙМАЛИ ЕГО. ОН НИ В КОЕМ СЛУЧАЕ НЕ ДОЛЖЕН ОПРОКИНУТЬ, ОН ДОЛЖЕН СКАЗАТЬ ОБ ЭТОМ. ОН НЕ МОЖЕТ ПОДОХНУТЬ ИЗ-ЗА МЕНЯ!

Тело Пейлиса встало на дыбы, словно ему под ногти загнали иголки или ломали руки и ноги ультравибратором.

…в этой грязи он увидел отражение гигантской птицы, которая кружила над ним. Эта удивительная птица приближалась к нему, описывая круги, как лунь или ястреб-перепелятник, который приближается с неба к своей жертве. Пейлис больше ничего не мог видеть. Небо исчезло, закрытое крыльями чудовища. Берг молчал, и орудия тоже молчали. Все вокруг дышало смертью. Птица, казалось, скользила в невидимой воздушной воронке, описывая незримую спираль (как древняя пуля из нарезного оружия), устремляясь к Лесу, который пытался раствориться в грязи, словно дождевой червь.

(ПЕРЕСТАНЬТЕ ПОРОТЬ ЧЕПУХУ, ПЕЙЛИС, МЫ ХОТИМ ЗНАТЬ ПРАВДУ!)

…он перекатился на другой бок, как искусный и тренированный боец, которого из него сделали. Он направил свое оружие в небо и выстрелил в синеву снопом яркого оранжевого пламени. Птица издала жалобный, придушенный крик, слабый стон, вырвавшийся из нежного горла, и с неба на него стало падать причудливо изломанное тело женщины, которую он хорошо помнил; однако то, что упало в грязь возле него, было всего лишь черным предметом, похожим на обугленный зародыш.

Доктор Берг выронил авторучку. Рев, который издал подопытный, был похож на крик проклятых душ в глубине ада из древних car. Мужчина вскочил с такой силой, что оторвал металлические крепления от подлокотников никелированного кресла.

Он на мгновение выпрямился, стоя в центре маленького красного помещения, глаза его округлились и пылали. Потом его фигура осела, и жуткий запах горелого мяса распространился по лаборатории. Прошло две минуты, но доктор Берг, полковник, который никогда не курил, и молодой человек с нежными чертами лица все еще молча стояли и смотрели на почерневшую, спекшуюся массу на пластике, покрывавшем пол, от которого в обе стороны отходили две металлические полосы.

Она ждала его дни и ночи. Их брак не был зарегистрирован, и она знала, что не имеет на него никаких прав. На пятый день она вышла на балкон семьдесят шестого этажа, откуда был виден весь город, закрыла глаза и перевалилась через перила. Где-то вдали кричала птица.

…потому что никто не может пережить убийство своей собственной мечты.

Content

Вальтер Даниэль
Убийство синей птицы