Кирилл Еськов

Из России – с приветом

(Баллады о Боре-Робингуде – 2)

«Грязь» – это вещество не на своем месте.

Клод-Луи Бертолле, великий химик

На излете века

Взял и ниспроверг

Злого человека

Добрый человек.

Из гранатомета

Шлеп его, козла!

Стало быть, добро-то

Посильнее зла.

Е.Лукин

1

Бабочка завершила свой рваный, как мановения дирижерского жезла, полет на цветке ферулы: передохнуть и подзаправиться нектаром. Ферула – растение семейства зонтичных, родственное растущим на наших сырых лугах дуднику и борщевику, нечто вроде фирменного знака среднеазиатских гор; более всего она напоминает своим обликом исполинский ёршик для чистки унитазов – с ручкой толщиною в запястье и высотою в полтора человеческих роста.

Горный склон, утыканный как именинный пирог тонкими желтоватыми свечками ферул, обрезан понизу отвесным обрывом в полсотни метров. Бушующий на дне этой пропасти поток смотрится из здешнего отдаления как замерзшая сибирская речушка: ветер почти дочиста подмёл от снега поверхность мутно-голубоватого льда, оставив белопенные сугробы-заструги лишь в затишках позади вытарчивающих там и сям камней. Наверху же склон упирается в крупнообломочную осыпь, серые кубические монолиты которой держатся, как кажется, вообще ни на чем: чихни – и получишь на той самой нижней речке запруду размером с приснопамятную Нурекскую ГЭС.

По склону, легко ступая между плотными колючими подушками отцветшего уже акантолимона, движется человек с сачком, не сводящий глаз с присевшей на ферулу бабочки. Паганель? – ну, в смысле Кузен Бенедикт? Гм… как-то не похоже, совсем… Здоровенный бородатый детина, чья наружность порождает совсем иные литературно-кинематографические ассоциации – типа «Эх, коротка кольчужка!..», в выгорелой до белизны защитной рубашке и старой, советского еще образца, широкополой пограничной панаме. Во всем облике его есть нечто удивительно знакомое… батюшки-светы, да уж не добрый ли это наш знакомый, Ванюша-Маленький?! Разве только вот борода смущает… Ванюша в наклеенной бороде выполняет спецзадание в среднеазиатских горах? – ну-ну… как-то уж очень оперетточно. Слушайте, а у Ванюши, часом, нету в наличии братьев-близнецов?!

В советские времена спецназ, конечно, готовили – не чета нынешним, но, при всей разносторонности той подготовки, обращаться с энтомологическим сачком Ванюшу-Маленького всё-таки учили навряд ли; человек же в панаме инструментом этим орудует явно профессионально. Сачок на короткой, в локоть, рукоятке и с маленьким, двенадцатидюймовым, обручем: именно такой и употребляют при охоте за активно летающими насекомыми, вроде бабочек (знакомые неспециалистам по фильмам и книжкам длинные, полутораметровые, сачки с обручем в пол-обхвата используются для совершенно иного способа лова – «кошения» вслепую по траве и кустарнику). Вот скрадывание добычи завершено; сачок совершает молниеносное, как бросок атакующей кобры, поперечное движение над соцветием ферулы, и вспугнутая со своего насеста бабочка попадает прямиком куда следует: в мягкие глубины бязевого мешка.

Удивительно, с какой аккуратностью и осторожностью пальцы детины в панаме (при иных обстоятельствах вполне, похоже, способные ломать пятаки) обращаются с плененной бабочкой – и в этом тоже безошибочно чувствуется профессионал. Водворив свою добычу в баночку-морилку с гофрированными полосками фильтровальной бумаги, он пару секунд придирчиво разглядывает сквозь стекло белоснежные крылышки с россыпью мелких ярко-алых капель – будто пригоршня рябинин, оброненных в сугроб кормившимися на деревце свиристелями. Экземпляр, похоже, совсем свеженький, не облётанный – только что после линьки: микроскопические чешуйки, сплошь покрывающие крыло (именно им бабочки обязаны и своим удивительным рисунком, и латинским названием – Lepidoptera, отряд чешуекрылые) нигде еще не успели обтрепаться. Весьма удачно!

Бабочка называется Parnassius imperator: эндемик трех среднеазиатских горных хребтов, на каждом свой подвид. Осенью европейские коллекционеры, собравшиеся на традиционный аукцион фирмы «Бурса» в Праге или Вене, выложат за нее где-то от двух до двух с половиной тысяч марок. Сборщику – ушкуйнику в пограничной панаме – достанется из этих денег процентов тридцать, а то и все сорок. Вполне по-божески.

2

Те времена, когда инфернальный энтомолог Стэплтон-Баскервиль самолично ловил раритетных бабочек для своей коллекции, прыгая с сачком по зыбким кочкам Гримпенской трясины, канули в безвозвратное прошлое – вместе с молочницами, отправляемыми по почте приглашениями «отужинать нынче ввечеру» и незапираемыми дверьми сельских домов. По нынешнему времени предаваться подобному занятию столь же нелепо, как терять время (которое деньги) на кухне, готовя рыбную кулебяку или, к примеру, сациви – вместо того, чтоб за пару минут разогреть в микроволновой печи патентовано-обесхолестириненный гамбургер… Белому человеку делать что-либо своими руками давно уже западло, ибо истинно сказано в соответствующем рекламном ролике: «Переложите свои заботы на плечи профессионалов»; ну, и переложили – в том числе по части коллекционирования насекомых.

Вокруг этого самого коллекционирования в цивилизованных странах теперь существует целая индустрия с развитой инфраструктурой – аукционы, каталоги, дилеры разных порядков; это серьезный бизнес, в котором крутятся немалые деньги. В уютных зоомагазинчиках вокруг пражского Старого Мяста вы найдете и огромных, сантиметров по двадцать в размахе крыльев, бабочек-орнитоптер из горных джунглей Новой Гвинеи, и редчайшего уссурийского усача-калипогона, чьи личинки развиваются только в древесине бархатного дерева (в свой черед почти уже вымершего), причем на строго определенной стадии естественного усыхания оного… Как и откуда все эти экзоты попадают в его родную Центральную Европу тамошнего коллекционера, понятно, интересует ничуть не больше, чем посетителя супермаркета – технология производства покупаемых им чипсов. Так вот, подводную, невидимую для потребителя, часть айсберга в этом хитром бизнесе составляют сборщики – те самые люди, что машут сачком в таиландских джунглях или вкапывают почвенные ловушки для жужелиц (pitfal-traps) на альпийских лугах Алтая.

Не знаю, как в европах, но в нашем отечестве тон в гильдии сборщиков задают любопытнейшие персонажи, являющие собою фантастический гибрид профессора Даррела и отвязного российского челнока. Надобно заметить, что маленькие, но гордые государства третьего мира нынче склонны объявлять национальным достоянием и запрещать к вывозу всё, вплоть до гостиничных тараканов (за попытку вывезти с Новой Гвинеи упомянутых выше ортиноптер, к примеру, можно получить десять лет тюрьмы) – ну так и что ж нам теперь, сесть и заплакать, сося лапу?.. Хуже то, что самые раритетные (и дорогие) виды поистине мистическим образом приурочены в своем распространении к разнообразным «горячим точкам», «странам-изгоям» и иным «Золотым треугольникам»; впрочем, здесь, возможно, просто смешиваются причина и следствие: стоило, к примеру, в Таджикистане начаться полномасштабной гражданской войне, как цена эндемичных таджикских бабочек на европейских аукционах тут же, естественно, взлетела до небес… Словом, бизнес этот не столь, конечно, криминализован, как торговля нефтью или, скажем, «благотворительность», однако всё же требует ярко выраженной авантюрной жилки.

«…Ну, слушай сказку, дружок. Как-то раз обитателей одного большого-пребольшого соц-лагеря в неурочный час согнали из соц-бараков на построение. Под шопенно-скорбящим репродуктором их поджидал начальник лагеря; как позже выяснилось, он к тому времени давно уже успел толкнуть налево всё движимое и недвижимое лагерное имущество, от каши-кирзы и кирзы натуральной до вышек и колючей проволоки, а на производственной базе окрестного лесоповала учинить, совместно с вертухаями и хлеборезами, ООО „Архипелаг Ltd“ с уставным капиталом в девять грамм, отделанным под малахит офисом в столице и счетом на Каймановых островах. Начальник брезгливо оглядел подотчетный контингент и сказал так: „Граждане зэки! Отечество наше свободное, Союз нерушимый… в смысле – Империя Зла… приказали долго жить. По этому случаю всем – амнистия, так что попрошу с вещами на выход, не задерживаясь. А как вы теперь есть вольняшки, пайки вам больше не предвидится“. – „Как же это?!“ – „А так! Халява кончилась – крутитесь дальше как знаете!“ Ну, контингент почесал репу, выматерился в том смысле, что „чего хотят, то и творят!“, и принялся КРУТИТЬСЯ – куда денешься…»

Вот именно после этих достопамятных событий ряды сборщиков заметно приросли за счет профессиональных энтомологов, среди коих в прежние годы заниматься подобной деятельностью считался столь же «невместным», как для самурая – торговать. Самое же забавное (умом Россию не понять…) – что для кое-кого из этих высокоученых реликтов «Понедельника…» означенная деятельность стала не столько заработком, сколько способом продолжать собственные полевые исследования (поскольку в их собственных институтах финансирования не было даже на зарплату). Идея проста: ученым, как правило, интересна какая-нибудь невзрачная мелочь, а коллекционерам – крупные, красивые жуки и бабочки. И вот ты организуешь экспедицию, для себя собираешь там какую-нибудь «пыль» вроде наездников-браконид или жучков-пселафид (коими, кроме тебя, на всем земном шаре занимаются еще полдюжины таких же психов), а для подрядившего тебя дилера – крупных жужелиц и усачей; вырученных за них денег как раз хватит, чтоб окупить эту поездку… Согласитесь, что означенная схема финансирования зоологических исследований есть ни что иное, как практическая реализация классического постперестроечного анекдота: «Слушай, мы им уже полгода зарплату не платим, а они всё равно работают… Может, с них еще и за вход брать?»

3

Смеркается в горах быстро; стоит лишь заходящему на посадку солнцу чиркнуть брюхом по снежной штрих-пунктирной разметке соседних хребтов, как текуче-прозрачный сумрак, заполняющий ущелья, за считанные минуты загустевает в непроглядно темное, даже как будто лиловатое из глубины желе. Рядом с палаткой, отделенной от неумолчно гомонящего потока фестончатой кулисой карагачей, уютно горит костерок; языки огня страстно и умело ласкают пузатый закопченный чайник, и наконец добиваются своего: тот кончает прямо на уголья – кипятком из носика… Прошу извинения за грубый натурализм метафоры – экспедиция близится к концу, тут иной раз и не такое на ум придет (как некогда выразился один известный исследователь Аляски: «Если вы вдруг начали находить, что аборигенки „по-своему привлекательны“ – точно пора домой»).

В круге света, создаваемом костром, двое: давешний ушкуйник (только уже без панамы) и таджик лет тридцати пяти с тонким, интеллигентным лицом. Ушкуйник сноровисто выхватывает из огня плюющийся чайник и, водрузив его на плоский камень рядом с костром, удаляется в сторону палатки. Таджик неспешно, со знанием дела заваривает чай, но начинать чаепитие медлит – дожидается напарника; когда тот возникает из темноты, он с усмешкой кивает на закопченный чайник-ветеран:

– Помнишь, Витюша, на втором курсе, когда нам читали общую физику, поминали такую замечательную абстракцию – «абсолютно черное тело»; так вот, по-моему это как раз оно и есть, въяве и вживе…

– Полюби нас черненькими, Рустам, – подмигивает в ответ ушкуйник, запуская руку в принесенный им из палатки пластиковый пакет. – «Чугунный чайник – единственная отрада моя в путешествиях»…

– А это откуда?

– Даю подсказку: не из Стругацких… – и с этими словами Витюша, быстренько сервировав дастархан извлеченными из пакета полубатоном твердо-копченой колбасы, банкой ветчины и лимоном, энергичным движением, будто сворачивая голову курице, откупоривает темную пузатую бутылку. – Ну, что – отметим конец сезона? Или вы тут все такими мусульманами заделались, что со спиртным и не подойди?

– Из меня такой же мусульманин, как из тебя – православный, – хмыкает Рустам, подставляя кружку. – Вот если наш Пожизненный Президент решит вдруг объявить Тюркестан исламским государством – «тады ой», куда денешься…

– А он что, может?

– Он всё может. Но, по счастью, уже мало чего хочет… Ладно, давай – за окончание сезона!

Выпив по первой, они некоторое время сидят в молчании, вслушиваясь в бормотание скрытой темнотою речки.

– Не, – вдруг подает голос Витюша, вернувшись по какой-то хитрой спирали к недодуманной ранее мысли, – не объявит он вас исламским государством! Спорим на коньяк? Он ведь успел начеканить монет со своим профилем, а ислам, сколь я в этом смыслю, такого страсть как не одобряет; таки что ж теперь – всё это в переплавку, или как?

– Монеты… – задумчиво щурится на огонь Рустам. – Знаешь, вы там, в России, если чего и знаете про нас, так только экзотические детали – ну, вроде того, что у нас тут стали казни преступников показывать по телевизору. А, между прочим, проза нашей здешней жизни куда назидательнее… Так вот, когда начеканили этих самых монет с профилем Тюркбаши всех Тюрок, во всех школах провели собрания и детям чугунным голосом поведали, что если какой засранец вздумает играть этими монетами в расшибалочку, то у Родного и Любимого от этого тотчас разболится голова, и тогда за головы родителей оного засранца никто не даст и этой самой монетки…

– Да ну?! – ошарашено откликается Витюша. – Средневековье какое-то… То есть это уже почище Тибериева «Закона об оскорблении величества»!.. Хотя у вас тут вообще богатые традиции: личные тюрьмы, сколь я помню, ваши начальники завели еще в Брежневские времена…

– Типа того… Ладно, не будем о грустном. И вообще – «Минздрав предупреждает: промежуток между первой и второй не должен превышать сорока секунд!»

– Точно. Ну, давай – чтоб не последняя, во всех смыслах, – (сдвигают кружки). – Тебе-то как наше сафари?

– Ну, как… Моя зарплата в Университете, если пересчитывать по курсу, чуть больше десяти долларов в месяц; так что я, благодаря тебе, за этот месяц заработал, как – сам прикинь, за сколько лет… Если на будущий год тебе понадобится шерп – попомни меня.

– Понадобится, – кивает Витюша. – Я планирую зарулить маршрутик по Гиссаро-Дарвазу: мою мирмекофильную фауну там никто никогда путем не коллектировал – это ж тебе не жужелицы с махаонами. Потолкую с дилерами – чего там можно взять продажного, чтоб окупить поездку… Транспорт сможешь обеспечить?

– Нет вопроса: университетская автобаза вечно в простое, работы нету. Но на Дарвазе сейчас постреливают – шофер потребует премиальных за риск, не меньше сотни баксов.

– Резонно. Ладно, пора уже переходить к чаю и падать: твой Фарид завтра с утра должен подрулить, а нам еще лагерь перетаскивать ко второй излучине – на уазике ему выше не подняться… Ну, по последней? – как пели флибустьеры в классике советского киноискусства: «За ветер надежды, за ветер удачи, чтоб зажили мы веселей и богаче!» Давай-ка ветчину доедать, а то она до завтра дуба даст…

4

Уазик, нещадно пыля, катит по степному проселку – едва наезженная колея в желтоватом лёссе, обрамленная по обочине высеребренной зеленью полыни и солянок. Окрестный ландшафт, если у него и наличествовала когда-то трехмерная составляющая, успел расплющить в ровный раскаленный лист механический молот полуденного солнца; редкие кущи цветущего тошнотно-розовым тамариска смотрятся на этом кузнечном изделии хлопьями окалины. Прохладно-голубоватые громады гор, оставшиеся за кормой уазика, явно принадлежат не к этому миру: они невесомо парят в воздухе, напрочь отъединенные от раскаленной сковороды полупустыни полоской непрозрачного стеклистого марева.

Рустам кемарит на заднем сидении, забитом рюкзаками, палаткой и прочим полевым эквипментом. Витюша бдит рядом с водителем: не замаячит ли где впереди засада дорожных грабителей в мышино-серых кителях?

«Зернь-пески… Смутная азийская земля.»

5

Солнце уже коснулось закатной черты, когда знакомый уазик, совершив головоломный слалом по забитым иномарками, велосипедистами и осликами переулкам местной столицы – Тюркбашиабада, естественно, – мягко тормозит у входа на один из тамошних рынков, Алайский базар. Рустам с Витюшей, успевшие уже переодеться в цивильное, перекидываются парой фраз с остающимся в машине водителем и ныряют в толпу.

Знаете ли вы азиатский базар? – нет, вы не знаете азиатского базара! Нет-нет, фильтровать там ничего не надо, скорее наоборот; даже и покупать, в общем-то, не обязательно – можешь просто ходить себе и смотреть… Лучше, правда, покупать – как сейчас наши знакомцы.

До чего, к примеру, хороши дынные ряды! Эдакий арсенал: пирамиды арбузных ядер, плотные квадраты поставленных на-попа гаубичных снарядов – удлиненно-стремительных дынь-чарджуек. Впрочем, все милитаристские ассоциации немедля развеются, стоит лишь извлечь дыню из пирамиды и взять ее на руки: из снаряда она немедленно превратится в поросенка, розового и теплого. Обзаведясь означенным поросенком, Витюша с Рустамом направляют стопы за персиками. Это вам, ребята, не восковые муляжи made in Euro-Community, круглогодично пылящиеся на прилавках московских овощных лавочек; размером они с добрую пол-литровую банку, а мякоть их (у одних сортов она густо-шафрановая, а у других аристократически-белая, даже как будто с чуть зеленоватым фосфорным отсветом, и с ярко-алым ореолом вокруг косточки) сертифицирована на предмет вкусовых качеств в изобилии слетевшимися на разрезы пчелами – так что можно даже и не затруднять себя отведыванием… В «корейском» ряду Витюша долго бродит между разнообразнейшими закусками напалмово-термитных достоинств и, наконец, останавливает свой выбор на «сэндвичах» из ма-аленьких маринованных баклажанчиков, разрезанных вдоль и начиненных квашенной чамчой с шинкованным стручковый перцем – несравненная закусь, под которую становится вполне съедобной даже пресловутая «теплая водка из пиалы»…

Пробираясь сквозь толпу, запрудившую выход с базара, Витюша с Рустамом (один с дынею под мышкой, другой – с пластиковой сумкой всякой иной снеди) предвкушательно предаются ностальгическим воспоминаниям:

– …Помню, вот так же возвращаемся в 82-ом из поля во Фрунзе – мы в тот год работали в Сары-Челеке с Мишей Зильберштейном, из тамошнего Института зоологии…

– Это который Зильберштейн – длинная такая унылая жердь, вся скорбь еврейского народа?

– Он самый; он сейчас в Университете Негев… Ну так вот, добираемся мы до его дома. Старая трехэтажка, двор с развешенным бельем, за столиком мужики в домино дуплятся, из окошка кого-то ужинать окликают… ну, эдакая патриархальная идиллия. Натурально, все всех знают с колясочного возраста… Ну, заходим во двор, при рюкзаках-штормовках и всех делах; доминошники от ихнего столика машут Зильберу и орут хором: «Привет, Миха! Поздравляем!» Зильбер маленько напрягается, в ожидании подвоха: «С чем поздравлять-то?» – «Дык ВАШИ вчера Бейрут взяли! Га-га-га!!!»…

За этой болтовней они добираются до своей пришвартованной чуть в сторонке машины, и тут обнаруживают вокруг присутствие посторонних: четверо как будто вышедших из-под одного формовочного штампа коренастых азиатов в одинаковых курточках и кроссовках, расположившихся вокруг уазика в скучающе-ожидающих позах. Витюша, будучи уроженцем и достойным воспитанником Долгопрудни – хулиганского предместья Первопрестольной, – такого рода диспозиции распознает не головным даже, а спинным мозгом, и решение принимает мгновенно: впечатления серьезных людей четверка не производит.

6

– Алло, ребята! Никак, нас поджидаете?

Четверка неспешно стягивается полукольцо; старший, занимающий позицию по центру, небрежно-уверенным кивком указует в направлении зеленеющего чуть поодаль парка:

– Поговорить надо. Пойдем, да?

– Да ладно, ребята, – скисает прямо на глазах большой урус, растеряно оглядываясь по сторонам. – А то мы спешим… Договоримся по-хорошему, а?

С этими словами он искательно подается вперед, сокращая дистанцию со старшим четверки до пары шагов, и принимается шарить пальцами в нагрудном кармане. Левой же рукой ему приходится прижимать к себе дыню, приняв нелепо-скособоченную позу; кончается всё, естественно, тем, что проклятый овощ выскальзывает-таки из-под мышки, и подхватить его Витюша успевает лишь у самой земли. Сдавленно выругавшись, он распрямляется, шумно переводит дух и, после секундного раздумья, со словами «Подержи-ка!» мотивированно перебрасывает чарджуйку с рук на руки своему визави, так что тому ничего не остается, кроме как ее подхватить – чисто рефлекторно.

Витюшин удар следует молниеносно; имея в руках дыню в полпуда весом ни толком уклониться, ни выставить блок невозможно, так что старший четверки отбывает в нокаут, просемафорив об том мелькнувшими в воздухе белыми подошвами своих кроссовок. Явно не ждавшие столь стремительного развития событий, да еще и лишившиеся командования, братки приходят в кратковременный ступор, и Витюша, беспрепятственно сманеврировав за пределы полукольца, тут же берет в оборот второго-по-центру.

Если у кого-то и были сомнения – может, это все-таки закамуфлированный Ванюша-Маленький, уж больно похож? – здесь они должны рассеяться: нет, явное не то. На «лучшего рукопашника спецназа» человек с автостоянки у Алайского базара никак не потянет – дерется он не профессионально, и хитроумные восточные единоборства явно не его стихия. Просто – офигенно здоровый мужик, к тому же очень быстрый и верткий для своего веса; плюс – кураж (сие – врожденное: либо есть, либо нет) и приличный опыт уличных драк. Второй браток явно неосмотрительно вязался в прямой обмен ударами: минус два…

«Давай в машину!» – рявкает Витюша впавшему в такой же ступор Рустаму. Тот дергается было к уазику, но тут рядом раздается истошный визг тормозов подлетевшего на полной скорости микроавтобуса. Оттуда, гремя амуницией, сноровисто выпрыгивают автоматчики в бронежилетах и масках. Ну вот – дождались подмоги, пропади она пропадом… Вообще-то на всем «постсоветском пространстве» милиционеры и бандиты – близнецы-братья, и отличать их друг от дружки чем дальше, тем труднее, однако одна народная примета тут все же имеется: раз в маске – значит, наверняка не бандит, а страж закона.

7

Парою секунд спустя Витюша с Рустамом уже в наручниках. Чуток помесив обездвиженного Витюшу сапогами и прикладами (не всерьез, чтоб чего отбить, а просто для порядку – вроде как лицо кавказской национальности, оприходованное московским омоном в процессе молодецкой зачистки вещевого рынка), автоматчики водворяют добычу в свой микроавтобус, который тут же рвет с места. Голливудского зрителя такая деталь, что на «великолепную четверку» омоновцы (или как их там) не реагируют при этом вовсе, наверняка насторожила бы и сподвигла к далеко идущим выводам; мы же подобный пустяк даже и комментировать-то не станем – «Мы не в Чикаго, моя дорогая!»

Скорость, с которой мчит по улицам микроавтобус, лимитирована не светофорами – те лишь испуганно помаргивают ему вослед, – а одним лишь состоянием густо испещренного колдоёбинами асфальта: дороги тут, похоже, ни разу толком не ремонтировали со времен колониального владычества. Вся градостроительная деятельность властей независимого Тюркестана исчерпалась переименованием улиц (эх, славное времечко! Была «Маркса-Энгельса» – стала «Ибрагим-бека», была «Гагарина» – стала «Мадамин-бека»… Вот только чуть погодя обнаружилось, что на всех светочей басмаческого движения проспектов не хватит: ну, не успели их столько настроить проклятые колонизаторы!..) Хотя, с другой стороны, прижизненный монумент Тюркбаши возвели знатный, Хеопс с Ким-Ир-Сеном отдыхают: сам Церишвили ваял, не хрен собачий (болтают, правда, что тот просто сумел пристроить – с совсем небольшой приплатой из московского бюджета – своего ужаснувшего греков Родосского Колосса, но это наверняка сплетни завистников).

…Нет, благодарение Богу (а также Аллаху, Будде и примкнувшему к ним Перуну с обратной свастикой на рукаве) – не всё наследие Великой Империи бесславно разменяно нами за годы Смуты на сникерсы и голливудские миражи! Есть, есть на «постсоветском пространстве» вечные, непреходящие ценности, над коими не властны ни реформы (не к ночи они будь помянуты), ни Второе начало термодинамики! К примеру, в любом областном центре экс-СССР вы без труда отыщете где-нибудь на тихой улочке неподалеку от центра внушительное (обычно на целый квартал) здание увесистой сталинской постройки в стиле «поздний реперссанс», обычно немаркого серого колера. Не найдёте сами – спросите у местных «Большой Дом»: даже если в данном конкретном городе аборигены называют его иначе – вас наверняка поймут…

Вот рядом с таким «Большим Домом» и притормаживает микроавтобус с автоматчиками в масках; стальные ворота бесшумно размыкаются, пропуская его во внутренний двор этой цитадели стабильности. Интересно, что вывеска у парадного входа исполнена на трех языках: на тюркском (латиницей с диакритическими наворотами), арабской вязью и по-английски – «Republic of Turkestan. Ministry of State Security»; надписи на русском не имеется.

8

Величественно обставленный казенный кабинет с ростовым портретом Тюркбаши всех Тюрок и унаследованным от имперских времен столом, на зеленом сукне которого запросто могли бы сыграть матч по мини-футболу сборные России и Тюркестана. За столом – трехзвездный генерал при всех погонах-аксельбантах, перебирающий листки из выложенного перед ним досье. На боковом стуле расположился штатский в дорогом английском костюме (впрочем, любой понимающий человек тотчас бы нас поправил: не «штатский», а «в штатском»); если же судить по скучающей небрежности его позы, реальный уровень его в здешней иерархии будет как бы не повыше, чем у трехзвездного хозяина кабинета.

– Впечатляющая картина, – усмехается наконец генерал, отодвигая папку. – Впору самому поверить…

– Ну, от нас с вами этого не требуется, – возвращает ему усмешку штатский. – Меня сейчас скорее занимает эстетическая завершенность картины… Я, кстати, именно за этим собираюсь ввести в нашу комбинацию нового фигуранта. Весьма колоритный персонаж, визитер из России; к нам в руки он угодил случайно, как попутный улов – но не выпускать же его теперь обратно, право-слово! И подумалось мне вот что… Основной фон во всём этом деле, – тут он указывает взглядом на лежащую перед генералом папку, – составляют здешние русскоязычные. Фон этот по-своему ярок и живописен, но совершенно лишен глубины и перспективы; ситуация персидской миниатюры… вы меня понимаете?

– Думаю, что да… – задумчиво откликается генерал. – И вы сочли, что человек из России придаст этому делу должную стереоскопичность?

– «Прокуратор как всегда тонко понимает вопрос»…

9

Конвойные вводят Витюшу в лишенную окон камеру подвального этажа. Облицованные кафелем стены отражают режущий свет мощных ламп, направленных на привинченный к бетонному полу табурет; стол следователя, непроницаемого крепыша с двумя малыми звездочками на погонах, находится по ту сторону создаваемого лампами светового круга; третий участник, давешний штатский в английском костюме, выбрал себе позицию еще глубже в тени: ни дать, ни взять – режиссер, наблюдающий репетицию из полутьмы пустого зрительного зала.

– Можете садиться, подследственный, – эмгэбэшник в форме даже не отрывает взгляда от разложенных перед ним бумаг.

– Подследственный?! – с деланным изумлением вопрошает Витюша. – Для мня это новость: пока что мне даже не предъявили ордера на арест. Так что я, с вашего позволения, буду считать себя задержанным… И кстати – сколько времени по здешним законам можно держать человека под стражей без предъявления обвинения?

– Держать вас под стражей можно столько, сколько понадобится – хоть десять лет, хоть сто; нужна только продлеваемая санкция прокурора, а с этим, как вы догадываетесь, у нас проблем не бывает, – равнодушно сообщает следователь. – А обвинение вам будет предъявлено прямо сейчас. Вы обвиняетесь, – продолжает он тем же индифферентным тоном, – в заговоре с целью свержения Пожизненного Президента Тюркестана, Тюркбаши всех Тюрок.

По прошествии нескольких секунд, потребных на то, чтоб подобрать отвалившуюся от изумления челюсть, на Витюшиной физиономии отражается скорее даже облегчение: он, похоже, ожидал чего попроще, страшного именно своей обыденностью – вроде подброшенного «пакетика с 5-ю граммами героина» или «патронов к пистолету ПМ».

– Вам бы, ребята, детективные романы сочинять, – кривится он. – А рытье тоннеля до Бомбея в этом самом вашем заговоре не предусмотрено?

В серьезность ситуации Витюша явно не въезжает, и это – как часто бывает – пока что служит ему защитой: ведь покуда человек сам не принял предназначенную ему роль жертвы, сделать с ним что-либо крайне сложно. Можно, конечно, тупо выбить из него признание (к чему, судя по всему, и начинает склоняться следователь) – однако скрытого в полумраке режиссера такое развитие событий, похоже, не устраивает, и он немедля останавливает репетицию своим «Стоп! НЕ ВЕРЮ! Весь эпизод – сначала.»

– Поверьте, Виктор Сергеевич, – восходит он на освещенный просцениум, – я-то как раз готов допустить, что вы стали жертвой несчастного стечения обстоятельств. Я сейчас перечислю вам эти обстоятельства, а вы попытаетесь дать им внятные объяснения. Идет?

– Вроде как Мюллер культурно просил Штирлица объяснить «пальчики» на чемодане с рацией? – хмыкает Витюша.

– Вот именно! – обрадовано кивает штатский. – Итак, для начала: с какой целью вы прибыли в Тюркестан?

– Цель – сбор научных зоологических материалов…

– Простите, «материалы» – это все эти козявки на слоях ваты и в баночках со спиртом?

– Ну да. Там, кстати, везде вложены мои этикетки – место и дата сбора. Можете по ним проверить: я и Тюркбашиабад-то ваш толком не посетил – на хрена б он мне сдался. Сразу по приезде отбыл в горы, и сидел там безвылазно…

– Уже проверили, – утвердительно кивает штатский. – Кстати, курить не желаете? Нет? – и правильно, а я вот всё никак не брошу… Так значит, весь этот месяц вы провели в горах, ловя насекомых, и ни с кем не общались, кроме вашего напарника, Рустама Азизова… Вы с ним, к слову, давно знакомы?

– Когда-то учились вместе, в Москве. В последние годы, как Союз распался, почти не общались. А сейчас мне понадобился экспедиционный «шерп» – ну, я о нем и вспомнил.

– Тогда понятно, – опять кивает штатский и, погасив в пепельнице недокуренную сигарету, выставляет на край стола баночку из-под майонеза с притертой корковой пробкой. – Виктор Сергеевич, пару таких устройств мы нашли в вашем рюкзаке; не подскажете, что это за штука? Да вы берите ее, берите, – поощряюще усмехается он, – отпечатки пальцев с нее уже сняли, и ваши, и Азизовские… как с того штирлицева чемоданчика.

– Ну, мне будет не в пример проще, чем полковнику Исаеву, – ответно улыбается Витюша. – Это морилка, самое обычное снаряжение энтомолога, под пару к сачку. В нее кидают пойманное насекомое, и там оно мгновенно дохнет от ядовитых паров – как в газовой камере…

– Ядовитые пары – это эфир, что ли?

– Ну, эфирные морилки – это для юных пионеров, – пренебрежительно отмахивается энтомолог, – их надо подзаряжать каждые десять минут, какая уж там работа… Профессионалы обычно пользуются цианидовыми морилками. Вот, смотрите – на дне банки, под вставленной враспор картонкой, лежит бумажный пакетик с цианидом. Воздух в морилке всегда насыщен парами воды – тела погибших насекомых выделяют много влаги, так что кристаллы цианистого калия медленно разлагаются с выделением газообразного цианистого водорода. Морилка с вот этим пакетиком будет работать года полтора-два безо всякой подзарядки – дешево и сердито.

– Гляди-ка ты, – констатирует штатский, осторожно принюхиваясь к полуоткрытой банке, – действительно, запах горького миндаля, прям-таки Агата Кристи… Как, кстати, вы ухитрились это добро через таможню в аэропорту пронести?

– Обыкновенно. А какая в том проблема?

– Ну, всё-таки – цианистый калий… Вы же заполняли таможенную декларацию, там есть такой пункт – оружие, наркотические вещества, яды… Вы что же, выходит – нелегально ее ввозили?

– Ч-черт, мне это и в голову не пришло… Наверно, можно сказать и так, – пожимает плечами энтомолог. – Мы ведь спокон веку с цианидовыми морилками работали, и дальше будем работать – а что делать?

Штатский некоторое время молчит, всем своим видом демонстрируя растерянное сочувствие.

– Боюсь, что лично вы, Виктор Сергеевич, ни с какими цианидовыми морилками больше работать не будете… Скажите, – он участливо подается вперед, – вы и вправду не понимаете, в какую историю вляпались?

– Нет. Не понимаю.

– Напрасно. Вы чуть напрягите воображение и представьте себе, как это всё будет звучать на процессе… Значит-ца, так. В Тюркбашиабаде имеет место быть обширный заговор, в основном русскоязычных. Заговорщики планировали умертвить нашего Тюркбаши – если угодно, могу ознакомить вас с их признаниями. Один из активных участников заговора – ваш приятель Рустам Азизов… да-да! И вот с исторической родины заговорщиков прибывает эмиссар, который тайно доставляет им смертельный яд… У нас имеется банка цианистого калия с вашими и азизовскими отпечатками, и ваше признание, что яд ввезен вами в страну нелегально. Вы хоть понимаете, что одного этого с лихвой хватит, чтоб отправить вас на виселицу?

Тут только до Витюши доходит: обыграли его как младенца, обвели вокруг пальца, гады! Что же делать-то, а?.. Чисто рефлекторно пытается ослабить вдруг сделавшийся тесным воротник:

– Адвоката! Я требую адвоката! И российского консула!

– Адвоката вы, по здешним законам, получите после вручения вам обвинительного заключения. Что ж до российского консула… Это ты, небось, анекдот вспомнил, брежневских еще времен? Ну, как советский турист в Париже отбился от группы, и занесла его нелегкая в бордель. Ему там наперебой предлагают – «блондинку? брюнетку? негритянку? малолетку?» – а он, бедняга, только жмется в угол и бубнит как заведенный: «Рашен консул!.. Рашен консул!» Бордель-маман, поставленная в тупик клиентом-привередой, наконец капитулирует: «Русского консула? О-кей, это возможно, но только очень дорого»… Так вот, – усмехается штатский, – по нынешнему времени русский консул – это возможно, и при этом совсем дешево. Сейчас пригласим его сюда, кликнем надзирателей и отдерем его вкруговую, прямо при тебе… Слышь, лейтенант, а ты какой секс предпочитаешь – анальный или оральный? Ах – оба… А он потом, возвернувшись к себе в посольство, еще и ноту с извинениями нам пришлет – такая уж нынче у вашей России генеральная линия на международной арене…

– Так что давай-ка ты кончай со всеми этим глупостями – «адвокат», понимаешь, «консул», – теперь штатский уже прочно перешел на «ты», – и начинай сотрудничать со следствием. Значит, так: если ты участник заговора, ушедший в несознанку – тогда точно петля; а вот если ты просто курьер (тебя попросили – ты и привез, по неразумию своему) – тогда, что называется, «возможны варианты»…

10

Горный склон, утыканный как именинный пирог тонкими желтоватыми свечками ферул, обрезан понизу отвесным обрывом в полсотни метров. Бушующий на дне этой пропасти поток смотрится из здешнего отдаления как замерзшая сибирская речушка: ветер почти дочиста подмёл от снега поверхность мутно-голубоватого льда, оставив белопенные сугробы-заструги лишь в затишках позади вытарчивающих там и сям камней. Наверху же склон упирается в крупнообломочную осыпь, серые кубические монолиты которой держатся, как кажется, вообще ни на чем: чихни – и получишь на той самой нижней речке запруду размером с приснопамятную Нурекскую ГЭС.

Вдоль склона двигаются, растянувшись цепью, десятка полтора бородачей в чалмах из грязных полотенец, вооруженных кто советскими АК-74, а кто американскими M-16. Цепь видна чуть сверху: там, в одной из глубоких каверн осыпи, затаились двое, в изодранном обмундировании советского образца. Один из них, с головою небрежно замотанной почерневшей от грязи тряпицей, пребывает в полубеспамятстве; второй, вооруженный пистолетом (единственное их оружие), наблюдает из своего укрытия за прочесывающими местность автоматчиками. Если присмотреться повнимательнее, в раненом можно, хотя и не без труда, узнать Борю-Робингуда, а в напарнике его Ванюшу-Маленького – только выглядят они заметно помоложе нынешних.

Бородачи вроде уже миновали их укрытие и ушли дальше по склону. Ванюша медленно, со всей возможной осторожностью, выбирается из норы, дабы продолжить наблюдение за противником – как раз чтобы столкнуться нос к носу с отставшим от своих старым хрычом в галошах на босу ногу и с допотопной маузеровской винтовкой… Оба вскидывают оружие одновременно, но Ванюша упреждает деда из своего макарова, и тот валится навзничь на колючие подушки отцветшего уже акантолимона. Мгновение спустя автоматчики уже лезут вверх по склону с истошными воплями «Аллах акбар!», поливая свинцом окрестности Робингудова убежища. Грохот стрельбы отдается в голове раненого невыносимой болью, и…

…Робингуд рывком отрывает голову от подушки: комната тихого загородного коттеджа, лунный свет, просочившийся сквозь легкие шторы, девушка, уютно устроившая голову у него на плече… Стрельба? – о черт, какая стрельба, это же сигнал спутникового телефона! Ни дна им, ни покрышки… Осторожно выскользнув из сонных объятий, Робингуд босиком шлепает к журнальному столику и, бросив взгляд на часы («Полтретьего… однако!..») поднимает трубку:

– Слушаю… Ванюша, ты?! Да… Постой, какой брат – тот, что по научной части?.. Та-а-ак… Обожди-ка, не пори горячку!..

11

Покинутая Робингудом девушка просыпается буквально через минуту – сразу и окончательно: атаман, перебравшийся в соседнюю комнату, говорит по телефону вроде бы спокойно, ничуть не повышая голоса, однако женщины и кошки безошибочно умеют распознавать подкравшуюся к их ДОМУ угрозу. С полминуты она сидит в неподвижности на краю постели, а потом набрасывает на плечи халат и полным неизбывной горечи движением принимается искать сигареты.

Робингуд между тем обреченно взывает к логике собеседника в ситуации, когда все логические контура давным-давно перегорели синим пламенем:

– …Опомнись, Ванюша: это только в американском боевике отставной зеленый берет может нелегально пробраться в саддамовский Багдад, в одиночку искрошить там всю президентскую гвардию и освободить брата-заложника… Ты ведь профессионал, и должен понимать: будь ты даже каким супер-ниндзя, тебе все равно не обойтись в ихней гребаной столице без явок укрытия и сети информаторов. Понадобятся транспорт, оружие… местные документы и легенда… пути отхода, наконец! Ничего этого у нас нет и в помине, а за оставшиеся дни обзавестись такой инфраструктурой в тоталитарной стране с грамотной тайной полицией абсолютно нереально. Ты погибнешь ни за понюх табаку, и ничем не поможешь ему!

Некоторое время он, полузакрыв глаза, отрешенно кивает в такт словам невидимого собеседника и наконец решается – вроде как даже с облегчением:

– Хорошо, давай так: я смогу добраться до «Шервуда» часа через… три-три с половиной, раньше – никак… в нашем положении это уже ничего не меняет. Если мы сумеем придумать осмысленный план с хоть какими-то, пусть самыми дохлыми, шансами на успех – мы отправимся выручать твоего Витюшу все вместе. Не придумаем – всё остается как есть: твой рапорт об отставке мною принят, поступай дальше как знаешь, это твой выбор. Но до того – не делай глупостей, обещаешь?..Повторяю: несколько часов в нашей ситуации ничего уже не решают. Конец связи.

На кухне уже шкворчит яичница и недовольно бормочет закипающий чайник-тефаль. Теперь, на свету, девушку наконец можно рассмотреть как следует – а она того стоит: это прелестная миниатюрная шатенка, удивительно напоминающая Неёлову времен «Осеннего марафона». Она уже успела докурить и теперь с печальной улыбкой кивает Робингуду на ущербную луну за окошком:

– С добрым утром. На яичницу с кофе тебе времени уже не отпущено?

– Скорее нет, чем да. Прости, что так вышло…

Пару мгновений она молчит, бесцельно ощупывая отвороты его куртки, а потом внезапно поднимает голову:

– Это… это будет очень опасно?

– Да нет, не думаю. Тут хуже: передо мной, похоже, задача из числа невыполнимых – ну, типа «соткать за ночь ковер»… Так что в некотором смысле мне сейчас предстоит сочинить сказку.

– Лишь бы только у тебя вместо сказки не сочинилась легенда…

– Да? А в чем разница? – просвети двоечника…

– В легенде всё очень возвышенно и благородно, только вот главный герой в финале обязательно должен погибнуть. Такие дела… А нельзя ли сочинить незатейливый голливудский боевик с гарантированным хэппи-эндом?

– Попробую, – чуть заметно улыбается атаман. – У меня есть очень неплохие сценаристы…

12

Тусклое золотое тиснение старинных книжных корешков – воплощение того самого, истинного аристократизма, что не нуждается уже ни в каких внешних проявлениях; нескончаемые ряды фолиантов уходят во мрак спящей квартиры, за пределы уютного нимба вокруг ночника-бра. В глубоком кожаном кресле под ночником – запахнувшийся в бухарский халат Подполковник с книгою на коленях и спутниковым телефоном в руке:

– …Боря, главнокомандующий – это ты, а я – всего лишь начальник штаба; ты решаешь, ЧТО надлежит делать, а я придумываю – КАК. И если ты уже принял решение брать штурмом эту самую тюркестанскую Лубянку, чтобы вытащить того парня – мне придется подчиниться и составить оперативный план… Ах, всё-таки еще не принял!..

…Знаешь, какую из баллад о твоем тезке я терпеть не могу? «Робин Гуд и сыновья вдовы»: это та, где вольные стрелки решили – от широты душевной – отбить троих осужденных лохов. Ну, заявляется братва прямо в Ноттингем, крошат они в гуляш весь тамошний гарнизон-омон-обздон, освобождают всех, кого хотят и благополучно растворяется в соплеменных лесах…

…Да не в том дело, что те были «лохами» – просто всё это лажа полная, даже на том базовом уровне правдоподобия, что задан в рамках легенды! Если бы Робин Гуд имел достаточно сил для такой операции, то Ноттингемом правил бы он, а шериф с Гаем Гисборном прятались бы под корягой в шервудской чаще! В том-то и фишка, что Робин Гуд, по условиям задачи, ВСЕГДА заведомо слабее противника, и он просто не может себе позволить действовать в лоб – идти на размен фигур или обмен ударами… С точки зрения военного искусства баллады эти – настоящий учебник «стратегии непрямых действий», Лиддел-Гарт и Сун-Цзы в одном флаконе…

…Ладно, ловлю тебя на слове. Утром встретимся в «Шервуде»; к тому времени я прозондирую почву по своим легальным каналам и соберу всю открытую информацию по предмету. Тогда начнем думать. А до того времени ты не станешь принимать… э-э-э… необратимых решений. Конец связи.

13

За окном кабинета на шестом этаже МИДовской высотки – извечная раннеутреняя пробка, разросшаяся раковой опухолью от въезда на Смоленскую площадь до самого Бородинского моста. Человек за столом чем-то неуловимо похож на Подполковника – но не внешне (он полноват и флегматичен, эдакий душка-Банионис), а именно манерой держаться и строить фразу:

– Шутить изволите, Александр Васильевич!.. Какие протесты, какой посол – ты б еще надумал канонерки послать в Аральское море… Ежели взирать на дело с государственной колокольни, то парень твой – даже не винтик, как в советские времена, а просто никто, и звать его – никак; у российского государства в такого рода историях позиция отработанная: морду ящиком и – «Вас много, а я одна!» Вот если надо Пал Палыча выручать из швейцарских застенков, тут дело другое: и четыре лимона бы в казне мигом нашлись, и думаки бы с трибуны пеной исходили – «Наезд на Россию, в натуре!», и творческая интеллигенция, не успевши подмыться, очередь бы занимала – петицию протеста подмахивать…

…И потом, Тюркбаши – это священная корова: стратегический, блин, союзник России, бастион на пути исламского фундаментализма… то есть это наши совбезовские мудрецы убедили себя, что он «стратегический союзник» и «бастион», ну а тому просто хватает ума не огорчать их публичными опровержениями… Эх, Саша, это американы могли про Сомосу говорить: «Мерзавец, конечно, но – наш мерзавец»; нам-то и этим утешаться не приходится… Просто случилось так, что когда он зачищал оппозицию – всю, подчистую – под раздачу попало и энное число мулл, из тех, что не желали петь ему акафисты, или чего у них там. Ну, а наши и рады-радешеньки: ура, вот он, наконец, сыскался, борец с фундаментализмом! Соответственно, у него теперь индульгенция на всё что угодно: через тюркестанское посольство героин в Москву идет чуть не тоннами – прямо диппочтой. Посол – племяш самого Тюркбаши, так что это семейный бизнес; ну, а немеренные героиновые бабки – это тебе и лоббисты в Белом Доме, и непробиваемая крыша из ФСБ… да что я объясняю, чай, сам не маленький.

…А с русским там, в Тюркестане, и вправду хреново – хреновей некуда; это тебе не Прибалтика, на которой наших Жириков-Лимончиков заклинило. Думаешь, нынешний «заговор» там первый? – а, вот то-то и оно, что «Даже не слыхал»… Страстбургским общечеловекам вся эта азиатчина, понятное дело, глубоко по барабану, равно как и этим нашим, противозачаточным… тьфу! – правозащитным…

…В общем не хочу каркать, но парень ваш… ну, ты понял. Прости Саша, но ничего сделать нельзя. Ничего. Прими это как факт… За что «спасибо»-то?.. Будь здоров.

Опускает трубку (телефонов на приставном столике три, левый – с гербом на диске), подходит к окну и, окинув взором открывающуюся панораму, вполголоса выносит вердикт:

– Это ж надо: даже мост – и тот Бородинский… Ну и страна…

14

Помещение, не несущее на себе отчетливых примет времени и места. За длинным столом – человек семь или восемь, из которых нам знакомы Чип, Ванюша и Подполковник; во главе стола – атаман, Робингуд:

– В маленькой, но гордой республике Тюркестан раскрыто очередное якобы покушение на тамошнего Пожизненного Фюрера. К сотворенному «при помощи веревочной петли и палки» заговору местная охранка для красочности букета подверстала и Ванюшиного брата. Российское государство, как водится, только мычит и разводит руками – стало быть, выручать парня некому, кроме нас. В нашем распоряжении на всё – про всё неделя: семнадцатого «заговорщиков» повесят. По флотской традиции, высказываться будем начиная с младшего; давай, Чип – какие у тебя будут соображения?..

15

То же помещение – некоторое время спустя: воздух – геологические напластования табачного дыма, повсюду полные пепельницы и пустые кофейные чашки. На столе – раскрытый ноутбук, карты-двухкилометровки, космические снимки столицы Тюркестана.

Робингуд – в расстегнутой на три пуговицы рубашке от Армани с обозначившимися уже под мышками темными полукружьями – подводит промежуточные итоги:

– Итак. Для начала мы поставили жирный андреевский крест на лобовых решениях. Отбить арестованных во время транспортировки в суд или в самом суде – вариант канонический, но, к сожалению, не наш: по имеющимся данным, их судят прямо в тамошней внутрянке; там же и вешают – «не отходя от кассы». Организовывать побег из гэбэшной тюрьмы – крайне малореально, и в любом случае поздно. Штурмовать тамошнюю Лубянку… ну, тут всё ясно. Дальше возникли две, так сказать, стратегии «непрямых действий».

Во-первых, можно решить проблему радикально, и В НАТУРЕ замочить этого ихнего пожизненного фюрера, Тюркбаши; как говаривал незабвенный дон Корлеоне: «Если история чему и учит, так только тому, что убить можно кого угодно». И в этом, варианте, согласитесь, есть своя прелесть – тот вроде как сам накликал… нашел-таки ту золотую отверточку на свою задницу… Из трех предложенных сходу вариантов покушения по меньшей мере один кажется мне реальным… Ну, – уступает он в ответ на раздраженный жест Подполковника, – скажем мягче: «не кажется безнадежным». Через пять дней, пятнадцатого, Пожизненному Президенту не миновать сидеть на стадионе: Тюркестанской сборной впервые светит выход в финал чемпионата мира. И я берусь самолично ДОСТАТЬ его в правительственной ложе из этой новейшей Штейер-Маннлихеровской гладкостволки, как бишь ее – ISW-2000… ну, та, что кидает двадцатиграммовую вольфрамовую стрелу на два километра с гаком, – тут Робингуд азартно припечатывает ладонью один из раскиданных по столу космических снимков Тюркбашиабада, расчерченных фломастерными линиями. – Я достану его хоть с вот этой самой телебашни – до нее всего-то кило-двести, хоть просто с вертолета…

– С телебашни, которая, надо полагать, охраняется так, как и положено при тоталитарном режиме; или с вертолета, которого у нас нет, – меланхолично уточняет Подполковник, не отрывая глаз от экрана ноутбука, а пальцев – от клавиатуры.

– Товарищ Подполковник, – усмехается Робингуд, – как всегда, тактично оставляет за кадром главную проблему, акцентируя внимание на технических деталях… Да, замочить-то Тюркбаши, мы может, и замочим, но только не факт, что от того будет прок. А ну, как наследник престола устроит, на радостях, вместо всеобщей амнистии – гекатомбу: не выпустит всех, кто сидит – а, напротив того, похоронит их, так сказать, в одном кургане с вождем? Бывали пре-це-денты…

Отсюда – наша вторая стратегическая линия… которую, собственно, и отстаивает товарищ Подполковник. Суть – апелляция к ЖИВОМУ Тюркбаши как к минимально вменяемому бизнесмену: отпусти нашего человека, и мы не станем рушить твой героиновый бизнес в Москве, а то… Дальше начинаются, в свой черед, разнообразные игры; смысл их – продемонстрировать контрагенту, что с нами лучше не ссориться. За оставшуюся неделю необходимо провести по меньшей мере пару эффектных операций по перехвату их героиновых конвоев; ПАРУ – просто чтоб он уразумел, что это не случайность, и не самодеятельность юных пионеров из низового, не полностью купленного им, звена РУБОПа. В этой стратегии тоже хватает слабых мест; до сих пор мы никогда не проводили операций непосредственно в Москве: нельзя охотиться прямо у порога своей пещеры, это азбука… Короче, нам сейчас предстоит выбрать одну из этих стратегических линий – покушение в чужой столице или героиновая война дома; и выбор этот, как легко видеть, не между хорошим и плохим, а между плохим и совсем скверным…

– В порядке бреда… – подает голос Чип. – А если этого Тюркбаши не грохнуть, а похитить? И обменять…

– Ты думай, чего несешь! – укоризненно взирает на компьютерную звезду Ванюша.

– Да я ж и говорю – «в порядке бреда», – вздыхает Чип.

– Стоять! – вдруг откликается железным командирским тоном Робингуд. Усталый гул неизбежных на эдаком часу «мозгового штурма» энтропийных разговорчиков в строю немедля плющится в полную тишину; атаман абсолютно неподвижен, глаза полуприкрыты – можно лишь догадываться, с какой умопомрачительной скоростью тасует сейчас файлы суперкомпьютер, разместившийся в его черепе.

– Молодец, Чип! – заключает, наконец Робингуд, и на губах его, впервые за последние часы, возникает бледная улыбка. – Благодарность перед строем. Как же мы сразу-то не дотумкали…

На физиономиях вольных стрелков воцаряется выражение полнейшего недоумия.

– Ты, Боря, часом, не перегрелся? – вслух резюмирует это «коллективное-бессознательное» Подполковник. – Ну, покушение на диктатора – это еще туда-сюда: один-единственный выстрел – и уноси ноги, откинув ствол, но похищение… это же на порядок сложнее! На три порядка! В чужой столице, без подготовки…

– Да при чем тут диктатор и чужая столица? – с ответным недоумением воззряется на своего начштаба атаман. – Мы похитим их здешнего посла, этого самого светоча наркоторговли. А потом спросим у дядюшки-Президента: в каком виде он предпочитает получить назад своего племянника – целиком или по частям, начиная с яиц…

– Да, это, пожалуй, должно подействовать, – после минутного раздумья соглашается Подполковник, а затем вдруг ухмыляется: – А тебе не пришло в голову, что они в качестве «адекватного, но асимметричного ответа» выведут российского посла на площадь Регистан, поставят его под большим минаретом в позу «мамы, моющей пол», и – всей республикой…

– Об заднице российского посла, – внезапно наливаясь яростью, рявкает Робингуд, – есть кому позаботиться и без нас: вон их, полон Кремль, дармоедов, да еще Смоленка с Лубянкой и Арбатским военным округом! Что до меня, то я бы этому самому послу – за его многолетние свершения на ниве защиты тамошних русских – даже и на вазелин бы скидываться не стал. Ясно?!!

16

Миновав Кремль и серую громаду «Дома на Набережной», в устье, где сливаются стремнины Полянки и улицы Димитрова, заходит… ах да, виноват: я, знаете ли, принадлежу к тому поколению, что раньше всегда называло «улицу Димитрова» – «Якиманкой», но теперь по гроб жизни будет называть «Якиманку» – «Димитрова»… так вот, в означенное устье заходит на всех парусах ничем не примечательная бээмвэшка. От стрелки, где чугуниевый председатель Коминтерна с немалой экспрессией проделывает, наконец, то, на что при жизни ему так ни разу и не достало смелости – демонстрирует Кремлю вполне себе ИНТЕРНАЦИОНАЛЬНЫЙ оскорбительный жест, – бээмвэшка перекладывает руля налево, на Большую Полянку, и швартуется на якорной стоянке у книжного супермаркета «Молодая гвардия». Экипаж бээмвэшки (Подполковник с Робингудом и Ванюшей) чинно сходит на причал и направляется к Первому Казачьему переулку – неразлучной тройкой, как и положено советским морякам в иностранном порту, где они ежечасно могут стать объектом провокации западных спецслужб.

– …Раньше, Боря, я захаживал в эти места регулярно. Тут, в Казачьем, некоторое время обретался лучший в Москве книжный магазинчик, «19-ое октября»…

– А потом?

– А потом он прогорел. Что естественно: я ж ведь говорю – «лучший»… Ну вот, любуйся на свои Мораннонские ворота.

М-да, полюбоваться есть на что… Посольство республики Тюркестан, занимающее квадрат в две трети гектара на углу Большой Полянки и Казачьего, – это тебе не арбатский особнячок в стиле русский модерн, удовлетворяющий скромным запросам «датчан и разных прочих шведов»: тут авторитетная держава, пальцы веером… Массивный светло-серый куб без особых примет, отделенный от декорированной милицейскими будками трехметровой решетчатой ограды обширным и как-то даже демонстративно пустым заасфальтированным пространством; очень грамотно. Окна, правда, кажутся чуток великоватыми для крепости, однако характерный зеленоватый отлив их стекла без лишних слов подскажет профессионалу, что тут ловить нечего: из винтовки не проймешь – нужен гранатомет.

– Помнится, в детстве, когда случился Даманский, – задумчиво изрекает Робингуд, меряя взглядом дистанцию от внешней ограды до самого здания, – я вместе со всякой прочей патриотической шпаной бомбардировал чернильными пузырьками китайское посольство на Мичуринском… Нам, похоже, только это и остается: ляпнуть им пару чернильных пятен на фасад… либо с плакатиками тут встать: «Свободу узникам совести!», или чего там принято писать у этих, у противозащитных…тьфу ты, вот ведь привязалось! Ладно, пошли обойдем его по периметру – для очистки совести.

По ходу прогулки Подполковник исполняет обязанности гида:

– Обратите внимание: до Кремля отсюда меньше километра по прямой, а главное – буквально в ста метрах проходит правительственная трасса, через Якиманку на Ленинский. Так что ребята из «Девятки», или как там ее нынче, держат район под колпаком на совесть, как они это умеют. Не больно-то тут забалуешь, даже если вдруг вся служба безопасности самого этого наркопосольства вдруг поголовно обколется собственным героином… А вот этот соседний, желтый особняк – банк «Австрия-Кредитанштальт»: их охрана ввязываться, конечно, ни во что не станет, но во все колокола брякнет немедля, да так, что в ушах зазвенит… Да, деталька на закуску: ты обратил внимание, что движение по Большой Полянке одностороннее, и левого поворота тут нет? И выруливать к посольству придется кругалем, с Ордынки и по Казачьему, а он вечно забит… В общем, если кто знает в Москве более неподходящее место для проведения силовой операции – пусть поделится, а я – пас…

– Слушай, – запоздало изумляется Робингуд, – а здание ведь еще при советской власти закладывали! Неужто они его уже тогда планировали под Генеральный штаб наркоторговли?.. Ну ладно, к делу. Что там за гарнизон?..

– Штатный состав – больше шестидесяти штыков… шестьдесят четыре, если быть точным. И не «штыков», а скорей уж тогда «глушителей». По большей части гэбэшники – приличного уровня профессионалы, на фу-фу не возьмешь. Есть и некоторое число чистых бандюков – отморозки для всякого рода мокрухи вне посольства, которыми, случись чего, не жалко и пожертвовать: «Я не я, и корова не моя». Ну, плюс еще внешняя агентурная сеть и «крыши» во всех силовых структурах.

– Ладно… Но наружу-то этот самый посол, Ибрагим-бек, выходит?

– Нет, – отрезает начштаба.

– Так-таки совсем ни ногой? – щурится атаман. – Типа как шифровальщики посольских резидентур в советские времена?

– Ну, скажем – типа как Ниро Вульф из своего особняка на 35-ой Западной… Во всяком случае, куда реже, чем дон Корлеоне.

– Это… – вклинивается в разговор старших по званию Ванюша. – Крыша у здания здоровенная и плоская. А если – вертолетный десант?

Робингуд лишь безнадежно отмахивается:

– Там многоконтурные антенны, правительственная связь; ты, никак, решил освежить в памяти – как садятся прямиком в джунгли?.. И потом, сесть-то ты, может, еще и сядешь, но вот разрешения на обратный взлет тебе уже придется запрашивать у «Девятки»… Всё, ребята – отбой. Штурм отменяется, начинаем правильную осаду.

17

Ну, как ведут подобного рода осаду, мы теперь представляем вполне – спасибо профессионалам, подавшимся в беллетристику:

«Если проникновение на заданный объект невозможно, то надо искать смежные объекты. Пробраться на Скалу нельзя – пристрелят, а труп акулам скормят. Но там, на неприступной, охраняемой скале, ведутся строительные работы. Кто их выполняет? Кто архитектор? Где он живет? Кто главный инженер? Как встретить его? Кто поставляет строительную технику и кто ее обслуживает? И кормить людей надо. Кто поставляет мясо? Кто – овощи? Кто – цветы к столу хозяйки? Если требуется хирургическая операция охраннику, в какой госпиталь его повезут?»… Классика-с…

…Тут бы Подполковнику мановением руки отправить своих людей поднимать из архивов строительную документацию на бастион с угла Полянки и Казачьего (с особым упором на подземные коммуникации), разыскивать тех девок с Тверской и колл-герлз, что когда-либо обслуживали обитателей особняка, а то и (чем черт не шутит) самого его хозяина, etc – однако «краса и гордость ГРУ» (пусть даже и в прошлом) ничего подобного, конечно, делать не станет.

Потому что, во-первых, по изложенной выше схеме может позволить себе работать лишь спецслужба, за спиною которой – Государство с его неисчерпаемыми ресурсами; спецслужба, «над которой не каплет». А Ниро Вульф никогда в жизни не станет топтаться по тем дорожкам, где уже прогулялся инспектор Крамер.

А во-вторых, работать по такой схеме все равно не выйдет: поздно. Даже и для высокого профессионала Крамера с его тремястами сыщиками.

В любой «цивилизованной» стране ситуация вполне тупиковая; не то в России! Тут нелегальным сбором информации на вся и всех занимаются опять-таки вся и все, а спецслужб развелось столько, что если в баре на восемь столиков нет собственной службы безопасности, возглавляемой отставным полковником КГБ, то от такого заведения лучше держаться подальше: что-то тут не так…

Быть того не может, чтобы на Ибрагим-бекову контору никто не собирал материал…

18

Ряды микромагазинчиков-палаток у метро «Коньково», через улицу от знаменитой по телерекламе Ярмарки («Почувствуйте себя обутыми»). Перед бакалейной палаткой остановился в некоторой задумчивости средних лет мужик – «арийская морда» с седеющим ёжиком, вызывающая из памяти незабвенные образы прибалтийских «братьев-разбойников» Адамайтиса и Будрайтиса. Мужик ткнул уже было пальцем в тот фланг полутораметровой шеренги масленых флаконов, где застыла по стойке смирно «Петровна» (которая не то «любезна», не то «полезна»), когда сзади звучит насмешливый оклик:

– Поддерживаем отечественного товаропроизводителя, Александр Арвидович?

Седеющий мужик оборачивается – всем корпусом, с мягкой стремительностью профессионала – и окидывает улыбающегося Робингуда взором, лишенным даже следовых количеств теплоты:

– А болтали, будто тебя утопили где-то в Карибском море…

– Не дождетесь, Александр Арвидович! – улыбка Робингуда становится еще более лучезарной. – Одна моя образованная подруга нашла намедни, что я – «народный архетип», во! Ну, сами посудите: возможно ли утопить архетип?

– Это точно, – непроницаемо кивает седеющий. – Народные архетипы, они как дерьмо: не тонут… Даже если им привязать к ногам собрание сочинений Проппа…

– А кто это – Пропп? – на миг теряется атаман.

– Спросишь при случае у своей подруги. Или у Подполковника – этот-то наверняка знает… Короче: есть дело – излагай.

– Ну не прямо же здесь, на ходу! Нырнем в одну из здешних забегаловок – на ваш выбор?

Чуть по диагонали от бакалейной лавочки обнаруживается крохотный застекленный закуток на пяток столиков с окошком раздачи, открывающим взору аппетитнейше подсвеченный гриль.

– Чего возьмем, Александр Арвидович? А то за пустым столиком как-то не того…

– Ты как вчера родился. Я не пью с бандитами, даже с «благородными».

– А я не пью с ментами, даже с честными и в чем-то мне симпатичными, – в тон собеседнику откликается Робингуд. – Просто я с утра не емши, извини; и что ж теперь – я стану жрать, а ты мне в тарелку глядеть? Не по-людски…

Седеющий, хмыкнув, протягивает Робингуду желтоватый, как пожухлый лист, стольник:

– Мне возьмешь того же, что и себе. На свой вкус.

– Тут вот какое дело, Александр Арвидович… – начинает по прошествии пары минут Робингуд, вернувшись к столику с двумя тарелками дымящейся шаурмы и пунктуально пересыпав в ладонь своего визави сдачу вместе с чеком. – Мне известно, что вы трижды пытались добраться до Ибрагим-бека и его героиновой сети…

– Не комментируется, – Седеющий профессионально непроницаем, и разве только чуть более сосредоточено, чем следовало бы по обстановке, изучает содержимое своей тарелки.

– А чего тут «комментировать»… Вы дважды собирали доказательства, но, поскольку тут замешано иностранное посольство, дело забирали в ФСБ, где оно благополучно исчезало с концами: «стратегический союзник», блин – не хрен собачий… В третий раз вы начали издали, со сбора компромата на людей из посольства – готовили вербовочную базу. С этой целью вы – правдами и неправдами – наложили лапу на документацию по куче разнообразнейших и, вроде бы, никак не связанных между собой дел, включая, к примеру, «дело исчезнувших малолеток»… А самое смешное – что в третий раз вас отстраняли от следствия с такой торопливостью, и с такими нарушениями всех писанных и неписаных правил, что документы эти – просто в силу извечного российского бардака – как бы перестали существовать вовсе…

– Шантажист из тебя, Боря, как из дерьма – пуля, – вздыхает в ответ «честный мент». – Знаешь, как убили российского самодержца Петра Третьего? Вилкой! Самой обычной вилкой, вроде вот этой… Ты хоть въезжаешь, что по части рукопашного боя ты передо мною такой же щенок, как я перед тобой – по части стрельбы?.. И завтра в «Московском мозгомойце» появится заметка на пять строк, типа: «Два удара – восемь дыр! Известный криминальный авторитет Боря-Робингуд был вчера заколот вилкой в забегаловке у метро „Коньково“; ведется следствие». Как тебе такой некролог?

– Бросьте, Александр Арвидович: это ведь не шантаж и не вербовка. Просто я начал свою собственную войну против Ибрагим-бека и теперь ищу союзников – даже самых неожиданных. Вам это интересно?..

– Нет, – отрезает седеющий. – Уже нет… Для меня дело закрыто, ясно?

– Ну так отдай свои разработки по Ибрагим-беку мне, и Богом клянусь: мы возьмем его за яйца – по-своему, по-простому! Или так и будешь сидеть на этих материалах, как собака на сене – ожидаючи посуленной вашим Президентом «диктатуры закона»?.. Короче, – тут атаман, не прощаясь, поднимается из-за столика, – я буду ждать твоего звонка; мой телефон – непрослушиваемый – записан на обороте чека, что ты сунул в карман. Только думай быстрее: по прошествии пары дней цена тому замечательному досье станет – как выданному прокуратурой ордеру на арест Хаттаба…

– Я ведь не сказал: «Да», – раздраженно бросает седеющий.

– Мне достаточно, что ты не сказал: «Нет», – вскидывает ладонь Робингуд. – И помни: вообще-то говоря, «честный мент» – это ровно такой же народный архетип, что и «благородный бандит». А поскольку в «объективной реальности, данной нам в ощуплении», мы с тобой оба вроде как и не существуем вовсе – лучше бы нам держаться вместе, нет?

…По прошествии пары минут «честный мент» вновь стоит перед бакалейной лавочкой. Лезет за сдачей с давешнего стольника, и тут только обнаруживает, что на масло-то уже не хватит… Беззвучно матерясь, принимается шарить по карманам; в итоге наскребает-таки недостающий рупь мелочью и вступает в обладание «Петровной» – «любезной и полезной».

«Всё полезно, что в рот полезло»…

Спорим – не всё?..

19

Подполковник и Робингуд – вдвоем за длинным шервудским столом. Раскрытый ноутбук отодвинут в сторонку, а возятся они с бумагами («…В другом виде этих материалов нет. Кстати, кристаллокопирование запрещено»).

– Хорошее досье, – задумчиво резюмирует Подполковник. – Классное. Видно даже по этим крохам, что он стряхнул нам со своего стола. Кого ж он тогда там, внутри, вербанул, а? Обрати внимание, как грамотно скомпановано: надежность информации подтверждена перекрестно, а источник ее при этом установить невозможно… Бережет агентуру, молодец!

– Да, – вздыхает Робингуд, – если б нам сеть их героиновую надо было крушить, этим бумагам бы цены не было, а так… Выманить-то Ибрагим-бека из его логова всё это нам не поможет ни на копейку!

– О, не скажи!.. Вот, к примеру: согласно этому расписанию, как раз завтра к ним в посольство должна прибыть от горячо любимого дядюшки еженедельная посылочка. И если мы перехватим груз по дороге из аэропорта, – а это вполне реально – и выложим этот героин из контейнеров с диппочтой на всеобщее обозрение, скандал грянет такой, что Кремлю будет некуда деться. Ибрагим-бека вызовут в МИД для вручения ноты – и в твоем распоряжении будет весь путь его следования, от Казачьего до Смоленской площади…

– Даже если в тех контейнерах, – скептически кривится атаман, – обнаружится не только героин, но и все военные секреты России плюс расчлененный труп министерской племянницы – эти опущенные козлы из Кремля всё равно утрутся и заметут дело под коврик…

– Верно. Их задача – замести. А наша задача – не дать им этого сделать. И тут уж – кто кого!

20

За ресторанным столиком скучает с кружкой темного пива джентльмен лет пятидесяти, чье англичанство, как кажется, отчеканено прямо на его сухощавой загорелой физиономии ветерана всех колониальных войн Империи; демонстративно-немодный пиджак свой с псевдозаплатками на локтях он носит с чисто британским осознанием своего права ни в чем не подлаживаться под вкусы окружающих – «Кровь англичан пьет океан веками – и всё не сыт.// Если жизнью надо платить за власть, Господи, счет покрыт!» Местное пиво ему определенно не нравится – однако смешно, согласитесь, ожидать на Континенте приличного пива…

– Мистер Миллидж, если я не ошибаюсь? – Подполковник возникает у столика как из ниоткуда и, церемонно поклонившись, устраивается напротив. Смотрится сейчас робингудов начштаба странно, и даже, пожалуй страшновато: лицо его, по жизни «собранное из кусков», подгримировано так, что хоть сейчас на эпизодическую роль в голливудский хоррор. – Прошу простить за опоздание, но мы должны были убедиться, что вас не пасут… И кстати, – тут он задерживает взгляд на циферблате своего «Ролекса», – я буду вам очень признателен, если вы выключите звукозапись.

Англичанин, не моргнув глазом, извлекает из левого кармана пиджака черный портсигар «Панасоника» и, нажавши на «off», оставляет его посреди скатерти.

– И второй, пожалуйста, тоже – усмехается Подполковник, вновь сверившись с «Ролексом». – Ну, и прочие – если есть…

Мистер Миллидж извлекает из другого кармана еще одну коробочку с разгоревшимся от любопытства рубиновым глазком и, уложив ее на стол рядом с первой, производит «показательное вскрытие» магнитофонов: пленки нет ни в одном, крутились вхолостую:

– Простите, мистер… э-э… Александер. Я лишь проверял серьезность ваших намерений.

– Ну и как?

– О да! Слушаю вас внимательно.

– Мистер Миллидж, вы – блестящий репортер старой школы, – начинает Подполковник. – Блестящий – это не комплимент, а констатация. Кстати, а была за последние лет тридцать хоть одна война, на которой бы вы не снимали?

– Была, – усмехается британец. – Фолкленды. Я тогда немедля рванул в Байрес: рассудил, что снимать старты палубной авиации с британских авианосцев хватит охотников и без меня, а вот на аргентинской стороне можно будет сделать действительно сенсационные кадры… Но в Байресе меня тут же арестовали как шпиона – никакая репутация не помогла. В итоге всю войну просидел в каталажке – я так понимаю, возмещал собою крайний дефицит настоящих военнопленных…

– Да, первая заповедь: «Репортер не имеет права принимать чью-либо сторону, он обязан быть на стороне сенсации», – кивает Подполковник. – Кстати, то, что вы наснимали за эти месяцы в Чечне, выглядит, на сторонний взгляд, вполне сенсационно. Чисто теоретический вопрос: а что, если кто-нибудь – не здесь, в Европе – поставит под сомнение подлинность отснятых вами эпизодов? Припомнят всем известную «разбомбленную песочницу» и «девочку с белым котенком»…

– Вопрос действительно чисто теоретический… Вы когда-нибудь задумывались, мистер Александер, почему невозможно подкупить эксперта, оценивающего подлинность произведений искусства для крупных музеев или аукционов типа «Сотби»? Дело тут не в профессиональной этике (хотя и в этике тоже), а в экономике. Эксперт такого класса стоит в общественной иерархии достаточно высоко, и ему очень даже есть, что терять. При этом единственный его реальный капитал – безупречная репутация. Если возникнет хоть тень подозрения, что он сознательно смухлевал, то его – не устраивая никаких судов присяжных и «капитанских расследований» – просто-напросто перестанут приглашать на экспертизы, причем НАВСЕГДА. По этой причине он, соглашаясь дать заведомо ложное заключение, неукоснительно включит в «прайс-лист» и возможную упущенную выгоду – цену всех экспертиз за всю свою последующую жизнь (коих заказов он лишится, если эта история выплывет наружу). А эта сумма столь велика, что ее не окупит никакая однократная афера. Вот потому-то экспертов никто и не пытается подкупать – это экономически бессмысленно.

Так вот, мистер Александер, я вроде тех экспертов. Единственный мой капитал – безупречная репутация, я с этого живу. И телекомпания, покупая мой репортаж, знает, что за подлинность сюжета я отвечаю головой. Так что если я засниму – въяве и вживе – авиаудар по городскому рынку, а начальник штаба ВВС станет, положа руку на «Устав караульной службы», клясться, будто «Ни один самолет федеральной группировки в тот день не покидал аэродрома» – поверят мне, а не ему. Ясно?

– Вполне. Похоже, мистер Миллидж, вы именно тот человек, что нам нужен.

– Я весь внимание.

– Мы предлагаем вам снять сенсационный репортаж, по настоящему сенсационный. Однако это затрагивает интересы столь могущественных людей и организаций, что Россию вам придется покинуть немедленно и, может быть, даже не вполне легально; ну, это мы вам обеспечим…

– Небось, опять генпрокурор, мистер Александер? Только уже не с девочками, а с мальчиками? Увольте, такие игры не для меня…

– Ошибаетесь. Речь идет о наркобизнесе под государственным прикрытием.

– Вот это уже интересно. Могу я узнать какие-либо подробности?

– Можете. Но вы должны ясно понимать, что после этого у вас уже обратного хода не будет: дальше либо с нами, либо… Ну, вы поняли.

Несколько мгновений англичанин, чуть прищурясь, что-то калькулирует в уме; потом отхлебывает пива и решительно отставляет кружку:

– Ладно, черт его знает почему, но я вам доверяю: вы, похоже, и вправду нуждаетесь во мне, а я – в вас. Дурацких вопросов, типа «Какую именно из конкурирующих спецслужб вы представляете» я задавать не буду; однако, судя по безупречности вашего кокни, в Третьей мировой вы немало повоевали как раз с англичанами, нет?

– С кем я только не воевал… – усмехается Подполковник. – А самое смешное, что я всю сознательную жизнь был англофилом… Англофильство, извольте ли видеть, уже два века как является фирменной болезнью российских интеллектуалов, наряду с чахоткой и алкоголизмом… вечная платоническая любовь без взаимности, а попросту говоря – онанирование перед портретом прекрасной дамы.

– Знаете, мистер Александер, ВАС я без труда могу представить во множестве жизненных ситуаций – в том числе и непристойного характера, – но вот онанирующим перед портретом прекрасной дамы – увы: ту мое воображение отказывает… И на чем же это вас так «повело», если это не чересчур интимно?

– Ну, пожалуй, последней каплей была одна история времен той самой Фолклендской войны… Берут ваши на штык остров Южная Георгия, и в плен при этом попадается некий аргентинский капитан, который, по рассмотрении, оказывается – ну, очень нехорошим человеком. Уж сколько он там своих аргентинцев укокошил за время тамошней диктатуры – это их дела, но были среди его клиентов и англичане – шестеро правозащитных монахинь… Ну, натурально, ваши британские «Эмнисти» тут же в крик: «А подать его сюда – он в наших списках значится! Вот мы ему сейчас!..» (и светило ему, по ихнему, правозащитному, разумению – где-то, считай, по целому году британской тюрьмы гостиничного типа за каждую из тех монахинь, а то и все полтора…) На что командующий операцией только задирает бровь: «Вы, ребята, чего-то с чем-то путаете! Мы вам не Интерпол, а армия, и не аресты тут проводим, а воюем. И приятель ваш – он под погонами, сиречь не арестант, а интернированный, до момента подписания перемирия. Так что – ничем не могу поспешествовать…»

И отсидел означенный капитан до окончания военных действий на британской гауптвахте, получая ежедневно энное количество жиров, белков и углеводов – предписанное Женевской конвенцией и оплаченное британскими налогоплательщиками. А по заключении мира невозбранно убыл в свой Буэнос-Айрес… Только вот по прошествии пары месяцев – вы будете смеяться! – нашли его, болезного, на улице: типа, подсклизнулся на банановой кожуре и приложился затылком об бордюрчик тротуара…

И очень я, знаете ли, мистер Миллидж, государство то зауважал. Что во-первых закон там – не дышло, и менять правила игры посередь второго тайма – нельзя, даже ежели кому очень хочется, и даже когда вроде по справедливости хорошо бы… А во-вторых – «Наших не тронь: на дне морском достанем»; к ЭТИМ делам, правда, Закон касательства как бы уже и не имеет. Потому как по закону разбираются с людьми, а с отморозками – PO PONYATIYAM; тут, что называется, «мухи – отдельно, котлеты – отдельно». И кстати есть еще одна, весьма мною уважаемая, ближневосточная страна – та, вроде, по тому же примерно алгоритму действует; или нет?

– Я, кажется, уловил смысл этой вашей аллегории, мистер Александер, – задумчиво кивает англичанин. – Не хочу сказать, что я разделяю вашу позицию, но она внушает определенное уважение. Считайте, что на данном историческом этапе – я с вами… Ну что, поехали MOCHIT' V SORTIRE этого вашего наркобарона, что под государственной KRYSHEI?

– Съемочная аппаратура при вас?

– Всегда. Для меня это вроде как для вашей братии – пистолет.

– Вот тут вы ошибаетесь, – и Подполковник демонстративно распахивает полы своего карденовского пиджака. – Понимаете, оружие – его надо либо носить при себе всегда, чтоб оно стало частью тела, либо не трогать вовсе – ну, кроме как непосредственно в бою. Отсюда – два абсолютно разных стереотипа поведения при опасности, оба со своими плюсами и минусами; и надо уж держаться чего-то одного, а иначе – точно кранты… Ну а я как раз из тех, кто привык обходиться без пугача под мышкой.

21

– События развернутся во-он перед той подъездной дорожкой, на нашей стороне шоссе. Прикиньте, мистер Миллидж – нормально вам отсюда будет, в смысле дистанции? Ближе нам подбираться крайне нежелательно; я имею в виду – пока не закончится силовая фаза операции…

Репортер профессионально озирает поле грядущей битвы. Бээмвэшка, на заднем сиденье которой разместились они с Подполковником, пришвартовалась на обочине Южного шоссе – кормою к Аэропорту, носом к Москве; вокруг, сколько хватает взгляда, простирается лабиринт бетонных заборов и корпусов индустриального предместья, к коему как нельзя лучше приложимо жутковатое словцо «промзона»; метрах в ста впереди маячит обсаженный кладбищенского вида елочками кубик поста ГАИ с площадкой отстоя машин позади него.

– Зависит от того, что мне предстоит снимать. Все-таки далековато, мелкие детали могут уйти…

– Не страшно. Отсюда вам предстоит заснять, как наши люди останавливают… некий транспорт; при этом возможна… небольшая стрельба. Когда всё кончится, мы подойдем к захваченному автомобилю, и вы во всех деталях отснимите его груз. О-кей?

– Бог ты мой, – не скрывая разочарования откликается англичанин. – Небось, очередной трейлер из Таджикистана с пятью килограммами маковой соломки на борту?

– Ну-ну-ну, мистер Миллидж! Пять кило маковой соломки и без нас с вами покажут вечером по всем телеканалам – очередная победа нашей славной милиции над наркомафией. Для этого нет нужды привлекать репортера с вашей репутацией и связями.

– Понял: это будет машина очень крупного милицейского чина, или человека, близкого к Президенту! Из тех «жен Цезаря», чьего обыска законным способом в России добиться невозможно…

– Гораздо теплее, но не то… Видите ли, мистер Миллидж, одиночкам и мелким наркодиллерам, вроде этих самых шоферов-дальнобойщиков из Азии, позволяют существовать лишь затем, чтоб их можно было периодически ловить и предъявлять публике. Главный, бесперебойный канал поступления в Москву жестких наркотиков – это посольства так называемых «новых независимых государств»; их героиновые транспорты прикрыты принципом экстерриториальности и дипломатическим иммунитетом…

– Постойте-ка! А та история с таджикским послом – она ведь даже попала в российские СМИ…

– Ого! У вас прекрасная память, мистер Миллидж… профессиональная. Вы имеете в виду, как пограничники наплевали на дипломатический иммунитет таджикского посла и вытрясли из его машины двадцать кило героина? Правда, та история случилась как раз не в России, а в Казахстане…

– А чем там, кстати, кончилось? Из СМИ всё исчезло почти сразу…

– Ничем, естественно. Назавтра речь шла уже не о «таджикском после», а лишь о «машине таджикского посла»: шофер всё взял на себя, посол получил возможность изображать оскорбленную невинность, власти сделали вид, будто верят и потушили скандал…

– Постойте-ка, мистер Александер… Уж не собираетесь ли вы напасть на машину одного из этих азиатских наркопосольств?!

– Именно так.

– Но это же нарушение международных законов!.. Цивилизованное государство не вправе вставать на одну доску с мафией…

– Должен вам заметить, мистер Миллидж, что апелляция к нерушимости «международных законов» в устах представителя державы, где арестовывают иностранных сенаторов, легально въехавших в страну и прикрытых дипломатическим иммунитетом… а потом устраивают интервенцию против европейского государства с законно и демократически избранным правительством и международно-признанными границами, дабы поддержать мятеж тамошних сепаратистов… Вы не находите, что это – ну, очень смешно? Тем более, у вас там, помнится, прецедентное право – вы улавливаете мою мысль?.. Это, впрочем, так, к слову. Главное – а с чего вы, собственно, взяли, что мы представляем «государство» и оттого «не вправе вставать на одну доску с мафией»?

– Простите, но я, кажется, не поспеваю за вашими силлогизмами, мистер Александер…

– Ну, это очень просто. Вы можете считать нас представителями некой спецслужбы – но это лишь ваши домыслы: я их не подтверждаю, хотя и не опровергаю. А на самом деле, мистер Миллидж, мы – просто разбойники, гангстеры… GOP-STOPNIKI. Ну, вы же слыхали про разгул преступности в России: грабят автобусы с челноками, грабят такси с интуристами на трассе Шереметьево-Москва – прямо как диллижансы на дорогах доброй старой Англии во времена Дика Тэрпина…А могут ведь по случайности тормознуть и машину некоего посольства, пуркуа бы и не па? Разбойники – люди неграмотные, они во всяких там «экстерриториальностях» и «дипломатических иммунитетах» не шибко разбираются…

– О, так, значит, я имею дело с гангстерами, мистер Александер? – понимающе усмехается репортер. – С легендарной «русской мафией»? А как, интересно, на ваш… GOP-STOP, да?.. будет реагировать дорожная полиция? – тут англичанин кивает на гаишный кубик.

– Полагаю, никак. Если б вы знали, так бывает трудно в наши дни отличить гангстеров от коллег-полицейских… тем более, что зачастую это одни и те же лица… Есть в России такая идиома: «ONO TEBE NADO?»; моя б воля – я б ее ментам на ихних бляхах вычеканил, на манер германского «Gott mit Uns»… Да, Третий! – с этими словами Подполковник прижимает к уху внезапно пискнувшую рацию и, обменявшись с кем-то парой реплик, командует: – Товьсь! Пятиминутная готовность.

22

В гаишном кубике – в аккурат обеденное время: перекусывают второпях, чем Бог послал. Можно б, конечно, отлучиться в шашлычную – тут всей езды минут пять, и кормит хозяин чисто из дружбы, за спасибо, но ведь пост-то, пост как оставишь! Время, почитай, военное, грузовики из южных стран идут ромбом и прут буром, и все на наш редут; и у каждого, ну буквально у каждого, что-нибудь, да не так: не аптечка – так огнетушитель, не понос – так золотуха, не сахар – так гексаген… Но спокойна столица, ибо знает: они всегда начеку, эти скромные, не лезущие под телекамеры парни в серых немарких мундирах; ибо есть на свете такая профессия – принимать на грудь и затыкать пальцем амбразуру… ну, дырку в плотине – нехрен к словам цепляться!.. Я ведь, ребята, чего сказать-то хочу: гвозди бы делать из этих людей! И – по шляпку…

Гаишников двое: один уже поседевший и состарившийся на эмирской службе… тьфу, чушь всё какая-то в голову лезет!.. другой же, похоже, только-только из учебки, и при взгляде на него немедля возникает из памяти полузабытая советская формулировка: «физически развитой» (ее, если кто забыл, употребляли в характеристиках, если на месте всех иных достоинств наблюдалась эдакая щебнистая пустыня).

– Б-блин!!! Гля, дядь Коль! – при виде того, что начинает твориться на трассе, физически-развитой привстает и едва не опрокидывает кофе на свои форменные брюки; состарившийся реагирует более сдержано – сказывается опыт…

…С поперечной дороги, ведущей вглубь промзоны, на шоссе выруливает камаз-фургон: стоял себе стоял, ожидая неведомо чего – и вдруг, как с хрена сорвавшись, рванулся вперед перед самым капотом большегрузного трейлера. Водителю трейлера ничего не остается, кроме как ударить по тормозам, и громоздкий агрегат, как часто бывает в таких случаях, складывается в центральном сочленении подобно перочинному ножу, почти перегородив трассу; сзади, естественно, тут же начинается затор – хорошо хоть никто не побился. Это, однако, еще семечки: из кузова камаза горохом сыплются люди в камуфляже и масках, вооруженные укороченными автоматами; мгновение – и они уже окружили трейлер со всех сторон: впечатали троих выдернутых из кабины лиц кавказской национальности этими самыми лицами в асфальт, деловито рвут пломбы и лезут внутрь трейлера; откуда-то сзади доносятся хлопки – типа, выстрелы…

Затор просачивается сквозь запруду в виде развернутого впоперек трейлера буквально по каплям: дроп, дроп, дроп… Состарившийся, от души матюгнувшись, берется за рацию:

– Алло! Дежурного! Геннадьич, ты? Что за беспредел – у нас тут омон хачиков-дальнобойщиков шерстит, а нам всю трассу закупорили… Опять мы узнаём последние! Ты там разберись… Ну… А я-то почем знаю? Может, и не омон; может, РУБОП или «Альфа» какая – на них, чай, не написано!..

По прошествии нескольких минут автоматчики в масках уже отогнали трейлер на обочину, к своему камазу, и затор начинает быстро рассасываться. Тут как раз бибикает рация; состарившийся, приняв сообщение, недовольно роняет: «Понято» и в сердцах адресуется к физически-развитому:

– Ну, бардак! Довели страну… Все без понятия, чья работа: омон кивает на РУБОП, РУБОП – на омон, и оба-два – на ФСБ. Развели Рэмбей – плюнуть некуда… А, и хрен бы с ними со всеми – похоже, уже само рассасывается…

– А ФСБ на кого кивает?

– А ФСБ и не кивает – просто посылает…

– Дядь Коль, может подойти, разобраться, а? Типа – чего загодя-то не обозначились?

Состарившийся дарит своего зеленого напарника таким взглядом, будто тот вознамерился вылезти из дому под обложной дождь, дабы полить клумбу, и в конце концов роняет-таки сакраментальное:

– Оно тебе надо?..

23

Собственно говоря, единственным назначением развернутого трейлера было – скрыть от взглядов гаишников НАСТОЯЩУЮ операцию, ту, что тем временем шла позади этого «театрального занавеса», в образовавшемся там заторе.

Надо полагать, у людей, попавших в пробку, мизансцена не вызвала никаких эмоций, кроме вялого интереса – благо они чуть не ежедневно видят такое по телевизору: пост ГАИ, тормознутый трейлер, вокруг омоновцы в масках, шмонающие живописно разложенных на асфальте черных… Неизвестно, счел ли эту картину банальной и не заслуживающей внимания экипаж белой «Тоеты» – микроавтобуса с тонированными, явно броневых достоинств, стеклами и красными дипломатическими номерами, однако затормозить ему приходится по-любому – а куда денешься?

Впоследствии Миллидж много раз просматривал свою запись, и даже раскадрировал ее, однако до конца разобраться – как группа захвата сумела просочиться сквозь пробку к «Тоете», так и не сумел: просто мистика! Мгновение – и машина ослепла: лобовое стекло оказалось сплошь залепленным какой-то хитрой пеной; негромко, без вспышки, ахнул ма-а-аленький направленный взрыв, раздвижная дверь микроавтобуса отлетела в сторону, и в пролом крепостной стены полез рыцарь в титановых доспехах; гарнизон о сдаче и не помышлял – изнутри тотчас донеслись характерные хлопки, от шлема и нагрудника рыцаря во все стороны полетели искры, – однако крепость с выбитыми воротами – уже не крепость. Внутрь полетели газовые распылители, и спустя пару секунд всё было кончено; когда бээмвэшка с репортером и Подполковником подоспела к месту событий, камуфляжник в газовой маске, втиснувшийся на сидение водителя, уже вывел «тоету» из начавшей рассасываться пробки и пристроил ее на обочине.

Внутри «тоеты» имеют место быть три бесчувственных тела – шофер и пара охранников («Да живы, они, живы – проснутся через часок как новенькие») и человек в маске и камуфляже, колдующий над контейнером с диппочтой. Когда у дверцы возникает репортер с камерой, камуфляжник что-то раздраженно бросает через плечо.

– Он настоятельно рекомендует вам на некоторое время отойти подальше, мистер Миллидж, – переводит Подполковник. – Контейнер заминирован – как говорят у нас в России: «Рванет так, что яйца не поймаешь».

– Ну, это уж, извините, мои проблемы. Нормальный профессиональный риск…

Спустя пару минут минер вновь обменивается с Подполковником парой реплик, от коих тот становится очень серьезным:

– Он настаивает, чтобы вы всё же отошли, мистер Миллидж: взрывное устройство оказалось сложнее, чем мы ожидали, а временя поджимает; так что сейчас ему придется просто сыграть в орлянку… или, если угодно, в «русскую рулетку».

«Только после вас…» – сквозь зубы ответствует англичанин, не выпуская из видоискателя рук минера. Тот наконец перекусывает один из проводков, наверченных вокруг опечатанной крышки контейнера и, мелко перекрестясь, опускается на боковое сиденье; стаскивает с головы шапочку-маску, вытирает прямо ею совершенно мокрое от пота лицо (не забыв, однако, отвернуться от камеры) и отпивает пару глотков из плоской коньячной фляжки, протянутой стоящим рядом человеком в маске, в котором безошибочно угадывается командующий. И тут репортер отчего-то тоже вдруг ощущает настоятельную потребность присесть и глотнуть… Человек в маске, испытующе глянув на англичанина, бросает Подполковнику фразу на русском (позже, уже в Лондоне, Миллидж не поленился перевести ее по пленке – «Мужик, похоже, только сейчас въехал, что всё всерьез – а то думал, небось, что мы ему тут разыгрываем страшные Соломоновы острова»; забавная русская идиома – «Страшные Соломоновы острова», откуда она – спросить, что ль, у славистов?), после чего обращается непосредственно к британцу – только не на кокни, как предыдущий его собеседник, а на американском пиджине:

– В голливудском боевике, мистер Миллидж, самое время было бы спросить: «Ты в порядке?»

– А как в российском? – криво усмехается тот, принимая из рук маскированного фляжку.

– Здесь канон пока не отстоялся; будь я сценаристом – поздравил бы вас «со вторым рождением», тем более, что это чистая правда… Ну ладно, мистер Миллидж, к делу: преамбула окончена, начинается амбула… Снаружи вы машину хорошо отсняли – номера, и всё такое?..

– Как это по-русски?.. а, – «OBIZHAYESH, NACHALNIK!»

…Распахнутый контейнер для диппочты доверху забит заваренными прозрачными пакетами с белым порошком. Пакеты вполне фабричного облика: толстый, армированный капроновой нитью полиэтилен с выдавленными прямо на нем фирменными значками – перекрещенные сабли в картуше из арабской вязи. Робингуд десантным ножом вспарывает один из пакетов и, вытряхнув героин прямо на пол, протягивает пустую упаковку англичанину, вместе с аккуратно срезанной с контейнера сургучной печатью – «Republic of Turkestan. Ministry of Foreign Affairs»:

– Возьмете с собой в Лондон. Не бойтесь – под контрабанду наркотиков этот кусок полиэтилена не подведет ни одна таможня, а вот следы героина на нем в любой лаборатории найдут на раз. Это всё на тот случай, если кто-нибудь у вас, в Европе, потребует ПРЯМЫХ доказательств… Всё, мистер Миллидж, пора уносить ноги. Вам – в Аэропорт.

24

Бээмвэшка, миновав пост ГАИ, движется по направлению к Москве в поисках обратного разворота к Аэропорту. «Омоновский» камаз же, сопровождаемый «трофейным» трейлером, тормозит прямо у поста. С пассажирского места в кабине камаза выпрыгивает на асфальт Робингуд – в камуфляже и шапочке-маске, при автомате и бронежилете; он неспешно стопошествует к кубику и с привычной лихостью козыряет высунувшемуся из своей избушки на курьих ножках «состарившемуся»:

– Бригада «С», майор Володьин. Капитан Аникушкин, если я не ошибаюсь?

– Так точно… – озадаченно козыряет в ответ гаишник. Странная у мужика нарукавная эмблема, незнакомая; хотя, раз есть саблезубые тигры и грифоны, почему бы не быть и растопыренной белой пятерне в черном круге?..

– Вас что, – всей позою своей ответно озадачивается Робингуд, – не предупредили о нашей операции?

– Никак нет, товарищ майор!

– Бар-рдак!.. – после секундного молчания с генерал-лебедевскими интонациями резюмирует «майор Володьин», адресуя свою реплику не капитану, понятно, а куда-то в затянутую низкими облаками высь.

– А вы кто, товарищ майор – РУБОП, ФСБ?

– Военная контрразведка. Стволы теперь по нашей части.

– Вот это правильно! Давно пора!..

– Слышь, капитан, у меня тут проблема. Снять, что надо мы с этой фуры поснимали, а вот саму ее тащить не с руки – что-то с задним мостом. Мы б ее пока загнали к вам на арестную площадку, чтоб дорогу не затыкать, а? Механики наши уже выехали, будут тут через полчаса; починятся – уедут.

– Нет вопроса. Только вот насчет пломб и всего такого…

– Ну, уж это-то наши проблемы! – и «майор Володьин» обрадовано машет «омоновцу» за рулем фуры; та тотчас трогается и, нещадно дымя, заползает по узенькой дорожке на заасфальтированное пространство позади кубика; судя по звуку, с задним мостом там и вправду неладно.

– Да, капитан, кстати… – уже повернувшись было к своему камазу, «вспоминает» Робингуд. – Во-он, у обочины, торчит микроавтобус. У них там, похоже, – сильный непорядок, но это уже не по нашей епархии, а по вашей…

– А что такое?

– Да аптечка у них там не в порядке! – со смешком роняет торопящийся мимо них «омоновец», что отгонял фуру на отстой. Капитан сразу супится и принимает вид холодный и официальный (гаишники шуток на подобные темы решительно не понимают); «майор Володьин» же, проводив своего подчиненного взглядом явно неодобрительным, адресует милиционеру фразу интригующе-примирительную:

– Ну нет, уж с чем-чем, а с аптечкой там полный порядок… Голову кладу на рельсы – ты, капитан, такой аптечки в жизни не видал… Полюбопытствуй – рекомендую.

…Успевшая развернуться бээмвэшка вновь проезжает мимо поста ГАИ в тот самый момент, когда камаз трогается к Москве; Миллидж делает последние кадры: стоящие перед кубиком гаишники, судя по жестикуляции, явно решают – добраться до стоящей метрах в ста «Тоеты» на своих двоих или всё же завести мотоцикл.

– Ну вот и всё, – суммирует Подполковник. – Через пяток минут все шестеренки скандала закрутятся на полную скорость. А мы, пока добираемся до Аэропорта, как раз успеем сделать с вашей пленки резервную запись – береженого Бог бережет.

25

Гаишники у «тоеты». Физически развитой только что заглянул внутрь салона и теперь потерянно чешет репу немалой своею пятерней – «Ё-моё!..»; состарившийся же докладывает по рации:

– Генадьич? У нас ЧП по первому разряду. Докладываю: на обочине, метрах в ста от поста, стоит белый микроавтобус «тоета», номерной знак D-2348… да, дипломатический – в чем и клюква! Дверь разбита, в салоне двое и еще один за рулем; похоже, все целы, но без сознания; на полу – пистолет с глушителем и стреляные гильзы… Да, и еще по полу рассыпан белый порошок – я ничего не хочу сказать, но очень похож… ну, ты меня понял. Нет, не ДТП – голову наотруб… не знаю, что и думать… Есть охранять место происшествия!

Ждать им приходится не более пяти минут (в обычных бы делах такую оперативность…): у обочины тормозит серая «волга» с мигалкой, из которой вылезают двое – один постарше, другой помоложе – в жеванных костюмах и с физиономиями, выразительностью смахивающими на оцинкованное кровельное железо.

– Госбезопасность. Майор Лисицын. – кратко, по-старорежимному, рекомендуется старший из цинковомордых, производя магическое помахивание своим артефактом – багрового цвета книжицей. – Докладывайте, капитан…

Младший тем временем деловито натягивает нитяные перчатки и, отодвинувши физически развитого как пустой стакан, ныряет в салон охраняемого тем микроавтобуса – «Руками, надеюсь, ничего не хватали?..»

– …Ясно. Документы у этого самого «майора Володьина» вы, конечно, не проверили?

– Никак нет, товарищ майор… Виноват.

– Значит, он говорил – «Военная контрразведка»? Бригада «С»?

– Так точно!

Тут рядом бесшумно материализуется младший из цинковомордых, держащий в руке пластиковый пакет с разнообразной металлической ветошью:

– Дверной запор разнесли кумулятивным микрозарядом; тип взрывного устройства так вот, сходу, определить не могу. Потом внутрь закинули газовые распылители – один я нашел, похож на RS-42. Контейнер для диппочты вскрыт на месте – взрывные устройства их не остановили…

– За каким, интересно, дьяволом им понадобилось его вскрывать? – явственно озадачивается старший. – Утащили бы контейнер целиком, а уже в своем логове аккуратно бы его выпотрошили…

– Это просто не входило в их планы, товарищ майор: контейнер лишь вскрыт, а содержимое его на месте.

– Ах, даже так? – похоже, по меньшей мере одной эмоции – удивлению – оцинкованное железо всё же подвержено, пусть даже и в следовых количествах. – На такое, пожалуй, стоит взглянуть своими глазами… А ты, лейтенант, раз такое дело, возьми-ка с этих двоих олухов, – тут старший кивает на виновато переминающихся рядом гаишников, – подписку о неразглашении.

– Подписку о неразглашении? – удивляется капитан Аникушкин, и лишь тут замечает черт его знает откуда возникший в руке цинковомордого пистолет с глушителем.

…Два выстрела следуют практически без интервала. Капитану пуля попадает в горло, чуть выше края бронежилета, его юному напарнику – в голову; оба валятся навзничь в придорожный кювет – убийце даже нет нужды убирать тела с асфальта. Машин на шоссе в этот момент нет, а хоть бы даже и были – поди разбери, что там творится на обочине за тесно сдвинутыми «тоетой» и «волгой»; да и потом – «Оно тебе надо?»

В быстро сгущающихся грозовых сумерках цинковомордые без суеты эвакуируют героиновый контейнер – как он был, прямо с болтающейся на горловине миной – из микроавтобуса в багажник своей «волги». Окидывают последним взглядом место преступления (старший не обошел вниманием и нашлепку в виде растопыренной белой пятерни в черном круге, посаженную на внутренность ветрового стекла «тоеты»), и «волга» рвет с места, размазывая по ветровому стеклу первые, ртутно-тяжелые, дождевые капли.

И вовремя: издали уже доносятся настоящие милицейские сирены… Впрочем, сейчас, на фоне всех случившихся вокруг злосчастного поста ГАИ событий, впору усомниться: полноте, да существуют ли они вообще, НАСТОЯЩИЕ милиционеры? А с другой стороны – решения эта дилемма, как известно, всё равно не имеет:

«Каждого, кто смахивал на полицейского, немедля арестовывали, но меры эти, понятное дело, привели лишь к тому, что к вечеру одна половина полиции арестовала вторую».

26

В Аэропорту, среди гудящей вокзальной толпы, Подполковник дает прощальные напутствия Миллиджу:

– Вот ваши сопровождающие, Саша и Сережа. Вы должны довериться этим людям и подчиняться им беспрекословно: они головой отвечают за то, чтобы вы со своей пленкой завтра оказались в Лондоне. Если возникнут юридические или финансовые проблемы – они их решат; понадобится умереть, защищая вас – умрут…

– Ого! Дело может дойти и до такого?

– Запросто. Вы просто еще не до конца поняли, мистер Миллидж, в какое осиное гнездо мы с вами сунули прутик.

– Но на предмет моего маршрута вы меня наконец просветите?

– Зачем? «Меньше знаешь – крепче спишь»… Могу сообщить лишь его первый пункт: Минск. Дальше во всем положитесь на своих сопровождающих, лады?

Под сводами аэровокзала разносится сонный голос дикторши: «В седьмой секции заканчивается регистрация билетов на рейс 311, Москва-Минск…» Англичанин, уже направившийся было, вместе с Сашей и Сережей, к означенной седьмой секции, внезапно оборачивается к Подполковнику:

– Мистер Александер! – с этими словами он лезет в свою сумку и извлекает оттуда пару видеокассет. – Я снимал это в Чечне. Здесь – правда, точно такая же, как и в остальных моих чеченских репортажах; но только ЭТУ часть правды никогда не покажет ни одна европейская телекомпания: у нас не любят, когда страдает романтический имидж борцов за свободу… Распорядитесь этим по своему разумению, ладно?

27

В черной нефтяной луже отполированного ливнем асфальта отражаются зловещие, как огни святого Эльма, отсветы милицейских мигалок: рядом с «тоетой» затормозила целая кавалькада. «Арийская морда», Александр Арвидович, сунувший было нос в разгромленный микроавтобус и даже собравший уже с полу щепоть рассыпанного героина, оборачивается на оклик оперативников, шурующих у кювета: «Товарищ майор! Скорее!»

Как это ни невероятно, но младший из постовых еще жив: медицина знает множество странных историй с огнестрельными ранениями в голову – так вот, это, похоже, одна из них. Да не просто жив – он, на какой-то немыслимой мобилизации последних крох своей жизненной энергии умудрился все эти минуты продержаться в сознании, ожидая подхода СВОИХ; когда над ним склоняются оперативники, он успевает достаточно внятно произнести: «Госбезопасность… двое… волга серая…» – и лишь тогда позволяет себе провалиться в небытие.

Пока подчиненные срочно связываются с медициной («Тяжелое ранение в голову, огнестрельное… так… а если вертолет?..») и передают приказ постам ГАИ на магистралях, ведущих в Южный сектор Москвы («Автомобиль „волга“ серого цвета… вооружены и очень опасны… могут иметь безупречные по исполнению удостоверения ФСБ»), майор вновь возвращается к «тоете». Здесь его ждет сюрприз: один из пассажиров микроавтобуса стал подавать признаки жизни. Он со стоном приподнимает голову и пару секунд непонимающе разглядывает намертво зажатую в собственном кулаке рацию (надо думать, потеря сознания застала его в момент передачи сигнала тревоги); оживает он впрочем достаточно быстро:

– Акбар Тураджон, третий секретарь посольства Республики Тюркестан в Москве. С кем имею честь?

– Майор Лемберт, старший оперуполномоченный отдела по расследованию убийств Московского уголовного розыска.

– Согласно Венской конвенции, эта машина, наравне с посольством, подпадает под категорию экстерриториальности и является частью территории республики Тюркестан. Я вынужден требовать, чтобы вы незамедлительно покинули тюркестанскую территорию.

– Плевать я хотел на все ваши «экстерриториальности»: я расследую убийство двоих сотрудников милиции, застреленных несколько минут назад у дверцы вашей экстерриториальной тачки. И, по всем признакам, убийство это прямо связано с транспортировкой наркотиков…

– О каких наркотиках вы говорите, майор?

– О тех самых, что рассыпаны ровным слоем по всему вашему экстерриториальному полу!

– Это провокация! Если даже вещество на полу – наркотик, оно было подброшено в нашу машину, пока мы находились без сознания. Я заявляю официальный протест: это происки тех сил, что пытаются омрачить российско-тюркестанские отношения.

– Пусть так. Но меня интересует, что здесь произошло до того, как вы все потеряли сознание. Полагаю, на вашу машину было произведено нападение с целью захвата перевозимой вами дипломатической почты?

Третий секретарь к тому времени успел уже проанализировать позицию; позиция, что и говорить, сложная, и играть ее вот так, в режиме блиц – занятие для идиотов. Героинового контейнера – ни опечатанного, ни вскрытого – в машине, слава Аллаху, нет, но куда он подевался – неясно: захвачен? если да, то кем? или эвакуирован своими, подоспевшими на сигнал тревоги? Ситуация явно нештатная, не предусмотренная имеющимися у наркодипкурьера инструкциями, так что после некоторого раздумья он выбирает уход в глухую несознанку:

– Наша машина не перевозила никакой диппочты. На нас никто не нападал. Мы просто потеряли сознание – по неизвестной пока причине, наши медики со временем разберутся. Пока мы находились в бессознательном состоянии, кто-то взломал дверь машины и насыпал на пол белое вещество неизвестного нам состава. Это – официальное заявление.

– То есть у вас из машины ничего не пропало, господин секретарь? И розыск вашей диппочты и ее похитителей объявлять не нужно?

Пауза.

– Мне нечего добавить к предыдущему моему заявлению, майор.

– Насчет диппочты – понято: ее, типа, не было. А вот был ли ваш охранник вооружен, господин секретарь? Я конкретизирую вопрос: не было ли у него пистолета с глушителем?

Тут пауза отчетливо затягивается. Пистолета нигде не видать, но вот где он? – уж не в кармане ли у проклятого мента, пожри его шайтан вместе со всем отродьем?

– Мы соблюдаем дипломатические нормы, майор, и не носим оружия. Но я не могу исключить, что организаторы провокации, подкинувшие нам… вещество, похожее на наркотик, могли, пользуясь бессознательным состоянием сотрудника нашей службы безопасности Агабека, вложить ему в руку оружие с тем, чтобы получить на нем отпечатки пальцев. Вам должно быть известно, майор, что подобное случается…

– Подобное случается сплошь рядом, господин секретарь, – вроде бы сочувственно кивает опер. – Вот только… А что, если отпечатки вашего Агабека найдутся не только на внешней поверхности пистолета, но и на его внутренних частях? ну, например, на обойме? И при этом окажется, что пули, которыми убиты наши милиционеры, выпущены именно из этого оружия? Что тогда, господин третий секретарь?..

По прошествии еще более продолжительной паузы третий секретарь наконец произносит:

– Я отказываюсь комментировать эти инсинуации, майор. No comments. И я настаиваю на том, чтобы вы немедля покинули тюркестанскую территорию.

– Непременно, – ухмыляется «арийская морда»; он внезапно опускается на корточки и извлекает из какой-то щели под сидением блестящий цилиндрик стреляной гильзы. – Это, надо понимать, вам тоже подбросили?

– No comments, – с каменной рожей повторяет дипломат.

…К голубоватым сполохам, пляшущим в асфальтовом зеркале, добавились тем временем и кроваво-красные: раненого постового грузят в «Скорую помощь». Старший опер отдает своим людям пару кратких распоряжений, и в уже тронувшийся было медицинский рафик в последний миг успевают запрыгнуть двое милиционеров с автоматами: «Программа охраны свидетелей» по-русски. Затем майор отходит чуть в сторонку и извлекает из кармана мобильник:

– Робингуд?.. Это хорошо, что узнал. Я нахожусь на 4-ом километре Южного шоссе… Тебе это ничего не говорит? – правильно, я так и думал, что нет… и что алиби твое подтвердит десяток безупречных свидетелей, верно? Но фокус в том, что я расследую тут вовсе не разбойное нападение на машину некоего посольства, как ты, похоже, решил, а убийство. Убийство двоих сотрудников ГАИ; ты въехал, нет?.. Да, полагаю, что не ты: убирать свидетелей – это не твой стиль. Но я желаю знать ВСЁ, что на самом деле случилось на этом чертовом 4-ом километре. Считай, что ты получил повестку с вызовом на допрос по делу об убийстве сотрудника милиции при исполнении им служебных обязанностей – в качестве свидетеля. Жду тебя в 20-ноль-ноль в известной тебе забегаловке, и посмей только не явиться: ты заимеешь в моем лице такого Гая Гисборна, что мало не покажется!..Кстати – чтоб ты чувствовал себя свободнее: никакого дела о разбойном нападении на «тоету» не возбуждено… А вот так! Никакого нападения, оказывается, не было. Ладно, это всё при встрече. Конец связи.

– Сергуня! – обращается старший опер к одному из своих подчиненных. – У тебя не случится стольника до зарплаты?

– Ну что можно в наше время сделать на стольник? – риторически вопрошает тот, протягивая шефу купюру.

– Можно, к примеру, провести важную агентурную встречу.

– Опять шутите, сенсэй?

– Опять нет.

28

– Не понял… – тяжко роняет в пространство Робингуд, опуская в карман мобильник.

…Промзона в дождь – есть ли на свете картина безотраднее? Салага был Данте с его третьим кругом, вот что я вам, скажу, ребята… В утонувшем в липкой цементной грязи безлюдье, что простерлось на сотни метров вокруг, некому, разумеется, поинтересоваться странной каруселью из легковушек, подруливающих с интервалом в полминуты к остановившемуся в одном из тупиков камазу и принимающих на борт по четыре пассажира – вполне цивильного (чтоб не сказать – щегольского) облика. Убедившись, что эвакуация личного состава завершена, и на месте остался лишь тщательно вылизанный на предмет следов камаз (угнанный, естественно – равно как и давешний трейлер), атаман ныряет в обшарпанный жигуль и достает с заднего сидения спутниковый телефон:

– Товарищ подполковник? У нас, похоже, крупные проблемы…

29

Серая «волга» меж тем несется по Кольцевой, аккуратно держась на пределе разрешенной скорости; по обочине назойливо мелькают поставленные на-попа доминошные костяшки – знаменитые шумозащитные экраны имени Юрь-Михалыча, которые сейчас, сквозь густую пелену дождя, наверняка смотрятся для цинковомордых пассажиров «волги» как зловещие призраки той самой стенки… А может, и не смотрятся: киллеры – люди с крепкими нервами, а избыток воображения для них наверняка входит в число профессиональных противопоказаний.

За рулем – старший; младший, в тех же нитяных перчатках, и с тем же бесшумным пистолетом в руке, медитирует, откинувшись на подголовник и полуприкрыв глаза; ох, и не хотел бы я оказаться в шкуре того постового, что тормознул бы этих ребят на предмет проверки документов…

– Ты сработал там из своего ствола, или из ихнего? – прерывает молчание старший.

– Из их. Это было ошибкой?

– Нет, почему же… Это как раз очень удачно – ствол с их пальчиками будет нам добавочной страховкой… Но хотел бы я поглядеть на документы этого самого «майора Володьина», черт побери!

– А что в тех ксивах может быть такого уж интересного?

– То, что «майор Володьин» – это несомненный «инспектор Валодье из особой бригады»… сиречь из «Бригады „С“»… Кому и зачем понадобился этот дурацкий капустник? – государственные спецслужбы так не работают, никогда и нигде. Конкуренты? – эти, пожалуй, могли бы захватить героин, но оставлять его просто так, на всеобщее обозрение… Значит, целью был именно скандал, компрометация Тюркбаши и его режима; это – хрустальная мечта прозябающих в Москве эмигрантов из тюркестанской «демократической оппозиции», но у тех и в помине нет таких денег, чтобы нанять профессионалов нужного уровня… Бессмыслица со всех сторон!..

– Ну, поразмыслить на эти темы у нас еще будет время, – хмыкает младший (субординация в паре, похоже, явно не армейская). – А сейчас лучше пораскинуть мозгами, как бы нам ловчее унести отсюда ноги…

– Нет, не лучше, – ледяным тоном отрезает старший, – и времени на размышление у нас нет: Ибрагим-бек выйдет на связь с минуты на минуту, а нам надо успеть просчитать комбинацию хотя бы хода на три – что мы включим в наш отчет, а о чем умолчим.

– Ты об чем это?

– Если считать кило героина по самому минимуму – по 20 штук баксов, то у нас в багажнике сейчас лежит пол-лимона. Такой расклад приходит на руки раз в жизни…

– Покойнику баксы ни к чему, – отрицательно мотает головой младший. – Скрысятить пол-лимона у наркомафии – это лучше уж сразу застрелиться и не мучиться…

– В принципе, верно, но наш случай – особый. Те ребята, что тормознули «тоету» и оставили визитную карточку в виде белой пятерни в черном круге – они теперь никакими силами не смогут доказать, что тот героин ляпнули не они. Благо в такого рода делах презумпция невиновности не работает… Свидетелей нет…

Тут спутниковый телефон дает утробный гудок; рука старшего на миг зависает над трубкой:

– Ну?! По четверть лимона на брата – вникни! Или так и будем до старости лет на чурок ишачить?

– А, давай! – внезапно решается младший. – Трус не играет в портвейн!

Старший докладывается предельно кратко (спутниковая связь надежна, но всё-таки…):

– …Машина стояла у обочины, шофер и охрана без сознания; груза, само собой, уже не было. На полу лежал предмет, принадлежавший охраннику, со следами использования; предмет у нас, так что смело можете всё отрицать. На дверце визитеры оставили наклейку – белая растопыренная пятерня в черном круге. Боюсь, что это визитная карточка «Белой руки»… той самой, что уже замочила кучу криминальных авторитетов… Ну, это лишь слухи, ничего достоверного… у нас давно болтают о тщательно законспирированной организации офицеров милиции и ФСБ, по типу латиноамериканских «эскадронов смерти»… Да, мы немедля начнем свое расследование. Конец связи.

– Ты чё?! – изумляется младший. – Это же просто бред досужих газетчиков! Уж мы-то с тобой знаем, что никакой «Белой руки» нет и не было…

– Верно, – усмехается старший. – Но почему бы ей не появиться? Тем более, что в виде легенды она всё равно уже существует.

– Понято! – обрадовано кивает младший, но тут в машине начинает работать рация, настроенная на милицейскую волну: «…Вооружены и очень опасны… могут иметь безупречные по исполнению удостоверения ФСБ».

– Как же это ты так лажанулся, голубь ты мой сизокрылый? – вроде бы сочувственно вопрошает старший.

– И на старуху бывает проруха. Исправлю! – на оцинкованной роже младшего особых эмоций не отразилось.

– Да уж конечно исправишь, куда ж ты денешься! И причем – мухой! До того, как тот придет в сознание… Ты что думаешь, я того опасаюсь, что он в наши фотки ткнет пальцем?

– Ну?..

– Хрен гну! Фотки – те еще то ли будут, то ли нет, но вот про контейнер – что тот оставался в машине – он вспомнит по-любому! И после этого нами займется уже не государство российское, где нынче и смертной казни-то нету, а Ибрагим-бек, ты въезжаешь, нет?! Давай-ка, голубь, в темпе процеживай радиоперехват: в какую больницу его повезли, что там с охраной… ну, тут не мне тебя учить.

30

Среди прочих милицейских постов сообщение «…Вооружены и очень опасны… могут иметь безупречные по исполнению удостоверения ФСБ» принимает и одноместный ГАИшный «стакан» на одном из второстепенных въездов в Столицу – у Ясеневского моста. Пост располагается уже «внутри Москвы» – метрах в пятидесяти от переброшенного через Кольцевую двухполосного мостика с односторонней развязкой. На северной, московской, стороне высятся бело-зеленые двенадцатиэтажки 10-ого микрорайона Ясенева и сохнут с верхушки три десятков дубов, теснимые со всех сторон самочинными огородиками (вообще-то автомобильные выхлопы со МКАД бесперебойно удобряют эти «сельхозугодья» таким количеством свинца, что единственно разумное применение для выращиваемой там картошки – это немедля отправлять ее в переплавку; но ведь халява же!).

Если же стать спиной к посту и обратить взор на юг, за Кольцевую, то картина откроется весьма живописная. По левую руку будет лежать система обширных прудов с лодочными станциями и шашлычными всех сортов – зона отдыха «Битца» (блин! отдыхаем – и то «НА зоне»). По правую же руку раскинулся обширный лесной массив, надежно укрывший от взоров тех, кому не положено наше, российское, Лэнгли – загородную штаб-квартиру Службы внешней разведки, СВР («Лес» на сленге ее обитателей), циклопическое сооружение, похожее в плане на трехлучевую мерседесовскую звезду. Лица, затеявшие в 91-ом «демократическое реформирование тоталитарного монстра КГБ» посредством разделения оного монстра на пять независимых служб – СВР, ФСБ, ФАПСИ, ГУО и ФПС («Как в цивилизованных странах!..») – явно имели в школе двойку по зоологии, иначе знали бы: если разрезать гидру на пять кусков, то просто-напросто заимеешь пять гидр, неотличимых от исходной. Во всяком случае, всемирно-знаменитое здание с Лубянской площади, будучи перенесено в тот ясеневский лесок, смотрелось бы рядом с тамошним «трехлучевиком» как сарайчик для хранения садового инвентаря… Впрочем, за созерцанием пасторальных прелестей этой живописной окраины столицы мы, кажется, отвлеклись от развития сюжета.

…Получив радиосообщение, младший лейтенант ГАИ из «стакана» перед Ясеневским мостом в полной мере проникается серьезностью задачи: шансы какой-либо серой «волги» проникнуть по этому въезду в Москву теперь совершенно нулевые. Не оставляет он вниманием и «волги» иных расцветок, зная по опыту, что свидетели обычно цвет автомобиля путают так, что потом только руками разводишь. Словом, забот у младшего лейтенанта выше крыши.

Не будь постовой так поглощен происходящим на непосредственно вверенном ему участке, он мог бы в тот день заработать орден. Или пулю. Или – то и другое в комплекте… Потому что пока он тщательнейшим образом проверяет документы у супружеской пары, опрометчиво поддержавшей своим трудовым рублем нижегородских автомобилестроителей, серая волга с мигалкой на крыше как раз и сворачивает с Кольца, но только не внутрь, в Ясенево, а наружу – прямо на «подкирпичную» дорогу, ведущую к почти неразличимому отсюда за пеленой дождя «Лесу». Часовой у шлагбаума, перегораживающего дорогу в полусотне метров от МКАД, с должной придирчивостью изучает документы цинковомордых, после чего козыряет и пропускает «волгу» во вполне себе экстерриториальные владения СВР.

31

Робингуд и Лемберт – за столиком знакомого павильончика у метро «Коньково». Опер внимательно изучает толстую пачку врученных ему фотографий – раскадровка копии Миллиджевой видеозаписи:

– М-да, классная работа. За старую не скажу, но нынешняя «Альфа» отдыхает… Можно это забрать?

– Я бы сказал – нужно.

– Кстати – а откуда я их взял?

– Нашел в своем почтовом ящике. Вот в этой упаковке, – и Робингуд протягивает своему визави желтый кодаковский пакет, украшенный наклейкой: знакомая нам белая пятерня в черном круге. – Пальчиков на пакете не найдете – можете зря не напрягать лабораторию.

– Под «Белую Руку» работаешь? – хмыкает опер, разглядывая наклейку.

– Разве можно работать под тех, кого нет? – поднимает бровь атаман. – Или всё-таки есть? Тогда это и вправду не по понятиям…

– Нет, конечно! Бредни газетчиков… Ладно, давай к делу. Значит, ты утверждаешь, что героиновый груз оставался в «тоете»?

– Да. Постой, а разве постовые не сообщили в рапорте о вскрытом контейнере для диппочты, набитом «пакетами с белым порошком»?

– В том-то и дело, что нет, – разводит руками Лемберт. – Про пистолет и рассыпанный по полу «белый порошок» – это да, а про контейнер – ни слова…

– Вот черт… – закусывает губу Робингуд. – Значит, они просто не сочли контейнер чем-то заслуживающим внимания… Но ведь пистолет-то из машины точно пропал – значит, тем же путем мог пропасть и контейнер?

– Вполне возможно. Хотелось бы услыхать твою версию событий.

– Значит, так… Даю вводную: по причинам, которые тебя не касаются, я хочу неопровержимо доказать, что посол Тюркестана, прикрываясь дипломатическим иммунитетом, занимается наркоторговлей. Единственный способ поймать его за руку – выставить на всеобщее обозрение контейнер для диппочты, набитый героином. И вот теперь, в результате этой операции, что я имею на руках? Есть видеофильм, снятый иностранным тележурналистом с безупречной репутацией – его завтра покажут по тамошнему телевидению…

– Ах, вот даже как?!

– Да. Плюс к фильму, у меня есть упаковка одного из заснятых в нем пакетов – как раз его содержимое и рассыпано по полу «тоеты», – и подлинная печать тюркестанского МИДа с контейнера. Но самого-то контейнера у меня в итоге не оказалось! Цепь доказательств распалась: нет ключевого звена, и теперь цена всем моим вещдокам – пятак в базарный день… В общем, от исчезновения контейнера я проиграл сильнее всех. Ну, а если б я хотел просто бомбануть Ибрагим-бека на пол-лимона – это, согласись, можно было бы проделать и попроще, не затевая такой волынки…

– Логично, Штирлиц! – хмыкает опер. – Если раненый постовой, придя в сознание, подтвердит, что контейнер был в машине – будем считать, что ты чист. Но не раньше. Слушаю тебя дальше.

– Дело было так. Захват микроавтобуса был проведен четко, но охранники – тоже не пальцем деланы. Прежде чем отрубиться, один успел открыть огонь, другой – дал по рации сигнал тревоги. Группа прикрытия – с документами ФСБ, да? – подоспела, когда взломанную «тоету» уже охраняли гаишники. Расклад – хуже некуда: контейнер для диппочты, оказывается, не украден (это бы еще полбеды), а стоит себе на месте, нахально выставив на всеобщее обозрение свои героиновые потроха. Скандалище!.. – ну, то, на что я, собственно, и рассчитывал. Эвакуировать груз надо любой ценой – и постовых ликвидируют без раздумья. Вместе с контейнером группа прикрытия прибрала и пистолет – и не исключено, что стреляли как раз из него… Как тебе такой сценарий?

– Да, мы думаем примерно так же. Кстати, пуля, которой был убит капитан Аникушкин и гильза из салона «тоеты» действительно соответствуют друг дружке…

– А отсюда следует вот что, Александр Арвидович. Вы сейчас ищете убийц милиционера, мы – похитителей героинового контейнера; судя по всему, это одни и те же люди. Не объединить ли нам усилия – на уровне обмена информацией? Опять-таки: мы не меньше вашего заинтересованы, чтобы раненый постовой дал показания, а его ведь сейчас наверняка попытаются убрать. Полагаю, мы сумели бы защитить его лучше…

– А вот этого не надо! – взрывается «честный мент». – Чтоб бандиты охраняли моих ключевых свидетелей – не дождетесь! И попробуйте только подойти к той реанимационной палате – охрана имеет приказ стрелять на поражение безо всяких!..

– Ну, как знаете, – пожав плечами, уступает Робингуд. – Наше дело предложить, ваше дело отказаться… Тогда вот еще что, «от нашего стола – вашему столу». Контейнер стоял в кормовом отсеке микроавтобуса, и чтоб дотащить его до боковой дверцы…

– Понял!.. – опер чуть подается вперед: въехал с полуслова. – Героин, рассыпанный по полу – у них должны остаться следы на подошвах!

– Приятно иметь дело с профессионалом, – усмехается Робингуд. – Надеюсь, это заметно сузит круг ваших поисков – у вас ведь наверняка есть агентурные данные на тех, кто прикрывает Ибрагим-бека в службах… Только тут вот какое дело: как бы вас опять не тормознули…

– Но-но, полегче! – в прозрачных остзейских глазах майора Лемберта загорается ледяное бешенство. – Я очень не люблю, когда убивают ментов. И я доберусь до тех гадов, кто бы они ни были – вот те как Бог свят!

– Боюсь, Александр Арвидович, это легче сказать, чем сделать. «Волгу» вы искали со всем тщанием, но – увы… Думаю, вы и сами уже догадались, куда она подевалась: либо на один из закрытых объектов ФСБ (их там вокруг хватает), либо, что скорее всего, в тот зачарованный лесок за Ясеневым…

– Я очень не люблю, когда убивают ментов, – раздельно повторяет опер, – ясно? И уж тем более, если это работа комитетчиков.

– И всё-таки вы опять не въезжаете, Александр Арвидович… Если те работали от себя – ну, просто как Ибрагим-бекова крыша, – тут всё без вопроса. А ну как они всё-таки работали от Конторы, пусть даже и без письменного приказа? Так сказать, спасали лицо стратегического союзника России, Тюркбаши всех Тюрок? Сами понимаете – что значат, по сравнению с высшими государственными интересами, жизни каких-то двух гаишников…

– Я очень не люблю, когда убивают ментов, – вновь повторяет Лемберт. – Даже ради «высших государственных интересов». Тем более, что «высшие интересы» эти на моей памяти сплошь и рядом оказывались – известно чем…

32

За окном реанимационной палаты уже сгустилась непроглядная темь, укрывшая от глаз обширную (девятый этаж, как-никак), но безотрадную панораму спального района хрущевской застройки: фонари на больничной территории в принципе есть, но зажигали их последний раз… дай Бог памяти, когда ж мэра-то перевыбирали? Медсестра – худенькая темноволосая женщина с печальными глазами – заканчивает проверять системы жизнеобеспечения у раненого гаишника, опутанного всяческими шлангами-капельницами на манер плененного Гулливера; убедившись, что всё в порядке, она выходит из палаты, освещенной теперь лишь синеватым настенным ночничком.

В застекленном боксе, отделяющем реанимационное отделение от основного больничного коридора, скучают двое охранников; чтоб особо не нервировать больных и медперсонал, они наряжены в белые халаты, из выреза которых, правда, вполне откровенно выглядывают титановые бронежилеты. Сказав «скучают», автор несколько погрешил против истины, ибо в описываемый момент они как раз деятельно разбираются с дежурным ординатором – тот, хотя и внесен в список лиц, допущенных в «охраняемую зону», но паспорта при себе не имеет, больничное же удостоверение не устраивает титановогрудых аргусов: приходится связываться с дежурным врачом, etc – «Порядок есть порядок, и давайте, знаете ли, тут не будем…»

Медсестра тем временем подходит к телефону на столике дежурного:

– Светик? Ну как ты там?.. Как?.. Нет, это Past Perfect… Да… А это вообще пассивный залог… Слушай, ложилась бы ты спать, а? Ну что ж, что контрольная! Лучше уж выспаться нормально… Давай-давай! Чао-какао!

Вздохнув, кладет трубку. Старший из охранников понимающе кивает на телефон:

– Одна там?

– Нет, – слабо улыбается медсестра. – С кошкой…

– Сколько ей?

– Да большая уж – скоро десять… А может вам, ребята, почитать принести? У нас там, в ординаторской, целая полка: Маринина всякая, Дашкова… Акунин есть новый – «Пелагия и зеленые чертики».

– Не положено, – неприступно хмурится охранник. – Мы ж типа на посту…

– Понятно. А как насчет кофе?

– Это – с удовольствием. Если за компанию…

– Ладно, ждите. Ночь длинная…

Медсестра выходит в коридор сквозь стеклянные врата; походка у нее, надобно заметить, совершенно бесподобная, и глядящий ей вслед охранник это дело оценил в должной мере:

– Эх, блин! Какая женщина!

Младший фокусирует свои оптические системы на том же объекте, но к выводам приходит совершенно иным:

– Да ну… Ни жопы, ни титек – взгляду упереться не во что!

– Дурак ты, Сашок, – со снисходительной укоризной роняет старший, – и уши у тебя холодные…

33

По крыше больничного корпуса бесшумно движется совершенно неразличимая в ночном мраке фигура в черном комбинезоне и черной же шапочке-маске; собственно, присутствие ее можно обнаружить лишь после того, как вам прямо ткнут пальцем: «Ну вот же, вот! Теперь видишь?» Произведя некоторые топографические расчеты (в качестве реперов идут вентиляционные трубы), ниндзя парой хороших ударов вбивает в трещиноватый бетон бордюра альпинистский титановый крюк, закрепляет на нем темный шнур основнухи и соскальзывает на дюльфере на два этажа вниз, оказавшись точнехонько перед окном реанимационной палаты гаишника. Там он зависает над тридцатиметровой пропастью, упершись носками в узенький, в пару ладоней, подоконник и принимается одной правой рукой (левая занята – стопорит дюльфер) колдовать над оконным стеклом…

…Оказавшись в палате, ниндзя извлекает пистолет с глушителем и внимательно осматривает раненого, лицо которого в свете ночника приобрело совершенно неживой оттенок, не обойдя вниманием и прочие больничные интерьеры: теперь уже спешить некуда…

34

Войдя в ординаторскую, медсестра застает за столом незнакомого врача, заполняющего журнал наблюдений. Он медленно поднимает голову от записей, и мы узнаём в нем цинковомордого киллера – в отутюженном белом халате и врачебной шапочке:

– Здравствуйте, Татьяна Ильинична!

– Здравствуйте… Простите, но что-то я вас…

– Неважно. Зато я вас хорошо знаю. Вот, вам просили передать привет, – и с выражением, которое при известной доле воображения можно принять за улыбку, протягивает ей включенный мобильник. Та поднимает трубку к уху, и до нее доносится захлебывающийся от ужаса голосок дочки:

– Мама, мамочка!!! Кто этот дядя?! Зачем он у нас?!

Колени у женщины подламываются разом – не будь позади кушетки, осела бы прямо на пол. Цинковомордый тут же подносит к ее губам флакон с темной жидкостью, который та чисто механически выпивает.

– Вы меня слушаете, Татьяна Ильинична?

Кивок.

– Пока вы меня слушаетесь, девочке ничего не грозит.

Кивок.

– Вы будете мне помогать?

Кивок. Ни истерики, ни слез – качественное снадобье…

35

В пустом и гулком подъезде дома сталинской постройки (по советскому стандарту – жилье для элиты, хотя и не самой) – пара оперативников Лемберта, те, что работали с ним на 4-ом километре, Сергуня и Олежек, а также очаровательнейшая спаниелька, состоящая на добрую половину из вислых ушей. Спаниелька, поскуливая от волнения, бегает челноком по лестничной клетке, постоянно возвращаясь к коврику перед дверьми квартиры № 227. Сергуня – тот, который ссудил шефа стольником на осуществление агентурного контакта – вполголоса докладывает по мобильнику, прикрывая трубку ладонью:

– Есть! Всё точно, сенсэй! Да, Осипенко, 7… Вента как с ума сошла, чуть не по стенкам бегает: коврик в порошке, голову на отруб! Да, ясно: уходим, не светясь, и ставим наружное наблюдение… Кстати, Александр Арвидович, нам бы Венту до утра в Шереметьево вернуть, как условились… Ну, я не знаю – попробуйте найти там хоть кого… Да всё я понимаю: ночь на дворе, рабочий день окончен, а над ними всеми не каплет… Конец связи.

Сует мобильник в карман и, сделав знак напарнику, принимается спускаться по лестнице, кипя от праведного негодования:

– Вот блин-компот! Машин нет, бензина нет, такси до Шереметьева – хрен кто оплатит… Поглядеть бы, как тут все ихние Уокеры крутизну свою показывали…

36

Охранники перед палатой вскинулись было, но тут же расслабились по новой: ничего интересного – из общего коридора появляется хорошо знакомая им медсестра, толкающая перед собой каталку с больным. Больной абсолютно неподвижен и сплошь замотан бинтами – совершеннейшая мумия; впрочем, он-то сейчас охранников не интересует вовсе.

– Что с вами, Таня? – участливо подается навстречу каталке старший. – На вас лица нет!

…Старший умер мгновенно, не успев даже сообразить, что происходит; младший же – не будучи, понятно, ни Кевином Костнером, ни Тосиро Мифунэ – некоторые зачатки профессионализма всё же продемонстрировал, а именно: успел схватиться за оружие, и тем самым вынудил цинковомордого потратить две пули. Спрыгнувшая с каталки мумия оборачивается, наводя бесшумный пистолет на вжавшуюся в стену («Не-е-ет!!! Не надо!!») женщину, когда дверь палаты за спиною киллера распахивается, и на арене появляется давешний ниндзя, весь в белом… ну, в смысле – в черном: «Стоять!!! Бросай оружие!»

Ни стоять, ни бросать оружие цинковомордый, разумеется, и не думает: он немыслимо быстрым вольтом уходит с линии прицеливания, так что будь человек в дверях палаты профессионалом тех же достоинств, что внешние охранники – не миновать бы ему тем же манером явить свету люминесцентных больничных ламп рисунок на своих подошвах. Однако ниндзя в шапочке-маске – соперник равного класса с киллером-мумией, и при этом имеет крупную фору в виде позиционного преимущества. Фора, заметим, хоть и крупная – но всё же, увы, не настолько, чтобы позволяла брать цинковомордого живым…

– …Он тебя заставил?.. – мгновенно оценивает обстановку ниндзя, кивая на мумию, только что откомандированную им в распоряжение Анубиса.

Женщина пару раз быстро кивает; или это у нее трясется голова?

– Девочка моя… Пришли в дом… Сказали – убьют… Сделайте что-нибудь!.. Пожалуйста!..

– Спокойно, гражданка! – извлекает рацию ниндзя. – Всё будет путем!

– Вы из милиции?

– Из спецназа… Алло, Робин? Ямабуси на связи. Докладываю: имел место скоротечный огневой контакт. Оба охранника погибли, нападавший убит, охраняемая персона жива и невредима… никак нет, взять живым не представилось возможным. У нас проблема: они забрались в дом к дежурной медсестре и взяли в заложники ее ребенка. Адрес? Алло, подруга! Адрес какой?

– Мой?

– Ну не мой же!

37

По ночной Москве на предельной скорости несется джип-широкий. Внутри – четверо бойцов с неразличимыми во мраке лицами, в бронежилетах и с кевларовыми шлемами на коленях; пятый – Робингуд с мобильником:

– …Хуже, Александр Арвидович. Прикиньте сами: как заложница девочка им уже ни к чему. Они безвариантно ее убьют… а может, и уже убили. В любом случае, счет пошел на минуты, а мы поспеем раньше вас, да и сработаем чище… вспомни фотки… Да я не разрешения твоего спрашиваю, а просто ставлю тебя в известность! Между прочим, охранники в больнице – на твоей совести: не упрись ты рогом – я поставил бы там нормальную охрану, и все были бы живы… А людей по тому адресу пошли, эт' ты правильно… Когда они доберутся (если у них, конечно, бензин по дороге не кончится), наша работа уже закончится – что так, что эдак; вот тогда и твоим орлам дело найдется – пускай протоколы составят по всей форме, дело нужное… Конец связи.

Джип-широкий меж тем, сбросив скорость, углубился в лабиринт хрущевских пятиэтажек на западной окраине Новых Черемушек, что примыкает к Воронцовскому парку. Роскошная иномарка смотрится в этом Гарлеме столь же ирреально, как самолетик Матиаса Руста посередь Красной площади; однако когда перед нужным им подъездом обнаруживается не менее шикарный и столь же инородный вольвешник, никаких сомнений не остается: верной дорогой идете, товарищи! Только шагу прибавьте.

…Двери в хрущевках известно какие, так что робингудов боец просто вышибает ее ударом сапога, и группа захвата молниеносно рассыпается по квартире. В комнате они застают сцену, до тошноты знакомую всем нам по фильмам: отморозок в коже, приставивший пистолет к виску ребенка: «Всем стоять! Стволы на пол! Стреляю на раз!» По голливудскому канону тут непременно следует побросать оружие, потом начать хитрый торг, усыпляя внимание оного отморозка, предоставить ему возможность свободного выхода в обмен на… – однако у нас тут не Голливуд и не Страстьбург, и Робингуд – в прошлом, как известно, «лучший стрелок спецназа» – решает проблему в присущем ему стиле.

– …Отличный выстрел, Робин! Старый конь борозды не попортит!

– Чего отличного-то? – недовольно кривится атаман: он, похоже, всерьез раздосадован. – Вон, все обои мозгами забрызгало!.. Ванюша, – окликает он товарища, вынужденного временно перевоплотиться в незабвенный памятник Воину-освободителю из Трептов-парка, – отстегни-ка для хозяйки пару-тройку франклинов на ремонт: мы ведь насвинячили…

38

Лемберт – в разгромленном предбаннике реанимации; трупы, правда, уже прибрали, но кровь еще не затерли. На одном из стекол налеплено знакомое изображение белой пятерни; как ни странно, но именно оно и служит предметом телефонного разговора опера со своим начальством:

– …Никак нет, товарищ генерал-майор. Никакими данными об организации «Белая рука» мы не располагаем… Да, ФСБ запросили еще днем… Ну, официального ответа пока нету, неофициально же они подняли нас на смех… как и следовало ожидать… Никак нет, товарищ генерал. Позвольте напомнить: я расследую не деятельность мифической «Белой руки», а убийство сотрудников милиции при исполнении служебных обязанностей… и убийства эти отчетливо связаны с транспортировкой наркотиков через Тюркестанское посольство… Ну, об этом пускай болит голова у пресс-секретарей посольства и Комитета: улики такие, что деваться некуда… А что до «Белой руки», то мы лично, товарищ генерал, от их действий – незаконных, кто ж спорит! – не имели пока ничего плохого, кроме хорошего: если б не эти ребята, и свидетель, и заложница были бы мертвы – это с гарантией… а на 4-ом километре, как вам известно, типа как ничего и не было: на машину никто не нападал, диппочту не похищал – это официальное заявление посольства… В конце концов, это просто не наша с вами епархия: есть ФСБ, оно и занимается незаконными вооруженными формированиями – ну и флаг им в руки! Вот так… Честь имею, товарищ генерал!

Опер поворачивается было к своим людям, шарящим по помещению в поисках гильз и отпечатков, когда его окликают от больничного телефона, что на столике дежурного по отделению:

– Товарищ майор! Вас!..

Лемберт берет трубку, и на лице его отражается богатая гамма чувств, среди которых можно обнаружить даже следы признательности; прикрыв за собою стеклянную дверцу, он берет быка за рога:

– Линия чиста? Х-окей… Ну, Боря, и заварил ты кашу – даже по моему вкусу горячевата… Отморозок из Черемушек – это садовник Тюркестанского посольства… во-во: у них там, в Казачьем, не то что сада – клумбы, и той нету, зато садовников восемь штук… Киллер из больницы – еще того краше: капитан из группы «Альфа», две «Красных Звезды», послужной список немногим короче твоего… Но по всему выходит, что парень работал от себя, а не от Конторы.

…Ну, с «Альфой» такое уже случалось – баловались ребята заказами со стороны… раз даже в газеты попало – еле потушили. Ну, а чего ты хочешь: кушать всем охота, а овес нынче дорог… чего умеют – тем и подрабатывают. Знаешь, когда директора ФАПСИ – это человек, у которого в кармане все тайны правительственной связи! – берут за жопу на франко-швейцарской границе при нелегальном провозе чемодана наличных долларов… а потом он, проведя двое суток в интимном общении с чинами тамошней контрразведки, любезно замявшими дело о контрабанде, возвращается в Москву… и не попадает тут ни под трибунал, ни под колеса грузовика, а продолжает спокойно сидеть в своем сверхсекретном кресле… Я не знаю, чего на этом месте должны думать рядовые оперативники, кто реально башкой рискует!.. В общем, ты на этом фоне куда как не худший вариант: «благородный разбойник» – и точка, чего на витрине, то и в магазине. Тьфу, чегой-то меня в лирику потянуло…

…Да, экспресс-анализ сделали, прямо в здешней наркологии; всё так и есть, на подошвах – героин… А вот с этим хуже: ствол не тот, что был на 4-ом километре… Ну, баллистическую экспертизу еще не делали, но там были гильзы – значит, пистолет, а тут – револьвер, полицейский Смит-Вессон калибра 38… Знаю, что плохо…

39

Тот же джип-широкий с робингудовой группой захвата, неторопливо двигающийся по Профсоюзной в сторону центра; атаман напряжен и мрачен:

– Это не просто плохо, Александр Арвидович, это полный провал: второй – главный – уйдет, вы ничего не докажете. Есть два трупа, и всё. В посольстве скажут: «Да, работал, но уже неделю как уволился, в посольстве не появлялся, где жил и что делал – нам неведомо; да, крайне прискорбный инцидент – как-никак, наш гражданин, и мы готовы принести соответствующие извинения»; точка. Киллер из «Альфы»? – ну, бывает: эка невидаль по нынешнему времени! Может, это был разовый заказ; без ствола доказать, что это он сработал на 4-ом километре, нельзя; героин на подошвах – улика для нас с вами, но не для суда. Арестовать организатора – а он ведь наверняка офицер разведки, и в приличных чинах – на таких дохлых основаниях вам никто не позволит. Даже если его и опознает гаишник – а это еще вилами по воде, и уж точно не в ближайшие дни…

…А я скажу, что делать: ОТДАЙТЕ ЕГО НАМ… Думаю, с «Белой рукой» он будет более откровенен, чем с Уголовным розыском. Ведь вы уже вычислили его – голову ставлю против стреляной гильзы! – только доказать ничего не можете… и не сможете! К утру он узнает, что в больнице вышел облом, и примется подчищать улики; он – профессионал, про рассыпанный по полу героин вспомнит наверняка; порежет башмаки на лапшу и спустит в унитаз – и вы вообще останетесь с хреном… А я положу тебе на стол его собственноручно писанные признания – и это уже, вкупе с тапочками и прочим, кое-что…

…Господь с вами, Александр Арвидович! Какие утюги-паяльники, какой пентотал-амитал! Я его даже пальцем не трону – слово офицера!

…Так… так… Ого! Выходит, он решил поиметь с одной кошки две шкурки!.. Вот уж воистину – «жадность фраера погубит»! Ладно, до связи!

Откладывает трубку и поворачивается к водителю:

– Осипенко, 7 – как ее бишь по-новому, Садовническая, да? Лучше, наверно, заехать с набережной. Квартира 227, полковник Парин из Управления «К» – контрразведка СВР. По агентурным данным Лемберта, он, похоже, еще и своих работодателей из Казачьего кинул на бабки в масштабах полулимона…

40

«Инженерное проникновение» в элитную квартиру на Осипенко группа захвата осуществила несколько иначе, чем в новочеремушкинскую хрущобу – при помощи отмычек, – но конечный результат один и тот же: всё учтено могучим ураганом… Хозяин квартиры сидит («Руки на колени, гад!») посреди гостиной на вращающемся рояльном табурете в окружении камуфляжников в бронежилетах и масках; похоже, во всем происходящем он самым для себя странным находит нарукавную эмблему захватчиков – белую пятерню. Если он и испытывает страх, то не его оцинкованной морде это никак не отражается:

– Ребята, можно посмотреть – кто за вами? В смысле – арест или наезд?

– Ни то, ни другое, – Робингуд (тоже в маске) не спеша выкладывает на журнальный столик несколько листов чистой бумаги и шариковую ручку за три с полтиной. – Я бы сказал, это пресловутое «предложение, от которого нельзя отказаться».

– Подобного рода предложения, – усмехается цинковомордый, – я выслушиваю только в присутствии своего начальства. Иные варианты исключены.

– Я могу это понять так, что предложение Ибрагим-бека прикрывать героиновые транспорты вы выслушали в присутствии генерала Рулько, и работаете с его санкции?

– А вы задайте этот вопрос генералу, – никаких особых эмоций в оцинкованном железе не отражается; черт его знает – блефует, нет?..

– Непременно задам. Мне любопытно – сдаст он вас при том раскладе, что сложился на нынешнюю ночь, или рискнет отмывать? В больнице у капитана Старкова вышел облом: гаишник жив, рано или поздно он вспомнит всё. На подошвах Старкова найдены следы героина; химики без труда установят по микропримесям, что вы с капитаном потоптались по одной помойке, – с этими словами Робингуд выкладывает на журнальный столик пластиковый пакет с извлеченными из-под вешалки в прихожей ботинками цинковомордого. – Если сами забыли – где это вы с ним на пару так угваздали башмаки, могу напомнить: когда лазили в «тоету» за контейнером…

– Значит, всё-таки арест, – понимающе кивает цинковомордый. – Тогда извольте по заведенному порядку: ордер, адвокат, все дела…

– Ошибаетесь: ордер и адвоката вам еще придется заслужить, полковник. Печаль вашего положения в том, что вы ухитрились обидеть три организации сразу. Во-первых, нас: вы сорвали операцию «Белой руки», эвакуировав контейнер… если хотите знать – это я, собственными руками, рассыпал по полу «тоеты» тот героин, в который вы вляпались. Во-вторых, милицию: вы убили троих ментов… ну, тут комментариев не требуется. В третьих – и это, пожалуй, самое главное, – вы со Старковым решили кинуть Казачий, скрысятили ихние пол-лимона. Уж кто-кто, а я-то знаю, что контейнер оставался в машине, и легко докажу это Ибрагим-беку, даже и без показаний гаишника.

– Чего вы от меня хотите? – после краткого анализа позиции вопрошает полковник; профессионал, «до короля» не играет…

– Для начала я хочу, чтоб вы уразумели: в качестве агента-двойника вы нам ни на хрен не нужны. Либо вы присаживаетесь за этот столик и пишете исчерпывающее признание по эпизоду на 4-ом километре – тогда дальше вы будете иметь дело с майором Лембертом из убойного отдела МУРа. Либо вы отказываетесь – и тогда через часок-другой вами займутся костоломы из службы безопасности Ибрагим-бека. Выбирайте.

– Ну, это несложный выбор, – ухмыляется цинковомордый. – Пускай уж меня судит советский суд – самый гуманный суд в мире…

– Нисколько не сомневаюсь, – ледяным тоном откликается Робингуд. – Выбор и вправду несложный. Так что общение с майором Лембертом вам еще следует заработать…

– Не понял…

– Я, изволите ли видеть, к московской милиции отношения не имею… вы даже не представляете – до какой степени не имею. И меня замоченные вами гаишники с 4-го километра интересуют как прошлогодний снег. А интересны мне героиновые дела Ибрагим-бека… и не столько даже собственно героиновые, сколько финансовые…

– Но о финансах я почти ничего не знаю! – окончательно ломается цинковомордый.

– Ничего, птичка по зернышку клюет… Кстати, одно уж к одному: контейнер и ствол вы спрятали прямо у себя в «Лесу»? Так сказать – между щитом и мечом?

– Да…

41

В «Шервуде» смотрят передачу спутникового телевидения. Закадровый текст идет на английском, что для сидящих за столом, понятно не проблема; впрочем, если вслушаться, сразу задаешься вопросом – полноте, да англичанин ли он вообще, этот самый Миллидж?

«…Итак, победить ОРГАНИЗОВАННУЮ преступность в современной истории не удалось практически никому. Даже опыт тоталитарных государств тут мало чем полезен. В нацистской Германии и сталинской России ее, наверно, одолели бы – возможностей гестапо и НКВД на это, как кажется, хватало, – но в этих странах настоящая оргпреступность (как сращивание криминала с коррумпированной властью под «крышей» коррумпированных же силовых структур) просто не успела сложиться. Муссолини свой «крестовый поход» против сицилийской мафии проиграл вчистую: посажал кучу рядовых мафиозо, но до «генералов» добраться так и не сумел. Инфраструктуру «Общества Чести» фашистские репрессии не затронули совершенно – что дуче и ощутил на своей шкуре в 43-ем, когда Лакки Лучано в одиночку положил к ногам американского командования всю Сицилию. Возможно, это удалось бы Мао – но его спецслужбы предпочли не уничтожать «триады», а кооперироваться с ними в установлении контроля над китайской диаспорой по всему миру – в точности по рецепту великого Сун-Цзы: «Хорошо уничтожить „триады“, но еще лучше захватить их целыми».

Единственный известный случай победы над оргпреступностью – Бразилия конца шестидесятых, после установления там военного режима. Именно бразильским генералам принадлежит патент на «Эскадроны смерти»: «тайные» – а потому якобы неподконтрольные – организации офицеров армии и спецслужб, борющиеся с преступниками (включая коррумпированных полицейских и судей) их же методами: тайные убийства, похищения, пытки, взятие в заложники членов семьи. Самое забавное – что значительную часть бандитов в итоге удалось казнить вполне законно, по судебным приговорам. Просто свидетели, коих на «мафиозных» процессах вечно одолевает «эпидемическая потеря памяти», от этого заболевания стали вдруг излечиваться, и свои первоначальные показания (от которых, по здравому размышлению, совсем уж было отказались) отбарабанивали в зале суда без запинки. А ежели какая сука, «аблакат – нянятая совесть» начинал оных свидетелей смуш-шать всякими хитрожопыми вопросиками-подковырками, так запросто мог заработать перелом основания черепа, оступившись на лестнице. А вы как думали, ребята? – на войне, как на войне!..

Успешно разделавшись с мафией, «Эскадроны смерти», естественно, не пожелали исчезнуть (законы великого Паркинсона вполне универсальны), а напротив того, окинули хмурым оком окрестный социальный пейзаж и нашли в нем массу непорядков, требующих немедленного исправления. Сперва они тем же манером истребили коммунистов, потом переключились на просто левых (почитая таковыми всех, кто хоть «чуть левее Голдуотера»), а также правых консерваторов, долдонивших про какой-то там иноземный habeas corpus. Дальше наступил черед всяческих «педерасов-абстракцистов», подрывающих своей мазней национальное самосознание, газетчиков с излишне длинным языком, да и вообще всяческих «больно умных», легко опознаваемых по наличию очков и избыточной волосатости – а чего это они, падлы, строем не ходят? Правда, к тому времени, как «Эскадроны» вознамерились порулить и национальной экономикой тож – регулируя, к примеру, порядок вывоза капитала, – обнаружилось, что бравые кавалеристы взятки берут столь же исправно, как и их цивильные предшественники… Тут страна испустила вздох облегчения, и жизнь вернулась в нормальное, «доэскадронное» русло: «Это верно, все наместники – ворюги, но ворюга мне милей, чем кровопийца».

Одним словом, борьба с преступностью при помощи «Эскадронов смерти» – это классический вариант лекарства, что много опаснее болезни. Или, если угодно, реализация рецепта одного польского фантаста-философа: «Как победить дракона? – Надо создать другого дракона, больше и страшнее первого». Фокус, однако, в том, что ПРЯМУЮ свою задачу – уничтожение оргпреступности (и, в частности, наркомафии) – бразильский «дракон» таки выполнил. Есть, понятно, в Бразилии всякая криминальная шушера, «генералы песчаных карьеров», а вот настоящей мафии – нету; в советских терминах – «ликвидирована как класс», как крестьянство после «Великого перелома», и даже по сию пору, по прошествии тридцати лет, так и не «регенерировала». А между тем, рядышком с Бразилией находится Колумбия, где творится понятно что, так что динамику ситуации в этих двух соседних странах вполне правомочно рассматривать как «чистый опыт с контролем» (типа «двух Германий» или «двух Корей»).

Именно поэтому ЧЕСТНЫЕ полицейские и чекисты (а они в России есть – как и в любой другой стране) вполне могут от отчаяния решиться на повторение бразильского эксперимента – к восторгу большинства населения и даже заметной части интеллектуалов, наевшихся за эти годы до рвоты «общечеловеческими ценностями» в страстбургской упаковке. Последствия этого варианта для страны будут, как легко предвидеть, совершенно апокалиптическими. Означенные «честные менты», однако, на это несомненно возразят, что их дело – бороться с преступностью, а отдаленные последствия – это уж по части политиков. Да и вообще – «Военному человеку на отвлеченные темы рассуждать противопоказано!»

…На этих кадрах вы видите, как вылупляется из яйца русский дракон; так сказать – «модель бразильская, сборка рязанская»… Дракона зовут «Белая рука», он юн и пока даже симпатичен, ибо борется с тем, что вполне тянет на «абсолютное зло» – государственная наркомафия, взращенная одним из самых омерзительных тоталитарных режимов. Правда, потом неизбежно придется каждый Божий год скармливать ему по девушке – «но ведь это ж, пойми, потом!»… Поглядите на этих людей: они высокопрофессиональны, отважны и, похоже, действительно не преследуют корыстных целей – вполне себе рыцари без страха и упрека, готовые персонажи для боевиков и кумиры для подростков. Только вот, к сожалению, законы Паркинсона действуют столь же неумолимо, как и Второе начало термодинамики. «Власть разлагает, а абсолютная власть – разлагает абсолютно», так что личная честность отцов-основателей ничуть не поможет «Белой руке» избегнуть судьбы своих бразильских предтеч – превратиться в гибрид коррумпированного гестапо и «Полиции мысли».

…Русские очень любят повторять, что «у России свой, особый путь»; только вот отчего то путь этот пролегает исключительно по тем самым граблям, на которые уже наступали иные страны… Говорят, что умный учится на чужих ошибках, средний человек – на своих, а дурак не учится вообще ни на чем. Прошу моих русских знакомых не считать последний пассаж проявлением повсюду мерещащейся им «русофобии».

С вами был Элтон Миллидж. До встречи!»

Подполковник оборачивается к Робингуду:

– Ядовито, но по сути верно. Это то, о чем я тебя упреждал: как бы нам не доиграться с этой самой «Белой рукой»…

42

Сергуня и Олежек – на кухне сергуниной холостяцкой квартиры (впрочем, вы когда-нибудь видали детектив, чтоб сыщик был не в разводе, или хотя бы на грани оного?). Второй уже за сегодня водочный пузырь опустошен наполовину, шмат обвалянного в перчике сала по-венгерски успел утратить свою холодильничную выправку и обмяк в кухонном тепле до полной неприглядности, а банка, где в желтоватом, цвета кровяной плазмы, маринаде плавает эдаким кровяным абортным эмбрионом последний томат, явственно опровергает расхожий анекдот: «Почему милиционеры не едят маринованных помидоров?» – «Потому что голова в банку не пролазит»…

– Странно все ж таки, – задумчиво наполняет стаканы Сергуня. – Вроде, всё зашибись: и дело раскрыли почти что по горячим следам, и комитетчикам перо воткнули, а удовлетворения никакого: всё сделано не поймешь кем, а мы им типа как только свечку держали… Ну, будем!

Пока Олежек гулко запивает водку рассолом прямо из банки, хозяин принимается щелкать телевизорным пультом; внезапно он возвращает назад уже пролистанный было канал и хватается за телефонную трубку:

– Алло! Александр Арвидович? Телевизор врубайте, скорей! По ВНТ… да я их тоже никогда в жизни не гляжу, но тут особо… Про 4-й километр, как там в натуре все было…

По негосударственному (как уточняют иные – «антигосударственному») телеканалу ВНТ повторяют английскую передачу про нападение на наркодипкурьеров. Вдоволь оттоптавшись на «стратегическом союзнике России», комментатор переключается на возможных исполнителей акции. Увеличенное изображение наклейки с белой рукой сменяется извлеченным, похоже, из первого попавшегося архива изображением изрешеченного пулями мерса какого-то криминального авторитета, за чем следует стандартный набор баек о «существующей в недрах силовых ведомств тайной организации, типа латиноамериканских „Эскадронов смерти“».

Удостоверившись, что все государственные телеканалы про события на 4-ом километре вообще молчат, как рыба об лед («Народ этого нэ поймет…»), опера переглядываются и наливают всклень:

– Ё-мое, неужто начали наконец наводить в стране порядок? Кто как, а я хоть сейчас в эту самую «Белую руку»! Ну, давай: чтоб вам, ребята, фартило! Прищемите всей этой погани яйца дверью!

43

За шервудским столом – Робингуд с Подполковником.

– Ну что, Боря? «Давайте итожить» – как выражался незабвенный Мишель. Мы у разбитого корыта. Полный провал; из семи дней четыре с половиной потеряны впустую. Надо начинать с нуля.

– Не с нуля, – откликается атаман. – Хуже чем с нуля: единственное, чего мы реально добились – что Ибрагим-бек теперь предельно насторожен, и выманить его с Казачьего будет еще труднее… если такое вообще возможно.

– Ты знаешь, – задумчиво щурится начштаба, – не сочти то, что я сейчас скажу за не относящуюся к делу лирику и досужие умствования… Так вот, меня с самого начала этой операции не оставляло ощущение, что мы что-то делаем не так, рулим не туда… это как соринка в глазу, как сбившаяся портянка – ну, ты меня понял… Всему, что мы делали, недостает элемента безумия; всё слишком уж аналитично, чтоб не сказать – плоско. Мы отказались от своего фирменного стиля – импровизации, променяли никогда еще нас не подводившие «авось & небось» на «ди эрсте колонне марширт»… Понимаешь, Боря, сложносочиненный детектив – просто не наша стихия, нас вынудили играть на чужом поле. Мы должны действовать проще – и вместе с тем фантастичнее. Нужны не хитроумные Маклин и Форсайт, а – «Бонд, Джеймс Бонд».

– Да, согласен… И есть что-нибудь на примете – достаточно безумное?

– Кое-что есть. Но всё упирается в наживку: на голый крючок Ибрагим-бек всё же не клюнет. У нас должна быть информация, которой тот непременно пожелал бы завладеть, причем завладеть ЛИЧНО, никого к ней не подпуская… Допрос Парина что-нибудь дал?

– Увы. То есть информации масса, есть и весьма любопытная, но самого главного – личных заграничных счетов Ибрагим-бека, припрятанных тем от дядюшки – он не знает.

– Но что они в принципе есть – он не сомневается?

– Так же как и мы.

– Ну, тогда нам остался примитивный – и оттого безотказный – блеф. Если мы обнародуем стопроцентно правдивый компромат на господина посла, и анонсируем «краткое содержание следующей серии»: его загрансчета – поверит, никуда не денется!

44

Странное помещение без окон, не вызывающее никаких связных ассоциаций: оно достаточно обширно, и стены его, спрятанные за ширмами-драпировками, едва различимы в свете скрытых светильников; в углу виднеется нечто вроде напольной жаровни, над которой вьется дымок – черт его знает, каких достоинств, лучше уж держаться подальше… В центре помещения застыли, держась спина к спине, Подполковник с Ванюшей, напряженно вглядывающиеся в полумрак.

…Ниндзя – невысокий азиат в черном приталенном балахоне – возникает перед Ванюшей будто бы прямо из стены: компьютерная графика, да и только! Однако персонаж сей отнюдь не виртуален, и каскад ударов, что он обрушивает на чужака – вовсе не отстраненное мигание голограммы; Ванюша обороняется, мобилизовав всё свое боевое мастерство, но противник слишком быстр даже для «лучшего рукопашника спецназа»: блоки и уходы его запаздывают, и удары ниндзя раз за разом достигают цели… Подполковник же помочь напарнику бессилен, ибо перед ним тем же манером появляется другой ниндзя, совершенно неотличимый от первого, и принимается со сноровкой фокусника метать звездочки-сюрикены – те проходят настолько впритирку, что иной раз даже рассекают одежду начштаба.

Ванюшины дела уже совсем плохи, когда в полутемном зале звучит спасительная команда: «МатЭ!», и ниндзя мгновенно застывает, как обесточенный робот, переломившись в ритуальном поклоне. Ванюша зеркально повторяет поклон соперника, и лишь после этого замечает невесть откуда материализовавшегося в середке зала сенсэя – лысая, в пятнах старческой пигментации, голова трехсотлетней черепахи, осторожно высунувшаяся из панциря тяжелой темной хламиды. Сенсэй-черепаха адресует Ванюше с Подполковником жест, приглашающий следовать за собою, и исчезает за раздвижными ширмами у стены.

…Помещение, где проходит чайная церемония, производит не менее странное впечатление; впрочем, компьютер со всеми мыслимыми наворотами и система спутниковой связи встроились в средневековый японский интерьер вполне органично, а украшающее стену изображение родового герба-мона – шесть расположенных в два ряда колес с квадратными отверстиями для оси – смотрится рядом с приобретшей последние годы широкую популярность сюрреалистической гравюрой Акэти Мицухидэ «Он и Гири» ну просто-таки как поп-арт двойной очистки… Степенная беседа сенсэя и Подполковника идет на английском, но поскольку Ванюша языком Леннона и Мадонны владеет лишь в объеме советской школьной программы, нить разговора он утерял почти сразу – тем более, что нить эта по-восточному прихотливо вьется вокруг персон и событий неведомого ему прошлого, сплетаясь в плотное макрамэ притч и аллегорий, понятных лишь собеседникам. Так что когда церемония завершается, Ванюша вынужден открыто адресовать командиру вопрошающий взгляд: «Ну? Что?» «Всё путем!» – ответно смежает веки Подполковник.

45

Небольшой аэродром у Кольцевой дороги. Двое работяг из наземной обслуги наблюдают, заслоняясь от солнца, завораживающую картину: под зависшим на малой высоте, на манер стрекозы, оранжевым вертолетом на неразличимых отсюда выкидных тросах выделывают черт его знает какие пируэты шесть или семь фигурок в ярких комбинезонах.

– Во дают, а?! – восхищенно резюмирует один.

– Спецы, – степенно соглашается второй.

– А чего они снимают?

– В каком смысле – чего?

– Ну – кино, или клип?

– А хрен их поймет. Я так думаю, что клип: это у рекламщиков и попсовиков бабок немеряно, а киношники сейчас лапу сосут. А эти вертушку вчера арендовали на две недели вперед, типа – «Заверните в бумажку и перевяжите ленточкой!»

Вертолет меж тем не торопясь опускается на край летного поля, рядом с ангарами. Операторы выгружают в подруливший автобус свою технику, каскадеры в ярких комбезах столпились чуть поодаль, получая какой-то финальный инструктаж у режиссера. Свои шлемы с пластиковыми забралами каскадеры держат, прижав к груди, на манер средневековых рыцарей, и теперь вполне уже можно разглядеть их лица: это – не кто иные, как бойцы из Робингудовой группы захвата…

46

Один из Робингудовых бойцов сосредоточенно шагает с Нового Арбата в сторону метро – похоже, считая при этом шаги. Оставив за спиною ресторан «Прага», а по левую руку – кинотеатр «Художественный», он достигает входа на станцию «Арбатская» «голубой», Филевской, ветки – забавного мини-мавзолея, испеченного по форме незабвенного школьного кекса по 16 копеек – и бросает взгляд на часы. Вторично он сверяется с часами уже спустившись в метро, когда к перрону подходит поезд – похоже на хронометраж…

Станция «Арбатская-голубая» – одна из самых пустынных в московском метро: несмотря на теснейшую близость к центру, народу на ней почти не бывает, поскольку весь, как нынче выражаются, «пассажиропоток» идет через соседнюю «Арбатскую-синюю», Измайловской ветки. Собственно говоря, зачем вообще понадобилось строить этот «внутриколечный» довесок «голубой» ветки (от «Киевской» до «Александровского сада»), полностью дублирующий уже существовавшие на тогда «синие» станции «Арбатская» и «Смоленская» – совершеннейшая загадка; тут уж, как говорится, «что выросло – то выросло». Были смутные слухи, будто подо всем этим расточительством есть некие глубокие резоны, якобы это имеет отношению к системе секретного, «правительственного», метро – но уж чего не знаем, того не знаем (когда заходит речь об этом самом «параллельном метро», у меня лично сразу возникает в голове что-нибудь вроде: «Станция „Ходынское поле“; выход к вокзалу „Аэродром правительственной эвакуации“. Следующая станция – „Библиотека имени Ивана Грозного“. Отойдите от края платформы! и не держите двери!»).

Может, в час пик тут и повеселее, но сейчас, в три часа дня – почти полное безлюдье; создается впечатление, что единственные обитатели станции это машинисты: именно здесь, на «Арбатской», происходит смена поездных бригад Филевской линии. Пока Робингудов боец стоит на перроне (а теперь вполне уже очевидно, что он засекает интервалы между поездами), он видит, как из служебного помещения под декоративной лестницей, напротив двери которого как раз и тормозит первый вагон, появляются машинист с помощником; поездная бригада подъехавшего поезда, обменявшись с ними приветствиями, уступает свое место в кабине, а сама отправляется передохнуть в комнатки под лестницей, и перрон вновь пустеет. Пронаблюдав эту процедуру четырежды, боец устанавливает, что в этот час интервал движения составляет четыре минуты плюс-минус секунды; что и требовалось. Дождавшись следующего поезда в сторону Филей, он заходит в вагон, вновь сверившись с часами.

«Осторожно, двери закрываются! Следующая станция – Смоленская».

47

Робингуд выключает видеомагнитофон и извлекает кассету. Его собеседник – рыжебородый крепыш, сидящий в кресле перед телевизором – выглядит несколько ошарашенным.

– М-да… Это что – оперативная съемка?

– Это – хроника, которую снимал в Чечне Элтон Миллидж. Точнее, та ее часть, что не может быть показана в Европе.

– Да уж, в Европе это вряд ли покажут. Хорошенькое впечатление это произвело бы на избирателей-мусульман, а их там нынче уже за четверть… Ладно, господин… Борисов, да? – давайте к делу. Чего вы хотите взамен?

– Чтоб ваше издание опубликовало некий материал, естественно…

– Джинса? компромат? – деловито интересуется крепыш.

– Если в таких терминах, то скорее компромат. Некий комментарий о подоплеке позавчерашних событий на 4-ом километре Южного шоссе.

Крепыш некоторое время разглядывает носки своих башмаков.

– В России нет цензуры, господин Борисов, – осторожно подбирая слова, сообщает он. – Но у этой страны есть определенные национальные интересы, и нам намекнули – вы даже представить себе не можете, с каких высот, – что муссировать инцидент на 4-ом километре – сейчас не в интересах Державы. Мне очень жаль…

– Впервые слышу, господин Максимов, что развитие наркобизнеса входит в число наших национальных приоритетов, – хмыкает Робингуд. – Позиция высот мне понятна, но ваша-то, как редактора?..

– Сложный вопрос…

– Господин Максимов! У вашего издания твердая «просвещенно-патриотическая» репутация; вы нынче «в струе», и вам сойдет с рук многое из того, за что других сотрут в порошок, – с этими словами Робингуд как бы взвешивает на ладони Миллиджеву видеокассету. – Решайте…

– Материал, который вы хотите опубликовать… – редактор внезапно подымает на собеседника глаза. – Там – правда?

– До последней запятой, – твердо отвечает Робингуд. – Слово офицера.

– Ладно. Так тому и быть…

48

Робингуд – в жилище среднеазиатских гастарбайтеров, по сравнению с которым советская заводская общага семейного типа показалось бы скромным коттеджем представителя американского мидл-класса. Хозяин – средних лет кореец с печатью смертельной усталости на лице – отослал куда-то жену с троими детьми теперь угощает гостя зеленым чаем с лепешкой, похоже, последней в доме.

– Профессор Ким, вы – один из авторитетнейших лидеров тюркестанской демократической оппозиции, крупный ученый…

– Был, – горько улыбается кореец. – И оппозиционером, и ученым… Это всё в прошлой жизни. А в этой я – землекоп, укладчик асфальта, носильщик на вещевой ярмарке… весьма полезно в плане жизненного опыта, но в моем возрасте уже несколько утомительно.

– Скажите, господин Ким, в плане последних событий – и в Москве, и в Тюркбашиабаде – не хотели бы вы разок выступить в прежнем качестве?

– Я не совсем вас понимаю, господин Борисов… От чьего имени вы это говорите?

– Ну, допустим, я представляю некий мало кому известный правозащитный фонд с весьма серьезными финансовыми возможностями…

– Господин Борисов, – покачивает головой кореец, – я, конечно, лопух, но не настолько же, право… Из вас, извините, такой же правозащитник, как из меня – министр госбезопасности Тюркестана! И потом – я, в любом случае, отошел от правозащитной деятельности. Окончательно и бесповоротно.

– Что так?..

– Меня просто сломали, господин Борисов. Как там, в классике – «Что вы знаете о страхе, благородный дон?» Мы начинали еще с Акиевым и Лебедевым: сперва там, а с 92-го, когда Тюркбаши закрутил гайки до полного упора – здесь, в Москве. Потом Лебедев пропал – его так и не нашли, а Акиева наши эмгэбэшники демонстративно, в открытою, вывезли в Тюркбашиабад – поручкавшись в Домодедове с вашими чекистами. А мне вежливо предложили заткнуться, или… И Лебедев, и Акиев были одиночками, а у меня девочки – и ТЕ завели речь как раз о них. Вот с той поры я и заткнулся… Послушайте, а почему бы вам не обратиться к другим – к Эргашеву, или к Муртазаеву?

– А вы не догадываетесь – почему? – усмехается Робингуд.

– Потому что те могли бы ходить за жалованьем прямо в Казачий, да?

– Именно! Так вот, профессор, я сейчас сделаю вам «предложение, от которого нельзя отказаться»… Нам, собственно, нужно лишь ваше имя – в качестве, если так можно сказать, торговой марки. Мы хотим, чтобы вы, как нынче выражаются, озвучили некоторую информацию о наркобизнесе под крышей Тюркестанского посольства; информацию, заметьте, абсолютно правдивую…

– Это имеет отношение к происшествию на Южном шоссе?

– Непосредственное. Завтра утром в газетах будет опубликован материал, подписанный вашим именем. Затем, в 15-00, вам предстоит выступить на радио «Эхо Москвы» в их традиционной программе «Интерактивный рикошет» на тему: «Нужны ли России такие союзники, как Тюркбаши?» На этом – всё; дальше мы переправим вас вместе с семьей в любую страну по вашему выбору и поможем получите статус политического беженца. Аванс в двадцать тысяч, – с этими словами Робингуд щелкает замками кейса, демонстрируя рядок аккуратных долларовых пачек, – вы получите прямо сейчас, и еще тридцать – по выходе из студии «Эха». И, пока вы не окажитесь за границей, ваша семья будет находиться под нашей защитой.

– А если я всё же откажусь играть в эти ваши игры?

– Не советую. Газетные статьи за вашим именем всё равно будут опубликованы, вне зависимости от вашего согласия. Может, вам и удастся убедить нукеров Ибрагим-бека, что вы тут ни сном, ни духом – а может и нет. Но в любом случае, вы не получите ни денег, ни грин-карты, ни нашей защиты. Глупо…

– Хорошо, – после минутного размышления решается кореец. – Но есть два условия. Во-первых, я хочу, чтобы моя семья была в безопасности уже сегодня. За границей.

– Принято, – кивает Робингуд. – Нам же легче.

– Второе. Пятьдесят тысяч – это если я останусь жив. Если же меня по ходу вашей операции убьют или похитят (а это одно и то же), семья должна получить еще столько же.

– Вы не слишком дорого цените свою жизнь, профессор… Ваши условия приняты.

49

За Шервудским столом – расширенный состав. Посидевши в молчании традиционную минуту, бойцы подымаются с мест после Робингудового: «Ну что, орлы? – по коням!» и, предводительствуемые атаманом, неспешно направляются к дверям. В опустевшем помещении, «на хозяйстве», остается один Подполковник: в начавшейся операции начальнику штаба предстоит выполнять функции диспетчера.

50

Из окна, сквозь толстое зеленоватое бронестекло, видна бело-голубая церковка на противоположной от Посольства стороне Первого Казачьего. На полированном офисном столе – телефон и россыпь свежих российских газет с обведенными фломастером заметками.

– …Нет, мы никак не комментируем голословные измышления господина Кима. Да, мы настаиваем на том, что фильм мистера Миллиджа – фальшивка, от начала до конца. Мы в этой связи напоминаем, что российские власти в свой черед опровергли факт находки этого самого якобы героинового контейнера… Нет, Его Превосходительство посол не намерен подавать в суд за клевету на господина Кима: не хватает еще устраивать бесплатный пиар этому политическому трупу!.. Ну, если в своем радиовыступлении господин Ким приведет конкретные, проверяемые факты – вроде номеров секретных, якобы «героиновых», счетов, тогда хотя бы возникнет предмет для разговора… Всего доброго, наша пресс-служба всегда к вашим услугам.

51

Радио «Эхо Москвы» – явление для постсоветской России нетипичное, чтоб не сказать уникальное. Когда горбачевская гласность тихо отошла – вместе с Советским Союзом, – журналисты быстро уразумели, что это только впавшее в маразм советское государство готово было безропотно платить за поношение собственной персоны; новым же хозяевам жизни такой стиль отношений со «свет-мой-зеркальцем» не примыслится и в белой горячке. Неудивительно, что в условиях грянувшего «Кто девушку ужинает, тот ее и танцует» тех, кто работает не по заказу (или по крайней мере не ленится прикопать означенный заказ на глубину двух штыков лопаты – чтоб от него не так воняло) осталось раз-два и обчелся; удивительнее иное – что такие всё же остались. «Эхо» – как раз из числа этих самых «раз-два и обчелся»; Бог его знает, что тому причиной – реальная ли финансовая независимость радиостанции, или просто некая ее врожденная, фоновая интеллигентность, однако «факт на лице»…

«Эхо» в Москве действительно любят, а кто не любит – хотя бы уважает. В этом логове либералов-западников всегда неукоснительно предоставляли слово политическим противникам, асимптотически приближаясь к тому самому Вольтеровскому идеалу: «Мне отвратительны ваши взгляды, но я готов отдать жизнь за ваше право их исповедовать». Во время гражданской мини-войны 93-го года мятежники (или, если вам так больше нравится, «инсургенты») провели перед микрофонами «Эха» не меньше времени, чем эмиссары Кремля – к крайнему неудовольствию последних, а на стенах известного всему российскому бомонду коридора на 14-ом этаже первого от центра Новоарбатского небоскреба, завешенных сотнями лично подписанных после интервью портретов – «All Stars» – можно обнаружить в трогательном соседстве физиономии Чубайса и Илюхина, Ковалева и Говорухина, Солано и Рохлина. Будучи радиостанцией в основном аналитической, «Эхо» никогда особо не гонялось за сенсациями; возможно, именно по этой причине сенсации плывут сюда сами, а здешняя служба новостей – одна из самых оперативных, и при этом надежных. Так что канал, по которому Подполковник решил обнародовать правду об Ибрагим-бековых играх, действительно выбран с умом.

…Зачуханая «шестерка» притормаживает у бровки Нового Арбата – там, где диастемой Арбатского переулка обрывается псевдотамошняя «вставная челюсть столицы», и начинается неведомо как уцелевший роддом Грауэрмана (кому надо – тот поймет…). Водитель – это Робингуд, собственной персоной – чуть оборачивается к взявшемуся уже за дверную ручку пассажиру на заднем сиденье:

– На всякий противопожарный: повторите еще раз, господин Ким.

– Вот уж совсем не к месту: у парня длинный кинжал! Кёрай.

– Что-что?!

– Это рэнку Кёрая, поэта школы Басё… период Гэнроку…

Лицо Робингуда совершенно бесстрастно, но пальцы его стискивают баранку так, что белеют костяшки на сгибах.

– Профессор! До вас доходит, что шутки кончились, и речь идет о вашей жизни? Мы охраняем вас, как «Девятка» – Генсека, но только не надо лезть нам под руку с отсебятиной, ладно?! Пароль: «Вот уж совсем ни к месту»; ответ: «У парня длинный кинжал»; и точка. И никаких Басё! Ни рэнку, ни танка, ни Гэнроку, ни Хэйана – ясно?!

– Так точно!..

Робингуд, поглядев в спину сутулой фигурке в джинсовой курточке, направляющейся к стеклянным дверям небоскреба, сверяется с часами (четверть третьего: до эфира еще 45 минут) и поднимает к губам рацию:

– Шестому. Пошел!

52

Фигурку в джинсовой курточке заметили уже и из припаркованного в Арбатском переулке, напротив бывшего пивбара «Валдай», устрашающих размеров джипа «линкольн-навигатор» с красными дипломатическими номерами:

– Тимур – Арсланбеку. Внимание: объект движется к вам.

53

За двойными стеклянными дверьми небоскреба, где, помимо «Эха», обитает целая еще «воронья слободка» – от заграничных касс Аэрофлота до Калягинского театра «Et Cetera» – имеет место быть холл с винтовой лестницей, подымающейся в кафешку, и ступеньками, ведущими к внутреннему коридору. Перед ступеньками располагается столик с вахтерами; как ни удивительно, это не стандартизованные мордовороты в камуфле, а интеллигентные старушки, которые, похоже – в лучших традициях японской корпоративной этики – слушают исключительно «Эхо». Что ж, как известно, «покои арканарских принцев во все времена охранялись из рук вон плохо; возможно, именно по этой причине на принцев никто никогда не покушался»… Назвавшись старушкам: «Меня зовут Ким, у меня эфир в 15 часов» (здесь даже и аусвайс не требуют!) и услыхав ответное: «Да-да, вас ждут! 14-й этаж, вы в курсе?», профессор поднимается по ступенькам и исчезает в коротком Г-образном коридоре, ведущем к лифтам.

54

На восьмом, занятом невнятными конторами, этаже небоскреба на площадке перед лифтами застыла троица раскосых качков со стриженными затылками и очкарик, свинтивший уже щиток кнопки вызова и добравшийся до управляющих кабелей лифта.

Гул кабины, достигшей восьмого этажа, внезапно обрывается, и распахнувшиеся дверные створки являют взору разом оцепеневшего от ужаса пассажира лифта изготовившуюся к работе троицу. «Не-е-ет!!» – только и успевает вскрикнуть кореец, рефлекторно загораживая лицо руками.

Но качки – профессионалы, и бьют они его, разумеется, не по лицу, а в солнечное сплетение. И добавляют по почкам. После чего, подхватив профессора под руки и нахлобучив ему на голову шапочку-шлем (прорезью назад), стремительно волокут свою обездвиженную жертву к незапечатанному, по летнему времени, выходу на решетчатую пожарную лестницу, позволяющую спуститься прямо по задней стене небоскреба на захламленные задворки Нового Арбата…

55

На подмосковном аэродроме «киношники» уже загрузили барахлом свой оранжевый вертолет, но взлетать отчего-то сегодня медлят; впрочем, скучающему чуть поодаль пилоту это глубоко по барабану – «солдат спит, служба идет». Наконец «режиссер», в котором без труда можно узнать подгримированного Ванюшу-Маленького, принимает короткое сообщение по рации и, раздраженно махнув своим людям в направлении стоящего поблизости автобуса, решительным шагом направляется к пилоту, сопровождаемый старшим команды «каскадеров», одетым в идиотский розовый комбинезон.

– Алло, шеф! Пришло указание – работаем сегодня по новой программе. Глянь-ка ТЗ, – с этими словами «режиссер» протягивает пилоту компьютерную распечатку, извлеченную из зажатой под мышкой папки. Тот, степенно кивнув, углубляется в бумагу с описанием потребных на сегодня воздушных маневров, а старшина «каскадеров», как бы желая дать некоторые свои комментарии, заходит ему за плечо, тыча пальцем в соответствующие строчки документа.

Даже если кто из аэродромной обслуги и наблюдал бы за этой сценой, ему бы нипочем не догадаться, что к лицу летчика за эти секунды успели приложить губку со снотворным, и что вертикальное положение он сохраняет исключительно ненавязчивыми усилиями своих «собеседников»; впрочем, таковых любопытствующих в округе просто нет – «киношники-акробаты» всем уже примелькались. Несколькими мгновениями спустя «кино труппа», прихватив с собою бесчувственное тело пилота, быстро грузится в свой стоящий поблизости автобус, который тут же рвет с места.

А в осиротевшем вертолете остаются двое: Ванюша и «каскадер» в розовом комбинезоне. Ванюша усаживается за штурвал и, кивнув напарнику на загодя загруженные тюки, старается перекричать рев заработавшего двигателя:

– Петрович, пока всё просто – поведу я, а ты переодевайся в боевое, потом-то времени не будет!

Рыжая стрекоза отрывается от бетона взлетной полосы легко и стремительно. Диспетчер на вышке глядит вслед в некотором (не слишком правда сильном) недоумении: что-то Васильич наш нынче раздухарился – обычно-то такой аккуратный, если не сказать – робкий…

56

Черный катафалкообразный «линкольн-навигатор» въезжает на суверенную территорию Тюркестанского посольства. Бритоголовые качки вытаскивают из машины человека в джинсовой курточке; руки человека сцеплены за спиною наручникам, лицо скрыто надетой задом-наперед шапочкой-маской. Дело происходит прямо посреди просматривающегося из всех окрестных окон посольского двора, но качков это обстоятельство ничуть не волнует: они и посередь Москвы, на Арбате, не больно-то стеснялись («А, чурки чурку окучивают… Оно тебе надо?»), а уж тут-то, можно считать, у себя дома…

Сцена эта и вправду ни у кого вокруг ни малейшего интереса не вызывает… Ну, может, за исключением тинейждера с пышным пони-тейлом, запивающего хот-дог Продвинутым Клинским Пивом перед гриль-вагончиком на противоположной стороне Большой Полянки. Тот пару секунд наблюдает за происходящим вокруг «линкольн-навигатора», затем извлекает мобильник и произносит в него одну-единственную странную фразу:

– Шестой? Мишка съел сало!

57

Несчастный тюркестанский оппозиционер, которого русские, похоже, безжалостно использовали как наживку на крючке какой-то своей сложной интриги, доставлен уже в подвал посольства.

«Факелы горели тускло и чадно, и в их мутно-красноватом свете Ходжа Насреддин увидел в углу дыбу, а под нею – широкую лохань, в которой мокли плети. Рядом на длинной скамье были разложены в строгом порядке тиски, клещи, шилья, иглы подноготные, рукавицы железные нагревательные, сапоги свинчивающиеся деревянные, сверла ушные, зубные и носовые, гири разного веса оттягивательные, трубки для воды бамбуковые с медными воронками чревонаполнительные и много других предметов, крайне необходимых при допросе всякого рода преступников. Всем этим обширным хозяйством ведали два палача, оба – глухонемые, дабы тайны, исторгнутые здесь из уст злодеев, не могли разгласиться.» За прошедшие с той поры века тут мало чего поменялось: место коптящих факелов заняла хирургическая бестеневая лампа, да добавилось никеля на инструментах – вот, пожалуй, и всё; новомодные глупости вроде всех этих пентоталов и барбитуратов тут явно не уважают. Самое любопытное, что палачей и вправду двое, и они действительно глухонемые, так что Ибрагим-бек – коротышка с нездоровым, одутловатым лицом, устроившийся в углу пыточной камеры на специально принесенном для него сверху венском полукресле – может не опасаться, что информация, которая сейчас хлынет из арестанта, станет достоянием посторонних. Например, любимого Дядюшки…

– Ну, так что ты там давеча болтал про мои загрансчета? – нарушает наконец молчание Его Превосходительство; повинуясь его знаку, один из палачей сдергивает шапочку-шлем с головы похищенного, а второй…

«Ай-яй-яй!» Или, в иных морфемах – «Т-твою-то мать!!! К-ка-азлы!!!»

Ну, ладно мы – нам, типа, все азиаты на одно лицо, но достопочтенный Арсланбек-то со своими качками как мог так лопухнуться?! Профессионал – в жопе ноги…

Человек, доставленный в подвал Тюркестанского посольства – никакой не профессор Ким.

Судя по выражению лица Ибрагим-бека, его сейчас волнует лишь одно: «А где же настоящий, упущенный Ким? уж не в эфире ли?» А между тем, Его Превосходительству отнюдь нелишне было бы озаботиться и другим аспектом свежевозникшей ситуации: «А кого ж это мы, собственно, сюда приволокли, своими руками?» Впрочем, размышлять на эту тему господину послу уже поздно; да вообще – для него, похоже, уже всё поздно…

Потому что человек в джинсовой курточке – это ниндзя, натуральный ниндзя из почтенного рода Санада, чей мон – шесть колес с квадратными отверстиями для оси – превосходно известен всем, кому положено начиная со времен войны Тайра и Минамото. Тот самый ниндзя, что, выйдя на наших глазах из стены, как нефиг делать отметелил (в режиме бесконтактного боя) лучшего рукопашника спецназа.

58

Для тех, кто не читал в детстве Джека Лондона (даже среди Generation 'П'(-епси), таких хватает, а уж в Generation 'П'(-родвинутого Клинского Пива) про такого беллетриста, похоже, никто и слыхом не слыхивал) даю, снисходя к общей убогости, справку – насчет «Мишки, съевшего сало». Есть у эскимосов и других палеоазиатских полярных народов, ошибочно называемых «чукчами», такой древний способ охоты на белого медведя – варварский, но весьма эффективный. Берут двусторонне заточенную до игольной остроты полуметровую «вязальную спицу» китового уса, аккуратно скатывают ее в клубочек (свойства материала, превосходящего по упругости лучшие сорта инструментальной стали, позволяют) и запихивают означенный клубочек внутрь окаменевшего на морозе куска сала. Когда медведь глотает сей халявный пельмешек, сало в желудке от тепла плавится, и свернутая эластичная «спица» мгновенно распрямляется, пронзая внутренности бедняги. А потом приходит эскимосский мальчик по имени Киш и преспокойно добивает парализованного дикой болью трехметрового зверюгу дедушкиным копьем с костяным наконечником.

…Вот такое «ударное разжатие пружины» и происходит в эти мгновения в суверенном пыточном подвале Тюркестанского посольства. Одним легким, непринужденным движением ниндзя высвобождает кисти из наручников и…

«Двое в штатском – по сторонам зеленой портьеры в третьей комнате. Один повернул голову, смотрит куда-то в бок…

Зеленая портьера. Штатский слева смотрит в сторону, шея открыта. Ребром ладони.

Штатский справа, вероятно, мигает. Веки неподвижно полуопущены. Сверху по темени и – …» Только не сверху, и не по темени, а точно снизу – основанием ладони в подбородок: при достаточно резком ударе (сила тут не важна) это верный разрыв сочленения черепа с первым шейным позвонком. Ну, а уж Его Превосходительству хватит и легонького тычка под ключицу (коси-дзюцу, «искусство костяных пальцев» – фирменное блюдо школы Гёкко-рю, «Яшмового тигра»): этот нужен живым и даже способным к передвижению.

Ниндзя быстро озирает поле боя. «Всё было в порядке. Палач сидел в тазу, слабо икая…» М-да, и похоже та икота – последние звуки, которые он издаст: кровь из ушей – знать, там и вправду перелом основания черепа… Ну вот, разминка окончена, теперь начинается серьезная работа: выбраться отсюда наружу вместе с высоким пленником. Ибо сам-то ниндзя если и не прямо сквозь стены, то сквозь игольное ушко пройдёт запросто, но вот пролезть в означенное ушко, имея под мышкой эдакого обдристанного верблюда в лице Чрезвычайного и полномочного посла республики Тюркестан – это, я вам доложу, задачка даже и для Отличника боевой и политической подготовки славной школы Гёкко-рю…

Не разбазаривая драгоценных мгновений, ниндзя рвет на лоскуты свою джинсовую курточку – обнаруживается масса полезнейшего эквипмента, включая целую пригоршню звездочек-сюрикенов. Скидывает башмаки и, разломив их толстые подошвы и каблуки, буквально за десяток секунд собирает пару устройств, синхронно помаргивающих рубиновыми лампочками. Одно из них он, затянув мертвым узлом тонкий капроновый шнур, привязывает эдаким неснимаемым коровьим колокольчиком к шее господина посла, после чего обращается к тому по-русски, но явно воспроизводя в магнитофонном режиме заученный текст:

– У тебя на шее – сто грамм пластита. Взрыватель тикает, блокиратор в моем кулаке. Называется «мертвая рука»: убьют меня – и ты без головы. Вели своим нукерам пропустить нас.

– Меня не послушают!.. – в ужасе лепечет Его Превосходительство. – У них инструкция – ни при каких обстоятельствах не допускать… – однако ниндзя явно не понимает по-русски и с ледяной самурайской улыбкой повелительно указует пленнику на дверь, напутствуя его еще одной загодя зазубренной фразой:

– Спокойно, Дункель! Взорвемся оба!

…Два охранника в коридоре при виде приближающейся «сладкой парочки» мигом чуют неладное и тут же выхватывают пистолеты. В ответ на истошные вопли господина посла: «Не стрелять!!! У него граната!!!» один с неохотой подчиняется, другой же решается проявить инициативу, каковая, как известно, всегда наказуема – в данном случае, сюрикеном в переносицу… Но с этого мига посольство обращается в растревоженный муравейник: все входы-выходы на замок, повсюду вооруженные люди; достопочтенный Арсланбек командует вверенным ему личным составом несколько прямолинейно, но в целом грамотно; школа-с…

…Направо, еще раз направо. Обширное помещение, у дальней стенки – пятеро, все с оружием. «Не стреля-я-ять!!!» Черта с два, ни хрена он уже тут, похоже, не контролирует… К выходу не пробиться, свободна только лестница – назад и наверх.

…«Стой! Сдавайся! Гарантирую жизнь!» Верхний этаж, кругом – изготовившиеся стрелки; ниндзя стремительно отступает, крутя вокруг себя ополоумевшего от страха посла и не давая тем как следует прицелиться. Бросок сюриекена – и в линии обороны врага на миг приоткрывается брешь; туда.

…Всё, крыша. Аллес. Шиздец. Эх, почему ниндзя не летают как птицы…

Не, ты гляди-ка! И вправду – всё, но совсем в другом смысле. Вот наконец и он – долгожданный мальчик Киш с дедушкиным копьем! Прямо на суверенную крышу Тюркестанского посольства по совершенно немыслимой траектории пикирует нахальная рыжая стрекоза…

59

Вообще-то летать на вертолете над столицей нашей Родины, город-героем Москвой, и уж тем более в непосредственной близости от Кремля, кому ни попадя не положено: могут сбить к чертовой матери. И даже не то, что могут, а – должны. Обязаны. Но это ежели – «вообще»; а дальше, как водится, начинаются частности, из коих и состоит реальная жизнь. Конкретная…

Фокус в том, что в нынешней России грань между «положено» и «не положено»… как бы это выразиться, виртуализовалась, что ли… Вот потому-то, когда над Красной площадью начинает кружить иноземный самолетик «Сесна» и надо срочно принимать какое ни на есть решение, старшие начинают хорониться за средних, средние за младших, а младшие, видя такое дело, просто сваливают от греха куда-нибудь в нетелефонизированный Солнечногорск – копать картошку для любимой тещи, не оставивши ключей от оружейной комнаты…

Поставь себя, дорогой читатель, на место соответствующего начальника, которому докладывают: над Москвою на малой высоте идет, вне установленных воздушных коридоров, вертолет оранжевого окраса, курс-скорость такие-то, на запросы с земли – не то, чтоб вовсе не отвечает, но отвечает выражениями сугубо неуставными: шуткует, типа… Ну что, сбиваем? согласно инструкции? Чешете репу, товарищ начальник? – эт' вы правильно… а'гхип'гавильно.

…У выдающегося геолога Иностранцева (зверозубый ящер иностранцевия, что фигурирует в школьном учебнике биологии, назван как раз в его честь) был предок, который служил фельдъегерем при Николае I и прославился тем, что как-то раз застрелил генерала. Дело было так. На почтовой станции под Петербургом произошла какая-то затыка со сменными лошадьми; народу скопилась уймища (очередь – она, знаете ли, не только при социализме случается), и, как всегда в таких случаях, параллельно той очереди немедля возникает вторая – «очередь тех, кто без очереди», и в этой-то, второй, очереди, первым – некий генерал немереной крутизны. Ну, наконец, подруливает тачка, генерал совсем уж было дал команду «Заноси баулы!» – и тут обнаруживает свое присутствие еще одна, третья уже, очередь, «очередь тех, кто совсем без очереди»… Подлетает на взмыленных конях фельдъегерь, засранец лет двадцати, без роду без племени, и – цоп эту самую свежую тройку: у него, вишь ты, «срочная казенная надобность», чтоб не сказать «именное повеление». Генерал его, понятно – по матери, ну и вышел тут у них, как выразились бы нынче, прямой базар с распальцовкой; точней сказать – базарил-то один генерал, а фельдъегерь, не говоря худого слова, вынул лепаж (или что им там полагалось в качестве табельного оружия) и влепил тому маслину промеж подфарников… И укатил себе – только брызги из-под колес; в столице чин-чином сдал государеву почту, отрапортовал о чепэ и отбыл строевым под домашний арест. Поскольку разборка вышла, мягко сказать, нерядовая – фельдъегерь генерала завалил! – служебное расследование проводил лично Государь-Император. Николай Палыч задал юному фельдъегерю лишь два вопроса. Во-первых, четко ли тот представился? – «Так точно! Имя, звание, следую по казенной надобности…»; во-вторых, уходил ли по ходу ссоры в помещение станции, дабы зарядить оружие? – «Никак нет! Оружие имел при себе заряженным, согласно уставу.» И всё. Резолюция Самодержца: «Службу знает!», и – повышение в должности.

Я это к чему рассказываю? – к тому, что хорошо жилось тому бравому фельдъегерю; так сказать, «с чувством уверенности в завтрашнем дне»… А вы вот сядьте-ка в кресло нынешнего Высокого Начальника, коему надлежит в считанные минуты принять решение: сбивать ли некий оранжевый вертолет, маневрирующий над Первопрестольной с нарушением всего, что только можно, или повременить? Тут ведь надо скалькулировать в мозгах дикую уймищу вещей, ни законом, ни уставами не предусмотренных.

Нет, понятное дело – залети тот вертолет на Николину Гору либо на соответствующий километр Рублевского шоссе, так сшибли бы на раз: «Стой, кто идет?» – и предупредительный выстрел в голову; это святое! Но над Москвой… Даже если в вертолете том – лично Шамиль Басаев, с вновь отросшей ногой и нейтронной бомбой, выменянной за ящик гуманитарной тушенки в полгода как сидящем без зарплаты Арзамасе-16, сбивать его – это ж себе дороже: обломки-то на жилой фонд упадут, объяснения потом по-любому будешь писать до пенсии… Да и потом, Шамиль Басаев – это ведь навряд ли; а скорей всего – это просто-напросто ГУЛЯЕТ ПО-СИЗОМУ какой-нибудь БОЛЬШОЙ ЧЕЛОВЕК. И хорошо еще, если человек тот похож всего лишь на генпрокурора, а ну, как он похож на кого повыше? Или, к примеру, какой олигарх, счастливо избегнувший равноудаления от Трубы и от президентского уха? И брать на себя такую ответственность – оно тебе надо?

В конце концов, если уж совсем припрет, есть испытанные рецепты: создать, скажем, Оперативный штаб из представителей семнадцати ведомств, выдвинуть на исходные позиции 38 попугаев… тьфу! снайперов (непременно подчинив их при этом семи разным нянькам… тьфу! генералам) – а там, глядишь, и само рассосется, что так, что эдак… Так что Подполковник с Робингудом (вдосталь налюбовавшиеся в свое время на то, как в Советской Армии принимают минимально ответственные решения, и здраво рассудившие, что в армии Российской если чего по этой части и поменялось, то навряд ли к лучшему) порешили так: на сложные операции прикрытия сил и времени не тратить вовсе; пока те будут делить ответственность (а точнее – перепихивать ее друг на дружку), согласовывать и увязывать, мы уже – раз, и в дамках, сиречь на крыше Казачьего; тут чем проще, тем лучше. Вот на отходе – это да, тут уже пойдет совсем другой коленкор.

Потому что проистекающая в коре больших полушарий головного мозга высшая нервная деятельность (иначе называемая «мышлением») организму по большей части на фиг не нужна: тот превосходно обходится одними рефлексами, замыкаемыми на спинной или (как в случае весьма немаловажного глотательного рефлекса) на продолговатый мозг. Более того: общеизвестно, что в острых ситуациях думать вообще не рекомендуется – а надо трясти… Так что пока в высших штабах (так сказать, в «коре больших полушарий») занимаются мыслительным процессом, как-то: заверяют Тюркестанское посольство, что происходящее не есть акция российских спецслужб (не забывая при этом едко ввернуть, что киднэпингом-де надлежит заниматься с умом и осторожностью: не умеешь – не берись); разбираются между собою, в чьей компетенции (ФСБ, МВД или МИДа) сей казус – похищение средь бела дня иноземного посла, и кому, соответственно, идти с докладом на ковер к Президенту; etc , низовые уровни («спинной мозг») действуют вполне рефлекторно, сиречь – по инструкции. Исправно крутятся локаторы, тревожно пищат милицейские рации, взлетают самолеты ПВО, перекрывая воздушное пространство столицы, бегут к своим вертолетам и автомобилям наши несравненные разбиватели кирпичей из всевозможных антитеррористических спецподразделений…

Короче говоря, когда вспорхнувшая с крыши Казачьего рыжая стрекоза достигает Крымского моста, ее уже преследует по пятам целая эскадрилья: два бронированных «Крокодила» огневой поддержки и два Ми-8, в каждом по взводу спецназа – «Альфа» и «Вымпел». Поступающие с земли инструкции сводятся к следующему: на борту у террористов – заложник, иностранный посол; любые действия, угрожающие жизни заложника, категорически запрещаются, так что огня по вертолету террористов не открывать; следовать за ними на дистанции, исключающей возможность случайного столкновения; при попытке преступников приземлиться и уйти по земле – «Альфе» с «Вымпелом» немедленно десантироваться и организовать преследование; если при этом на земле обнаружатся сообщники террористов – «Крокодилам» вести огонь на поражение; события не форсировать – милиция и ФСБ по всему городу приведены в полную боевую готовность, так что деться тем всё равно некуда…

Что верно, то верно: деться рыжей стрекозе теперь решительно некуда. И на что только те рассчитывали?..

60

Знакомая облупленная шестерка тормозит на Арбатской площади. Робингуд с троими бойцами удаляются прочь, не заперев машины (всё равно угнанная) и даже не выключив радио, настроенного на волну «Эха Москвы»: «…Пятнадцать часов и четыре минуты. Итак, напоминаю тему сегодняшнего нашего интерактивного „Рикошета“: нужны ли России такие союзники, как Пожизненный президент Тюркестана, Тюркбаши всех тюрок. Сегодняшний гость нашей студии – один из лидеров Тюркестанской демократической оппозиции профессор Ким. Здравствуйте, профессор!..»

Робингуд же со своими бойцами тем временем спускается в метро – на знакомую уже нам станцию «Арбатская-голубая». Все они в униформе – серые брюки и голубовато-серые рубашки, – которая может издали показаться милицейской, но нет: это МПСовская форма работников метрополитена. Они чуть задерживают шаги на лестнице, ведущей от турникетов, ожидая, пока отчалит поезд в сторону Филей, а затем неспешно направляются вдоль совершенно пустого, как и в прошлый раз, перрона в сторону первого вагона, к помещению сменных экипажей. Из его дверей как раз появляются машинист с помощником; остановившись у края платформы в ожидании следующего состава, они равнодушно взирают на приближающуюся четверку. Если они и отметили как некую странность то обстоятельство, что ни один из четверых вроде-бы-коллег им не знаком, оформить это свое удивление в конкретные действия им было не суждено: один из подошедших занимает позицию перед прикрытой дверью служебного помещения, а двое других ненавязчиво демонстрируют машинистам свои пистолеты с глушителем и вполголоса разъясняют ситуацию:

– Тихо, Маша, я Дубровский! Руки по швам – и быстренько отошли вон за угол!

Те времена, когда простые советские люди беззаветно хаживали на стволы ростовских налетчиков, спасая деньги государственной сберкассы, миновали безвозвратно, так что экипаж без звука делает, что велено. За углом, в самом конце платформы, они укрыты от любых посторонних взоров (торцы «Арбатской» глухие – выход тут только один, в середине зала) и здесь получают дополнительные разъяснения:

– Ребята, мы не террористы, скорей уж наоборот. Мы из «Белой руки», – с этими словами Робингуд чуть вытаскивает из нагрудного кармана, на манер пресловутой «красной книжечки», черный круг с белой ладонью, – небось, слыхали? Так что ведите себя прилично – и не бойтесь…

– Да нам-то чего вашей «Белой руки» стрематься? – рассудительно ответствует машинист. – Мы, слава те, Господи, не бандюки в мерсах, и не Чубайсы какие. Бог в помощь…

– Золотые слова, – хмыкает Робингуд. – А теперь быстро – как зовут мужиков из того экипажа, что вы меняете?

Машинист с помощником переглядываются.

– Колька Снегирев, небось… С Женькой Марченко.

…Когда по прошествии минут полутора у платформы тормозит поезд, машинист с помощником стоят уже в ожидании на прежнем месте у края перрона; Робингуд, заложив руки за спину, скучает чуть позади них, еще двое «метровских» болтают о чем-то своем чуть в сторонке, а третий по-прежнему страхует дверь в служебное помещение, где сейчас пьют газировку и перекидываются в картишки еще человек шесть машинистов-сменщиков. Шипя, раздвигаются двери вагонов, со щелчком отворяется дверь кабины; сменяющийся и заступающий экипажи обмениваются обычным приветствием – и тут одного из прибывших, рыжего и веснушчатого, окликают сбоку:

– Эй, слышь! Снегирев – это не ты, часом, будешь?

– Ну, я…

– Тебе Серега Власов со Второй дистанции просил должок передать, за позавчерашнее, – и с этими словами вручает ему лиловую пятисотенную.

– Какой такой должок? – изумляется рыжий.

– Ты совсем, что ль, ни хрена не помнишь?

– Ну, не так чтоб совсем… – погружается в тяжкие раздумья рыжий; нет, это что ж с памятью-то творится, а, дорогие товарищи?.. И пили-то вроде не много…

– Эх, чует мое сердце: надо было мне ее заныкать, а Сереге сказать, мол, так и так, всё путем, отдал – ты б, небось, всё одно не вспомнил… Ладно, бывайте здоровы, алканавты! – и с этими словами вестник, вместе с обоими своими спутниками скрывается в вагоне, сопровождаемый обескураженным «Сереге привет!» рыжего.

«Осторожно, двери закрываются!..»

А пока на перроне перед первым вагоном шел этот занимательный базар, сменная бригада успела занять свое место в кабине; на то, что в ее составе почему-то оказалось три человека вместо обычных двух, обратить внимание было, естественно, некому…

…Тут бы вполне к месту было продолжить объяву «Осторожно, двери закрываются!..» известным «…Следующая станция – Стокгольм», но нашим угонщикам метропоезда идиотская реклама ни к чему. Так что – «Осторожно, двери закрываются! Следующая станция – Смоленская».

61

На Смоленской Робингуд дает распоряжение машинистам, пристегнутым («…Давайте-ка, ребята – для пущего спокойствия, и вашего тоже…»), на манер галерных рабов, наручниками к своим штурвалам-контролерам:

– Командуйте пассажирам, чтоб вытряхались из вагонов, типа – «Поезд следует в депо»…

Этот приказ угонщиков машинисты выполняют с явным облегчением – как-никак, за людей в поезде отвечаешь не только перед начальством и инструкцией… Так что когда вагонные двери вновь захлопываются, автоматически включающееся при этом «…Следующая станция – Киевская» выслушивать уже некому; ну, кроме троих оставшихся в первом вагоне ряженых. Когда поезд, разгоняясь, ныряет во тьму тоннеля, один из них распахивает дверь в кабину, другой же быстро бежит вдоль состава назад, отпирая при этом торцевым ключом двери между вагонами и оставляя их за собою незапертыми.

А пустой поезд меж тем несется, рассекая подземный мрак… Впрочем, рассекать оный мрак ему приходится не слишком долго (если уж быть совсем точным – ровно 22 секунды), ибо по прошествии означенного времени сей раскрашенный в две краски – синь и аквамарин – земляной червь внезапно предстает лучам дневного светила: начинается метромост через Москву-реку. Вот тут Робингуд и командует железным голосом:

– Тормози!

– Ты чего, обалдел? Линию закупорим…

– Тормози, – повторяет атаман, приставляя для убедительности пистолет к голове машиниста. – Шутки кончились. Езжай шагом, со скоростью пешехода. Понадобится – остановишь вовсе. Открывай двери вагонов по правому борту – только по правому!

– Сколько времени тебе надо? – угрюмо подчиняется тот под бешенный визг тормозов.

– Минуты две… – Робингуд чуть склоняется к боковому стеклу кабины, оценивая на глаз дистанцию до стремительно приближающегося с юга, со стороны соседнего, Бородинского, моста, оранжевого вертолета. – От силы три.

62

В оранжевом вертолете – последние приготовления. Трепещущий от страха Ибрагим-бек покорно застегивает пуговицы метрополитеновской формы, плохо попадая в петли дрожащими пальцами; шея посла аккуратно замотана бинтом, скрывающим теперь от сторонних взоров его пластитовый «коровий колокольчик». Ванюша, тоже в голубовато-сером метровском, принимает из рук ниндзя поставленный тем на предохранитель блокиратор взрывателя с временно погасшими рубиновыми лампочками – «Спи глазок, спи другой!»; сам ниндзя успел переодеться в черное, но это отнюдь не киношный комбинезон – обычный адидасовский тренировочный костюм «Рэкетир-92» плюс бандана а-ля-улёт. Как ни странно, больше всего на голливудского ниндзя смахивает пилот вертолета – черный комбез с облегающим голову капюшоном (хотя ему-то зачем?), который сейчас, полуобернувшись из своего кресла, бросает:

– Готовы? Заходим на цель!

63

Поезд, как ему и велено, движется по мосту с почти пешеходной скоростью – один колесный перестук на три удара сердца; вагонные двери правого его борта, обращенного на север, в сторону Белого дома, распахнуты, левого (что на юг, к Бородинскому мосту) закрыты, и стекла их ярко бликуют под солнечными лучами. Рыжая стрекоза же, ведомая пилотом-виртуозом, легендарным Петровичем, выйдя из немыслимого виража, зависла метрах в пяти над рельсами, чуть правее поезда:

– Пошли!!!

Ванюша съезжает вниз по выкидному тросу; дюльферить ему приходится на одной правой – левая занята схваченным в охапку наркопослом, который в ужасе отбивается, вопя: «Не-е-ет!! Не хочу-у-у!!»; ощутив же под ногами твердь моста, Его Превосходительство на миг облегченно обмякает в объятиях похитителя. Ниндзя спрыгивает просто так: для него это не высота. Вагоны катятся мимо них («так-так!» – - – «так-так!» – - – «так-так!») буквально в паре метров, призывно маня распахнутыми дверьми, из которых выглядывают готовые прийти на помощь бойцы Робингуда. Конечно, нетренированный человек, вроде Его Превосходительства, на ходу в вагон не очень-то запрыгнет даже и в таких сверхтепличных условиях, так что Ванюша-Маленький просто-напросто воздымает посла на вытянутых руках, будто куль грязного белья, и – «Йэ-эх-х!» – зашвыривает вовнутрь, сам же с легкостью девочки-гимнастки запрыгивает в следующую дверь. Бегущий вдоль состава ниндзя дает условную отмашку, двери с шипением закрываются, и поезд начинает резко набирать ход. Уложились в 2 минуты 26 секунд. Порядок.

«Дело сделано!» – вскричал слепой…

Ну, не так чтоб совсем сделано, но самая скользкая и подверженная непредсказуемым случайностям фаза операции – состыковка на метромосту – прошла безупречно. Дальше уже пойдет чистая техника, эндшпиль при лишней фигуре.

64

Эскадрилья преследователей в момент высадки находилась чуть южнее Метромоста; детали от них загораживал так некстати случившийся на мосту поезд (чертова гусеница!), однако суть происходящего командующий операцией полковник «Альфы» ухватывает вмиг:

– Сокол вызывает Центр! Часть террористов высадилась на Киевском метромосту, явно собираются уйти в метровские тоннели; с ними ли посол – пока неясно. Приказываю: «Альфе» – десантироваться и организовать преследование, «Вымпелу» – продолжать следовать за вертолетом террористов.

Ми-8 зависает над опустевшим мостом, и бойцы «Альфы» (боевые роботы: сплошной титан и кевлар, а оружие такое, что не хватает только плазмотронов и нейробластеров) сноровисто спрыгивают на рельсы. Однако, похоже, они все-таки безнадежно опоздали: последняя черная фигурка, бегущая по путям вслед за уходящим в тоннель поездом, уже почти достигла спасительных для нее врат подземного царства, а остальные, похоже, уже там. Альфовцы – гремя огнем, сверкая блеском стали – топочут вслед, да разве тут угонишься: мгновение – и фигурка уже растаяла во мраке… Рыцари в титаново-кевларовой броне и, само собой, без страха и упрека устремляются следом за нею в тоннель – но это уже, похоже, безнадега…

Командир операции особых иллюзий, на сей счет похоже, не питает:

– Сокол вызывает Центр! Высадившиеся террористы успели уйти в тоннель между Метромостом и станцией Киевская. Ведем преследование. Срочно перекройте выходы из тоннеля на Киевской, а также возможные ходы из этого участка метро в другие подземные коммуникации!

Нет, в принципе всё это не так чтоб совсем уж безнадежно, но…

…Ну, а если бы, к примеру, командир операции, этот самый Сокол из «Альфы», неким гениальным наитием в мгновение ока постигнул бы, что всех террористов (помимо отвлекающего внимание ниндзя в тренировочном костюме) уносит с места высадки неспроста оказавшийся на Метромосту голубой вагон – что тогда? Да ровно ничего!

Ведь для того, чтоб перехватить поезд с террористами на «Киевской», надо для начала связаться с начальством метрополитена – а это другое могучее ведомство, МПС, и у них всегда свои понты. И кто будет проводить операцию по захвату – метровские менты, что ль, умеющие лишь обчищать карманы подвыпивших пассажиров? да и потом, метровские менты – это опять-таки отдельное ведомство, с двойным (или даже, кажется, с тройным) подчинением – а значит, при желании оно может посылать на хрен и тех, и этих. Значит, необходимо перебросить в метро с улицы одну из задействованных в операции групп захвата – ну, и где там у нас ближайшая к станции Киевская? Уж минут 10-12 на такую рокировку – тут отдай, не греши… Это уже не говоря о том, чтоб всё увязать и согласовать; а уж получить санкцию на боевую операцию (с весьма вероятной стрельбой) В МОСКОВСКОМ МЕТРО…

А наш поезд, между тем, преодолевает расстояние от Метромоста до «Киевской-голубой» за 41 (прописью: сорок одну) секунду. Ну, плюс еще 8-10 секунд кладем на разгон…

65

По прошествии положенных 50 секунд поезд в самом деле тормозит уже на «Киевской-голубой»:

– Отойдите от края платформы! В депо поезд следует!

Медленно, так, как ему и положено, поезд катится вдоль перрона, на несколько мгновений притормаживая там, где ему и положено; вагонные двери, естественно, не открываются, но из распахнувшейся дверцы кабины один за одним вышагивают наружу пятеро машинистов в своей голубовато-серой форме (у третьего по счету шея замотана бинтом) и неспешно направляются к лестнице наверх. Миг – они растворились в толпе пассажиров.

«Киевская» – это гигантский пересадочный узел, объединяющий станции трех линий, включая кольцевую, и через вышеозначенные 10-тире-12 минут «машинисты» могут уже оказаться в абсолютно любой точке Московской подземки. «Киевская» – это выходы к перронам Киевского вокзала, и через те же 10-12 минут «машинисты» могут уже играть в картишки в пригородной электричке; при этом они могут добраться до какого-нибудь своего Кунцева или Солнцева чин-чином, а могут посреди перегона сорвать стоп-кран, спрыгнуть и уйти по путям к ожидающей их машине. «Киевская» – это запруженная народом привокзальная площадь, где «машинисты» спокойно сядут в жигуль, шикарный линкольн или просто в троллейбус № 34; или же – опять-таки за 10-12 минут – растворятся без пузырей в гигантской толкучке, протянувшейся от самого вокзала аж до Доргомиловского рынка. Возможны и экзотические варианты: «машинисты» никуда с означенной вокзальной площади не уйдут, а, напротив того, обратятся в постоянных ее обитателей: бомжей-попрошаек, таксистов, да мало ли кого еще!

В общем – ищи ветра в поле…

Кстати: чтобы начать розыски этого самого ветра (кого искать? сколько их? с ними ли посол? – ничего ведь не известно…) именно на Киевской, надо хотя бы знать, что террористы уже покинули захваченный ими поезд – а ведь покамест никому не известно даже, что ПОЕЗД ЗАХВАЧЕН (ну, несколько нарушил график движения, давая о том по связи маловнятные объяснения)! Поезд же между тем, тронувшись от перрона «Киевской-голубой», продолжает свое движение в сторону Филей…

66

По прошествии еще 51-ой секунды вагоны вновь заливает солнечный свет, а плотное эхо от движения поезда, пульсирующее в тоннеле как кровь в вене, обрывается тишиной, нарушаемой лишь слабым перестуком колес: начался один из открытых участков метро, из коих «голубая» Филевская линия состоит едва ли не наполовину. Тут Робингудов боец, сменивший в кабине атамана, вторично командует машинистам:

– Тормози!

Где-то там, впереди, – неразличимые пока отсюда выбеленные стены и козырьки «Студенческой», первой в чреде наземных станций Филевской линии. Слева низенький, чуть выше 2-х метров, бетонный забор с парой пущенных поверху ниток проржавелой колючей проволоки, отделяет метровские пути от железнодорожных: там начинается хозяйство Киевского вокзала – запасные пути и отстойники подвижного состава, забитые сотнями вагонов. Справа – трехметровый заросший травой откос, увенчанный поверху таким же забором с символической колючкой; за ним – тянущаяся вдоль метропутей улица Киевская, совершенно в этом месте безлюдная, ибо застроена тут не домами, а рядами ржавых гаражей.

– Компенсацию за моральный ущерб, – обращается боец к машинистам, – найдете в своих почтовых ящиках; Ельнинская-7-29 и Молодогвардейская-3-17, так?

– Так…

Засим боец прижимает к лицу сперва машиниста, а затем помощника губку со снотворным (те, впрочем, никакого сопротивления не оказывают) и освобождает распростершиеся на полу кабины тела от наручников: ехали себе люди и ехали, а потом вдруг потеряли сознание; как, почему – непонятно, а показания те смогут давать только завтра; это – пускай… Быстро опрыскивает свои подошвы аэрозолем «ТК» (это – от собачек) и спрыгивает на чуть слышно хрустнувший в буколической тишине гравий рельсовой насыпи. Быстро взбирается по откосу, перемахивает через забор и, миновав щель между гаражами, оказывается на безлюдной Киевской улице; там он усаживается в ожидавший его «москвич», бросив при этом взгляд на часы – для рапорта.

С того момента, как стоящие на перроне Арбатской машинисты впервые узрели перед собою пистолет с глушителем, услыхавши при этом сакраментальное «Тихо, Маша, я – Дубровский», прошло 7 минут и 26 секунд.

67

На метромосту титаново-кевларовые рыцари продолжают разыгрывать свою интермедию «Броненосцы в потемках»: ищут в темном тоннеле черную кошку, которой там давно нет. Означенная кошка укатила с места событий сразу, на первом же из встречных – со стороны Киевской – метропоездов, распластавшись у него на крыше; в настоящий момент она уже вышла из метро Смоленская и растворилась в толпе на Садовом кольце. В принципе, в момент пересечения метромоста, черную фигурку на крыше вагона могли заметить с вертолетов (хотя организовать ее перехват на Смоленской за отпущенные 22 секунды всё равно было бы нереально), однако к тому времени все вертолеты группы преследования уже откочевали, вслед за рыжей стрекозой, к северу – в район следующего, Новоарбатского, моста.

Там оранжевый вертолет делает нечто совсем уж непонятное: он ныряет под мост и неподвижно зависает там, почти касаясь шасси поверхности воды. Поднятый его винтом вихрь морщит и рвет в пыль водную поверхность, на которой пляшет неведомо как оказавшийся здесь, под мостом, белый поплавок – то ли бакен, то ли еще какая разметка. Разбегающаяся от центра волчка позёмка (или как тут скажешь – «поводка»?) из водяной пыли здорово затрудняет обзор, так что никто толком не разглядел – что это там выпало в воду из открытой дверцы? Тем более что по прошествии секунды всем стало не до деталей: оранжевый вертолет дрогнул и вошел в циркуляцию; отлетев по крутой дуге метров на 20-30, он беспомощно клюет носом, и лопасти его вспарывают воду, сами от этого удара разлетаясь в куски…

…Ми-8 облетает место аварии; Сокол из «Альфы» рапортует по рации, не сводя глаз с лопающихся на поверхности воды пузырей:

– Так точно, затонул почти мгновенно… Никак нет, ни взрывов, ни стрельбы не было – чистая ошибка пилотирования… Необходимы водолазы… да какие, на хрен, спасательные работы – хоть трупы бы идентифицировать! Почем я знаю – там ли посол?..Вот-вот, именно что – «концы в воду».

68

Один водолаз, впрочем, уже на месте – хотя его-то как раз никто и не заказывал: это и есть то самое «нечто», плюхнувшееся в воду из вертолетной дверцы. Наблюдая за его действиями (тут у нас с вами пойдут подводные съемки), приходится иметь в виду, что Москва-река в городской черте – это вам Красное море в Хургаде или Эйлате, и разглядеть аквалангиста в эдакой мути – задачка не из простых, а уж опознать его – и вовсе нереально. Нам тут, впрочем, логичнее действовать методом исключения: ну конечно же, это пилот, Петрович; понятно, кстати, что его странный «черный комбинезон а-ля ниндзя» – это был просто-напросто гидрокостюм.

Аквалангист уже нашарил трос, которым заякорен белый поплавок, и спускается по нему на глубину. В мутном свете подводного фонаря видно, что трос привязан к ушедшей в донный ил допотопной железяке; аквалангист отцепляет от этого якоря концевой карабин троса, предоставив белому бую-указателю уплывать по течению – нам лишние улики ни к чему. Буем, как легко догадаться, была помечена не сама железяка, а прицепленная к ней транспортировочная торпеда ПСД из арсенала подводных диверсантов – вроде той, что некогда унесла лишившегося плавок Папанова с места Чудесной рыбной ловли у Черных камней. На то, чтоб подготовить свою торпеду к плаванию, аквалангисту потребовались считанные мгновения; эйн-цвей-дрей – и тень его растворяется в мутной речной глубине, будто здоровенная рыбина, волочащая за собой оборванную лесу – цепочку тянущихся к поверхности пузырьков…

69

«Маховик огромного механизма чрезвычайного розыска был раскручен вовсю…»

…Под стрелой передвижного крана раскачивается извлеченный из речных глубин труп рыжей стрекозы; работают водолазы. Рядом с краном гужуются десятка полтора чинов в больших звездах – «руководят на месте». Сопроводительного текста не слыхать, но выражения лиц и жесты достаточно красноречивы: реальных результатов – ноль целых, ноль десятых.

…Такое же столпотворение начальников наблюдается и на метровских путях у знакомого нам откоса (сам поезд, естественно, уже отогнали): эксперты-криминалисты собирают пинцетами в пакетики свои окурки-презервативы; овчарок вокруг столько, что хватило бы на средних размеров собачью выставку; дивизия имени Дзержинского, едва ли не в полном составе, прочесывает запасные пути Киевского вокзала со всеми тамошними вагонами; главный ФСБшный генерал гневно тычет перстом в срочно доставленные с нарочным влажные еще космические снимки – второпях, как водится, напечатали не те квадраты… В общем, все при деле, но результатов – опять-таки по нулям.

…ФСБшники разбираются с метрополитеновскими диспетчерами:

– Почему поезд задержался на мосту? Разве это не нарушение?..

– Еще б не нарушение! Он сбавил ход, поскольку непосредственно на путях находились посторонние – ваши люди, как выясняется… Предупреждать надо о таких делах, между прочим!

– А террористы могли захватить поезд на мосту?

– Как вы это себе представляете?! Он даже не останавливался и дверей не открывал – это подтверждают ваши бойцы!

– А почему у экипажа на Киевской даже не спросили объяснений?

– Да потому, что надо было срочно нагонять сбой графика движения! Вы понимаете, что это такое – почти две с половиной минуты сбоя?!

…Надо полагать – теперь понимают: из-за временной закупорки линии у Студенческой народу на Киевской-«голубой» скопилось столько, что это больше всего похоже на лезущее через край квашни тесто. Никогда не пробовали проводить оперативно-розыскные мероприятия в квашне?

70

На телеэкране мелькают здание посольства в Казачьем, извлеченный из реки вертолет и прочесывающие пути у Киевского вокзала солдаты внутренних войск: «…Местонахождение посла остается неизвестным. В городе объявлен план „Перехват“»…

Вы когда-нибудь слыхали, чтоб «по плану „Перехват“» хоть кого-нибудь перехватили? Даже когда отморозки-авангардисты в режиме хеппининга средь бела дня шмаляют из гранатомета «Муха» по фасаду американского посольства на Садовом?

Однако порядок есть порядок: не оставляют своим вниманием даже самого последнего жигуленка посты ГАИ, на лишнюю дырочку затягивают портупею военные патрули, низко-низко над головою прочесывающих железнодорожные пути солдат-дзержинцев проходит пятнистый боевой вертолет…

Всё происходящее, впрочем, полностью уже укладывается в бессмертное: «Со стены ударила пушка – для устрашения неуловимого Ходжи Насреддина».

71

Подполковник в Шервуде, у спутникового телефона:

– Борис Моисеевич? – имя «бывшего лучшего, но опального» олигарха Робингудов начштаба произносит с той трудноопределимой интонацией, что всегда присутствует в служебном разговоре высоких персон, связанных непростыми личными отношениями. – Как там у вас, между Гвадалквивиром и Эскориалом?.. Жарковато?.. Да-да, именно что: «Но вреден север для меня – писано в Бессарабии»… Борис Моисеевич, мы обдумали ваши предложения по Прибалтийскому узлу и готовы пойти на некоторое смягчение своей позиции – однако вам взамен надлежит вновь блеснуть своими талантами «русского Киссинджера»… Вот-вот! Вы – русский, он – американский… Ладно, к делу. Я и вправду полагаю, что как переговорщик вы на две головы выше старика Генри. Нужен прямой выход на Пожизненного президента Тюркестана; сроку – шесть часов… пять часов и сорок пять минут, если быть совсем точным… Ну, будь задача попроще, так я и обратился бы к кому попроще – к тому же Генри, к примеру…

72

«Бывший лучший, но опальный» олигарх, заточённый в своем средиземноморском Березове, бросает взгляд за окно виллы, где у залитого полуденным солнцем бассейна резвятся дочерна загорелые дети, жены и наложницы… тьфу, это не оттуда… Проводит платком по матово отсвечивающей лысине, еще раз с опаской выглядывает наружу (это же помыслить страшно – вылезти в эдакое пекло из запечатанной комнаты с кондишеном!) и вызывает референта:

– Голубчик, будьте так любезны – поднимите досье по Прибалтийскому узлу: кажется, дело наконец сдвинулось с мертвой точки…

Затем вновь берется за спутниковый телефон и произносит со своими известными на всю Россию по программе «Куклы» нервными покашливаниями:

– Великий Визирь?.. Не узнали? Ну, значит буду богатым, кхе-кхе… Как это – «куда уж дальше»? Всегда есть куда… Тут такое дело…

73

В Москве, между тем, продолжают по инерции крутиться заржавелые чугунные шестерни плана «Перехват»: тысячи милиционеров, военных и чекистов отбывают номер, ясно понимая, что всё это уже без толку. Впрочем, когда мы давеча задавали риторический вопрос – слыхал ли кто-нибудь, чтоб по плану «Перехват» когда-нибудь кого-нибудь перехватили? – необходимо сделать одно небольшое уточнение. Перехватить – это вряд ли, а вот перехватали-то как раз тьму народа – по большей части отчего-то из числа нарушителей режима «Лужковской» паспортной регистрации (отмененного всеми судами, вплоть до Конституционного) и оформления документов на торговлю.

Перед метро «Ленинский проспект» террористов ловят вдумчиво и основательно: три богатыря в бронежилетках на лямочках (Васнецов отдыхает) проверяют документы у бабок, торгующих укропом и семечками, и проводят органолептическую экспертизу абрикосов: а не гексаген ли там внутри? – да вроде по вкусу не гексаген…

– Глянь, Сашок! Чурка канает!

О! Вот это уже стоящая добыча…

– Документики предъявите.

Нет, а вы еще язвили по поводу эффективности плана «Перехват»!.. Ведь «чурка неумытый», столь удачно попавший в поле зрения богатырской заставы – никто иной, как наш добрый знакомец, ниндзя из рода Санада. Он безропотно протягивает стражнику обтрепанный советский паспорт с вложенными в него тремя стольниками. Стражник неспешно водворяет аусвайс в свой нагрудный карман и кивает в сторону стоящей чуть поодаль «канарейки» – дескать, пройдемте.

– Почему штамп временной прописки смазан?

Ниндзя переходит в магнитофонный режим:

– Я из кишлак, русский совсем не знай. Свой бизнес нет, тюки на рынке таскай.

– А я говорю, что смазан!

Ниндзя, реагируя исключительно на интонацию, покорно расстегивает свою тренировочную курточку; изнутри английской булавкой пристегнута свернутая тряпица – заначка на последний край; «воин-тень» извлекает три свернутые в трубочку двадцатидолларовые бумажки:

– Больше нету! Мамой клянусь.

– Я тебе щас покажу – «Не я штампы ставлю»! Десять суток у меня будешь доказывать, что это не ты Тюркестанского посла похитил, понял-нет?

– Больше нету! Мамой клянусь, – ниндзя, похоже, вычерпал до донышка свой лексический запас.

– Вован, объясни ему про его права! – да, на этом магнитофоне запас лексических заготовок будет побогаче… Вован тычет задержанного резиновой дубинкой в область почек – пока что легонько, чисто вразумляюще.

«Воин-тень», болезненно охнув, прислоняется к борту «канарейки». И совсем-совсем уже тихо произносит в третий раз:

– Больше нету! Мамой клянусь…

Время растягивается как в рапидной съемке – но только для одного лишь ниндзя: левый… смотрит в сторону, шея открыта… правый…

– Сашок! Глянь-ка, хачики!

Три богатыря мигом оборачиваются, и в глазах их вспыхивает то же пламя, что у андерсеновских разбойников, узревших беззащитную золотую карету: мимо шествуют двое кавказцев в сопровождении пары бла-андынок, только что арендованных, похоже, на известном блядодроме у скверика перед зданием Биологических институтов на Ленинском-33… Ясно, что неумытому чурке (с которого, видать, и правда, взять больше нечего) при грядущей «проверке паспортного режима» торчать близ штабной «канарейки» – ну, совершенно незачем! Сашок не глядя сует ему паспорт – «Вали отседова, мухой!», и богатырская застава перестраивается в боевой ордер; чурка дважды себя упрашивать не заставляет – а еще, типа, ру-усского он не знает!

…А три богатыря в бронежилетках приступают к своеобычной «проверке паспортного режима» так и не осознав, что смерть только что прошла от них впритирочку, буквально задев их разлетающимися полами своего конкретного кашемирового пальто.

74

Профессор Ким прошел уже зоны таможенного и паспортного контроля в Шереметьеве и коротает последние предотлетные минуты перед стеклом магазинчика «Duty Free», похожего на встроенный в стену аквариум. Вокруг простирается пустой и обширный полутемный зал с зеркальным полом из черного полированного лабрадорита, в котором отражаются сходящиеся в дальней перспективе квадраты потолочных светильников – так и ждешь, что из этого полумрака явится барон Юнгерн с тремя Орденами Октябрьской Звезды на черном монгольском халате… Профессор обессилено замер на границе извечной, как физический вакуум, тьмы, заполненной неясными, но равно пугающими смыслами, и мягкого света витрины «Duty Free», обращающего в жидкое золото содержимое гедонистически-пузатых коньячных бутылок и дробящегося в бесчисленных самоповторах меж гранями разложенных на чернобархатных прямоугольниках топазов и изумрудов.

Повинуясь внезапному импульсу, Ким делает шаг к стеклянной двери, и створки ее сами собою раздвигаются, как бы приглашая его в этот уютный сеттельмент.

– Как вы думаете, – чуть смущенно обращается он к непроницаемому блондину, тенью следующему за его правым плечом, – моя кредитная карточка… в этом магазине она действует?

– Само собой. Хотите проверить – на месте ли ваши пятьдесят тысяч?

– Нет-нет, что вы! – всплескивает руками профессор – Просто… я ведь никогда не дарил ей драгоценностей – у нас никогда не хватало… ну, вы понимаете… А тут – такой случай… немыслимые деньги…

– Гм… Если хотите совета – лучше купите ТАМ: здешние ювелирные изделия и дороги, и никудышны по качеству…

– Вы полагаете?..

– Я полагаю, – едва заметно улыбается блондин, – что вашей Ирине сейчас нужен один-единственный подарок: вы сами. Пойдемте, профессор…

Под сводами зала, над владениями барона Юнгерна, где само время застыло в кристаллическую решетку, разносится вкрадчивый голос дикторши: «Внимание! Совершил посадку самолет, выполняющий рейс Караганда-Франкфурт. Этеншен, плиз!..»

75

Южная ночь. Сводный оркестр цикад и сверчков играет фортиссимо; рои насекомых, слетевшихся на голубоватый свет фонарей, смотрятся хлопьями рождественского снегопада. Мрачное пространство ночного аэродрома озаряют там и сям лампы световой разметки – будто искаженное отражение звездного неба в нефтяной луже. В дальнем углу летного поля, рядом с прогревающим двигатели Ту-154 цветов Тюркестанского флага, останавливается икарус. Автоматчики выводят из автобуса два десятка явно ничего не понимающих людей в наручниках и сноровисто выстраивают тех в шеренгу неподалеку от трапа, в свете автобусных фар; все они – в том числе и возвышающийся на правом фланге Витюша – смотрятся неважно: трехдневное ожидание исполнения в камере смертников никому не идет на пользу.

– Внимание, осужденные! – выступает вперед МГБшный генерал; поднимаемый самолетными двигателями вихрь рвет из его рук бумагу с казенной печатью. – По случаю приближающегося юбилея выдающегося гуманиста…надцатого века Ибн-Сины, Его Высокопревосходительство Пожизненный Президент республики Тюркестан, Тюркбаши всех Тюрок объявил амнистию и повелел: заменить всем участникам заговора против его особы смертную казнь на пожизненное изгнание из страны. Этот самолет доставит вас в Россию. Смир-рна!! – рявкает он на разом сломавшуюся шеренгу. – Нале-во! Шагом марш на посадку!

Уже поднявшись на верхнюю ступеньку трапа, Витюша оборачивается – бросить через плечо прощальный взгляд на грандиозного неонового Тюркбаши, осеняющего здание аэровокзала: тот простер вперед могучую длань в новом национальном приветствии типа «Зиг хайль!», приобретя оттого комичное сходство с Полифемом, пытающимся на ощупь отыскать ускользающих от него спутников Одиссея.

76

Помещение, не несущее на себе отчетливых примет времени и места, но только это не «Шервуд» – за столом совершенно иной набор персон. На стенке, правда, нет сделавшегося по нынешнему времени неизбежным портрета царствующего Президента – но это лишь оттого, что тот наличествует тут в натуральном своем виде. По всему чувствуется, однако, что реальный «центр силы» за этим столом – вовсе не Его Президентское Величество, а худощавый невзрачный человек, столь похожий на своего американского коллегу – «эксперта по кризисным ситуациям», что его для простоты можно называть пыльнолицый-бис. Совещание идет явно уже не первый час:воздух – геологические напластования табачного дыма, повсюду полные пепельницы и пустые кофейные чашки.

– Итак, господа, – бесцветным голосом констатирует пыльнолицый-бис, – дюжина отморозков средь бела дня похищает посла нашего стратегического союзника и обменивает его, через нашу голову, на тамошних заговорщиков. Все силовые структуры в очередной раз демонстрируют на весь мир свою полнейшую профнепригодность. Мы сидим в дерьме по самую нижнюю губу…

– Престиж Державы нашей… – гневно воздымает перст многозвездный генерал с дальнего края стола.

– Держава – это и есть мы, генерал, – бесцеремонно обрывает того пыльнолицый. – Давайте к делу. Самолет из Тюркбашиабада уже на подлете, надо принимать решение. Лучше уж плохое решение, чем никакого…

Его Президентское Величество, приняв, видно, призыв на свой счет, начинает речь в привычном своем стиле – плотная ткань неглупых (хотя и не блещущих никакой оригинальностью) мыслей, выраженных грамотным и абсолютно бесцветным языком, ткань, в которую тщательно запакована торричеллиева пустота общего смысла, – но тут у одного из собравшихся сдают нервы и он рявкает с интонациями Ии Савиной:

– Да отключите вы к чертовой матери эту голограмму!

При этих словах Его Президентское Величество вздрагивает, идет рябью и послушно тает в воздухе.

– Не трожь птичку! – вступается за Президента другой член Синклита, с несмываемой печатью Гарварда на физиономии. – Его таким и конструировали, точно по ТЗ – «Да и нет не говорите, черного и белого не выбирайте»; на том только и держимся… Голограмма – она и есть голограмма: отломил приглянувшийся тебе кусочек, и достраивай под свой вкус до целого. Слушает речь демократ – из тех, что прозрели в свете решений 27-го съезда КПСС: «Да ведь президент-то наш – либерал в натуре, типа Пиночёт! Щас он нам экономическое чудо учинит посредством авторитарной модернизации, а там, глядишь, и свобода образуется». Слушает ту же речь патриот – из тех, у кого даже деготь для своих смазных сапог, и тот куплен на гранты гада-Сороса: «Да ведь президент-то наш – натуральный Товарищ Жуков! Щас он всех черножопых вахабитов в сортирах замочит, и будет у нас опять Великая Держава в границах 75-го года». И оба-два довольны…

– Нет базара, – откликается первый, – эта затея с президентом-голограммой неплоха, но по мне, так лучше б его было совсем виртуальным сделать, на манер Хаттаба с Бен-Ладеном. А то кое-кто уже начал замечать: «Ребята, а ведь Президент-то наш – ТЕНИ НЕ ОТБРАСЫВАЕТ!» И ассоциации у них на этом месте возникают дурацкие и совершенно не к делу: интересуются ехидно, отражается ли Его Президентское Величество в зеркалах и любит ли он чесночный соус… Глупость – но ведь поди опровергни!

– Стоять! – внезапно командует Пыльнолицый (он на протяжении этой пикировки принимал какую-то срочную реляцию по спутниковому телефону) и теперь переводит затуманенный взгляд с одного участника диалога на другого. – О черт, как же мы сразу-то не додумались!

Взоры всех собравшихся за столом с надеждой обращаются на «самого умного».

– У нас в России, господа, как я тут давеча прочел, «истина имеет сугубо фантастический характер». Вы только вдумайтесь – мы живем в стране, где две трети населения голосуют за голограмму полковника-особиста, о чьем существовании узнаёт накануне выборов… и, кстати, напиши мы тогда в спецификации не «КГБ», а «ГРУ» – так за нее, как пить дать, проголосовала бы и остатняя треть, та, у которой еще не совсем память отшибло… А мы тут с вами пытаемся тушить скандал и спасать лицо Державы, оставаясь в рамках логики и здравого смысла!

На лицах прочих членов Синклита отражается почтительное непонимание.

– Это очень просто. Ситуация, по первому взгляду, видится видится так. В столице, при полном бездействии восьмидесяти тысяч полицейских (а такого их количества нет ни в одном городе мира!) гангстеры нападают на транспорты с дипломатической почтой и похищают иностранных послов – ну можно ли пускать такую страну в приличное общество? Поставлены на грань полного разрыва отношения России с одним из немногих оставшихся у нее союзников – с режимом, который, при всех его… э-э-э… замнем… служит последним бастионом на пути исламского фундаментализма… Кошмар, верно?

А можно поглядеть и иначе. Есть где-то там в Азии омерзительный диктаторский режим, с которым ни одна уважающая себя страна за соседнее сортирное очко не сядет (и не садится!). Основу тамошней экономики составляет наркобизнес – благодаря чему у нас тут скоро треть России сядет на иглу. Россия на всё на это закрывает глаза – чтоб только не ссориться с союзником, «бастионом на пути исламского фундаментализма», но ведь, положа руку на сердце, все эти азиаты, по большому счету, одним миром мазаны, нес па? А те от нашего попустительства совсем уже размахрились: тамошних русских мало что за людей не держат, так еще и устраивают гнусные шоу в стиле здешних «больших процессов»…

И вот нашлись отчаянные ребята, что пошли крошить всю эту азиатскую наркомафию: показали всему миру, что те диппочтой возят сюда героин, похитили ихнего главаря (якобы посла) – чтобы выменять на того кучу русских, которых там ни за что, ни про что приговорили к смерти… Как, по вашему, наши с вами соотечественники, при здешнем уровне правосознания, воспримут такую историю?

– С восторгом, надо полагать, воспримут! – с ходу въезжает гарвардский. – «Посол, блин! Посол на хрен!»

– Именно! Так что ребята эти просто-напросто должны сделаться национальными героями, а вся их операция – стать НАШЕЙ операцией.

– То есть как это – НАШЕЙ? – виснет челюсть у генерала.

– Элементарно, Уотсон. Это именно МЫ нанесли сокрушительный удар по тюркестанской наркомафии и выслали из страны ее главаря, рядившегося в тогу посла, а главное – спасли жизнь соотечественников: «Наших – не тронь!». В тесных рамках закона делать такие фокусы нельзя – затем и создана «Белая рука», которой вроде как и нету вовсе… Рассказ о московских событиях в СМИ следует вести исключительно в восторженных тонах, и при этом закадровым рефреном должны идти эдакие многозначительные смешочки: «Средь бела дня крадут иностранного посла, а все силовые структуры, типа, никого не могут поймать? Ню-ню!..» Мобилизуйте лучших комментаторов – вроде этого, небритого… ну, Невзоров для интеллигенции… Далее…

77

За окнами Петровки-38 уже сгустились прозрачные летние сумерки. Майор Лемберт, пройдя пустым уже в этот час коридором Управления, распахивает дверь своего кабинета и застает там Сергуню с Олежеком.

– Какого черта вы еще не дома?

– Вас дожидаемся, Александр Арвидович! – опера-мордовороты сейчас более всего смахивают на парочку лохматых щенков, истомившихся в ожидании Хозяина. – Что-то не так?

А и верно – с сенсэем явно неладно! «Арийская морда» под седеющим ежиком как всегда непроницаема, только вот губы старшего опера (это хрен спрячешь!) приобрели ту голубоватую бледность, что очевидным образом взывает о таблетке валидола либо о стакане коньяку… Майор пару секунд хмуро глядит на подчиненных, а затем залихватски взмахивает рукой:

– Ладно, пошли, выпьем, что ль! Я нынче при деньгах…

– Так ведь зарплата только послезавтра, Александр Арвидович! – изумляется старший группы, Олежек.

– Это у вас зарплата, а у меня – выходное пособие. А поскольку я в отпусках не бывал хрен те сколько лет, то и выходного пособия этого накопилось – до хренища. Ладно, в кои-то веки – гульнем! Сергуня, – тут майор извлекает из кармана кипу лиловых пятисоток, – ты назначаешься старшим за загул…

– А что с комитетчиком, сенсэй? – тихо спрашивает Олежек. – Или мы где-то лопухнулись?

– Мы все делали верно. Но комитетчик уже пьет водку у себя дома; а поскольку я даже постфактум не могу объяснить, как такое могло случиться – меня и в самом деле пора на свалку, ОНИ правы…

78

Пыльнолицый «эксперт по кризисным ситуациям» продолжает четко рулить совещанием:

– Победа строится лишь из осколков поражения. Перед проигравшим всегда открыто больше возможностей, чем перед победителем, но об этом часто забывают… оттого-то столь незавидна судьба победивших в мировых войнах – сперва Франции с Англией, потом Советского Союза. И перед нами сейчас стоит задача: обратить в победу то поражение, что нанес нам этот самый Робингуд. Подчеркиваю: не латать дыры, минимизируя причиненный ущерб, а обратить ВСЮ ситуацию себе на пользу.

– Ладно, изобразить хорошую мину при плохой игре, и сделать вид, будто на похищение этого наркопосла был наш негласный приказ – это понятно, – вступает гарвардский. – Но что тут можно обратить себе на пользу?

– Существование «Белой руки», разумеется!

– Не понял… – озадачивается на дальнем конце стола некто в штатском. – У нас есть целых три сверхсекретных подразделения для выполнения подобных задач; зачем нам еще одно?

– Именно затем, товарищ генерал-полковник, что ваши подразделения – сверхсекретные, а «Белая рука» будет действовать открыто, с шумом и помпой. Нам не нужна «Никита», о существовании которой известно трем человекам на свете; нужен, если искать аналогии, Фантомас на службе Французского правительства…

– То есть фактически это вариант латиноамериканских «Эскадронов смерти»? – уточняет гарвардский. – Тайная полиция, на действия которой невозможно пожаловаться, поскольку ее вроде бы и не существует в природе?

– Именно так! Обратите внимание: этот чертов англичанин, Миллидж, ничуть не усомнился, что имеет дело с сотрудниками российских спецслужб. А существование такого «Эскадрона смерти» в отечественной аранжировке было бы воспринято общественным мнением чисто на ура: престиж милиции и суда – на нулевой отметке, и кто защитит простого человека от беспредела? Люди напуганы и озлоблены, они едва ли не поголовно голосуют за возврат смертной казни и введение упрощенного судопроизводства; на себя самого это упрощенное судопроизводство никто, естественно, не примеряет: «Мне-то чего бояться – я, чай, не бандит и не Чубайс!» Мало того; я тут недавно проводил анализ, – с этими словами пыльнолицый лезет в свою обтрепанную синюю папку, – и оказалось, что этими мотивами переполнена вся современная российская беллетристика, особенно фантастика. Романтизация, чтоб не сказать поэтизация, эскадроноподобных контор для бессудной расправы – это теперь общее место. Почва подготовлена, господа – пора сеять!

– Гм! Убедительно, – кивает некто в штатском. – Совершенно не вижу, почему бы не попробовать. Только вот кто этот самый «Эскадрон» возглавит?

– Как – кто? Сам Робингуд и возглавит!

По собравшимся за столом проходит рябь изумления.

– Вы думайте, чего говорите! – выражает общее настроение некто в штатском. – Может, его прямо сразу министром внутренних дел назначить?

– Министром внутренних дел его назначать не стоит, – спокойно отвечает пыльнолицый. – То кресло кого хочешь перемелет – через пару лет ваш романтический атаман отрастит неподъемную задницу и начнет исправно брать взятки. А вот должность командующего «Белой руки» – это как раз для него.

– Но он же бандит!

– Конечно. Раз бандит – значит смел, инициативен, незашорен… впрочем, в его спецназовском досье всё так и записано. И, между прочим, своей мафиозной деятельностью на оружейном рынке он принес стране больше реальной пользы, чем всё «Росвооружение»… А вообще насчет назначения бандитов на государственные посты есть вполне положительный зарубежный опыт: берешь, к примеру, пирата Генри Моргана, учиняешь ему крутой апгрейд до сэра и губернатора – и отлично пашет! Я уж не говорю про мэтра Видкока…

– Насчет сэра Генри Моргана и сэра Фрэнсиса Дрейка – это вы хорошо ввернули, к месту, – согласно кивает гарвардский. – Если у британцев вышло, отчего бы и нам не попробовать? Меня другое волнует: а что, если этот самый Робингуд просто откажется? Сочтет, что благородному разбойнику идти в стражники – западло?

– Тогда мы просто назначим Робингудом кого-нибудь еще, – пожимает плечами пыльнолицый, – а этого сотрем: «Нэзаменымых у нас нэт!» Еще вопросы?.. нет? Тогда начинаем работать.

Первое. Самолет из Тюркбашиабада уже на подлете – кому-то надо двигать в аэропорт, организовать там встречу освобожденных: телевидение, представители ФСБ и администрации Президента, многозначительно уклоняющиеся от комментариев, военный оркестр, исполняющий что-нибудь патриотическое, вроде «С чиво-о-о начинается Родина…» В общем, это должна быть такая сводящая скулы безвкусица, чтоб всякому было ясно: это – государственное предприятие.

Второе. Племянничку-послу – по заднице мешалкой. Официально объявить его персоной нон-грата нельзя ни в коем случае, но всё это должно идти под крайне прозрачный аккомпанемент антигероиновых репортажей. Это – МИДу.

Третье. В СМИ должна начаться компания популяризации «Белой руки» – этим займусь я сам; долгосрочный пиар поручить Глебу Петровскому. Параллельно одному из этих трех ваших спецподразделений, товарищ генерал-полковник, придется стать на время «Белой рукой»; детали мы с вами оговорим в рабочем порядке.

Четвертое, и самое главное. Всех, кто имел хоть какое-то отношение к этой истории, следует… – тут пыльнолиций на секунду запинается, ибо на экране его ноутбука загорается срочное сообщение, и многозвездный генерал сходу бухает:

– Ликвидировать? Ну, это само-собой!

– Никак нет, генерал, – чуть заметно вздыхает пыльнолицый (вот уж воистину – тот, кто носит медный щит, тот имеет медный лоб…). – Не только не ликвидировать, но, напротив того, наградить орденами. Повторяю – ВСЕХ.

– Но зачем?.. – чувствуется, от мыслительных кульбитов «эксперта по кризисным ситуациям» головы у всех прочих членов Синклита положительно пошли кругом.

– Исключительно затем, чтобы одним из этих награжденных – на глазах у всей страны, в прямой телетрансляции – стал Робингуд. Если он примет орден из наших рук – он НАШ, со всеми потрохами: это – как расписка кровью. Если откажется… Но он не откажется: я сделаю ему «предложение от которого нельзя отказаться»…

79

Майор Лемберт в компании Сергуни и Олежека мрачно гуляет в средней руки кабаке. Рядом оттягивается компания конкретных пацанов – человек пять или шесть. Слово за слово, хреном по столу – возникает драка. Майор, работая в стиле скорее Стивена Сигала, нежели Чака Норриса, укладывает братву в штабель. Подошли молодые аристократы и учтиво поздравили с победой:

– В вас чувствуется школа, настоящая школа, благородный дон! Кстати, в нашем банке не далее как вчера открылась вакансия в службе безопасности. Не хотели бы вы подумать?..

Майор отрицательно качает головой:

– Самураю торговать западло… Я не хотел обидеть вас, ребята. Выпьете?

– Почтем за честь, благородный дон!

80

В Шервуде Робингуд с Подполковником просматривают нечто вроде дайджеста телепрограмм.

…Новости РТР. В Аэропорту – помпезная и бестолковая встреча освобожденных: телевидение, представители ФСБ и администрации Президента, многозначительно уклоняющиеся от комментариев, военный оркестр, исполняющий «С чиво-о-о начинается Родина…» Вокруг – два кольца охраны («Наркомафия не дремлет!»); приблизиться к прибывшим не дают никому – в толпе мелькает Ванюша, пытающийся подать какой-то знак брату, но тщетно: тот не видит. Затем освобожденных рысью гонят к автобусу, оцепленному автоматчиками в камуфляже – «…Встреча была продолжена в здании правительства».

…«Криминальная хроника». Изрешеченный пулями вольво: «Два часа назад в районе Садовнической набережной неизвестные расстреляли из автоматов иномарку, за рулем которой находился полковник Службы внешней разведки Парин; водитель скончался на месте. В городе был введен план „Перехват“, но результатов он пока не дал. Полковник Парин был недавно задержан по подозрению в причастности к транспортировке наркотиков через посольство республики Тюркестан, однако он был почти сразу освобожден. Ответственность за этот теракт взяла на себя организация „Белая рука“; в редакции ведущих СМИ присланы от ее имени пакеты документов, неопровержимо – по мнению террористов – доказывающих причастность полковника СВР к наркобизнесу и к организации убийства троих сотрудников милиции.» На экране – протокольная рожа, похожая на генпрокурора: «Я категорически опровергаю причастность государственных силовых структур к деятельности пресловутой „Белой руки“! Суд Линча – это не наш метод…»

…Аналитическая программа «Секретные миссии». Кадры кинохроники – Алжирская война: французские парашютисты, проводящие «зачистку» арабского поселка, французский детский садик в сеттельменте, взорванный исламистом-камикадзе; де Голля, пожимающего руку Бен Беллы, сменяют искусственно состаренные под «пленочную» хронику Хасавюртские телекадры – Лебедь с Масхадовым. «…В ноябре 1958 года на шоссе близ Бонна была расстреляна машина „посла“ алжирского Фронта национального освобождения в Западной Германии Аита Ахсене – исполнявшего в Европе те же примерно функции, что нынешние эмиссары Мовлади Удугова. Ахсене стал лишь одной из множества жертв той тайной войны, которую развернули против сепаратистов французские спецслужбы – внешняя разведка SDECE и территориальная контрразведка DST. Чтобы скрыть роль французского правительства в этой операции, ими была создана „организация-маска“ под несколько опереточным названием „Красная рука“ (обратите внимание на созвучия!), которая и брала на себя ответственность за покушения. На самом деле „Красной рукой“ руководил штаб, сформированный из представителей DST и трех отделов SDECE – аналитического, „службы 7“ и оперативной службы (та самая „Аксьон Сервис“, что известна отечественному читателю по знаменитому детективу Форсайта „День Шакала“)… Особое внимание „Красная рука“ оказывала „коллаборационистам“ – французам, оказывавшим прямую или косвенную помощь арабским сеператистам. В 1959 году был взорван в своей машине Жорж Пушер – крупный торговец оружием, ведший дела с Фронтом национального освобождения. В том же году погиб от взрыва бомбы-бандероли Жорж Лаперш – интеллектуал левого толка, успешно лоббировавший интересы Фронта во французских СМИ. Последняя история прямо заставляет вспомнить так возмутившие всю российскую „прогрессивную общественность“ чеченские злоключения некоего репортера радио „Свобода“: прямо скажем – ПОКА авторитарное российское руководство обходится с „коллаборационистами“ куда мягче, нежели в свое время правительство гуманной и цивилизованной Франции…»

…«Джентльмен-шоу»; толстомордый ведущий, который за джентльмена сошел бы разве только в привокзальном сортире какой-нибудь африканской страны Британского содружества, где по унаследованной от колонизаторов традиции пишут не «М», а «For Gentlemen»: «А вот анекдот номер семь нашей десятки: остался олигарх один дома, а радио и передает: „Олигарх, олигарх – Белая рука поднимается по лестнице“… Га-га-га!»…

Подполковник выключает телевизор.

– Ну вот, Боря: дракон вылупился. Британец попал в яблочко: они ведь умные – старая и усталая колониальная держава…

– Кретины, – убито откликается Робингуд. – Сколько ж можно, в одни и те же наперстки и на одни и те же грабли… Но сами-то они на что надеются? На «подарок Полифема» – что их-то самих этот дракон сожрет последними?.. Так ведь хрена!

Тут звучит вызов спутникового телефона, и начштаба, бросив на атамана удивленный взгляд, поднимает трубку:

– Слушаю. А, Борис Моисеевич… Так… Так… Сейчас даю его самого… – с этими словами он протягивает трубку Робингуду, прикрывая ладонью микрофон: – Похоже, Боря, нам делают «предложение, от которого нельзя отказаться»…

81

По охраняемой автостоянке близ Петровки-38 («Внимание! Только для автомашин сотрудников Управления.») степенно вышагивает – пузо вперед – вислощекий милицейский генерал. Достигнув своего вишневого мерседеса, он протягивает было руку к дверной ручке – но тут же отпрыгивает назад как ошпаренный, с удивительным для такой туши проворством: на боковом стекле налеплен черный круг с белой пятерней (рисунок, правда, несколько отличен от робингудового: пальцы пятерни не растопырены, а тесно сжаты), а на сидении водителя лежит коробка из-под конфет, соединенная с запорами дверцы несколькими разноцветными проводками.

…Машины со стоянки отогнаны, у вишневого генеральского мерса работают минеры; из должного отдаления всё происходящее снимают ушлые телевизионщики. Старший команды минеров, безуспешно провозившихся минут десять с запорами дверцы, красноречиво разводит руками, обратясь столпившемуся поодаль милицейскому начальству – «Не выходит каменный цветок!» Вислощекий хозяин машины раздраженно машет рукой в том смысле, что – «Феликс Эдмундович, ломайте!»

На сцене появляется новое действующее лицо – последний оргазменный крик японской техники, робот-минер, чем-то напоминающий безногого инвалида на тележке. «Инвалид» подъезжает к мерсу, вытягивает раздвижную «шею», приподнимая на нужный уровень «голову» с оптическими системами, затем расправляет «руку»-манипулятор и одним ударом вышибает стекло противоположной от водительского места дверцы; вислощекий болезненно крякает, и физиономия его идет горестными морщинами. «Инвалид» меж тем извлекает наружу зажатую в «пальцах»-присосках конфетную коробку с оборванными проводами и бесстрастно сообщает в микрофон: «Ложный вызов! Следы взрывчатых веществ отсутствуют!» Генерал, судя по выражению лица, обдумывает – не поставить ли ему минеров на счетчик; телевизионщики азартно берут крупные и мелкие планы.

Командир минеров принимает из «пальцев» японского чуда треклятую коробку и бестрепетно открывает ее: внутри – какие-то бумаги.

– Товарищ генерал! Осмелюсь доложить, – со швейковскими интонациями возглашает он на всю округу, мимолетно ознакомясь с содержимым коробки, – это для вас. Налоговая декларация…

– Чево-о?! Какая еще декларация, в натуре?

Ах, как это неосмотрительно иной раз – задавать риторические вопросы! Можно ведь и ответ получить…

– Предложение уплатить налоги с мерседеса и двух джипов, трех элитных квартир в Москве общей площадью 815 квадратных метров, двух особняков на Николиной горе, двух вилл – на Багамах и во Флориде, – без запинки отвечает на запрос начальства минер-Швейк, скользя взглядом по графам документа. – Тут еще насчет банковских счетов – Лихтенштейн, Люксембург…

– Ма-а-алчать!!!

– Слушаюсь! – ест глазами начальство минер; ну не идиот ли?!

Тут уж молчи – не молчи, а телевизионщики-то пашут как папы Карлы…

– Дай сюда! – вислощекий в сердцах вырывает бумаги из рук болвана-подчиненного; при этом (вот пень криворукий – а еще минер!) веером рассыпаются какие-то фотографии – прямо под ноги братанов-генералов…

– Петр Иваныч! – остолбенело переводит взор с фото на вислощекого – и обратно на фото самый многозвездный из них. – Так ты, выходит, педофил?!

– Фальшивка! – хрипит разом приобретший свекольный окрас вислощекий и хватается за шею, будто в отчаянной попытке растянуть ту удавку, что уже накинул на него суперкиллер по кличке «Кондратий». – Фальшивка, падлой буду! Век воли не видать!

Вокруг него немедля возникает пустое пространство, в коем, судя по реакции зорких соседей, так и кишат бациллы проказы со спидом и прочие мандавошки.

– А насчет виллы во Флориде и лихтенштейнского счета – тоже фальшивка? – проницательно щурится многозвездный.

– Да! – запальчиво выкрикивает жертва «Белой руки». – То есть нет… то есть да!

– С тобой всё ясно, – выносит вердикт многозвездный – вид при этом имея столь просветленно-неприступный, что всякому должно быть ясно: уж сам-то он живет на одну зарплату, ну – плюс лекции на юрфаке… Тут откуда ни возьмись выныривает его адъютант с почтительно протянутой трубкой спутникового телефона правительственной связи. Многозвездный обменивается с невидимым собеседником несколькими тихими репликами, после чего громко и с явным удовольствием произносит:

– Да вот он тут, рядом, стоит – собственной персоной! Передать ему трубку? Слушаюсь!

Повинуясь кивку многозвездного, трубка откочевывает в липко вспотевшую десницу вислощекого.

– Я… Так точно… Но майор Лемберт уволен из рядов… за поступки, порочащие честь офицера милиции… служебное расследование не возбуждали, но… так точно… никак нет… как можно!.. Нынче же после обеда… в смысле – немедля!

Адъютант вежливо извлекает трубку из ослабевшей генеральской длани – а то еще, неровен час, обронит… Трубка сия – заметим – оказала, похоже, на вислощекого поистине волшебное терапевтическое воздействие: оттянула кровь так, что свекольный оттенок исчез с его физиономии без следа, и инсульт (до которого было рукой подать) генералу уже явно не грозит. Правда, теперь генеральскую физиономию, вместо свекольной красноты, заливает такая огуречно-зеленоватая бледность, что впору задуматься уже не об инсульте, а об инфаркте, но тут уж ничего не попишешь: любое лекарство имеет побочные эффекты…

82

– Так ты решил идти? – нарушает наконец молчание Подполковник.

– Да.

– Они убьют тебя, Боря – тут «Nothing personal». Если, конечно, ты и вправду не примешь из их рук железяку, сделавшись одним из них…

– Если я не пойду, они убьют Ванюшиного брата. А скольких людей сожрет потом этот их Дракон, мне страшно даже представить…

– Ты решил изменить своему амплуа благородного разбойника и попробовать себя в роли благородного рыцаря?

– Дракона впустили в мир мы, стало быть и разбираться с ним – нам. Конкретно – мне.

– Поздно…

– Нет. Пока еще остается шанс – последний. И я думаю сделать вот что…

…Некоторое время Подполковник сидит в неподвижности, полуприкрыв глаза – обдумывает план Робингуда.

– Что ж, – поднимает он наконец взгляд на атамана, – это настолько глупо, так фантастически, запредельно наивно, что и вправду может сработать!.. Да, Дракона ты, может, и убьешь – но остаться в живых самому это тебе не поможет ни на грош; скорее наоборот. Это ты понимаешь?

– Да. «Делай что должно – и будь что будет»… Техническую подготовку операции возлагаю на вас. Вопросы?

– Да какие уж тут вопросы…

– Ну и ладненько. Пойду-ка я в город, погуляю… напоследок. Встречаемся завтра, на обычном месте.

– Боря!.. А может, всё таки…

– Нет. Если что – командование примешь ты. До завтра!

83

Робингуд неспешно и без видимой цели шагает по многократно изломанным, круто падающим к Москве-реке переулкам между Плющихой и Саввинской набережной. Разглядывает забавные особнячки и купеческие доходные дома, проходит во дворы, где не требуется особых спиритических талантов, чтобы вызвать дух Поленовского «Московского дворика». Спускается на пустынную набережную, некоторое время с затаенной усмешкой глядит на север, в сторону Бородинского моста: «…И пораженье от победы ты сам не должен отличать». Вновь возвращается в переулки. Жарко; неопрятные комья тополиного пуха покоятся под бордюром тротуара как умирающие медузы, выброшенные штормом на прибрежную гальку.

84

– Знаешь, ты сегодня какой-то не такой…

– Лучше? или хуже?

– Не знаю… Ты слишком уж нежен со мною – будто прощаешься… Я стала тебе в тягость?

– Совсем наоборот. Но ты угадала – может случиться так, что мы больше не увидимся.

…

– Вот оно как… Это – тот новый боевик твоего сочинения? Чем там кончилось?

– Ну, чем может кончиться боевик? – хеппи-эндом, разумеется… А вот дальше, похоже, началась легенда. Такие дела.

85

«Коней они пропили…»

Сергуня и Олежек банку держат классно, но доза все же сказывается, особенно на Олежеке. Майора же хмель не берет вовсе – так иной раз бывает; просто потом будет щелчок – и отрубится разом, вмертвую.

Тут рядом с их столиком возникает, будто соткавшись из алкогольных паров, абсолютно неуместный в здешнем заведении щеголеватый офицер с синими петлицами кремлевской охраны и козыряет экс-оперу:

– Подполковник Лемберт, я не ошибся?

– Майор Лемберт, – щурится тот. – В отставке…

– Вы пьяны, подполковник, – холодно чеканит порученец. – Вашего рапорта об отставке в делах не обнаружено, никакого приказа по Управлению относительно вас не было… если не считать приказа о досрочном присвоении вам очередного звания и представления к правительственной награде. Вы находитесь на службе, так что извольте привести себя в порядок: через четыре часа вас хочет видеть Верховный Главнокомандующий. Прошу следовать за мной.

– Ё-моё, – только и может выдавить из себя Сергуня, провожая взглядом удаляющегося сенсэя. – Ну, вы, блин, даете…

Тут как раз оживает и Олежек – воздвигается над столом, опершись о столешницу пудовыми кулачищами, и сообщает напарнику конспиративным шепотом, от которого взвякивают бокалы у дальней стойки:

– Я в с-с-сортир!..

На этом месте он вдруг осекается, замечая непорядок в диспозиции:

– С-сергуня!! А где с-сенсэй?!

– В Кремль уехал, – невозмутимо ответствует тот.

– Не п-понял… А чё, поближе тут с-сортира нету?..

86

Бээмвэшка притормаживает у ограды Александровского сада. Последние рукопожатия – с Ванюшей за рулем и Подполковником на заднем сиденье, – и Робингуд высаживается на тротуар:

– И не вздумайте тут торчать, ясно? Останусь жив – головы поотрываю!

– Ну тебя на хрен, Боря, с твоими шуточками…

Ванюша обиженно трогается в сторону Исторического музея, а Робингуд пару секунд, сощурясь, озирает логово Дракона – кремлевскую стену. Экипирован наш благородный рыцарь престранно: безвкуснейший малиновый пиджак (каких уж лет несколько как никто не носит), на шее – золотая цепь якорных параметров, кастет из перстней – одним словом, карикатура на конкретного пацана начала девяностых, «златая цепь на дубе том»…

Пройдя по дорожкам Александровского сада, Робингуд поднимается по мощеной аппарели, ведущей к воротам Боровицкой башни, через которые заезжают в Кремль членовозы. Сейчас ворота заперты, отворена лишь пешеходная калитка. Безмолвная стража пропускает атамана в замок. Жара…

87

На подходах к Георгиевскому залу Кремлевского дворца Робингуд натыкается на не вполне протрезвевшего Лемберта: тот разглядывает грандиозное, семь на восемь, батальное полотно кисти не то Омлетова, не то Мылова – «Господин президент на обстреливаемых позициях»:

– Слышь, Борь, – а почему он высотном костюме и гермошлеме? Или это такой крутой постмодерн?

– Ага. Типа, аллегория…

Тут только до старшего опера доходит некоторая неуместность пребывания в этих стенах бандита, пусть даже и «благородного».

– А ты чего тут делаешь? Да еще и в таком попугайном виде?

– Да вот, орден желают мне вручить…

– Иди ты!..

– В натуре! С той поры, как патриарх Алексий повесил высший церковный орден Михасю, государство покой потеряло: как это, у тех есть в коллекции авторитет-ордноносец, а у нас нету! Не по понятиям! Искали-искали – и вот нашли: меня… Ну что, пошли в зал? Только знаете чего, Александр Арвидович – старайтесь держаться от меня подальше…

«Честный мент» воспринимает последнюю реплику по-своему:

– Боря, не я их на тебя вывел! Слово офицера.

– Да я не о том, – отмахивается Робингуд. – Просто может случиться так, что меня превратят в дуршлаг прямо тут, в зале…

– Боишься, стало быть, как бы меня не задело?

– Задеть – это вряд ли, – рассеяно отвечает «благородный разбойник», оглядывая ряды черных отдушин под потолком, – у них хорошие снайперы. А вот забрызгать моей кровищей твой кобеднешный костюм могут запросто – оно тебе надо?

88

В зале, где с минуты на минуту должна начаться процедура награждения, появление наглого братка в малиновом пиджаке вызывает настоящий шокинг с поджиманием губ: «Дожили!..» Телевизионщики, однако, устремляются к Робингуду прямо-таки как эстрадной звезде: поджимающему губы бомонду, разумеется, невдомек, что все они тут – не более чем массовка, собранная именно ради этого интервью в кремлевских интерьерах.

– Дорогие телезрители! Перед вами – Борис Радкевич, бывший майор спецназа, настоящий русский офицер…

– Чепуха, – обрывает телевизионщика Робингуд. – Какой я вам, на хрен, русский? Я – советский!

– Что вы имеете в виду? – озадачивается инервьюер.

– Опоздал родиться, – разводит руками Робин. – А может – поспешил…

Застывший чуть поодаль пыльнолицый «эксперт по кризисным ситуациям» облегченно переводит дух. Бенефициант держится спокойно, за словом в карман не лезет, ну, а уж чего из наболтанного им мы выпустим в эфир – там видно будет: было б из чего выбирать… Но интересно: зачем он решил под братка работать – ему это совершенно не идет…

– А правду говорят, что если опубликовать сухой документальный отчет о ваших операциях, выйдет круче, чем любой российский боевик?

– Понятия не имею: я российские боевики не читаю и не смотрю.

– Как, совсем?!

– Совсем. «Российский боевик» – это, извините, диагноз… Нет, я, конечно, за то, чтоб поддерживать отечественного товаропроизводителя – но так далеко мой патриотизм не заходит.

«Неплохо… это, пожалуй, оставим».

– А можно нескромный вопрос?

– Валяйте!

– Почему вы в таком странном наряде?

– Это я так позиционируюсь.

– Как-как? Позиционируетесь – в качестве кого?

– В качестве бизнесмена, ясный пень! А чё, не видно?

– А можно тогда пару слов о вашем бизнесе?

– Запросто. Я вот тут давеча фирму организовал – «Белая рука» называется… ну, знаете небось наш фирменный знак – сейчас по телевизору бесперечь нашу рекламу крутят, – и с этими словами Робингуд демонстрирует извлеченную из нагрудного кармана наклейку на стекло – черный круг с растопыренной белой пятерней…

«О, идиот! – мысленно хватается за голову пыльнолицый. – Ведь сказано ему было – „аккуратно намекнуть“, и даже примерные заготовки дали… А чтоб впрямую поминать „Белую руку“ – просто запретили! Что ж это он делает, а?.. Похоже, и вправду страхуется – как бы его не отодвинули в сторонку от детища…»

– И только-только мы раскрутились, – продолжает меж тем «бизнесмен», – как пожалте: наезд! Перепиши, типа, фирму на нас, а сам иди в менеджеры на зарплате – не, ты вникни, братан! Ну, мы культурно им так, типа – «А можно глянуть, кто за вами?» «Можно, – говорят. – Государство российское – слыхал про такую группировку?» Не, ты понял – кому фирма наша приглянулась?

«Ах, ты!.. Что ж ты затеял, гад?»

– Ну, да мы-то тоже – в терпилах ходить непривыкши! Для начала зовем адвокатов – и здешних, и тамошних, из «Кромвель энд Салливен» – и всё оформляем чин-чином: название фирмы, товарный знак, – с этими словами Робингуд взмахивает извлеченными из внутреннего кармана нотариальными бумагами с фундаментальными лиловыми печатями, – так что теперь «Белая рука» со всеми делами есть наша… это, как бишь ее? – а, ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНАЯ СОБСТВЕННОСТЬ, во! Копирайт там, все дела… В любом суде – вплоть до международного.

«Ну, остряк, ты у меня сейчас раскинешь мозгами – по паркету!..»

– Ладно, говорим им, это всё хорошо – насчет международного суда, но вот чисто конкретно: нашлись уже козлы – работают под нашу фирму, на Садовнической, для примера; чего делать с ними? «Ну, говорят, – подавайте в суд, пиратская копия, все законы на вашей стороне…» – «А поможет?» – «Ежели честно – ни хрена не поможет: в России свою интеллектуальную собственность защищать по суду – дело дохлое» – «А ежели не по закону, а по понятиям?» – «Ну, это другое дело: забейте стрелку, выходите на прямой базар…» Короче – я затем сюда и явился: типа, стрелка у нас тут с Государством…

В зале стоит мертвая тишина; все взоры прикованы к атаману, так что даже появление из противоположных дверей Его Президентского Величества со свитой где-то с полминуты остается незамеченным. Робингуд теперь прямо адресуется к противоположному концу зала:

– В общем, так: «Белая рука» – наша, по любому закону наша; хотите ее отсудить – флаг вам в руки, встретимся в Гааге. Завалить меня вы, понятно, можете – но унаследовать фирму все равно не унаследуете. А ежели какой козел станет копирайт наш нарушать – вроде как намедни на Садовнической – пускай попомнит классику: «Если история чему и учит, так только тому, что убить можно кого угодно». Я закончил. Типа, Dixi…

С этими словами Робингуд поворачивается (через левое плечо) и направляется к выходу из зала – где и сталкивается с преградившим ему дорогу пыльнолицым.

– Ну и дурак же ты, – грустно качает головою «эксперт по кризисным ситуациям», – натуральный ТОВАРИЩ МАЙОР из анекдотов!.. Неужто ты и вправду решил, будто эта телетрансляция идет куда-то наружу?.. – а по прошествии пары секунд, глядя в спину миновавшего его, как пустое место, Робингуда, раздраженно бросает в переговорник:

– Ну не прямо же тут! Пускай наружу выйдет…

89

Вид с высоты на совершенно вымерший юго-западный угол Кремля, примыкающий к Боровицкой и Водовзводной башням. Идущая вдоль фасада Оружейной палаты к Боровицким воротам фигурка в ярком малиновом пиджаке стремительно увеличивается в размерах (наезд трансфокатора) – трижды подряд, с разных ракурсов. Параллельно идет перекличка в эфире, под слабое шуршание помех:

– Седьмой – Второму: цель вижу.

– Четвертый – Второму: цель вижу.

– Пятый – Второму: цель вижу…

Робингуд останавливается, обводит взором кремлевскую панораму: похоже, прикидывает, где бы он сам расставил тут снайперов. Потом его осеняет внезапная мысль; достав из кармана эмблему «Белой руки», он отдирает восковку, защищающую липкую поверхность, и приклеивает черный круг напротив сердца, к нагрудному карману пиджака – точь-в-точь как клубную эмблему. Губы его при этом шевелятся, так что умей наблюдатели «читать по губам», они наверняка разобрали бы: «Валяйте, ребята – чтоб вам сподручней целиться!»

Снайпер с Боровицкой башни произносит в переговорник:

– Я Второй, я Второй. Стрелять только по моей команде. Только по моей! Как поняли? Прием.

90

Робингуд миновал уже калитку в Боровицкий воротах и удаляется по раскаленной солнцем черной брусчатке аппарели. И сама аппарель, и окаймляющие ее откосы, и даже примыкающий угол Александровского сада абсоютно пусты; лишь где-то там, в невообразимой дали, на повороте от Каменного моста к Охотному ряду, медленно-медленно катится вдоль самого тротуара знакомая бээмвушка. На спине Робингуда дрожат рубиновые зайчики от лазерных прицелов – они, впрочем, почти неразличимы на его малиновом пиджаке. В загустелом от зноя воздухе тихо плывут тополиный пух и музыка Морриконе – та самая…

91

У командира снайперов, что занимает позицию на Боровицкой башне, подает голос переговорник:

– Второй, Второй, я – Пятый! Эмблему на груди у него видал?

– Видал, – мрачно откликается командир.

– Так выходит, он и есть – «Белая рука»?

– Это не нашего ума дело. Пятый – повторите последний приказ!

– Стрелять только по приказу Второго. Прием.

Командира, похоже, что-то не устраивает в качестве связи, и он принимается за какие-то манипуляции с переговорником.

92

Пыльнолицый с переговорником – перед телемонитором, на котором видна фигурка в малиновом пиджаке, миновавшая уже половину пути к поджидающей ее автомашине:

– Да, теперь удалился достаточно… Так и будет: «дерзость преступников не знает предела – под самой, можно сказать, кремлевской стеной!» – а затем, изменив параметры связи, командует:

– Первый – Второму. Мочи его!

И – ничего не происходит: фигурка в малиновом пиджаке идет себе, как шла.

– Второй, Второй – ответьте Первому! Прием.

«Молчание было ему ответом…»

Яростно матюгнувшись, пыльнолицый меняет параметры связи:

– Пятый, Пятый! Ответьте Первому! Прием.

– Пятый – Первому. Слышу вас нормально. Прием, – откликается переговорник.

– Первый – Пятому. Огонь на поражение!

– Никак невозможно! Имею четкий приказ Второго – огонь только по его команде!

– Да я вас!.. Под трибунал пойдете!

– Без приказа Второго – не имею права! – уперся рогом снайпер.

– Ну так свяжитесь с ним, черти бы вас там всех побрали!

– Пятый – Первому. Связь со Вторым прервана. Как поняли? Прием…

93

Последние шаги. Лицо Робингуда сплошь залито потом – дикая жарища, а тут еще идиотский малиновый пиджак…

Дверца бээмвушки уже загодя распахнута.

Атаман обессилено валится на сидение, и машина рвет с места.

94

Командир снайперов – Второй – провожает взглядом стремительно удаляющуюся машину и смачно сплевывает.

– У нас тут не Франция, – назидательно сообщает он оглохшему переговорнику. – Я уже так однажды стрелял – по УСТНОМУ распоряжению товарища министра: в Вильнюсе, в 91-ом. Хватит…

95

В бээмвушке работает мини-телевизор – идет трансляция награждения в Георгиевском зале.

– Как там моя речь – нормально было слышно?

– Всё отлично.

– Слушай, а сколько ж ты телевизионщикам отвалил – чтоб трансляция сразу наружу пошла?

– Лучше и не вспоминать, – вздыхает Подполковник. – В Африке за такие деньги можно выиграть средних размеров войну…

Ванюша бросает мимолетный взгляд на экран.

– Слышь, Борь, – несколько неуверенно произносит он. – А может, ты зря с ним так? Он, типа, нормальный мужик. Айкидо, опять-таки…

– Ага! Тени, правда, не отбрасывает – а в остальном нормальный…

– Шутишь?

– Типа того… Не люблю я, Ванюша, особистов…

– Ты просто их готовишь неправильно, – хмыкает со своего заднего сидения Подполковник. Машина меж тем прибавляет ходу и бесследно растворяется в окутавшем Первопрестольную знойном мареве.

Content

Кирилл Еськов
Из России – с приветом
(Баллады о Боре-Робингуде – 2)

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

53

54

55

56

57

58

59

60

61

62

63

64

65

66

67

68

69

70

71

72

73

74

75

76

77

78

79

80

81

82

83

84

85

86

87

88

89

90

91

92

93

94

95