Светлана Марзинова

Бриллиантовая пыль

Все события являются фантазией автора, все имена вымышлены, все совпадения случайны.

…И дошел Великий Александр в своем походе до земли Хинд, где полгода стоит лето, а полгода зима, где большие храмы, полные золота и всякого богатства. И рассказали ему жрецы о Долине бриллиантов, что лежала в глубокой бездне, куда никогда не проникал взор человека, ибо в ней обитали неведомые сильные змеи. Отважившиеся спуститься в Долину оставались там навсегда, умирая от одного только взгляда ядовитых аспидов.

Тогда приказал Александр принести множество блестящих щитов и поставить их у того места, откуда выползали аспиды. Увидев свое отражение, змеи падали замертво, и все то место вскоре усеялось их трупами. Полководец хотел достать бриллианты из Долины, но его воины не осмелились спуститься туда. И собрал Александр жрецов, и они сказали: брось в Долину куски сырого мяса. Он сделал это, и бриллианты прилипли к мясу. Слетелись большие орлы и вынесли мясо в когтях из Долины. Александр велел своим людям следовать за птицами и собирать то, что падает с мяса. Но не знали они, что бриллианты напитаны ядом аспидов и смертельно опасны… И умирали его воины один за другим.

Тогда Александр понял, что жрецы хотели погубить его войско, и разорил их землю, и ограбил храмы, и разбил их божества. И взял большой алмаз из глаза их бога, которого они почитали превыше всего. Тогда последний жрец проклял камень, обагренный кровью его братьев. Испугались воины и сказали: оставь этот камень. Но полководец не слушал и, очарованный игрой света, взял священную драгоценность. И умер Александр через сто восходов солнца от неведомой болезни…

Из легенды об Александре Македонском

Пролог

Она лежала на мокром асфальте, неловко привалившись к колесу новенького «порше-кайен», купленного ею всего полгода назад. В своем строгом плаще от Черутти цвета состарившегося соевого шоколада, подобранного тон в тон к ее каштановым волосам. В своих любимых туфлях Дербис на невысокой шпильке, подчеркивающих стройность ее ног. Ее маленькая рука, обвитая золотыми швейцарскими часами «Лонжин», откинувшись в сторону, мокла в луже дождевой воды. И только одна деталь не гармонировала с ее общим стилем — стилем уверенной состоятельности и умеренной роскоши: нелепый ножной браслет, болтавшийся на тонкой щиколотке, — неожиданная медная дешевка.

На ее груди быстро проступали бурые пятна. Каштановые пряди волос набухли от крови, сочившейся из пулевой раны в голове. Кровь забрызгала и боковое стекло автомобиля. Смешиваясь с крупными каплями майского дождя, она стекала с него розоватыми струйками. Дальше терялась на фоне черного металла «порше» и вновь набирала рубиновую насыщенность в растущей луже на асфальте.

К моменту приезда на Большую Татарскую улицу милиции дождь кончился, начисто отмыв машину и уничтожив все следы преступника, за исключением восьми стреляных гильз и брошенного тут же пистолета Макарова.

В остекленевших серых глазах Нины Львовны Журавлевой, известного столичного нотариуса, проплывало весеннее небо.

Часть 1 Громкое убийство

— Стреляли-то метров с пяти, товарищ майор! А потом преступник подбежал ближе и…

— Ты, Заморочнов, мне голову не морочь! Это, собственно, дело экспертизы. Топай-ка лучше снимать показания! С гражданами поговори, наверняка очевидцы среди них отыщутся. Вон, кстати, и эксперты подъехали. М-да… ничего себе понедельничек начинается…

Оперативники деловито разгоняли людей, чтобы освободить проезд для машин следственной группы. Милиция уже выставляла кордоны, стараясь оттеснить народ как можно дальше от места преступления. Из машин повыскакивали разные следственные чины: кто-то уже приступил к осмотру трупа. Заморочнов направился прямиком к молоденькой блондинке, выделив ее из всей кучки зевак. Девушка разговаривала с дамочкой средних лет, и было видно, что она вот-вот готова сорваться на крик — такими отчаянными жестами сопровождала она свой рассказ. Обе женщины были одеты в строгие деловые костюмы и держались особняком от других людей, собравшихся поглазеть на страшное зрелище.

— Оперуполномоченный уголовного розыска, старший лейтенант милиции Заморочнов, — представился он дамам. И строгим, начальствующим голосом поинтересовался у блондинки: — Вы видели, что здесь произошло?

Девушка расплакалась. Мелко вздрагивая худенькими плечиками, она так закачала головой, что было не понять — видела она или не видела, как разворачивались события. Дама постарше, пытаясь унять девушку, поглаживала ее по плечу и приговаривала: «Успокойся, Ирочка, успокойся». А Ира плакала все сильнее, и ее всхлипы уже стали переходить в рыдания.

«Ну вот, только истерик мне не хватало», — подумал старлей и, чуть сбавив грозный тон, спросил:

— Вы знали убитую?

— Знали, — нервно ответила вместо блондинки женщина постарше, — это наша коллега. Но как все случилось, мы не видели. Просто вышли покурить, а она лежит возле машины, вокруг уже люди собирались.

Заморочнов бегло окинул взглядом учреждение, рядом с которым они стояли, прочитал табличку на стене под козырьком крыльца, гласившую, что здесь находится частная нотариальная контора Н.Л. Журавлевой.

— Вы работаете здесь? — Он показал пальцем на дверь за спинами женщин. В ответ дама постарше утвердительно кивнула. — Так кто убитая? — продолжал оперативник.

— Журавлева Нина Львовна, — отвечала она, продолжая гладить по плечу блондинку.

— Хм, хозяйка, значит… — констатировал Заморочнов и оглянулся.

Вокруг «порше» уже вовсю суетились криминалисты, а толпу зевак оттеснили в глубину двора. Он решил, что сотрудников конторы всегда успеет допросить, тем более что они ничего не видели, а вот свидетели из толпы могут и скрыться. Поэтому он предложил дамам пройти на свои рабочие места и ждать его, никуда не отлучаясь. А сам, пометив что-то в своем блокноте, поспешил на поиск очевидцев происшествия.

— Убитая женщина — владелица вон той конторы, Журавлева. Ее работники ничего не видели, — доложил он майору, который продолжал отдавать распоряжения оперативникам.

— Вот как? — Начальник оглянулся на крыльцо заведения. — Понял. Она и по документам, собственно, юрист. В сумочке удостоверение нашли, — пояснил он. — Выходит, имела собственную контору… Состоятельная, сразу видно… Одна машина чего стоит. — Майор смотрел на блестящий бок «порше». — Я, почитай, как пришел с завода в органы, так все эти пятнадцать лет на своем стареньком «жигуле» и мотаюсь…

— Да… и часики у нее что надо, — заметил Заморочнов, глядя на труп.

— Нам, старлей, за всю жизнь на такие вещи не заработать. Ох и не нравится мне эта ее состоятельность, — продолжал майор, — за такими вот состоятельными стоят еще более состоятельные. И грохнули ее вполне профессионально! Заказуха, голову на отсечение даю! Ну, иди работай. Там Саватеев уже нашел старуху, которая по «02» звонила. Повнимательней будь. Это тебе, собственно, не в управлении сидеть, штаны протирать. Здесь глаз острый нужен, чутье оперативное. И подход к людям. Не то что в вашем УБЭПе — налетели, наорали, всех к стене, молчать-бояться! Тут, брат, уголовка! Психология — дело тонкое. — В голосе майора Никоненко появились воспитательные нотки. — Ну, что стоишь-то, время теряешь? Я, собственно, тебя куда послал?

Заморочнов передразнил майора:

— А я, собственно, туда и иду, куда послали! — И, не дожидаясь новой назидательной порции, торопливо зашагал в сторону скопления людей.

Вдруг в толпе возникли волнение и толкотня. Через нее пробиралась какая-то девчонка, активно отпихиваясь локтями и огрызаясь на всех и вся. При этом она совершенно не стеснялась в выражениях: «Да пропусти ты! Да пошла ты! Дайте же пройти, бараны!» Заморочнов, профессионально почуяв нечто важное, ускорил шаг.

— Гражданочка, в чем дело? Нельзя сюда, не видите, что ли? Тут происшествие! — схватил ее за руку милиционер, стоявший в оцеплении. Но она, словно маленький хищный зверек, неожиданно попавший в капкан, с остервенением вырывалась, толкалась и шипела ему в лицо:

— Пусти, идиот! Я на работу опаздываю! — Ей почти удалось вырваться из крепких рук сотрудника милиции, но он, изловчившись, удерживал ее за шиворот.

— Спокойно, спокойно, сейчас разберемся.

Девчонка, извиваясь и норовя выскочить из своей легкой джинсовой курточки, все время выглядывала поверх его плеча, пытаясь рассмотреть, что происходит за милицейской машиной, загородившей «порше», что там делают люди в штатском и в милицейской форме. В толпе возмущенно переговаривались: «Вот наглая!.. Эта молодежь совсем уже охамела… Выгоните ее отсюда!..»

Тут подошел и Заморочнов. Девчонка так и сверкнула на него своими серыми глазищами. Старлей окинул ее взглядом с ног до головы: маленькая, худенькая, с начесанными по последней моде короткими волосами, совсем без косметики, она была похожа на шпанистого подростка, только высокая грудь выдавала в ней зрелую девушку.

— Кто такая? Чего скандалишь? Куда направляешься?

Совсем потеряв терпение, она простонала:

— Да я работаю здесь! Я… У меня сделка! Я и так уже сильно опоздала. И мне сейчас влетит. Слышь ты, мент… — чувствовалось, что к этому словечку она хотела добавить всем известное продолжение, но почему-то сдержалась, — если тебе по фигу твоя работа, то я своей дорожу. Пусти!

Она снова кинула взгляд в сторону машин и внезапно перестала вырываться. Выражение ее лица менялось: брови сдвинулись к переносице, в глазах вместо гнева появилась пугливая настороженность.

— А… что там такое? Что… что случилось? — быстро заговорила девчонка. — Да скажите же, что произошло?! — Наглый вызов исчез из ее голоса, остались лишь тревожные и требовательные нотки. Заморочнов проследил за ее взглядом и увидел, что один из милицейских «мерседесов» отъехал в сторону, открыв взорам людей «порше», лежащую возле него женщину и склонившихся над ней криминалистов. Толпа тоже заволновалась, бабки активно зашептались, покачивая головами и показывая пальцами то на машину, то на труп, то на краснеющую на асфальте лужу. Но тут жуткую картину вновь загородил «мерседес» — он изменил позицию, совсем перекрыв неширокую дорогу.

В этот момент девчонка, рванувшись что есть силы из рукавов джинсовки, дернулась, и ни милиционер, ни Заморочнов не сумели ее удержать. Она побежала к «порше».

— Куда? Стой, малахольная! — крикнул милиционер, в руках которого осталась джинсовка. Заморочнов забрал куртку и побежал за девушкой.

А та уже подскочила к машинам и быстро обходила их кругом, ища удобную точку для обзора. Ей удалось наконец разглядеть во всех подробностях безжизненное тело. Кровавое месиво в каштановых волосах. Алый ручеек, сбегающий по бледной руке в багровую лужу. Застывшие, водянистые глаза покойницы. Капли дождя на ее посеревших щеках. Темные рваные дыры на мокром шоколадном плаще. И когда кто-то из следственной группы расстегнул на нем пуговицы — сплошное, вызывающе яркое пятно крови на голубой блузке.

Девчонка отвернулась, закрыв ладонями лицо, как будто пытаясь заслониться от увиденного. Подскочил майор Никоненко. Подоспел Заморочнов.

— Что такое? Почему здесь посторонние? — сердито обратился начальник к старлею.

— Виноват, товарищ майор! Какая-то… ненормальная! — Заморочнов с возмущением посмотрел на девушку. — Вырвалась прямо из рук. — В качестве доказательства он продемонстрировал майору девчоночью джинсовку. Майор покачал головой, а Алексей жестко взял под локоть враз обмякшую девушку и отвел ее в сторону.

— Господи, теть Нина… — бормотала она себе под нос. — Как же…

«Теть Нина? — подмечал про себя оперативник. — Родственница, знакомая? — И сразу же припомнил слова девчонки. — Сделка у нее тут… работа важная… Так, выходит, она из конторы!»

— Ну что, увидала? Стоило рваться? — укоризненно спрашивал он. — Ты что, у нее работала? Кто тебе эта женщина?

Девчонка глянула на него и, словно опомнившись, сердито выдернула свой локоть из его руки.

— Пусти… — Она быстрым движением вытерла проступившие слезы.

— Ты это… извини, конечно… — Заморочнову стало несколько неудобно за свою напористость — все-таки не каждый день молодым девушкам приходится сталкиваться в жизни с подобным зрелищем. — Сама понимаешь, нельзя так… к месту преступления. Следы там топтать… работу следствия нарушать… Ну, так ты из конторы?

— Из конторы… — Ее голос дрожал, высокая грудь вздымалась от прерывистого дыхания.

Заморочнов решил дать ей время прийти в себя от потрясения.

— Раз так, иди туда и жди. На вопросы потом ответишь, попозже. Там ваши девушки уже сидят. Мы очевидцев на улице опросим и сразу к вам. Смотри не уходи никуда. — Он протянул ей джинсовую куртку.

В приемной нотариальной конторы собрались сотрудницы, обсуждая убийство начальницы. Посетителей сейчас сюда не пропускало милицейское оцепление. Внутреннее убранство большого холла приемной да и всех остальных офисных помещений свидетельствовало о том, что дела в этом учреждении идут очень даже успешно, а его хозяева обладают безукоризненным вкусом.

Каждая комната была строго выдержана в определенном стиле, но шикарнее всего выглядел кабинет самой Журавлевой. Здесь господствовали сиреневые тона и изящная мебель красного дерева на изогнутых ножках, стилизованная под французскую старину. Стол-секретер, за которым обычно работала нотариус, представлял собой подлинный раритет: антикварное лакированное бюро с множеством полочек, шкатулочек, отделений для бумаг и потайных ящичков. Компьютер располагался на аккуратном столике в другом конце кабинета, предназначенном для помощника или секретаря. Впрочем, Нина Львовна часто работала самостоятельно, почти не прибегая к услугам помощников, и потому множество имен ее клиентов и заключенных при ее посредничестве сделок оставалось тайной. Остальные кабинеты выглядели чуть скромнее, но были не менее изысканными и удобными для работы.

Для переговоров предназначалась специальная комната, оформленная в строгой манере: ничего лишнего, ничего отвлекающего — холодная деловитость цвета слоновой кости, большой овальный стол, жесткие сиденья добротных стульев. Напротив окна стояла «горка» с посудой, запасами кофе, чая и печенья; во встроенном баре-холодильнике всегда находилось несколько бутылок минеральной воды, шампанское и виски для важных персон, с которыми Журавлева иной раз отмечала удачно заключенные договоры.

Контора располагала и уютной комнатой для отдыха, в которой работники могли провести обеденное время. Тут находились мини-кухня, удобный мягкий диван-уголок и телевизор.

В приемной темно-синие стены украшали картины с видами старой Москвы, а не дипломы и благодарности в рамках, как это принято во многих офисах. Вдоль стен разместились мягкая мебель черной кожи и несколько стульев, чередующихся с пальмами и фикусами. Зарешеченные окна прикрывали легкие портьеры.

Курить в конторе было запрещено. Но, учитывая обстоятельства, женщины дали себе волю, задымив все помещение.

— Ой, девочки, ну как же мы теперь?

— Да как же такое могло случиться?

— Интересно, за что ее?

— Бедная Нина… — раздавались растерянные реплики.

Блондинка, звавшаяся Ириной Бронской, сидела за своим секретарским столом, поскольку была вынуждена то и дело отвечать на звонки. Она уже не плакала и четко выговаривала в телефонную трубку, что сегодня по техническим причинам контора работать не будет.

— Да уж, «по техническим причинам»! — бурчала та самая задира, что недавно вырывалась из цепкой милицейской хватки. Девушка сидела в напряженной позе на самом краешке кресла и мелкими глотками пила обжигающий кофе. — Отчего же ты честно не говоришь: мол, нотариуса у нас… того — убили!

— Зоя! — с упреком одернула ее Татьяна Николаевна Заварзина — дама, которая на улице утешала блондинку-секретаршу. Сейчас она отсчитывала себе в стакан капли валокордина и от возмущения сбилась со счета. Среди присутствующих Заварзина была самой старшей. И по возрасту — ей было за сорок, и по должности — она, как и убитая Журавлева, тоже была нотариусом, и по стажу работы — в конторе она трудилась практически со дня ее открытия. Зоя пришла сюда чуть больше месяца назад всего лишь личной помощницей убитой Журавлевой. — Все-таки тебе еще учиться и учиться, — едко сказала ей Татьяна Николаевна, проглотив содержимое своего стакана и тут же закуривая очередную сигарету. — Разве можно клиентам говорить истинную причину?

— А что, боитесь их растерять? — отозвалась Зоя. — Ведь контору теперь придется так и так закрывать. Теть Нина же была хозяйкой. Поэтому все опечатают — и до свидания! Ищите работу!

Татьяна Николаевна и Ирина переглянулись.

— Не спеши делать выводы, Зоенька, — заметила блондинка. — Ты же не знаешь, что…

Тут Татьяна Николаевна незаметно для Зои сделала глазами знак секретарше, и та умолкла на полуслове.

— Чего я не знаю?

— Ничего. Жизни ты не знаешь, — продолжила вместо Ирины Татьяна Николаевна. — И мы не знаем пока, что дальше будет. Хотя чует мое сердце, жди теперь всяких неприятностей, — глубокомысленно заключила она.

— Тебе-то, Зойка, уж наверняка искать работу надо. И чем быстрее, тем лучше, — дополнила блондинка.

— Слушайте, а как же сегодняшняя сделка? В «Металлопродукте» нас ждут к одиннадцати утра! — вдруг встрепенулась Зойка. — Мы же с теть Ниной три недели к этому готовились! Там такая сумма!

— Ну какая теперь сделка, милочка? — заметила Татьяна Николаевна. — Я уже туда звонила. Им-то, конечно, пришлось сказать, чт? с Ниной Львовной случилось. Я бы могла поехать вместо нее, но… они наотрез отказались от дальнейших услуг нашей конторы и просили вернуть их документы. Впрочем, я их понимаю… такая ситуация…

— Понятно… Плакали, значит, мои комиссионные… Ну почему, почему мне так не везет! — расстраивалась Зоя. — Только вроде бы что-то начинает налаживаться — и на тебе!

— Ты, Зойка, как всегда, в своем репертуаре, — усмехнулась Ирина. — Нет, Татьяна Николаевна, вы только посмотрите на нее! У нее только что тетку убили, а она о комиссионных жалеет! — Она возмущенно качала головой.

— Да уж, Зоя, какая-то ты… жестокосердная, — подхватила Татьяна Николаевна. — И вообще, ты, кстати, опять явилась в джинсах на работу! Опять опоздала! Ну как можно с тобой дела делать? Брала бы пример с моей помощницы Риты. Всегда подтянутая, чисто одетая, причесанная. Никогда ничего не забывает. На столе у нее идеальный порядок, не то что у тебя! И в делах она уже разбирается, хотя на работу к нам позже тебя устроилась. — Татьяна Николаевна назидательно ткнула в Зою пальцем.

В этот момент в самом дальнем углу приемной на стульчике, спрятанном под двумя роскошными пальмами, вдруг шевельнулось бесцветное существо, которое и было помощницей второго нотариуса этой конторы, Ритой Ивановой. Все это время девушка сидела там, как мышонок, не давая о себе знать. Ее начальница тем временем продолжала учить Зою:

— Учти, не исправишься — никакая солидная фирма тебя на работу не возьмет. И клиенты хорошие, то есть по-настоящему хорошие, тебя не то что уважать не будут, они тебя даже и не заметят! И о чем ты только думаешь? Да еще такая необязательная, непунктуальная! Вот и Нина Львовна сколько раз тебе говорила все о том же. Да только слова от тебя отлетают, как от стенки… Что называется, стряхнула и дальше пошла. А еще на какие-то комиссионные рассчитывает… — Татьяна Николаевна, всем своим видом выражая осуждение, покачала головой и пожала плечами.

Зоя, покраснев от возмущения, мгновенно вскочила с кресла и ощетинилась:

— Да вы на себя посмотрите! Джинсы ей мои не нравятся! Вам, Татьяна Николаевна, уже пятый десяток, а вы все в коротенькой юбочке! Что, клиентов привлекаете? «По-настоящему хороших»? Больше привлечь-то нечем… Ха! Мне, значит, на комиссионные не рассчитывать?! Зато ваша Рита, — она ткнула пальцем в пальмовый угол, — я уверена, уже все рассчитала! Видела я ваши реестры, вас любая проверка тут же лицензии лишит. И еще вы завышаете стоимость услуг! Жаль, что я не успела тетке об этом рассказать. Вы Нине Львовне завидовали, что все солидные люди именно с ней предпочитают иметь дело. Вот вы и наверстывали упущенное!

Татьяна Николаевна прямо-таки поперхнулась дымом, заерзала в своем кресле, пытаясь незаметным движением опустить пониже действительно коротковатую для ее возраста юбку.

— Да как ты смеешь? Я… я работаю строго по тарифу… А ты лазила в мои документы?! Рита, как ты ей позволила?

Бесцветное существо стащило с носа очки, быстро-быстро захлопало глазками, пробормотало: «Она сама…» — и как-то совсем усохло на своем стульчике. Зойка сделала шаг к «пальмовому» углу:

— А на тебя, Рита, я вообще удивляюсь. Как это тебя стажером в нотариат взяли? По блату, да? Ты же тупая, как валенок! Диплом-то у тебя небось купленный. Ты же самого простого договора составить не можешь. И вы еще будете мне говорить, что она разбирается в делах! — Зоя оглянулась на Заварзину. — Да ей экзаменов на нотариуса сроду не сдать, даже если она всю комиссию завалит взятками!

— Ой, можно подумать, что ты сюда не по блату попала, — встряла в перепалку секретарша Ирина. — Где бы сейчас была, если бы не тетка твоя? Такой и должности-то нет — «личная помощница». Это Журавлева специально для тебя придумала! Бедная родственница ты, а не помощница!

Разъяренная Зоя подскочила к блондинке:

— Это я бедная родственница?! Да тетка меня взяла, потому что у меня есть способности! И потому что я скоро диплом юриста получу. И здесь в отличие от некоторых я занимаюсь делом. А ты только чай наливаешь и марки на конверты наклеиваешь! Ну еще, пожалуй, мужиков ловишь на свою блондинистую прическу. Да ты только посмотри на свои дурацкие пергидролевые волосы! Это ж пакля, ну пакля натуральная! — И Зойка пребольно дернула Ирину за истонченный краской локон. Та отшатнулась и поморщилась.

За секретаршу вступилась Татьяна Николаевна:

— Зато она не сует нос в чужие дела. И скандалы не устраивает. А ты, Зоя, прохвостка! Прохвостка и хамка! И тебе нечего делать в такой конторе, как наша! Ты только все портишь. Научись усмирять свой паршивый характер и держать язык за зубами, тогда, может, из тебя что-то в этой жизни и выйдет. А пока… можешь писать заявление об уходе!

— Д-а-а? — взлетели вверх Зойкины брови. — Это с какой-то стати? Вроде не вы меня на работу брали.

— А с такой. Я теперь тут за старшую! Так что, Ирина, дай ей бумагу и ручку, пусть действительно полезным делом займется, заявление напишет. А то — комиссионные ей! Бессовестная!

— Никакого заявления я писать не буду!

— Ну, тогда я тебя так уволю! По статье. Ты меня вывела.

— Только попробуйте! Раз с теть Ниной такое случилось, значит, завтра же сюда приедет ее муж. А он, насколько мне известно, является владельцем этих помещений. Так что мы еще посмотрим, кто отсюда вылетит!

— Деточка! — медленно поднимаясь со своего места, с торжеством человека, за которым остается последнее слово, изрекла Татьяна Николаевна. — Он не муж ей вовсе! Это первое. Второе: Андрей Кириллович Легостаев уже месяц как сидит в СИЗО города Архангельска! И третье: этими помещениями напополам с Журавлевой с некоторых пор владею я! И решения здесь буду принимать тоже я!

От таких известий Зоя даже изменилась в лице. Она растерялась, ее темно-серые глаза забегали по сторонам, как бы ища поддержки, помощи, разъяснений. Но в сложившейся обстановке рассчитывать на нечто подобное было невозможно, и Зоя, внешне подобравшись, угрожающим тоном произнесла первое, что пришло на ум:

— Ну это мы еще посмотрим! Я… я на вас в суд подам! — Зоя как-то хищно сверкнула своими потемневшими глазищами и, четко печатая шаг смешными ботинками, с достоинством покинула комнату. Правда, нервы ее все же не выдержали, и дверью она хлопнула от всей души. Так, что цветные витражи в ней жалобно звякнули, чуть не разбившись.

Из «пальмового» угла донесся тихий вздох. Татьяна Николаевна сердито закурила новую сигарету. А Ира задумчиво спросила: «А пергидролевые волосы это как?»

За дверью приемной Зоя громко выдохнула, ругнулась в пустоту коридора и направилась в свой кабинет. Вернее, кабинетик — такой он был маленький: там помещались лишь рабочий стол, шкаф для бумаг, пара стульев да вешалка. В раздумье девушка села за стол и обхватила голову руками. «Вот ситуация… — размышляла она. — Черт побери, ну почему со мной вечно так! Только вроде вздохнешь, как опять что-то да случится! И ведь не важно, по моей вине или нет, а больше двух месяцев в моей жизни спокойно не проходило. Вот и сейчас: погибла тетка — ужас какой… Значит, опять прощай работа! Все равно ведь выживут! Это ж гиены, а не женщины!»

Да, так уж складывалась Зойкина жизнь — всё неудачи да передряги. Родом она была из якутского города Мирный. В Москву приехала год назад, сбежала от отца с его неизменными моралями и от новой мачехи, очередной отцовской жены с ее маленьким, вечно орущим отпрыском.

В столице Зою поначалу приютила двоюродная тетка, Нина Львовна Журавлева. Она же помогла и с переводом из мирнинского вуза на вечернее отделение московского. Причем устроила все так, что обучение Зои было бесплатным — редкостная удача по нынешним временам. Хлопотала, задействовала все свои высокие связи. Через месяц после приезда племянницы она подыскала ей другое жилье — выдержать сложный характер и острый язык Зои мог далеко не каждый. Журавлева сняла и оплатила за два месяца вперед для Зои скромную комнатку, хотя и в коммунальной квартире, зато в центре и совсем без хозяев.

Зоя здесь развернулась во всю свою вольнолюбивую натуру. Почувствовав свободу, она не смогла устоять перед соблазнами большого города. Компании, друзья, танцы до утра в ночных клубах. Однажды, в самый разгар веселья, точь-в-точь как в фильме «Карнавал», в ее комнату заявился хозяин. Запах марихуаны, гора пивных бутылок, кучка молодых нетрезвых людей, нелепо извивающихся под звуки охрипшего старенького магнитофона, — ну кому ж такое понравится? Конечно, Зойка вылетела из квартиры в два счета.

В это же время вылетела она и со своей первой работы — из салона сотовой связи, за пропажу двух дорогущих телефонов, к которой она на самом деле не имела никакого отношения. За телефоны пришлось отвалить весь предыдущий менеджерский заработок, да еще и у тетки подзанять. Нина Львовна тогда лишь покачала головой и предложила дополнительную помощь в виде небольшой денежной суммы — на первое время, пока племянница не найдет новую работу. Зойка деньги, конечно, взяла и, конечно, поклялась, что отдаст с первого же заработка. И само собой, потом отдать «забыла». А вот на теткино покачивание головой разразилась гневной тирадой: «Только не надо меня жизни учить, я и так все знаю, что вы мне скажете! И нечего мне морали читать!» Хотя Нина Львовна, уже хорошо постигшая задиристый нрав своей племянницы, учить ее и не думала. А, наоборот, думала про себя, что чем больше жизнь преподаст ей подобных уроков, которые Зоя пройдет самостоятельно, тем быстрее она «возьмется за ум».

А ум у Зойки, несмотря на все ее недостатки, действительно был. Иначе разве поступила бы она у себя в Мирном в филиал Якутского университета, к тому же на юрфак? Еще у нее были и честолюбие, и житейская мудрость, и женская хитрость. Правда, пока все эти необходимые для жизни качества пребывали у девушки в зачаточном состоянии и лишь изредка давали о себе знать. Но главное — это же иметь задатки, а уж развить их — дело случая и времени. Кроме того, Зоя обладала чувствительной, ранимой душой. Но об этом мало кто догадывался — слишком резкий, щетинистый был у нее характер, слишком стремительна Зойка была на дерзости. И только дед, который любил ее до безумия, да еще пара-тройка близких Зойке людей знали, что все эти грубости — всего лишь защитная реакция в ответ на оскорбления, обиду или несправедливость. И не важно, была это настоящая несправедливость или Зойке так показалось, за дело ее отчитали или понапрасну, оскорбили ее или Зойке только так представилось. Оберегая ее душу, юные бешеные гормоны мгновенно вбрасывали в кровь порцию защитного адреналина, и все ее нутро требовало сатисфакции. Желание тотчас ответить обидчику становилось нестерпимым, а терпеть Зойка еще не научилась. И потому отвечала и действовала — резко, дерзостно, грубо.

Для воспитания характера и развития качеств души времени у Зои было полно: впереди вся жизнь, за исключением уже прожитых ею двадцати двух лет. Впрочем, передышки эта самая жизнь Зое не давала, она словно стремилась ее побыстрее обкатать, обтесать, закалить в разнообразных неприятностях. Раз за разом, снова и снова жизнь как будто пробовала Зойку на прочность — подкидывала ей задачи и проблемы, ставила в сложные ситуации и предлагала делать непростой выбор, закрывала одни двери и указывала на другие, чего-то лишала и что-то дарила. Одним словом — насаждала житейский опыт, торопила взрослеть. Зоя же не унывала, несмотря ни на какие фортели судьбы. Получив от жизни очередной подзатыльник, синяк, шишку, каждый раз, выругавшись, всплакнув, вздохнув, потерев ушибленное место, она начинала все сначала. Дерзко, вызывающе улыбалась — мол, не возьмешь! — строила жизни козью морду и шла дальше.

Так, после салона сотовой связи Зойка сменила еще три работы, две квартиры и двух ухажеров.

Когда Зойку попросили проветрить, а затем и освободить от ее присутствия и вещичек комнату на Новослободской, куда поселила ее тетка, Зойка подумала, что с марихуаной и ночными клубами стоит покончить. Особенно это решение укрепилось, когда она с большим трудом нашла себе (уже самостоятельно) новое жилье. Обратиться к тетке еще раз за помощью совесть, а скорее гордость, не позволила. Платить за новую комнату надо было почти в два раза больше, хотя она и находилась на окраине Москвы, в Медведково, да и жить там пришлось вместе с не совсем благополучным хозяином, к которому таскались алкаши с окрестных дворов. До ближайших приличных ночных клубов было далеко, и до ближайшего приличного заработка, судя по всему, тоже. Сам собой очень быстро исчез и тогдашний ее бойфренд — веселый, бесшабашный диджей из кафе «Ямайка».

В Центре немецкой культуры, где девушка вскоре подвизалась секретарем, ей платили двести долларов. Сто из них надо было отдавать за комнату, а оставшиеся распределить так, чтобы хватило на проезд до института и на бутерброды. Правда, через три месяца испытательного срока зарплату ей обещали повысить, но этого Зойка так и не дождалась: не смогла ужиться с местной бухгалтершей. Та любила разводить мелочные склоки за каждый потраченный Зойкой рубль (то кофе слишком дорогой купила, то бумагу не по оптовой цене, то билеты взяла в командировку СВ вместо купе). Бухгалтерша, регулярно получавшая от Зои шпильки по поводу сквалыжничества, не выдержала после того, как девушка открыто и при всех назвала ее «скупой рыцаршей». Оскорбленная дама поставила перед начальством вопрос ребром: «Или я, или она!» Начальство, само собой разумеется, выбрало бухгалтершу, легко простившись с расточительной секретаршей.

Зоя устроилась в рекламное агентство. Здесь ей никак не удавалось найти богатых рекламодателей, и оттого ее заработок составлял сущие копейки. К тому же начальник отдела, с которым у нее сложились ненадолго нежные отношения, оказался настоящим хамом. Мало того, что он провожал плотоядным взглядом каждую модную юбку, он еще и прилюдно отчитал Зойку за «отсутствие харизмы» и «неумение вести деловые переговоры». При этом начальник все время косился на новенькую сотрудницу — изящную брюнетку, проверяя, какое он производит на нее впечатление. Вынести такое было свыше Зойкиных сил: она обозвала начальника «напыщенным козлом» и в тот же день уволилась из агентства.

В толстом глянцевом журнале Зойка продержалась подольше, но, пожалуй, только из-за того, что ей самой тут было интересно, да и платили прилично. Она помогала штатному юристу вести рубрику «Ваш семейный адвокат». С трудом пережив свою первую московскую зиму, когда приходилось буквально разрываться между читательскими письмами и сдачей сессии, в весну Зойка вошла опять налегке — без работы, без гардероба, без жилья и без зачета по трудовому праву в канун диплома. Из журнала пришлось уйти, потому что новый главный редактор заменил юридическую рубрику обзором косметических новинок, в которых Зойка совсем не разбиралась. Свою медведковскую комнату с жутким скандалом она покинула сама, потому что кто-то из алкашей обчистил ее платяной шкаф, не оставив ей даже пары колготок. А зачет по трудовому праву так и повис «хвостом» — попытка его пересдачи была завалена профессоршей за какую-то Зойкину дерзость.

Промаявшись еще месяц в поисках подходящей работы, Зоя обнаружила, что частая смена мест трудоустройства не идет ей на пользу: ее стали как-то подозрительно спрашивать, почему мол, так происходит. «Язык мой — враг мой!» — думала она и изо всех сил старалась за собой следить. И поскольку новой работы все не было, в Зойкину жизнь опять вмешалась Нина Львовна. Она, конечно, была женщина деликатная — ни в Зойкину душу, ни в судьбу особенно не лезла. Но смотреть равнодушно на то, как «девочке не везет», не могла. Тем более что считала себя ответственной за племянницу — своих детей у нее не было. Тетка решила, что «девочке все равно пора работать по специальности», и взяла ее в свою контору личной помощницей. А на следующий год, как только Зойка защитит диплом, обещала сделать ее полноценным стажером и словечко кому надо уже за нее замолвила. Зойка, давно втайне на это рассчитывавшая, виду, что обрадовалась, не подала, ну а в душе просто возликовала: уж теперь-то она будет и с деньгами, и с хорошей работой, и под надежной защитой. Имя нотариуса Журавлевой кое-что значило в московском бизнес-мире, и работать с ней было и престижно, и полезно, и выгодно. К тому же, считала Зойка, она теперь ученая и с теткой постарается поладить. Они и поладили. К сложным делам, само собой, Нина Львовна ее пока не допускала. Зато учила правильному оформлению документов, составлению контрактов и соглашений, тщательной проверке сведений о клиентах. А заодно — азам психологии, деловому общению, умению предвидеть ситуацию и многим другим специфическим тонкостям.

Как-то все само по себе устроилось и с жильем, почти сразу после ее ухода из журнала. Геннадий, бывший коллега по работе, часто поглядывавший на Зою с интересом, предложил пожить у него, пока она не найдет себе подходящую квартиру. «Мать как раз уехала в длительную загранкомандировку, я сейчас один, — неуклюже переминаясь с ноги на ногу и проглатывая слова, сказал он. — Только уговор: ты будешь гулять с Джессикой, маминой собакой. А то мне, понимаешь, некогда». Джессика оказалась вредным щенком-бультерьером, и необходимость постоянно с ней гулять, кормить и убирать за ней лужицы и кучки Зою, естественно, раздражала. Но с другой стороны, жить все равно пока было негде; к тому же, когда Генка не видел, Зоя здорово поколачивала эту псину — так, что та позабыла о своем бойцовском норове и не только внешне, но и характером стала напоминать бело-розового поросенка.

Нет, между ними ничего не было. Гена — умный, обаятельный, но какой-то несовременный парень — увлекался загадками и казусами истории; о них он любил поспорить, о них писал свои очерки, им посвящал большинство свободного времени. Лет ему было около тридцати, а девушки, по Зойкиным наблюдениям, у него не имелось. Хотя, казалось, его внешность вполне должна была располагать к нему прекрасный пол: выше среднего роста, подтянутая крепкая фигура, сильные, бугрящиеся мускулами руки. Лицо вполне могло бы принадлежать какому-нибудь избалованному римскому патрицию — нос с невысокой горбинкой, чуть пухлые, мягкие губы всегда готовы дружелюбно улыбнуться, а густые брови взлететь над смеющимися живыми карими глазами. Длинная прядь темных волос по-модному спадала на высокий лоб, но Геннадий, вместо того чтобы завлекать ею девчонок, запустив в нее пятерню, часами корпел над сочинением очередного опуса.

Влюбчивая Зоя поначалу не прочь была завязать с ним интрижку. Гена же опасался подпускать этого ежика на интимное расстояние, боясь пораниться об острые иглы Зойкиного непостоянства. И потому вел себя с Зойкой по-товарищески, словно бы и не замечая ее кокетства. Тогда она, отметив, что все же он странный какой-то, да и староват для нее, свои заигрывания легко отбросила. Очень быстро они составили своеобразный житейский симбиоз и уже не могли обходиться друг без друга: Зоя помогала ему по хозяйству, а Генка заменил ей большинство подруг. Она даже обзывала его редко. А он, когда такое случалось, преспокойно это сносил. Шли недели, месяцы; жилье как-то все не находилось, Генка о ее отъезде как-то не заикался, а с Джессикой Зоя давно уже смирилась.

И вот теперь, когда жизнь, казалось, в очередной раз наладилась, судьба обрушила на нее новое испытание. Тетку ей, разумеется, было жалко. Очень жалко. Но еще больше ее беспокоило собственное будущее. Слишком живы были в ее памяти и безденежье, и последние безрезультатные поиски работы.

Запершись в своем кабинетике, Зоя принялась размышлять о том, что же ей теперь делать. Прежде всего ее огорошило заявление Татьяны Николаевны, что муж тетки (которого Зоя видела всего-то несколько раз в жизни и который оказался ей вовсе не мужем) арестован и находится под следствием. И что теперь именно Татьяна Николаевна будет заправлять всеми делами в конторе. «Если все это действительно так, конечно, придется увольняться, — думала девушка. — Эта молодящаяся мымра меня тут не оставит. И как только тетя Нина с ней работала столько лет? Стоп. Все же надо проверить, правда ли, что Заварзина стала совладелицей конторы». От самой тетки Зоя знала, что помещения эти были оформлены ею почти восемь лет назад на равных правах с Легостаевым.

Зоя хотя и работала здесь недолго, тем не менее хорошо усвоила, что самые важные документы Нина Львовна держала в своем секретере. Девушке не раз приходилось что-то отыскивать там по ее просьбе, но документы на саму контору ей не попадались. Предположив, что нужные ей бумаги лежат в сейфе, она направилась в кабинет тетки с намерением выяснить всю правду.

«Где тетя Нина могла хранить ключ от сейфа? — думала Зоя. — Носить его с собой было бы глупо — можно забыть, потерять, мало ли что. А тетка — женщина практичная. Значит, ключик должен быть где-то здесь». И, совершенно не думая ни о своих коллегах, ни о сотрудниках милиции, которые могли войти сюда с минуты на минуту, Зойка стала методично прочесывать своими быстрыми пальчиками все ящики теткиного необычного бюро. Она вспомнила, что в одном из них лежала связка ключей от всех его отделений. Однажды, когда Нина Львовна была в отъезде и ей срочно потребовались какие-то сведения, она открыла Зое тайну своего удивительного секретера: скрытый ящичек. В тот раз, руководствуясь короткими указаниями, отдаваемыми теткой по телефону, Зоя поддела разогнутым концом обыкновенной канцелярской скрепки неприметную металлическую скобу одной из инкрустированных полочек. Пружинка щелкнула, и полочка отодвинулась: там оказалась связка ключей.

Эту же операцию девушка проделала и сейчас. Достала ключи и внимательно рассмотрела каждый из них. Они были не менее удивительны, чем сам секретер, — маленькие, витые, каждый с особой пометкой. Один ключик отличался от своих собратьев тем, что никакой пометки-знака на нем не было, — скорее всего именно им и отпирался сейф, спрятанный в соседней тумбе. Так и есть: ключ действительно как по маслу вошел в личинку сейфового замка. Но, попробовав его повернуть, Зоя поняла, что ей понадобится ввести еще и цифровой код.

Это уже казалось непреодолимой преградой. Можно было, конечно, отбросить эту затею, тем более что особенных оснований не верить словам Заварзиной у Зойки не имелось. Однако дикое упрямство и безрассудство заставляли ее совершать немало опрометчивых поступков в жизни. Вот и сейчас, если бы Зоя оставила попытки вскрыть теткин сейф и засунуть туда свой любопытный нос, возможно, и не случилось бы с ней всего того, что случилось.

Старлей Заморочнов, который позже осматривал кабинет Журавлевой, голову себе сломал, пытаясь понять, как девчонка смогла вычислить сейфовый код. Блондинка-секретарша предположила, что Зойка либо телепатка, либо прохиндейка: «Причем скорее всего второе, поскольку такая, как она, не то что чужие мысли — свои читать не способна, а вот код из-за плеча Нины Львовны вполне могла подсмотреть». Татьяна Николаевна, которая тоже не знала заветных цифр, открывающих доступ в святая святых журавлевской конторы, пожав плечами, заявила, что она-то уж «никогда не сомневалась в настоящей сущности этой девки и не удивится, если выяснится также, что Зойка причастна к убийству». А бесцветное существо, именуемое Ритой, лишь испуганно пискнуло что-то невразумительное, но даже в этом невнятном писке Заморочнов услышал безусловное осуждение Зойкиного поступка.

На самом деле ларчик, то есть металлический сейф, открывался просто. И его код Зоя знала с самого своего детства. Это был номер телефона медсанчасти колонии общего режима близ города Мирного, где работала врачом Нина Львовна Журавлева — давно, в прошлой жизни, до своего переезда в Москву. А поскольку до исполнения шести лет именно она воспитывала Зойку, то номер этот «на всякий пожарный случай» заставила племянницу вызубрить наизусть, как только та научилась читать. Трудно сказать, чем руководствовалась Нина Львовна, закодировав свой сейф именно этими цифрами: возможно, это был один из загадочных семейных кармических узелков, возможно — простое совпадение. Но вот что заставило Зойку вспомнить в тот момент старый телефон, которым давно уже никто не пользовался? Что заставило ее ввести именно эти цифры в сейфовый замок? Вероятно, само провидение. Хотя по здравому рассуждению, наверное, никакой кармы или судьбы тут не было. Ведь это обычное дело: люди кодируют замки номерами своих телефонов, паспортов, датами рождения, иногда, правда, переставляя местами циферки — чтобы код не казался слишком простым, но в то же время был запоминающимся. А Зойка, будучи все же девушкой неглупой, знала это обычное правило и попробовала его применить.

Так или иначе, а сейф Зоя открыла с первой попытки.

Она нашла здесь нужные ей документы и удостоверилась, что Заварзина говорила правду. Что Андрей Кириллович Легостаев действительно около трех месяцев назад переоформил свое право собственности на помещения в пользу Журавлевой. Тетка таким образом становилась единоличной владелицей почти ста пятидесяти квадратных метров офисных комнат. Но совсем недавно продала их часть «мымре» — Татьяне Николаевне Заварзиной.

«Ну вот, — подумала девушка, — значит, заявление об уходе все-таки придется писать», — и с досадой кинула бумаги обратно.

В сейфе также лежали деньги: отдельно плотненькая пачечка, состоящая из стодолларовых бумажек, отдельно несколько тысяч рублей. Зойка вспомнила, что в прошлую пятницу Нина Львовна при ней сдавала всю недельную выручку конторы (а она помогала ей пересчитывать купюры и проверяла соответствие получившейся суммы записям в журнале учета). «Выходит, это теткины личные деньги». И девушка положила их в карман своей джинсовки. «Тетка погибла, ее муж (она так и продолжала упрямо именовать Легостаева) в тюрьме, а детей у них нет. Будет справедливо, если деньги возьму я, а не эта мымра или менты, которые здесь скоро будут рыться. К тому же надо ведь ее на что-то хоронить», — рассудила она.

А еще в самом уголке сейфа лежал странного вида мешочек — с завязками, из плотной ткани, расшитой якутскими узорами и оленьим мехом. Естественно, любопытный Зойкин нос не мог пропустить столь интригующий воображение предмет: она раскрыла мешочек. И обнаружила там пузырек темного стекла с притертой пробкой и трудночитаемой этикеткой на латыни «Eleuterococcus». «Это еще что за зелье такое? — думала Зоя, вертя его в руках. — Лекарство? Вряд ли… Стала бы тетка его в таком мешочке держать, да еще и в сейфе!» — удивлялась она.

Девушка вытащила стеклянную пробку и заглянула в пузырек. Он был доверху полон поблескивающим порошком. Глаза ее расширились от недоверчивого удивления, а сердце екнуло в недобром предчувствии: «Не может быть… Вот тебе и тетушка — безупречная репутация…»

* * *

В пузырьке была бриллиантовая пыль .

Зойка, дочь алмазодобытчика и внучка геолога, до двадцати одного года прожившая в якутском городе Мирном — центре богатейших алмазных месторождений, — прекрасно знала, что это такое. Что с этим делают. И сколько это стоит.

Этим убивают людей!

Вот только зачем это понадобилось ее тетке?

Само собой, Зоя сунула пузырек в карман куртки — так же как до этого деньги. В глубокой задумчивости она встала из-за теткиного стола. Заперла сейф, позабыв при этом ввести в него код, спрятать ключи и вернуть все в исходное положение — как поступил бы на ее месте любой здравомыслящий человек. Но Зойка, иной раз, может, и отличавшаяся излишней сообразительностью, в то утро явно была под воздействием каких-то потусторонних сил, а может, просто слишком взвинчена, чтобы действовать разумно.

Вернувшись к себе в кабинет, Зоя еще раз прикинула свои шансы и рассудила, что с учетом всех обстоятельств не стоит ей связываться с Татьяной Николаевной. «Зачем я буду портить себе нервы? — думала девушка. — По-любому она меня отсюда выпрет. Лучше уж сохранить лицо и уйти самой. Устроюсь куда-нибудь, не пропаду. А деньги на первое время у меня есть». Она достала из карманов трофеи, взятые из теткиного сейфа. Пузырек кинула в сумку, а деньги решила пересчитать. Результат ее вполне удовлетворил — три с половиной тысячи долларов и десять тысяч рублей. «Хм… хватит и на похороны, и на то, чтобы продержаться до новой работы». Зоя немедленно собрала свои личные вещи, написала заявление об уходе и направилась в приемную, чтобы эффектно швырнуть его на стол.

Конторские служащие по-прежнему вели оживленную беседу, но, когда вошла Зоя, умолкли. Гордо следуя под перекрестным огнем трех пар глаз, девушка подошла к мымре.

— Знаете, я тут подумала, что мне трудно будет с вами сработаться. К тому же меня пригласили юристом в другое место, — придумывала она на ходу, покачивая своей бумажкой перед самым носом Татьяны Николаевны.

Та, еле скрывая удовлетворение, бегло просмотрела заявление и передала его секретарше.

— Вот и славно. Будем считать нашу ссору недоразумением, да? — бодро произнесла она, однако Зоя уловила в ее тоне некоторое заискивание.

— Бог мой! Что это вы засюсюкали? Да вы всерьез испугались! Насчет недоразумения — как скажете, а только вас теперь так и так проверками замучают. И разберутся во всех ваших махинациях! — Почувствовав, что задела за живое, девушка решила ее доконать. К тому же Зоя привыкла, что последнее слово всегда остается за ней.

Взгляд Татьяны Николаевны заледенел, нижняя губа оттопырилась и задрожала. Она встала и театральным жестом указала ей на дверь.

— Вон! Вон отсюда! — прошипела она сквозь зубы.

На улице, под вновь начавшимся дождем, все еще стояли милицейские машины. Все еще лежало на мокром асфальте тело Нины Львовны Журавлевой, правда, уже прикрытое темным пластиковым покрывалом. И все еще топталась кучка обывателей, энергично обсуждавших убийство. Тот самый старлей, что недавно удерживал девушку, сейчас отбивался от вездесущих журналистов и телевизионщиков, успевших уже пронюхать о случившемся. Зоя постояла немного на пороге конторы: на сердце было тревожно, мысли в полном смятении. Когда дождь припустил сильнее, она натянула на голову куртку и побежала к метро.

Всю дорогу домой Зоя перебирала в уме варианты — почему убили ее тетку, с какой стати она продала полконторы мымре и зачем ей понадобился страшный порошок, считавшийся в Якутии сильнейшим ядом? Удивительно, но с какого-то момента ее собственная судьба отступила на второй план — как будто бриллиантовая пыль из темного пузырька сотворила с ней странную метаморфозу и она наконец начала думать не только о себе, но и замечать окружающий мир, интересоваться другими людьми.

Дома очень кстати оказался Геннадий, и это обрадовало Зойку, потому что ей не терпелось хоть с кем-нибудь по-человечески обсудить жестокое убийство своей тетки и поделиться собственными догадками на этот счет.

Он воспринял ее сбивчивый рассказ обо всем, что произошло, с искренним участием и интересом. Но весьма скептически отнесся к Зойкиному предположению, что ее тетка намеревалась отравить бриллиантовой пылью «эту мымру Заварзину».

— Заварзина надумала заполучить теткину контору! Я в этом уверена! Она уже каким-то образом вынудила теть Нину продать ей часть помещений. Может, она и теткиного мужа в тюрьму упекла. Вот теть Нина и решила с ней разделаться с помощью этого порошка! — убеждала Зоя своего приятеля.

— Погоди, Зой. Это просто твоя обида в тебе говорит. Все вы были взвинчены, переругались… Здесь надо разбираться. А то уж больно фантастическая история получается.

Они сидели за кухонным столом, посреди которого стоял зловещий темный пузырек. Рядом лежала бумага с высыпанным из него желтоватым порошком, похожим на толченое стекло. Зоя горячилась, спорила, доказывала свою правоту. Геннадий же сохранял полнейшую невозмутимость, лишь иногда свысока поглядывая на Зою, как на маленькую глупую девочку.

— Ну а зачем, зачем тогда теть Нине понадобилась бриллиантовая пыль? Это же яд! — продолжала девушка, тыча пальцем в бумажку с порошком. — Неизбежная смерть! Тот, кто его примет, умирает быстро и в страшных муках. Или, наоборот, медленно. Но умрет наверняка.

— Это сказки.

— Геныч, а ты съешь и узнаешь, какие это сказки. Да вот тебе доказательство: у нас в городе нескольких высокопоставленных чиновников с его помощью убрали. Даже в газетах об этом было!

— Это в каких таких газетах? В которых пишут про инопланетян, колдунов и вампиров? Неужели ты не понимаешь, что ядовитые свойства бриллиантовой пыли — такие же предрассудки?

— Понимаешь, не понимаешь… Он действует, и все! — не сдавала позиций Зоя.

Генка решил устроить своей беспросветно суеверной подруге небольшой ликбез:

— Ну да, да… Этот способ убийства известен с древнейших времен. Причем как самый дорогой и утонченный. История упоминает случаи подобных отравлений. На Востоке и в Азии так убирали своих противников всякие ханы, падишахи, султаны, визири и паши. Считали за удовольствие поднести друг другу чашечку кофе с бриллиантовой пылью. Помнится, даже одного из римских пап пытались убить порошком из драгоценных камней — Европа тоже была во власти этого заблуждения. И кто-то из хлебнувших такого коктейля действительно умирал. Однако никогда не было доподлинно подтверждено, что смерть наступала именно от бриллиантового порошка, а не от болезни или других причин! Современная наука вообще это все опровергает. Ты сама подумай: ну как же люди работают на ювелирных заводах? Там эти алмазы килограммами обрабатывают!

— Вот ведь кретин! Заладил: наука, наука… Ты к нам в Мирный съезди, вот там тебе будет наука — причем и теория, и практика.

Генка хмыкнул:

— Как говорится, уж лучше вы к нам!

Зоя закусила нижнюю губу, как будто прикидывала в уме — какие еще найти слова убеждения для этого Фомы неверующего. Наконец с видом человека, решившего пустить в ход последние аргументы, она весьма таинственно, понизив голос до полушепота, сообщила:

— Я тебе больше скажу: я своими глазами видела, как умирает человек от парочки тертых брюликов! Их надо только приготовить правильно!

Услышав последнюю фразу, Генка внимательно и недоверчиво посмотрел на Зою — неужели она это серьезно? И, увидев ее напряженную физиономию, не выдержал и расхохотался.

Зойка, набравшись терпения, продолжала гнуть свое:

— Не смейся! Чтобы получить такой порошок, бриллиант или необработанный алмаз помещают в сок ранункулуса и нагревают всю ночь. Причем на огне из оленьих кизяков. На рассвете надо произнести имя врага и капнуть на камень три капли своей крови. Затем опустить его в бычью мочу — непременно в бычью, а не в коровью! — и снова нагревать. Так надо повторять семь дней. Потом к алмазу добавляют цикуту, перемешивают, кажется, с можжевеловыми почками и нагревают еще три раза по семь раз. Потом толкут до состояния пыли. И если эту пыль, — Зойка снова указала на рассыпанный песок на столе, — добавить в питье или пищу твоего врага, то его вскоре не станет! — торжественно заключила она.

— Ты забыла, что надо добавить корень мандрагоры и произнести волшебное заклинание «Бибоди-бабоди-бум»! — состроив заговорщицкую мину, в тон ей продолжил Генка и хмыкнул.

Зоя обиделась и с сарказмом произнесла:

— Я что-то не пойму, что тебя так веселит? Смерть моей тетки или способ получения ядовитого порошка?

— Да я просто не могу больше это слушать! Зой, извини, конечно, но я смеюсь над всеми женщинами в твоем лице. Все вы почему-то любите подобные штучки — магию там всякую, колдовство. Как это: «приворот-отворот за один день со стопроцентной гарантией», да?

— Угу, ты можешь смеяться сколько угодно, — сердито парировала Зоя. — Но есть такие вещи, о которых лучше не задумываться, почему и как они работают, а просто принять как должное: работают, и все. Иначе сам себе покажешься идиотом.

Она немного помолчала, разглядывая порошок на бумажке, а потом доверительно добавила:

— Кстати, чтобы получить смертельную пыль, вовсе не обязательно проделывать все это с алмазом — нагревать, добавлять все эти гадости. Можно просто растолочь такой алмаз, на котором есть кровь. Если, к примеру, из-за него кого-то убили. Он считается нечистым и — убивает. Убивает, даже если просто владеть им.

— Зоя, вот сразу видно, что ты приехала из глухой, дремучей тайги. Или из тундры — что там у вас, в Мирном?

— Тайга, — машинально уточнила она.

— Если бы я тебя более-менее не знал, подумал бы, что ты дура необразованная. Темная, как твоя тайга. Ну ты же умная, взрослая девушка. Ну ерунда это все! Е-рун-да! Легенды, понимаешь? — с нажимом произнес Геннадий.

Зойку как будто обдали ушатом холодной воды. Она откинулась на спинку стула, сложила руки на груди крест-накрест и холодно уставилась на своего друга. Генка, поняв, что терпение ее на пределе, решил пустить в ход все свое красноречие:

— Послушай меня. Бриллианты всегда были овеяны ореолом тайны и мистики — из-за их баснословной цены и редкостных качеств. О них сочиняют всякие там истории испокон веку. Но это всего лишь обычные кристаллы углерода, которые образуются под большим давлением и при высокой температуре в глубине земли. Сами по себе они не опасны для здоровья. Что же касается ингредиентов, которые ты мне назвала, — давай разберемся. К примеру, твой ранункулус — это всего лишь лютик. По-латыни. Правда, когда это простенькое растеньице цветет, сок его становится настолько едким, «лютым», что капнешь им на руку — долго будет жечь кожу. Раньше из этих цветков даже нечто вроде горчичников делали. Можешь себе представить, что будет, если такая штука в желудок попадет? Сожжет все внутренности! Цикута — тоже латинское название. В просторечии это болиголов. Известно, что вытяжкой из его ядовитого корня казнили Сократа. Но в твоем рецепте эти растения кипятят трое суток, а за это время все ядовитые вещества в них должны разложиться. Странно, кстати, что ваши шаманы употребляют латынь, ты не находишь? Дальше: оленьи кизяки — штука безобидная. Ими можно печку топить. Бычья моча — некоторые чудики мочой лечатся, даже пьют. Есть такое дело — уринотерапия называется, из области нетрадиционной медицины. Можжевеловые почки вполне съедобны. Ну а сами истолченные бриллианты теоретически, конечно, могут вызвать смерть — от внутреннего кровотечения, если у человека случится прободение желудка или кишечника.

— Чего-чего? — протянула Зойка недоверчиво.

— Прободение, — терпеливо продолжил свои разъяснения Гена. — То есть прокол. Это медицинский термин такой. Когда осколки режут или прокалывают стенки внутренних органов. Кстати, такой же эффект могут дать и обыкновенные стекла. Но твой порошок слишком мелкой консистенции. Так что как ни крути, а эта смесь даже расстройства желудка вызвать не может.

— Слушай, Геныч, и откуда ты все это знаешь? Прободение, Сократ, уринотерапия… Умный, да?

— Да. Книжки читаю.

— Но жизнь отличается от книг! Я уже тебе говорила, есть вещи, которые работают вопреки здравому смыслу. Я… знаю… по собственному… опыту… что… этот… порошок… убивает! — четко, раздельно, многозначительно произнесла Зоя. — Я выросла там, где приготовить такой порошок может самый завалящий шаман из любого якутского улуса. И я тебе сейчас докажу, что я вовсе не экзальтированная дурочка, которая верит во всякую чушь.

Зойкин голос стал колючим, жестким, ее лицо приняло выражение решительности, и Генке показалось, что в ее темно-серых глазах мелькнули какие-то стальные всполохи — как два острых кинжала. От этого взгляда ему стало даже как-то не по себе.

— Джесси! — крикнула Зоя, не отрывая своих глаз от Генкиных, точно пытаясь его загипнотизировать.

Где-то в комнате в районе дивана послышалась возня.

— Джессика, ко мне! — нетерпеливо повторила Зойка.

Неохотно, явно побаиваясь Зойку, приплелась собака. Зойка, оставив в покое Генкины глаза, метнулась к холодильнику и достала оттуда початую банку тушенки «Педигри». Быстро вывалила остатки мясных кусочков в миску бультерьерши. Взяла со стола маленькую щепоть порошка и как будто посолила им собачью еду. Геннадий, словно действительно под гипнозом, следил за каждым ее движением.

Когда щенок, обрадованный неожиданной лишней порцией еды, слизнул последнюю каплю с пластикового бока своей миски, Зойка, дабы пресечь его дальнейшие приставания насчет поиграть, грозно рявкнула:

— На место!

Бультерьерша, поджав свой поросячий хвостик, потрусила обратно под диван, а Генка, словно очнувшись, привычным движением поправил волосы и хмыкнул что-то вроде:

— Ну-ну…

— Извини, но другого способа убедить тебя я не придумала, — сказала Зоя. — Кстати, сейчас твоя собака сожрала примерно две тысячи долларов. Но ничего, здесь, — она перевела взгляд на блестящую горстку, оставшуюся на бумаге, — осталось еще тысяч на пятнадцать — двадцать.

Генка вслед за ней тоже уставился на тускло посверкивающий песок. В голове его шла какая-то мучительная работа, Зойка почти что слышала, как там скрипят извилины, нащупывая нужную ему мысль. И когда он произнес следующую фразу, Зойка поняла, что монумент его самоуверенности дал трещину и он уже не так убежден в собственной правоте.

— Да с чего ты вообще взяла, что этот порошок — бриллиантовая пыль? — выдал Генка мысль, на которую наткнулся в глубинах своего мозга.

— Мне уже приходилось ее видеть, — просто ответила Зоя.

В это он как-то поверил. Во всяком случае, своих сомнений на этот счет больше не высказывал. Поскоблив еще в своей голове по сусекам, Генка, видимо, ничего подходящего моменту не нашел.

— Н-да… в общем, чего мы привязались к порошку-то? Ну был у твоей тетушки порошок. Пусть даже бриллиантовый. Немудрено. Она ведь тоже из тайги, да? С алмазных копей. Ну, предположим, она намеревалась отравить кого-то. Но ведь главное-то сегодня что?

— Что? — повторила за ним Зоя.

— А то, что не тетка твоя кого-то убила, а убили ее саму! Так что черт с ним, с порошком. Какой бы он там ни был, — наконец нашел свою главную мысль Геннадий.

— Так я тебе и говорю, эта мымра ее убила! И я ее выведу на чистую воду!

* * *

В этот момент у Зои зазвонил мобильный. На экранчике отобразился номер конторы.

— О! Легка на помине, — сказала Зоя. — Даже не подумаю ей отвечать.

— А вот это ты напрасно. Я понимаю, что ты на нее злишься, но, может, ей что по работе нужно. Дела какие там передать, раз ты уволилась так скоропалительно.

— Нечего мне ей передавать. А на моем увольнении она сама настояла, — надув губы, обиженно произнесла девушка.

Телефон звонил еще несколько раз, но упрямая Зоя так и не приняла вызов, а на последнем звонке и вовсе его отключила.

Вдруг Генка хлопнул себя рукой по лбу:

— Да, слушай-ка… Совсем забыл: звонила же моя мать, она вечером приезжает. Мне очень неудобно, но тебе придется сегодня переночевать где-нибудь в другом месте. Она, правда, всего на одну ночь — проездом. Утром у нее самолет. В общем, сама понимаешь…

— Да понимаю, Ген, понимаю. Не волнуйся, придумаю что-нибудь.

— Но ты уже завтра можешь вернуться. Только предварительно позвони на всякий случай.

— Я думаю, что могу у тетки на квартире переночевать. Ключи-то у меня есть.

— А ты… можешь? Ну… учитывая все случившееся?

— Вообще-то я там прописана. Тетка мне как раз недавно продлила временную регистрацию. Так что имею полное право.

— Не страшно тебе будет там? Может, лучше к подруге какой пойдешь? — беспокоился Геннадий.

— Да ничего, как-нибудь. К тому же нет у меня, кроме тебя, никаких подруг, Геныч, ты же знаешь. Где, кстати, у меня были эти ключи? — Зоя, вытряхнув все содержимое из своей сумки, занялась их поисками.

— Зой, — мялся Генка, — надо еще все твои вещички по квартире собрать и в моей комнате спрятать.

— Геныч! Тебе сколько лет? Тридцатник уже! А ты все до сих пор мамочку боишься, — поддела его Зоя.

— Да не боюсь я. Просто не хочу лишних расспросов…

Заморочнову как-то не верилось, что эта взбалмошная молодая особа в джинсовой курточке может быть причастна к смерти Журавлевой. Больше того, эту версию он считал второстепенной. Даже несмотря на то что во время осмотра кабинета убитой всплыло ее недавно составленное завещание, по которому племянница наследует шикарную квартиру в центре Москвы, нежилые помещения на Большой Татарской, то есть этот самый офис, и многое другое. Старлей усмехнулся, вспомнив, как хлопала глазами Татьяна Николаевна, когда оперативники обсуждали между собой завещание, найденное в секретере Журавлевой. Как досадливо встряхнула кудряшками блондинка. И как вытянулось лицо у этой мышки в очечках, Риты. Да, этих дамочек просто трясло от негодования. Они, как узнали об этой бумаге, готовы были Зою с землей сровнять: и такая она, и эдакая. И пришла-то сюда недавно, и со всеми перессорилась, и работала плохо, и кичилась своим родством с богатой теткой, и даже в этот страшный день думала только о деньгах… да и в сейф залезла к тому же. Своими разговорами они наддали жару оперативникам — так и толкали следствие на версию убийства из-за наследства, хотя те и без них взяли этот мотив в разработку. Но старлей все же старался быть объективным и не особенно-то брать во внимание упреки сотрудниц конторы в адрес журавлевской племянницы. Ясно было, что тетка ей благоволила, помогала, оберегала. А эти — они просто завидовали ей, молодой, удачливой, независимой девчонке, на которую вдруг свалились такие блага.

Зависть, да… чего только она с людьми не делает. Сколько раз в своей работе Заморочнову приходилось сталкиваться с наветами. Брат наговаривал на брата, дочь — на мать, подчиненный — на начальника, партнер — на компаньона и так далее. Список можно продолжать в разных вариациях. И чем только люди не руководствуются, пытаясь оговорить друг друга: кто завидует, кто мстит за старые обиды, кто из ревности, кто из ненависти, а кто-то преследует и вполне определенную выгоду. Здесь, в этом бабском нотариальном кругу, Заморочнову пока трудно было разобраться. Одно он себе уяснил четко: Зою тут все терпеть не могли. Наверное, каждой из этих дамочек она успела наступить на больную мозоль, поэтому они так упорно и пытались ее связать с этим преступлением.

И все же он не мог себе представить, что эта сероглазая худенькая девочка наняла киллера для убийства своей тетки. Во-первых, Зоя слишком многим обязана Нине Львовне. Во-вторых, Журавлева-младшая пришла сюда работать совсем недавно и рассчитывала в своей карьере именно на тетку, как говорила Заварзина. Если так, то эта смерть Зое только мешала — чуть позже Журавлева сделала бы племянницу полноценным нотариусом. В-третьих, Зоя ведь и сама юрист, хотя и начинающий. Следовательно, знает, чем ей грозит разоблачение — никакого наследства она не получит. Так зачем же было так рисковать? Да и расстройство ее, и потрясение при виде трупа были очень натуральными. Чтобы так сыграть? Это уж слишком… Однако обнаружившееся завещание, конечно, сильно играет против нее. И исчезновение денег из сейфа, и ее внезапное увольнение из конторы. «Но как-то все это нелепо для расчетливой, холодной стервы, какой ее тут пытаются выставить, — размышлял оперативник. — На ее месте надо было сидеть, убиваться по тетушке. Обеспечить себе железное алиби. Ну хотя бы разыграть удивление при виде внезапно обнаружившегося завещания… Нет, наверняка ее поступки как-то объяснимы».

В любом случае Алексею Заморочнову очень хотелось поговорить с этой горячей штучкой — если она и не организатор убийства, так очень ценный свидетель, человек, максимально приближенный к Журавлевой. Несколько раз на дню он пытался связаться с ней по телефону, просил это сделать Заварзину. Зоя же как назло на телефонные звонки не отзывалась. Где она проживала, сотрудницы конторы не знали. «Найдется, никуда не денется», — сам себя утешал Алексей. В то же время он уже не сомневался: влетит ему от Никоненко, что упустил свидетельницу.

Старлей ехал в управление, на Петровку. Начальник приказал всем собраться на экстренную планерку — «мозговой штурм», как называл это Никоненко. Надо было свести воедино все добытые оперативниками сведения и выработать план дальнейших действий. «Длинный сегодня будет денек, — думал Заморочнов. И с какой-то радостью, в которой не признавался даже сам себе: — И опять придется отменить встречу с Леной. Не забыть бы ей позвонить».

— Ну-с, собственно, приступим. Давай, Саватеев, — обратился Никоненко к одному из подчиненных, работавших сегодня на Большой Татарской.

Рыжеусый капитан откашлялся и начал доклад, поглядывая в свои записи:

— Итак, сегодня, 13 мая 2002 года, приблизительно в девять пятнадцать утра во дворе рядом со своей конторой убита Нина Львовна Журавлева. Частный нотариус. Сотрудники конторы, за исключением одной девушки, в это время уже были на своих рабочих местах. Окна выходят как раз во двор, но из-за закрытых жалюзи никто не видел, как подъехала машина Журавлевой, как происходило убийство. В милицию позвонили очевидцы происшествия — старушка и еще одна пожилая женщина, проживающие в соседнем подъезде. По словам свидетелей, как только Журавлева вышла из машины, со стороны кустов раздалась стрельба. Сначала стрелявшего не было видно. Но когда жертва упала, преступник вышел из укрытия, подскочил к ней, сделал последний выстрел в голову («Контрольный», — вставил Никоненко), схватил ее портфель и скрылся за углом дома. По описанию, это был высокий мужчина в темных брюках, в темной куртке, возможно, кожаной. На голове — бейсболка с большим козырьком, прикрывающим лицо. Так что черт лица никто не разглядел, фоторобот составить не удалось. В городе объявлен план «Сирена». Пока никаких результатов.

— А почему охраны в конторе не было? — спросил Никоненко.

— У них стоит автоматическая сигнализация. Как сказали, убитая как раз намеревалась заняться заключением договора с каким-нибудь охранным предприятием, подбирала подходящую фирму. Опоздала. Хотя никакой охранник ничем бы не помог в такой ситуации.

— Что говорит медицина? — обратился Никоненко к следующему сотруднику.

— Точное заключение судебно-медицинская лаборатория даст только послезавтра.

Никоненко грозно нахмурил брови.

— Ну, может, завтра, если сильно попросить, — отреагировал сотрудник. — У них сейчас работы невпроворот — несколько трупов, целая очередь на вскрытие. А по предварительным данным экспертов могу доложить: на теле женщины обнаружено пять огнестрельных ранений, по меньшей мере два из них — в голову и в область сердца — смертельные. Три пули попали в машину. Медики и баллисты считают, что стрельба велась практически в упор — метров с четырех-пяти. Все гильзы обнаружены. Пистолет ПМ с глушителем преступник бросил рядом с жертвой. Отпечатков пальцев нет. Пистолет уже проверили — нигде ни по каким делам не проходит.

— Ну, собственно, классика. Заказуха. — Майор тяжело вздохнул. — А раз заказуха, то еще один висяк. Которого нам для полной комплекции только и не хватало. У тебя что, Заморочнов? — повернулся он к Алексею.

— Журавлева Нина Львовна, 1960 года рождения, уроженка города Мирного, — начал свой отчет Заморочнов. — Одна из первых в Москве начала заниматься частной нотариальной практикой. В юридических кругах, по словам ее коллег, пользовалась репутацией грамотного и добросовестного специалиста. Кроме того, по свидетельству жильцов соседних подъездов, убитая была женщиной сердечной, внимательной, вежливой. Многие из них за годы, что существует здесь ее контора, не раз обращались к Журавлевой за помощью — и по юридическим вопросам, и просто по жизни. Некоторым из них она даже бесплатно помогала — тем, у кого денег не было. Ну, пенсионерам там всякие наследственные дела оформляла, доверенности, решала квартирные вопросы. Брала с них только установленную госпошлину, а за свою работу — ни копейки. Помогала соседней школе — покупала учебники, оборудовала спортзал. Во дворе установила детскую площадку, скамейки.

— А на «порше» она заработала своей честностью или благотворительной деятельностью? — с иронией заметил Саватеев. Остальные заржали.

Заморочнов был готов к тому, что его будут подковыривать. В «уголовку» он попал недавно, причем пришел из «элитного» отдела — по борьбе с экономическими преступлениями. Его поступок был многим непонятен, а на расспросы старлей обычно отшучивался. Что соответственно порождало всякие слухи и домыслы. Но Алексей на ребят не обижался, да и они постепенно к нему привыкали. Благодаря его добродушному характеру и готовности всегда помочь недоверие стало постепенно отступать. Даже прозвище Замороченный, данное ему здесь, в угро, уже звучало не так насмешливо и обидно, как поначалу. Сейчас же случилось первое, с тех пор как он пришел, по-настоящему крупное дело, и Алексей знал, что к нему будут приглядываться особенно внимательно. На реплику Саватеева старлей отреагировал улыбкой и решил его тоже подколоть:

— Слушай, Димон, у тебя образование высшее?

— Ну высшее, — насторожился Саватеев.

— И у меня высшее. Юридическое. И чего мы с тобой тогда в нотариусы не пошли, а? Тоже бы старушкам наследство оформляли. Глядишь — имели бы сейчас по квартирке, по машинке приличной, а может даже, и по симпатичной жене. И даже — страшно признаться — по любовнице! А то, дураки, пошли мы в опера, и каков результат? Ни одного, ни другого, ни третьего! А про любовницу я вообще молчу.

Ребята загоготали.

— Ну ты-то, Леша, в УБЭПе чего ж на машину не заработал? Или тоже благотворительностью занимался? — спросил кто-то.

— Ага, мне тоже старушек жалко.

Оперативники продолжали посмеиваться:

— Ну так иди в нотариусы, еще не поздно!

— Да он пошел бы! Только у него лапы в высшей Нотариальной палате нету.

— И денег нету, чтобы такое теплое местечко себе прикупить!

— Хватит балаганить! — вмешался Никоненко. Смех разом умолк. — Заморочнов, ты, собственно, на что намекаешь? Что эта Журавлева на самом деле мухлевала во всяких там наследственных делах? Старушек обманывала?

— Нет, товарищ майор, про старушек — это я так, к слову. Журавлева, как я уже сказал, пользовалась хорошей репутацией, — терпеливо пояснял посерьезневший старлей, — и если где-то и мошенничала, то так тонко, что об этом никто не знал. Во всяком случае, мне пока такие люди не попались. Я и в Нотариальной палате уже побывал — там о ней очень хорошо отзываются.

— Гляди-ка, инициативный, — вставил Димон.

— Помолчи ты, Саватеев, — цыкнул на него майор.

— Ага, я такой, — опять добродушно улыбнулся Алексей.

— Ну так на чем она, собственно, деньги-то делала? Как думаешь, старлей? — повторил интересовавший его вопрос Никоненко.

— Думаю, что на своей репутации как раз и делала.

— Ты мне эти свои замороченные штучки брось! Нормально объясняй! Тут тебе, собственно, догадываться никто не обязан! — вознегодовал начальник. Ребята тихо посмеивались, но так, чтобы грозный майор не заметил.

— Я нормально, собственно, и объясняю, — в тон ему ответил старлей и, не давая майору взъерепениться за услышанное им передразнивание, быстро продолжил: — В первые годы перестройки, когда частникам разрешили оказывать нотариальные услуги, эти самые новоявленные нотариусы лишались лицензии за раз и пачками. Вы знаете, что тогда самый беспредел был в этой среде, особенно в части купли-продажи квартир. Журавлева свою контору основала одна из первых и за все годы ни в чем таком замешана не была. Это как раз и привлекало к ней клиентов. Почему я и сказал, что деньги она зарабатывала на своей репутации. И договоры она умела составить так, что не придерешься, даже если вдруг возникал процесс по отчуждению проданной квартиры. Нотариат же — доходное дело, сами знаете, и любой, кому посчастливилось туда устроиться, живет неплохо и без махинаций. Вообще же я предполагаю, что Журавлева основные деньги зарабатывала не на физических лицах, не на доверенностях и прочей мелочевке, а на больших предприятиях. То есть на крупных сделках по недвижимости, по купле-продаже имущественных комплексов.

— Понятненько-понятненько. Я, собственно, примерно так и думал. — Никоненко рассеянно тер подбородок. — Если учесть еще, что в последнее время участились всякие там захваты предприятий, то нотариусу, который в этом грязном деле помогает, очень даже хорошо платят. А что, Заморочнов, собственно, у нее в ближайшее время никакой такой крупной сделки не намечалось?

— Намечалось, товарищ майор. Как рассказали работники ее конторы, как раз сегодня Журавлева со своей помощницей собиралась выехать на одну фирму, — Заморочнов заглянул в свой блокнотик, — «Металлопродукт». Вроде бы они должны были присовокупить к своему производству еще один заводик. Но это пока неточные данные. Журавлева подробности с коллегами не обсуждала — коммерческая тайна, а документы по сделке в конторе не обнаружены.

— Помощница что, тоже не в курсе?

Заморочнов сделал паузу. Подходил неприятный момент, когда придется признаться, что он прошляпил важную свидетельницу.

— С ней мне пока не удалось поговорить.

— Что так? — поднял брови Никоненко.

— Уволилась она. Сегодня утром как раз. А я не видел, не знал. На улице свидетелей опрашивал. Помощница — это та самая девчонка, помните, что сквозь кордон прорвалась.

— Это та лохматая, что ли? — наморщил лоб майор, вспоминая утренний инцидент на месте происшествия.

— Да.

— Уволилась, говоришь? — заинтересованно протянул майор. — А чего это она? Документики по продаже заводика не у нее ли, случайно?

— Не думаю, товарищ майор. Она работает в конторе недавно, и ей не доверяли серьезных сделок и бумаг. Коллеги убитой утверждают, что Журавлева все документы по предстоящей сделке забрала на дом — на окончательную подготовку. И скорее всего она везла их утром с собой, как раз в том портфеле, который похитил преступник, — пояснил Заморочнов. — Может быть, за эти документы ее и убили.

— Н-е-е-т, это увольнение выглядит странно. Они же вдвоем должны были сделку оформлять, так? — упрямился начальник, сощурив глаза.

В этот момент старлей, словно отгоняя навязчивую мысль, тряхнул головой:

— Переругались они утром все в конторе. Ну сами понимаете, нервы. Девчонка психанула и хлопнула дверью. К тому же она приходится племянницей убитой, не выдержала, разволновалась, испугалась. — Алексей как-то замялся, запнулся и наконец выговорил: — Но есть тут еще один момент… В общем, это… она по завещанию наследует все имущество убитой.

Кто-то из ребят присвистнул.

— Вот, значит, как. Для полной комплекции еще и завещание образовалось. — Кустистые брови Никоненко так и поползли на лоб. — Надо бы ее, собственно, разыскать. И побыстрее.

— Постараемся, товарищ майор. Прописана-то она у убитой, но живет где-то у своего парня. К сожалению, никто не знает адреса.

— Как это?.. Погоди, Заморочнов, погоди… Никто не знает, где она живет? Она ж в твоих руках была! Выходит, ты, собственно, прозевал… упустил, значит, племянницу-то? — Майор вопросительно и с выражением угрозы уставился на Алексея.

Старлей вздохнул и потупил взгляд, словно провинившийся школьник.

— Т-а-а-к… И чему вас только в вашем УБЭПе учили, а, старлей?

Заморочнов удрученно развел руками и открыл было рот, чтобы попытаться оправдаться, но Саватеев приложил палец к губам, лучше, мол, помолчи, и старлей прикусил язык.

Майор походил маятником по кабинету. Посмотрел в окно. Потер подбородок. Закурил. Порвал какие-то бумаги на своем столе. Оперативники молчали, зная, что поперед батьки лучше не лезть, особенно в такие вот минуты, когда кто-то проштрафился и когда настроение у начальника портилось на глазах.

— Ну, товарищи, — наконец окинул взглядом сотрудников Никоненко, — раз у нас Заморочнов такой старательный, такой умный, такой дальновидный, думаю, ему мы и поручим расследование вести по делу Журавлевой. Вы, собственно, как, не возражаете?

Сотрудники отдела с видимым облегчением закивали головами.

— А ты, Саватеев, будешь ему помогать. Надо же тебя просветить в нотариальных вопросах. А то, я вижу, ты очень интересуешься, — добавил Никоненко.

Саватеев попробовал было возмутиться:

— У меня еще четыре дела, Виктор Петрович!

— Знаю, знаю. Мы все тут, собственно, делами занимаемся, а не штаны протираем. Есть еще у кого что сообщить? Нет? Тогда все по рабочим местам, а мы продолжим совещание.

Ребята, тихо переговариваясь, вышли. В кабинете с Никоненко остались лишь Саватеев и Заморочнов.

— Садись, старлей, поближе. И давай-ка теперь поподробнее, что у нас еще на эту племянницу есть. Может, у нас это и не висяк вовсе будет, а? — И майор с надеждой подмигнул оперативникам.

Алексей рассказал о том, что еще ему удалось выяснить:

— Зоя Журавлева, племянница убитой, приехала в Москву около года назад. Учится на юриста, скоро получит диплом. Работала в разных местах, пока тетка не взяла ее к себе в контору. Характер у нее взрывной, поэтому нигде долго не держится. Да, вот еще что: Заварзина, второй нотариус конторы, говорит, будто она взяла деньги из теткиного сейфа — десять тысяч рублей, субботнюю выручку. Может, по ошибке. А взять их действительно больше некому — разве что только сама убитая их куда-то дела.

— А о завещании эта твоя лохматая в курсе была?

Алексей пожал плечами:

— Неизвестно. В конторе, похоже, о нем никто не знал, завещание составлено совсем недавно — меньше месяца назад. Во всяком случае, когда мы его нашли в одном хитром ящике секретера, все женщины были крайне удивлены. Даже как-то неприятно поражены, я бы сказал. Это, наверное, потому, что по завещанию Зоя наследует не только теткину квартиру, но и часть помещений конторы, которая была у погибшей в собственности. Другая часть офиса принадлежит Заварзиной.

— Здорово. Так племянница, кроме квартиры, машины, еще и офис в центре получает? По-моему, мы тут имеем неслабый такой мотивчик, а? — заметил Саватеев.

— Так, тихо. Дайте подумать, — остановил их начальник. Он то и дело потирал свой взмокший лоб, поглаживал подбородок, глаза его беспокойно бегали, выдавая скорую работу мысли. — Так. Всем слушать сюда, — сказал он через некоторое время. — Собственно, у нас проступают две версии. Первая: убийство из-за наследства. Тут все, собственно, ясно, можно вам и не разжевывать. Вторая: убийство связано с ее профессиональной деятельностью. Возможно, что-то не так и не тому наша нотариус оформила. Или только собиралась оформить — покупку заводика, например. Собственно, всегда остается и третья версия — случайное убийство, ограбление, ревность, месть и всякие такие вещи. Но думаю, только не в этом случае. А? Как вам?

— Скорее всего второе, товарищ майор. Журавлеву заказал кто-то из предпринимателей, кому она насолила или могла насолить этой своей сделкой. Убийца действовал быстро и продуманно, не отвлекаясь ни на что. Не зря же он взял именно портфель с документами, сумочка-то на сиденье машины осталась. А если ему надо было любым способом предотвратить сегодняшнюю сделку? — высказал свое мнение Заморочнов.

— Если да если… — с досадой поморщился Никоненко, закуривая. — Если так, то висяк! Понимаешь, Заморочнов, ви-сяк! В таких кругах мы, собственно, сроду не найдем ни исполнителя, ни, главное, заказчика. А вот если девчонка…

— Девчонка — это вряд ли, — перебил начальника старлей. — Как-то по-глупому она себя повела. Ну допустим, что Журавлева-младшая где-то раздобыла денег и наняла убийцу, — размышлял оперативник. — Мотив вроде бы на поверхности и даже слишком очевиден: побыстрее получить наследство и не пыжиться, зарабатывая на жизнь. Но зачем тогда ей увольняться? Сидела бы себе тихонечко в конторе, пока все не улеглось. Зачем брать деньги из сейфа — какие-то жалкие гроши, — если она станет владелицей целого состояния? Эти бабы в конторе хотя и говорили, что Зоя недалекого ума, но не настолько же она дура, чтобы позариться на какую-то мелочь, сорваться на ерунде! Она ведет себя так, как будто о завещании не знает — да оно и написано-то всего три недели назад! Как будто убитая что-то предчувствовала! Поступки Зои похожи на поступки человека, который просто испугался. Или решил воспользоваться ситуацией. Возможно, вообще это все случайности, совпадения, которые для расследования только помеха.

— В нашем деле случайностей не бывает. Она молодая, недалекая девка. К тому же нервная, как я понял. Сорвалась, испугалась чего-то, вот и наломала дров, — предположил Саватеев.

Никоненко внимательно посмотрел на старлея и сказал:

— Так, Заморочнов, ты голову мне не морочь! Прозевал девку, а теперь оправдываешь ее? Она, собственно, может, специально подозрения от себя отводит, следы запутывает. Явно она — пособница преступников. Или того хуже — организатор убийства.

— Ну, не знаю… — Заморочнов упрямился, что еще больше злило его начальника.

— Не знаешь, а надо знать! — сердился майор. — Ты где теперь искать будешь девку-то, а?

— Попробую через институт.

— Давай пробуй, старлей, пробуй. Вот только чую я, что не найдешь. Черт побери! Чем больше я об этом думаю, тем больше, собственно, это чую! — Никоненко даже пристукнул кулаком. Саватеев с Заморочновым вздрогнули. — На квартире убитой были?

— Не успели, товарищ майор.

— Так что ж вы, собственно, сидите-то? Дуйте туда! Мало ли что там полезное обнаружиться может! Ищите бумаги, особенно по этому заводу.

— А разрешение на обыск, товарищ майор? А если там дверь железная? Группа нужна!

— Давай, Заморочнов, дуй! Бери группу, а мы тут с Саватеевым все бумаги оформим.

Заморочнов сорвался с места, чтобы исполнять поручение, а майор примирительно добавил ему вслед:

— Ты, Алексей, это… по своим каналам убэповским пробей еще фирму эту. Как там ее — металло…

— «Металлопродукт», товарищ майор!

— Во-во. На всякий случай. Может, за ними есть что-то такое, что нам знать не помешает.

Когда Заморочнов покинул кабинет, майор посмотрел на свои наградные часы и, удостоверившись, что рабочий день подходит к концу, достал из шкафчика полбутылки водки и две рюмки. Налил. Вынул из кармана шоколадный батончик, аккуратно разрезал перочинным ножом пополам. Повернулся к Саватееву, протянул ему рюмку и сказал:

— Слушай, Дмитрий. За старлеем надо бы приглядеть. Зелен он еще для угро. Ишь как девку защищает. Пусть он дело ведет, но ты ему помоги. А вариантов тут, собственно, тьма. Знаю я этих родственничков из провинции. Прикидываются невинными овечками. А сами только и думают, как бы им столичную квартирку к рукам, собственно, прибрать. Ведь эта племянница могла подстроить все так, что тетку убили будто бы из-за сделки, да? Понимаешь?

— Угу, — кивнул капитан.

Они чокнулись и выпили. Майор продолжил:

— Нашла хороший повод — свалить все на предпринимателей, попросила киллера портфельчик взять, чтобы подозрения от себя отвести. Понимаешь?

Саватеев, жуя свою половинку батончика, опять утвердительно кивнул.

— Нам же висяк не нужен. Ну вот никак не нужен, понимаешь меня, Дмитрий?

— Все понял, товарищ майор!

— Ну раз понял, иди тогда, оформляй документы на досмотр квартиры.

Зоя медленно плелась по Москве. К вечеру дождь окончательно прекратился и заметно потеплело. В воздухе плавали запахи набирающей силу майской листвы, зацветающих деревьев, подсыхающих луж, скорого лета. Они чувствовались даже здесь, среди сплошного потока автомобилей, бетонных стен, пластика, стеклянных витрин. Девушка уже час блуждала по центральным улицам города, заглядывала в магазины, сидела в кафе, наблюдала за людьми, торопящимися по своим вечерним делам.

Ей спешить было некуда. Опять некуда. Завтра надо начинать все сначала в этом безумном городе. Искать работу, искать жилье. Хватит доставать Генку. Он, конечно, молчит из интеллигентности, не гонит ее, но все же пора и честь знать. Сейчас его мамочка приезжает на одну ночь, но когда-нибудь она все равно вернется из своей командировки, и что тогда?

Однако как неприятно, что именно сегодня ей придется ночевать в квартире тетки. Зоя не отличалась повышенной впечатлительностью, но последние несколько часов ее просто преследовало некрасивое теткино лицо, ставшее в смерти еще некрасивее. И она всячески старалась оттянуть момент, когда тяжелая стальная дверь ее квартиры захлопнется у нее за спиной и она останется одна. Здесь, на улице, полно людей. Пусть даже и незнакомых. Здесь хоть как-то отвлекаются мысли. А там, в одиночестве, перед глазами снова возникнет эта жуть — тетя Нина в кровавой луже. Страшная рана в ее голове. Ее голубая блузка в темно-бордовых пятнах. И этот дурацкий якутский браслет на ее левой ноге, который, сколько помнила Зоя, тетка никогда не снимала. «Брр, — передернула плечами Зоя, — лучше бы я не рвалась туда и не видела всего этого».

Но сколько ни гуляй, а домой идти надо. Большая Татарская улица, где была контора, переходила в просто Татарскую — именно там, на несколько кварталов дальше от центра и был дом, в котором проживала Журавлева. И Зоя, встав со скамейки, на которой сидела, медленно поплелась в сторону дома. Хорошо еще, что тетка в свое время настояла, чтобы у Зои были свои ключи, а то куда бы сейчас она делась, не на вокзал же идти ночевать. Нина Львовна все-таки была мудрая женщина, она всегда говорила: «Зоя, в случае чего не стесняйся, приезжай в любое время». Вот случай и настал. Ужасный случай.

Придя во двор теткиного дома, Зоя, если бы была повнимательнее, могла бы увидеть спину Алексея Заморочнова, который как раз сворачивал за угол, огибая здание с другой стороны. За несколько минут до Зойкиного появления старлей с безнадежным видом звонил в журавлевскую квартиру. Так, на всякий случай. Людей для вскрытия двери на сегодня ему выбить не удалось — ребята были на выезде, да и рабочий день уже закончился, а потому досмотр отложили на завтрашнее утро. Но Заморочнов для очистки совести все же зашел сюда. И если бы он помедлил немного, то его инициатива принесла бы результат. И может быть, они с Зойкой сразу расставили все точки над i и определили хотя бы некоторые неизвестные в деле об убийстве нотариуса Журавлевой. Во всяком случае, относительно участия в нем ее племянницы. Но они разминулись.

Зоя отыскала в своей сумке ключи и поднялась на четвертый этаж. Вошла, швырнула сумку на тумбочку в прихожей и скинула ботинки с усталых ног. Здесь, в роскошной четырехкомнатной квартире своей тети, Зоя не была давно. Сейчас она не спеша обошла ее всю — у Нины Львовны, как всегда, был идеальный порядок, каждая складочка на покрывале разглажена, каждая пылинка с мебели стерта, каждая чашка вымыта и стоит на своем месте. Девушка заварила себе крепкого чаю, посидела на кухне. Вся во власти тревожных и грустных мыслей, пошла в кабинет тетки, достала из книжного шкафа альбом со старыми семейными фотографиями, тот самый, что разглядывали они вместе с тетей Ниной в один из первых дней ее приезда. Устроившись поудобнее в кресле, принялась перелистывать плотные страницы. Несентиментальная в обычных условиях Зоя, поддавшись драматизму сегодняшнего дня, ударилась в воспоминания.

Вот старый черно-белый снимок двух дедов — братьев Журавлевых, Левы и Леши. Здесь они совсем еще молодые — одесситы, космато-бородатые геологи — стоят в обнимку на фоне палаточного городка. В якутскую тайгу, как рассказывал дед Леша, они пришли в 1954 году, в составе геологоразведочной партии. Именно их экспедиция открыла здесь первую кимберлитовую трубку — месторождение алмазов. А когда на этой промерзлой земле, в этом гиблом месте было решено основать город, братья приняли участие в комсомольской стройке. «Энтузиазм, патриотизм, романтика», — хмыкнула Зоя. Этой фотографией тетя Нина очень дорожила: она была чуть ли не единственной, где запечатлен теткин отец — Лев, позже пропавший без вести в непроходимой вилюйской тайге.

Это — опять дед Леша, чьей любимицей всегда была и остается Зойка. Тут он уже постарше лет на десять, но веселый, хитроватый прищур глаз все такой же, как и на том фото у палаток. На коленях у него сидит девочка — маленькая тетя Нина. А рядом стоит мальчик в школьном костюмчике — его сын Семен, Зойкин отец. Семен и Нина — двоюродные брат и сестра, но росли вместе в деда Лешиной семье, потому что Нина после пропажи своего отца осталась полной сиротой. Темная история была связана и с ее матерью — она сбежала с каким-то командированным. В доме об этом предпочитали помалкивать, но Зойка знала. Семейные неприятности в Мирном не спрячешь, они известны всем и каждому — городок-то маленький. И всегда найдется какая-нибудь доброжелательница, которая, вздыхая и охая, как бы невзначай просветит тебя насчет всех жизненных перипетий твоей родни. Зойка ненавидела это качество, присущее малым городкам, эти сплетни, слухи, домыслы, рождающиеся порой даже и на пустом месте. От этого она тоже стремилась уехать, сбежать, скрыться, когда принимала решение покинуть Мирный. То ли дело здесь, в Москве: никому нет до тебя никакого дела — кто ты, что ты, с кем ты.

Дальше шли школьные фотографии тетки, которые Зоя быстро пролистала — неинтересно. Остановилась на снимке, запечатлевшем, как отец и тетя Нина забирают ее, маленькую Зойку, из роддома. Отец держит на руках перепеленутый белый сверток, а тетя Нина заглядывает под кружевной уголок. И лица у них обоих нерадостные. Потому что в родах умерла Зойкина мать, а за две недели до этого погибла бабушка, жена деда Леши.

А вот и она, Зойка, уже подросшая. Тощая, коротко обстриженная девчушка держится за руку тети Нины. И обе они улыбаются. Зоя хорошо помнила тетку в своем детстве. Жили они одной семьей в дедовой тесной квартирке, и Зойку, до того как отец женился во второй раз, воспитывала тетя Нина, будучи сама еще девчонкой. Дед все сокрушался по этому поводу — Нинке, мол, пора невеститься, а она как будто замужняя, с дитем занимается. Тетя Нина тогда действительно и готовила на всех, и обстирывала, и Зойку водила в детсад, и рассказывала ей сказки на ночь. Впрочем, иначе, наверное, было и нельзя. «Деда Леша», как звала его Зойка, хотя и было ему к тому времени уже лет пятьдесят, постоянно пропадал в геологических экспедициях. Отец вкалывал по сменам в кимберлитовом карьере, добывая для государства алмазную руду из трубки «Интер». Так что Зойкой, кроме тети Нины, заниматься-то было и некому. Она повсюду таскала маленькую племяшку с собой — то в кино, то в тайгу за ягодами, то на девичьи посиделки к подружкам. Даже на работу в свой «зековский» медпункт иной раз брала.

Когда Зое исполнилось шесть, отец женился на Имъял, красивой оленеглазой якутке. Им сразу дали отдельную квартиру — Зоя рассматривала фото с новоселья. Она была очень странная, эта Имъял. Молчаливая и ленивая. Сидела целыми днями на кровати, раскачивалась взад-вперед и пела свои чудн?е песни. Часто уходила в тайгу, далеко, за десятки километров. Возвращалась через несколько дней какая-то вся шальная, пропахшая дымом. Зойка в такие дни до последнего дожидалась в детсаду «маму Иму», а потом шла домой самостоятельно.

Тетя Нина очень скоро после свадьбы отца уехала в Москву. Откуда ни возьмись появился в ее жизни дядя Андрей, который увез ее с собой. Все соседи и знакомые просто с ума посходили, гадая: откуда он взялся? Когда и как она его подцепила? И что «в этой страшненькой врачихе Нинке» нашел такой видный, такой умный, такой интересный парень? Инженер к тому же. Злые языки даже шептались, что она от него забеременела. Но это было скорее всего неправдой — детей-то у тетки не имелось и по сей день. А судачили в городе о тете Нине долго — Зоя помнит, слишком уж необычно выглядела эта пара. У нее и самой замирало ее детское сердце от восторга: дядя Андрей! Как будто в их таежном захолустье сошел с обложки журнала какой-то киношный герой. А дед-то, дед как гордился, когда они наездами потом в Мирном бывали! «И они мне будут говорить, что наша Нинка не выбьется в люди! — радостно восклицал он. — Да за таким мужиком, как Андрюха, она как сыр в масле! Чтоб я так жил! Ну не красавица, да. Таки умница!»

«Действительно, никогда она не была красивой, — думала Зоя, разглядывая снимок, где совсем еще молодые Нина с Андреем позировали в обнимку на морском берегу. Эта же фотография, только увеличенная, стояла в рамке на полке над письменным столом Нины Львовны. — Даже в молодости лицом какого-то гусенка напоминала. И ростом мала. Только вот фигурка всегда у нее была идеальной. Грудь — что надо. Тонкие, ровные ножки. Ладно скроенные бедра. И вся она — как будто изящная, точеная статуэтка. Даже сейчас, спустя годы, она осталась такой же стройной. А с дядей Андреем ей, безусловно, повезло. Вот случилась в ее жизни такая сказка».

Оценивающим взглядом Зоя окинула портретное фото Андрея Легостаева, которого она все равно считала мужем тетки. Да и какая разница — расписались они или нет? Жили-то вместе. Темноволосый, с четко очерченным контуром лица, с волевым подбородком, может, чуть большеватым носом, который, впрочем, ничуть его не портил. Глаза красивые и взгляд — искренний, открытый. А его баскетбольный рост! Зоя вспомнила, как маленькая тетка рядом с ним смотрелась — игрушечка, девочка. «Конечно, за таким парнем любая не раздумывая уехала бы хоть на край света», — размышляла Зоя. Впрочем, тетка-то, как раз наоборот, с края света подалась в цивилизацию. Это сейчас Мирный более-менее преобразился. После того как компания «АЛМИРА», прибравшая к рукам алмазный бизнес, встала на ноги, развернулась и начала заниматься городом — строить стадионы, кинотеатры, современные дома. А тогда, в восемьдесят шестом году, когда уезжала тетка, Мирный был дыра дырой.

Зойка по тете Нине поначалу очень скучала. А потом забылась — началась интересная жизнь: школа, танцевальный кружок, ребята. Года через три ее отец развелся со странной оленеглазой якуткой и сошелся с Любашей, пышнотелой доброй поварихой. В альбоме лежал снимок, где вся семья — дед, Зойка, отец с Любашей и тетя Нина с дядей Андреем, приехавшие в гости, — жарила шашлыки. С Любашей в доме было хорошо — как-то тепло, уютно. Она проверяла у Зойки уроки, шила ей платья, много болтала. Соседи сплетничали, что она переспала со всем кварталом. Отец Любашу поколачивал иной раз, но прожил с ней долго — до тех пор, пока та не объявила внезапно, что выходит замуж за заведующего фабричной столовой.

«Да. Что-то не везет нашей семье на бабский род. Женщины у нас то помирают, то исчезают. Прямо рок какой-то, — думала Зойка, вспоминая судьбу каждой из известных ей женщин. — Вот теперь и тетя Нина…»

Какое-то время после ухода Любаши они жили с отцом вдвоем — и им вроде было неплохо. Зойка могла бегать по дискотекам и целоваться до одури с Колькой Нитягой, когда отец работал во вторую смену. Отец, конечно, пытался ее воспитывать, иной раз обзывал шалавой, даже ремнем грозил, но за Зойку всегда вступался дед. «Сема! Да неужели ты думаешь, что наша Зойка без царя в голове? Я тебя умоляю!» — насмешничал он. И неистребимый одесский говор деда, как обычно, разряжал ситуацию. «В подоле» вопреки всяческим пересудам она никого не принесла — Колька ей быстро надоел, а школу окончила только с двумя четверками. Кто-то — отец или дед — выслал тете Нине Зойкину фотку с ее выпускного бала.

Из редких теткиных писем Зоя знала, что та сменила профессию — выучилась на юриста. Что ее муж открыл свою фирму, а тетка — свою нотариальную контору, что они купили квартиру, а дядя Андрей постоянно в разъездах. В Мирный они последний раз приезжали почти семь лет назад и то побыли всего дня три. У них были какие-то дела с компанией «АЛМИРА» — что именно, пятнадцатилетнюю Зойку тогда мало интересовало. Зато она оценила, как изменилась тетя Нина от столичной сытой, успешной жизни. Как красиво, с иголочки она была одета. Какие у нее появились необычные, дорогие вещицы: колечки, сережки, часики, сумочки, сапожки — все было как будто из европейских модных салонов. Как уверенно она стала держаться, какие изысканные обрела манеры. В ней было не узнать ту невзрачную маленькую врачиху, что таскала с собой повсюду худющую племяшку.

Так что при выборе будущей профессии у Зойки сомнений не было — только юрист. В мирнинский вуз она поступила легко, хотя были у нее подозрения, что без «мазы» деда Леши здесь не обошлось — ведь где только не было у него всяческих знакомых и корешей, как он выражался.

А вот и снимок недавно появившегося Зойкиного братца. Новая, считай четвертая, жена отца была очень молодой и очень хотела ребенка. Когда он у них родился, отец совсем потерял голову — как же, у него сын! «Старый дурак», — вздохнула Зойка, вспоминая детский ор бесконечными ночами и отцовское заискивание перед этой ушлой девахой, претендующей на звание Зойкиной мачехи. Когда она совсем обнаглела и начала в доме командовать, Зоя дала тете Нине телеграмму и собрала вещички.

Здесь, в Москве, с теткой пришлось знакомиться практически заново. Вроде она была и своя, родная, а вроде и чужая. Разговоры у них никогда не клеились — как-то слишком далеки они стали за прошедшие годы. Слишком разнились они и по складу характера, и по общественному положению, и по отношению к жизни. Что тут удивительного — ведь несколько лет они жили в разных мирах. И все же тетка ей здорово помогала. Если бы не она, Зойке пришлось бы в столице непросто. А теперь вот и рассчитывать больше не на кого. Хорошо хоть деньги у нее есть на первое время. А на самый крайний случай — камешек. Крупный алмаз. Он хотя и необработанный, и со сколом по одной стороне, зато редкий — желтого цвета. И цена его, как говорил деда Леша, очень, очень высока! Только надо знать, кому предложить. Правда, дед, вручая его Зойке перед отъездом в Москву, сказал, что это семейная реликвия, и уж если придется продавать, то только тогда, когда не будет другого выхода и станет очень, очень туго.

И тут до Зойки вдруг дошло, что о теткиной смерти надо же оповестить родню — отца, дедушку Лешу. А Андрею Кирилловичу как сообщить, если он в тюрьме? Муж он ей был или не муж — не важно, ведь они почти шестнадцать лет вместе прожили! А тетка-то какова, а? Молчала как рыба, даже словом не обмолвилась, что его посадили! Зойка о нем даже и не спрашивала, знала, что Андрей Кириллович вечно по каким-то делам подолгу отсутствует. Тетка, конечно, особенно с ней и не делилась личными проблемами, но уж про это могла бы и сказать! «Вообще-то про такое говорить, наверное, стыдно», — решила Зоя, невольно пытаясь оправдать покойницу.

Телефона в Мирном ни на квартире отца, ни у деда Леши не было. А мобильниками они и не думали обзаводиться, считая это дорогим и ненужным удовольствием. Оставалось только дать телеграмму. «Господи! Только бы их черти не унесли на какую-нибудь охоту. А то прочтут ее недели через две, и как я тут похороны устрою? Я же ничегошеньки в этом не смыслю!»

Она собралась на Центральный телеграф, поскольку время было уже позднее и почтовые отделения закрылись. А как не хотелось — ноги так и гудели после блуждания по улицам. «И что я такая несообразительная, — сама себя ругала Зойка, — подумала бы своей головой об этом раньше. А то все мысли только о том, где да как теперь работать. Вот эгоистка я чертова! Ну да ладно, — тут же простила она сама себя, — немудрено тут голову потерять. Не каждый день такое случается».

На телеграфе ей пришлось выстоять очередь. С телеграммой в Мирный проблем не возникло. А вот когда Зоя поинтересовалась, нельзя ли отправить такую же в архангельский следственный изолятор, девушка в окошке как-то странно на нее посмотрела. Телеграфистка перечитала еще раз текст («сегодня погибла тетя Нина тчк застрелена тчк надо хоронить тчк Зоя») и потребовала конкретный адрес. Зоя сказала, что адреса она не знает. Девушка посоветовала выяснить его через милицию. Мужик из очереди за Зоиной спиной, слушая их разговор и заглядывая в текст, уже стал как-то нервничать и весьма подозрительно коситься. «Что ты вылупился, интересно?» — сорвала на нем зло раздосадованная Зойка и покинула телеграф.

По дороге домой ее осенило: ведь адрес архангельской тюрьмы мог и даже наверняка должен быть у тетки! Ну в крайнем случае хоть какие-то сведения. Войдя в квартиру, она кинулась к письменному столу и в первом же ящике обнаружила билет на поезд Москва — Архангельск, аккуратно вложенный в теткин паспорт. Так… Значит, тетка собиралась навестить мужа! Кстати — да, печати в паспорте о регистрации брака и в самом деле не было. А билет-то на послезавтрашний вечер! Машинально сунув документы в карман, она продолжила рыться в столе, но больше ничего, что хоть как-то указывало бы на местопребывание дяди Андрея, не нашла. Обозвав саму себя тупицей, Зоя устремилась к теткиному компьютеру, полагая, что всесильная интернетовская сеть наверняка ей сейчас выдаст адрес этого спецучреждения. Но вход в компьютер был закрыт паролем.

«Что еще можно сделать? — размышляла Зоя. — Может быть, у тетки на работе что-то есть? Может, Заварзина что-нибудь знает? Вообще-то надо было мне у этой мымры поинтересоваться поподробнее, что там да как с дядей Андреем. И ведь я не забрала свою трудовую книжку! Придется мне, видимо, с ней еще раз встретиться». Вспомнив скандал в нотариальной конторе, Зоя поморщилась, но решила все же с утра туда сходить.

Уже лежа в постели Зоя практично задумалась о судьбе теткиной квартиры: «Интересно, она оформлена на имя тетки или на дядю Андрея? Если квартира теткина, то ее наследуют ближайшие родственники. То есть деда Леша, мой отец и я. Надо бы мне этим вопросом заняться… повторить наследственное право… хорошо еще, что я на юриста учусь…»

По плану «Сирена» милицией в течение этих суток были задержаны два подозрительных типа, но при проверке оказалось, что никакого отношения к убийству нотариуса и к брошенному пистолету ПМ ни один, ни второй не имеют. С самого утра Заморочнов и Саватеев в числе других сотрудников опергруппы были вынуждены выехать на новое место происшествия — в Москве произошло дерзкое нападение на пункт обмена валюты с применением огнестрельного оружия. Осмотр квартиры Журавлевой Нины Львовны и посещение университета, где училась ее племянница, вновь были отложены.

Зоя спокойно приняла утренний душ, выпила чашку чаю с большим бутербродом, модно начесала свои короткие волосы перед зеркалом в голубой ванной, подкрасилась теткиной косметикой, сидя за ее туалетным столиком, и не спеша отправилась в контору за трудовой книжкой.

Бывшие коллеги встретили ее настороженно. Блондинка Ирочка, как-то таинственно сузив глаза, сообщила, что вчера с ней очень хотел побеседовать следователь. Татьяна Николаевна уперла руки в бока и твердо сказала, что трудовую книжку она отдаст только в том случае, если Зоя вернет деньги. А бесцветная Рита вообще при ее появлении предпочла скрыться в коридор и наблюдать за происходящим из-за неплотно прикрытой двери — Зоя видела, как поблескивали ее очки в дверной щели.

— Какие деньги? — Зоя для начала попробовала прикинуться ничего не понимающей.

— А те, что ты из сейфа взяла! До чего наглая, — Татьяна Николаевна обернулась к Ирине, как бы призывая ее в свидетели, — еще делает вид, что она тут ни при чем!

— Чего это я должна их вам возвращать? Они же не в вашем кабинете лежали, — удивилась Зоя.

— А с какой стати ты их вообще прикарманила? Почему ты копалась в чужом сейфе? — бушевала Татьяна Николаевна, надвигая на Зою свою массивную грудь.

— Это деньги моей тетки!

— Как бы не так! Это выручка конторы за субботу! Если некоторые в субботу гуляли, то другие, между прочим, работали, — продолжала наступать Заварзина.

— Хорошо, хорошо! — Зоя успокаивающим жестом выставила вперед руки. — Я же не знала. Деньги я верну. Только с собой их у меня нет.

Деньги она и в самом деле еще вчера оставила дома, чтобы не было соблазна тут же их истратить. Татьяна Николаевна немного сбавила грозный тон, тем более что Зоя, помня о цели своего прихода, не стала ей грубить, хотя острое словцо так и вертелось у нее на языке. Вместо этого она поглубже вздохнула и ровным, даже равнодушным голосом спросила:

— Татьяна Николаевна, а что там стряслось с теткиным мужем? Почему он арестован?

— А что? — подозрительно посмотрела та на Зою.

— Ну, я думаю, что ему надо как-то сообщить о случившемся… Вы говорили, что он в тюрьме, да? Мне бы как-то адрес узнать. У вас нет?

— Нет.

— Можно, я у тетки в кабинете посмотрю, может, там найдется что-нибудь? Может, письмо от него или хоть что-то?

Заварзина, отчего-то смилостившись, разрешительно махнула рукой.

Зоя, не теряя времени, кинула на стул свою сумку и быстрым шагом, пока эта мымра не передумала, направилась в журавлевский кабинет. И опять ее быстрые пальчики зашуршали по потайным полочкам теткиного секретера. Но в этот раз совершенно безрезультатно. Она не нашла ничего, что хоть как-то указывало бы на местопребывание Андрея Кирилловича.

Может быть, это что-то есть в теткином ежедневнике? Но толстый многостраничный ежедневник, обычно лежавший на столе у телефона, исчез. «Наверно, его забрали следователи», — подумала Зоя.

Она вернулась в приемную. Все три женщины о чем-то шушукались.

— Ничего не нашла, — сообщила им Зоя, и они как-то странно на нее посмотрели. — Ну, я пойду? — сказала она, глядя на Татьяну Николаевну, и добавила: — Деньги я вам верну. Сегодня же. А вы подготовьте мою трудовую.

Взяв сумку, Зоя направилась было к двери. И тут вдруг началось такое! Татьяна Николаевна бросилась вперед и перекрыла выход собственной грудью и раскинутыми в стороны руками.

— Девочки, держите ее! — истошно заголосила она.

Блондинка Ирина и бесцветная Рита бросились ей на помощь, схватив Зойку за локти и повиснув на ней с двух сторон. Зойка, растерявшись от неожиданности, сначала посмотрела на них как на сумасшедших, а потом грубо высвободилась:

— Вы что, совсем сдурели? Да верну я вам ваши несчастные деньги! Ну нет у меня их с собой, нет!

— Ты никуда не пойдешь, пока сюда не приедет милиция! — заявила ей Заварзина, мужественно охраняя дверь. Ирина и Рита робко теснились сзади. — Ира! Звони быстро следователю! А то эта паршивка опять улизнет!

— Вы что? Не верите мне? — возмутилась Зойка.

— Пусть с тобой милиция разбирается!

— Ну что ж, отлично! — сказала Зоя, отступая от двери и с деланным спокойствием усаживаясь на стул. — Уж они-то во всем, во все-е-е-м разберутся! И в том, как это вы, Татьяна Николаевна, умудрились заполучить половину теткиной конторы. И в том, как вы отчетность подделывали. Пусть вашу работу как следует проверят. И выяснят, откуда эти деньги вообще взялись, если суббота нерабочая была! — Зойка закинула ногу на ногу и с беспечным видом уставилась в потолок.

Ирина пыталась дозвониться по телефону, оставленному вчера молодым светловолосым милиционером. Татьяна Николаевна, несколько озадаченная и потерявшая бдительность, опустила руки и отошла от двери чуть в сторону. Она вознамерилась было произнести очередную обвинительную речь, но в этот момент в контору зашел посетитель. Как только Заварзина переключила на него свое внимание, Зойка, воспользовавшись ситуацией, мгновенно подхватилась со стула и рванула к выходу. И уже с улицы, крутя у виска пальцем, крикнула столпившимся в дверях женщинам:

— Ну вы совсем, дуры, рехнулись! — и быстрым шагом, не оглядываясь, ушла.

Когда немного улеглось бешено колотившееся сердце, Зоя попыталась понять — что это было? Чего это они на нее налетели как фурии? Милицию даже хотели вызвать. Ну залезла она в сейф, ну и что? Она просто пыталась выяснить, правду ей сказала Заварзина или нет и кто хозяин помещений. Должна же она была знать, ст?ит писать заявление об уходе или еще есть шансы остаться? Кстати, мымра все же испугалась, когда Зойка пригрозила ей проверкой. Ну и глупый же у нее был вид — как рыба рот открывала, а слов произнести не могла! Ладно, деньги Зойка вернет. Не зря у нее на душе была такая противная щекотка, когда она их брала. Может, там и были теткины личные средства, но от греха подальше надо отдать все и побыстрее. А то будут думать о ней, Зойке, черт знает что. Вот прямо сейчас она пойдет домой, возьмет их и возвратит в контору. И будет даже лучше, если там действительно окажется милиция — уж она-то постарается ее просветить насчет подозрительной деятельности этой мымры! И пусть только попробует не отдать ей трудовую книжку! И так, что называется, без выходного пособия ее выперла…

По дороге домой Зоя вспомнила, что должна позвонить Геннадию и выяснить, уехала ли уже его маман. Достала из кармана мобильник и обнаружила, что он отключен аж со вчерашнего вечера, когда она вырубила его в сердцах, не желая разговаривать с Заварзиной. При включении телефон приветливо засветился, но после набора Генкиного номера механический голос сообщил: «На вашем счете недостаточно денег, соединение невозможно». Тогда Зоя решила сначала дойти до ближайшего пункта приема платежей — неподалеку как раз был салон сотовой связи. Здесь она оплатила телефон, но позвонить опять не удалось — требовалось какое-то время, чтобы деньги поступили на счет.

Вернувшись в теткину квартиру, Зоя неторопливо выпила еще одну чашку чаю, пытаясь переждать начавшийся дождь. Но он, видимо, зарядил надолго, и девушка стала собираться. Деньги для Заварзиной она положила в конверт и хотела засунуть его поглубже в сумку, но мешала папка, в которой обычно Зоя носила рабочие бумаги. Она вынула ее, и та выскользнула из рук, а документы разлетелись по коридору. Зоя принялась их собирать, и тут глаза ее расширились от удивления: на полу валялся договор по сделке «Металлопродукта». «Как он сюда попал? — думала девушка. — Неужели я его ненароком взяла? Да нет, с памятью у меня вроде все в порядке. Он был у тетки. Может быть, она работала с ним дома и тут обронила? Ерунда, тут было чисто, я бы его заметила. Он выпал из моей папки! Но как он в ней оказался?» Зоя ничего не могла понять, однако долго размышлять не стала, махнула рукой и решила, что документ надо вернуть в контору вместе с деньгами. Она уже уложила все в сумку и собралась идти, как вдруг запищал мобильный: пришло сообщение о поступлении денег на счет. «О, телефон включили», — подумала Зоя и стала набирать Генкин номер.

— Зойка! Ну слава Богу! Ты где сейчас? Что у тебя с телефоном? — услышала она взволнованный голос своего приятеля.

— Я дома. Ну, у тетки на квартире. А телефон был просто отключен, а потом деньги на счете кончились.

— Давай ноги в руки и быстро ко мне! Быстро! — завопил он не своим голосом.

— Ты чего орешь-то? — Тут Зойка вспомнила про Джессику и закусила губы. — Что, собака сдохла? — осторожно поинтересовалась она.

— Да, да, собака сдохла!

— Я же тебе говорила! — торжествующе воскликнула Зойка.

— Не в этом дело!

— А в чем?

— Ты газеты сегодняшние читала?

— Нет, а что? — У Зойки в душе как-то все опустилось от дурного предчувствия и от чего-то такого странного в Генкином голосе.

— Ты одна из подозреваемых в убийстве своей тетки, вот что! — орал Генка.

— Чушь какая… — через паузу изумленно произнесла Зойка.

— Давай приезжай, будем решать, что делать. И поосторожнее — тебя разыскивает милиция! Все, жду!

Ошеломленная Зоя стояла у двери, тупо уставившись на свои ботинки. Вот теперь ей стало понятно поведение этих грымз в конторе. Ее разыскивает милиция! Ее подозревают! Но на каком основании?! Как такое возможно? Вопросы теснились в ее голове, наскакивая один на другой, сталкиваясь и порождая все новые. А ответов на них не было.

«Так что, выходит, мне в конторе сейчас лучше не показываться? Раз они туда милицию вызвали? Эти гиены на меня, наверное, такого наговорили! Вот именно, что, что они наговорили? Да я сама сейчас пойду в милицию, и там все разъяснится!.. Хм, в нашу милицию только попади, потом не вырвешься. Сколько они уже пересажали невиновных, лишь бы галочку в отчете поставить! Нет уж, просто так я им в руки не дамся!.. Надо действительно ехать быстрее к Генке. Он умный. Он что-нибудь придумает!»

Зоя наконец вышла из ступора и прекратила диалог, который вела сама с собой. Обула ботинки, натянула джинсовку, взяла сумку. Вспомнила, что так и не спросила, уехала ли уже Генкина мамаша. Неудобно все-таки с их собакой вышло. Поймала себя на мысли, что думает не о том. О себе надо думать. О тетке… О том, что происходит что-то странное…

Зойка закрыла квартиру и нажала на кнопку вызова лифта. Когда он подошел и его двери разъехались в стороны, в кабине она увидела вчерашнего мента, за спиной которого сгрудились еще какие-то мужчины. Несколько секунд Журавлева-младшая и старлей Заморочнов смотрели друг на друга не двигаясь, не мигая.

Потом Зойка очнулась. «Они пришли за мной?!» И запустила в лифт своей увесистой сумкой. От неожиданности Заморочнов отпрянул назад, пригнулся и защищающимся жестом поднял руки. Сумка перевернулась, из нее посыпалось все ее содержимое. Остальные тоже инстинктивно шарахнулись и прикрыли головы. В кабине лифта возникло что-то похожее на панику, послышался грохот, и двери закрылись.

Девушка в это время уже была где-то посередине лестничной площадки второго этажа.

А когда Заморочнов с Саватеевым выскочили наконец на улицу, Зои Журавлевой и след простыл — она быстро затерялась в переплетении дворов и переулков.

Пробежав этот и соседние дворы и не обнаружив беглянку, разозленные и раздосадованные оперативники вернулись к двери квартиры. Взломная бригада ожидала указаний; один из слесарей заклинил кнопку лифта, в котором валялись вещи, второй сидел на корточках на лестничной ступеньке.

Содержимое Зоиной сумки аккуратно собрали.

— Сколько всего! — бормотал капитан Саватеев. — Косметика, кошелек, ключи, жвачки, пузырек с лекарством…

— А тут паспорт Журавлевой Зои Семеновны! Бумаги какие-то… О! Среди бумаг — конверт с деньгами! Вы ничего не брали? — подозрительно покосился Заморочнов на слесарей.

— Да что мы, не понимаем, что ли? Ничего не трогали…

— Точно? — с нажимом переспросил он.

— Обижаешь, начальник… Даже не прикасались.

Саватеев подошел, посмотрел, как Алексей измеряет пальцами толщину долларовой пачки, которую он вынул из продолговатого белого конверта.

— Протокол надо составлять, — заметил Заморочнов. — Понятых приглашать.

— Уверен? — шепнул Саватеев, в масленых глазах которого засветился огонек.

Заморочнов, подавив презрение, твердо сказал:

— Я даже пересчитывать без свидетелей не буду.

Саватеев вздохнул и обратился к слесарям:

— Ребята, подпишете?

— Подпишем, раз надо. Начальник, ты ключи-то глянь, небось от этой двери есть. Если подойдут, так мы подпишем чего надо да поедем.

— Сейчас попробуем открыть.

Ключи подошли. Оперативники обойдя комнаты, устроились за столом в гостиной. Составили протокол, переписали вещи из Зоиной сумки.

— Вот они где, улики-то против девчонки! — торжествовал Саватеев.

Среди Зоиных бумаг оказался договор о приобретении фирмой «Металлопродукт» завода сельхозтехники. В белом конверте — три с половиной тысячи долларов США и десять тысяч рублей.

— Зелень-то небось девчонка за договор получила! А десятка эта — та, что она из сейфа увела. Ну ничего, без паспорта она далеко не уйдет! Давай оформляй все, а я схожу понятых найду для осмотра квартиры. Хотя чего тут теперь искать, и так все ясно: вещдоки в сумке, а не в квартире. С одной стороны, оно, конечно, хорошо, что новые улики против племянницы появились, а с другой — Никоненко нам голову оторвет за то, что не поймали девчонку.

— Ну, что это именно улики — я не уверен, — отвечал Алексей. — А насчет майора ты прав.

Саватеев отправился на поиски понятых и привел с улицы двух женщин, после чего слесарей отпустили и приступили к осмотру журавлевского жилья.

Обыск производили весьма поверхностно, ничего подозрительного, что могло бы пролить свет на убийство, не нашли. Везде чистота и порядок.

Прежде всего оперативников интересовал компьютер Журавлевой, ее деловые бумаги, если таковые имелись, и записные книжки. Компьютер решили изъять — смотреть его будут специалисты, которым еще предстояло вскрыть пароль, не повреждая документов, хранящихся в машине.

Никаких рабочих бумаг Журавлева на столе не держала — лишь только книги по законодательству и еще один ежедневник с пометками о текущих делах. В ящике стола обнаружилась сберкнижка, с валютного счета которой убитая недавно сняла почти шестьдесят тысяч долларов.

Пока оперативники просматривали стол, три раза звонил телефон в гостиной — спрашивали, почем тут продают «порше» и сколько просят за квартиру.

— Слышь, Димон. Видно, Журавлевой для чего-то срочно деньги понадобились, — сказал Заморочнов.

— Ну и что? Может, она хотела себе другую квартиру купить, побольше. Или дом.

— А завещание тогда как? Одной рукой она переписывает, как говорится, все движимое и недвижимое на племянницу, другой — пытается это все продать… Не понимаю!

— Да что тут понимать? Мало ли какие планы у Журавлевой были?

— А может, шантаж? Если с нее кто-то требовал деньги?

— Какой шантаж, Лешка? Обычное дело — люди тут и там меняют квартиры и машины. Племяшка ее заказала, вот и вся недолга.

Свидетельств проживания здесь Зои не было — ни вещей, ни косметики, ни учебников, ни другой какой ерунды, обычно сопутствующей любой молодой девушке. И потому Заморочнов задался разумным вопросом:

— А что эта Зоя тут могла делать? Зачем пришла сюда?

— Я, конечно, мог бы тебе сказать, что преступника всегда тянет на место преступления, но не буду. Может, она пришла полюбоваться на будущую свою квартирку? Или взять что у тетки? Не знаю. Но раз удрала, значит, совесть ее нечиста.

— Смотри-ка, молодая Журавлева. С кем это она тут? — Заморочнов рассматривал фотографию в рамке, стоящую за стеклом на полке у письменного стола. На фоне моря Нина Львовна в купальнике и в развевающемся на ветру расстегнутом сарафане обнималась с молодым мужчиной. Саватеев подошел, взглянул:

— Да этой фотке лет десять — пятнадцать. Какая разница?

— А ты в шкафу видел мужские вещи?

— Видел. Лежат на полочке, аккуратненько так. Пиджаки висят дорогие. Хахаль у нее был какой-то. Но — давно. Когда мужик постоянно в квартире живет, сразу видно. В ванной — ничего, ни бритвы, ни одеколона мужского. Холодильник почти пустой. Видать, бросил он ее, даже вещички не забрал. А она, может, жила надеждой, что вернется, вещички берегла.

— Проверить все равно надо. Узнать, кто он. Тоже ведь вариант — может, он имеет отношение к убийству.

— Расслабься, Леха. У девчонки в сумке деньги, договор с «Металлопродуктом». Она напала на нас, сбежала — так что надо искать ее, а не мужика.

— Я все-таки по соседям пройдусь, узнаю.

— Давай. Отработать, конечно, надо. Только мне никто здесь двери не открыл, когда я понятых искал. Ты побыстрее, ладно? Заканчивать пора.

Старлею открыли только в двух квартирах, и то в соседнем подъезде. Молодой парень, явно только что вылезший из постели, на вопрос Заморочнова недоуменно пожал плечами: «Журавлева? А кто это?» А женщина с первого этажа возмущенно заявила, что не ее дело следить за жильцами — кто к кому ходит. Так что ничего путного выяснить у соседей Заморочнову не удалось.

— Ну что там? — спросил напарник, когда Алексей вернулся.

— Да ничего…

— А чего ты ждал? Дом вон какой, элитный. И народ соответствующий. В таких домах никто в упор друг друга не видит. Люди все богатые, благополучные, заняты только собой. Даже если и знают что — ни в жизнь не скажут. Ни на что другое я и не рассчитывал.

— В конторе надо будет спросить еще, — упорствовал старлей.

— Я спрошу, собирался звонить туда сегодня. Давай сворачиваться. С собой берем компьютер, записную книжку и ежедневник, больше ничего тут нет. Понятые, распишитесь в протоколе. Досмотр окончен.

Оперативники направились на Петровку.

— Кто? Кто это сделал? Нет, я хочу знать, какой идиот связался с прессой? — ревел разъяренный майор. — Кто этот «компетентный источник», который рассказал паршивым папарацци про племянницу? Про нашу основную подозреваемую? Про завещание? Про пропажу документов? И сколько ему заплатили за это?

Подчиненные Никоненко, собравшиеся на вечерней планерке, ежились на своих стульях, мечтая обратиться в хлебную крошку, пылинку, соринку — лишь бы их миновал гнев начальника. А майор поочередно обходил каждого из них, заглядывал в глаза, наклоняясь, орал прямо в лицо, неприятно обдавая густым запахом курева. Вместе с бранными словами из его рта вылетала слюна; оперативники старались незаметно утереться, как только начальник отворачивался, словно опасаясь, что именно в ней содержится вирус майорского бешенства.

— Вам что, зарплаты милицейской не хватает? Тогда вон к чертовой матери из милиции! Идите к бандюкам, идите в охранники! Идите торговать пирожками! Идите вы к… — Далее следовали ядреные, замысловатые матюки, которые в исполнении Никоненко никогда не повторяли друг друга. Оперативники сидели тише воды, ниже травы, зная, что конец нагоняя близок, поскольку матерная ария обычно являлась одновременно и апогеем генеральной порки, и предвестником ее конца. Когда у Никоненко обычных слов уже не хватало, это значило, что он скоро выдохнется.

— А вы? — Майор подошел к месту, где сидели Заморочнов с Саватеевым, и уперся обеими руками в край стола, поглядывая то на одного, то на другого. — Девчонки испугались? Сумочкой она в них кинула, ой как страшно! — издевательским тоном отчитывал он оперативников. — А вдруг там граната, да? Вам, собственно, надо штаны на стуле протирать, бумажки перекладывать, а не в сыскарях числиться! Да разве вы легавые?! Легавые бегать умеют. Быстро. За преступником. А вы… вы, собственно, черепахи, улитки… Вы… вы… слизняки! — И майор, удовлетворенный, что достойное слово для них наконец найдено, значительно повторил еще раз: — Слизняки!

Как только Никоненко выпрямился и сделал шаг в сторону, Саватеев еле заметно вздохнул с облегчением: если уж начальник вернулся к своим обычным «собственно» и «штаны протирать» — считай, спекся. А Заморочнов, пока еще не особенно знакомый со спецификой начальничьего поведения, вздохнул тяжело и виновато. Он корил себя и костерил не хуже Никоненко: надо же так опростоволоситься! Ну вот если бы он с утра прочитал эти газеты, которые спугнули девчонку! Ведь она и сбежала-то наверняка из-за них. Если бы на пять минут раньше они приехали на квартиру убитой! Если бы он не растерялся от неожиданности, не замешкался в этом лифте! Сейчас Зоя сидела бы у него в кабинете и он допрашивал бы ее по всем правилам. И все бы уже стало понятно — не виновата она! Поймав себя на этой странной мысли, старлей сам себе удивился: а чего это, собственно, она не виновата? Тьфу ты, привязалось это дурацкое словцо — «собственно».

Тем временем совещание пошло своим чередом. Капитан Саватеев излагал свои соображения по делу и результаты осмотра квартиры Журавлевой. Заморочнов его не слушал — все это они уже раз двадцать обговорили.

Еще вчера вечером в управление доставили найденный на автобусной остановке портфель убитой. Никаких отпечатков пальцев на нем, естественно, не было. Зато внутри лежал пакет документов, которые нотариус подготовила для «Металлопродукта». Только одного, самого главного, документа в нем не оказалось — договора об имущественной сделке. «Металлопродукт» согласно ему должен был получить в собственность подмосковный завод сельхозтехники. И то, что этот договор оказался в Зоиной сумке, посчитали явным свидетельством против нее. Вывод просто лежал на поверхности, и оперативники его подобрали, особо не размышляя: убийца вынул из портфеля нужную бумагу и передал ее Зое-заказчице. А та, в свою очередь, готовилась передать договор конкурирующей фирме. Три с половиной тысячи американских долларов, обнаруженные в ее сумке, сыщики посчитали авансом, полученным племянницей за доставку важной бумаги. Значимую роль сыграло и ее бегство, хуже того — сопротивление работникам милиции. Поэтому оперативники свели воедино обе версии, и получилось убийство из личных мотивов, удачно закамуфлированное заказчицей под профессиональный интерес.

По поводу звонков о продаже квартиры и машины Журавлевой кто-то из присутствующих сделал совсем уж нелепое предположение: это, мол, племянница дала объявления, уже рассчитывая, что будет продавать полученное наследство. Всерьез эти слова, конечно, никто не воспринял, посчитав эти факты обычным житейским делом, как полагал Саватеев. Но Никоненко все же попросил во время расследования держать в уме третьестепенную версию шантажа убитой.

— Кстати, ты, старлей, что-нибудь по «Металлопрокату» уже можешь сказать? — донесся до Алексея голос начальника.

— По «Металлопродукту», — поправил его тот. — Да, ребята из моего… то есть из УБЭПа сделали подборку сведений. — Хмурый Заморочнов сухим, казенным языком оперативных донесений начал рассказывать: — По данным УБЭПа, за этот сельский завод шла война между двумя конкурирующими предприятиями — фирмами «Металлопродукт» и «Резерв-техника». Оба конкурента вели активную скупку акций завода, только «Металлопродукт» с некоторым опережением. «Резерв-техника» контролируется одной из подмосковных преступных группировок. Раньше она уже засветилась так называемым недружественным поглощением или, по-другому, захватом. Год назад «Резерв-техника» оттяпала складские помещения у некоего предприятия. Действовали по обычной схеме: сначала скупили акции у рабочих, потом сменили председателя совета директоров и с его помощью прикарманили склады. То же самое, вероятно, хотят провернуть и с сельхоззаводом. Доказать что-либо в таких случаях невозможно. Все схвачено, за все заплачено, и, что называется, в документах комар носа не подточит. Ребята из УБЭПа хотя и понимают, что происходит, но ничего поделать не могут — официально все чисто.

Я вот что хотел сказать. Я не согласен с версией Саватеева. Заказчиком убийства могла быть «Резерв-техника». Предполагаю, что там знали о готовящейся сделке с «Металлопродуктом» и, чтобы ее предотвратить, убрали их нотариуса — Журавлеву. Таким образом они получили фору во времени для оформления завода в свою пользу. У них уже практически набран контрольный пакет акций. Пара недель — и власть на заводе может поменяться, а значит, и собственность они распределят так, как им надо.

— А между прочим, в ежедневнике Журавлевой и в блокноте ее племянницы найден телефон одного из руководителей «Резерв-техники», — поспешил добавить Саватеев. — Это означает, что они обе имели с ним контакты. На них обеих могли выйти с определенными предложениями. Племянница воспользовалась случаем, сговорилась с преступной группировкой и получила вышеозначенный гонорар в три с половиной косых, а может, и больше. Наняла киллера, тот хлопнул тетку, выкрал договор и передал нашей девочке.

Алексей тускло возразил:

— Не вяжется. Зачем им такая сложная схема? Думаю, киллера послала сама «Резерв-техника». Девчонка работала помощницей нотариуса, и если бы она захотела, то могла бы документы и так взять.

— Не забывай о наследстве! Ей выгодно было тетку убрать! — снова загремел Никоненко.

— Не думаю, что она знала о завещании. В конторе никто о нем не знал, — напомнил Алексей.

— А ты подумай, Заморочнов, подумай. Это, собственно, твоя работа. Если девчонка так умело по теткиному секретеру лазила, даже сейф смогла вскрыть, неужели завещание не видела? И почему она уволилась, почему от вас сбежала?

— Уволилась от страха, когда тетку убили! Поняла, чем чревата эта работа. А от нас сбежала, потому что прочла все это в газетах! — Старлей тоже повысил голос и ткнул пальцем в разбросанные по столу страницы разных изданий, которые попеременно листали оперативники.

— Что-то, я смотрю, ты ее все оправдываешь, — язвительно заметил майор. — Да все тут одно к одному! Я тебе скажу, как было. Девчонка узнает, что является наследницей теткиного немалого состояния. Обдумывает планы, как бы это наследство получить. Тут настает подходящий случай — ей предлагают выкрасть договор или как-то помешать сделке. Она понимает, что у тетки появились враги, и организует не просто кражу, а убийство! Ведь дураку ясно, что в первую очередь подозрения падут на криминальные круги, к которым относится фирма «Резерв-техника» и которой выгодно было сорвать сделку любым, я подчеркиваю — любым способом! Девчонка получает и плату за свое черное дело, и наследство, теперь она на коне и в шоколаде! И если бы не наш «компетентный источник», который растрезвонил о ней по газетам, — Никоненко обвел злыми глазами своих сотрудников, — то сегодня мы, собственно, это дело уже закрыли бы и она во всем бы созналась!

— С чего вы взяли, что найденные у нее доллары — это плата за договор? А если это всего лишь ее собственные накопления? И договор мог находиться у нее по вполне простой причине. Она его готовила — ведь они вместе с теткой собирались выехать на фирму, — упорствовал старлей.

— Да нет же, Лешка, — принялся убеждать его Саватеев. — В конторе говорят, что договором Журавлева занималась лично. Это самая важная бумага по сделке. И подобные документы она не доверяла даже второму юристу — Заварзиной, не то что неопытной помощнице. Личных денег в таком количестве у девчонки быть не могло, она столько не получала. Кстати, наша птичка и раньше на руку была нечиста. Когда она работала в салоне сотовой связи, то сперла супердорогие мобильники. Как мне рассказала Заварзина, тетка ее еле отмазала в тот раз. А сейчас вот десять тысяч из конторского сейфа увела.

— Кража — это еще не убийство. И та же Заварзина тебе сказала, что Зоя обещала деньги вернуть.

— Это уже не суть важно. Главное — она их сперла. И это характеризует ее как несознательный элемент, — поучал его товарищ.

— И все равно я не понимаю. Если учитывать наследство, которое она, по вашим предположениям, торопилась получить, то логики в ее поступках не вижу. Позарилась на какую-то мелочевку, обокрала контору! А на следующее утро без всякого страха туда же и пришла! Потом по-глупому от нас сбежала… И если денег у нее не было, на какие шиши она нанимала киллера?

— Наследством с ним пообещала поделиться! — вновь вставил свое веское слово Никоненко. — Логики он не видит… Женщины — они вообще логикой не отличаются, особенно такие лахудры, как эта. Она могла рассчитывать, что никто не знает о деньгах из сейфа? Могла. В контору с утра пришла за трудовой книжкой или хотела узнать, что милиция об убийстве думает, последние новости выведать. В это время она могла еще не видеть газет. Тьма вариантов! Кстати, что там по контактам Журавлевой?

— Какой — старшей или младшей?

— Обеих, черт побери! — рявкнул майор.

— Я был в университете, где учится Зоя, — стал докладывать Заморочнов. — У нее последний курс, вечернее отделение. Посещение лекций свободное, а сейчас вообще все на диплом ушли. Дружбу особо с ней там не водят. Впрочем, не только с ней — там каждый сам за себя, у всех своя жизнь. Люди учатся в основном взрослые, серьезные, все работают, семьи у многих. Про Зою преподаватели сказали, что способная, больше ничего. Да, кстати, скоро у них консультации предзащитные начнутся, так что она должна будет там появиться.

— Ничего она не должна теперь. Ищи ее, свищи ее. Не придет она на занятия, неужели непонятно? — нервничал Никоненко. — Помнишь, старлей, я тебе вчера еще сказал — чует мое сердце, не поймаешь ты ее… А что за дружок, у которого она живет, выяснили? Вторая связка ключей из ее сумки от какой квартиры? Может, от квартиры ее дружка? И не с ним ли она все это спланировала?

— Он не с юрфака, это точно. Там про ее парня никто не знает, так же как и на работе.

— Это вообще может быть кто угодно, человек с улицы. Черта с два его, собственно, вычислишь, — досадливо протянул майор, закуривая очередную сигарету.

— А контакты убитой проверяем, — продолжал Заморочнов. — Ее записная книжка и ежедневники изъяты, так что обзваниваем всех. Есть там пара фамилий, вызывающих подозрение. Люди, связанные с алмазным бизнесом. Но это может быть и пустышкой. Поточнее доложу позже.

— Родственникам сообщили?

— Она одинокая была, Виктор Петрович. Мужа нет, отца с матерью тоже.

— Ну племянница-то откуда взялась? — Никоненко смотрел на старлея как на тупицу. — Значит, какая-то родня должна быть?

Заморочнов обиженно засопел — совсем уж его за дурака тут держат, что ли? Но ничем своей обиды не выдал и продолжал:

— Все, товарищ майор, выяснил. Это я вам только про близких родственников доложил. В Мирном проживают ее престарелый дядя и двоюродный брат. Зоя его дочерью как раз и является.

Тут Заморочнов внезапно замолчал, что-то соображая. Когда он вслух произнес название этого города, его озарила догадка: ведь Мирный — это, кажется, в Якутии, или в Республике Саха, как она сейчас называется. Там же алмазы, знаменитые якутские алмазы! А в ежедневнике убитой обнаружились фамилии людей из алмазного бизнеса. «Надо срочно, срочно этим заняться», — взял себе на заметку старлей, но вслух ничего говорить не стал. Решил, что раз уж провинился, упустив Журавлеву-младшую, так сам отработает эту линию.

Паузой воспользовался сообразительный Саватеев:

— Товарищ майор, вы не волнуйтесь, мы в транспортные службы ориентировку прямо сейчас дадим: ведь эта Зоя может домой с испугу рвануть.

Никоненко тем временем промокнул огромным клетчатым платком свой взмокший лоб, затушил окурок в переполненной пепельнице. Подошел к окну и, стоя спиной к подчиненным, протянул:

— Куда она без паспорта рванет… — Затем спросил, припомнив: — А сожителя какого у нашего нотариуса не было?

Капитан Саватеев начал объяснять:

— В ее квартире мы видели мужские вещи. Чувствуется, хорошего качества, дорогие. Но давно уже не ношенные. Кто-то у нее был, видимо, в давний период. Кто — пока не смогли выяснить. Спрашивали у соседей и на работе. Соседи не знают, сотрудники плечами пожимают, говорят, мол, личной жизнью не делилась.

— А! — рубанул рукой воздух Никоненко. — Раз мужик был давно, то скорее всего он не имеет отношения к делу. Зойку эту надо искать, вот что! Так, что еще… В Мирный сообщить родне. Пусть едут хоронить. А то опять за государственный счет придется.

— Я еще вчера дал телеграмму, товарищ майор, — поспешно отрапортовал Алексей.

— В общем, слушайте мои распоряжения. — Майор начал подводить итоги. — Собственно, наша подозреваемая в результате нападения на Заморочнова, — тут он усмехнулся и посмотрел на старлея, — оказалась без паспорта. И это нам на руку. Сделать себе документы она, конечно, может, но на новый паспорт денежки нужны. Если в сумке были все ее сбережения, то она сейчас сидит на бобах. Приличная ксива стоит дорого, и на ее изготовление понадобится время. Поэтому я хочу, чтобы с сегодняшнего дня проверяли документы у всех лахудр ее возраста, которые ходят по улицам Москвы и Подмосковья. Объявляем ее в розыск. В первую очередь передайте ориентировки на все вокзалы и в аэропорты. Далее. Надо пробить мобильники убитой и подозреваемой — кто звонил, кому они звонили. Проверить все контакты. Среди них должен быть парень, у которого живет племянница. Искать надо ее парня. Разрешением на прослушивание ее телефона я займусь сам, прямо сейчас. Хотя теперь, — он снова с укором посмотрел на Заморочнова, — если она девка сообразительная, то своим телефоном пользоваться не будет.

Когда оперативники разошлись, майор подумал, что все же он — великий артист. Ведь чтобы так натурально брызгать слюной и искать виноватого в утечке информации, определенно нужен большой артистический талант. А еще он умеет по-великому материться. Ну, это так, мелочь, к делу отношения не имеет. А вот вовремя подать газетчикам нужную информацию и тем самым подготовить заранее почву, собственно, даже составить общественное мнение — это для дела важно. Теперь, если повезет, не будет у него пятого по счету «глухаря» и убийство раскроют, как говорится, по горячим следам. Как в старые добрые времена… Вот если бы еще этот замороченный так не сплоховал и не прозевал девку… А может, это и к лучшему. Ведь лахудру эту они быстро найдут, тут, собственно, и к гадалке не ходи. Ее поступки — нападение на сотрудников милиции! доллары! похищенный договор! — только на пользу основной версии. То есть лишнее доказательство ее вины. И кстати, новый повод эту версию в газетах подтвердить, чтобы, собственно, укрепить результат. Вон вся Москва уже гудит — как же так можно! Родную тетушку из-за наследства! И начальство довольно. А то ишь, привыкли — разборки криминальные, передел собственности, бандитские перестрелки. А вот получите-ка обычную, собственно, бытовуху!

Никоненко подошел к заветному шкафчику, накапал себе в рюмку водки, выпил, крякнул, заел шоколадной конфеткой. И, еще не дожевав, уселся звонить. — Палыч! — сказал он, причмокивая, в телефонную трубку. — Дело есть. Свежак по вчерашнему убийству на Большой Татарской… Угу… Эксклюзив… В семь на том же месте. И бабки приготовь.

После «разгона» Заморочнов в своем кабинете первым делом набрал номер Зои Журавлевой — вдруг ответит? Но ее мобильник был отключен, как и весь вчерашний вечер. Досадно. Ну как он мог упустить такую важную свидетельницу, оказавшуюся еще и на серьезном подозрении?! Он же профессионал. Во всяком случае, сам себя он считал таковым. Ну ничего, все равно он это дело раскрутит.

Алексей сделал еще один звонок, своему другу в УБЭП, и назвал те самые «алмазные» фамилии из ежедневника убитой, попросив дать на них подробную информацию. Потом договорился с Саватеевым, что тот поедет за распечаткой звонков нотариуса и ее племянницы за последний месяц. Домашний телефон убитой на всякий случай тоже надо проверить. Обещал, что будет ждать возвращения Димона хоть допоздна — и черт с ней, с Ленкой, к которой он опять не попадет на свидание. Сегодня он должен работать. Тем более что именно он виноват в том, что упустил Журавлеву-младшую.

Вообще оперативнику надо или сразу жениться, или быть холостяком до самой пенсии, рассуждал Алексей. Чтобы не тратить драгоценное время на все эти театры, конфеты-букеты и муси-пуси. Ну вот некогда ухаживать за девушками при такой работе. А Ленка каждый раз требует времени и внимания все больше и больше. Значит, пора или жениться, или расставаться. Жениться что-то пока не хочется, вздохнул старлей.

Заморочнов вспомнил о своей матери, которая, по ее собственным рассказам, именно так — быстро, безоглядно — вышла в свое время замуж за Лешкиного отца, капитана милиции. И каждый вечер преданно и верно, не ругаясь, не упрекая ни в чем, ждала его со службы. Это Лешка помнил и сам. Еще он помнил, как побледнела мать, как прикрыла ладонью губы, пытаясь сдержать рвавшийся крик, когда узнала, что отец погиб «при исполнении». Ножевое ранение в живот — он не дотянул даже до прибытия «скорой». Алексей тогда учился в пятом классе, и не было для него более мужественного героя, более яркого образа, чем собственный отец, погибший от бандитской финки. В общем-то и сейчас, пожалуй, нет. В память о нем он и пошел служить в милицию. И точно так же каждый вечер мать ждет теперь его, Алексея, и точно так же ни в чем не упрекает и не корит. Зато всем своим нутром Алексей ощущает, как она им гордится. Она видела в нем отца, и вся ее жизнь словно продолжается, как и раньше, когда он был жив. Именно тем она и была тихо счастлива…

Конечно, с детства его представления о милиции сильно изменились. И в особенности когда началась его собственная служба в органах. Уже несколько раз за недолгую свою карьеру ему пришлось столкнуться с коррупцией, с откровенными подставами, с продажностью сослуживцев. Заморочнов не то чтобы ощущал себя борцом за правду и справедливость, нет. Он просто хотел хорошо, профессионально делать свою работу. И считал ниже своего достоинства иметь отношение к грязным делам, которые стали неотъемлемой частью системы. А она становится не правоохранительной, а праводиктующей. Однако, как это уже понял Алексей, вся беда в том, что если ты не подчиняешься системе, стараешься быть вне ее или действовать вопреки принятым правилам, она тебя изживет. Вытолкнет, выдавит или вообще уничтожит. Он ушел бы из органов совсем, но все чего-то тянул, ждал. Может, память об отце пока не отпускала, а может, глаза матери. Поэтому после последнего случая в УБЭПе, когда в расследуемом им деле по торговле левыми лекарствами под срок подвели молодого парня, а его пузатого директора отмазали по всем статьям, Алексей решил перейти в уголовку. Он считал, что здесь все должно быть проще и честнее: есть хулиганы, грабители, убийцы, бандиты — и их надо просто ловить и наказывать.

В случае с убийством нотариуса Заморочнову хотелось лишь одного: чтобы не осудили девчонку понапрасну. Если же выяснится, что племянница действительно так цинично подставила свою тетку под пули, то пусть она ответит, что называется, по всей строгости. Сердцем, конечно, Заморочнов не верил, что Зоя виновна, но рассудок требовал быть объективным. «Что ж, — сам себя подбадривал старлей, — вести дело поручено мне — значит, мне и карты в руки. И как бы там майор ни распинался, но если убийство совершено по профессиональным мотивам, то я это докажу».

Никоненко, конечно, устроил сегодня им нагоняй по заслугам, думал Алексей. Но с другой стороны, майора явно понесло не в ту степь. Ведь совершенно очевидно, что он старается свалить все на девчонку, чтобы закрыть побыстрее дело. Для него Зоя со своим наследством — легкий, красивый вариант; просто бери и отчитывайся перед начальством. Почему он хочет свести все к банальной бытовухе? Понятно: не желает влезать в разборки между криминальными группировками, если они тут замешаны. Подобное дело начнешь копать — себе дороже может выйти. Или выговор схлопочешь, или пулю — если докопаешься. Как это майор вчера утром сказал? Там, где большие деньги, большие люди. Или нет, вот как: за состоятельными людьми стоят еще более состоятельные. Такие, как правило, жалости не имеют.

Ну уж нет, если девчонка не виновата, то он, Алексей, приложит все силы, чтобы ее выручить. Пусть даже преступление останется нераскрытым висяком. В любом случае Заморочнов постарается докопаться до истины. А для начала эту девчонку надо хотя бы отыскать, ведь ее показания могли бы представлять для следствия серьезную ценность.

В столе у него лежала Зоина сумка. Алексей достал ее и в который раз за сегодняшний день начал перетряхивать, перебирать ее вещи, в поисках хоть какой-нибудь идеи, подсказки — что же на самом деле случилось вчерашним дождливым утром и какое имеет к этому отношение странная девушка Зоя.

Так… Эта вот пачечка долларов — предположительно ее гонорар за договор. Десять тысяч рублей, что оказались с ними в одном конверте, Заварзиной уже вернули. Та, как рассказывал Саватеев, раскудахталась, как курица: спасибо, спасибо, значит, эту преступницу уже поймали? Папка с документами, среди которых лежал и тот самый договор купли-продажи завода. Все бумаги, кроме договора, несерьезные, договор среди них как залетная, нездешняя птица, потому и вызвал подозрения. В сумке находился и пустой, абсолютно новый блокнот, на первой странице которого записан только один номер телефона — тот самый, «Резерв-техники». Причем записан как-то странно: ни пометок, ни имени, только цифры. Что здесь еще… Наушники, плейер, косметичка, ключи, использованный билет в метро, ручка. Какие-то фантики от жвачек и леденцов. Кошелек, в котором денег — кот наплакал. Темный пузырек с лекарством — «Eleuterococcus», такую же микстуру его матери от неврозов прописали. Книжка — сборник рассказов Гарднера об адвокате Мейсоне. «Приятная вещица, — отметил Заморочнов, — классика психологического детектива, образец логического мышления. Если девчонка увлекается литературой подобного рода, то, возможно, поймать ее будет непросто».

Алексей вспомнил ее глаза. Какого они глубокого серого цвета — никогда он таких не видел. Обычно серыми называют глаза, близкие к голубым. А эти — совсем темные, цвета червленого серебра. Там, на месте убийства, когда Зоя вырывалась у него из рук, они так и сверкали стальными, жесткими искорками. А сегодня у лифта они были испуганными, оторопелыми, застывшими от неожиданности. Ну не может девушка с такими красивыми глазами замышлять такое жестокое преступление!

— Фу ты, Господи, — Алексей тряхнул головой, как будто сбрасывая с себя наваждение. Что это он опять про глаза ее вспоминает? Алексей обнаружил, что держит в руках паспорт Зои Семеновны Журавлевой и изучает ее фото.

Что это он хотел сделать? Ах да, передать фотографию на копирование, чтобы разослать по всем отделениям милиции.

«Эх, Зоя, Зоя. Если бы ты не сбежала, не пришлось бы мне тебя сейчас в розыск объявлять», — думал старлей.

На диване перед Зойкой лежали сегодняшние газеты, в которых на все лады журналисты расписывали громкое убийство нотариуса. В самых смелых публикациях девушку откровенно называли «кровожадной наследницей» и «змеей, пригретой на груди». Но казалось, что не эти избитые эпитеты произвели на нее большее впечатление. Удирая от милиции и добираясь до Генкиной квартиры, она уже успела как-то сжиться с мыслью, что ее подозревают в убийстве родной тетки. Сама причина этих подозрений — вот что стало для Зои еще одним неожиданным потрясением.

— Боже мой! Тетка оставила мне наследство… — как безумная то и дело повторяла она.

— Тебе ли как юристу не знать, что ничего ты не получишь, если докажут, что ты тетку заказала? — со вздохом сказал Геннадий.

— Не докажут. Это же глупость несусветная! Все прояснится… и мне перейдет все, что там у тетки было…

Гена видел, что его подругу бьет нервная дрожь, а на лице блуждает жалкое подобие ее обычной дерзкой улыбки. «Делает вид, что озабочена наследством, хотя в действительности напугана до полусмерти», — констатировал он мысленно. А вслух произнес:

— Зой, успокойся. Я понимаю, в этой дикой истории ты пытаешься найти хоть какое-то для себя утешение, но сейчас надо взять себя в руки и понять, что делать.

— Нет, я на самом деле очень рада, что тетка позаботилась о моем будущем. Да мне же и работать не надо будет!

— Лучше подумай, как ты докажешь свою непричастность к ее смерти, — говорил Генка, пытаясь вернуть ее в действительность. — Ты хоть понимаешь, что после того, как ты ударила сумкой этого мента, подозрения против тебя только усилятся? Это у них знаешь как называется?

Зойка испуганно посмотрела на него и пролепетала:

— Знаю…

— Как? — поощрял ее Генка к возврату в разумный мир.

— Сопротивление работникам милиции!

— Вот именно! Они же тебя теперь…

— А что мне было делать?! — защищалась Зоя. — Позволить упрятать меня в кутузку? Сам же знаешь: попадешь туда, потом не вырвешься! Если что — я в любое время могу сама к ним прийти. Может, я так и сделаю, только сначала во всем разберусь. Слушай, спасибо тебе, что ты вовремя успел меня предупредить! — хоть и запоздало, но с чувством поблагодарила она его.

— Не представляю, как ты намерена в этом разбираться. — Геннадий гнул свою линию. — Ты же осталась без всего: без денег, без документов. Ну что ты будешь теперь делать? Я, конечно, помогу чем могу, но…

Зоя начала нервно расхаживать по комнате, размахивая пачкой газет.

— Сейчас, сейчас мы что-нибудь придумаем… Нет, Ген, ты представляешь? Ни с того ни сего у меня — квартира, машина, что там еще у тетки было? Как ты думаешь, счет в банке был?

Генка пересел в угол дивана, грустно наблюдая за Зойкой.

— Наверняка и счет, — сама себе отвечала девушка. — Дача? Черт, вот не знаю, дача у нее есть или нет. Офис… Стоп! Офис! Ну конечно! — Она подбежала к дивану и схватила Генку за грудки. — Офис!

Он смотрел на Зою как на тяжелобольную, медленно отрывая ее руки от своей рубашки:

— Ну что ты говоришь, Зоя?! О чем ты думаешь? Приди в себя! Какой, к лешему, офис?

— Я же наследую теткину часть нотариальной конторы, вот какой офис! Я поняла! Мымра навела на меня ментов! Ведь если меня обвинят в убийстве тетки, я действительно не получу никакого наследства. Помещения тогда отойдут или моему деду, или государству, она с легкостью выкупит их и станет полной владелицей конторы. Это она и организовала убийство… Она… — Зойка обхватила голову руками и плюхнулась рядом с Генкой. — Я так и знала, так и знала, — бормотала она.

— Ты уже вчера говорила это.

— Да, говорила и снова повторяю! — вскинулась Зойка. — Это мымра засадила в тюрьму теткиного мужа, это мымра решила избавиться от тети Нины и теперь подставила меня. У нее был четко продуманный план.

— Твоя тетка сама ей продала часть помещений.

— Может, шантаж! Мымра ее вынудила! — был готов ответ у Зои. — Не зря тетка припасла пузырек с порошком. Это для Заварзиной, я уверена. Кстати… — вспомнила она и деловито поинтересовалась: — Когда умерла Джессика?

Генка отвернулся к окну и насупился. Зоя присела перед ним на корточки и заглянула ему в лицо снизу вверх. Голос ее принял виновато-заискивающий тон, а лицо соответствующее выражение.

— Геныч, ну прости… Я же тебя предупреждала. Надо было ведь тебе доказать, что это за порошок!

Геннадий молчал, а она продолжала ластиться к нему, уверяя, что сделала это лишь из-за его упрямства и неверия.

— Она сдохла поздно вечером, — наконец произнес он. — Это было ужасно…

— Мать видела?

— То-то и оно! Устроила ты нам ночку, что и говорить! Мать только приехала, утром вставать рано на самолет, а тут собака — визжит, скулит, загибается от боли. Пока в клинику дозвонились, она уже околела… Потом мне пришлось ее выносить, закапывать…

— А я что говорила! Отрава сильнейшая, — тихо сказала Зоя, поглядывая на своего друга. — Эх, жалко, порошок в сумке остался… Наверняка он предназначался этой гадине Заварзиной… Какая она все же хитрая! Вынудила меня уволиться, чтобы я не мешала ей ее делишки обделывать! — Она вскочила. — Нет, я должна отомстить! Я должна добиться истины и доказать, что это она убийца! Что у меня есть на нее? Что?.. Ничего, — сама себе спустя мгновение ответила девушка, и неожиданно слезы покатились по ее щекам. — Ничего у меня нет, никаких доказательств, и что мне делать, я не знаю.

Она плакала все громче, все сильнее, а ее друг между тем вздохнул спокойнее: наконец-то наступила реакция! Где-то он читал, что когда женщина проревется, мозги у нее начинают работать лучше — долг выполнила, поплакала, пора подумать и о насущном. Такое у слез очищающее и отрезвляющее действие. Может, и эта безумная наконец перестанет твердить о нежданном богатстве, а пораскинет умом насчет положения, в которое она попала.

Однако рыдания ее стали затягиваться. И Генка неумело погладил Зою по коротким жестким волосам. Зоя обернулась к нему, уткнулась в его плечо и стала затихать. Ободренный успехом, Геннадий пустил в ход и утешающие слова:

— Не реви, мы что-нибудь обязательно придумаем. А Джессика на самом деле противная была псина…

Девушка тем временем почти окончательно успокоилась и начала искать по карманам носовой платок. Внезапно в ее руках появились теткины паспорт и билет до Архангельска, которые она вчера засунула в куртку.

— Вот, — шмыгая носом, она развернула перед Геннадием документ и показала на фото, — это теть Нина.

Некоторое время он разглядывал незнакомое лицо погибшей женщины. Потом перевел взгляд на Зою:

— Слушай, а вы ведь похожи!

— С ума сошел?! — оскорбилась та, и слезы у нее мгновенно высохли. — Она же почти на двадцать лет меня старше! Да и вообще ее все… неинтересной считали.

— Думаешь, ты раскрасавица? — благодушно подколол ее приятель.

— Может, и не раскрасавица. Но я миленькая, — шутливо и в то же время довольно жеманно парировала Зоя.

— Я серьезно. Что-то общее у вас есть. — Он взял девушку за подбородок, поворачивая ее лицо то вправо, то влево. — К тому же это фото, вероятно, сделано несколько лет назад. Черты лица у вас обеих мелкие, тонкие. Глазки большие, круглые.

Зойка, притворно сердясь, ударила его по голове пачкой газет.

— Да подожди ты, — увернулся Гена. — У нее какого цвета глаза? Как у тебя, серые?

Зоя беспечно пожала плечами:

— Не знаю!

— Господи, что ты за человек! Какого цвета глаза у тетки, не знаешь! Она же воспитывала тебя в детстве!

— Ну, это когда было… Да и потом, нужны мне были ее глаза!

— Ага, глаза не нужны. Зато наследство нужно! — беззлобно уколол он ее.

А Зойка опять в шутку замахнулась на него газетами.

— Так, брови у тебя как будто погуще, — продолжал сравнивать родственниц Геннадий. — Цвет волос у Нины Львовны непонятный — так же как и у тебя. Каштановый? Русый? Если ее еще обстричь и взлохматить… — Тут Генка смутился, потому что понял, что говорит о покойнице, а Зоя повертела пальцем у виска. — То есть наоборот: лучше тебя причесать, — нашелся Генка. — В общем, когда состаришься — вот твой портрет.

— Не пори ерунду, Геныч. Вовсе мы не похожи. Тетка даже молодая на лицо была так себе… С одним только кавалером всю жизнь и проходила. И он на ней так и не женился. А на меня, между прочим, еще со школы ребята западали. Значит, я — миленькая, — смеясь, повторила данное себе определение Зоя. — Только ты, чурбан, этого не видишь…

— Ты же говорила, что у нее есть муж, которого, по твоей версии, мымра в тюрьму упрятала? — соскользнул Генка с опасной темы.

— Ха, муж! Это я его так называю. Мымра-то мне и сказала, что официально тетка замужем за Легостаевым не была. Получается, что они всю жизнь гражданским браком прожили. А иначе почему бы тетка все наследство мне отписала?

— Погоди. Какую ты фамилию назвала?

— Какую?

— Ну мужа, который не муж.

— Легостаев, а что?

— Что-то знакомое. Где-то я ее уже слышал. — Генка озадаченно смотрел на девушку. — Какой-то недавний громкий скандал был связан с точно такой же фамилией. Он вообще кто?

— Не знаю.

— Не знаю, не знаю! Что ты вообще о своей родне знаешь?! Чем, кроме себя, в жизни интересуешься? — сварливо проговорил Генка.

Зоя, не терпевшая поучений, начала было закипать, но Геннадий отвлек ее от этого бесполезного сейчас дела:

— Ну хоть чем он занимался?

— Наверное, каким-то бизнесом, — предположила Зоя, — он все время в разъездах. Одно время вроде какие-то дела у него с алмазной компанией были связаны…

— Нет, это невозможно — «наверное, вроде», — передразнивал Генка подругу. — Как ты собираешься доказывать свою невиновность, если все у тебя «наверное» да «вроде»? Он что, тоже из вашего Мирного? Так там, можно сказать, у всех «дела с алмазной компанией», — ерничал он. — Работать-то больше негде — все принадлежит «АЛМИРе», насколько мне известно.

Зойка притихла. Геннадий тем временем поднялся с дивана и направился в свою комнату к компьютеру. Зоя поплелась за ним.

— Что ты намерен делать?

— Попробую поискать через Интернет информацию о твоем загадочном Легостаеве. Что-то в голове вертится насчет этой фамилии, но вспомнить точно не могу.

— Да, кстати, поищи заодно и адрес архангельского следственного изолятора, где он сидит. Я хотела отправить ему телеграмму о смерти тетки.

Геннадий лишь пожал плечами, всем своим видом показывая сомнение в нужности этой затеи, но вслух ничего не сказал. Зоя взяла стул и уселась за спиной своего приятеля, наблюдая за его действиями. Он включил компьютер и вошел в поисковую систему, которая тут же выдала десяток ссылок на новостные ленты, в которых упоминалось искомое имя. Лишь только прочитав заголовки и первые строки этих сообщений, Генка удовлетворенно произнес:

— Ну конечно! Вспомнил! В нашем журнале тоже о нем писали — у нас любят всякого рода светские сплетни. Его ведь зовут Андрей?

— Да. Андрей Кириллович.

— Читай сама, — предложил он Зое и отодвинулся немного, чтобы ей было лучше видно.

«МОНОПОЛИСТЫ ПОЧТИ ДОГОВОРИЛИСЬ» — гласил заголовок одного из сообщений. Далее следовал текст следующего содержания:

Крупнейшие алмазодобывающие компании — российская «АЛМИРА» и южноафриканская «Де Вирс» — достигли соглашения о проведении совместных геологоразведочных работ на территории нашей страны и в районах Центральной Африки…

— Ну и что? — непонимающе проговорила Зоя.

— Дальше читай, — сказал Геннадий.

Зоя быстро пробежала глазами текст. Обычная лабуда — встречи на высшем уровне, последовавшие за подписанием протокола о намерениях двух компаний… выгода совместного использования минеральных ресурсов… стратегические запасы сырья и так далее.

И вот наконец:

…ООО «Северная земля», возглавляемое Андреем Легостаевым, стало одним из первых партнеров консорциума «Де Вирс» в геологическом изучении и разработке выявленных месторождений алмазов в Архангельской области. Специалисты по-разному оценивают возможности сотрудничества «Северной земли» с южноафриканской компанией. Одни считают, что таким образом создан новый канал утечки российских алмазов за границу, другие — что это очередная попытка транснациональной корпорации «Де Вирс» сдвинуть с мертвой точки переговоры, ведущиеся с «АЛМИРой» несколько лет. Мало кому известная «Северная земля» уже получила первый транш на изучение месторождений в размере 1,5 миллиона долларов. Возможно, именно этот факт и подстегнул «АЛМИРу» стать сговорчивее и подписать вышеназванный протокол о намерениях. Кстати, представители «Де Вирс» заявили, что их сотрудничество с «Северной землей» никоим образом не направлено на то, чтобы дестабилизировать мировой алмазно-бриллиантовый рынок. По нашим сведениям, пока «Северная земля» не производит никаких работ по исполнению контракта, хотя с момента поступления денег прошло уже три месяца.

— Ты поняла, кто такой ваш Легостаев? — сказал Генка. — Директор «Северной земли», которая встала между двумя гигантами, «Де Вирс» и «АЛМИРой». Не потому ли он теперь сидит в архангельском СИЗО? Так что твоя Заварзина, может, и ни при чем. Давай-ка еще посмотрим, что тут на него есть.

Следующий интернетовский сайт рассказывал о том, что Андрей Легостаев, исполнительный директор и совладелец «Геоинвестпром» — одной из дочерних фирм «АЛМИРы», приобрел солидный пакет акций коммерческого банка «Европорт» и таким образом вошел в банковский совет директоров. Авторы сообщения строили различные предположения: что же стоит за этой покупкой — желание «АЛМИРы» контролировать деятельность известнейшего финансового учреждения или это всего лишь очередная рокировка в среде крупнейших менеджеров?

Другая интернет-ссылка явно намекала, что А.К. Легостаев, один из четырех учредителей фирмы «Рыбопродуктснабсбыт», — мошенник и жулик. Здесь рассказывалось о том, что правоохранительные органы Кубани пытаются доказать причастность этой фирмы и лично господина Легостаева к грандиозной афере с перепродажей крупной партии осетрины в Турцию.

Андрей Кириллович умудрился попасть и в зону внимания «желтой прессы». На следующем сайте красовался крупный снимок, увидев который Зойка просто ахнула. Ей показалось сначала, что Легостаев на нем запечатлен с залитым кровью лицом и в окровавленной рубашке. Но, прочитав пояснения, Зоя поняла, что его окатила коктейлем «Кровавая Мэри» та голоплечая красотка с кудрявыми темными волосами, что застыла рядом. Все это произошло на новогоднем балу в Якутске у одного высокопоставленного чиновника: некая дама, писал журналист, являющаяся женой не менее высокопоставленного промышленника, выплеснула в лицо Андрею Легостаеву свою недопитую водку с томатным соком. Что стало причиной ее поступка — обычная неловкость, ревность, месть, а может, неподеленные финансовые средства? Дальше журналист дал волю своей самой буйной фантазии.

И наконец, еще одно сообщение повествовало о том, что месяц назад Андрей Легостаев был арестован в Архангельске, где его подозревают в совершении сразу нескольких преступлений экономической направленности, одно из которых тесно связано с нелегальной торговлей алмазным сырьем.

— Ничего себе! — только и могла произнести Зоя, дочитав это своеобразное досье.

— А какова география! Архангельск, Якутск, Кубань, Турция! Подумать только! И ты ничего не знала о своем довольно знаменитом «родственничке»?! — удивлялся ее приятель.

— Ну, не так уж он и знаменит, — оправдывалась Зоя. — Может быть, только в определенных кругах. И потом, какое мне было дело до него? Он и с теткой-то редко виделся, сроду его дома не было. Она все жаловалась — в разъездах, в разъездах. Теперь понятно, где его носило! Не до семьи ему было.

— Боже, храни Интернет! — воскликнул Геннадий. — Как бы без него жил современный человек? Кстати, не думаю, что тебе надо слать телеграммы этому твоему, так сказать, «дядюшке». Арестантам такого уровня наверняка свежие газеты каждое утро вместе с чашечкой кофе и горячей булочкой подносят. Так что не сомневайся: он в курсе.

— Уж конечно! Где это ты в наших тюрьмах такое видел? Фильмов зарубежных насмотрелся?

— Да ладно, это я утрирую, естественно. Но думаю, об убийстве он уже знает. Удивительно, что фамилия Легостаева нигде не переплетается с фамилией твоей тетки! Странно, как это журналисты до сих пор про них не разнюхали? Может, потому что они официально не были женаты… И в таком случае это делает честь такому аферисту, как он.

— Почему? — не понимала Зоя.

— Потому что немного найдется коммерсантов, занимающихся делами подобного рода, которые заботятся о своих женщинах. Наоборот, стараются наоткрывать счета и фирмы на фамилию жены. Легостаев, вероятно, не хотел компрометировать твою тетку, пятнать ее имя. Хотя есть и противоположный вариант: она ему помогала проворачивать дела, потому они вместе и не светились. Такое возможно?

— Знаешь, я так мало знала свою тетку в действительности, что не удивлюсь ничему. Все возможно. Но я предпочитаю считать, что она была порядочная. И среди юристов у нее репутация хорошая, и вообще она тихоня какая-то по жизни была, — ответила Зоя.

— От твоих предпочтений ничего не изменится. А в тихом омуте, как известно, сама знаешь кто водится. Слушай, а он точно ее бойфренд? — вдруг засомневался Гена.

— Дурацкое слово какое — бойфренд, — хмыкнула Зойка. — Он ее муж! Хоть и гражданский, но муж. Они вместе много лет. Кстати, тетка собиралась ехать к нему в Архангельск, ты видел билет на поезд?

— Так, может быть, ее смерть связана с этой поездкой? — предположил Гена. — Как ты думаешь? Она же юрист. Могла она, допустим, намереваться выручить его из тюрьмы?

— Конечно, она любила его и дорожила им безумно. И разумеется, она не оставила бы его без помощи. Полагаешь, ее могли застрелить из-за Легостаева?

— Вполне может быть. Видишь, твоя версия о мымре все-таки отпадает.

— Вовсе нет! Не надо ее отбрасывать! Мымра знакома с теть Ниной давно. Она хорошо знала и Легостаева. И думаю, завидовала им — это просто написано на ее лице. У нее у самой в жизни мало что получалось. Рассуди сам: на ее глазах теть Нина и дядя Андрей день ото дня становились все более состоятельными и влиятельными людьми. А она — всегда вторая, всегда на заднем плане. Вообще почему она ничего не сказала милиции о том, что конторой раньше владел Андрей Кириллович? Специально! Чтобы увести следствие на ложный путь! Видел бы ты, как ее трясло, когда я пригрозила, что ее работу будут проверять! И с какой радостью она мне сообщила, что Легостаев в тюрьме, а она владелица конторы!

— Как-то мелковато это все по сравнению с тем, чем занимался твой «дядюшка».

— Не называй его «моим дядюшкой»! — отчего-то взвизгнула Зойка.

— Ладно, чего ты кричишь? — успокоительно сказал Геннадий. — Я же тебя не примазываю к его, так сказать, деятельности… Знаешь, Зоя, я считаю, что и милиция, и журналисты все равно очень быстро свяжут фамилию Легостаева с твоей теткой. И тогда ты со своим наследством окажешься далеко не самой главной подозреваемой.

— Хорошо бы, — вздохнула Зойка. — Только кто скажет милиции, что тетка с ним жила? Думаю, мымре это невыгодно, ей же начнут задавать вопросы — как она помещения получила, откуда у нее столько денег, чтобы их выкупить? А там что-то нечисто наверняка.

— Почему ты так в этом уверена? Когда произошло переоформление, ты знаешь?

— Да, я видела документы. В феврале, то есть три месяца назад, Легостаев передал свою часть офиса теть Нине, и он полностью стал ее собственностью. А тетка непонятно зачем недавно продала полконторы Заварзиной. Ну вот ты по своей собственной воле стал бы продавать офис в центре города?

— Мало ли что толкнуло твою тетку на это. Думаю, сейчас начнутся разные допросы и Легостаев обязательно всплывет!

От следующей мысли, что пришла ей в голову, у Зойки буквально похолодело все внутри. Ей даже показалось, что ее короткие волосы встали дыбом от ужаса.

— А может быть, менты специально молчат? Может быть, у них указания: все спихнуть на меня, чтобы скрыть настоящих убийц? Ты об этом подумал? Легостаев со своей «Северной землей» встал поперек горла «АЛМИРе». Он же получил полтора миллиона долларов! Ты же сам все читал. Ведь чем он занимался: алмазы, геологическая разведка, инвестиции, финансы, банк, даже рыба какая-то. И это, наверное, еще далеко не все. Вдруг и тетка имела отношение к его делам… А если и его, и тетку убрала «АЛМИРА»? Ты понимаешь, какие там люди? Компания практически государственный монополист… Боже мой, если все это так, то мне сроду не оправдаться…

Генка удрученно замолчал, тем самым признавая справедливость Зоиных предположений. Зоя в этот момент опять задумалась о своей беззаботности: ну почему, почему она никогда не интересовалась, чем жила ее тетка, чем занимался ее муж, что в их жизни происходило? Может быть, тетке давно уже угрожала опасность? Что за равнодушие, бессердечие? Впрочем, вряд ли тетка стала бы ее посвящать в подобные дела. Если уж Нина Львовна была с ними связана, ни за что не вовлекла бы в них племянницу. Да и в случае опасности Зоя не смогла бы ничем ей помочь. «Она меня любила, — думала Зоя. — Она меня поддерживала. А вот я ни разу даже не спросила, все ли у нее в порядке». А от того, что тетка сделала ее своей наследницей, на душе у Зои делалось еще неприятнее.

Но тут же она вспомнила о собственной участи на данный момент: участи преследуемой, напрасно обвиненной, гонимой, бездомной жертвы. Ее захватил вихрь двойственных мыслей и чувств: с одной стороны, ей было жаль саму себя, с другой — она испытывала сострадание к так жестоко убитой тетке и ее мужу, оказавшемуся за решеткой. «Господи, да если бы я была в курсе, чем занимаются мои родственнички, я и на работу к тетке не стала бы устраиваться!» — возмущалась одна частичка Зойкиного сознания. «Да нет, все равно бы устроилась, мало того, помогала бы им, если бы знала, что они попали в беду», — шептал внутренний голос.

Впрочем, не привыкшая к подобной двойственности и к уколам совести Зоя постаралась побыстрее отогнать все эти мысли и с наигранной беспечностью обратилась к приятелю:

— А не пора ли нам пообедать, Геныч?

— Пообедать? — Генка тоже как будто вынырнул из другой реальности, такой озадаченный у него был вид.

— Да. Что-то мне на голодный желудок туго соображается. Выключай компьютер, пойдем посмотрим, что там у нас есть в холодильнике.

Геннадий повиновался. Но в отличие от Зои его собственные мысли, видимо, не отпускали его так быстро. Некоторое время он молча наблюдал, как девушка хлопочет у плиты, как достает продукты, тарелки. А потом с пасмурным выражением лица произнес:

— Я думаю, что тебе лучше отсюда уехать. Причем как можно скорее.

— Почему? — испуганно обернулась к нему Зоя. Догадка сработала мгновенно — девушка вспыхнула и даже покраснела от гнева. Потом презрительно усмехнулась и посмотрела на него свысока: — Что, испугался иметь со мной дело?

— Дурочка! — оторопел от такого неожиданного предположения Гена. И пояснил: — Милиция быстро вычислит, где ты сейчас находишься. У нас же у всех поводки. — Он кивнул на лежавший перед ним мобильный телефон. — Я знаю, что у ментов вошло в моду разыскивать подозреваемых, отслеживая их телефонные разговоры. Твой номер у них, естественно, уже есть.

Зоя, несколько смутившись от того, что заподозрила своего друга в столь низменных побуждениях, повернулась к нему спиной, но по-прежнему заносчивым тоном продолжала:

— Мой телефон отключен. Я специально вырубила его, после того как сбежала от них. Я же не идиотка, понимаю…

— Если ты подозреваемая, то они обязательно запросят распечатку всех твоих звонков — и входящих, и исходящих. По номерам телефонов установят фамилии и адреса людей, с кем ты общаешься. Это дело нескольких часов. Они скоро могут быть здесь.

Зоя ахнула и опустилась на стул.

— Генка! Да! Я же тебе последнему звонила! И вообще твой номер у меня, наверное, чаще других встречается! Что же мне делать? Куда идти? У меня нет ни денег, ни документов, ничего! Все осталось в той сумке…

На плите начали подгорать котлеты, но оба они не чувствовали запаха. Геннадий наблюдал за Зоей — сначала ее охватила растерянность, затем стали нарастать страх и отчаяние. До девушки быстро доходило, что положение становится все серьезнее и напряженнее. Выдержав эффектную паузу, Геннадий произнес:

— Я знаю, где тебе спрятаться! Я тебе помогу!

Перед Зойкой блеснул лучик надежды.

— Я отвезу тебя в наш деревенский дом. От Москвы недалеко, но это и лучше — смогу тебя навещать почаще. Поживешь там, пока хоть что-то не прояснится. Вряд ли они будут проверять все дачи твоих друзей, ведь правда?

Зойка от облегчения и в знак согласия радостно поддакнула. На сковороде тем временем от котлет остались практически одни угли, и тут оба наконец почувствовали запах горелого мяса. Зойка быстрым движением выключила газ и сунула раскаленную сковороду вместе со сгоревшими котлетами под холодную воду. Всю кухню мгновенно заполнил сизый чад.

— Я надеюсь, мне не придется там за курами или телятами ухаживать. А то их может постигнуть участь твоей собаки, — пошутила она, намекая на прежнее условие ее проживания в Генкиной квартире. Но, тут же поняв, насколько неуместной и даже дурной выглядит ее шутка, Зойка заискивающе пролепетала: — Извини, что-то я глупости несу… Я сейчас новые котлетки поджарю! — и кинулась отдраивать сгоревшую сковороду.

— Да брось ты! Собирай лучше шмотки, да постарайся ничего не оставить. На случай обыска… И боюсь, у нас мало времени. Пообедаем где-нибудь по дороге.

Зоя согласно закивала, вытерла мокрые руки и побежала в Генкину комнату упаковывать свои вещи. Хотя все они уже почти были собраны — ведь только вчера, перед приездом Генкиной матери, ей пришлось их сложить в сумки и спрятать под кровать. Так что сборы заняли совсем мало времени — Зоя как следует просмотрела все полки и шкафы, запихала в спортивный баул обнаруженный там свитер и заодно проверила, на месте ли драгоценный дедов камешек, который она бережно хранила на «черный день». «Чувствую, что скоро придет и твой черед!» — сказала она алмазу, вынув его из завязанного узлом застиранного носового платка, хранимого в старой косметичке. Полюбовавшись немного камнем, девушка уложила его обратно. Уже через пятнадцать минут она появилась на пороге кухни, где Генка наскоро дожевывал бутерброд.

— Я готова!

Они медленно плелись по Волоколамскому шоссе, пытаясь выехать из Москвы вместе с плотным потоком автомобилей. Дождь, не перестававший уже второй день, сильно затруднял движение. Геннадий осторожно и спокойно вел старенький «фольксваген», в то время как Зойка вся издергалась на соседнем сиденье. «Куда ты прешь, козел! Ну ты только посмотри, какой гад! Вот придурок, сначала водить бы научился!» — то и дело грозила она маленьким кулачком в адрес соседних машин.

Вечером возле Генкиного подъезда Заморочнов с Саватеевым решали, есть ли смысл оставаться караулить возвращение парочки.

— Что ты будешь делать! — возмущался Саватеев, приглаживая усы. — Опять мы ее упустили! Главное — приди мы на полчаса раньше, эти голубчики были бы уже у нас в руках, а к этому времени уже и раскололись бы. Как об этом Никоненко докладывать, даже и не знаю, — расстраивался он.

Заморочнов досадовал молча, кляня про себя московские пробки, из-за которых они задержались. Квартира Геннадия Колыванова, чей номер сотового телефона так и отсвечивал в полученной распечатке и куда поступил последний звонок Зои Журавлевой, находилась далеко от центра. У них были с собой две связки ключей, взятых из сумки девушки, — оперативники намеревались проверить, подойдут ли они к квартире Колыванова. Если подойдут — значит, тут она и жила. Но без ордера на обыск и без самого хозяина опробовать связку они не решались — вламываться в квартиру пока не было оснований. Повезло еще, что соседка по лестничной клетке опознала Зою по фотографии и подтвердила, что «энта девка» тут часто появляется.

«Семья-то у них положительная, — рассказывала словоохотливая старуха. — Мать — профессорша, а парень — журналист. Тихий такой. А энта девка его с толку небось сбивала, — говорила бабка, стараясь угодить милиционерам. — Бывала она тут очень часто, даже с собакой ихней гуляла во дворе. Да они только что уехали! Я-то как раз внучека ходила из детсаду забирать. А Генка и энта самая сели в машину и кудай-то подались. А внучек мой и говорит: смотри, мол, бабуля, вот самая што ни на есть дорогая иномарка. Как ее, заинька? — крикнула она в комнату. — Фольва… тьфу ты, не выговоришь». Подошел «заинька» и, выглядывая из-за бабкиной юбки, подсказал: «"Фольксваген", бабушка».

Старуха пыталась рассказать им сплетни и про остальных квартиросъемщиков, так что оперативники с трудом от нее избавились. Главное стало понятно: подозреваемая только что уехала отсюда в неизвестном направлении на темно-синем «фольксвагене», предположительно принадлежавшем Колыванову Г.А. Заморочнов экстренно запросил Госавтоинспекцию: выяснилось, что гражданин Колыванов Г.А. в автовладельцах не числится, хотя права на вождение имеет, а значит, машиной может управлять по доверенности. Опять неудача, думал Заморочнов, знали бы номер «фольксвагена» — остановили бы на ближайшем гаишном посту.

Оставалось только одно: ждать их возвращения. Заморочнов связался с Никоненко, и тот, отматерив его прямо по телефону, обещал прислать на всякий случай подкрепление и ордер на обыск.

А темно-синий «фольксваген» в это время продолжал двигаться в сторону области. Наконец высотные дома столицы закончились — машина выехала за город. Поселок, в который вез свою подругу Геннадий, назывался Нахабино и находился всего в двух десятках километров от Кольцевой автодороги. Правда, деревней его назвать было трудно: частные маленькие дома чередовались с многоэтажной застройкой, много было и современных коттеджей. Вскоре они подъехали к приземистому деревянному дому, принадлежавшему когда-то, как пояснил Генка, его бабушке. Он стоял почти на самой окраине, среди таких же старых развалюх, и был окружен потемневшим от времени забором. Гена открыл ворота и въехал прямо во двор.

Зоя вышла из машины, потянулась, подставила лицо мелким дождинкам и вдохнула полной грудью прохладный воздух. Пока Геннадий возился с замками, отпирая двери, девушка решила обойти вокруг дома. Сад, находившийся на заднем дворе, был основательно запущен; никакого намека на грядки, а уж тем более на кур или другую деревенскую живность не ощущалось, хотя тут и стоял сарай, в котором когда-то, возможно, эту живность разводили. Не боясь замочить ноги в мокрой траве, Зойка пошла в глубину сада. Здесь было очень много зелени. Вот-вот готовы были зацвести яблони — тугие розоватые бутончики застыли в ожидании солнца. Вдоль забора тянулись ягодные кустарники, покрытые мелкой, начинающей разворачиваться листвой. Цветы черемухи, сбитые дождем, устилали молодую траву белым конфетти, сирень уже завязывала в гроздья будущие соцветия. Вокруг бушевал май — во всей своей красе и ароматах, и, невзирая на дождь и прохладную погоду, отчаянно и весело голосили птицы.

«Какая же красота! Это тебе не московские бетонные коробки», — подумала Зоя и озорно дернула рябиновую ветку. С резных острых листиков на нее брызнули капли воды, окатив свежестью, окончательно измочив волосы, плечи, руки. Но Зоя лишь засмеялась и тряхнула следующую ветку.

— Ты где? — донесся голос Геннадия.

— Иду! — ответила она.

Возвращаясь к дому, Зоя сорвала с яблони бело-розовый бутончик, получив попутно новую порцию холодного душа.

— Геныч! Смотри, яблони вот-вот зацветут! — протянула она приятелю раскрытую ладонь.

— О Боже, о чем ты только думаешь! Да ты вся мокрая! — простонал Генка. — Пойдем в дом.

У порога стоял Зоин баул с вещами, который Геннадий уже успел вытащить из багажника. Он подхватил сумку и кивнул ей на дверь:

— Заходи, не стесняйся. В доме холодно и сыро, но уж потерпи, отопление здесь газовое. Сейчас включу котел, и постепенно комната прогреется.

В небольшой террасе на вешалке висели старые куртки, пальто и кофты. Отсюда начинался тесный коридор, справа от которого оказалось некое подобие кухни с маленькой газовой плитой и холодильником. Слева — туалет и ванная. Комната в доме была одна, зато большая — здесь было сумеречно и пахло затхлостью. Зоя огляделась: шторки по старинке на леске, стол у окна, шкаф, этажерка, диван, кровать. Геннадий занялся газовой колонкой и чем-то гремел на кухне, а Зоя достала вещи из сумки, чтобы переодеться и сменить мокрые ботинки.

— Здорово здесь, — сказала она своему другу. — Только почему вы за садом не ухаживаете?

— Пока бабушка была жива, она занималась. А сейчас ни у кого нет времени, — пояснил Гена. — Ты пока располагайся, а я сгоняю в магазин, куплю тебе еды.

Когда Геннадий ушел, Зоя натянула на себя свитер потеплее и раскрыла окна, чтобы выгнать затхлый воздух. Затем направилась на кухню делать ревизию: у нее от голода уже сосало под ложечкой. Холодильник был пуст и даже отключен. А вот в столе обнаружились разная крупа и консервы, и девушка решила, что в доме все-таки бывают часто, раз наличествует подобный запас продуктов. Здесь же на подоконнике стоял старенький радиоприемник, а вот телевизора нигде не наблюдалось.

«Чем же я буду тут заниматься? — раздумывала она. — Радио слушать, что ли?» И тут же себя одернула: нечего плакаться, спасибо, что хотя бы такое убежище нашлось. Будет книги читать. Изучать наследственное право. И думать, как выбраться из этой ситуации.

Через полчаса вернулся Генка. Принес огромные пакеты с едой.

— Ты решил меня тут на всю жизнь поселить? Куда столько накупил? — говорила Зоя, разбирая покупки.

— Неизвестно, сколько тебе придется тут отсиживаться. В столе есть крупа, можешь пользоваться.

— Спасибо, я уже видела. Ей сколько лет?

— Не бойся, не отравишься. Это все я зимой покупал, когда с матерью поругался и жил тут две недели.

— А она сюда не нагрянет? Вроде самый дачный сезон начинается.

— Она же опять на свои раскопки укатила. Теперь на все лето, не меньше.

— Давай тогда ужин готовить, я голодная как волчонок.

— Готовь, а я должен вернуться в Москву.

— Уже? — разочарованно протянула Зоя.

— Работа, — пояснил Генка. — Мне еще статью дописывать, а завтра с утра в журнал сдавать. На всякий случай я оставлю тебе денег. Надеюсь, ты еще помнишь номер телефона редакции? Завтра я целый день буду там. Если понадобится что-то — звони из автомата, карту телефонную я тебе купил. Мобильным не пользуйся. Я постараюсь завтра к вечеру приехать, а ты без лишней надобности из дома не выходи.

Сделав последнюю экскурсию по дому, разъяснив, что где лежит и как пользоваться разного рода вещами, Генка с ней распрощался, а Зоя, занимаясь ужином, стала раздумывать, как бы ей скоротать предстоящий вечер.

— Стоять! Руки за голову! Лицом к стене! — Грубые ботинки шарахнули Генке по ногам, раздвигая их в стороны, а между лопаток уперлось что-то сильно смахивающее на ствол автомата. Он замер, больно ткнувшись лбом в дверь собственной квартиры. «Вот это да! — мелькнуло у Генки в мыслях. — Я вас, ребята, конечно, ждал, но не с такой же помпой!»

— Он чистый! — послышалось за спиной, после того как его карманы, бока и брюки обшарили чьи-то жесткие руки. — Повернуться! Руки не опускать! — скомандовал тот же голос.

Геннадий повиновался.

— Где Журавлева? — спросил его невысокий светловолосый парень в штатском, стоявший меж двух омоновцев в масках и в камуфляжной форме.

К этому вопросу Генка был готов:

— Я отвез ее к метро.

— Долго же ты катался, почти пять часов, — сказал второй человек в штатском, с рыжими тараканьими усиками.

— Я к приятелю потом поехал, на другой конец города. Можно руки опустить? — попросил Генка.

— Квартиру открывай и заходи внутрь, — приказал светловолосый.

Разговор у них получился долгий. Пока одни шарили по квартире, другие трясли его и так и эдак, выворачивая всю душу наизнанку. Тот, что с тараканьими усиками, даже дал ему в челюсть, да с такой силой, что Генка чуть не упал со стула. Светловолосый вел себя интеллигентно и задавал путаные вопросы о Зое. Геннадий пытался убедить этих ребят, что она узнала о теткином завещании только из газет и потому не может быть заказчицей убийства. Еще по дороге домой он тщательно продумал все, что будет говорить, если ему придется столкнуться с милицией.

Он «честно» признался, что Зоя была его подружкой и часто проводила у него ночи. Нет, постоянно она здесь не жила. Да, он дал ей ключи от своей квартиры — потому что доверял и потому что так удобнее. Да, она была у него в ночь перед трагедией. И до этого две ночи подряд, поскольку это были выходные дни. Да, они прекрасно провели время и измяли всю койку. Да, она рассказала ему, что ее тетку застрелили. Нет, ничего такого она не говорила. Нет, о завещании она точно не знала. Очень переживала. Ничего такого, что указывало бы на ее причастность к убийству, он от нее не слышал. Никаких странностей в ее поведении не заметил. И вообще она изрядно напугана этими обвинениями — Генка показал на газеты, которые так и остались лежать на диване. На вопрос, где девушка живет постоянно, он лишь пожал плечами и сказал, что как будто снимает комнату в Медведково. Где именно — он не знает, никогда там не был.

— Почему она сбежала от милиции?

— Просто испугалась…

— Где же она сейчас? — спрашивал светловолосый.

— Собиралась на занятия в универ. Я подкинул ее к метро, — убедительно врал Геннадий.

— Она вернется к тебе сегодня?

— Нет, мы не договаривались.

— Где ты сам мотался весь вечер?

— Ездил к другу, я же говорил. Только больше в пробках стоял, — ответил он.

Геннадий действительно по дороге из деревни предусмотрительно заехал к приятелю, который очень кстати проживал на Волоколамке. Его тут же проверили. Приятель подтвердил, что Генка у него был.

Но только, кажется, милиционеры не очень-то верили во все это. Рыжеусый вообще начал подозревать в убийстве не только Зойку, но даже и Генку: он прямо спросил, как тот провел вчерашнее утро. У Генки алиби не было. Но и у них не было прямых оснований задерживать его.

— Когда вы собирались встретиться в следующий раз с Журавлевой? — спросил рыжеусый.

Геннадий пожал плечами:

— Решили созвониться, и все.

— Ну-ка набери ее номер, — скомандовал второй оперативник. — Если ответит, дашь трубку.

Геннадий повиновался. Дал послушать светловолосому механический голос, сообщавший, что телефон абонента выключен.

Потом оперативники переругались. Один доказывал, что Колыванова надо задержать хотя бы на сутки, второй — что против него нет вообще никаких улик и нарушать закон не следует. Геннадий в душе просто покатывался со смеху, наблюдая, как они разыгрывают перед ним давно устаревшую фишку: «плохой — хороший следователь». Виду, что ему смешно, Генка, конечно, не подавал — на его лице не дрогнул ни один мускул и даже глаза оставались серьезными. Ну а в голове тем временем проносилось: «Когда же наша милиция поумнеет? Эти штучки стары как мир и рассчитаны на полных дураков».

— Ну как мы сейчас Никоненке об этом доложим, а? — бушевал тот, что с тараканьими усиками. — Ты хоть понимаешь, что он из нас завтра фарш на котлеты нарубит? Он же нам омоновцев прислал, а мы… Что, зря группу просили? Давай заберем парня, пока не поздно.

— На каких основаниях? — упрямился светловолосый.

— Да видно же, он с этой девкой заодно! Может, именно он был исполнителем, стрелял в нотариуса? У нас он быстро все расскажет! Он и под описание киллера подходит: волосы темные и куртка у него кожаная на вешалке висит.

— А бейсболки нет. А если серьезно, то этих оснований недостаточно. Под такое описание подходит каждый второй. Если б он был виновен, то, наоборот, позаботился бы о своем алиби. И по его словам, девчонка о завещании из газет только узнала. Может, она и сама не виновата.

— Все равно его надо допросить. Нормально, как принято.

При этих словах Генка поежился.

— Допросим. Вызовем в управление.

— А вдруг он исчезнет?

— Не исчезнет. Он подписку нам даст. — И светловолосый протянул Геннадию бумагу и ручку.

Пока усатый вздыхал, охал и чертыхался, «подозреваемый» с готовностью написал то, что от него требовалось, — никуда, мол, он из столицы уезжать не будет, вплоть до особых распоряжений. Когда милиционеры ушли, Геннадий устало поплелся в ванную приложить холодное полотенце к распухшей губе. Но если бы он услышал, что оперативники продолжают на лестнице свой спор, хотя их уже никто и не слышит, то очень бы удивился. И понял бы, что напрасно потешался над ними.

— Лешка, я тебя прошу, не нарывайся. Давай возьмем парня, подстрахуемся.

— Димон, он, между прочим, журналист, а ты ему в морду заехал.

— Ну и что, при задержании всякое бывает.

— Подумай еще, что с ним за ночь в «обезьяннике» может случиться. И представь, что потом про наш отдел в газетах напишут. Да если он не виноват, неприятностей не оберешься! И в квартире у него ничего такого мы не нашли, даже вещей девчонки нет. За что брать? За то, что он с ней спал?

Саватеев задумался. Да, с прессой по нынешним временам лучше уж не связываться. Эти журналюги такой скандал могут устроить, что мало не покажется. И пойдет: выговор, понижение в должности, не дай Бог, еще увольнение… Он неохотно согласился с Заморочновым:

— Ну как знаешь, только смотри не пожалей. Ты отвечаешь за это дело сам. И перед майором будешь оправдываться сам.

— Хорошо, — вздохнул старлей и подумал, что, возможно, он действительно об этом сильно пожалеет.

На следующее утро Зоя встала рано. Всю ночь она провела в каком-то полузабытьи — то проваливалась в быстрый, неспокойный сон, то просыпалась от звуков непогоды. По крыше барабанил дождь, в окна скреблись ветви деревьев, отсыревшая постель никак не давала толком согреться. Так что ночь не принесла ей ни отдыха, ни покоя. А утром она получила новые неприятные известия.

Добредя до первого попавшегося киоска, Зоя купила свежих газет в надежде прочесть там что-нибудь утешительное о ходе расследования убийства своей тетки. Но пресса лишь только нагнала на нее новую волну отчаяния: газетчики сообщали, что теперь милиция обладает неопровержимыми уликами, подтверждающими, что нотариуса «заказала» ее собственная племянница. Для того чтобы получить наследство, она «сдала» свою тетку некоей подмосковной преступной группировке, за что предположительно получила три с половиной тысячи американских долларов. Племянница также готовилась передать в криминальные круги секретный договор по крупной имущественной операции, который готовила ее тетка к подписанию. Изначально договор был в портфеле убитой, похищен в момент совершения преступления и найден впоследствии у племянницы. Таким образом, писали журналисты, она действовала по особо изощренной схеме: убрала тетку чужими руками и очень удачно завуалировала свои истинные мотивы — получение наследства. Журналисты предполагали, что злоумышленница, несмотря на молодость, обладает прекрасным чутьем, позволившим ей мгновенно сориентироваться в ситуации: в момент задержания она оказала сопротивление милиции и сумела скрыться, оставив, однако, в руках оперативников важные свидетельства своей виновности. Многие газеты также ерничали по поводу нерасторопности наших правоохранительных органов, упустивших вероятную преступницу, которая практически была у них в руках. А одно из изданий даже публиковало Зойкино фото и призывало граждан сообщить о месте ее нахождения. И ни слова, ни намека на Легостаева, на «АЛМИРу», на возможную связь тетки с экономическими преступлениями своего гражданского мужа.

«Маразм нарастает», — думала она. Первым ее порывом было идти в милицию и устроить скандал. И подсказать направление, в котором стоит вести расследование. Но порыв этот быстро угас под напором здравых рассуждений о перспективах оказаться в тюремной камере. Зоя кинулась искать телефон-автомат, чтобы позвонить в редакцию журнала и посоветоваться с Генкой. Пока она шла по улицам, ей казалось, что на нее с подозрением смотрят все прохожие. «Да что это со мной, — одергивала себя девушка, — никому нет до меня никакого дела. Моя фотография вышла мелко и смазано, к тому же люди склонны забыть, что прочли, уже через минуту». Однако паника только нарастала: Зоя набирала трясущимися руками номер редакции, а перед ее мысленным взором то и дело возникали картины — как ее хватают и сажают в каталажку.

Ни один из телефонных номеров, которые она набирала, не отвечал, и только тут девушка поняла, что сейчас еще девять утра и в редакции никого нет. Опустив пониже голову и стараясь не смотреть по сторонам, она быстро направилась к дому. «Надо перезвонить туда часа через два», — думала Зоя, и сердце ее тягостно ныло от мысли, что опять придется выдержать эту пытку встречными прохожими.

Вернувшись, девушка немного успокоилась и еще раз перечитала сообщения в газетах. Привела в порядок мысли. Вспомнила события двух прошедших дней и постаралась все разложить по полочкам. Сначала голова просто кружилась от всех этих нелепостей. Откуда набралось столько улик против нее? Что за идиотское стечение обстоятельств? Постепенно она пришла к выводу: нет, это не стечение обстоятельств. Ее грамотно и целенаправленно подставляют!

«И черт дернул меня лезть в теткин сейф! Зачем, ну зачем я взяла эти деньги, теперь вот как все обернулось», — вертелось у нее на уме. Другая часть сознания тут же норовила оправдать этот поступок: «Да, но ведь в газетах речь идет только о долларах. Получается, я была права — это личные средства тетки, и о том, что они лежали в сейфе, никто не знал. Иначе меня обвинили бы в том, что я обворовала контору на огромную сумму, а не в том, что получила деньги от преступной группировки. А мымра, говоря о возврате денег, имела в виду только десять тысяч рублей, которые, видимо, и составляли субботнюю выручку».

Потом Зоя вспомнила о злосчастном договоре, на который указывали газеты как на главную улику. Как он мог оказаться в ее папке, в ее сумке? Девушка тут же откинула вновь было возникшее предположение, что он валялся в коридоре теткиной квартиры, а она заметила его лишь когда собирала рассыпавшиеся бумаги. «Его точно не было на полу. Такими бумажками не раскидываются. Их хранят как зеницу ока. И глупо думать, что тетка его случайно обронила. Или что я несколько раз ходила мимо и не замечала, что он там лежит. Остается одно: он был у меня в папке уже некоторое время. И поскольку я его туда не клала и даже в глаза не видела, то его мне подкинули».

ПОДКИНУЛИ! Это слово как будто обожгло ее разум. Сердце отчаянно забилось. Ведь изначально, как писали газеты, договор находился в портфеле у тети Нины! Получается, что он успел побывать в руках у преступника! Мало того — тот имел возможность подложить документ в ее сумку! Но где, когда, как это произошло? Договор — не монетка, не ключи, не какая-нибудь мелочь, которую можно незаметно сунуть в карман или опустить в сумку, просто стоя рядом. И преступник не какой-нибудь Копперфилд, чтобы творить чудеса и материализовать предметы в неожиданном месте. Чтобы вложить бумаги в Зоину папку, надо было ее достать из сумки. Открыть. Пристроить документ. Закрыть и вновь водворить на место. Для этого сумка должна оказаться без присмотра на какое-то время. Зоя лихорадочно вспоминала, когда такое могло произойти, ведь где бы она ни была, куда бы ни заходила, сумку из рук она не выпускала. Разве что только дома и… на работе! Выходило, что нигде, кроме как в конторе, подкинуть договор ей не могли. Она отчетливо вспомнила, как пошла вчера в теткин кабинет искать адрес СИЗО, как оставила свою сумку на стуле в приемной и как «эти ведьмы» о чем-то там переговаривались.

«Точно! — догадалась пораженная Зоя. — Значит, все же мымра! Или кто-то из ее подпевал — Рита или Ира. Или все вместе. Подкинули улику и стали скорее вызывать милицию — чтобы меня взяли, что называется, с поличным! Только вышло не совсем так. Это самое „поличное“ оказалось в руках милиции, а я пока на свободе. Пока… Так неужели все это задумала Заварзина? Избавилась от Легостаева, от Нины Львовны, а теперь решила и меня посадить в тюрьму? Конечно, ей это выгодно, не то я расскажу о ее махинациях!»

И Зоя снова вспомнила о бриллиантовой пыли. Если б только у нее остался пузырек! Она пошла бы и сама подсыпала этой мымре смертельного песочка в чай с молоком, который она так любит хлебать!

«Что же она за человек, эта Татьяна Николаевна? — размышляла девушка. — Какие она должна иметь связи, чтобы провернуть такое? Или на нее вышли враги Легостаева и тетки, чтобы, заручившись ее поддержкой, разделаться с обоими?» Но если так, то Зое ни за что не справиться с мымрой и с людьми, которые за ней стоят.

В голове у Зои вновь образовалась каша из предположений, догадок и гипотез. Сведения о Легостаеве, почерпнутые из Интернета, только добавляли в эту кашу перца. И то, что даже сегодня его имя не появилось в сообщениях прессы, говорило о каких-то высоких, грозных силах, которым выгодно скрывать вероятную связь совершенного убийства с его деятельностью. Или о тупости милиции?

Но что же делать ей, Зое? Жертве, случайно втянутой в коловращение больших разборок, огромных денег, теневых, а может быть, и — чем черт не шутит — государственных интересов? Так и ходить по улицам без документов, с низко опущенной головой, шарахаясь от каждого показавшегося впереди человека? Правосудия дожидаться, которое может никогда не восторжествовать?

Нет. Это не для нее.

Она уже знала, что ей следует предпринять.

Через два часа, стоя в телефонной будке и затравленно оглядываясь по сторонам, Зоя пыхтела в трубку:

— Ты видел, что про меня сегодня написали?

— Да. Я скоро приеду, и мы все обсудим.

— Я решила ехать в Архангельск.

— Удивительно, но мы одинаково мыслим.

— Что ты имеешь в виду?

— Я тоже об этом подумал. Больше того — я еду с тобой.

— Что-о-о?

— Одна ты не справишься. Я уже договорился на работе, меня отпустят.

Заморочнов уже поужинал и собирался посмотреть по телевизору какой-то боевик, когда на его мобильном раздался звонок и высветился номер Саватеева.

— Лешка, ты где? — орал Димон в трубку.

— Почти в кровати, где еще.

— Бери ноги в руки и на Ярославский вокзал! Похоже, нашу девочку задержали!

— Не может быть! — не поверил ему старлей. В глубине души он был почему-то уверен, что Зоя слишком умна, чтобы так запросто попасться.

— Почему это не может? Очень даже может! По описанию — она, наша Журавлева: стриженая, нечесаная, худенькая, в джинсовом костюме. Главное — без документов! Стояла у касс дальнего следования. И парень с ней был высокий, черноволосый, только он убежал. Журналист ее, как пить дать.

— Я еду.

— Давай, я тоже туда. Минут через сорок встречаемся в метро на Кольцевой, в центре зала.

Алексей быстро собрался, чмокнул в щеку мать и помчался бегом через пустырь к остановке метро. Ехал и ловил себя на мысли, что ему одновременно и хочется, чтобы задержанная оказалась Зоей, и не хочется. Хочется потому, что ее допрос совершенно необходим следствию, она даст новые сведения об убитой, о «Резерв-технике» и разъяснит наконец причины, из-за которых попала в число подозреваемых. А не хочется потому, что в милиции ее задавят, сломают, заставят признаться в том, чего она не совершала. Ведь им придется ее арестовать. И он не сомневался, что Никоненко в своем стремлении закрыть дело разрешит применять к ней любые, самые жесткие методы допроса. Пара дней в камере — и девчонке конец. И никакой задиристый характер ее не спасет, там она в чем хочешь признается. Никоненко с ней канителиться не будет — это Алексей чувствовал всем своим нутром. Скоро конец полугодия, и начальнику ну просто смерть как необходимо хотя бы одно громкое дело раскрыть.

С таким вот черным, мрачным предчувствием Заморочнов входил в линейное отделение милиции Ярославского вокзала.

На скамейке «обезьянника» сидела «джинсовая» девушка лет шестнадцати — сжавшийся худенький воробышек. По коленке ее оглаживал бомжеватого вида мужик и лыбился чернозубым ртом. А она сжимала в руках рюкзачок, похожий на школьный, и жалась к углу; из ее огромных глаз текли слезы.

— Наша! — обрадованно воскликнул Саватеев.

— Дяденьки, выпустите меня отсюда! — рванулась девчонка к решетке.

Заморочнов глянул в ее полные слез зеленые глаза и вспомнил другие — серые, цвета червленого серебра. От души отлегло, а сердце ухнуло куда-то вниз.

— Не наша, — обернулся он к товарищу. — Это не она!

— То есть как это? Да Журавлева это!

— Меня Таня зовут, Бобанская, — жалобно пискнула девчушка.

Она действительно была очень похожа на Зою — такие же коротко стриженные взлохмаченные волосы, такой же джинсовый костюмчик. Даже в чертах лица было что-то общее. Только глаза, пожалуй, и были основным различием.

— Ты Журавлеву близко видел? — уняв стук сердца, спросил старлей Саватеева.

— Близко — нет. Ну так фото же было!

— А я с ней лицом к лицу стоял. Это не она, повторяю! — отрезал Заморочнов.

Но Димону очень уж не хотелось прощаться с надеждой, что преступница поймана. И он, все еще в сомнении, достал из внутреннего кармана пиджака копию ее фотоснимка.

— Да ты погляди, Лешка, как похожа-то…

— У той глаза серые, а у этой — зеленые.

— Да тут же не разберешь, какого они цвета, — ворчал Димон, вглядываясь в копию, — фотка-то черно-белая. — Он все всматривался в лицо воробышка за решеткой, сравнивая его с фотографией, и наконец разочарованно признал: — Да, это не наша.

— Отпустите девчонку, — обратился Заморочнов к дежурным по отделению. — Она ведь ничего не сделала?

— Да нет, только по ориентировке и задержали. Выпустим, — отозвались те, — только личность установим.

— На что она вам сдалась, видно же — мамина дочка какая-то. — И обратился к ней: — Ты почему так поздно по вокзалам ходишь? И что за парень с тобой был, почему удрал от милиции?

— Я домой еду, в Сергиев Посад. Вовка провожал меня на электричку. У него… это… регистрация просрочена, — потупив глаза, пояснила девчушка. — Вот он и испугался — начнут документы проверять, придерутся, оштрафуют. Сами ведь знаете, — умоляющим голосом оправдывалась она.

— Оно вам надо — держать ее тут всю ночь? — повернулся Заморочнов к милиционерам. — До утра ведь придется ждать, пока по паспортному столу пробьете…

— Ой! А вы бабушке моей в Посад позвоните, она вам подтвердит, кто я такая, и паспорт привезет, — опомнилась девчонка.

Милиционеры переглянулись — перспектива звонить в другой город или ждать, пока за девчонкой приедет родня, выглядела весьма безрадостной. И дежурный капитан загремел замком и засовом:

— Ладно уж, иди, да в следующий раз документы с собой вози!

Воробышек подхватил вещички и, утерев слезы, радостно упорхнул.

Заморочнов с Саватеевым вышли на улицу. Дима закурил.

— Зря, выходит, промотались…

— Да уж… Опять неудача.

— Ну что, по домам? Время уже к полуночи.

— Ага. До завтра, Димон.

В действительности «удача» оперативников в это время была очень близко. В эту самую минуту Зоя и Гена находились совсем рядом — в двухстах метрах, на перроне Ярославского вокзала… но их словно опять охраняла чья-то невидимая рука.

В ожидании поезда Москва — Архангельск на платформе уже собралось много людей. Среди обычных пассажиров толпились первые туристы — нетерпеливые байдарочники, которые ехали сплавляться по карельским рекам, едва только наступило тепло. Рюкзаки, лодки, гитары, веселые шутки — среди них витал дух романтики, бесшабашности, предстоящих приключений. Зоя все порывалась подойти поближе к одной из таких групп молодых людей и вместе с ними пропеть: «Милая моя, солнышко лесное». Генка даже устал ее одергивать: «Стой спокойно, не привлекай к себе внимания!»

За последние часы Зоя здорово преобразилась. Раз уж ее приятель так настаивал, что она похожа на свою тетку, то почему бы не взять этот факт на вооружение? Было решено, что она воспользуется теткиным паспортом и билетом, тем более что других документов у нее не было. Поэтому они вместе купили подходящий парик, косметику и даже длинную юбку — ведь ей было необходимо выглядеть хотя бы лет на десять старше! Светло-каштановые пряди парика, более длинные, чем ее собственные волосы, она причесала на тот манер, как носила ее тетка. Косметики на лицо наложила побольше, чтобы скрыть свою юность под толстым слоем пудры. Накрасила глаза, хотя Нина Львовна никогда этого не делала. Купила и нацепила на нос изящные очки для придания своему новому образу солидности. Только вот с поведением у нее пока получалось не очень. Столь солидная дама просто не могла так дергаться под музыку или так неожиданно откровенно посылать к «чертям собачьим» толкавшихся пассажиров.

— Сейчас начнется посадка. Веди себя естественно, — учил ее Геннадий. — Не думаю, что проводники будут внимательно разглядывать документы, но все же…

Впрочем, эти инструкции оказались лишними: толстая уставшая женщина, пропуская ребят в тамбур, все время потирала осоловелые глаза; она даже и не раскрыла их паспорта — ее интересовали только проездные документы. Вагоны поезда были полупустыми, особенно «СВ», в котором по теткиному билету им предстояло отправиться в путь. Чтобы ехать рядом с подругой и подальше от досужих попутчиков, Генка не пожалел денег и попросил в кассе вокзала билет в ее дорогое купе. К счастью, оно не было занято, да и вообще, кроме них, в мягком вагоне ехали только три пассажира. Едва поезд тронулся, проводница сразу же выдала всем постельное белье, отобрала билеты и удалилась спать. Ребята тоже не стали тратить понапрасну время и улеглись; Зоя, измученная изнурительными размышлениями, быстро забылась в тяжелом сне. А Геннадий долго ворочался с боку на бок, вставал, выходил в холодный, продуваемый тамбур и думал, думал…

«Геныч, объясни мне все же свой поступок. Тебе-то это зачем?» — допытывалась Зойка у своего друга всего несколько часов назад. Когда Геннадий вернулся в Нахабино, с собой у него уже была собранная дорожная сумка, а в кармане лежали билет на поезд и вся наличность, которая нашлась в доме.

Идея поехать в Архангельск и попробовать встретиться с Андреем Легостаевым возникла после того, как он ознакомился с утренними газетами. Абсурдные версии, приведенные в них, так и наводили на мысль: Зойку кто-то активно подставляет. Кто? Почему? Эта неприкаянная девчонка с невыносимым характером и уязвимой душой попала в крупные, серьезные неприятности. И перед их лицом осталась совсем одна. С каждым днем она все больше запутывалась в паутине странных обстоятельств. А после того как Гена сам пообщался накануне с милицией, он понял, что тоже оказался втянут в круговерть ложных обвинений. Если Зойку подозревали в заказе убийства, то Генку того и гляди арестуют как исполнителя. Милиция на него уже «сделала стойку», поэтому неизвестно, как обернется в дальнейшем его собственная судьба. Сейчас его временно оставили в покое, но очень скоро, за неимением других кандидатов, он может пополнить собой число безвинно осужденных. У оперативников либо не хватало ума посмотреть на убийство с разных сторон, либо не было желания этим заниматься, либо, как предполагала Зойка, истинное положение дел тщательно скрывалось. Возможно, Легостаев мог что-то знать, что-то подсказать.

Чтобы помочь выпутаться Зойке, чтобы обезопасить самого себя и наставить на путь истинный милицию, Геннадий решил заняться расследованием самостоятельно. Кроме того, им двигала вечная его страсть к разгадыванию необычных загадок. Когда ему удавалось преподнести читателям своего журнала новый взгляд на то или иное историческое событие, раскрыть какую-либо тайну, опровергнуть устоявшуюся легенду, он получал ни с чем не сравнимое удовольствие. Ему как журналисту-историку нравился сам процесс поиска, размышлений, анализа.

«Что ж, придется временно сменить амплуа и стать журналистом-криминалистом», — решил Геннадий. Он понимал, что только действующие лица случившейся трагедии могут внести какую-то ясность в эту запутанную историю. Слава Богу, в этом случае они были досягаемы — не то что в обычных его попытках разгадать «преданья старины глубокой». Можно было, к примеру, «взять за жабры» Заварзину, которую активно обвиняла Зойка. Но если у мымры в этом деле есть собственный интерес, добиться от нее признаний будет нелегко — Зойкины голые доводы были слишком слабы. Нужны еще какие-то подсказки, завязки, ниточки. Их мог дать только Легостаев. Как ни крути, а надо к нему ехать. Если же он не сумеет ничем помочь, по крайней мере станет понятно, что этот путь — ложный.

Чтобы как-то оправдать собственные действия и облегчить доступ к Легостаеву, находящемуся за решеткой архангельской тюрьмы, Геннадий заручился поддержкой редактора журнала, выпросив творческую командировку для написания нового очерка. Конечно, он не стал объяснять, зачем ему в действительности понадобилось посетить этот северный город. Но разрешение на недельное отсутствие получил — в редакции от него ждали интересного материала. Что в конечном итоге он напишет, не важно. Главное — у него появилась отмазка от милиции, объяснение, почему он пренебрег подпиской о невыезде.

Когда Геннадий раскладывал перед Зоей все эти причины, она согласно и понимающе кивала — он словно читал ее мысли, ведь и она рассуждала примерно так же о необходимости встречи с теткиным мужем. Но когда он заявил о творческой командировке — девушка взвилась на дыбы:

— Ах ты, несчастный искатель сенсаций! Хочешь на моем горе сделать себе имя?! Хочешь накропать статейку и заработать на мне? Я наслышана о таких, как ты. Сначала влезают в душу, разнюхивают, разведывают, прикидываются друзьями. А потом глядишь — ба! Это уже известный журналист-скандалист! Получает бешеные гонорары. Ничего у тебя не выйдет! Я не позволю копаться в жизни моих родственников, не позволю делать на этом деньги!

— Боже, Зоя, откуда такая патетика, такая приверженность семейным узам? — насмешливо ответил Генка на ее выпад. — Еще вчера ты знать не знала, чем занимаются твои дядюшка с тетушкой, а сегодня ты защищаешь их так, как член королевской семьи защищает частную жизнь принцессы Дианы. Что на тебя нашло? Чего это ты вдруг «встала в позу»?

Зойка обиженно сопела и быстро теряла боевой дух.

— Я не желаю, чтобы об этом трещали на каждом углу, — все же настырно повторила она.

— А в тюрьме сидеть желаешь?

Девушка совсем опустила плечи и прикусила нижнюю губу.

— Да ладно, успокойся. Я вовсе не намерен вытаскивать из ваших шкафов и выставлять на обозрение ваши семейные скелеты. Хотя вспомни, кто из нас сокрушался, что фамилия Легостаева до сих пор в газетах не всплыла? А теперь, может, всплывет с моей помощью. Не исключаю такую возможность.

Зоя вскинула на него притворно гневный взгляд.

— Только если это будет необходимо для нашей с тобой защиты, — успокоил он ее. — Во всяком случае, делать на этом деньги, как ты говоришь, я и не думал. Больше всего меня волнует наша с тобой безопасность. И потом, вот эта корочка, — он продемонстрировал Зое свое журналистское удостоверение, — поможет открыть нам некоторые двери и, надеюсь, здорово облегчит нашу задачу.

Конечно, Зоя приняла все его объяснения. Тем более что ей и самой очень хотелось, чтобы Генка поехал — она не представляла себе, как сумеет попасть в следственный изолятор, чтобы поговорить с дядей Андреем. Генка же обязательно найдет способ туда проникнуть. И с ним ей будет не так страшно. А «в позу» она встала просто так, для острастки, ну и чтобы не показать Генке, что в действительности она чрезвычайно довольна его решением.

На самом деле в скрытых намерениях Геннадия все-таки числился такой пункт — тиснуть статейку в журнал, когда все закончится. Тем более что дело обещало быть не просто интересным, а возможно, и завязанным с историческими легендами. Не зря же Зоина тетка запаслась алмазным порошком! В статье можно было бы провести любопытную параллель дня сегодняшнего со старинными случаями великих отравлений. Кое-что о громких убийствах бриллиантовой пылью Генка знает. Но все это были довольно скудные, не подтвержденные официальными доказательствами сведения. Впрочем, разве история когда-нибудь раскрывала истину? Ведь ее, как известно, пишут под диктовку людей, обладающих властью. А среди них, властей предержащих, как раз и происходят самые таинственные преступления, и правда о них может никогда не выйти на свет божий. Зоин случай, видимо, из таких. Что ж, тем интереснее могла бы получиться статья…

Уснуть никак не получалось. Стук колес не только не убаюкивал, а лишь раздражал, узкая полка с трудом вмещала его габариты, хлипкая подушка то и дело сбивалась в жалкий комок под головой. Даром что «СВ»… И Генка, чтобы не терять понапрасну драгоценное время, взял свой блокнот и приступил к составлению плана будущего очерка.

Итак, с чего же начать? Пожалуй, с Парацельса…

Все легенды о бриллиантовом порошке и алмазах базировались на двух человеческих заблуждениях: в одних странах считали, что алмазы лечат болезни и приносят счастье, в других — что они убивают и приносят зло. И то и другое — невежество. Где невежество — там спекуляции, где спекуляции — там деньги и власть.

Во времена Парацельса люди верили, что бриллиантовая пыль убивает. Когда древний врачеватель, прославившийся своими целительскими способностями, сам стал угасать от болезни, его ученики распространили слухи об отравлении бриллиантовой пылью. Завистников у этого прогрессивного доктора было немало — он продавал людям свои порошки и лекарства и обещал долгую жизнь тому, кто будет их принимать. Торговля чудодейственными снадобьями многим шарлатанам была не по нраву, поскольку перекрыла их собственный денежный ручеек. Может, Парацельса действительно отравили (и вовсе не обязательно с помощью бриллиантов, думал Геннадий), а может, его смерть была вызвана неведомым в то время вирусом — теперь уж наверняка неизвестно. В подобных случаях признания от убийц не дождешься.

Что он еще помнит? Ах да! Папа Климент VII. Кто из ближайших его сподвижников признался бы, что его намеренно убивали, а вовсе не пытались вылечить от смертельной болезни? Этот глотал драгоценную пыль специально. Две недели принимал порошок из толченых камней — в те времена уже считалось, что камни обладают чудодейственной силой. Помимо изумрудов, сапфиров и рубинов, в смесь входил и бриллиант. Не он ли в 1534 году и стал причиной смерти отца римской католической церкви? Что стоило врачам, потчевавшим папу этим дорогостоящим лекарством, ввести в целебный порошок бриллиантовой пыли больше, чем следовало по «рецепту»?

А за пару десятков лет до смерти Климента VII произошла другая история, вспоминал Геннадий, делая пометки в блокноте. Селим, сын турецкого султана Баязета Второго, отравил отца, добавив в его пищу всего лишь одну дозу измельченного бриллианта. Об этой смерти в те времена говорили открыто все правители великих держав. А само убийство стало образцом тонкого, изысканного, дорогого и самого недоказуемого способа избавления от соперника в среде сильных мира сего; эту технологию неоднократно применяли впоследствии в высшем обществе. Случай с папой — яркий тому пример. Что ж, опять деньги, власть, завистники…

Молва о силе алмазного яда распространялась… Ювелир Бенвенуто Челлини тоже попался в тенета этого заблуждения, хотя он по роду своей работы должен был знать о камнях и драгоценных металлах правду. Впрочем, случай с ним — скорее курьез, чем трагедия. Кажется, это было примерно в те же годы, что и отравление папы, дату надо бы уточнить. Мастера посадили в римскую тюрьму, и однажды во время еды он почувствовал на зубах хруст. На тарелке обнаружились поблескивающие мелкие стеклышки, Челлини подумал, что проглотил толченый бриллиант. Он рассказывал своим ученикам, что целый час провел в молитвах, прося Всевышнего избавить его от мучительной смерти. А когда догадался исследовать оставшиеся осколки, понял — в пищу ему подсыпали вовсе не алмазный порошок, а мельчайшие стекла. Хотя позднее опасения Челлини, что его хотели отравить, все же подтвердились. Один из его врагов действительно отдал резчику камней бриллиант и попросил размолоть его до состояния пыли. Но резчик был нищ и, соблазнившись, подменил бриллиант обычной фальшивкой, стекляшкой, из которой и изготовил «яд» для великого ювелира.

В 1613 году похожее преступление было совершено в Англии, но уже со смертельным исходом. Графиня Эссекс собиралась выйти замуж за одного из фаворитов короля Джеймса I. Но друг жениха Томас Овербури вздумал ей мешать, поскольку имел на фаворита другие планы — хотел продвинуть его по карьерной лестнице. Высокородная дама использовала личные связи и упекла своего врага в Тауэр, а чтобы окончательно от него избавиться, решила его отравить. Графиня сговорилась с одним аптекарем об изготовлении смертельного яда из бриллиантовой пыли. На средства женщины аптекарь купил алмаз и сделал то, что она хотела. Овербури, конечно, умер. Причем медленно и в самых страшных муках. Но неизвестно, не присвоил ли аптекарь золото графини, отправив ее недруга на тот свет с помощью совсем другого яда…

А уж сколько случаев летального исхода связано с проглатыванием целых бриллиантов! И все они исправно служили на пользу преданиям, связанным с алмазами. Особенно часто умирали слуги всевозможных господ и работники алмазных копей, когда таким способом хотели украсть драгоценности. Обычно смерть от бриллиантов сопровождалась сильнейшими болями в желудке, страшными мучениями и многими днями страданий, а вовсе не была мгновенной, как рассказывала Зойка о своих якутских порошках.

Как живучи все-таки в народе древние представления о природе вещей, размышлял Геннадий. Оказывается, люди и по сей день пользуются этим удивительным способом убийства. Вот пожалуйста — в современной Якутии, но только на свой лад! Приправку еще к порошку добавляют. Для остроты и соблюдения шаманско-шарлатанского антуража. Ну… на то они и шаманы, чтобы дурить народ, варить зелье, бесноваться вокруг костра, читать заговоры и бить в бубен. Странно, что в это верят грамотные, просвещенные люди — Зойкина тетка, к примеру. Так кого все же она хотела отправить на тот свет? Вот загадка, которая особенно волновала Геннадия.

…Колеса поезда все стучали свою бесконечную песню, за окном все неслась душистая ночь, а Геннадий хотя и улегся спать, отложив блокнот, все равно продолжал строчить в уме свой длинный исторический очерк…

Часть 2 Семейные тайны

Самолет, следовавший рейсом Мирный — Москва, набирал высоту. Утреннее небо было сплошь затянуто темными облаками, скрывавшими под собой аэропорт, городские постройки, тайгу. Алексей Яковлевич, старый одессит и бывший якутский геолог, откинул голову на спинку кресла и закрыл глаза, проклиная про себя компанию «АЛМИРА», которая, отправляя в Москву делегацию, выкупила все билеты на оба предыдущих рейса. Не помогли ни внучкина, ни милицейская телеграммы, лежавшие сейчас во внутреннем кармане его темного, давно уже сношенного и ставшего великоватым костюма, — на все просьбы и мольбы старика служащие и даже начальник мирнинского аэропорта только пожимали плечами и отвечали неизменное «ничем не можем помочь». Дед Леша надеялся только на то, что раз смерть Нины вызвана криминальными причинами, то выдачу тела родственникам затянут, пока не проведут всякие положенные в таких случаях экспертизы, и он успеет как следует подготовиться к похоронам.

«Ох, ох, — горестно вздыхал про себя дед, пробираясь к своему месту в салоне, — окаянный этот камень… Опять, проклятый, начал свою черную работу… Он, этот желтый алмаз, виноват в том, что случилось. И зачем я только отдал Нине его половинку! А вторую Зойке сунул, старый идиот… Давно уж мне надо было понять его сущность, его злую силу! Выкинуть его, уничтожить, расплавить… И что я себе раньше думал? Все сомневался, не верил в эти бредни, да и денег он стоит не просто больших, а очень больших… А ведь уже какая по счету баба в семье пропадает из-за него! Только бы успеть алмаз у Зойки отнять, пока и она не сгинула…»

В соседнем кресле сидел мальчик лет девяти, почему-то один. Во время взлета он с любопытством прилип к иллюминатору, стараясь хоть что-то разглядеть в серых тучах под самолетом. Но кроме тусклых огней аэропорта, ничего не было видно — клубящиеся облачка и какой-то белесый туман окутали и вечно мерзлую якутскую землю, и кратер огромного алмазного рудника, и спички высоких сосен, торчавшие в окружающей город тайге. Мальчик минут десять смотрел, как исчезают последние отблески электрического света внизу, а потом обернулся к Алексею Яковлевичу.

— Все закрыто тучами! А я-то думал, увижу наконец сверху наш карьер. У нас в классе почти все мальчишки уже его видели, а я нет.

— И в этом вся твоя проблема? Не расстраивайся, сынок. Ничего красивого в этом таки нет, — отозвался Алексей Яковлевич. — Такая уродливая огромная яма!

— Вот именно! — воскликнул мальчик. — Говорят, сверху кратер похож на место посадки инопланетного корабля! Как бы я хотел на это посмотреть!

— Э-э, на обратном пути повезет, еще увидишь. А ты никак один летишь? Или где рядом родители сидят? Может, мне с ними поменяться местами? Будете вместе.

— Нет, один. Они меня только проводили, а в Москве будет бабушка встречать. А потом я поеду на поезде в Анапу. У меня путевка санаторная.

— Значит, подлечиться надумал?

Мальчик опустил глаза:

— Да, чего-то там у меня с легкими, говорят.

— Анапа — это дело… Я вот последний раз у себя в Одессе лет двадцать назад был. Когда она еще наша, советская, была. А теперь уж, может, и не попаду никогда — помирать скоро.

— Что вы, дедушка! Вы вот подлечитесь, как я, в санатории и еще поживете. А вы куда сейчас направляетесь? — с детской непосредственностью расспрашивал мальчик.

— В Москву, милый.

— А зачем?

— Да Нинка у меня там померла, племяшка моя.

— А… — глубокомысленно протянул мальчик. — Хоронить будете?

— Хоронить, — вздохнул дед Леша.

— А от чего умерла? Болела?

— Вот приеду, узнаю, — с какой-то угрозой в голосе отвечал старик.

— А почему вы один?

— Понимаешь, так сложилось. Думал с сыном ехать, да он как назло утопал в тайгу зайца бить — уже три дня как нету. А охота, сам небось знаешь, дело такое — уйдешь на неделю, а то и больше.

— А она молодая была, ваша племяшка?

— Еще какая. Таки в самом соку! Знаешь поговорку: сорок пять — баба ягодка опять? Вот и у ней самая жизнь, можно сказать, только начиналась… Еще и до ягодки-то не дотянула.

Мальчик опять опустил глаза и тихо сказал:

— А мне вот девять всего, а врачи говорят, что я могу умереть через год-два. Какая-то там гадость пожирает мои легкие. А ваша племянница уже всю жизнь прожила. Мне бы столько! Я ничего еще в жизни не видел — вот и карьер наш сверху посмотреть не удалось. Ну теперь хоть в море покупаюсь…

Старик внимательно посмотрел на мальчика, на его чуть бледное лицо, на светлые, тонкие волосики, худые пальцы. Сердце его болезненно сжалось от острой жалости.

— Идиоты… — прошептал он еле слышно куда-то себе в бороду.

Но мальчик услышал.

— Нет, не идиоты. Говорят — так лучше, когда больной все про себя знает. Он может много успеть сделать. А так… не знает человек, когда придет его час, и живет не спеша. Я вот — тороплюсь. Книжек знаете уже сколько прочитал? И не сосчитать. А вот из-за того, что часто в больнице лежу, не могу научиться драться, плавать тоже еще не умею, да и где у нас поплаваешь? Бассейн — это же не море! И на него у родителей денег нету… В больнице докторам знаете сколько сейчас надо платить? И лекарства, которые мне выписывают, дорогие. Вот и путевку эту еле достали. Все ждали, когда какая-то там комиссия выделит за полцены. Ой, да что это я вам объясняю, сами знаете, какая сейчас жизнь. Ну ничего, вот я за этот месяц обязательно выучусь плавать, а может, еще и живых дельфинов увижу. А вы не знаете, сейчас в Черном море купаться уже можно?

Внутри Алексея Яковлевича что-то совсем расклеилось, расшаталось, захлюпало. Каждое слово мальчика будто вонзало в сердце по тончайшей игле. Он молчал, не в силах продолжать разговор — его охватили настолько противоречивые чувства, что определить их он и сам не смог бы. Жалость, неловкость, стыд за свою собственную долгую жизнь, тоска, досада на дураков-врачей, на нелепые случайности, угрызения совести, какая-то мука и давние воспоминания теснились в его груди, будто бы решили разом взять реванш за длительное спокойное существование, за стариковскую скуку и усталость. «Сентиментальный стал, значит — совсем старый», — констатировал он и с шумом втянул в себя воздух, натужно закашлялся, чтобы скрыть наворачивающиеся слезы, и достал из кармана сердечные таблетки.

— Что, сердце прихватило? — забеспокоился мальчик. — Это из-за племянницы вашей? Или из-за меня? — вдруг догадался он. — Стюардесса! Дайте воды! Тут дедушке плохо! — закричал он на весь салон.

К ним стали оборачиваться пассажиры, появилась девушка в форме. Подошла, посмотрела на Алексея Яковлевича.

— Ничего, ничего… — виновато улыбаясь, сказал ей дед. — Сейчас все пройдет. Забрало чуток, ерунда. У меня вот лекарство…

— Да дайте же ему воды! — требовал мальчик.

Бортпроводница поспешила в служебное помещение, принесла бутылку минералки и стакан. Налила и предложила Алексею Яковлевичу. Тот жадно выпил, опять улыбнулся, сказал, что уже «отпускает», и поблагодарил девушку.

— Легче стало? — с надеждой поинтересовался мальчик.

— Ну так! — бодро крякнул дед.

— Вы меня извините, я со своими расспросами, рассказами лезу…

— Ай, перестань! Ты таки молодец! Я за тебя горжусь — книжки читаешь, плавать научишься, сейчас уже там, на море, тепло. И дельфинов обязательно увидишь. Говорят, они приносят счастье. А дуракам-врачам не верь! Тоже мне, теорию вывели… Вот на море побудешь — всю хворь с тебя оно снимет. Море, оно не таких поднимало… В одном ты прав. Надо спешить жить. Но не торопясь. Понимать надо, что делаешь. Думать над каждым шагом. Но с молодости это почему-то не дано. Я вот поторопился однажды и потом горько жалел — такие, брат, тяжелые последствия произошли от моего поступка.

Мальчик смотрел на старика, ожидая продолжения рассказа. А старик медлил, словно взвешивая — рассказывать ли этому странному ребенку то, что он когда-то в молодости натворил и о чем неизменно размышлял последние два дня, с тех пор как получил известия о смерти Нины. Мальчик не теребил его, не просил пояснений, будто чувствуя его колебания. Просто молча ждал, глядя на него своими голубыми, ясными, всепонимающими глазами. Старик смалодушничал, как малодушничал уже несколько раз в своей жизни:

— Я, с твоего позволения, подремлю. Что-то меня — от лекарства, наверное, — в сон клонит. Да и то, полночи пришлось в аэропорту проторчать. Нам еще шесть часов лету, считай — шесть часов безвременья. Ты знаешь, что мы летим вперед по часовым поясам? В восемь утра вылетели, аккурат в тот же час, в тот же день и прилетим — это чудо похлеще твоего карьера будет! Будто бы из ничего тебе дополнительное время для жизни дали. А потом — Москва, хлопотливый день. Тебе на поезд, мне по своим делам.

И дед отвернулся, прикрыв глаза. Взгляд мальчика потух, он снова стал смотреть в иллюминатор, разглядывая голубую дымку неба под крылом. Он не мог так расточительно относиться ко времени — раз уж, как говорил старик, ему выпало лишних шесть часов жизни, то тратить их на сон он не станет.

Алексею Яковлевичу под прикрытыми веками тоже виделось небо. Только не голубое, а темно-синее, почти черное. То роскошное якутское небо, в котором сорок лет назад ослепительно мерцали звезды, прорываясь через полог низких облаков, и из-за которых развернулись страшные, нелепые события. Именно от того памятного случая резонансом через всю жизнь пошли семейные несчастья… Давнее чувство вины тоскливой нотой опять вторглось в сознание, от него саднило и ныло где-то под левой лопаткой. Он знал, что никакие таблетки ему не помогут, пока он не переключит свои мысли на что-то другое. Но сделать это сейчас было невозможно — смерть Нины, дочери его родного брата Левки, неотступно возвращала его к воспоминаниям о другой смерти, в которой он был повинен.

…Не надо было ему торопиться тогда. Не надо было гнать брата вперед, сквозь ночь, по нехоженому белому полотну вилюйской тайги… Не спешил бы он, и все могло быть иначе… Тогда, в шестьдесят втором году, они шли с геологической партией вниз по одному из многочисленных притоков реки Вилюй. Экспедиция три месяца искала наносные месторождения алмазов и теперь возвращалась домой, в Мирный. Речушки и озерки, которые они обследовали, имели труднопроизносимые, юкагирские еще названия. Левка хорошо их запоминал — он всегда интересовался этим древним народом Якутии, всяческими обычаями, пришедшими с незапамятных времен, местными наречиями, ритуалами и прочей чепухой. Ему бы в историки идти, в археологию какую-нибудь, а не в геологи за ним, старшим братом, тянуться.

«Эх, Левка, Левка!» — с грустью думал дед, вспоминая брата. Отец Нины был здоровенным великаном и хоть и младше его на три года, но выше на полголовы, под метр девяносто вымахал. Кучерявистые, темные, с чуть заметной рыжинкой волосы, атаманские усы на молодом веснушчатом лице, обязательная борода — как без нее геологу, мускулистое, мощное, привыкшее к тяжелому труду, долгим переходам и всяческим лишениям тело. Легкий, отходчивый нрав и, что называется, открытая душа. А еще он был женолюб страшный, Левка его. Хоть и имел жену-красавицу, которая дочку ему родила, а все равно так и косился на баб. И как брат подозревал, имел не одну любовницу в поселке. Он-то, Алексей, в молодости был посерьезнее. А внешне они были очень схожи, только Алексей лицом был темнее, ростом ниже, телом суше и как-то жилистее, выносливее.

…Стоял конец сентября, и уже совсем захолодало. Они возвращались с широт Полярного круга; лесисто-каменистая тундра постепенно переходила в тайгу, гористый рельеф сменялся более пологим. В пути осень неожиданно обернулась неизбежной, но слишком ранней зимой, нарушив все метеорологические сводки и опровергнув долгосрочный прогноз синоптиков. Мороз ударил внезапно, превратив землю в камень. А через несколько часов их накрыло таким снегопадом, что о продолжении пути уже нечего было и помышлять. Метели в этих краях длились иной раз по три недели кряду — по всему выходило, что группа угодила в один из подобных атмосферных фронтов. Начальник экспедиции принял решение стать лагерем, чтобы переждать буран и дождаться возобновления прерванной связи. Их было пятеро, и за последние две недели они подъели все скудные остатки продовольственного запаса. До того как ударил этот дикий, нежданный холод, группа планировала пополнить продовольствие в небольшом якутском поселении, до которого по карте было ходу еще полтора-два дня. В условиях бурана — умножай этот срок на два. И как только метель притихла, братья Журавлевы вызвались сходить до деревеньки, чтобы выменять там на спирт и шоколад оленины.

В дороге ветер со снегом взялись за свою работу с новой силой, и к исходу третьего дня изнурительного пути Алексей с Левкой уже едва передвигали ноги от накопившейся усталости — шли практически без остановок, только на ночевки. Неожиданно вдруг разъяснело, высыпали звезды, обещая скорый конец и вьюге, и их походу, — судя по карте, до поселения оставалось километров двадцать. Они остановились на привал, разбили палатку и развели костер, съели по полплитки приторного шоколада и запили глотком чистого, неразведенного спирта, чтобы побыстрее согреться. Осоловелый от усталости и разлившегося по телу тепла Алексей вышел «до ветру» и увидел, что высокие звезды постепенно заволакивает облаками. Ничего хорошего это не предвещало, кроме новой пурги и неизвестно какого срока задержки. Оглядывая небо, Алексей чертыхнулся, не удержал равновесия и упал в белую пену сухого снежного покрывала. Руки словно обожгло — 15 градусов мороз, не меньше. Вернувшись в палатку, Алексей увидел, что брат уже спит тяжелым сном непомерно уставшего человека.

— Левка, вставай, борода! Надо идти, — сказал Алексей, расталкивая его.

— Что пора? — Тот подумал, что несколько часов, которые они отвели себе на отдых, уже истекли.

— Пора. Если сейчас не выйдем, можем просидеть тут еще черт знает сколько.

Лев протер глаза, потряс головой и обнаружил, что вокруг густая ночь.

— Ты с ума сошел? Куда мы сейчас?

— Идет новый буран. Если поторопимся, то часов за шесть дойдем, даже и бурю обгоним.

Левка со стоном поднялся, продолжая уговаривать брата дождаться утра. Но звезды сверкали, обманчиво обещая еще несколько часов спокойной погоды.

— Дойдем, надо только быстрее двигаться. Давай же, последний рывок! — упрямо твердил Алексей. Лев нехотя, как, впрочем, и всегда, повиновался старшему брату.

Все в ту злополучную ночь как будто было против этих двух затерявшихся в снегу людей. И хотя мороз ослабел, новые порывы жестокой вьюги настигли их уже через час: она ослепила, закружила, отняла последние силы. Братья упорно шли сквозь жгучий ветер, крупными горстями швырявший им в лица мириады колких снежинок; шли падая, спотыкаясь, то бормоча проклятия, то подбадривая друг друга. В одном из этих бесчисленных падений Левка не заметил, как с узкого плечевого ремня сорвалась сумка-планшет с картой — когда братья обнаружили потерю, было уже поздно: она сгинула в буране так же быстро, как их следы.

Продолжать путь было полнейшей бессмыслицей: если и можно было сориентироваться по одному лишь компасу, на память прикидывая месторасположение якутского поселка, то только собравшись с силами, отдохнув от этой безумной гонки, приведя в порядок мятущиеся мысли, отогревшись и как следует восстановив в уме все детали карты. Малейший промах — и неминуемая смерть. Тайга пуста и безлюдна на многие сотни, тысячи километров.

Но упрямый Алексей не сдавался: целиком полагаясь на свое чутье и память, он гнал и гнал брата вперед — превозмогая боль в немеющих членах, сквозь порывы бесконечных снежных вихрей. Под утро, когда метель сбавила свой напор, совсем уже обессилевшие братья Журавлевы поняли — они заблудились. В первых проблесках рассвета они обнаружили, что находятся на естественной просеке, проложенной в тайге давним лесным пожаром. Вдали виднелись две сопки, которые ни в памяти, ни в утерянной карте не значились. Оба как будто оцепенели, осознав, что их ждет скорый конец, если не придет на помощь чудо, какой-нибудь невероятный случай. И это чудо произошло.

Они сидели в полумертвом забытьи прямо на снегу, когда их слуха коснулся чужой, посторонний звук, которого здесь не должно было быть. Тонкий высокий голос гортанными переливами выводил незатейливый мотив, перемежая его короткими смешками, невнятными звуками незнакомых слов, древних, как сама природа вокруг. С трудом братья зашевелились и повернули головы на этот смех, на эту песню. Сквозь заиндевевшие ресницы они увидели неземное создание, что двигалось им навстречу, — все в блистающих драгоценных камнях, горящих в невесть откуда пробившемся утреннем солнце, окруженное легкими снежинками уходящей пурги, легко ступающее по нанесенным долгими северо-западными ветрами рыхлым сугробам. Женщина, напевавшая древнюю свою песню, была одета в легкую оленью кухлянку, расшитую серебристыми узорами и камешками. На ногах — белые высокие меховые сапожки-пимы, на руках — белые варежки из нерпы, на голове — белая же шапка. Если бы не это сияние, что возникало в кристаллах каменьев ее одежды и искрящейся пеной окружало ее силуэт, то она напрочь слилась бы с молочной пеленой свежих снегов.

Онемевшие братья не сводили с нее глаз. И ни у одного из них и мысли не возникло о ее нереальности, о чудесном мираже, который, может, возник в их измученных головах.

— Боже ж ты мой! — только прошелестел запекшимися, растрескавшимися губами Левка.

Она оказалась вполне настоящей. Приблизившись и немного утратив сказочный ореол, захлопотала вокруг них, кинулась растирать рукавичками замороженные щеки, стряхивала с плеч наметенный снег, похлопывала их по груди, своим гортанным голосом понукала: вставай, вставай! — понимали братья незнакомые звуки чудн?го наречия.

Едва передвигая ноги, насилу перемещая на них тяжесть одеревенелых тел, тащились они за этой волшебницей, которая все подбадривала их своим грудным переливчатым смешком, озорным каким-то блеском, брызжущим из ее узких, темных, как непроходимая ночь, глаз.

— Джаангы, т?го, т?го, — твердила она и указывала им рукой вперед.

— Сопка-голец, — пробормотал Левка.

— Чего? — не понял Алексей.

— К сопкам зовет, — пояснил брат. — «Джаанга» на их языке значит «сопка», а «т?го» — костер, огонь. Значит, за сопкой у них стойбище.

Втроем они доплелись до тех двух сопок, оказавшихся на самом деле очень близкими — каких-то три сотни метров. Между ними, спрятавшись за корявеньким частоколом сосен, стояла одна-единственная яранга, покрытая оленьими шкурами. Рядом оказалась оленья упряжь с легкими саночками-нартами. Завидев жилище, женщина ускорила шаг, приоткрыла полог, зазывая под него братьев приглашающим жестом. Оттуда повеяло долгожданным теплом и непонятно откуда взявшимся земляничным ароматом. И этот ни с чем не сравнимый запах донесся до них даже через десяток метров, которые надо было еще одолеть. Это придало братьям силы — последним напряжением уже одной только воли доволочили они свои истерзанные тела до порога, завалившись туда, словно за спасительный борт судна, прибывшего за погибающими душами.

Женщина прикрыла полог, сбросила с себя кухлянку, рукавицы, шапку и оказалась молодой худенькой девушкой с тонкими черными косичками. Под кухлянкой на ней была надета шерстяная, расписанная национальным орнаментом коричневая туника, под меховыми пимами — тонкие, перевязанные оборами олочи — чулки из рыбьей кожи. Она кинулась раздевать по очереди братьев, которые так и лежали как два чурбана у порога, не в силах более шевельнуть и пальцем…

Уже через час, отогретые и хмельные без всякого спирта, только лишь от сытости и ощущения чудесного своего спасения, разморенные теплом костра и жирным кумысом, они сидели в исходившей жаром яранге, слушая щебетание хрупкой певуньи, не понимая почти ни единого ее слова, и пьяно и весело тыкали друг друга в грудь, поочередно представляясь.

— Слышь, девица, я Леха! Леха я! А это вот мой братан младший, Левка его звать.

— Мы — геологи. Ищем золото, алмазы. — Лев делал вид, что копает землю, достает из нее что-то и любуется находкой, цокая языком и покачивая головой.

— Нам надо ам-ам! Нету кушать! У нас еще трое человек — там, за два дня пути отсюда, — как дикарке на пальцах пытались они ей объяснить.

Девушка согласно кивала головой, вздрагивая серьгами, подкладывала им в берестяную посуду юколы — вяленой рыбы и сама угощалась их шоколадом. Но братья опасались, что она никак не может понять, что им нужно. И отчего-то это было смешно. Левка отнял у нее коричневую сладкую плитку и протянул ей ее рыбу. Она виновато улыбнулась. Потом он проделал ту же операцию в обратном порядке — она улыбнулась обрадованно. Еще несколько раз рыба и шоколад кочевали из мужских рук в женские, и якутка, кажется, приняла это за игру. Она взяла растаявший уже почти шоколад, демонстративно облизала его своим острым розовым язычком и поцокала им так же, как до этого делал Левка, объясняя ей, как он находит в земле драгоценные камни. Потом она зачем-то перемазала шоколадом губы себе и Левке.

— Она ж мне делает намек, ты понимаешь, да? — обрадованно зашептал Левка в заросшее космами ухо брата, как будто она могла понять его речь. — Боже ж ты мой, Боже! Какая девка!

— Угу. Красивая. Но! Не забывай, нас ждут дома жены! — Алексей притворно погрозил брату пальцем. — Знаю я тебя, Одесса-мама! С меньшими народами не балуй!

А юркая, тоненькая якутка действительно стреляла своими щелочками-глазами то в одного, то в другого геолога, поднимала бровки-стрелочки, счастливо улыбалась перемазанным ртом, смущенно теребила свои косички. И от нее исходил какой-то немыслимый, невероятный эротизм, накатывавший на них угарной, дурманящей волной. Когда они, насытившись, отодвинулись от костра, девушка посерьезнела и тщательно вытерла губы. Она поднялась, порылась в скопище тряпья в углу, достала оттуда резную старинную чашу на трех изогнутых ножках, всю покрытую замысловатым гребенчатым узором, ромбами, точечными зигзагами.

— Это, похоже, чорнон, — сказал Левка, не отрывая горевших глаз от якутки, — специальный кумысный кубок.

Девушка тем временем ливанула в него кобыльего густого молока и приступила к непонятному обряду.

— Баай байанат, — строго и как-то грозно сказала она, держа в руках древнюю свою чашу, и жутковато закатила глаза под самые веки, так, что остались видны только белки.

Что-то Алексей слышал про этот баай. Кажется, это был старый обряд, проводившийся северными народами в самом начале короткого лета. На этом празднике просили благословения у духов тайги и тундры на сезон предстоящей охоты и привлекали к охотникам будущую дичь. Но только сейчас было далеко не лето. И что за охоту затеяла эта девица? «Охотничий ритуал?» — уточнил он у своего всезнающего брата. Тот подтвердил его догадку кивком головы.

Якутка вернула глаза на место, опустила свои тонкие пальцы в кубок, затем брызнула кумысом на землю под собой, окропила пламя костра и несколькими каплями каждого из братьев.

Суеверный Левка, ощутив на себе ледяные брызги молока, вздрогнул, округлил глаза и горячечным шепотом панически забормотал брату на ухо:

— Слушай, так она же удаганка!

— Кто? — тоже почему-то шепотом переспросил Алексей.

— Ну, шаманка по-ихнему. Такая древняя жрица огня. Самая сильная ведьма, между прочим. Этот культ в Якутии еще со времен матриархата идет. Это сейчас у них мужики в основном шаманят, а раньше-то все было наоборот. Говорят, что удаганок осталось очень мало — единицы, а колдовать они умеют похлеще наших украинских ведьм. Даже могут человека в медведя или волка обратить. Так что нам таки повезло — сейчас она нас сделает черными в?ронами и полетим мы до дому, помахивая крыльями! — уже смеясь, закончил свой этнографический экскурс Лев.

— Фу ты, дурак! — отмахнулся от него Леха. На самом деле тревожный голос и серьезная физиономия брата вызвали в нем беспокойство, и он едва не поддался животной зыби ужаса и дурному предчувствию, от которого противно заныло в груди.

«Надо было послушать своего сердца и бежать оттуда», — думал Алексей Яковлевич сегодняшний, сидящий с закрытыми глазами в кресле самолета. И продолжал вспоминать каждую деталь того злополучного дня, который, как он считал, и положил начало всем последующим бедам их семьи.

— Не дурак, а женщины в конторе рассказывали, — обиделся там, в шестьдесят втором, у костра его брат.

— Слушай их, дур, больше. Вечно они к этим якутам таскаются!

— Да, ерунда, конечно, — прикрывая обиду, нехотя согласился Левка. — Но между прочим, среди старателей, которых я встречал в тайге, тоже слухи ходят про них, удаганок этих. Говорят, если встретишь такую в лесу, беги от нее, а то беды не миновать. Накличет удаганка. Силу мужскую отберет. А то и ума лишит. А старатели, сам знаешь, люди бывалые, зря балакать не станут, — гнул свое Лев.

— Да брось ты стращать меня! Не верю я во все это! Я за тобой удивляюсь: собираешь всякие сказки, народные эпосы! Ладно бы только собирал, а то еще и веришь в эту чушь.

— Вовсе я не суеверный. Просто интересуюсь, — совсем оскорбился Левка и даже отодвинулся от брата.

А девушка тем временем продолжала свой странный ритуал. Она сидела на корточках у костра и что-то наговаривала на огонь, совершая мелкие движения пальцами над языками пламени и совершенно не обращая внимания на мужчин, на их скоропалительную перепалку. Вдруг она встрепенулась, вскочила, достала из широкого кармана своей туники какой-то брикет, похожий на толстую, скрученную косицей пластинку. Взяв короткий нож с широким, криво изогнутым лезвием, разрезала брикет на три части и стала тщательно жевать одну из них. Остальные протянула мужчинам, требовательно показывая, что им надо сделать то же самое. И опять поцокала языком, изображая, как это вкусно. Алексей посмотрел на брата, тот пожал плечами.

— Это, наверное, заболонь сосновая, — предположил знаток национальных обрядов. — Кусок верхней древесины из-под коры молодой сосны. Якуты его едят вместо хлеба.

Алексей понюхал непонятное угощение — оно очень резко пахло смолой и едва отдавало все той же земляникой. Решившись, осторожно положил его на язык. Приятный, тонкий, травянистый вкус, чуть-чуть горьковатый, но освежающий рот. И вовсе не древесина. Скорее, трава, какая-то смесь скрученных побегов, засушенных и замешенных на смоле. Младший брат тем временем последовал его примеру и тоже стал жевать освежающую пластинку.

Убедившись, что мужчины честно перемалывают челюстями ее кушанье, улыбнувшись им и одобрительно покачав головой, якутка начала вокруг кострища дикую, невероятную шаманскую пляску. Она ритмично кружилась, мурлыкая что-то себе под нос, грациозно кланяясь в разные стороны, то запрокидывая руки вверх, то бросая их к самому пламени, а на ее тонких запястьях и щиколотках позвякивали браслеты. Постепенно она наращивала темп, ускоряла ритм, двигалась быстрее, мелькала стремительнее, пела все громче, даже яростнее, погружаясь в экстаз. И песнь ее становилась тяжелой и страшной, перерастала в отдельные гортанные вскрики, в которых слышались то клекот орла, то завывание вьюги, то весенняя капель, завораживавшая мужчин гипнотическим своим ритмом. Дойдя до кульминации и огласив окрестности последним беспросветно печальным диким возгласом, она стала утихать. Песнь перешла в нечленораздельное бормотание, размеренные движения ее тела теряли амплитуду, замирая над гаснущим уже пламенем. Девушка остановила свой танец и замерла у костра на коленях, что-то нашептывая на огонь, глаза ее опять уплыли под веки, обнажив голубоватые белки. Но братья этого уже не видели. Под последние шелесты стихающего гортанного голоса они уже мерно дышали, провалившись в глубокий, темный сон.

Сначала Алексей услышал мерные, глухо хлопающие звуки. Медленно, пробиваясь сознанием из небытия, он попытался приоткрыть воспаленные глаза. В ярангу сквозь щель полога все еще просачивался солнечный свет. Он сразу же вспомнил, где они и как сюда попали. «Еще даже вечер не наступил», — пришло осмысление, хотя ему казалось, что он проспал целую вечность. Непонятные размеренные приглушенные звуки ритмически отдавались в тяжелой голове, а в груди, казалось, горел целый пожар — там все пекло и полыхало так, будто накануне он упился спиртом в страшном пьяном загуле. Вместе с тем сознание работало с кристальной ясностью и четкостью. «Идти, нам же надо идти», — отчетливо промелькнуло в мыслях. Он медленно повернул голову, пытаясь отыскать источник неясных звуков, и взгляд его яркой вспышкой обожгла фантастическая картина: в полумраке, рядом с тлеющими углями, на куче мехов распластался его полураздетый брат, а сверху его оседлала совершенно обнаженная якутка. Казалось, что опрокинутого великана атакует какая-то диковинной красоты птица — настолько несоразмерными выглядели его мощный, геркулесовский торс и хрупкое, почти детское тело женщины. По ее узкой, выгнутой в экстазе спине змеились черные гладкие распущенные волосы, а на белую плоть ложились медные отблески тех огненных языков, что занимались временами в прогоревшем костре. Она с силой наносила удар за ударом своими маленькими крепкими ягодицами по бедрам брата, и в полной тишине зимнего дня именно эти размеренные звуки отдавались глухим набатом и в ушах, и в каждой мысли, и в каждой клеточке Алексея. Взмывающее вверх молочное тело, поддерживаемое мускулистой, со взбухшими венами, рукой брата, было покрыто мелкими бисеринками пота, упругие грудки дерзко устремлялись вперед в каждом таком взлете и падении, и во всей этой картине была какая-то вышняя простота и красота и вместе с тем — невозможность, несовместимость. Пораженный, он и не думал отводить от них взгляда. Реальность в один миг отступила вовне, за полог яранги, а распущенные, мглистые мысли потекли зыбкой, струящейся рябью, пронизывая его тело тысячами желаний. Пожар из его груди мгновенно опустился в низ живота, он разом почувствовал множество запахов: мокрых шкур, ее волос, кумыса, земляники, морозного сквозняка, ее пота, сладкого шоколада, дыма костра, цветов багульника, а главное — животной страсти, исходившей от якутки и наэлектризовавшей все пространство вокруг. Казалось, что Алексей и жил-то на свете только для того, чтобы добраться до этого дня, до этого зрелища, чтобы познать его ни с чем не сравнимую красоту и испытать смятенный вихрь охвативших его чувств.

Неожиданно якутка, словно ощутив его взгляд, обернулась и встретилась с ним своими черными, сумеречными глазами. Она улыбнулась ему и в жаркой, насыщенной чувственными флюидами полутьме влажно блеснули ее ровные зубы, а розовый острый язычок дерзко, с вызовом цокнул: вкусно!..И снова — взлет и падение, глухой удар, едва слышный вздох.

Даже сейчас, спустя десятилетия, в кресле самолета, старческое уже тело Алексея Яковлевича дико напряглось от этого воспоминания, рука сама собой поднялась, словно стремясь поддержать тонкую изгибающуюся талию, а на лбу проступила испарина.

Когда Левка издал тихий протяжный стон, якутка рухнула на его грудь и затихла. Алексей смотрел на два переплетенных тела, на их прикрытые в изнеможении глаза, и в нем нарастала волна неистовой ревности. Он не мог ни отвернуться, ни отвести взгляд, ни даже пошевелиться — хотя внутри у него бушевал пожар адской силы…Прошло сколько-то времени — сколько, Алексей не понимал, — а те двое так и лежали, видимо, уснув, обессиленные. Сумерки сгущались, и день в той щелочке полога угасал, угли костра совсем померкли, испуская вялый последний дымок. Мысли медленно, нехотя разворачивались в действительность, хотя она все равно была нереальной, эта явь, эта лежащая в двух метрах от него обнаженная якутка, прикрывавшая своими блестящими волосами грудь брата. Ему хотелось вскочить, схватить ее за шелковистый, как он чувствовал, хвост волос, намотать его на руку и кинуть ее на себя, чтобы продолжить, возобновить тот ритм сладостных взлетов и падений.

Едва только Алексей пошевелил своим закаменевшим плечом, вздрогнула и чуткая якутка. Средь черных локонов блеснул ее зрачок и уперся в напряженный мужской взгляд. Изящным быстрым движением она откинула назад волосы и с кошачьей грацией соскользнула с распростертого под ней Левки, ничуть не потревожив его своим движением.

В мгновение ока девушка оказалась рядом с Алексеем, прижавшись к нему своим горячим телом… И вот уже эта яростная скачка продолжилась: взлет, еще взлет, легкое земляничное дыхание, качающиеся перед глазами серьги-капельки, звон браслетов, дикое напряжение мышц, влага гибкой спины под взмокшими руками… Никогда до этого момента и никогда больше потом — за всю свою долгую жизнь — не испытывал Алексей такого жгучего, такого острого наслаждения. Грех, стыд, срам — все отступило в другое измерение, осталась только трепещущая в его руках маленькая женщина…

Утром опять светило солнце. Братья обнаружили якутку в соснах — она обламывала сухие ветви. Рядом ковырялся в снегу, отыскивая пищу, свободный от упряжи олень. Они вышли ей помочь — надо было развести костер и подкрепиться в дорогу. Все вчерашнее происшествие казалось Алексею бредом и сном, в теле словно и следа не осталось от бушевавшего в нем пожара, и только временами подрагивающие мышцы в паху словно свидетельствовали — это все было, было… Однако они с братом избегали смотреть в глаза друг другу, меж ними как будто пробежала черная кошка. Алексей на правах старшего бросил угрюмо несколько отрывистых фраз: «Пора идти», «Пусть выведет нас к поселку». И только якутка посмеивалась своим гортанным смешком и сверкала яркими каменьями кухлянки меж зарослей молодого сосняка. Алексей заметил, что Левка не сводит с нее глаз, сердце противно колыхнулось, и, усмехнувшись, он сказал брату:

— Что ты пялишься на нее? Мало у нас по поселку гил?ков бегает?

Гиляками звали детей, рожденных от смешанных браков — русских с якутами или другими местными жителями. Русские дети считали их «вторым» сортом, дразнили, задирали и всячески издевались.

— А и пусть еще одна гилячка появится! Таки красивая была бы от нее дочка, а?

— И что ты себе думаешь? — стервенея, накинулся на брата Алексей. — А жена, Варька твоя, как же?

Левка злобно сверкнул глазами и жестко, с вызовом сказал:

— А твоя?

У Алексея все похолодело внутри. Кровь отхлынула от лица, побледневшего от гнева, глаза застила пелена дремавшей ярости, и он кинулся на брата с кулаками. Что творилось в его душе! Вновь вскипела ревность, вспомнилось жгучее наслаждение, взлетающее в тенях огня тело… Они сцепились, борясь на обжигающе холодном снегу, а вкус крови, появившейся на враз разбитых губах, как и в детстве, только распалял жажду победы. Подлетела якутка, захлопала испуганными глазами, закричала что-то на своем наречии, кинулась их разнимать. Братья разошлись, размазывая по лицам кровавые потеки, но, как два зверя, продолжали ревниво наблюдать друг за другом.

Подле костра сидели молча, кидая ожесточенные взгляды… Якутка что-то щебетала, пытаясь разрядить обстановку. Братья почти не обращали на нее внимания, борясь со своими внутренними демонами.

И тогда девушка извлекла из бездонного кармана туники камень… Опытный глаз геологов мгновенно оценил величину и необыкновенность этого необработанного алмаза. Он был окрашен в редкостный ярко-желтый цвет — специалисты-ювелиры отнесли бы его к разряду так называемых фантазийных камней. Если бы цвет был менее насыщенным, то это был бы типичный алмаз «нечистой воды», каких встречается большинство. Но даже и тогда он представлял бы необыкновенную ценность за счет своего размера: весом примерно в 180–200 карат, по виду напоминавший пережженный в столовой ложке сахар, после огранки он мог бы соперничать с историческим камнем под названием «Тиффани», найденным в Южной Африке. Оба брата прекрасно помнили со студенческих лет яркую, впечатляющую фотографию этого бриллианта в натуральную величину: правильной, почти квадратной формы камень, такого же необычного цвета, что и протягивала им на своей ладони якутка. Название «Тиффани» одновременно слетело с их губ, и оба, затаив дыхание, позабыв о раздиравших их чувствах, склонились над алмазом. Камень был превосходным! Только один изъян — явная трещина, линия спайности, идущая практически посередине и означавшая, что в нем живут два сросшихся кристалла.

Увидев, что братья позабыли свой раздор, якутка заулыбалась. Она сделала едва уловимое движение пальцами — и камень распался по этой трещине на две части.

— А-а-х! — вырвался невольный вздох у геологов.

Лишь спустя мгновение они поняли, что камень изначально достался якутке в двух половинках-осколках, а для пущего эффекта она их сложила, притерла друг к другу, а вовсе не расколола силой волшебства неодолимой твердости кристалл. Даже и в двух половинках он вызывал невольное восхищение — линия раскола показала его сияющий глубокой чистотой срез.

— Его же в Алмазный фонд надо! В Оружейную палату, — пробормотал потрясенный Лев. — После огранки каждый из осколков потеряет, конечно, половину своего веса, а то и больше, но и тогда они останутся невообразимой дороговизны… А каков цвет! О, Одесса-мама!

Якутка, светясь от радости, протянула каждому из них по алмазу, вложила в ладони, загнув поочередно мужские пальцы, смыкая их над камнями.

Алексей не верил происходящему:

— Ты это нам отдаешь?! Да где ты это взяла?

Якутка вдруг потянула его за рукав.

— Наатаа ётёгё, — настойчиво твердила она и указывала за полог яранги.

— Что она говорит? — спросил он Левку. — Ты понимаешь?

— Заброшенное место. Зовет в какое-то заброшенное место. Пошли посмотрим.

Они быстро накинули как ни попадя одежду и потянулись за женщиной. Якутка шла впереди, мужчины ступали вслед за ней по снегу, покрытому легкой коркой, успевшей образоваться на белом полотне за вчерашний солнечный день. Под ее легкими пимами наст едва прогибался, в то время как огромные геологи проваливались в него чуть ли не по колено. Пройдя около двух километров вдоль края сопки, они увидели несколько беспорядочно разбросанных среди деревьев валунов, за которыми открывалось небольшое озерко.

— Ойун кюёлэ! — вскрикнула якутка и побежала вперед, к валунам.

— Шаманское озеро! — не дожидаясь просьбы брата, перевел Лев.

Якутка опустилась на колени неподалеку от заснеженного берега и начала руками разгребать снег, потом своим кривым ножом стала вскапывать землю под ним. Подоспели мужчины. Их глазам предстало необычайное зрелище, о котором может только мечтать каждый геолог: в рыжей каменистой почве под ее ножом тускло поблескивали камни в застывшей века назад породе. Это были сплошные наружные выходы алмазоносного кимберлита.

— Слушай, она ж прям-таки как Хозяйка Медной горы! — проговорил начитанный Лев. — Ну, Бажов еще в своих сказах про нее писал. Мол, в глубинах уральских гор живет красавица, у которой каменные палаты, все из самоцветов. Рубины, изумруды, гранаты, аквамарины… — все у нее. Деревья там каменные, в траве малахитовые колокольчики, и опыляют их пчелки золотые… А отдельным счастливчикам помогает Хозяйка находить эти самые россыпи самоцветные! Вот и наша якутка такая же — Хозяйка алмазных копей! Эх, жаль, карту мы потеряли! Надо бы место пометить. Ну, авось найдем по памяти! — И он обернулся к девушке: — Ты ж хоть понимаешь, что ты для нас сделала? Что такое ты нам показала?!

Якутка напомнила ему, как он вчера изображал перед ней поиски алмазов, лопоча что-то на своем древнем наречии. Отковырнула мелкий камешек, подставила его под лучи солнца и поцокала своим розовым дразнящим язычком. Потом отдала и этот камешек Левке.

Лев захохотал, отшвырнул мелкий алмаз и впился своими разбитыми губами в ее рот. И было в этом поцелуе столько жара…

На Алексея словно упала пелена… Из самых глубин его существа поднималось нечто неконтролируемое. В ноздри ударил резкий запах земляники, в висках застучали размеренные глухие удары. Глаза превратились в узкие щели, из которых брызнула мутная ярость. Его рассудок будто бы померк. Не соображая, что делает, ослепленный неистовым порывом бешенства, он выхватил нож из тонкой руки девушки. Жалобно звякнули медные браслеты. С чудовищной силой он вонзил кривое широкое лезвие в спину брата по самую рукоять.

— Х-х-а-а! — раздалось его дикое, свирепое рычание. — Х-х-а-а! Х-х-а-а! — В исступлении, в своем буйном умопомешательстве, упиваясь стальной мощью древнего оружия, он снова и снова бил, колол, терзал эту ненавистную плоть, эту геркулесову спину, этого чужого самца, сопровождая каждый удар нечеловеческим вскриком…

И каждая новая рана, которую наносил он в легкие, сердце, почки брата, отдавалась в нем самом яркой вспышкой боли и одновременно захлестывала первобытным восторгом победителя.

…Избавиться от этой боли он пытался много лет. Она отступала, угасала, забывалась. Но никогда не уходила навсегда. Бывало, что она посещала его всего один раз в год, в последний день сентября — день смерти Левки… Алексей Яковлевич разжал побелевший кулак, потянулся к внутреннему карману своего потертого пиджака, достал оттуда пузырек с сердечными таблетками. Кинул сразу две на язык. Оглянулся в поисках стюардессы и обнаружил, что в карманчике кресла она оставила ему бутылку с минералкой. Запил таблетки, посмотрел на старые часы — подарок от начальства геологоразведочного треста на юбилей. Еще два часа лету… Два часа неизбывной муки воспоминаний…

Он сидел на снегу рядом с трупом, по-турецки поджав под себя ноги и аутично раскачиваясь взад-вперед. Восприятие действительности притупилось, но вместе с тем каждый его нерв дрожал, обнаженный, ободранный непоправимостью случившегося.

Сколько прошло времени? Он не мог оценить. Рассудок вернулся ровно тогда, когда скрытые процессы в подсознании зачистили все следы безумия, постепенно возвращая его к самому себе, бережно выводя из состояния катарсиса. Однако в памяти оставался каждый миг. И подсознание искало причину. Надо было назначить виноватого, чтобы сбросить груз ответственности, чтобы здравый смысл не остался навсегда в темных, первозданных глубинах бытия.

— Удаганка! — наконец прошептал его хриплый голос. Причина была найдена.

Прояснившимися глазами он посмотрел вокруг себя.

— Удаганка! Удаганка! Околдовала, мать ее так! Ума лишила! Что я натворил, что натворил?!

Никакого больше запаха земляники, никакого гортанного голоса. Да и куда же она исчезла, шаманиха эта, чертова девка? Трезвым, оценивающим взглядом он заново увидел все вокруг: разрытый участок с поблескивающими кусками породы, путаные, быстрые, убегающие следы пимов, Левку, уткнувшегося лицом в сугроб. Его куртка как решето была усеяна взрезанными дырами с почернелыми краями запекшейся на морозе крови. Несколько рубиновых капелек брызнули на белый наст, да так и застыли там, как разбросанные драгоценные камни.

Алексей вскочил, схватил себя за черные вихры — в отчаянии, в безысходности. Простоял так несколько минут. «Нинка ж у него, дочка маленькая осталась, а что теперь с Варькой-то будет?! Эх ты, Одесса-мама!» Он упал на колени рядом с братом, перевернул давно уже остывшее тело и бережно очистил от нетающего снега его лицо. В глазах Левки навсегда застыли радость и удивление. Алексей вдруг понял, что брат умер от первого же удара ножом в замирающее от поцелуя сердце, удивившись внезапной боли под лопаткой, пришедшей в момент нежданного открытия алмазных россыпей.

«Это хорошо, — рассудительно, как-то по-старчески подумал он. — Он таки не понял, что умер от руки своего одурманенного брата». Он назвал себя «одурманенным братом», словно бы отстраняясь от той личности, что совершила это преступление. «Прости, Левка, прости! Не я это был… М?рок удаганский… Прощай…» И извечным, миллиарды раз повторенным до него жестом он прикрыл брату глаза.

Затем проверил содержимое карманов его куртки. Достал кусок бечевы с крюками, складной маленький нож, походный блокнот, спички — все переложил к себе. В Левкиной руке был зажат осколок алмаза, подаренного якуткой. Алексей осторожно разогнул мертвые пальцы, вынул драгоценный камень и, вздохнув, положил его в свой внутренний карман, туда, где лежала уже его вторая половинка. Подобрал валяющийся на снегу нож с инкрустированной диковинной рукояткой, которым совершил он страшное братоубийство, и взрыл им еще немного земли, несущей алмазы, отковыривая крупные куски породы. Образцы положил в специальный мешочек, крепившийся к ремню на бедре, который сшила ему для удобства жена. Нож, очистившийся от запекшейся на нем крови, сам не зная зачем, Алексей сунул туда же. Затем достал свой полевой дневник и окостенелыми пальцами, слюнявя химический карандаш, сделал в нем нужные записи и зарисовки местности. Когда геологи будут камералить — обрабатывать результаты экспедиции, он попробует наложить эти зарисовки на карту, может, получится вычислить координаты этого «шаманского озера». Тогда весной на открытое ими месторождение придут люди. Начнут основывать поселок, а может быть, и город. А он, Алексей Журавлев, попросит, чтобы дали ему имя брата.

Но что же делать с телом? Закопать его он не смог бы при всем своем желании — в этих широтах сплошь идет вечная мерзлота. Бросить так? Немыслимо… И чтобы хоть как-то защитить тело брата от диких зверей, он оттащил его к низким соснам, нарезал веток и прикрыл ими труп.

«Сколько геологов без вести пропали… Потерялись в тайге, сгинули в болотах, замерзли насмерть в заснеженных лесах. Вот и новая жертва тайги… Но Левка открыл новый алмазоносный кимберлит! А это не каждому в жизни дано», — думал Алексей, возвращаясь по собственным следам к месту, где была яранга.

Еще издалека он увидел, что якутка снялась со стоянки. Почему-то он так и предполагал. На месте яранги чернело только кострище, припорошенное поземкой, да рядом лежали их с Левкой рюкзаки. В сторону леса уходили следы легких саночек и оленьих копыт… Якутка забрала весь шоколад, а взамен прямо на снегу бросила юколы. Было еще совсем светло, но опять начиналась мокрая метель; он переложил куски породы в рюкзак, перепрятал желтые камни в потайной карман и решил тронуться в обратный путь, правда, без особой надежды дойти…

Каждое событие тех дней Алексей Яковлевич проживал потом сотни раз заново. Только обратный его поход начисто выпал из памяти. Вместе с первым шагом от жуткого того места его словно охватило забытье. Сколько дней, куда и как он шел, как подобрали его эвенки, перегонявшие оленей, как привезли на стоянку геологической партии — все забылось в лихорадочном бреду. Ничего он не помнил, только лишь смутные, обрывчатые картины.

…То месторождение так больше и не нашли. Перечитывали его сбивчивые записи в блокноте, разглядывали куски породы, взвешивали в ладонях извлеченные из нее алмазы, обсуждали, толковали, вычисляли, несколько лет подряд организовывали поиски загадочного шаманского озера, лежащего за двумя сопками, в заброшенном месте… Как будто сгинуло все, пропало, растворилось в непроходимых мерзлых далях. Так же, как и его брат — вышел ночью из палатки, когда Алексей спал, и не вернулся. Звери задрали, или заблудился в пурге, или его одолело внезапное безумие, какое случается с людьми в подобных экстремальных условиях… Редко, но бывает, известны случаи…

С тех пор он научился различать якутские лица, которые раньше казались ему все одинаковыми, и часто вглядывался в молодых якутских девок. Но той, которой он мечтал вернуть нож с широким кривым лезвием и инкрустированной ручкой, никогда не встречал. И только спустя многие годы, в одном из походов, он выкинул нож в Вилюй. В местные народные предания, в шаманство и колдовство он по-прежнему верил слабо, считая, что причиной разыгравшейся тогда трагедии была одурманивающая наркотическая трава, заваренная на смоле, которой потчевала их якутка, да временное обоюдное умопомешательство. Не слушал и болтовни алмазодобытчиков, передающих из уст в уста сказки о приносящих беду драгоценных камнях, на которые пала кровь. Между тем тот невероятной ценности желтый алмаз, состоящий из двух половинок, оставленный Алексеем себе на «черный день», медленно, но неотвратимо нес в семью несчастья, делая «черными» многие дни жизни. Беды касались в основном женской линии Журавлевых…

В тот же год, под новогодние праздники, бросила дочку и сбежала из поселка Варя, Левкина вдова. Конторские бабы видели, как садилась она в вертолет, на котором отправлялись домой два сибирских инженера, командированные на горно-обогатительный комбинат налаживать новые драги. Нина осталась сиротой. Алексей с женой растили ее, конечно, как свою, вместе с собственным сыном, Семеном. Он и племянницей-то ее никогда не называл, только дочкой. А через несколько лет трагически ушла из жизни жена самого Алексея Яковлевича, Анна — сгорела заживо в деревянной бане. Потом, рожая Зойку, умерла от потери крови Галина, первая супруга его сына. С новыми женами Семену все не везло. Якутка Имъял, с которой тот расписался на четвертый день после знакомства, напоминала Алексею Яковлевичу ту самую удаганку. Такая же была чудн?я, и глаза сумеречные, шаманские. Канула она где-то в тайге, вроде как без вести пропала, а может, просто бросила Семена, ушла к своим. Потом сын сошелся с Любашей, столовской поварихой. За Зойкой-то она следила, да вот сына позорила на весь поселок: гуляла напропалую. Семен в конце концов не выдержал, сам ее выгнал. А теперь вот взял он молодуху — Маринку, которая нежданно-негаданно родила ему мальчонку. Но и у этой что-то в башке было неладное. Недавно Маринку вынули из петли в собственном сарае. Что уж у нее там перемкнуло, с чего она решилась на такое? Хорошо еще Семену случайно понадобилось зачем-то в сарай, он успел ее откачать, не то был бы еще один труп в семье. Маринка теперь на излечении в психбольнице, вернется ли к нормальной жизни — неизвестно.

Раньше подсчета бедам он не вел, долго не придавая значения народным поверьям, считая все напасти судьбы простым стечением обстоятельств, невезением. Половинки желтого алмаза как наследство передал девчонкам, когда покидали родной дом: одну — Нинке, вторую — Зойке. А наследство-то оказалось роковым! И только теперь, при получении известия о гибели Нины, к нему словно пришло озарение: во всем виноват окаянный желтый камень! Только теперь со всей отчетливостью он увидел длинный список его жертв: Варя, Анна, Галина, Имъял, Любаша, Маринка, Нина…

Зойка… Зойка последняя осталась… Избавиться от желтого алмаза, окропленного братовой кровью! Немедленно! Иначе так и будет он собирать свою лихую жатву, пока весь их род не изведет!

«Где сейчас эти дьявольские половинки? — с тоской думал дед. — Как приеду, первым делом разберусь!»

…Самолет заходил на посадку. Мальчик на соседнем кресле во все глаза рассматривал огромный мегаполис, открывающийся с высоты полета в этот утренний час. Дед ободряюще ему улыбнулся…

Столица ошеломила Алексея Яковлевича своими расстояниями, современной непонятной архитектурой, обилием рекламных вывесок, игорных домов, магазинов, шириной автострад. И огромным количеством автомобилей, сплошь заполонивших не только шоссе, но и улицы, переулки, дворы и даже тротуары этого «Нового Вавилона», как мысленно окрестил он гигантский город. В Москве старик не был очень давно и теперь не узнавал ее совершенно. Ему казалось, что он попал в чужую страну — повсюду иностранные названия, назойливая, кричащая реклама, искусственный блеск неона, нависающие громады вычурных домов, равнодушные серые лица. Весь этот новый облик некогда любимого им города вызывал в нем невольный протест, отторжение. «Немудрено, что здесь убивают людей, — думал он. — Доброта и великодушие не живут среди асфальта и бетона». Неузнаваем был даже центр, который Алексей Яковлевич знал когда-то как свои пять пальцев и куда вез его таксист по указанному адресу.

Алексей Яковлевич прибыл на Татарскую улицу, где жила Нина, и теперь стоял перед массивной железной дверью ее квартиры в полной растерянности. Только здесь он спохватился, что даже и не подумал, как туда попадет. Не зная зачем, скорее по старой мирнинской привычке, где отзывчивые люди всегда что-нибудь да подскажут, он позвонил к соседям по лестничной клетке. Там никто и не откликнулся.

«Старый дурак! — разговаривал он сам с собой. — На что ты надеялся? Знал же, что Зоя давно уже не живет у Нины, снимает где-то жилье». Но ее-то адреса у деда не было, ведь даже письма для внучки он отправлял к Нине, вкладывая их в общий конверт.

«На то и надеялся, что раз Нинка погибла, так Зойка должна тут меня ждать. И адрес обратный на телеграмме указан этот», — оправдывал он себя. Постояв немного в раздумье, дед подхватил свои вещи и пошел на улицу. Уселся во дворе на скамью, пытаясь понять, что же ему дальше делать. Можно было пойти в милицию, по адресу второй телеграммы, и сразу же приступить ко всяческим похоронным делам, да только ему же надо где-то поселиться… А что, если взломать замок, да и жить в Нинкиной квартире? Дед вернулся в подъезд, поднялся на четвертый этаж и внимательно осмотрел дверной проем. «Ух ты, это ж сейф, а не квартира! — думал он, оценивая на глаз толщину металла. — Такую дверь и слесарь не вскроет, надо автогеном резать». И тут ему пришла наконец здравая мысль: у него же есть телефон, мобильный номер Зои! «Совсем голова у тебя, старый хрыч, перестала соображать!» — обругал он себя и принялся шарить в карманах, ища записную книжку.

Дед опять вышел на улицу, намереваясь отыскать ближайший телефон-автомат, и тут к нему подошел парень.

— Здравствуйте!

Старик кивнул — в Мирном не редкость, когда возле дома здороваются даже с незнакомыми людьми. Но парень вдруг спросил:

— Вы к Журавлевой приходили?

— Да, — недоуменно посмотрел на него дед.

— Сержант Сбруев, из МУРа, — представился в ответ молодой человек. — Вы ее родственник? Меня попросили доставить вас в управление уголовного розыска, в отдел, который занимается расследованием ее убийства. Поедем? — И он указал рукой на припаркованный неподалеку автомобиль.

— Да я… Мне бы, сержант, поселиться где-нибудь вначале. Вот думал, тут, у Нинки, — растерялся дед от такого неожиданного поворота.

— Ну, в квартиру вы вряд ли сможете попасть. Она закрыта. Ключей, как я понимаю, у вас нет? Проедем в управление, там что-нибудь решат.

Алексей Яковлевич подумал, что раз уж так складывается, то надо ехать. А позвонить Зойке оттуда даже удобнее будет.

В машине он сидел тихо, обдумывая странную ситуацию. С какой это стати его тут поджидали? Откуда знали, что именно сегодня он здесь появится? Но вопросов задавать не стал, решив, что раз ведется следствие, то мало ли по какой причине милиция могла дежурить у подъезда Нины…

На самом деле сержант Сбруев вел наблюдение за квартирой Журавлевой, ожидая появления неуловимой Зои. Проследил за стариком и тут же отзвонил Заморочнову. Тот догадался, что пожаловал родственник убитой, и попросил сержанта привезти деда к нему на Петровку.

Час был ранний, сотрудники только-только приходили на работу, но Заморочнов уже сидел в своем кабинете. Он поднялся навстречу входящему старику, поздоровался, представился. Мужчины оценивающе посмотрели друг на друга: один — седой, высокий, сухощавый, с изборожденным морщинами лицом и покрасневшими от бессонной ночи глазами; второй — светловолосый, среднего роста крепыш, с простоватыми, невыразительными чертами лица и хмурым взглядом.

— Тезки, значит, — сказал старик, пожимая руку старшему лейтенанту.

— Ага, тезки, — доброжелательно улыбнулся Заморочнов, и вся мрачность с него как будто слетела, а глаза приветливо засветились. У деда внезапно само собой, без особой на то причины, возникло расположение к этому крепышу-следователю. Видимо, с возрастом люди обретают способность чувствовать сердцем.

— С дороги? — кивнул старлей на дедов рюкзак.

Тот утвердительно крякнул.

— Устали, наверное. Я сейчас вам чайку организую или кофейку. Да и сам с удовольствием выпью, а то дома не успел позавтракать. И вы не волнуйтесь, Алексей Яковлевич, долго я вас терзать не буду, понимаю, что утомились.

Они пили горячий кофе с сушками, а разговор все петлял по отвлеченным темам — какая погода, как перелет, как изменилась Москва… Старлей внимательно следил за дедом, пытаясь понять, известно ли ему что-нибудь об убийстве, читал ли он газеты, знает ли о подозрениях, павших на его внучку. Алексей Яковлевич тоже не спешил задавать интересовавшие его вопросы, предполагая, что раз пригласили его сюда, да еще с доставкой, то рано или поздно скажут зачем.

«Интересный дед. Терпения у него хоть отбавляй — ведь видно же, хочет спросить, что да как, а первым разговор не начинает», — думал Заморочнов, все ожидая, когда же наконец старик справится о ходе следствия.

«А этот байстрюк только с виду простак, — думал, в свою очередь, Алексей Яковлевич. — Дело-то свое знает, сразу видно, как профессионально ждет».

В результате этого короткого психологического поединка молодость все же сдала позиции первой. Заморочнов не выдержал и прямо поинтересовался, что старику известно об убийстве, может ли он чем-то помочь следствию. Алексей Яковлевич отрицательно покачал головой: ничего не знает, кроме того, что в Нину стреляли, так внучка в телеграмме написала. Взгляд его при этом не дрогнул. Старлей, видя, как держится старик, посчитал, что он еще достаточно крепок и телом, и духом, способен вполне здраво мыслить. Сыщик решил выложить ему некоторые детали убийства. Но по мере того как он рассказывал, лицо старика серело на глазах, так что Заморочнов начал опасаться за его состояние.

— Говорите, внучка телеграмму прислала? — спросил он осторожно.

— Да. Вот она… и ваша тоже. — Дед полез в карман, протянул старлею обе телеграммы.

Тот посмотрел, перечитал Зоин текст, вернул старику.

— Вы знаете, где она сейчас?

Дед с досадой сказал:

— Да в том и дело, что нет! Адрес-то свой она не давала. Может, она на работе?

Он что-то соображал про себя и через мгновение воскликнул:

— Мне бы ее найти! Уходить ей надо с такой работы… Где эта контора, скажи, старлей? Я… — И вдруг его охватила тревога. — А почему ты о ней спрашиваешь?

— Она пропала, — сказал сыщик.

— Что?!

Первая мысль, которая пришла в голову Алексею Яковлевичу, — с Зойкой тоже что-то случилось. В глазах его отразился страх, и старлей понял, о чем подумал старик, а потому поспешил разъяснить ему:

— Пропала не в том смысле. От нас она скрывается.

Оперативник рассказал, что Зоя уволилась в день убийства, на телефонные звонки не отвечает, а место ее проживания никому не известно.

— Вот и вы не знаете, где ее искать… А она нам очень нужна. Ваша внучка работала с Ниной Львовной и может дать ценные сведения для следствия.

Старик совсем разволновался:

— Я знаю, что она комнату где-то снимает. Так как же…

Заморочнов еще немного потянул время, подливая себе кофе: неприятно, конечно, сообщать старику, что его внучка подозревается в убийстве.

— Понимаете, Алексей Яковлевич… вообще-то с Зоей дело гораздо серьезнее обстоит. У следствия есть основания считать, что она причастна к смерти Нины Львовны.

Глаза старика расширились.

— Зойка?! — недоверчиво переспросил он.

— Да. Сейчас объясню. — И Заморочнов емко изложил ему самую суть разрабатываемой версии и рассказал о Зоиных странных поступках.

Дед побледнел, схватился за сердце и начал хватать ртом воздух.

— Вам плохо? Сердце? — Старлей взял трубку внутреннего телефона, хотел вызвать медсестру, но, набрав несколько раз номер, понял, что та, как обычно, с кем-то треплется. Он запаниковал, засуетился, вскочил. — Я сейчас найду что-нибудь… валерьянки…

Он выдвигал ящики своего стола, надеясь отыскать там хоть какой-нибудь валидол, корвалол, сердечные капли. Под руки ему попалась Зоина сумка, он вспомнил, что в ней лежал пузырек с элеутерококком — слабая помощь, но, пока медсестра отзовется, хотя бы это… Заморочнов вытряхнул сумку, достал склянку, открыл и попытался накапать лекарство в стакан с водой. Из пузырька посыпался какой-то мерцающий порошок.

«Не то», — понял он и с досадой поставил пузырек на стол. Обернулся к деду, увидел, как тот дрожащей рукой уже кладет себе на язык мелкие таблетки. Заморочнов выплеснул воду с разведенным порошком прямо на пол, быстро сполоснул стакан, налил свежей воды и протянул деду. Тот залпом выпил, посидел минуту-другую, и щеки его стали медленно розоветь.

Когда Алексею Яковлевичу стало получше, старлей облегченно вздохнул и произнес:

— Ну и напугали же вы меня!

— Чем это ты собрался меня напоить? — кивнул дед на темный пузырек.

— И сам не знаю, с перепуга схватил… Написано — «элеутерококк», моя мать такой пьет от нервов, а там блестки какие-то. Да это же из сумки вашей внучки. Ею-то она меня по голове и стукнула, кстати. — Он вгляделся в лицо старика, участливо спросил: — Может, медсестру вызвать?

— Не надо, прошло уже… Значит, Зойку подозреваете…

— Улики против нее. Завещание. Показания сотрудников конторы. Есть у нас, конечно, и другие версии. Убийство Нины Львовны носит заказной характер, это ясно. Только кто ее заказал? Я-то склоняюсь к мысли, что тут, скорее, ее работа замешана — она готовила крупную сделку. Есть одна организация, которой выгодно было эту сделку отменить. Киллера могли прислать оттуда. Но это пока лишь предположения. А вот это, — Заморочнов кивнул на Зоину сумку, договор и конверт с долларами, — уже не предположения, а вещественные доказательства. Самое главное, очень уж подозрительно выглядит ее побег. Я уверен: если бы мы смогли с Зоей поговорить, она дала бы разумное объяснение, как у нее оказались эти вещи. И возможно, тогда все подозрения с нее были бы сняты. Я вас очень попрошу, Алексей Яковлевич, если вам удастся разыскать вашу внучку или хоть как-то с ней связаться, пожалуйста, скажите ей, что бояться нечего, пусть придет и все расскажет. Ведь лучше, если она придет сама, а не наши оперативники ее поймают!

Дед слушал следователя, а в мыслях его навязчиво повторялось одно и то же: «Проклятый камень… Сразу обе, обе мои девочки…»

— Да еще газеты жару поддали, — говорил тем временем Заморочнов. — Один идиот брякнул, а остальные подхватили, растрепали на все лады… Сами понимаете, раз рельсы проложены, так наши оперативники и идут по накатанной, не желая видеть других путей. — И он осторожно пододвинул старику самую большую и самую идиотскую статью, в которой наиболее полно были расписаны нелепые предположения журналистов.

Алексей Яковлевич сначала быстро пробежал ее глазами, потом внимательно перечитал еще раз и еще. И его словно прорвало:

— Слушай сюда, старший лейтенант. У вас тут главное правило какое? Раз бежит человек, так, значит, виноват! Значит, ловить надо. А ты не думаешь, что люди от вас уже бегают от страха? От страха перед несправедливостью? Из-за этих газет она убежала! Эх, Одесса-мама, понаписали… Зойка, она у нас, конечно, девчонка резкая, задира даже. Но убивать Нинку?! Е-рун-да! Понимаешь, Алексей, Нинка ее в детстве растила, заместо матери ей была. И Зоя слишком гордая, чтобы на чужое добро зариться. Сама всего хотела в жизни добиться. Она и из Мирного-то только потому и уехала, что не нужны ей были ни советчики в жизни, ни няньки. Я тебе больше скажу, Алексей. Таки в Мирном — если бы она осталась — у нее было бы все. Все, старлей! Наша семья не бедная. Сам понимаешь, алмазодобытчики мы. И если бы Зойка только захотела, то у ней и квартира была бы, и работа прекрасная в Мирном, и положение общественное. У меня там связи большие. И вот этих бумажек, — старик презрительно сморщился, достал из внутреннего кармана пиджака внушительную пачку долларов и продемонстрировал ее Заморочнову, — хватит еще на три поколения Журавлевых. Так что Зойке наследство не нужно, чушь это полная. Она и так могла иметь денег, сколько ей надо. Только в нашей семье каждый привык всего добиваться сам… Ищите настоящих убийц!

Заморочнов едва совладал со своим лицом, только непослушная белесая бровь все же удивленно приподнялась. Он и предположить не мог, что у этого скромного с виду старика, явившегося в потертом старом костюмчике, с видавшим видом рюкзаком за плечами, имеются такие деньги. Если Алексей и намеревался предложить деду помощь в организации похорон, то теперь понял, что она ему совершенно ни к чему. Эти зеленые пачки легко пробьют двери любой ритуальной конторы — они и все справки за него соберут, и лучшее место на кладбище организуют, и гроб дубовый сколотят, хоть с позолотой, хоть со свежими розами… И еще он понял, что старик про Зою говорил абсолютно искренне и так оно все и есть, как он сказал. Заморочнов даже смутился, как будто он лично был виноват в том, что старикову внучку обвиняют в таких гнусных, недостойных поступках; дед словно пристыдил в его лице всю милицию.

— Когда я могу забрать тело? — нарушил Алексей Яковлевич возникшее неловкое молчание.

— Как только закончится экспертиза, думаю, через день-другой. Да вы можете проехать в морг, к нашим специалистам, там вам все скажут. И адреса похоронных контор дадут, чтобы, так сказать, ваши хлопоты облегчить…

— Могу я жить в Нинкиной квартире?

Старлей замялся:

— Думаю, можете. Мы уже там все осмотрели, компьютер забрали, некоторые бумаги. Будем исследовать, искать, что у нее там по работе было, из-за чего ее могли… Но извините, насчет вашего проживания я должен все-таки спросить у начальства. На всякий случай. Кстати, мы там видели мужские вещи. Чьи они, знаете?

Старик горестно махнул рукой:

— А… Это давняя история. Его уже нет…

Реакция его была настолько естественной, что Заморочнов и не заподозрил ничего: нет — значит, нет. А имя сожителя Нины дед скрыл намеренно: мертвой ведь уже не поможешь, а Легостаеву как бы хуже не сделать. Да и для начала надо самому все осмыслить, понять, стоит ли сообщать милиции это имя…

Заморочнов тем временем набрал номер телефона Никоненко:

— Виктор Петрович, здесь родственник приехал на похороны нотариуса, дед Журавлев. Я с ним уже поговорил — он в полном неведении. Где живет Зоя — тоже не знает. Просит разрешения на время пожить в квартире убитой.

— Говоришь, не знает, где девчонка? А не врет? — послышался в трубке голос Никоненко. — Слушай, Заморочнов, может, мы ее, что называется, на живца возьмем? Точно! Пусть дед селится в квартире! Наблюдение оттуда не снимать. За дедом следить. А если он выйдет на девчонку, мы ее накроем. Выдай ему ключи, можешь даже, собственно, сумку отдать — так у него меньше подозрений будет. Только вещдоки оставь.

— Понял, товарищ майор!

Заморочнов взглянул на старика, который опять перечитывал газетную статью и, иронично усмехаясь, покачивал головой.

— Порядок, Алексей Яковлевич! Начальство разрешило, так что можете там остановиться. Нам это даже удобнее — мы наблюдение с дома снимем, а то людей не хватает. — И добавил доверительно: — Мы ведь Зою там ждали. Сообщите нам, если внучка ваша объявится, хорошо? Убедите Зою, что в ее интересах самой прийти и дать показания, чтоб подозрения с нее снять. Кстати, если желаете, можете забрать ее вещи. За исключением паспорта, папки с документами и блокнота. Да, — замялся старлей, — и доллары я, естественно, тоже вынужден пока оставить. Что еще… Поедете в морг, там вам выдадут вещи убитой. Ее машина на спецстоянке, узнаете, когда можно забрать.

— Вещи… да, заберу, пожалуй, — сказал Алексей Яковлевич и взял со стола пузырек с порошком. Этот порошок, переливавшийся желтоватым отблеском, когда старлей сыпал его в стакан, сразу же вызвал у деда вполне определенные подозрения.

Заморочнов протянул свою визитную карточку, осмотрел еще раз сумку и отдал деду, попросив оставить расписку в получении.

— Мы, может быть, вас еще побеспокоим, если какие вопросы возникнут.

— Можете таки на меня рассчитывать, — серьезно ответил старик. — Если что — позвоню, а Зойку найду — всыплю ей по первое число! Чтобы ума-разума прибавилось. А ты, Алексей, ищи убийцу. Ищи. Зойка такое не могла сделать, так и знай!

Алексей Яковлевич съездил в морг, посмотрел на Нину. Выяснил, что тело можно забрать хоть завтра — экспертизу уже закончили. Потом вернулся на Татарскую. Войдя в квартиру, бросил у порога вещи, прошелся по комнатам. Он ожидал увидеть здесь беспорядок, однако везде было более-менее чисто, только кое-где виднелись следы пыльных ботинок да на столе лежало несколько бумаг. «Оперативники-то не больно тут шуровали, — с удовлетворением подумал он, осматривая кабинет Нины. — Рылись в основном в бумагах, понятно». Дед прилег ненадолго на диван, чтобы в тишине привести в порядок мысли, сориентироваться в обстоятельствах и обдумать план дальнейших действий.

Пылкая речь, произнесенная Алексеем Яковлевичем в кабинете Заморочнова, была чистой воды блефом. Никакого такого состояния, от которого якобы убежала Зоя, в Мирном ее не ожидало; не водилось в семье Журавлевых особых денег. Да, они были алмазодобытчиками, и Алексей Яковлевич знал, какое впечатление производят на людей эти магические слова. Одним только сочетанием букв они вроде как накладывают печать богатства, бриллиантовый налет благополучия на того, кто их произносит, а уж тем более на того, кто непосредственно с алмазами работает. В действительности слухи о зажиточности алмазодобытчиков в большинстве случаев были мифами. Вот, к примеру, Зойкин отец Семен, всю жизнь проработавший в алмазной шахте в диких, неимоверно трудных условиях, зарабатывает всего-то пятьсот — семьсот долларов в месяц. Сам Алексей Яковлевич давно уже на пенсии. Зимой подрабатывает вахтером в одной конторе, за «сутки через трое» получает двести долларов. Но разве на эти деньги в Якутии проживешь? Это зарплаты в Мирном провинциальные, а цены — цены у них столичные…

Да, как и многие в Мирном, дед Леша и его сын Семен приторговывали нелегально добытыми алмазами. Да и кто в этой алмазной столице не занимался подобным бизнесом? И вольные старатели, к которым давно уже относил себя дед, и простые работники обогатительных фабрик, и сотрудники частных ограночных предприятий, и местная милиция, и власти. А уж о высокопоставленных чиновниках или специалистах «АЛМИРы» и говорить нечего. Только эти уже греют руки на незаконной алмазно-бриллиантовой торговле международного уровня; здесь-то и делаются настоящие состояния… Да, зарплаты у большинства обычных людей в Мирном небольшие, а жить на что-то надо. Потому и вертятся возле горно-обогатительного комбината различные темные личности, скупщики драгоценных камешков, которые подбивают местный народ на незаконный вынос и продажу алмазов. Но только покупают-то они сырые алмазы за гроши, не составляющие и сотой доли их настоящей стоимости. А не хочешь сдавать по такой цене — иди попробуй сам их пристроить. И милиция, и «черные» коммерсанты мгновенно, что называется, возьмут «на карандаш». Потому что система незаконной этой торговли давно уже отлажена и выстроена — весь внутренний и международный рынок нелегальных алмазов имеет четкую структуру. Начиная от низших звеньев цепочки — тех самых темных личностей, что вертятся у комбината, скупая сырье, — и заканчивая Антверпеном, международным центром торговли бриллиантами. И чем выше ступенька, тем больше долларов на ней оседает. В высших сферах на алмазах делают миллионы, покупают виллы на далеких островах, открывают тайные счета в швейцарских банках, основывают крупнейшие компании… Половина всего мирового теневого рынка алмазов — это алмазы из Якутии. Но только если сунешься в эти высшие сферы — знай, что твоим дням на этой земле скоро может наступить конец.

Алексей Яковлевич туда и не стремился, в эти далекие и высокие сферы алмазно-бриллиантовой системы, хотя и предлагали ему. Была у него пара знакомцев из этих кругов. Его, как старого геолога, как первопроходца, как одного из основателей Мирного, в городе знали, ценили и уважали. Приглашали на разные официальные мероприятия: то просили выступить на городском собрании, то на торжественном концерте, то в школе перед ребятней. Бывало, что советовались по всяким геологоразведочным делам. Но иной раз подступали и с предложениями другого рода… Стать депутатом, войти в какой-нибудь экспертный совет, возглавить общественный фонд. Однако он знал, чем подобные должности чреваты, какие дела зачастую проворачивают в этих «советах» и «фондах». Не соглашался, предпочитал довольствоваться малым… Работал себе потихоньку сторожем в конторе, вел общественную необременительную работу. А летом копался в аллювиальных, наносных месторождениях. За один летний сезон набирал мелких алмазов каратов на триста общим весом и шел к «своему» человеку — не из самого низшего звена. Протягивал ему на ладони горсть камешков и выручал за такую горсть тысяч двадцать — тридцать долларов. И это на год, на всю семью. Чтобы жить по-человечески, им хватало, но чтобы сколотить состояние, о котором он заливал старлею… это уж нет. Сунься он со своей кучкой камней на следующий уровень криминальной иерархии, мог бы выручить уже не двадцать, а двести тысяч долларов. Но только новых людей, дилетантов или одиночек эта иерархия не любит. Судьба такого выскочки или отбившегося от рук торговца предрешена.

Вот и Андрюха, Нинкин муж, попал как кур в ощип! Не послушал деда, старого, опытного в таких делах человека, создал собственную фирму по разработке месторождений — и мгновенно схлопотал срок…

«Зачем только зять в эти дела полез, — досадовал Алексей Яковлевич, — ведь и без того было у него неплохое, доходное место в „АЛМИРе“. Нет же, захотел стать самостоятельным, отдельным, так сказать, звеном… Ну да не о нем сейчас речь. Нинка, конечно, хотела его спасти, но теперь она мертва, и надо еще разобраться, кто ее прикончил — то ли, как говорил старший лейтенант, фирма какая-то московская, то ли Андрюхины враги. Только уж, конечно, не Зоя». Такой мысли дед даже и не допускал. Потому и блефовал перед старшим лейтенантом — надо же было ему как-то приподнять внучку в глазах оперативника! А когда нет убедительных доводов, хороши любые. Алексей Яковлевич знал, что проверять его слова о состоятельности мирнинских Журавлевых оперативник не будет — ему бы со своими делами разобраться, не то что интересоваться правдивостью стариковских россказней. И расчет деда Леши, когда он потрясал пачкой американских бумажек перед носом Заморочнова, был прост: ничто так не убеждает человека, как вид наличных. Не мифических денег, которые где-то там, может, имеются, а может, и нет, а живых, тех, что перед глазами. И дед видел, что старлей ими очень впечатлился, потому и поверил ему. Значит, своей цели старик достиг — хотя бы одного следователя убедил в том, что ни на какое наследство Зоя позариться не могла. А если и не убедил, то хотя бы продемонстрировал возможность с него, старика, эти деньги получить. Во всяком случае, пусть знают, что у него есть что предложить, чтобы дело рассматривали правильно!

На самом же деле эти деньги Алексей Яковлевич наскребал по всем своим сусекам да еще подзанял немного у старых товарищей. Отправляясь в далекое путешествие, каким была для него поездка в Москву на похороны Нины, он хотел чувствовать себя уверенно и не бояться, что ему на что-то может не хватить денег. Да еще рассчитывал внучке помочь немного. А здесь вон как все обернулось — Зое нужна помощь совсем иного рода. Случись это все в Мирном, дед бы знал, к кому пойти, что сказать и как поступить, чтобы эти глупые обвинения с нее были сняты. А здесь, в столице, никого у него не было, никаких связей. Был бы хотя бы Андрей на свободе! Уж он-то нашел бы нужных людей для этого скользкого дела, небось все ходы и выходы в столице знает. Но Андрей сам угодил за решетку, и помочь деду было некому.

Рассуждая так, старик неожиданно увидел выход: ему надо ехать в Архангельск, к Нинкиному мужу! Как-то добиться с ним встречи в тюрьме либо воспользоваться тюремным радио и выяснить у зятя, к кому надо обратиться в Москве, чтобы следствие по делу убийства Нины свернуло с неверного пути и чтобы Зойку оставили в покое. Андрей даст ему нужные имена и адреса — а дед не сомневался, что таковые у него имеются, назовет расценки, и тогда он сможет выручить свою внучку из беды. Без помощи и подсказки Алексею Яковлевичу такое дело в незнакомом городе не провернуть, ведь поговорка «Не зная броду, не суйся в воду» здесь действовала во всю полноту своего смысла. Заодно, может, Легостаев просветит его об истинных причинах убийства Нины, если они ему известны.

«Решено, — подумал Алексей Яковлевич, поднявшись с дивана. — Как только закончу похоронные дела, в тот же день еду в Архангельск. Остается только надеяться на благоразумие Зои, что за это время она не попадется в руки милиции. Таки она девочка сообразительная, отсиживается, наверное, в какой-то дыре. Вон как следователя по голове долбанула, значит, знала, что за ней идет охота. Поэтому будет сидеть тихо, пока все не разъяснится».

Дед достал свою записную книжку и попробовал позвонить внучке на мобильный телефон. Там сообщали, что аппарат отключен или находится вне зоны действия сети. Что ж, тем лучше. Это означало, что его девочка прячется. А как только он добьется снятия с нее ложных обвинений, то уж позаботится о том, чтобы газеты растрезвонили об этом на всю Москву. Она прочитает, все поймет, и тогда дед с ней встретится.

Ну а пока надо Нину похоронить. Тут Алексей Яковлевич вспомнил, что пора связаться с похоронным бюро и обговорить все детали, чтобы организовать траурную церемонию — и побыстрее. Старик надеялся, что тех тридцати тысяч долларов, что были у него с собой, должно хватить на все — и на похороны, и на выручку Зои.

«Ах ты, старый сентиментальный черт! — вдруг начал корить себя Алексей Яковлевич. — Ведь не тридцать, а только двадцать пять тысяч-то у тебя осталось! Кабы раньше мне знать, какие тут дела образовались, не стал бы я бабке того мальчонки пять тысяч на его лечение отдавать!» Но вспомнив, как обрадовалась там, в аэропорту, бабка мальчика нежданным деньгам, махнул рукой. Таки вывернется он здесь и без тех пяти тысяч долларов, а пацану они, может, помогут. На крайний случай продаст Нинкины часы и кольцо, которые выдали ему с утра в морге.

Дед полез в карман пиджака, достал оттуда полученные драгоценности. «Часы швейцарские, „Лонжин“, золотой корпус, золотой браслет, стекло сапфировое. На циферблате тридцать два бриллианта. Приблизительная стоимость — десять тысяч долларов. Кольцо золотое, с бриллиантом — около пяти тысяч долларов. Цепочка нашейная, золотая — двести долларов. Браслет ножной, медный, с рисунком, особой ценности не представляет. Больше на убитой никаких драгоценностей не было», — в ушах старика как будто снова зазвучал сухой голос милицейского чиновника, выдававшего ему по описи Нинкины вещи.

«Вот и все, девонька, что от тебя осталось, — грустно думал дед Леша, взвешивая на руке эти драгоценности. — Да и то, может, часы и кольцо продать придется. Но вот этот медный браслетик я сохраню. — Старик покачал головой и печально улыбнулся, припомнив слова чиновника: „особой ценности не представляет“. — Знал бы ты, милицейский лоб, какую такую ценность на самом деле имеет этот дешевый браслетик! Что он таки значил для Нины! И ведь носила его, не снимая, все эти годы!»

Алексей Яковлевич подошел к окну, чтобы на свету как следует рассмотреть украшение. Тонкие металлические полоски браслета были покрыты причудливым якутским узором. Ромбами, зигзагами, какими-то знаками, похожими на кристаллы. Медные звенья потемнели от времени. «Еще бы, сколько лет прошло! — припоминал старик. — Пятнадцать, нет, шестнадцать!» Подобные браслеты когда-то болтались и на щиколотках той удаганки, что свела его с ума в вилюйской тайге. Примерно такие же носила Имъял, одна из жен его сына. Да и многие другие якутки любили эти дешевые побрякушки. Однако Нинкин браслет был не просто украшением — он имел особое значение в ее жизни. Именно им крепились отношения между ней и Андреем. В память о давних событиях, о любви к Андрею и носила его Нина столько лет. Эту безделушку подарил ей Легостаев, когда сам был еще никем и ничем, когда вытащила его Нинка из потустороннего небытия.

Когда-то историю появления в Нининой жизни Андрея и этого браслета знали четыре человека. Они сами, дед Леша да еще Имъял, странная жена его сына. Имъял давно пропала, Нина убита, и теперь хранителей тайны осталось только двое.

«Пожалуй, надо взять эту побрякушку с собой в Архангельск, — пришла Алексею Яковлевичу внезапная мысль. — И если Андрюха не захочет мне помочь с Зойкой, я ему предъявлю этот браслетик. Пусть припомнит, чем он обязан семье Журавлевых».

Не зря, не зря шестнадцать лет назад недоумевали знакомые — откуда взялся у Нинки такой видный парень, вспоминал дед. «Не по себе дерево срубила», — шептались соседки, имея в виду невзрачную Нинкину внешность. А взялся этот молодой инженер Легостаев вовсе не с соседней стройки, как преподнесли они историю его появления. Да и фамилия его была в то время совсем иной, и профессия. Андрей явился из тюремного медицинского изолятора, где он, больной заключенный, отлеживался на попечении Нины, работавшей там врачом. Вернее даже сказать, с тюремного кладбища, на которое он угодил ее стараниями.

Тогда, в середине восьмидесятых, Андрей Крашенков был залетным торговцем «черными» алмазами, которого нелегкая занесла в Якутию, где его повязали как лишнее звено в той самой иерархической криминальной цепочке. По чьему-то поручению — чьему, он на следствии не признался — Андрей скупал камни. Его сдали местные торговцы, пронюхавшие о появившемся конкуренте. И теперь он мотал положенную судом пятилетку в колонии общего режима, что находилась близ Мирного. Отсидев уже несколько месяцев, Крашенков подхватил какую-то простуду и был отправлен к Нинке в изолятор, где закрутил с ней шашни. Молодая девчонка влюбилась в красавца парня и всячески продлевала его лечение, чтобы подольше быть рядом с ним. В конце концов совершенно потерявшая голову Нина придумала план побега — фантастический и очень рискованный. Для его осуществления ей и понадобилась помощь деда Леши и Имъял.

В основу своего плана Нина положила местные туземные поверья о бриллиантовой пыли, которая, если ее проглотить, вызывает мучительную смерть. Люди про это болтали разное, и по городу ползали иной раз всяческие слухи — кто, кого, когда и как отравил. Некоторые поговаривали, что есть и такое колдовское зелье, что поднимает человека после «бриллиантовой смерти». Это было уж совсем из разряда фантастики, западных сказок про зомби, которым нормальный человек ни за что не поверит. Кто-то, конечно, отметал напрочь весь этот архаичный вздор, а кто-то и сам пользовался услугами местных шаманов. Особенно этим грешили женщины. И очень часто обычные житейские события, носившие характер неожиданных, непредсказуемых, местный люд списывал на колдовство. Если человек внезапно умер или заболел какой-нибудь экзотической болезнью, если бросил жену или, наоборот, нашел, если ни с того ни с сего кто-то обнищал до беспредельности или разбогател до неприличия — во всем виноваты были шаманские порчи, зелья, заговоры. А уж про всяческие погодные аномалии и говорить было нечего — погоду в Якутии «делали» исключительно или шаманы, или духи тайги. Нинка, воспитанная советской атеистической системой, конечно, этой вере сопротивлялась, но недолго — когда вокруг тебя тут и там болтают, подкрепляя свой треп разными случаями, когда каждая вторая женщина бегает к шаману, хочешь не хочешь, а начнешь прислушиваться. Дед Леша помнил, как боролись тогда в ней два начала — современный, обремененный медицинскими знаниями разум и смутная, не поддающаяся объяснениям вера в чудо, в древнее шаманское всемогущество.

Нинка несколько раз ходила к местному шаману — все выясняла, что к чему, все пытала, сможет ли тот приготовить бриллиантовый порошок и существует ли от него противоядие. Выяснила, что такое противоядие действительно есть. Но секрет его знают только старые удаганки, которых осталось в Якутии очень, очень мало. Она долго думала, взвешивала все «за» и «против», советовалась с дедом, обсуждала план с возлюбленным. И наконец решилась. Алексей Яковлевич ее, конечно, отговаривал, убеждал как мог, что все это может оказаться фальшивой надеждой, основанной на предрассудках, и этими зельями она только погубит парня. А не ровен час и сама пропадет, пойдет под суд, если что-то сорвется. Но девушка была упряма — в ней полыхала любовь.

Скрепя сердце дед согласился помочь молодым в этой безумной, невиданной авантюре. Он раздобыл алмазы для изготовления смертельного порошка. А удаганку, знавшую секрет противоядия, неожиданно помогла сыскать Имъял. Уж как Нинка сумела найти общий язык с женой его сына, этой чудной якуткой, знает один Бог. Ведь Имъял была очень замкнутой да и по-русски говорила с трудом. Но наверное, любящему сердцу открываются все пути, и ведут их по ним сами ангелы. Хотя в таком-то деле скорее уж демоны. От удаганки, к которой свозила ее Имъял, Нина вернулась окрыленная, со сверкающими глазами, в которых так и искрилось ожидание близкого счастья. И привезла сразу два кисета: для пущей уверенности она попросила старую ведьму изготовить оба порошка — и яд, и противоядие.

Андрею, видно, очень уж хотелось на волю. Время наступало для авантюристов самое что ни есть выгодное: перестройка, дележка, новые возможности. А ему еще пять лет трубить — выйдет, ничего не останется, все расхватают. Оттого он и согласился на тот безрассудный план, цепляясь за любую попавшуюся соломинку, лишь бы получить свободу. Дед потом его спрашивал: как же он на такое решился? Шутка ли — смерть и воскрешение, не страшно ли было? А он только смеялся в ответ: кто, мол, не рискует, тот на нары не попадает.

Что ж, риск оправдал себя. Нина дала Андрею зелье, тот долго бился в конвульсиях, задыхался, сворачивался в судорогах, которые наблюдали все начальники и надзиратели колонии. Через три дня парень будто бы умер. Его смерть констатировала сама же Нинка, записав в бумагах, что заключенный Крашенков скончался от острой кишечной инфекции. Андрей был детдомовцем, без роду без племени, и за его смерть никто бы и не спросил. Во избежание распространения непонятного вируса Нина настояла на том, чтобы тело спешно хоронили на тюремном кладбище. Начальство с такой спешкой согласилось — умер и умер, быстрее избавиться надо, не то не ровен час комиссия какая в колонию нагрянет, неприятностей не оберешься. Все было Ниной рассчитано по минутам — чтобы гроб был закопан уже в сумерках, перед наступлением ночи. Чтобы, как только уйдут с кладбища тюремные работники, они с дедом, прибывшим туда заранее на стареньких «Жигулях», могли как можно быстрее выкопать его и дать «покойнику» противоядие.

Даже и сейчас при воспоминании о той жуткой ночи деда передернуло: до чего было страшно на кладбище, прямо мороз по коже! Ужас охватывал их и от сознания, что разрывают они свежую могилу — а ну как поймают? — и от страха, что Андрей там действительно мертв и никакой порошок ему не поможет. Дед до последней минуты не верил в чудесное воскрешение, считая все это мистификацией, думая, что Андрей впал в какой-то летаргический сон или только притворился мертвецом. Но Нинка божилась, что когда клала своего любимого в гроб, то пульса у него не было. Однако жив он там или мертв, теперь было дорого каждое мгновение. Как сказала удаганка, она наколдовала так, что смерть станет необратимой ровно через три дня, час в час, минута в минуту от приема первого порошка. Нина, правда, подстраховалась и устроила похороны чуть раньше рокового часа.

Откопав гроб, они его живо вскрыли, достали бездыханного парня, и Нинка прямо там, на разрытой земле, занялась его оживлением. Влила ему в рот разбавленный удаганский порошок-противоядие и все щупала пульс, целовала бескровные губы и молилась неизвестно кому — то ли духам шаманским, то ли Христу, то ли Аллаху, то ли еще какому неизвестному всемогущему. Пока дед водружал обратно фанерную крышку ящика и закапывал могилу, она нянчила на своих руках безжизненное тело парня, обтирала ему зачем-то лоб, поправляла пряди волос, отряхивала с него землю. Алексей Яковлевич только вздыхал, охал да приговаривал шепотом: «Ох, Одесса-мама! Чего натворили, чего наделали!» — чувствуя, что следующей ночью придется им проделывать всю эту операцию обратно и хоронить парня теперь уже по-настоящему.

Но когда они привезли его в город — причем по глухой таежной дороге пришлось трястись около двух часов — и уложили на диване в Нининой комнате, исходившая слезами все это время девушка внезапно воскликнула: «Есть! Есть пульс!» Алексей Яковлевич прибежал из кухни, где сидел за столом со стаканом крепчайшего самогона, пытаясь прийти в себя, и, не веря своим глазам, увидел, как дрогнули губы мертвеца, как затрепетали его ресницы. «Ну слава тебе, Господи!» — облегченно вздохнул он и сам чуть не заплакал от радости.

Дальше дело было только за Ниной. Она выхаживала парня со всем рвением влюбленной женщины и используя все свои медицинские навыки. На работе взяла «за свой счет», чтобы неотлучно быть при Андрее, не упуская ни единого его вздоха. Еще два раза ездила в тайгу, к удаганке, та дала ей какое-то снадобье, чтобы больной побыстрее поправился. Но теперь, кажется, Нинка уже больше полагалась на официальную медицину — колола Андрею укрепляющие витамины, делала промывание желудка, клала грелки с горячей водой в ледяные ноги, отпаивала куриным бульоном. Впрочем, и про шаманскую настойку не забывала — обязательно давала три раза в день по чайной ложечке густого вонючего варева. Больной быстро шел на поправку и не сводил влюбленных, благодарных глаз со своей спасительницы.

Дед тем временем наведался к одному человеку, тот под большим секретом пришел к ним в дом, сфотографировал бледного, подстриженного кое-как в домашних условиях Андрея и состряпал парню новый паспорт. А за дополнительную плату даже и трудовую книжку ему склепал. И стал он с тех пор зваться Андреем Кирилловичем Легостаевым, заимел специальность и трудовой стаж инженера-строителя. А от старой жизни у него осталось только имя — Андрей.

После его окончательного выздоровления Нинка решила вместе с ним поскорее покинуть город. Родне и любопытным, кому попался Андрей на глаза, рассказали легенду: как прибыл Легостаев в Мирный устраиваться на стройку, как стало ему вдруг плохо и он упал без сознания прямо возле их дома, как она дотащила его до квартиры и принялась лечить и как они друг друга полюбили — ну буквально в один день. Климат здешний Андрею якобы вовсе не подошел, и потому они надумали ехать в Москву, где он устроится на строительство, а Нинка пойдет врачихой в больницу. Перед отъездом они тайком съездили на мнимую могилу Андрея — мало им было острых ощущений. Тогда же, на той могиле, Андрей решил соригинальничать и надел на ногу Нины эту медную побрякушку, якутский браслет, приобретенный им за неимением денег вместо обручального кольца в городском универмаге. Для девушки он стал символом любви, необычной истории их знакомства, памятным знаком воскрешения Андрея из мертвых с помощью древней якутской магии.

«Вот какова истинная цена этого копеечного браслетика, — думал дед, вернувшись в сегодняшний день из марева прошлых лет. — Жизнь, любовь, свобода. А ты, милицейский узкий лоб, о таких вещах знаешь ли? Они и есть самая высшая ценность, никакими деньгами не измеряемая. А то ишь ты — „особой ценности не имеет“! Это ведь для кого как…»

Воспоминания, охватившие Алексея Яковлевича, продолжали вертеться в его голове как запущенная в проекторе кинолента. «Да… Таковы уж мы, люди, — размышлял старик. — Когда приходит беда, начинаем вспоминать, из-за чего все случилось, копаться в прошлом, искать виноватого. Я вот теперь считаю, что во всем таки повинен злосчастный алмаз. А может, это и не так? Может, это просто старость моя, бессилие, слабость духа? Просто мне удобно списать все беды на камень, как было удобно когда-то считать удаганку причиной смерти брата. Да нет же, нет… — противоборствовали в нем мысли. — Есть какая-то правда, какой-то смысл во всех этих поверьях. Люди зря говорить не станут. Дым не рождается из пустоты…»

В глубине души дед сомневался, что Андрей любил Нину по-настоящему, как положено мужику любить женщину. Разумеется, была у него к ней мелкая страстишка в период их романтических тюремных свиданий, но и только, думал он. Что Легостаева держало рядом с Ниной? Страх перед разоблачением? Благодарность за его освобождение из тюрьмы, за спасение его жизни? Так надолго ли этого хватит? Но все его сомнения меркли перед сияющими Нинкиными глазами. «Пусть хоть недолго, но будет она по-бабьи счастлива», — рассуждал Алексей Яковлевич. Впрочем, со временем дед понял, что, несмотря на весь свой авантюрный и бесшабашный нрав, Легостаев имел какую-то глубинную честность, внутреннее благородство. Ну и, само собой, ценил Нинкину верность, преданность и безоглядную любовь к нему.

* * *

После того как сделали Андрею новые документы, а Нина рассчиталась с работы, дед Леша купил им билеты в Москву. Провожая, по-тихому сунул в Нинкину ладонь половинку необычного камня, наказав беречь на самый-самый крайний случай — если вдруг с Андреем жизнь не заладится или нищета совсем заест. Сказал еще, что этот алмаз — память о ее отце, мол, нашел он его в последний день своей жизни. Нина прониклась значением его слов — отец для нее всегда был кем-то из разряда небожителей.

Молодежь уехала. Шел 1986 год, и в столице ребята угодили в самую перестройку. Андрей, тот еще пройдоха, быстро почуял безграничные возможности скорого обогащения, которые внезапно открыл горбачевский «НЭП». Но наученный горьким опытом, стал осторожнее, в безмозглые аферы больше не кидался. Он начал свой бизнес с малого — торговал редкими в то время видеомагнитофонами и крутил в одном из первых видеозалов диковинные западные фильмы. Дела его очень быстро пошли в рост: он заимел нужные связи и знакомства, на вырученные деньги основал следующую компанию, уже посолиднее. Торговал дорогущей бытовой техникой, одеждой, продуктами — чем только придется. Нинку выучил на юриста — кому теперь, по такой жизни, нужны врачи — и помог ей открыть одну из самых первых в Москве частных нотариальных контор, в которой и начала она свою собственную, отдельную от мужа карьеру.

В Мирный ребята иной раз наведывались, но накоротко; деда в свои коммерческие дела посвящали поверхностно, в общих чертах, хотя он и без того знал, что Легостаев живет рисково — как ни крути, а криминальные наклонности из характера зятя не выкинешь. Но по отдельным их фразам Алексей Яковлевич понимал, что Нина стала для Андрея и партнером, и своеобразной подстраховкой, и уздой, сдерживающей его тягу к опасным играм. Она оказалась способным юристом. Очень способным. Получив юридические знания, она научилась легко видеть, как лучше устроить тот или иной проект, как формально выполнить правила и, не нарушая закон, по сути пренебречь им, как обойти острые углы его жестких рамок. Легостаев, конечно, пользовался внезапно открывшимся талантом своей подруги. Однако за Нину дед Леша сильно не беспокоился. Ни на минуту не забывая о возможности проколоться, своего главного консультанта Андрей берег и, как говорил, специально не регистрировал брак, чтобы в случае чего Нины не коснулась грозная Фемида. Потому и придумал для нее «чистый» бизнес, чтобы она была независима от него, самостоятельна, чтобы имела опору под ногами, если вдруг с ним что-то произойдет. Он даже не пользовался ее услугами как нотариуса, стремясь держать подругу подальше от своих не всегда легальных операций.

В начале 90-х Легостаев провернул немало удачных, даже блестящих коммерческих дел, и если они и носили оттенок афер, все же были обустроены с минимальным риском. Бандитские разборки, бушевавшие в Москве в лихие эти годы, как-то прошли мимо Андрея. Вскоре он вложил свои средства в солидное финансово-инвестиционное предприятие, задружился с правительственными чиновниками, стал покупать акции и ценные бумаги. А несколько лет назад явился к деду в Мирный и попросил познакомить его с кем-нибудь из недавно открывшейся алмазодобывающей компании. Алексей Яковлевич все понял: не дают парню покоя камешки, которыми он когда-то здесь промышлял, вот и решил он вернуться в этот опасный бизнес и утереть всем нос в отместку за первый свой провал. «Бриллиантовый блеск — да… Он застит глаза любому, кто когда-то держал в своих руках алмазную горсть», — размышлял дед.

Алексей Яковлевич познакомил Легостаева с одним алмазным дельцом, удачно перешагнувшим из бывшей государственной компании в новую получастную фирму. И поскольку к этому времени Андрей уже представлял собой успешного столичного бизнесмена с солидным банковским счетом и связями, да и явился не с пустыми руками, то ему предложили работу в одной из структур «АЛМИРы». Несколько лет он приглядывался, знакомился с механизмами алмазно-бриллиантового рынка, изучал его структуру и особенности, заводил нужные знакомства. И до тех пор, пока он действовал в рамках организованного порядка, все у него было хорошо — если и были где-то проколы и осечки, то система его, как «своего», выручала. Дед не особенно вникал в дела зятя, мало что понимая в новом устройстве мира, но видел, что карьера его идет в гору.

Однако чем больше человеку дается, тем больше ему хочется от жизни получить: постепенно тщеславие, самолюбие и аппетиты Легостаева стали расти — он вознамерился выйти на международный алмазный рынок. Но за прошедшие годы бизнес этот устоялся, сконцентрировался в определенных руках. Вся Саха-Якутия стала жить по правилам, установленным «АЛМИРой», и местная элита не давала ему развернуться, строго удерживая в отведенной корпоративной колее. Поэтому для достижения своих новых целей Андрей выбрал Архангельск, где были открыты алмазные месторождения.

Год назад, будучи в Якутске по делам, Легостаев наведался в Мирный — навестить Алексея Яковлевича и поделиться с ним кое-какими планами. Он не то чтобы спрашивал совета у старого геолога — просто ставил в известность, что намерен открыть собственную геологоразведывательную и алмазодобывающую компанию в Архангельске. Дед давно уже не следил за делами отрасли, а потому попросил зятя рассказать поподробнее о тамошних месторождениях. По его словам выходило, что разрабатывать алмазы на европейской территории гораздо выгоднее и дешевле, чем здесь, в далекой промерзшей тайге.

— Вот смотри, Алексей Яковлевич! — приводил свои расчеты Легостаев. — У нас бурение стометровой промышленной скважины обходится в сорок пять миллионов рублей, а в Архангельской области — всего двадцать пять! Да и в алмазоносной породе у них около шестидесяти процентов высококачественного сырья! Здесь же, в Якутии, эта доля составляет всего лишь двадцать — тридцать процентов. Сам посуди, какая перспектива! А главное, сейчас очень удобный момент для открытия там своей фирмы. За эти месторождения идет борьба сразу между несколькими предприятиями. «АЛМИРА» имеет свой пакет акций в «Северкамне», основной алмазодобывающей компании Архангельска. И намерена продать его часть бельгийцам. А «Северкамень» настаивает на том, чтобы часть акций была продана «Де Вирс». Свои интересы имеют и местная администрация, и госчиновники. Им не важно, кто именно будет вести разработку недр, важно получить инвестиции. Такая драчка мне только выгодна. Сам знаешь, на переделе рынка всегда кто-то да наживается. И я решил выйти на контакт с «Де Вирс». А что, это сильная старейшая компания, мировой монополист! Я провел уже предварительные переговоры, так что дело мое, что называется, «на мази». Однако есть в нем и свои минусы: на разведанные уже месторождения меня никто не пустит, а на новые идти рискованно. Геологическое изучение и проработка этих территорий слабоваты. Но ты же знаешь, кто не рискует — тот что?

— На нары не попадает, — продолжил за него дед Леша.

— Не пьет шампанского! — засмеялся Андрей.

— И что? Мало таки тебе шампанского до сих пор было? Так на вот сто рублей, пойди купи себе бутылочку!

— Нет, дед! У меня будут фонтаны, реки, моря, океаны шампанского, если дело пойдет как надо!

— Слушай сюда, Андрюха. Я вот который уже год зимой на вахте сижу в конторе нашей. А напротив окон моей каморки — ну, ты видел — стоит Доска почета. И что ты себе думаешь, каждый год кто-нибудь из мелких ребятишек обязательно языком к металлической трубе той доски прилипнет! Я уже знаю такое дело, всегда держу наготове горячий чайник — примерзшие языки отливать. Так вот. Кто один раз прилип, никогда на эту удочку больше не попадает. Но есть-таки один мальчонка — он каждую зиму снова и снова ту трубу облизывает. Вот и ты — что тот дурачок! Один раз влип с алмазами, когда сунулся напролом, да, видно, не научился ничему! Забыл, как выглядит тюремная телогреечка-то?

— Ты, дед, сравнил! Это когда было? Я теперь все законно сделаю, с помощью акций.

— Ну да, ну да… В твоих акциях-шмакциях-махинациях я ничего, конечно, не понимаю. Но таки знаю одно: не встревай промеж сильных мира сего! Это может кончиться плохо. А тем более не лезь к западным капиталистам в обход своих, отечественных.

— Да ну что ты, дед. Устарел ты уже со своими понятиями! Оглянись — сплошь и рядом всякие совместные предприятия, иностранные капиталы. Думаю, все у меня получится! И через пару-тройку лет, может, купим мы себе ма-а-а-ленький такой островок где-нибудь рядом с Грецией, да и поселим тебя там! Будешь на старости лет косточки греть, а?!

— Мне и здесь хорошо, — ворчливо заметил тогда Алексей Яковлевич. — Привык я уже к вечной мерзлоте. А тебе я настоятельно советую: не лезь туда!

— Нет, дед Леша, я все-таки рискну.

И Легостаев рискнул. Итог этого предприятия получился по его собственной старой поговорке — тюрьма, нары. Когда от Нинки пришло полное отчаяния письмо, в котором она сообщала что в Архангельске арестовали Андрея, дед понял, что тот доигрался. Нина писала, что ей необходимо посоветоваться, а потому она скоро приедет; деда же просила прощупать пока по своим каналам, есть ли возможность помочь Легостаеву. Помочь ему в этот раз он не смог бы при всем своем желании — не его территория, да и «понятия», как выражался зять, стали другими. К тому же в таких кругах, в которые сунулся Андрей, апеллировали совсем иными цифрами, не теми, к которым привык скромный пенсионер Журавлев. Он, конечно, сходил к «своему» человеку, тот обещал разузнать что-нибудь и при следующей встрече назвал такую сумму, что у деда подкосились ноги. Да и то гарантий никаких не обещал.

Нина прилетела всего на несколько часов — следующим рейсом собиралась обратно в Москву. Алексей Яковлевич встретил ее в мирнинском аэропорту. Дома, в старой их квартирке, когда сели они за столом друг напротив друга, Нина расплакалась, услышав от деда условия, которые выставил местный клан за освобождение Андрея.

— Полтора миллиона долларов?! — не веря собственным ушам, все переспрашивала она.

— И это, девонька, еще не все. Андрей должен подписать бумаги о передаче в их распоряжение всех активов и прав по своим фирмам и предприятиям — и якутским, и архангельским. Что уж там они собой представляют, я не знаю, но, видно, смачный кусок. Андрюху они хотят выдоить дочиста, до последней капельки… И что они себе думают, да? — возмущался старик.

— Все понятно. Это именно та сумма, которую он получил по первому траншу от южноафриканской компании… Но я-то не знаю, где эти деньги! Он ведь не успел начать разработку месторождений, если вообще собирался ею заниматься! Может, вложил их в оборудование, может, переправил каким-то третьим лицам, а может, и вовсе на каких-то счетах укрыл!

— И как же ты позволила ему залезть в такую, прости Господи, задницу?

— Да предупреждала я его, чтобы не зарывался, но он уже возомнил себя алмазным королем. Совсем перестал меня слушать в последнее время — все сам, сам! И вот что вышло… Господи, что же делать?

— Не знаю. Но думаю, что Андрею эти условия хорошо известны. Наверняка с ним уже вели разговоры на этот счет. Если бы это было в его силах, он бы уже что-нибудь предпринял. Верно, такой договор его не устраивает, или он не может его выполнить по какой-то причине. И молодец Андрюха, если не соглашается! Это ж надо — хотят обобрать до нитки… Хотя если ставить на кон свободу, то ничего, конечно, не жалко. Эх, с ним бы самим повидаться!

— Половину этих денег или чуть меньше я, пожалуй, могла бы набрать. Но где взять остальное? — Нина задумалась, перебирая, видно, в уме возможности раздобыть недостающую сумму. — Слушай, дед, а камень? — вдруг оживившись, вспомнила она.

— Какой камень?

— Ну тот, желтый алмаз! Какова его стоимость? Может, продать его?

— Э-э-э… неужели он еще цел у тебя? И ты таки все это время его хранила?

— Так отцова же память, ты сам говорил! Я даже Андрею ничего о нем не рассказывала, боялась, что он у меня его заберет.

— Молодец, Одесса-мама! Надо же! Я-то думал, что вы свои фирмы как раз и открывали на деньги с этого камня. Оказывается, сами все заработали. Но! Я хочу тебе сказать: с алмазом этим надо осторожно. Необходимо искать стоящего покупателя, лучше бы даже коллекционера какого-нибудь, который разбирается, что к чему. У нас-то за него полную цену не дадут. Ну на крайнее дело что-то, конечно, выручить можно. Если еще Зойкин осколочек прибавить… — сощурившись, прикидывал дед.

— Что ты имеешь в виду?

— У Зойки есть вторая половина камушка, точно такая же. Камень когда-то был целым, а нам с твоим отцом достался в двух равноценных осколках. Думаю, если Зойка его не потеряла или не продала, то, конечно, ради такого дела не пожалеет. Да… за него можно было бы получить тысяч семьсот. А то и больше, если его в огранку отдать.

— Ско-о-о-лько?! — удивленно протянула Нина.

— Да, он очень, очень дорогой. Но кто тебе даст такую наличку? И потом, рискованно это… объегорят ведь, как нечего делать. И покупателя пока найдешь — упустишь время.

Нина снова расстроилась. Но через мгновение ее глаза вспыхнули.

— А может быть, попробовать как тогда, а? Помнишь бриллиантовую пыль?

— Разве такое забудешь? — отозвался Алексей Яковлевич. — Но даже и не думай — опасно это. В сто раз опаснее, чем тогда. Ты ведь теперь не тюремный медработник.

— Я могла бы договориться с кем-нибудь из архангельской тюрьмы, — с воодушевлением убеждала деда, а скорее, саму себя Нина. — Уж кто-нибудь да найдется в санчасти, кто согласится за энную сумму дать Андрею порошок. И стоить все это будет ну никак не полтора миллиона долларов! А уж я бы его на ноги подняла как-нибудь.

— «Как-нибудь» не подымешь, девонька. Сама знаешь, тут удаганское зелье нужно. А где ты теперь найдешь такую шаманку? Да кстати, у меня и алмазов-то сейчас нет, чтобы порошок натолочь. Правда…

— Что?

— Этот желтый алмаз… Он нечистый, — нехотя вымолвил дед.

— В каком смысле?

— В таком. Кровь на нем есть…

Нинкины глаза расширились.

— Кровавый алмаз… камень, несущий несчастья… — припоминая старые предания, медленно выговорила она. Но расспрашивать деда об истории камня не стала. Может, не хотела лишнего знать, а может, ей это и в голову не пришло. Нина была занята совсем не теми мыслями — она тут же вспомнила о других свойствах такого алмаза. — Дед, а ведь это означает, что мне даже шаман не нужен, чтобы сделать из него смертельный порошок! — прошептала она.

— Так и я о том же…

— Этому камню не нужны ни заклинания, ни ритуалы! Раз на нем кровь, он и так имеет силу!.. Ах, сам камень-то жалко, — скривилась Нина досадливо, — он ведь такой дорогой, такой красивый! Впрочем, деньги для меня не имеют значения, только папина память… Но можно же достать другие алмазы! У шаманов и у самих небось есть, лишь порошок будет стоить дороже. Только время на все это уйдет, драгоценное время!.. Они, кажется, семь дней свои заклинания читают — не помню точно.

— Ты не забывай, девонька, этот порошок таки не главное! Основное — это противоядие от него, а где ты сейчас его достанешь?

— Да… Нет у меня на все это времени… — подумав, согласилась с дедом Нина. — И вообще все это не то, не то! По нынешним временам этот план не годится! В одну воду дважды не войдешь… Надо где-то раздобыть денег и побыстрее. Или найти другие пути. Я попробую в Москве еще свои связи задействовать. Может быть, удастся снизить сумму или найти другую заинтересованную сторону, у которой условия будут помягче.

— Ты уж меня прости, Нинок, но я больше ничем тебе помочь не смогу. Сама понимаешь — сделал все, что в моих силах. И то удивительно, что наши акулы вообще со мной на эту тему разговаривать стали! А и какая им разница, с кого эти мильоны взять? Если они с Андрюхой договориться не могут…

— Да что ты, дядь Леш! И за это спасибо! По крайней мере теперь хоть ясно, о каких деньгах идет речь. Мне скоро уезжать, самолет через два часа.

— Ты, Нина, опрометчиво только не поступай. Не спеши. Подумай, может, прежде тебе с самим Андрюхой поговорить? Уж съезди к нему, авось тебя пустят. А то наломаешь там, в Москве, дров…

Нина поцеловала деда в щеку.

— Не волнуйся за меня. Я порядок знаю. Буду осторожна. А ты на всякий случай наведи тут справки насчет противоядия. Мало ли что… Может, еще и пригодится мне тот старый способ…

Они еще немного поболтали о Зойке, ее работе в нотариальной конторе, о мирнинской родне, да только дед видел, что все мысли Нины заняты одним. Она его почти не слышала и часто отвечала невпопад.

После отъезда Нины вестей от нее не было. Алексей Яковлевич без особой надежды сходил к местному шаману, смущаясь, спросил, нет ли в окрестностях какой удаганки. Тот все бормотал что-то о «верхнем» и «нижнем» мирах, выспрашивал, какая удаганка ему нужна и зачем. Алексей Яковлевич окончательно запутался в странном его бормотании, поняв только одно: из мертвых поднимают только удаганки «верхнего» мира, которых всего-то две и осталось во всей Сахе. И одна из них умчалась в верховья Лены, а вторая вообще неизвестно где — то ли в рысь обратилась, то ли птицей улетела на какой-то свой ведьминский шабаш. Дед выслушал всю эту галиматью, махнул рукой и ушел. Все то время, что прошло с последней встречи с Ниной, сердце деда побаливало, на душе было тягостно, тревожно, его мучили воспоминания. И когда он получил страшное известие о ее гибели, то благодаря мистическому настрою, владевшему им в эти дни, сразу же приписал ее смерть действию кровавых камней. И решил: все, довольно в их жизни бед. «Избавиться от желтых алмазов раз и навсегда. Правду говорят про нечистые камни или нет, а на всякий случай „Тиффани-два“ я уничтожу», — с этой мыслью он ехал в Москву, об этом вновь подумал и сейчас.

Захваченный этой идеей, Алексей Яковлевич опять позабыл позвонить в ритуальную службу, чтобы уладить дела с похоронами. «Самое важное — как можно быстрее найти алмазы» — это была единственная мысль, которая сейчас пульсировала в его голове.

Но где, как найти ему эти страшные камни? У кого спросить? Нина мертва. Зоя пропала. Как же ему узнать, не продала ли свой камень Нина? Куда дела свою половинку Зоя? Если осколки все еще целы, где девочки могли их хранить? Взять хоть Зою. Не будет же она держать камень в каких-то там съемных комнатах, в которых жила! Она должна была найти для камня абсолютно надежное место. А где в чужой, незнакомой Москве могло найтись такое место? Только у единственной родной души — заботливой тетки. К тому же старик припомнил последний разговор с Ниной — та ведь собиралась продавать камень. Вполне могла, чтобы выручить б?льшую сумму, попросить у Зойки и ее алмаз. Значит, обе половинки, если они не проданы, скорее всего находятся где-то здесь. А продать с выгодой алмаз такого порядка — дело непростое и нескорое. Стало быть, нужно искать в Нинкиной квартире тайник. Камни — там!

«Что ты, Алексей Яковлевич, на старости лет будто умом повредился! Как могут какие-то алмазы, такая же часть мертвой природы, как и кирпичи в стеновой кладке, влиять на людские судьбы? Опомнись, не смеши народ!» — запротестовала вдруг какая-то часть сознания.

«Ищи, ищи! Все беды от колдовского дара удаганки! Она вселила в камень злой рок!» — шептало сердце.

«Ерунда это все! Не могут камни управлять людьми!» — тотчас откликнулся рассудок.

Журавлев-старший стоял посреди комнаты в полной растерянности. Трезвым умом материалиста он понимал, что всякие легенды о кровавых алмазах — бред собачий, но душа его кричала другое. Кровь брата Левки, посланного проклятой шаманкой на заклание, наполнила камни страшной силой. И они с тех пор, как два желтых безжалостных глаза, все высматривали и высматривали в их роду новые жертвы. Старику почудилось, что он слышит смех удаганки, видит, как она слизывает кровь с алмазов и говорит ему: «Вкусно!»

Он, пошатываясь, сделал несколько шагов к стене и оперся рукой о книжный шкаф. Привести в порядок. Мысли надо привести в порядок.

«Хоуп» — всплыло в памяти слово, принявшее образ драгоценного камня. «Да, — ухватился за него Алексей Яковлевич, как за спасательный круг. — Именно „Хоуп“! Его феномен не может объяснить никакая наука. Но о его кровавом следе знает каждый геолог, каждый ювелир! И это исторический факт! Свое шествие по миру этот синий алмаз начал с середины XVII века, — вспоминал старик. — В Европу из Индии его привез француз Жан-Батист Тавернье. Вместе с камнем приплыла и черная смерть — чума. В одной только Франции умерло несколько тысяч человек. Великолепный камень был подарен Людовику XIV. Знал бы король, что он принимает в свои руки! Королева Мария Антуанетта дала поносить бриллиант принцессе Ламбалле. Вскоре ту жестоко, зверски убили. Бриллиант вернулся к королеве. Недолго та радовалась его блеску. Несчастной отрубили голову. В XVIII веке алмаз похитили. Около ста лет о нем почти ничего не знали. Сколько за это время он погубил людей — неизвестно. Но в 1830 году он всплыл на одном из аукционов — его приобрел банкир Хоуп. И сильно об этом пожалел: алмаз убил сына банкира, его отравили. Чудом избежал гибели и внук Хоупа, доведенный до грани самоубийства. Он всего лишь разорился, потеряв все деньги и имение. Алмаз с дурной славой удалось сбагрить одному русскому князю. Тот вернул камень во Францию, подарив его своей парижской любовнице. Впрочем, немного времени спустя он ее застрелил из ревности — и был убит сам. Напитанный кровью бриллиант купил султан Абдул-Хамид тоже в подарок возлюбленной. Возлюбленную в итоге застрелили, султана изгнали из страны. Следующим владельцем „Хоупа“ называют некоего испанца, который утонул в море. Потом был американец — у него погиб ребенок, а сам он сошел с ума. Последние владельцы рокового камня, молодая пара, погибли в катастрофе „Титаника“. Где-то там, на дне океана, затаился и смертоносный алмаз».

Вспомнив историю «Хоупа», Алексей Яковлевич как-то даже приободрился. «Есть в алмазах злая сила, есть! И Нинкин тайник искать все равно нужно, хотя бы для того, чтобы потом никто чужой его не нашел, — решил он. — Вот с книжного шкафа, пожалуй, и начну. Что это Нина на полки понаставила?» Старик принялся вытаскивать за корешки и встряхивать книги одну за другой. «Так, это чепуха, любовные романы. Это юридическая литература. Зарубежная классика. Русская классика. А… вот вам, пожалуйста! — Старик с каким-то злорадством усмехнулся и погладил бороду. — Еще один алмазик с кровавым пятном! А.С. Грибоедов, „Горе от ума“. Все, кто бывал в Алмазном фонде Кремля, видели на черной подушечке алмаз „Шах“ — плату персов за убийство писателя и царского дипломата Александра Сергеевича Грибоедова. Так-так. А это что за томик? Монография „Драгоценные и поделочные камни“. Неужели Нинка интересовалась?»

Геолог с интересом раскрыл книгу на первой попавшейся странице и отшатнулся. «Господи! Не может быть, чтобы случайно!» Он впился глазами в цветную фотографию еще одного рокового алмаза и стал жадно проглатывать строки небольшой пояснительной статьи.

Алмаз «Регент», или по-другому «Питт», был найден рабом в 1700 году на южноафриканских копях. Чтобы незаметно вынести его из рудника, раб разрезал собственную ногу и спрятал алмаз в ране. Решив бежать, он поделился своей тайной с корабельным матросом. Но тот отнял алмаз у несчастного, а самого его сбросил в море. За смехотворную сумму преступник продал алмаз персидскому купцу. Потом промотал деньги и повесился. Купец, в свою очередь, уступил драгоценность английскому губернатору форта Святого Георга — Питту, чьим именем алмаз и стал называться. Питт когда-то был пиратом и хорошо представлял себе всю опасность, с которой связано владение подобным камнем. Губернатор быстро перепродал алмаз регенту Франции герцогу Орлеанскому, и у камня появилось второе название — «Регент». Когда в 1792 году был разграблен дворец Тюильри, камень исчез. А через некоторое время оказался у руководителей Французской республики, которые, остро нуждаясь в средствах, сбыли его в Россию. Во Францию камень вернул Наполеон Бонапарт, но вскоре отдал его под залог банкирам, чтобы приобрести оружие для своих военных походов. Так деньги, полученные полководцем за камень, понесли в мир смерть, войну и разрушения. Когда же Бонапарт стал императором, то выкупил бриллиант и вправил его в эфес своей шпаги. В битве при Ватерлоо шпага была утеряна; в изгнании окончил свои дни и сам Наполеон. Через много лет бриллиант всплыл в Пруссии и был возвращен в Лувр.

«Вот и „Регент“ такой же, — расхаживая в волнении по комнате и живо жестикулируя, вступил в полемику с автором монографии Алексей Яковлевич. — А вместе с ним можно вспомнить и „Звезду Эсте“. Тоже тот еще камешек! Двух коронованных особ скосил, одну за другой, хотя и небольшой — не чета „Регенту“. Первый хозяин „Звезды Эсте“ — австрийский эрцгерцог Франц Фердинанд — убит. Следующий и последний — император Карл — умер в изгнании. Камень сгинул вместе с ним».

— Что это я сегодня? — словно очнувшись, произнес старик и опустился в кресло рядом с письменным столом. — Ничего на ум не идет, кроме алмазов этих проклятых, смерть сеющих. Самому бы от них не помереть раньше времени, вон как разволновался, сердце так и бухает!

Он машинально вытащил из хрустальной вазочки карандаш и принялся вертеть его в пальцах, намереваясь сделать какие-то пометки в книге. Случайно взглянул на одну из граней карандаша, прочитал название и с силой отшвырнул карандаш прочь.

— «Кох-и-нор»! — воскликнул геолог. — «Гора света». Название еще одного алмаза-убийцы! Ну как тут не верить? Их много, слишком много, чтобы ничего не замечать. «Санси», «Шах Акбар», «Флорентиец», «Орлов», «Южная звезда» — всех и не упомнишь! Они словно сгустки концентрированного зла. В их древних разноцветных кристаллах как будто заложены фатальные программы. На протяжении веков они губят отдельных людей и целые династии, влияют на судьбы народов и государств. Видно, и наш расколотый камешек из их дьявольского племени!

Алексей Яковлевич чувствовал, что сейчас вот-вот он найдет, как справиться с разрывавшими его противоречиями и рассудок вновь начнет работать в ладу с сердцем.

«Нет! Я не собираюсь никого смешить на старости лет, — мысленно рассуждал он, обращаясь к невидимому оппоненту, — и умом я не тронулся. Ведь есть факты, подтверждающие сверхъестественное действие алмазов. Факты — вещь упрямая, и их много. А множество фактов — это уже статистика. Статистика, в свою очередь, один из научных методов познания мира. Она таки требует объяснения накопленных свидетельств, а не их отрицания! Загадочные явления природы существуют независимо от того, верим мы в них или нет… Так, тогда… искать, дед! Немедленно искать эти заколдованные камни, пока не принесли они еще больших бед! Где же все-таки Нинка тайник замастырила?»

Вдруг резкий, громкий телефонный звонок оборвал поток его мыслей. От неожиданности Алексей Яковлевич вздрогнул, слабое сердце заколотилось как бешеное. Старик пошел в гостиную, снял трубку с телефонного аппарата.

— «Порше» продаете? — послышался в ней мужской голос.

— Чего? — не понял дед.

— Я по объявлению. Вы продаете машину?

— Нет, — ответил старик и положил трубку.

Через минуту телефон зазвонил снова. Тот же голос поинтересовался, туда ли он попал, и стал возмущаться — зачем дали объявление в газету, если машина не продается? Деду ничего не оставалось, как сказать, что это, видно, какая-то ошибка.

«Значит, Нина надумала продавать свой автомобиль. Видно, начала собирать деньги для Андрея», — подумал он. Когда Алексей Яковлевич возвращался в кабинет, чтобы продолжить свое занятие, его взгляд зацепил сумку Зои, лежащую в прихожей рядом с распакованным рюкзаком.

— Таки старый я склеротик! — с досадой воскликнул он вслух и поспешил проверить догадку, мелькнувшую у него еще утром в милицейском кабинете и о которой он совсем забыл в суете дня. Дед взял сумку и понес ее в гостиную. Расположившись за столом, принялся аккуратно доставать из нее вещи. Вот наконец и тот пузырек. Старик осторожно открыл тугую крышечку и заглянул внутрь: порошок еще оставался. Тогда он отыскал белый лист, подошел к окну и высыпал на бумагу содержимое склянки — небольшую горсточку желтых, нестерпимо заблиставших на солнце кристалликов.

Эти цвет и блеск он узнал бы среди тысяч других оттенков, а эти кристаллы, пусть и растертые в песок, — среди тысяч других порошков. Бриллиантовая пыль — вот что было в пузырьке! Его подозрения, возникшие еще там, в хмурых стенах угро, подтвердились! Деду чуть не подурнело, когда он вообразил, что бы с ним случилось, если б он выпил то предложенное старшим лейтенантом «лекарство».

— Ну, здравствуй, дьявольский алмаз! — завороженно прошептал старый геолог, любуясь игрой света и тонким сиянием, исходившим от мельчайших бриллиантовых крупинок. — Вот, значит, как… вот во что ты превратился — в смертельную пыль!

Алексей Яковлевич ссыпал обратно остатки кристаллов, закрыл склянку и, зажав ее в ладони, опустился на стул. Десятки вопросов разом завертелись в его голове. Один камень растолчен или оба? Если один, то чей именно? И где тогда второй осколок? Почему порошка так мало, ведь камни были крупные! Заморочнов насыпал ему в стакан совсем чуть-чуть, где остальное? Для кого предназначалась эта бриллиантовая пыль? Порошок был нужен Нине, но почему он оказался в сумке Зои? Или это Зойкин алмаз, и растолкла она его для собственных целей? А может, она была посвящена в планы тетки и должна была передать пузырек ей? Почему Нина не интересовалась у деда противоядием? Может, просто не успела? Или по каким-то причинам оно стало ей не нужно?

Ответов не было. Как бы он хотел сейчас видеть Зою!

Да, но что же ему теперь делать с порошком? Он разжал кулак и уставился в темное стекло, как будто хотел прожечь его своим взглядом насквозь.

Если тут находятся остатки хотя бы одного из желтых осколков, то он может их окончательно уничтожить! Перед его мысленным взором отчетливо встала картина, как там, в своем кабинете, Заморочнов широким, резким движением руки вылил воду с порошком на пол. Алексей Яковлевич представил, как тяжелые мужские ботинки растаптывают, разносят по коридору, из кабинета в кабинет желтые алмазные песчинки, как прилипают к подошвам и половым тряпкам уборщиц многие и многие драгоценные крупицы — тысячи и тысячи долларов, смертельный яд, кровавый песок, жестокий камень, обращенный в пыль…

Вот сейчас, сейчас он встанет, пойдет в ванную, откроет тугую крышку пузырька и медленно, наслаждаясь торжеством момента, высыпет бриллиантовую пыль в раковину, затем откроет кран и смоет ненавистные крупицы… А еще лучше пустит их по ветру в распахнутое окно! И часть дьявольского камня, а вместе с ним и колдовства исчезнет!

Дед начал уже приподниматься со стула, чтобы осуществить свое намерение. Но вдруг заколебался. «А что, если порошок мне еще пригодится?» — мелькнула шальная мысль. Ведь он ничего не знал о его предназначении! Может быть, Нина готовила его для недругов Легостаева? Или что-то случилось у Зои, и та вознамерилась убрать с этого света какого-то своего врага?

«О, Одесса-мама! Что же мне делать?» — разрывали сомнения старого геолога.

Проводив старика из управления и подсказав ему, как лучше добраться до судебной медэкспертизы, Алексей Заморочнов вернулся в свой кабинет, едва успев к звонящему телефону.

Звонил их сотрудник. Старлей выслушал его сообщение и заметно помрачнел: Зойкин дружок Геннадий Колыванов, давший подписку о невыезде, сегодняшней ночью дома не ночевал.

«Это еще ничего не значит, — утешал сам себя оперативник. — Он ведь из города не должен исчезать, а не из своей постели. Ну, загулял, мало ли что? Появится». Однако внутри у него неприятно кольнуло — а вдруг он ошибся и этот журналист рванул к Зое, чтобы ее предупредить? Та, естественно, в университете так и не появилась и за прошедший день никому из сотрудников милиции города не попадалась: тотальная проверка документов у молодых «лахудр», как выражался Никоненко, пока не дала результатов. След простыл и за самим киллером — план «Сирена» никто не отменял, но парней в бейсболках и кожаных куртках по городу шаталось немало, поди вычисли, который из них разрядил обойму в Журавлеву! Теперь и журналист пропал… Вчера, когда майору доложили о результатах обыска у Колыванова, тот буквально вышел из себя, чуть не задохнувшись от возмущения — почему не взяли сразу возможного пособника, а то и исполнителя убийства? Выговором грозил…

— Я вам зачем наряд прислал? — бушевал начальник.

— Виктор Петрович, да не за что было его брать, — вяло оправдывался Дима Саватеев. — Мы ж всю хату его перерыли. Ну хоть бы что нашли! Ни денег, ни оружия — ничего!

— Какое оружие, собственно, вы искали? Пистолет же на месте преступления был брошен! А деньги — деньги что?! Мало ли где у него деньги? Может, он их и не получил еще! И алиби у него нету… Э-эх, лапши он вам на уши навешал, как щенкам малоопытным, а вы, собственно, и рады слушать. Надо было брать, он бы у нас быстро во всем сознался!

— Там семья вполне приличная, — вмешался Заморочнов. — Мать — профессор истории. Парень — журналист, в известном издании работает. Да если бы мы его безосновательно задержали, он наше управление так размазал бы в своем журнальчике… Устали бы отмываться потом…

Упоминание о профессии Колыванова быстро охладило пыл майора. Нехотя, но с резонами Заморочнова он согласился. И отдал новое распоряжение: запросить риелторские конторы и выяснить, не заключала ли с кем девчонка договор аренды жилья. Прошерстить все подобные компании в Москве — адская работа, почти не дающая шансов на успех, ведь Зоя могла снимать комнату безо всяких документов. Но Саватеев, который методически обзванивал риелторов, все же вышел на след. В одной из фирм сообщили: был у них такой договор с Журавлевой Зоей Семеновной! Она сняла комнату в районе Медведково — и это совпадало со словами ее дружка. Однако еще пару месяцев назад девушка с квартиры внезапно съехала. При этом фирму не известила, нарушив тем самым условия договора, так что сейчас эту комнату занимают другие люди. Вот так, след оказался бесполезным… Или Колыванов специально про Медведково сказал, чтобы ее поиски затянуть? Впрочем, Саватеев съездил на всякий случай по этому адресу. Жильцы квартиры оказались пьянчугами и страшно перепугались, когда к ним нагрянул милицейский сотрудник. Разобравшись, в чем дело, Дима понял, что когда там проживала Журавлева, ее комнату кто-то обчистил — то ли сам хозяин, то ли его друзья-забулдыги, а потому они с испугу подумали, что Зоя написала заявление в милицию. И кричали наперебой — они, мол, знать не знают про ту кражу. Так что ничего путного Саватееву выяснить не удалось, да и в такой ситуации объективного мнения или каких-либо сведений от этих людей нечего было и ждать.

По приказу Никоненко у домов Нины Журавлевой и Геннадия Колыванова вчера выставили наружку — ждали подозреваемую, надеялись, что парень выведет к ней оперативников. Начальник не жалел ни сил, ни людей, лишь бы побыстрее поймать Зою и закрыть очередной «висяк». Но она словно растворилась на улицах города. Теперь вот и ее дружок пропал. Оперативник, прибывший вчера днем к месту проживания парня, обнаружил во дворе его «фольксваген», так и простоявший там до сегодняшнего утра, а сам Колыванов уже почти сутки дома не показывался. Это-то и вызвало беспокойство старлея.

«Что же он, вместе с Зоей теперь прячется? Или все просто — на какой-нибудь вечеринке застрял? — обдумывал варианты Алексей. — Надо позвонить ему на работу, выяснить, может, сидит себе спокойно, статью ваяет». Он открыл справочник, нашел телефоны журнала. Дозваниваться пришлось минут двадцать, наконец девичий голос на том конце провода ответил:

— Редакция.

— Мне Колыванова Геннадия, пожалуйста.

— Секундочку…

Секундочка превратилась в пять минут непрерывных переключений между какими-то отделами и в результате закончилась короткими гудками отбоя.

Старлей настырно набрал номер еще раз. Дозвонился с пятой попытки и сразу же рявкнул:

— Я просил Колыванова! В чем дело, почему вы бросили трубку?

— Да не кричите вы. Значит, нет его… или не соединилось. Сейчас еще раз попробую…

— Девушка, у меня нет времени слушать вашу музыку! Просто позовите его к телефону, и все.

Она как будто и не слышала:

— Я переключаю вас, ждите.

Теперь у нее получилось — двойные гудки, музыкальная пауза, и другой женский голос ответил:

— Да…

— Колыванова можно?

— Нет его.

— Когда будет? Я перезвоню.

— Сегодня уж точно не трудитесь. Его в какую-то командировку направили.

— Куда?

— Не знаю.

— А кто может подсказать?

— Сейчас… Кто-нибудь знает, куда Колыванов уехал? — В трубке хоть и тихо, но было слышно, как женщина обратилась к кому-то в отделе. А потом сказала уже в микрофон, Заморочнову: — Никто не в курсе. Говорят, сам главный редактор послал.

— Соедините меня с ним. Я из уголовного розыска.

Если бы эти слова имели какой-то эффект! Ни одной нотки угодливости, страха или хотя бы уважения не послышалось в голосе отвечавшей женщины.

— Главного нет, — безразлично сказала она. — И может, пары дней не будет. Так что помочь больше ничем не могу. — И предупреждая его вопрос: — Мобильные номера не даем, запрещено.

«Черт! Им что угро, что министерство, что сам Господь Бог! Они независимая пресса!» — с досадой думал Заморочнов.

— А кто командировку оформлял? Бухгалтерия, наверное, должна знать? — пытался он добиться информации.

— Если командировка срочная, так, может, и не оформили. У нас знаете как — иногда и вещи не успеешь собрать, не то что бумаги сделать.

— И все же соедините меня с бухгалтерией.

Еще раз послышались двойные гудки, и новый женский голос с ленцой протянул:

— Д-а-а…

— Скажите, Колыванову куда командировку оформили?

— Минутку… — И опять в глубину комнаты: — Марь Ива-а-анна! Вы командировку Колыванову подписывали? Нет? А куда он собирался? — Теперь бухгалтерша ответила в трубку Алексею: — Говорят, вертелся вчера тут, но бумаги выписать не успели, уехал срочно. А вот куда — Марь Иванна не помнит. Как вернется, так все и оформим.

— Черт! — выругался Заморочнов и со стуком кинул трубку на аппарат.

Придется завтра перезвонить, а то и послезавтра — когда там теперь главный редактор появится. А сейчас… Алексей достал распечатку телефонных звонков Зои, добытую Саватеевым. Нашел там сотовый номер Колыванова, набрал. Оказалось, журналист — вне зоны доступа. И здесь провал…

Заморочнов взял в руки остальные распечатки: входящих-исходящих звонков по домашним и мобильным телефонам тетушки, племянницы и Геннадия Колыванова.

Неужели Саватеев с Никоненко были правы и преступление спланировала Зоя со своим дружком? Ведь по распечаткам выходило, что именно с Колывановым девушка имела основные контакты. В этом свете его командировка выглядит более чем странной. Зоя исчезла, теперь и он!..Нет, нет, все-таки вряд ли! Убийство совершено нагло, дерзко, в начале рабочего дня, когда вокруг множество свидетелей. Слишком профессионально исполнено — киллер поджидал женщину в кустах, выстрелил в самый удобный момент, оружие бросил, отпечатков пальцев не оставил. Мог бы такое сделать интеллигент Колыванов? Да он и стрелять-то, наверное, не умеет! А наследство? Так ли уж оно нужно Зое? Вон старик сегодня что рассказал… Видно, в семье денег навалом. Так что глупо это все — не стала бы Зоя убивать тетку из-за наследства. Журавлеву убили из-за документов, из-за сделки. И сделал это киллер-наемник. Надо искать подтверждение этой версии.

Алексей вновь углубился в записи. У Колыванова проходило множество самых разных звонков, и ничего удивительного в этом не было, учитывая его профессию. На первый взгляд никаких подозрительных разговоров он не вел, разве что с Зоей. На его домашний номер дважды поступал звонок из Турции, но это легко объяснимо: он сам сообщил, что там находится его мать. А вот в списке звонков убитой интересные данные были.

Во-первых, пару раз ей звонил тот самый владелец «Резерв-техники» — две недели назад и за три дня до ее смерти. Разговоры были короткими: оба раза по одной минуте. Сама Нина Львовна, как следовало из распечатки, ни разу ему не перезванивала. Дважды ей поступал вызов с одного и того же телефона-автомата, продолжительность разговора такая же. Аппарат этот находился в подмосковном поселке, известном как место базирования той самой преступной группировки, что контролировала «Резерв-технику». Заморочнов предположил, что нотариусу или угрожали, или, наоборот, давали указания: что еще за одну минуту успеешь сказать? Журавлева либо бросала трубку, либо отвечала односложно: да — нет.

Вместе с тем номер телефона директора «Резерв-техники» был записан в чистом блокноте Зои. Если девушка в самом деле связалась с «Резервом», то должна была позвонить туда хотя бы раз. Однако в ее списке звонков этот номер не фигурировал! Ни как входящий, ни как исходящий. Конечно, Зоя могла использовать телефон-автомат. Но телефонной карты в ее сумке не обнаружено, с работы она тоже звонить бы не стала — слишком опасно. Если следовать логике, что ее пособником был Колыванов, то переговоры могли вестись с его телефона — из дома или с мобильника. Но и у журналиста таких звонков не зарегистрировано. Получается, вряд ли Зоя контактировала с конкурентами «Металлопродукта». Если только при личной встрече… Да, но о встрече тоже надо каким-то образом договориться… Так зачем же ей тогда номер «Резерва»? Может, черкнула в блокнот по просьбе тетки — как предостережение, что отвечать на него не надо? Могла же тетка рассказать Зое о том, что сделка опасна!

«Тогда возможен такой вариант, — рассуждал оперативник. — Зоя поняла, за что грохнули ее тетку, ведь сделку они готовили на пару. И решила обезопасить себя, отдав „Резерву“ документ. Потому специально отмолчалась, когда Заварзина ее спросила о договоре».

Следующий факт, вызвавший интерес Заморочнова, — это исходящие вызовы с телефона убитой на номера двух известных алмазных бизнесменов, записанные к тому же в ее ежедневнике. Фамилии любопытные — Илья Иноземцев, занимающий крупный пост в «Северкамне», и Сергей Иванов, возглавляющий одну из «дочек» «АЛМИРы». С этими деятелями убитая разговаривала на протяжении месяца часто: пять-шесть раз с каждым. И подолгу: пятнадцать — двадцать минут разговора. А записи в ежедневнике и вовсе были подозрительными. Месяц назад нотариус в список дел внесла следующее: «Иноземцев — мелкий акционер!» Слово акционер с восклицательным знаком и подчеркнуто тремя жирными чертами. Что это значит? Насколько знал старлей, Иноземцев если и акционер, то далеко, далеко не мелкий… С фамилией же Иванова была связана только одна пометка: «св.».

«Что это? Недописанное слово? Какое? Может быть, „свидетель“? Иванов — свидетель… Но свидетель чего? Или это всего лишь записанные в спешке инициалы — Сергей Вячеславович? Черкнула торопливой рукой, потому и слитно, маленькими буквами… Непонятно… В чем же тут дело? Может быть, и с ними какая-то сделка намечалась? Но почему в Москве? В то же время убитая звонила им сама. Значит, именно ей от них что-то было нужно. Тоже надо бы проверить, поговорить еще раз с ее компаньонкой, Заварзиной, может быть, она в курсе. Да, и опять-таки старика Журавлева можно спросить, ведь он алмазодобытчик. Если ничего не выясню, позвоню сам этим людям, спрошу, что за дела у них такие, что за общие интересы. Кстати, для начала мне нужны данные о них. Пора уже побеспокоить Мишку из УБЭПа, ведь он обещал для меня справки навести».

Вспомнив об этом, Алексей тут же, не откладывая в долгий ящик, позвонил другу в УБЭП. Мишку он поймал убегающим на задание, и тот впопыхах сообщил ему, что не было у него времени выполнить его просьбу. Обещал подобрать информацию завтра.

Тогда Заморочнов связался по телефону с Заварзиной, чтобы договориться с ней о встрече. Та долго отпиралась, ссылаясь на занятость, но в конце концов уступила, пригласив его в контору в обеденное время.

— У тебя дела какие есть сейчас неотложные? — спросил Заморочнов Саватеева, увидев его в коридоре управления. Тот стоял у раскрытого окна покуривая.

— А что? — осторожно поинтересовался напарник.

— Да я вот думаю, надо еще раз в нотариальную контору наведаться. Я уже и с Заварзиной договорился. Поедем?

— Чего ты там хочешь найти? И так же все понятно.

— Не все, Димон, не все. Не дает мне покоя мысль, что убийство Журавлевой все-таки связано с ее работой, а вовсе не с наследством. Хочу еще раз с сотрудниками конторы переговорить. И как следует проверить сделки, которые там проводились.

— Упрямый ты, Лешка! Преступление-то, считай, раскрыто! Только заказчицу надо поймать. Ну чего тебе еще надо? И сбежала она от нас, и договор у нее нашли, и деньги, а ты все сомневаешься. А сотрудники конторы уже тебе говорили, что собой эта Зоя представляет.

— То-то и оно. Больно дружно эти дамочки против нее ополчились. Может быть, тут просто личная неприязнь замешана? Сам подумай — под теплым крылышком тетки, которая им всем работу давала, вдруг появилась родная племянница. Это же будущая им конкурентка! Подрастет, образование получит — и будьте-нате, Заварзину выпрут, помощница ее к чертовой матери с работы полетит, а племянница станет новым нотариусом. А в том, что убитая Зою опекала, сомнений нет — не напрасно же она ей все имущество отписала.

— За то и поплатилась, — вставил Саватеев. — Наследница больно ей нетерпеливая попалась.

— Да не убивала она ее! — махнул рукой Алексей. — Не наследство ей было нужно, а теткина помощь в карьере. Сегодня дед их на похороны приехал, был у меня утром. Так я посмотрел, сколько у него бабок — не поверишь! На первый взгляд — несколько десятков тысяч долларов, и это только на всякие похоронные дела. Пересчитывать я, конечно, не мог, но пачкой этой он так пренебрежительно помахивал, что я понял — проблем с деньгами там нет, раз у старика такое бабло!

— Д-а-а? — заинтересованно протянул Саватеев. — А откуда ж они у него?

— Их семья из Якутии, дед и вся родня алмазами занимаются.

Саватеев только присвистнул, а потом усмехнулся в свои рыжие усы:

— А чего ж тогда тетушка с племянницей в Москву поперлись? Ну и сидели бы там, на своих алмазах!

— Димон, а ты не можешь предположить, что на свете еще остались порядочные люди, а? Гордые, умные, правильно воспитанные? Что они не для того живут, чтобы чужим добром завладеть, а стремятся сами как-то состояться в этой жизни? Или ты уже совсем закостенел среди этих преступников, воров и бандитов? — насмешливо спросил старлей.

Саватеев почувствовал себя задетым и слегка обиделся.

— Знаешь, Лешка, не зря тебя Замороченным зовут. Я по долгу службы обязан убийц и бандитов ловить. И мне некогда рассуждать об их чести, достоинстве и моральном облике. Это пусть суд разбирается. А девка эта явно в преступлении замешана. Из гордости или из жадности она это совершила — не мое дело. И тебе советую не заморачиваться, — злобно сверкнул он глазами.

— Не обижайся, Димон, я просто хотел тебя растормошить немного. Ты как баран — уперся в одну версию, и все! Даже если рассматривать теорию о наследстве, то тут зыбко все. Зачем Зое было убивать тетку, если у деда в Мирном наследства-то, может, и поболее? Кстати, Зоин отец тоже алмазодобытчик, так что у них денег куры не клюют.

— Ну… это в Мирном, а тетка — в Москве. И квартира в Москве, и «порше», заметь, тоже. Небось столица-то — это не какой-нибудь занюханный провинциальный городишко…

— А что ты знаешь об этом городишке? Я сегодня для интереса залез в Интернет, посмотрел. Там, между прочим, попутно с алмазами добывают нефть и газ — они рядом залегают. Зарплаты у людей приличные. В этом «городишке» есть свой аэропорт. Ты знаешь, что там квартира стоит столько же, сколько на окраине Москвы?

— Может быть. А еще там вечная мерзлота и тайга кругом. И узкоглазые.

— С деньгами жить везде можно, — возразил старлей. — Помню, кто-то еще из классиков писал: «Это я в столице никто, а в своем уезде я — господин…» Ну или типа того. Да, так насчет Журавлевой… Зоя в Москве уже около года, а устроилась к тетке чуть больше месяца назад, так? Почему? Потому что хотела быть самостоятельной, но у нее это плохо получалось — характер вредный, со всеми ругалась. И тетка не выдержала ее экспериментов, решила помочь. А как ты думаешь, почему завещание написано всего три недели назад?

— Втерлась в доверие, — не моргнув глазом нашел объяснение Димон.

— Нет. Нина Львовна почувствовала какую-то опасность. Потому и составила бумагу.

— Какую опасность? — непонимающе смотрел на него приятель.

— Не знаю какую. Может быть, из-за сделки этой, по сельскому заводу. Может быть, ей угрожали, запугивали. Мало ли что? Ведь ты посмотри — время составления завещания и время начала работы над этой сделкой совпадают! И потом, даже если Зоя была в курсе о наследстве, неужели она так быстро спланировала преступление? За три недели все просчитала и сопоставила — наследство, договор, угрозы — и организовала убийство? Да еще сложное, с наводкой на конкурентов «Металлопродукта».

— А почему нет-то? — взорвался Саватеев. — Что, для этого много времени надо? Договорились со своим хахалем, что наследство поделят, да и кокнули бабу! А заодно и договорчик прихватили, чтобы деньжат наварить и на конкурентов навести следствие. Всего и делов!

Заморочнов в досаде закатил глаза. Его начинала бесить эта упертость, эта ограниченность, эта узость мышления его напарника. «Та еще школа, — подумал он про себя. — Никоненковская. И откуда только их, таких, понабрали в милицию? Думать не желают. Профессионализма нет ни капельки. На людей им по большому счету начхать, на справедливость тоже».

— В общем, так, — обратился он к Саватееву. — Ты едешь со мной в контору?

— Нет, — буркнул тот. — У меня работы в управлении навалом. На мне еще четыре дела висят в отличие от тебя. А если тебе больше всех надо — сам ковыряйся в их отчетности.

«Да, похоже, следствие как таковое уже никого не интересует, — отметил про себя старший лейтенант. — Только поимка Зои — на это брошены все силы, а другие версии даже и не рассматриваются…»

Алексей прибыл к Заварзиной чуть раньше условленного срока и теперь стоял в приемной, ожидая обеденного перерыва. Несколько человек, сидевших тут же, в очереди к нотариусу, досадливо смотрели на часы — через десять минут обед.

«Работа, несмотря ни на что, идет бойко», — подумал старлей.

Ровно в час дня секретарша Ирина перестала отвечать на телефонные звонки, выключила компьютер и попросила всех освободить помещение.

— Давно вы тут работаете? — спросил ее Алексей, когда приемная опустела.

Девушка тряхнула своими золотистыми кудряшками и лучезарно улыбнулась:

— С января, а что?

— Вы ведь первая принимаете все звонки?

— Естественно, я.

— Никаких странных звонков не было за последнее время? Я имею в виду — до убийства Журавлевой?

— Да нет, вроде все как обычно, — пожала плечами девушка. — Здесь всегда одно и то же: звонят, спрашивают часы работы, ну там всякие вопросы задают. Можно ли, к примеру, машину оформить, квартиру. Или готовы ли уже их документы.

— А бывает так, что вы переключаете разговор на нотариуса?

— Практически никогда. Если нотариус будет тратить время на телефон, то ничего не успеет. Бывает, что по каким-то сложным вопросам я соединяю с помощницей — та все разъясняет.

— Понятно, — тоскливо протянул Заморочнов. — Вы не могли бы Татьяне Николаевне сказать, что я ее уже жду?

Ирина скрылась в коридоре и через мгновение появилась вместе со стажером Заварзиной, Ритой.

— Она выйдет к вам через пять минут, — сообщила Рита и скромно уселась на стул в дальнем углу приемной.

— Ты обедать идешь? — обратилась к ней Ирина.

— Что-то не хочется сегодня, я здесь перекушу, — ответила та.

Ирина подошла к ней, и они о чем-то зашептались, бросая быстрые взгляды на Алексея.

Заварзина и в самом деле появилась ровно через пять минут. Напряженная, сосредоточенная, деловитая. Предложила старлею кофе с печеньем, тот кивнул в знак согласия. Татьяна Николаевна выразительным взглядом посмотрела на Риту, и та удалилась готовить напиток.

— Как продвигается следствие? — с деланным равнодушием поинтересовалась Заварзина у оперативника.

Старлей пожал плечами:

— Пока не особенно.

— А эту уже поймали?

— Кого «эту»?

— Вы прекрасно понимаете, что я говорю о Зое.

— А почему вы так уверены, что мы должны ее ловить? Откуда у вас такое предвзятое отношение к ней?

Заварзина немного смутилась, но тут же нашлась что ответить:

— Ну как же… В газетах пишут, что это она…

Алексей решил ничего ей пока не говорить о Зое. Заварзина выдержала паузу и, словно опомнившись, спросила:

— Собственно, о чем вы хотели поговорить?

Алексей встал, заходил из угла в угол по приемной, чем заметно нервировал свою собеседницу. Наконец он задумчиво произнес:

— У нас есть основания считать, что Нину Львовну могли убить из-за той самой сделки, на регистрацию которой она должна была выехать в понедельник. Кому-то было очень невыгодно, чтобы эта сделка состоялась. Скажите, вам ничего не известно о фирме «Резерв-техника»?

Заварзина отрицательно покачала головой.

— А вообще Нина Львовна часто занималась такими крупными и… скажем так, несколько сомнительными сделками по недвижимости?

— Я не знаю, что вы имеете в виду под словом «сомнительные», — заносчиво сказала она.

— Не совсем законное оформление в собственность зданий, земли, помещений. Что ж тут непонятного, вы же юрист.

— Каждый нотариус несет полную ответственность за чистоту своих операций. Насколько мне известно, за сомнительные дела Журавлева не бралась.

— А что же ее подвигло удостоверить документы «Металлопродукта»?

— Не знаю, что такого сомнительного в этом конкретном случае вы нашли.

— Ну хорошо. Положим, вам нюансы этого дела не известны. Как вы думаете, каким образом договор купли-продажи завода попал к Зое?

— В газете говорилось…

— Я знаю, что там говорилось, — перебил ее Заморочнов. — Меня интересует ваше личное мнение.

— Но я рассказывала его уже какому-то вашему сотруднику! Мне неизвестно, как он к ней попал. У Зои по определению не могло быть этого договора. Она девушка взбалмошная, необязательная, могла опоздать на работу, и Нина Львовна ни за что ей не доверила бы такую серьезную бумагу! Журавлева утром должна была подготовить последние документы и сразу же выехать в Подмосковье. А договор она брала с собой на дом — в субботу мы работали, и, я помню, она при мне его клала в портфель и говорила, что все воскресенье ей придется просидеть над бумагами, чтобы в документах комар носа не подточил.

— А могло быть такое, что в воскресенье над бумагами они с Зоей работали вместе?

Заварзина усмехнулась:

— Ну так на работу они же приехали не вместе. Зоя вообще опоздала.

— Ага… Но ведь можно допустить, что Нина Львовна забыла договор дома и послала за ним Зою, поэтому та и опоздала? — предположил оперативник.

Его собеседница опять усмехнулась и твердо сказала:

— Нет.

— Но почему?!

— Потому что Нина Львовна никогда ничего не забывала. К тому же я у Зои спрашивала, где договор, думала сама заняться этой сделкой, но Зоя ответила, что не знает, где он. Обманула — ведь бумага-то была у нее!

— А может быть, вы сами хотели его «Резерв-технике» предложить? — быстро спросил ее Заморочнов.

— Что-что? — непонимающе посмотрела она на него.

В этот момент тихонько скрипнула дверь, ведущая из приемной в глубину коридора, и Заморочнов увидел за цветными витражами чьи-то тени. Дверь тут же отворилась — показалась Рита, которая сообщила, что кофе она накрыла в комнате для гостей.

«Девчонки подслушивают? — мелькнула мысль у Алексея. — Вот любопытство женское…»

Заварзина стремительно поднялась со своего места и пригласила оперативника следовать за ней. В соседнем кабинете на столе были расстелены салфетки, стояли кофейник, вазочка с печеньем и две чашки ароматного напитка. Они расположились напротив друг друга и продолжили разговор.

— Скажите, Татьяна Николаевна, вы с Ниной Львовной были подругами?

— Скорее близкими приятельницами. Я с ней работаю уже лет восемь, и, конечно, у нас сложились весьма теплые отношения.

— А Нина Львовна в последние дни не говорила вам ни о каких угрозах в ее адрес, может быть, странных звонках или каких-то подозрительных людях?

Татьяна Николаевна испуганно посмотрела на Алексея, но ему показалось, что испуг этот притворный.

— Нет, — сказала она, хлопнув накрашенными ресницами. — А что, ей кто-то угрожал?

— Я как раз и пытаюсь это выяснить…

— Да нет, вроде ничего такого не было, — еще раз подтвердила Заварзина.

— А ваши девушки могут об этом что-то знать?

— Не думаю… Они тут девочки новые — работают несколько месяцев. Если уж мне ничего такого не известно, то им тем более. Ирина Бронская — болтушка, тут же всем растрезвонила бы. А Рита Иванова… Она с Ниной Львовной особенно не пересекалась. Во-первых, она ведь моя помощница, а не ее, к тому же Нина почему-то ее недолюбливала…

— А такие имена, как Илья Иноземцев и Сергей Иванов, вам ничего не говорят?

Заварзина задумалась, но лишь на минуту. Потом развела руками:

— Нет, ничего не говорят.

— Ну как же! Нина Львовна с ними в последнее время имела какие-то дела.

— Я, во всяком случае, о них не слышала, — повторила она. Но профессиональный интерес тут же заставил ее уточнить: — А какие дела?

— Что-то связанное с алмазным бизнесом.

— Вот как? Любопытно… — Она опять захлопала ресницами и в каком-то замешательстве потянулась за новой порцией кофе. Заморочнов видел: что-то ее забеспокоило — то ли сама информация, то ли упущенные возможности. Но больше она ничего уточнять не стала, даже не переспросила, откуда это стало известно сыщику, что тоже показалось ему странным. Допив свой кофе, он поставил чашку, кинул в рот последнее печеньице и подумал, что ничего нового она ему, видимо, не сообщит. И решил больше не тратить время.

— Я хотел бы осмотреть еще раз кабинет убитой. И кабинет ее помощницы.

— Зачем? — тревожно вскинулась Заварзина. — Вы там уже были, все видели.

— Мне необходимо в более спокойной обстановке просмотреть документы. Журнал регистрации сделок, может быть, архивные дела.

— Что вы хотите там найти? — неприязненно спросила она.

Заморочнову ее реакция все больше не нравилась.

— Пока и сам не знаю, но раз уж я здесь…

Татьяна Николаевна насупилась, поджала губы и замолчала, что-то взвешивая про себя. Наконец она вымолвила:

— Хорошо, только не мешайте никому работать. Я попрошу Риту, она откроет вам эти кабинеты.

Рита появилась тут же, как только Заварзина ее позвала, как будто опять стояла под дверью. Начальница что-то шепотом ей сказала, и они удалились. Через некоторое время Рита вернулась с ключами и пригласила Алексея идти за ней.

До конца дня Алексей просидел в конторе, разбираясь в бумагах Журавлевой. Он просмотрел несколько журналов регистрации — особенно его интересовали последние полгода. Действительно, как и говорила Заварзина, там обнаружилось два-три крупных имущественных дела — названия задействованных в них фирм были, что называется, на слуху. Но определить их законность сейчас Алексей не смог бы. У него созрела мысль привлечь к этой работе проверяющих из Нотариальной палаты — эти специалисты быстро поймут, что к чему, а Алексей сэкономит драгоценное время. Ему необходимо было знать, насколько убитая была в ладах с совестью и с законом в последние месяцы. Что ее связывало с Иноземцевым и Ивановым? Нет ли здесь операций со скрытыми «дочками» крупных алмазных фирм? Журавлеву характеризовали как «белого» юриста, и если у нее вдруг появились «темные» дела, такие как сделка с «Металлопродуктом», то возникал вопрос — почему? Имела ли она дело с криминальными захватами ранее? И если нет, то зачем ввязалась в такую сделку, задев интересы преступной группировки? Алексея ждало и еще одно интересное открытие: когда он захотел уточнить, каким образом сама Журавлева получила в собственность конторские помещения, документов в ее сейфе не оказалось. Он подошел к Заварзиной, спросил, где они. Та в замешательстве сказала, что папка находится у нее. Заморочнов попросил ее предъявить. Просматривая бумаги, увидел — здесь нет договора Заварзиной.

— А где второй документ? — поинтересовался старлей.

— Какой? — заморгала она.

— По которому вы получили часть помещений.

— Я?..

— Почему вы его изъяли из общего пакета?

— Это все-таки мой документ…

— Давайте сюда, я тоже посмотрю.

Заварзина подчинилась с явной неохотой. Алексей взял бумаги и вернулся в кабинет, в котором работал. Сопоставляя данные в папке, обнаружил следующее: целых восемь лет Журавлева делила конторские помещения с неким Легостаевым, а три месяца назад выкупила его долю площади. Но тут же перепродала ее Заварзиной.

«Что за непонятный маневр? — гадал оперативник. — Если Нина Львовна хотела стать полновластной владелицей всего офиса, то почему так быстро продала его половину? Или она специально купила помещения для своей компаньонки? Но тогда этот самый Легостаев мог бы сразу их оформить на Заварзину. И почему Заварзина этот договор спрятала? Так дорожит им, беспокоится за его сохранность? Не забыть прояснить у Татьяны Николаевны этот момент».

В кабинете Зои ничего интересного он не нашел и решил посмотреть архив. Рита, прежде чем пустить сыщика в святая святых конторы, пошла спросить разрешения у Заварзиной. Та опять недовольно раскудахталась, но ключ от архива все же выдала. В душной комнате Заморочнов не выдержал и часа — просмотрел несколько тонких папочек, понял, что с этой работой ему не справиться, и еще раз утвердился в мысли призвать на помощь Нотариальную палату.

Контора должна была уже закрываться, когда он наконец решил закончить осмотр.

— Ну, нашли что-нибудь интересное? — спросила Татьяна Николаевна, запирая архив.

— На мой взгляд, была у Журавлевой пара любопытных сделок. Но их законность и чистоту надо проверять. Мне это не под силу. Думаю привлечь профессионалов — инспекторов из Нотариальной палаты.

При этих словах Заварзина вспыхнула, покраснела, выпятила грудь вперед и возмущенно проговорила:

— Вы что же, не доверяете мне?

— При чем тут вы?

— Я же вам сказала, что Журавлева вела работу чисто!

«У-у, как мы заволновались! — отметил про себя Алексей. — Может, ты и сама, дамочка, в грязи вывалялась? Оттого и переживаешь?»

— А чего вы так боитесь?

— Я? Боюсь? — растерялась Татьяна Николаевна.

— Да, вы.

— Не боюсь я вовсе. Просто если сюда приедут эти инспектора, то работать не дадут нормально. Сами знаете — начнут придираться к каждой запятой, к каждому пункту договора! Лишь бы выманить деньги!

— Понимаю. Для вас это, конечно, неприятно. Но только с их помощью я смогу выяснить, занималась ли Журавлева скользкими сделками.

— К чему это? Ее ведь убили — вот и ищите убийц, а не беритесь за лишнюю, никому не нужную работу. Какое это имеет отношение к делу?

— Самое прямое, уважаемая Татьяна Николаевна! Мне важно знать, были у нее контакты с криминальными кругами или нет. Так что придется уж вам потерпеть… Кстати, вы ведь совсем недавно выкупили у нее часть офиса, не так ли?

— Да, так. А что, это тоже считается криминалом? — с вызовом спросила нотариус.

— Нет, конечно. Хотел узнать, во что вам обошлось это приобретение, — произнес Заморочнов и тут же пожалел об этом, понимая, что сейчас Заварзина окончательно разозлится и замкнется. Но неожиданно этот вопрос вызвал в ней бурю сложных эмоций.

— Вы бы лучше спросили, во что ей обошлось ее приобретение!

— О, это тоже интересно!

— Ни во что! Ей помещения достались абсолютно бесплатно! А мне вот пришлось выложить ей кругленькую сумму! — В ее словах почувствовалась давняя обида на бывшую компаньонку.

«Ах вот оно в чем дело!» — подумал Алексей.

— Да… Несправедливо, — поддакнул он. — А как же так получилось? Этот Легостаев… По документам она что-то ему все же заплатила…

— Это только по документам. Сами знаете, стоимость указывается одна, сумма платится другая. А она наоборот — ничего не платила.

— А откуда вам это известно?

— Я так думаю, — уклончиво сказала она, отведя в сторону взгляд.

— На каком основании?

— Мне так кажется.

— «Кажется» — это еще не основания, Татьяна Николаевна. Может, он передал ей офис в оплату за какую-то услугу?

— Не знаю, — раздраженно передернула плечами Заварзина.

Оперативник ждал продолжения объяснений, но их не последовало — Заварзина вновь как будто замкнулась. Может, не желала показывать свои чувства, а может, не хотела об этом говорить по каким-то другим причинам. Но Заморочнов продолжал выспрашивать:

— Так сколько же вы заплатили ей?

— Двести тысяч! Двести тысяч долларов я ей выложила! — обиженно произнесла Заварзина.

— О, да это же просто наглое вымогательство! Они столько не стоят! — поощрил ее старлей, показывая рукой на стены конторы, хотя и знать не знал приблизительную цену этого офиса.

— Конечно, не стоят! Но у меня не было выхода! Она хотела их продать — и продала бы в любом случае, пусть даже и чужому человеку! Причем постороннему они достались бы дешевле! Но вы же понимаете — зачем мне платить аренду неизвестно кому? А могло быть и того хуже — новый хозяин вообще мог согнать меня отсюда. Вот Нина и воспользовалась моим положением — заломила цену. Пришлось срочно искать деньги!

— Ничего не понимаю. Зачем все это ей понадобилось?

— Что тут понимать? У Легостаева была часть офиса, он сдавал его мне за символическую плату. Но когда все помещения перешли к Журавлевой, то она решила ту часть, что я арендовала, продать. Сама-то она по-прежнему сидела бы на своей половине и продолжала работу. А вот что стало бы со мной — неизвестно!

— Могла бы с вами и помягче обойтись… Может, ей просто понадобились деньги?

Заварзина промолчала.

— А кто такой этот Легостаев? Вы его знаете?

— Естественно! Я же с ним когда-то заключала договор! Он — бизнесмен. Ему эти помещения, видно, были лишней морокой. Капля в его доходах, только лишние хлопоты.

— Значит, теперь, если Зоя получит по наследству офис, вы будете с ней напополам, так сказать, по-соседски устраиваться?

Заварзина только с досадой передернула плечами и эту фразу никак не прокомментировала.

— Все уже уходят, мне пора запирать контору, — сказала она, не глядя на Алексея.

— Я тоже уже закончил. — Он вернул ей папку. — Всего хорошего. А проверку я все-таки пришлю.

Татьяна Николаевна даже не сказала ему «до свидания» — повернулась и направилась в свой кабинет.

В дверях конторы Заморочнов столкнулся с секретаршей, она собралась домой.

— Прошу вас! — Старлей галантно пропустил Ирину вперед. — Уходите?

— Да, — тряхнула она кудряшками.

— Вам в какую сторону?

— К метро.

— И мне туда же.

В действительности Заморочнов собирался зайти к старику Журавлеву, выяснить, не известно ли тому об алмазных дельцах, чьи фамилии записаны в ежедневнике убитой. А на вечер у него было назначено свидание с Ленкой, так что временем он особенно и не располагал. Тем не менее оперативник решил потратить еще несколько минут и проводить девушку, задав ей по дороге несколько вопросов.

— Все смотрю на ваши волосы — какие красивые…

Ирина стрельнула в него игривым взглядом, улыбнулась и поправила белокурый локон.

— Парни, наверное, голову теряют… — продолжал Алексей, пытаясь найти подход к этой эффектной девице.

Ирина гордо вскинула голову.

— Мне тоже всегда нравились блондинки…

— Да вы и сами… блондин, — засмеялась девушка и оценивающе посмотрела на него.

— Как вам тут работается? После всего этого?

Ирина вздохнула:

— Как… Заварзина раскомандовалась, свои порядки устанавливает…

— Гоняет?

— Да уж… какая-то злющая стала. Это сегодня мы до шести, а так и до девяти вечера может продержать.

«А… Это она меня старалась пораньше выпроводить», — догадался Алексей и продолжил:

— Если бы со мной такая девушка работала, так я бы ее вообще не отпускал… (Польщенная Ирина выпрямила спину и вновь тряхнула кудряшками.) А вот чем Заварзиной Зоя не нравилась?

— Что ж тут непонятного? — Девушка, довольная вниманием и комплиментами Алексея, решила показать свою осведомленность. — Нина Львовна готовила ее в нотариусы.

— Ну и что? Мало ли нотариусов…

— Вот именно! — многозначительно улыбнулась Ирина. — В нашей конторе появился бы еще один специалист. Понимаете? У Заварзиной стало бы меньше клиентов…

— Неужели все шли только к Журавлевой?

— Не все. Те, кто посолиднее. Пока Журавлева была жива, Заварзина Зойку еще терпела. А сейчас у нее все мысли об одном — как бы вторую половину конторы получить. Она же Зойке должна была отойти, сами знаете. Останься тут Зойка — имя Журавлевой сохранится. К кому тогда люди пойдут? Смекаете?

— Действительно! А я, знаете, как-то об этом и не подумал! Еще говорят, что блондинки…

— Глупые? — подхватила девушка. — Это мы только с виду такие. Я-то не дура! Понимаю, как Татьяне Николавне повезло… Заварзина уж меня задергала — узнай да узнай, не приехали уже родственники Нины Львовны, да когда будут похороны? А как я узнаю? Я со своего рабочего места отойти не могу — то звонят, то бумаги требуют…

— Ей не терпится в последний путь бывшую напарницу проводить?

— Скажете тоже! — Ирина усмехнулась, довольная, что соображает лучше старшего лейтенанта. И доверительно проговорила: — Зойку же теперь посадят, а офис по закону отойдет к другим членам семьи. Так Заварзина, наверное, хочет заранее мосты навести, чтобы они ей помещения уступили. У Нины Львовны ведь родня-то из Якутии. Так зачем им контора в Москве сдалась? Вот Заварзина и дергается — как бы они не продали офис кому другому. Да еще небось рассчитывает по дешевке взять…

«Ага… Вот он и мотивчик, — смекнул старший лейтенант. — Ясненько с вами все, Заварзина. Ум юриста быстро все просчитывает… Вам нужен офис полностью, потому вы так активно и спихивали убийство на Зою, потому и выставляли ее в черном свете… Авось девчонку заметут, посадят. А вы тем временем контору к рукам приберете. Нехорошо, Татьяна Николаевна! Мирнинской родне Журавлевых контора, конечно, ни к чему, а вот Зое… Зое, будущему нотариусу, офис в центре, безусловно, пригодился бы». А вслух сказал:

— Вы что же, уверены, что Зоя могла свою тетку убить?

— Все так говорят! — беспечно откликнулась Ирина. — Наследство… Документы…

Алексей не стал ее разубеждать. Наоборот, решил рассказать секретарше, что дед Журавлев уже здесь — пусть Заварзина с ним поговорит, а Заморочнов потом узнает у старика, о чем та вела с ним речь… Тогда все и подтвердится…

— М-да, в логических способностях вам не откажешь! — с деланным восхищением сказал он Ирине. — Чтобы Заварзина вас больше не терроризировала, я вам подскажу: Алексей Яковлевич Журавлев, дядя Нины Львовны, уже приехал. И поселился в квартире на Татарской.

— Да? — резко обернулась к нему Ирина.

— Да. Можете позвонить туда, поговорить с ним. Наверняка он захочет, чтобы с работы Нины кто-то на похороны пришел.

— Спасибо за информацию! Скажу завтра Татьяне Николаевне, может, тогда она от меня отстанет!

— Ну, вот я и довел вас до метро! — Он сжал ее ладонь на прощание. — Мне теперь в другую сторону. Приятно было поближе познакомиться…

На лице Ирины отразилось разочарование — она-то рассчитывала хотя бы на бокал коктейля в кафе. Этот светловолосый милиционер оказался интересным молодым человеком, а теперь так быстро уходит…

Алексей по ее лицу все понял и развел руки в извиняющемся жесте:

— Работа, Ирина, работа… Я, может, еще загляну к вам!

— Да, вы заходите! — Ей ничего не оставалось, как еще раз красиво откинуть на плечи свои кудряшки.

«Вот уж точно болтушка, — думал старлей, развернувшись и направляясь на соседнюю Татарскую улицу. — Интересно все же, кто этот ненормальный Легостаев? Какой бы он крутой бизнесмен ни был, зачем ему деньги терять? Сначала долгие годы задарма сдавал офис Заварзиной, затем бесплатно передал помещения Журавлевой… Чудн?й, чудн?й коммерсант… Хм… остается предположить только одно: наверняка обе они оказывали ему какие-то услуги, а он таким образом расплачивался с ними. И услуги эти стоили немалых денег. Журавлева-то уж точно сделала для него нечто важное, раз парень не пожалел отвалить ей офис. Вот почему Заварзина злится: сама не подсуетилась вовремя. И потом — почему она не стала вдаваться в подробности? Потому что этот эпизод откровенно попахивает, — отвечал сам себе Заморочнов. — Обе они нечисты на руку, и проверка наверняка это подтвердит. Может, пробить и Легостаева через ребят из УБЭПа? Вообще-то я их заездил уже со своими просьбами… Ладно, пока погожу, тем более что этот случай едва ли имеет отношение к убийству. Главное, что мне было нужно, я понял: оба нотариуса скорее всего нажили свои денежки не совсем праведным путем — раз. Это увеличивает вероятность того, что с Журавлевой могли расправиться из-за ее работы, а вовсе не из-за наследства. И второе: Заварзиной выгодно, чтобы Зою обвинили в убийстве. Она могла намеренно вводить следствие в заблуждение. Еще и с договором по „Металлопродукту“ вопрос — ведь то, что он находился в портфеле Нины Львовны, известно только со слов Заварзиной. А вдруг он оставался в квартире убитой, а Зоя специально на следующий день пришла туда, чтобы его отыскать?»

И еще одно обстоятельство, которое он раньше совершенно упустил из виду, показалось сейчас необычным. Алексей вспомнил, что завещание, составленное Журавлевой в пользу Зои, как и положено, удостоверено нотариусом. Причем посторонним. Куда проще было Нине Львовне попросить сделать это свою приятельницу Заварзину, которая всегда под боком. Но нет! Она не стала привлекать подругу к этому делу. Почему? Не хотела, чтобы Татьяна Николаевна знала, что ей грозит опасность? Ведь завещание вызвало бы вполне справедливый вопрос — с чего она вдруг стала думать о смерти? Или не хотела ставить напарницу в известность, кому отойдет часть конторы?

«Да, отношения между ними были очень даже непростыми», — рассуждал старший лейтенант.

* * *

Алексей пожалел, что не позвонил в квартиру на Татарскую, не предупредил старика Журавлева о своем визите. «Дома ли дед? — гадал он. — Или по делам мотается? Все равно быстрее дойти, чем звонить. Там же наш наблюдатель должен быть, он подскажет». Он кинул взгляд на часы — начало седьмого, а на восемь у него назначено свидание с Леной. Пропустить его нельзя — они не виделись несколько дней подряд, и девушка давно уже на него сердится. «Успею, — рассчитывал Заморочнов, — тут рядом. Минут за десять дойду до Татарской, еще полчаса — на разговор со стариком. Если разговор затянется, Ленка немного подождет».

К вечеру снова стал накрапывать мелкий дождик. Сырой, прохладный май выдался в этом году. Вроде бы и лето уже близко, а тепло все никак не наступает. Когда Алексей подоспел к дому Журавлевой, дождь уже разошелся не на шутку: холодные капли быстро измочили его волосы и легкую куртку. Он отметил про себя, что в такую погоду Ленка уж точно ждать не будет, и досадливо поморщился, предчувствуя очередное выяснение отношений и упреки.

С ней он встречался несколько месяцев и из-за своей непредсказуемой работы — урывками. Она была из простой семьи: мать с отцом — работяги, без особенных претензий, как и сама Лена, работавшая продавщицей в секции женского белья. Девчонка она веселая, симпатичная, с легким характером. Но немного пустоватая — говорить с ней было особенно не о чем. Шмотки, модные журналы, какие-то глупые сериалы — вот и все темы для разговоров. А самое главное, что совершенно выводило из себя Алексея и от чего иной раз его мозги просто пухли, — это ее бесконечная болтовня обо всех этих кружавчиках, трусиках, бюстиках, стразиках и прочей чепухе, продававшейся у них в магазине и которой напрочь была забита ее хорошенькая головка.

При встречах они ходили в кино, гуляли в парках, сидели в кафешках, зимой он даже вытащил ее однажды покататься на лыжах. С сексом вот было напряженно — не было свободной квартиры. К себе Алексей приводить ее не хотел, стеснялся молчаливой, но строгой матери, которая к тому же не могла дождаться, когда он наконец женится. А у девушки дома тоже всегда кто-то находился. Снять жилье Алексею не позволяли финансы, так что приходилось выкручиваться: то к ее подруге на часок забегали, то ребята давали ключи от свободной квартиры, то пару дней они провели в подмосковном доме отдыха. Но в последнее время требования Лены стали непомерно возрастать. Ей уже было мало прогулок в парках и скромных Лешкиных букетиков. То своди ее в дорогой суши-бар, то на концерт модной музыкальной группы, один билет куда стоил около двух тысяч рублей. А недавно попросила, чтобы он отвез ее летом в Италию! И еще насмехалась потом: «Хватит тебе твоей милицейской зарплаты?» Все чаще она делала намеки на его несостоятельность: рассказывала об удачливых женихах подруг, которые покупали им дорогие сумочки, сапожки и колечки, проводили время в барах и на тусовках, выезжали за границу и на моря, устраивали девушек на престижную работу, снимали им квартиры. А он не был ни принцем, ни богатым бизнесменом, о котором она мечтала. И уж конечно, не мог покупать девушке дорогие вещи, возить ее на море, а тем более в Италию. Не было у него ни денег, ни времени на все это. Была только работа, которую поначалу он очень любил и считал интересной, нужной, значительной. И пусть сейчас он в ней все больше разочаровывался (да в общем-то и не в ней, а в людях, которые пришли в милицию), дело для него оставалось важнее всего. Ведь он нес ответственность за человеческие судьбы, а порой и жизни, как бы громко это ни звучало. Но Лена не желала этого понимать. У нее были свой взгляд на мир, свои суждения о нем и ценности, совершенно чуждые Алексею. И оттого что они были такими разными, оба начинали потихоньку злиться друг на друга. Лена — из-за невозможности иметь все то, что она хочет; Алексей — из-за ощущения своей ущербности. Причем возникало это ощущение только рядом с ней, в остальное время он считал себя нормальным, умным, способным и вполне состоявшимся мужчиной.

Так что связь между ними начинала его откровенно тяготить. Да еще эти бешеные стальные глаза Зои, что сверкнули перед ним несколько дней назад, стали занимать все его мысли. Вот и сейчас для него было важнее попасть к Зоиному деду, чем на свидание к Лене.

Уже возле дома убитого нотариуса он оглянулся в поисках сотрудника наружки — решил уточнить, не выходил ли куда-нибудь старик. Увидел машину, в которой сидел их наблюдатель, подошел, стукнул в боковое стекло. Парень, услышав стук, вздрогнул и быстро засунул книжицу с кроссвордами себе под мягкое место. Заморочнов покачал головой и погрозил ему пальцем. Наблюдатель сообщил, что дед из квартиры не выходил — с обеда дома сидит. «Странно, — подумал старлей. — Старик должен сейчас по городу носиться, похороны устраивать… Впрочем, с такими деньгами за него наверняка бегает кто-то другой…»

Заморочнов вошел в подъезд. Однако встретиться с Журавлевым в этот вечер ему было не суждено. Алексей позвонил в дверь — никто ему не открыл. Он прислушался — внутри, казалось, была полнейшая тишина.

«Кретины! — ругался про себя Заморочнов, возвращаясь на улицу. — Даже слежку вести не умеют… Может, старик как раз сейчас с внучкой где-то встречается!» Он устроил разнос наблюдателю, приказал смотреть внимательнее, не появится ли старик с молодой девчонкой, и отправился на свидание к Лене.

* * *

А Алексей Яковлевич с колотящимся сердцем застыл за плотной тюлевой занавеской окна, наблюдая за старшим лейтенантом, отчитывающим своего сотрудника у машины. «Вот, значит, как! Продолжаете слежку вести! Думаете, я вас на Зойку выведу? Шиш вам!» — думал он.

Он впустил бы Заморочнова, приди тот чуть позже, но старлей появился в очень неудачный момент — старик только что отыскал наконец тайник Нины. Он перерыл всю квартиру в поисках злополучного камня и не нашел его. Зато под одной из половиц дубового паркета нашлись деньги — много денег. И в момент, когда раздался звонок в дверь, дед был занят их пересчетом. Он сидел прямо на полу перед вскрытым тайником и уже насчитал триста с лишним тысяч долларов. И поскольку в планы деда Леши вовсе не входило светить перед милицией эти деньги и тайник, он решил Заморочнову не открывать.

«Но ничего, если что, скажу — спал, не слышал», — решил дед и вернулся к своему занятию. Только сначала он вставил на место вырванную половицу паркета и устроился поудобнее, за столом.

«Почти пятьсот тысяч долларов — ты, девонька, собрала солидную сумму за эти три недели, — разговаривал мысленно Алексей Яковлевич с погибшей Ниной. — Может, один из камней все-таки продала? Тогда продешевила… Или по своим сусекам наскребла столько? До запрошенных полутора миллионов не хватает еще две трети, но не сомневаюсь, ты бы их раздобыла. Таки выручила бы снова Андрюху! Вот молодец! Может, тебя, Нина, потому и прихлопнули, чтобы ты ему на помощь не смогла прийти, а?»

Пересчитав деньги, он аккуратно перевязал каждую пачку резинкой; двести тысяч уложил на дно своего рюкзака, а остальное вернул в тайник. Конечно, ему пришла в голову мысль самому попытаться сделать что-нибудь для Легостаева, раз уж он собрался к нему! Для ребят из Мирного этих денег мало. Но как знать — Андрей мог бы подсказать других людей. В конце концов можно организовать подкуп тюремщиков и обеспечить Легостаеву побег.

«Но все это — только во вторую очередь, — рассуждал Алексей Яковлевич. — Первым делом надо снять нелепые обвинения с Зойки и точно узнать судьбу камней, пока не случилось новой беды. Если Нина посвятила девчонку в свои планы, то один алмаз может быть растолчен, а один продан. В квартире алмаза нет, я проверил все… Как еще могло быть? А вот как: Нина знала, что может погибнуть, потому попросила Зойку в случае чего выручить Легостаева… Коль они вместе дело вертели, понятно, почему порошок у Зойки оказался! Только вот Андрюхины враги, видно, догадывались, что Зойка ей помогала. А потому настропалили против нее милицию, чтобы не болталась под ногами. Может, и милиция-то ими уже куплена… Но ничего! — Старый геолог погрозил кому-то в пространство кулаком. — Существует еще и дед Леша, у которого таки пороху хоть отбавляй!»

В этот вечер Заморочнов разругался со своей девушкой Леной, хотя и пришел на свидание вовремя. Они сидели в маленьком кафе, и старлей пытался рассказать ей об убийстве, о Зое, о своих подозрениях. Но она отмахнулась от его рассуждений и нетерпеливо завела очередную песню о новом белье, поступившем к ним в продажу, и о том, в каких узеньких джинсиках сегодня явилась на работу продавщица соседнего отдела. Алексей смотрел на нее и думал: что он делает рядом с этой симпатичной пустышкой, все мечты которой сводятся к покупке двух клочков кружев? Что он будет делать с ней дальше? Она же не человек, в том смысле, что не разумное существо! Она просто биомасса, приятная на взгляд и на ощупь — и все! Старлей оборвал ее восторги французскими кружевами, сообщив, что внезапно вспомнил о назначенной на сегодня встрече. Лена возмутилась. Он молча пожал плечами. Лена разъярилась. Алексей тактично предоставил ей возможность бросить ему в лицо извечные женские «Ты меня не любишь!» и «Я от тебя ухожу!». Себе самому он позволил сказать только одну фразу: «Ага. Ну, желаю счастья!» — послал ей воздушный поцелуй, иронично улыбнулся и с легким сердцем зашагал домой.

Алексей Яковлевич, припрятав доллары, вспомнил наконец и о похоронах Нины. Позвонил в ритуальную контору и обговорил детали церемонии. Там обещали все организовать без сучка без задоринки, а сами похороны назначили на послезавтра. Он просил устроить церемонию пораньше с утра и скромно, изменив свои первоначальные планы. Ему надо было экономить. Даже имея в своем распоряжении полмиллиона долларов. Он ввязывался в опасную игру на старости лет и прекрасно отдавал себе отчет, чего она может стоить. Сразу же после похорон он намеревался отправиться к Легостаеву. В этот вечер, косясь время от времени на идущего за ним сотрудника наружки, он доехал до авиакассы, чтобы купить себе билет на самолет в Архангельск.

А Гена и Зоя в восемь часов вечера того же дня сошли с поезда на вокзале этого города, вытянувшегося вдоль Северной Двины. Поеживаясь от пронизывающего ветра, они растерянно озирались по сторонам в поисках людей, сдающих жилье. О том, чтобы поселиться в гостинице не могло быть и речи — ведь Зоя числилась в розыске.

Часть 3 Бриллиантовая пыль

Ребятам удалось удачно снять вполне приличную чистенькую однокомнатную квартирку с телефоном и всеми удобствами, и что самое приятное — недорого. Им повезло: рядом с вокзалом, как и предполагал Геннадий, толкался целый десяток разного вида личностей, предлагающих жилье «на сутки». Среди них они выбрали любопытного вида бабульку, по виду настоящую поморку — в моряцком бушлате, темном платке, с суровым морщинистым, обветренным лицом. Бабка строго посмотрела на них, когда они обратились к ней с вопросом — сколько берет?

— А вы почто к нам в Новохолмогоры пожаловали-то? — спросила она с северным говорком. — В монастырь? Или по делам? — И подозрительно посмотрела на Зою.

Зоя вытаращила на нее глаза:

— Какие Новохолмогоры?

— Это старое название города, — объяснил Зое всезнающий Генка.

— Ну да, Новохолмогоры-то — это по старинке, по-нашему. А по-вашему — Архангельск. Так почто приехали?

Генка помалкивал, предоставив женщинам право самим договориться. А Зоя с наивным откровением сказала:

— В тюрьму нам надо. Родственник у нас там.

— Вона что! — понимающе закивала бабка. — А в какую? Их у нас тута четыре. Если вам в Котлас, так до него еще на поезде надо ехать. А коли на Белую гору, то я вас к Егорьевне сведу — у нее сейчас там хватера свободная.

Гена с Зоей переглянулись. Вот еще напасть — тут, оказывается, несколько тюрем!

— Да мы, бабушка, не знаем еще, в которой он сидит.

— Ну тады ко мне давайте. У меня в самом городе однокомнатная, отдам дешевше, но не меньше чем на неделю. Сын у меня тута в моряках, евойная эта хватера. Пока ходит за рыбой-то, я вона сдаю. Сейчас время-то какое — каждая копейка на счету! Так что? На неделю будете брать? А я вам подскажу, к кому обратиться, чтобы свиданку дали с вашим родственником. Есть у меня знакомец, он как раз такие дела устраивает. Край наш известный, ссыльные-то тут с самого испокон веку. А Вася берет недорого, устраивает дело быстро. Если, конечно, вашему арестанту свиданки вообще разрешаются. Сами-то будете тыкаться невесть как, ведь некоторые и месяцами маются, свиданки ждут.

Это бабкино заявление и решило дело. И хотя Зоя с Геной рассчитывали обернуться не за неделю, а побыстрее, но как знать, насколько их пребывание тут может затянуться. Поэтому бабка очень даже подходящая оказалась. Да еще со знакомствами нужными.

Впрочем, Геннадий больше рассчитывал на помощь коллег-журналистов. Эти проныры, во-первых, должны знать все и даже больше о громком аресте Легостаева, а во-вторых, они, как правило, обладают самыми разными связями. Поэтому, устроившись на бабкину квартиру и выплатив ей деньги за неделю вперед, Геннадий шепнул своей подруге, чтобы о Легостаеве она пока перед ней не распространялась. Баба Наталья, как она приказала себя называть, деловито пересчитала купюры, показала, где белье и посуда, как можно прятать под ковриком ключ, попросила свет попусту не жечь и сообщить соседке по площадке, если они съедут. А затем откланялась, оставив адрес своего дома на реке, на случай если ребята сами своего арестанта не отыщут.

В Архангельск уже пришли белые ночи; Зоя, невзирая на позднее время и ледяной ветерок с Двины, натянула свой толстый свитер и вознамерилась идти гулять — баба Наталья сказала, что до набережной тут рукой подать. Но Гена решительно отмел все ее просьбы о прогулке, хотя ему и самому хотелось осмотреть город и немного размяться после долгого сидения в купе. Вечер он хотел посвятить изучению местной прессы, чтобы завтра с утра уже знать, к кому из коллег обращаться. Еще на вокзале он накупил газет, сам засел за их чтение, а Зое разрешил дойти только до ближайшего продовольственного магазина — за ужином.

— Похоже, что я держу в руках самую скандальную газету Архангельска, — сказал он, когда девушка вернулась. — Вот туда-то с утра мы и пойдем! — Гена ткнул пальцем в адрес редакции, указанный в газете, и аккуратно сложил пестрящие громкими заголовками страницы.

— Хм, и что мы там будем делать? Нам надо выяснить, в каком из здешних четырех СИЗО сидит Легостаев, и побыстрее, а ты к своим журналюгам собрался. Я, конечно, понимаю, что тебе надо чем-то отчитаться перед своим начальством, но все же мы сюда не ради твоей работы приехали, — недовольно проворчала Зоя.

— Именно твоими делами мы там и будем заниматься. Так что не злись, а лучше поправь свой парик, а то он у тебя совсем набок съехал. Кстати, тебе в нем очень даже неплохо. Расти волосы, пора уж заканчивать с мальчишескими стрижками.

Зоя хотела было огрызнуться своим любимым «Пошел ты!», но воздержалась. С Генкой сейчас лучше не ссориться, так что пусть сколько угодно прохаживается насчет ее внешнего вида — она потерпит ради дела.

— Что за газета? Толстая какая, — спросила она, выкладывая в холодильник продукты.

— «Преступление и наказание», еженедельник. О Легостаеве тут ничего, зато подробно — обо всех окрестных криминальных делах, ротозействе милиции и чудесах частного сыска. Наверняка в пору ареста твоего дяди тут и о нем была статья. Да я, пожалуй, прямо сейчас туда позвоню. По себе знаю — журналисты торчат допоздна на работе. То материалы строчат, то в Интернете засиживаются, а то от нечего делать травят с друзьями байки или какое событие отмечают.

Он набрал номер телефона, указанный в газете, и, к его радости, на том конце провода бодро откликнулся мужской голос:

— Але, вас слушают внимательно!

— Добрый вечер. Моя фамилия Колыванов. Я журналист из Москвы, хотел поговорить с кем-нибудь из отдела криминальной хроники.

— А кто нужен, парень?

Генка назвал фамилию Стромынова. Когда просматривал газету, сразу обратил внимание — самые интересные, на его взгляд, статьи подписывались именно им.

— Ну так я и есть Стромынов! Говори, что надо?

— Разговор нетелефонный, повидаться бы и поскорее. Дело срочное.

— А деньги есть? — прозвучал вдруг неожиданный вопрос.

Генка приподнял темные брови, откинул волосы со лба и осторожно поинтересовался:

— А что?

— Бери бутылку, можешь — две, и приезжай прямо сейчас, вот что! Ну, подходит такое предложение?

— Очень даже подходит, — мгновенно отреагировал Геннадий. — Скоро буду. Закуски взять?

— Ну а как думаешь? Только рыбу не бери. Лучшая рыба — это колбаса.

— Хорошо, возьму колбасы. И это… — замялся Генка, — девушку возьму, ладно?

— О! Девушка тоже на закуску?

Генка строго кашлянул и скосил глаза на Зою. На том конце провода Стромынов его выразительное покашливание осознал и дружелюбно рассмеялся:

— Шучу я, приятель. Приезжайте, да поскорее, а то в горле такая сушь! Прямо пустыня Гоби…

Зойка, позабыв об ужине, собралась в мгновение ока. Правда, настаивала на том, чтобы снять парик и длинную юбку. Геннадий гаркнул, что розыск на нее еще никто не отменял, а потому она должна соответствовать паспорту Нины Львовны, так что нечего тут строить капризы и пытаться охмурять местную прессу своими худющими коленками. Зойка надула было губы, но в душе согласилась со здравыми Генкиными рассуждениями.

Они забежали в соседний магазин. Зная, что развязать язык журналистам может только щедро накрытый стол, Генка не поскупился на всяческие деликатесы, взял пару бутылок дорогой московской водки и поймал машину.

— Куда? — спросил водитель старенького «Москвича».

Гена назвал адрес.

— Да вы что? Издеваетесь? Тут пешком минут двадцать!

— Во-первых, мы очень спешим, а во-вторых, не знаем, как идти, — пояснила Зоя.

— Приезжие? — смекнул водитель и сразу же заломил с них сто рублей — по здешним меркам сумма немалая. Но ребята не раздумывая сели в машину. Пока ехали, Зоя все пыталась рассмотреть город в сумерках белой ночи.

Редакция «Преступления и наказания» располагалась в старом двухэтажном деревянном особнячке, в стороне от центра, который они проскочили по причине вечернего часа очень быстро. Нижние окна дома были закрыты выцветшими ставнями, а на втором этаже два окна приветливо светились. Через их открытые форточки слышались мужские голоса, смех. Генка прочитал черную треснувшую табличку, гласившую, что здесь находится нужное им издание, толкнул обитую коричневым дерматином дверь и оказался лицом к лицу с охранником. Спросил у него о Стромынове.

— Серега! Тут к тебе пришли! — крикнул охранник наверх.

На втором этаже, откуда доносились те самые голоса, сразу же показался долговязый худой парень с сигаретой в зубах. Опираясь руками на перила лестничной площадки, он посмотрел вниз:

— Ты, что ли, Колыванов?

— Я.

Парень запрыгал вниз через две ступени. Коротко стриженный, с бледным лицом, длинным заостренным носом и глубоко посаженными маленькими глазами. Одет в затертые джинсы и серый свитер. Спустившись к ребятам, он протянул руку:

— Ну, здоров, москвич! А это, значит, та самая девушка? — Он оценивающе разглядывал Зою. — Что, тоже столичная штучка? А? — игриво уточнил Стромынов, подмигивая ей.

— Угу, — буркнул Генка, а Зоя сердито оглянулась на приятеля. «Что значит „та самая“? И что значит „столичная штучка“?» — так и рвалось с ее дерзкого языка. Но она прикусила язык и для пользы дела отмолчалась. Только щеки вспыхнули яркими пятнами — должны же были ее эмоции хоть как-то прорваться наружу.

— Выпить принес? — без обиняков продолжал долговязый, отведя наконец взгляд от Зои.

— А как же! — рассмеялся Геннадий и протянул ему пакет со снедью и бутылками.

Стромынов потерял интерес к Зое и засунул свой длинный нос в пакет.

— О! Чувствую, разговор у нас получится серьезный! — осклабился он. Бутылки в пакете звякнули. — Ну, поднимайтесь! — Он отошел в сторону от лестницы, пропуская ребят вперед и подталкивая Зою за талию. Его ладонь тут же скользнула чуть ниже, по Зойкиной ягодице. Ту аж передернуло, и она чуть было не треснула журналиста по руке, но снова — в который раз! — сдержалась. Однако так полоснула наглеца сердитым взглядом, что долговязый даже поотстал на несколько ступеней.

На втором этаже в насквозь прокуренной комнате находились еще двое мужчин, один лет сорока, второй — совсем молодой парень, почти пацан. Оба были одеты так же небрежно, как и встретивший их журналист. Они сидели за столом и шумно прихлебывали чай из чашек с отбитыми ручками, что-то обсуждая. В помещении было тесно — кругом стояли столы, стулья, шкафы образца семидесятых годов. Открытые окна ничуть не прибавляли свежего воздуха — в комнате, помимо табака, витал дух древних бумаг, запыленных газет и старого дерева, впитавшего в себя за многие годы все редакционные сплетни и запахи.

— Мужики, к нам гости из Москвы пожаловали! Гостинцев привезли! — сказал Стромынов, выставляя из пакета на стол бутылки и закуску. Те одобрительно и шумно загалдели, отставили в сторону свои чашки с чаем и кинулись доставать посуду, вилки, стаканы, смахивать со стола бумаги и раскладывать еду. Тот, что помоложе, учтиво уступил Зое свой стул, а сам устроился прямо на подоконнике. — Ну, за знакомство! — Стромынов приподнял свой стакан и с наслаждением выпил, хрустнув маринованным огурцом. Мужчины последовали его примеру.

Зоя, брезгливо уставившись на водку, поморщилась, но тоже отпила маленький глоток и накинулась на колбасу и оливки, почувствовав острый голод — ведь ужина у них с Геннадием сегодня так и не получилось.

— Кстати, звать-то вас как? — поинтересовался долговязый, наблюдая, как Зоя жадно запихивает в рот еду. — Кто я, понимаю, вам известно; это вот — Вадик, а это — Коля. Лучшие, так сказать, перья Архангельска.

Гена назвал свое имя и журнал, в котором работал, и в глазах мужчин засветилось уважение.

— Слыхали, солидное издание, — кивнул тот, что постарше.

— Девушку зовут Зоя, раньше тоже работала у нас. Юридические консультации давала.

Зоя, несколько смутившись от обращенных на нее внимательных глаз, что-то промямлила полным ртом. Мужчины сразу же разлили по второй.

— Так что же вас привело в наш славный город? — Стромынов решил не тянуть резину.

— Легостаев, — спокойно и так же прямо произнес Геннадий.

Журналисты присвистнули.

— Скандальчик пишете? Тогда вы пришли по правильному адресу. Серега все про него знает. Только вот захочет ли вам рассказать? На Легостаева у него право первой ночи. — Молодой Вадик, посмеиваясь, заискивающе подмигнул Стромынову.

Тот тщеславно улыбнулся. По этому подобострастному подмигиванию, по самоуверенной улыбке долговязого Генка сделал вывод, что Стромынов тут — местная знаменитость. Этакий знающий себе цену божок редакции. Такой типаж был ему хорошо знаком. Польсти ему немного — он поломается для порядка, но выложит все, чтобы возвыситься еще больше в собственных глазах, лишний раз самоутвердиться. Но ни в коем случае нельзя ему говорить, что собираешься писать о Легостаеве — тогда из парня не вытянешь ни слова. Журналисты ревностно охраняют свои сенсации и источники информации — это их хлеб. Зойка, слава Богу, помалкивала, занятая бутербродами, и Геннадий решился:

— Нет, мы здесь не для этого. Легостаев ей родня, а она попала в беду. — Колыванов кивнул на Зою. — Ее хотят притянуть по его делу. Мы пришли за помощью. Нам нужна информация. Обычно журналисты, особенно в таких изданиях, как ваше, — Гена почтительно склонил голову, — знают все подводные течения, которые скрываются в уголовных делах. И все, что за ними на самом деле кроется.

Стромынов, как легавая, почуявшая дичь, насторожился. Геннадий почти физически ощутил его напряжение, словно увидел, как журналист повел носом в поисках запаха жареного.

— А поподробнее можно? — спросил местный божок, наливая следующий стакан и тщательно скрывая свой интерес за равнодушным тоном.

— Можно. Но осторожно, — твердо сказал Гена, указав глазами на его товарищей.

Долговязый его сразу же понял. Сердце его затрепетало в предчувствии интересных фактов, которые ему могла выложить эта столичная парочка. Но лишние уши здесь были действительно ни к чему.

— Так… Мужики, по последней — и разговор переходит в разряд конфиденциальных.

Его коллеги с досадой вздохнули, сообразив, что их откровенно выпроваживают, и отметив, что опять все самое интересное достается Стромынову. Но подчинились: выпили и засобирались домой. Как только смолкли их шаги и голоса, Стромынов прикрыл входную дверь, отодвинул в сторону бутылку с водкой, принял важную позу и заявил:

— Слушаю.

— Это мы тебя слушаем! — ехидно вымолвила наконец свое слово Зойка, которая быстро включилась в игру, поняв замысел своего друга. — Баш на баш, парень. Ты первый.

Генка едва заметно и одобрительно ей улыбнулся.

— Тогда обсудим условия, — тут же откликнулся Стромынов. — Я вам рассказываю все, что знаю о деле Легостаева, а вы — о вашем деле. И я про это напишу так, как посчитаю нужным.

— Ну это мы еще посмотрим, — заметила Зоя, поправляя свой парик. — Может, ты нам ничего нового и не скажешь.

— Серега, — вмешался Геннадий, — я тебе не конкурент. Я здесь не материал для статьи собираю, а помогаю девчонке. Даже если я и напишу что-нибудь, сам прикинь — это ведь выйдет не в Архангельске. Так что тут у тебя соперников нет, и ты не думай ничего такого. А кроме тебя, здесь нам никто не поможет. Так что выручай.

Стромынова так и раздуло от сознания собственной значимости — подбородок горделиво приподнялся, нижняя губа чванливо оттопырилась, взгляд застыл. Он еще поколебался немного, однако Генка чувствовал, что божок готов сломаться.

— Ну что ж… Я хотя и не привык верить людям — работа такая, но вы мне, ребята, нравитесь. Тем более что девушке надо помочь, конечно. Про Легостаева я знаю много, писал про него в свое время. Но не все, как вы понимаете, можно выложить в газете, даже в такой, как наша. И при этом, честно вам скажу, в деле замешаны очень высокие люди.

Геннадий понимающе моргнул, а Зоя с натугой улыбнулась.

— Он появился в Архангельске не так давно, — начал свой рассказ долговязый. — И своей суетой сразу настроил против себя местных бонз. Заволновались и местные бандюки, и чиновники. Вы, наверное, слышали, что здесь идет борьба между «Северкамнем» и «АЛМИРой» за алмазы. Ваш Легостаев представился владельцем дочки «АЛМИРы» и начал гнуть пальцы от ее имени: он якобы представляет интересы компании на алмазном рынке. Но кто в действительности ему поручил заниматься здешними месторождениями, было непонятно. Потому что представители «АЛМИРы» давно тут почву рыхлили под себя. Наши ребята порылись в его досье. Проследили его бизнес вплоть до девяностых годов — он оказался какой-то слишком чистый коммерсант. Решили, что за ним высокие связи, из Москвы. Его взяли в игру, подумали — крутой парень, с серьезными намерениями и солидными деньгами. Обозначили границы: сюда можно лезть, сюда нельзя. А он вдруг попер как бульдозер. Еще бы! Раз за плечами стоят могучие хозяева, так можно идти наперекор всем и вся!

Стромынов посмотрел на гостей, чтобы убедиться, насколько внимательно они поглощены его рассказом; их вид его, вероятно, удовлетворил, поэтому он продолжил:

— Шли закулисные торги за акции «Северкамня» и за новые месторождения. На переговоры понаехали разные иностранные бизнесмены… Когда началась дележка, даже, я бы сказал, жесткая драка, Легостаев решил наварить денег побольше. Причем в обход своей «АЛМИРы», — усмехнулся журналист. — Он повел собственные переговоры с бельгийцами и с южноафриканцами. Как уж там он с ними договорился — не знаю. Однако в результате он отхватил такой солидный кусок акций и месторождений, что все заимели на него огромный зуб. С нашими-то бандитами можно было договориться. Но Легостаев кинул «АЛМИРу». Те хотели уступить месторождения Бельгии. А ваш парень столковался с кем-то из «Северкамня», которому было больше по душе предложение «Де Вирс». Но и «Северкамень» в результате пострадал, потому что Андрей Кириллович стал сотрудничать с «Де Вирс» напрямую. Все финансовые транши пошли через новую фирму, которая принадлежала лично Легостаеву.

Игра тут была сыграна тонкая. Я подозреваю, что это был всего-навсего тактический ход Легостаева. На самом деле ему приплатила сама «Де Вирс», чтобы «АЛМИРА» запаниковала и подписала с ними следующий, еще более солидный, контракт. Вот этого ему и не простили. Даже не в том дело, что через него пошли иностранные бабки, не в том, что он перехватил черный алмазный канал. Дело в его предательстве. Так что за решетку его упрятали его бывшие хозяева — «АЛМИРА». В наказание за самовольство. Причем сразу же выплыли какие-то старые, не известные никому дела — все приплели до кучи, всех собак на него повесили, чтобы надежнее было.

— А помочь ему как-то можно? — спросила Зоя.

— Наша братва пыталась ему предложить сделку. Он отдает им южноафриканский канал, они его освобождают под залог. Но «АЛМИРА» вмешалась и запретила даже приближаться к Легостаеву. А поскольку и бабок, и влияния у «АЛМИРы» больше — наши ребята отступили. Никому неохота быть найденным в канаве с оторванной головой. Или в Двине со вспухшим пузом. А такое у нас тут случается. Я знаком с адвокатом Легостаева — местные ребята к нему приставили этого парня, когда еще надеялись с него канал по черным алмазам срубить. Так вот, он мне рассказывал, как к нему пришли представители «АЛМИРы». Прямо на дом. Такие вальяжные господа, чуть ли не во фраках вечерних. И сказали: Легостаев — наш, сами решим, что с ним делать. Парень быстро все понял, передал братве и «Северкамню», чтобы не лезли. «АЛМИРА» намерена с Легостаева что-то получить, но что — я не знаю. Так что вашего родственника парят по полной программе.

Да, были еще тут и такие слухи. Боялись, что Легостаева приедет выручать какая-то влиятельная московская дама. Кто-то говорил, что она — его баба. А кто-то — что она юрист из высоких московских кругов. Но ее, по слухам, уже кокнули. (Зоя с Геной в этот момент быстро переглянулись.) Видно, несговорчивая была.

Вот так, Зоенька! — Журналист посмотрел на затаившую дыхание девушку. — Теперь рассказывай, тебя-то как зацепило в эту историю?

Зойка вскочила со стула, в волнении заходила по комнате, то и дело цепляясь полами длинной юбки за углы столов и шкафов. Геннадий молчал, обдумывая услышанное. Местный божок наслаждался произведенным эффектом и своей собственной информированностью.

— Так что же, выходит, мымра не виновата? — Девушка подошла к Геннадию и уперла руки в боки.

— А я тебе что говорил? — Геннадий сказал это без всякого апломба, без торжества в голосе.

— Этого не может быть! Кому же предназначался порошок?!

Долговязый тут же спохватился:

— Минуточку! Что за мымра? Что за порошок? Ребята, выкладывайте, что у вас там за дела! Мы ж договаривались!

— Зоя! Сядь, не маячь! Съешь еще бутербродик! — Генка придвинул ей стул и сунул в руки колбасу, состроив недовольную гримасу.

Зоя повиновалась, поняв, что могла сболтнуть лишнее, и действительно стала вяло жевать, хотя есть ей уже давно не хотелось, — только чтобы самой себе заткнуть рот и предоставить возможность выворачиваться Геннадию.

— Слышь, Серега! — обратился тот тем временем к своему коллеге. — Давай уговоримся так: мы тебе расскажем, конечно, свою историю, но ты без моей команды писать о ней не будешь. Если выступишь слишком рано — можешь Зое навредить. Я не прошу, чтобы вообще о ней забыл, просто повремени пока.

— Какой разговор? Согласен! — Тот от нетерпения готов был пообещать что угодно.

— Зоя — племянница той самой женщины, которая должна была выручить Легостаева и которую убили в этот понедельник в Москве. И ее обвиняют в этом убийстве, хотя сам понимаешь — она тут ни сном ни духом!

Стромынов так и распустил уши — Зое показалось, что они даже увеличились в размерах и покраснели, — и во все свои маленькие наглые глаза уставился на Зою. Он налил себе чаю покрепче, чтобы протрезветь и не упустить ни единого слова, ни одной детали из новых обстоятельств, обещавших стать еще одной сенсацией и принести ему очередную порцию журналистской славы. Гена тем временем достал из внутреннего кармана пиджака сложенный обрывок газеты, где было написано об убийстве Журавлевой и подозрениях милиции, павших на Зою. Стромынов внимательно все прочитал и произнес:

— Да, ребята, влипли вы! Но тут ведь нет ни слова про «АЛМИРу» и алмазы, про Легостаева. Хотя это-то как раз и понятно… А что все-таки за мымра такая? И про какой порошок Зоя тут говорила?

— Забудь. Мымрой Зоя звала свою тетку. А порошок вообще к делу отношения не имеет! — соврал Гена, чтобы его успокоить и отсечь ненужные расспросы.

— Ну хорошо. Так что же вы сюда-то приехали? Если вас вычислят, вы тут и дня не продержитесь!

— Мы хотим попасть к Легостаеву, надеемся, он поможет мне выпутаться, — пояснила Зоя.

— Но это невозможно! Да и чем он сможет помочь, сам находясь за решеткой?

— Во-первых, мы лишь только догадывались о том, что в действительности стоит за убийством ее тетки, и рассчитывали на его разъяснения. А ты — спасибо тебе большое — ввел нас в курс дела. Но это не отменяет нашего намерения. Я убежден, что Легостаев подскажет, кто ее убил и как нам быть. Тогда Зоя сможет вывести следствие на настоящих убийц.

— Так если вашу Журавлеву тоже убрала «АЛМИРА»? Думаете, менты с ней будут связываться?! — В словах Стромынова звучало скорее утверждение, чем вопрос.

Зойка в отчаянии закрыла лицо руками. После долгой паузы Гена веско сказал:

— Раз так, тем более нам надо с ним поговорить. Он даст какой-то совет. Может, направит на переговоры к своим врагам или друзьям, с которыми можно будет торговаться за Зойкину свободу, за то, чтобы с нее сняли обвинения.

— А у вас что, есть чего предложить? — выразил сомнение Стромынов.

— У нас — нет. Но у Легостаева есть. Пусть выручает родственницу. А то одну уже потерял, теперь и вторая из-за него страдает. Есть же у него какая-то совесть в конце концов?! Если ему самому уже ничто не поможет, так пусть хоть о других подумает! Серега, как ты считаешь, пустят меня к нему под видом журналиста? Может, вместе с адвокатом, ну, тем твоим знакомым можно пройти? Или хотя бы передать что-то через него? Я потому сюда к тебе и пришел, думал, поможешь.

— Я бы хотела пойти к нему сама! — вставила Зоя. — Сама, слышите?

— Да погоди ты! — одернул ее Геннадий. — У меня хоть корочка журналистская есть, а у тебя что? Паспорт чужой?

— О Боже! Так ты еще и по чужому паспорту живешь? — простонал Серега. — Даже не знаю, смогу ли я вам чем помочь.

В комнате повисла тоскливая тишина. Стромынов, словно проникнувшись проблемой столичных гостей, тоже озадачился — было видно, что он серьезно что-то обдумывает. Ради своих публикаций или ради ребят — не важно, главное — ему хотелось помочь.

— Ген, а бабулька наша? — вспомнила вдруг Зоя. — Сережа, мы поселились у одной местной бабушки, которая обещала свести нас с человеком, который устраивает свидания с заключенными. Может, через нее попробовать?

— Это с Васькой Онищенко, что ли? — уточнил журналист. — Да, есть тут такой, в системе ГУИНа работает, ну и, естественно, со всеми начальниками тюрем у него маза. Но этот вариант может пролететь со свистом. И потом Васька очень много просит за свои услуги.

— Да дело же не в деньгах! — воскликнул Генка.

Стромынов с любопытством посмотрел на него:

— Знаю. В их количестве. А они у вас, кстати, есть?

— Ну есть немного, — кивнул Гена, а Зоя презрительно повела худеньким плечиком и бросила на долговязого уничижительный взгляд. Но тот ничего не заметил, поглощенный собственными мыслями. Гена же сообразил, что Стромынов почуял возможность еще и разжиться деньгами и поэтому может проявить гораздо большую активность в намерении им помочь. Так оно и случилось. Божок редакции что-то сообразил, подсчитал про себя и веско сказал:

— Погодите пока с Васькой связываться. Может, мы сами все устроим. Ты, говоришь, с юридическим образованием? — Он посмотрел на Зою. Та утвердительно, но непонимающе кивнула. — Так давай мы тебя еще одним адвокатом Легостаева заделаем! Вот и попадешь к нему — почти что на законных основаниях. И поговоришь обо всем. А времени у тебя на разговоры будет хоть отбавляй, это тебе не свиданка!

Зойкины глаза вспыхнули надеждой. А Геннадий воскликнул:

— Да ты что?! Она же в розыске числится!

Стромынов ухмыльнулся:

— Ну она ж под чужими документами да еще в парике! Кто ее узнает? Вы что думаете, тут на каждом шагу ее фотография расклеена? Или наши менты только тем и занимаются, что ее разыскивают? У них своих забот полон рот.

— Но как мы это сделаем? У меня же нет удостоверения! — Зойка уже рвалась в бой, даже не обратив внимания на то, что Стромынов раскусил ее маскировку.

— Сейчас позвоню своему знакомому, тому, которого к вашему Легостаеву приставили адвокатом. Он быстро все организует — и ксиву нужную, и чтобы охранка глаза закрыла, если что. Только вам придется раскошелиться, сами понимаете, местная братва за просто так работать не станет.

Зоя закусила губу и с мольбой посмотрела на Геннадия. Тот без конца разглаживал свою длинную челку, напряженно обдумывая сложившийся план.

— Ты не понимаешь! У нее же паспорт убитой тетки! — упорствовал он.

— Какая разница? Хоть Усамы бен Ладена! Здесь ее фамилию никто не знает! А если и знает, то за бабки забудет!

— Ну хорошо! — сдался наконец Гена. — Только вот… во сколько нам это обойдется?

— Я с вас ничего не возьму — кроме возможности обо всем этом написать. А уж со Снегирем как договоритесь. Не думаю, что это будет дороже, чем у Васьки Онищенко. И уж гарантированно надежнее! Только сделать все это надо поскорее. Вам вообще бы из Архангельска побыстрее надо убраться — если «АЛМИРА» вас вычислит, то за ваши жизни никто не даст ломаной копейки. А она вычислит, и довольно скоро — в этом можете не сомневаться. Так что потом сразу же делайте ноги. Завтра пятница — последний день, когда работают адвокаты. В выходные пройти в тюрьму будет невозможно, во всяком случае, это будет слишком подозрительно. Поэтому у вас фактически один день на все про все только и есть. Ну так что? Принимается мой вариант?

— Принимается. Звони своему Снегирю, — после недолгих раздумий выдохнул Геннадий. Зоя обрадованно захлопала в ладоши.

— Это что у него, кличка такая?

— Это фамилия такая. Я выйду на улицу, позвоню оттуда. — Стромынов достал мобильник, прикрыл за собой дверь и ушел. Ребята слышали, как его ботинки застучали по деревянной лестнице, потом он что-то сказал охраннику и вышел в ночную прохладу.

— Гадостный тип! — сказала Зоя, как только смолкли его шаги.

— Брось ты! Обычный парень. И надо отдать ему должное — голова у него работает неплохо. Криминальный журналист, если хочет кушать, просто обязан иметь связи и с местной братвой, и с местными ментами, и с властями. Кто-то же должен ему сливать информацию. Причем в зависимости от ситуации то он информатору платит, а то и ему — когда надо пропустить через печать определенные факты. Кстати, он и сейчас пошел торговаться, просто не желает, чтобы мы слышали, — заметил Генка. — Сразу хочет определить, сколько с нас денег сломить. Думаешь, он действительно себе ничего не возьмет? Как бы не так! Возьмет, но только не с нас. Адвокат с ним поделится.

— Да и фиг с ними! Лишь бы помогли! — отчаянно произнесла Зоя. — Геныч, я потом с тобой расплачусь, ты не думай! Вот выберусь из этой, хм, задницы, получу наследство — и все-все тебе отдам! А если и не получу — напишу дедушке, он мне денег вышлет.

— Господи! Ты опять о своем наследстве! Ты лучше думай, как вывернуться из этой истории! А что деньги отдашь, я не сомневаюсь. Да даже если и не отдашь, большой беды не будет.

— Ну и потом, ты тоже у них на подозрении! Так что ты прежде всего себе помогаешь! — все убеждала его девушка.

— Хватит тебе уже! Я и так все понимаю. Только вот меня очень напрягли его слова об «АЛМИРе». И в самом деле, они нас могут убрать, раз они так ревностно охраняют твоего Легостаева. Так что надо соблюдать осторожность. И еще мне бы очень не хотелось попасть в поле зрения местного криминалитета. Но я надеюсь, Стромынов со своим знакомым не захотят делиться с братвой и сделают все по-тихому, не ставя их в известность. Тут всего и делов — ксиву состряпать да в СИЗО нас проводить. А там мы уедем — и все.

Пока Гена с Зоей пребывали в нетерпеливом ожидании, Стромынов, покуривая на ночной улице, слушал длинные гудки телефона — Снегирь не брал трубку. Адвокат в это время находился в постели, добираясь к вершине удовольствия, которое ему доставляла местная шлюшка, и назойливо звонящий мобильник сильно мешал сделать к этой вершине последний шаг. Наконец он не выдержал, ругнулся, скинул с себя девушку и нажал кнопку ответа.

— Да, — раздраженно сказал он в трубку.

— Здорово, Снегирь.

— Ну ты выбрал момент! Сорвал мне весь кайф!

— В смысле?

— Что, непонятно? Какой ночью может быть кайф?

— А… не ворчи. Потом наверстаешь! Дело есть.

— Выкладывай, — нехотя сказал адвокат.

— Ко мне тут люди пожаловали из Москвы — по душу Легостаева.

— Минутку! — Снегирь насторожился. Взял с постели простыню, прикрылся и вышел на кухню.

Девушка томно потянулась за ним, но он прикрикнул на нее: «Останься здесь!»

— Что за люди? И почему к тебе? — спросил он Стромынова, закрыв за собой кухонную дверь и доставая стакан, чтобы налить воды.

— Девчонка, родственница. А с ней московский журналист из известного издания. Понятно, почему ко мне?

— Что им надо? Статью писать собрались?

— Нет. Я же говорю: она ему родня, а парень — ее приятель. Они хотят с Легостаевым встретиться. Надо помочь.

— Ты что, больной?

— Можно по-тихому сделать, денег наварим. Им только увидеться, и они сразу уедут. Девчонке надо что-то у него узнать. Лично. По крайней мере так они говорят.

— Вот именно, так говорят…

— Сам подумай, что она еще может сделать? Не будет же она ему побег организовывать!

— А если Легостаев ей чего наболтает, а журналист потом это напишет?

— Даже если и так, то мы-то тут при чем будем? Провернем все чики-тики. Оформи ей ксиву адвокатскую и проведи в СИЗО. Она на юриста учится, так что все почти законно. А то эти ребята через Онищенко будут действовать. И все равно ведь туда пройдут, сам знаешь.

Снегирь задумался.

— Чего молчишь? Решайся. Они у меня сидят, в редакции. Давай приезжай, бабки никогда лишними не бывают. Завтра пятница, сводишь ее к Легостаеву, и они тут же свалят. — Стромынов уже дошел до угла следующего здания и развернулся назад.

Казалось, слово «бабки» все-таки сделало свое дело, потому что через минуту Стромынов услышал от Снегиря:

— Ладно. Сейчас буду.

Адвокат нажал кнопку отбоя и вернулся в спальню.

— Одевайся, — бросил он отрывисто девушке.

— Витечка… — надула та накрашенные губки.

— Давай-давай. Я уезжаю.

Девушка нарочно медленно натягивала чулки, ожидая, что Снегирь передумает. После того как она наконец ушла, адвокат сделал еще два звонка. Только тон этих коротких разговоров носил совсем иной оттенок, чем беседа со Стромыновым, — он был деловым и одновременно почтительным. Адвокат даже стоял, вытянувшись по струнке, хотя и был до сих пор голым. И только потом, поговорив и расслабившись, не спеша стал одеваться и приводить себя в порядок для встречи с московскими гостями.

Стромынов вернулся минут через пятнадцать.

— Чего-то ты долго, — хмуро сказал Гена.

— Зато с хорошим результатом. Снегирь согласился, сейчас приедет. Уламывать пришлось. Я его из постели с телкой, пардон, с девушкой вытащил. — Стромынов оглянулся на Зою. — По деньгам с ним сами потолкуете, а про убитую Журавлеву вашу — ни слова! Ни к чему ему это знать! Пусть мужик спит спокойно. Просто скажете, надо повидаться — и все, без объяснения причин. Он и так все, что надо, сделает. Только вот вопрос у меня один возник: адвокатскую ксиву придется делать согласно паспорту, то есть на Нину Журавлеву. А Легостаеву наверняка сообщили о том, что она мертва. Кондрашка его не хватит, когда он узнает, что покойница к нему в качестве адвоката явилась, а? Не выкинет он какой-нибудь фокус?

Гена вопросительно посмотрел на подругу. Никому из них и в голову не пришла эта простая мысль — как отреагирует Легостаев на известие о воскресшей жене? В том, что ему известно об убийстве Нины Львовны, никто и не сомневался, даже местный божок. Сейчас все зависело от Зои — кому как не ей знать, какова толщина нервных канатов ее родственника? Но Зоя растерянно заморгала и лишь развела руками, показывая, что ничего по этому поводу предположить не может. Геннадий тут же вспомнил о легкомысленности своей подруги, о том, что она толком и не общалась со своим «дядюшкой». Пришлось ему брать ответственность на себя.

— Давайте рассуждать логически, — начал он. — Если Легостаев крутил такими делами, значит, повидал на своем веку всякого… И выдержка у него должна быть железная.

— Да уж… — вставила Зойка.

— Легостаев может подумать, что Журавлева на самом деле жива, а сообщение о ее смерти было уткой. И это — самая первая мысль, которая его посетит. Я, во всяком случае, подумал бы именно так.

— Справедливо, — поддакнул Серега. — Вот здесь действительно кроется опасность. Потому что когда он увидит не Журавлеву, а тебя, — он ткнул пальцем в Зою, — важно, чтобы ни один мускул на его лице не дрогнул! Как ты считаешь, получится у него это? Ведь при малейшем подозрении, при малейшем срыве поднимется шум, и тебя тут же загребут! Ты это понимаешь?

Зоя уверенно проговорила:

— Полагаю, он справится. И потом, мне уже все равно — если я с ним не поговорю, рано или поздно меня так и так загребут! Не могу же я вечно ходить в этом, — она приподняла подол своей длинной юбки, — и в этом… — Парик словно пакля слетел с ее головы, и под ним обнаружились смешно топорщившиеся коротко стриженные вихры.

Стромынов спрятал улыбку. Генка, вздохнув, прикрыл глаза рукой. А разгневанная непонятно чем Зоя кинулась к зеркалу, чтобы водрузить искусственные волосы обратно.

Виктор Иванович Снегирь, адвокат местного преступного сообщества, явился в редакцию только через час. Несмотря на то что время приближалось к полуночи, вид у него был такой, словно он прибыл на международный конгресс по защите прав национальных меньшинств, а не вылез только что из постели, где барахтался с местной шлюшкой. Гладко выбритое лицо, капризный изгиб губ, идеально уложенные волосы, белая рубашка, галстук, ровные складки на брюках и обязательная золотая печатка на мизинце.

Он вошел без стука, поздоровался и сразу же приступил к делу.

— Кто у нас тут будущий адвокат? Видимо, вы, девушка? — деловито спросил он, обратившись к Зое.

— Да, документы нужны мне.

— Вы, как я слышал, юрист по образованию?

— Скоро диплом получаю.

— Отлично. По крайней мере владеете юридическим языком. Думаю, мне не надо опасаться, что брякнете что-то не то или растеряетесь. Вам в тюрьме приходилось бывать когда-нибудь?

— Нет, только на судебных заседаниях, в качестве практикантки.

— Ну, это ничего. Я вас проинструктирую, как себя вести. А лучше, если мы пойдем вместе. Потом я вас, конечно, оставлю, побуду для порядка минут пятнадцать и выйду.

Зоя сосредоточенно кивала головой. Геннадий и Стромынов внимательно слушали.

— Как я понял, попасть в СИЗО вам надо уже завтра?

— Да.

— Тогда не будем терять времени. Сообщите мне свою фамилию, имя и отчество.

Зоя продиктовала теткины данные, Виктор Иванович записал их в свой блокнот.

— Завтра с утра первым делом идете фотографироваться. Мой человек за ночь подготовит удостоверение адвоката на ваше имя, регистрационный номер я ему сообщу. Останется только вклеить в него фотографию и поставить печать. Вы приедете к нему вот сюда. — Он протянул ей бумажку, где мелким почерком были записаны адрес и имя. — Дадите ему фото, подождете немного, он передаст вам готовый документ. Деньги ему платить не надо. Я тем временем зайду в нашу коллегию адвокатов, введу ваши данные в реестр — на случай проверки, хотя в общем-то ее быть и не должно, но пусть лучше все будет сделано тщательно. Потом вашу фамилию я оттуда, естественно, удалю, так что имейте в виду, дальше вам пользоваться удостоверением будет опасно. И, само собой, выпишу на ваше имя ордер, по которому вы будете защищать интересы Легостаева. Его вы предъявите в СИЗО вместе с удостоверением. С вами мы встречаемся в одиннадцать утра здесь, на улице, рядом с редакцией. Все понятно?

— Да. Сколько это будет стоить? — спросила нетерпеливая Зоя.

— Учитывая срочность изготовления и надежность документов, а также мое сопровождение в следственный изолятор — две тысячи долларов.

Геннадий закатил глаза, Зоя чуть не поперхнулась соком, который она в это время пила, и с тревогой посмотрела на своего приятеля — есть ли у него столько денег и готов ли он с ними расстаться ради нее? Тот перевел дух и задал вопрос:

— А может быть, через Василия было бы дешевле?

— Скорее уж дороже. Да еще ждать придется. А ваше свидание, если даже его разрешат, будет проходить под бдительным оком охраны. Так что выбирайте и решайте, — серьезно и строго сказал Снегирь.

У Зои от волнения на щеках проступили красные пятна.

— Хорошо, — сквозь зубы выдавил Гена. — Пожалуй, выбора у нас нет.

— Деньги вперед, — не моргнув глазом заявил адвокат.

— Только половину. Вторую половину — по окончании дела, — так же деловито отреагировал Генка.

— Нет. Вторую половину — после того, как получите удостоверение. И вот еще что, — адвокат обернулся к Зое, — вам, девушка, я бы посоветовал парик или снять, или заменить.

Зоя смешалась, но из-за безукоризненно вежливого тона, которым были произнесены эти слова, даже не стала дерзить и только тихо проговорила:

— А что, так заметно?

Виктор Иванович ее вопрос проигнорировал, потому что все его внимание было поглощено деньгами, которые отсчитывал Гена.

Зоя прижалась к Геннадию и закрыла глаза. В квартире была только одна постель, и спать им пришлось вместе. Оба целомудренно улеглись под одеяло в футболках и трусах — к такому неглиже им было не привыкать. За несколько месяцев совместной жизни они видели друг друга во всяких ракурсах, хотя в одной постели им спать еще не приходилось.

Зоя давно уже оставила попытки сблизиться с Геной больше, чем просто с другом, но сейчас ей хотелось тепла и участия, утешения и ободрения перед завтрашним испытанием.

К Геннадию она испытывала смешанные чувства, в которых и сама порой не могла разобраться: он всегда нравился ей как мужчина, как человек, как товарищ, но ее часто раздражало то, что он погружен в свой собственный мир, далекий от привычной ей суеты и мелких забот. Он корпел над своими статьями, часами висел в Интернете, пропадал в библиотеках, игнорируя общество и модные увлечения. И вместе с тем с ним было интересно — казалось, он всегда найдет тему для разговора, а в голове его вмещается столько знаний, сколько у пары вместе взятых ученых-профессоров. При этом он никогда не задирал нос, не ставил себя выше других, не бахвалился своим интеллектом и талантом, — а талант у него, несомненно, был — Зоя любила читать написанные им очерки. Иногда ей казалось, что он ничего не воспринимает всерьез, вечно подшучивая над ее откровениями, а иногда — что он излишне строг и принципиален. Он очень трогательно относился к своей матери, и это тоже вызывало у Зои двойственные чувства: с одной стороны, она считала его маменькиным сынком, с другой — уважала его за преданность родственным узам. И пожалуй, он был единственным человеком за исключением деда, от кого она могла воспринять критику, пусть даже поначалу и злясь, и отвергая ее, по своему обыкновению. И, само собой, она по достоинству оценила то, что он не испугался прийти ей на помощь, хотя и сомневалась в его бескорыстии.

В сравнении с ее прошлыми дружками Геннадий значительно выигрывал — он казался надежным, серьезным, положительным. Хотя, конечно, он не был ангелом: иногда манеры его были достаточно грубы, речь резка, а поступки, с ее точки зрения, необъяснимы: мягкий в одних вопросах, он был тверд и непреклонен в других. Но его обезоруживающая улыбка и какое-то скрытое обаяние быстро снимали возникающее иной раз между ними напряжение и обиды. Все это Зоя, не привыкшая подолгу размышлять о людях и их поступках, ощущала скорее инстинктивно, чем осознанно. И потому не пыталась разобраться, что стоит за их взаимной симпатией: дружеские отношения, личная привязанность или за всем этим кроется нечто большее.

Сегодняшней ночью в постели Зоя вновь надумала преступить однажды обозначенную Генкой черту. И вызвано это было отнюдь не вспыхнувшей в ней страстью, а страхом. Страхом, что он бросит ее, спасует, оставит одну. Чисто по-женски она хотела укрепить их отношения, упрочить их, привязать его к себе понадежнее — нитями интимной близости.

Она осторожно запустила свою маленькую ладошку под его футболку, нежно касаясь груди.

— Геныч… — нерешительно сказала она, не зная, с чего начать осаду этой неприступной крепости.

— М-да?

— Я не могу уснуть.

— Зато я смогу, если ты перестанешь меня щекотать.

— Я не щекочу. Я тебя… ласкаю.

— Х-м. Этого только не хватало.

— Да! Тебе, я считаю, не хватает женской ласки.

— О! Какие ты, оказывается, слова знаешь! А я думал, что с твоего язвительного языка могут слетать только оскорбления.

— Ну зачем ты так?

— Спасибо, что печешься обо мне. Только женская ласка мне не нужна, и сейчас я хочу спать.

Зоя умолкла, не зная, что говорить дальше, но руку все же не убрала. Прошло минут пять, оба лежали не дыша. Зоя, ободренная его неподвижностью, решила продолжить свою чувственную, как она считала, атаку:

— Не может быть, чтобы тебя вовсе не интересовали женщины. Однажды ты не ночевал дома. Где ты был?

— Что за глупый допрос?

— Нет, правда! Ты был у женщины? Почему ты мне никогда ничего не рассказывал, была у тебя любовь или нет? Сколько девушек у тебя было? Как у тебя с ними складывалось?

— А ты никогда и не спрашивала. И немудрено. При твоем легковесном отношении к окружающим… Ты даже толком о своей родне ничего не знаешь… Живешь только собой!

— Ну хорошо, сейчас спрашиваю.

— Нашла время!

— Да, самое время, — самоуверенно и горячо отозвалась Зоя. — Мы с тобой в одной постели лежим…

— Зато я от тебя за период нашего знакомства наслушался о твоих… х-м, как бы это сказать… кавалерах, — с каким-то непонятным чувством сказал Геннадий.

— Я никогда ничего от тебя не скрывала. А ты — замкнутый!

— Не привык болтать попусту.

— А ты поболтай! Давай поговорим о тебе!

— Нам завтра рано вставать, день предстоит сложный, давай спать!

Зоина рука стала медленно спускаться по его груди, коснулась живота. Дыхание Геннадия едва заметно участилось. Зоя, обрадованная, что какая-никакая реакция все же есть, совсем осмелела, продолжая осторожно и легко его поглаживать.

— Ты ведь знаешь, что ты мне всегда нравился…

Ответом ей было молчание.

— Ты… симпатичный. Даже приятный. Мне очень нравятся твои волосы. Это ничего, что ты старше на восемь лет. Мой дед говорит, что мужчина должен быть обязательно старше женщины. А я к его словам прислушиваюсь. И потом, ты умный. Какой ты умный, Геныч! Рядом с тобой я иногда себя чувствую полной профанкой! Ну… не совсем полной, конечно, — подумав, уточнила она. — И очень даже хорошо, что ты по дискотекам и по тусовкам не ходишь. Хотя в твоем возрасте…

Генка внезапно и совсем неожиданно для Зои расхохотался. Он смеялся сначала тихо, короткими, давящимися смешками, а потом чуть ли не в полный голос. Смех его показался Зое непонятным, нелепым, обидным — она разозлилась и убрала свою руку из-под его футболки.

— Что смешного-то?! Я, можно сказать, чуть ли не в любви ему тут признаюсь, а он! Ненормальный, чтобы не сказать больше!

Смех Геннадия постепенно стихал, он стал вытирать навернувшиеся на глаза слезы и примирительно сказал:

— Не умеешь ты, Зоя, признаваться в любви! Если ты так всем своим кавалерам в любви признавалась, то я не удивляюсь, почему они тебя бросали.

— И вовсе они меня не бросали! Это я от них уходила! — сердито парировала Зоя. И неожиданно вкрадчиво, с новой надеждой в голосе: — Может быть, ты меня научишь, как надо о любви говорить?

— Нет! — вдруг жестко и совершенно серьезно ответил Геннадий.

— А жаль, я бы послушала… Ну хорошо, оставим любовь. Неужели ты меня ни капельки не хочешь?

— Мне не нужны ни секс, ни любовь из благодарности.

— О чем ты?

— Думаешь, я ничего не понимаю?! Это у тебя такая форма расплаты, да? Твои порывы обусловлены только тем, что ты иначе не видишь способа сказать мне спасибо. Примитивизм какой-то… как в дешевом кино. Поверь, в такой форме благодарности я не нуждаюсь. Сначала ты пыталась переспать со мной за то, чтобы я тебя приютил, когда тебе некуда было идти. Теперь — чтоб я помог тебе выпутаться!

— А почему ты все это делаешь? Почему? Может, я тебе все-таки нравлюсь? — Зоя инстинктивно почувствовала в его словах какую-то затаенную горечь, глубоко спрятанную обиду и продолжала наступление. Но Геннадий внезапно решил оборвать это выяснение отношений:

— Нет. Я сделал бы то же самое для любого приятеля. Тем более для девушки, попавшей в беду. Даже для такой беспринципной, как ты. Спокойной ночи, — сказал он и отвернулся, укутавшись в одеяло.

Зоя от неожиданности опешила. Отверженная, она осталась лежать на своей стороне постели, не зная, что делать, как реагировать на его отповедь. Раздраженная неудачей, она нашла обычный для себя выход и насмешливо и презрительно бросила ему в спину:

— Ты просто неуверенный в себе кретин!

Он даже не шевельнулся. Генкино молчание только распаляло ее досаду. Задетая гордость захлестнула весь прежний расчет — Зое уже было все равно, что будет завтра. Ей захотелось обидеть его еще больше, и потому она понесла первое, что приходило в голову:

— Слишком правильный, да? Безупречный? Да ты… ты… пень! Ты импотент! Великовозрастный болван! Маменькин сынок! Самодовольный, напыщенный олух! Ханжа несчастный! Чистоплюй. Мямля. Ты… тщеславный графоман!

Тут Геннадий резко вскочил с постели — вынести посягательства на свой профессионализм он уже не мог — и заорал, бегая по комнате:

— А ты эгоистичная, ничего не видящая дура! Люди для тебя — пустое место! Ты обращаешься с ними как с куклами: захотела — взяла одну куклу, не захотела — бросила, взяла другую! Для тебя не существует правил, тебе наплевать на других, на то, что они думают, что чувствуют, что переживают. Ты даже не понимаешь, что можешь кого-то ранить! Есть только ты — центр вселенной, беззаботная пташка и никудышная…

Он обернулся к ней, подошел, готовясь произнести новые обвинения, и вдруг в полумраке увидел, как по-детски дрожит ее подбородок, а с ресниц срываются две большие слезы.

Ему стало стыдно. Он мгновенно раскаялся в своем срыве — его гнев отступил, испарился, как будто его и не было, упреки потерялись.

— Прости, — тусклым, прерывающимся голосом произнес он. — Прости, я действительно глупец. Ты попала в переплет, а я еще добавляю тебе переживаний. Это все нервы… Мы оба просто на взводе, вот и сорвались…

Зоя быстро заморгала, и с каждым взмахом ресниц по ее щекам скатывались крупные слезинки, превращаясь в беспрерывный поток. Она больше ни слова не говорила, только молча плакала. Геннадий попытался утереть ей лицо — она грубо оттолкнула его руку и уткнулась в постель.

— Черт! — досадливо выругался он, взял подушку и отправился спать на сдвинутых стульях.

Рано утром в пятницу в квартире убитой Журавлевой раздался телефонный звонок. Дед Леша встал с дивана, на котором провел мучительную ночь, и подошел к телефону.

— Да, — хриплым со сна голосом произнес он в трубку.

— Алексей Яковлевич? Доброе утро! — Это был Заморочнов, дед сразу же узнал его голос.

— Кому как, а по мне — утречко так себе, — мрачно ответил он.

Заморочнов сконфузился.

— Простите, — непонятно за что стал извиняться он. — Я вчера вечером заезжал к вам домой. Хотел поговорить, а вас не было.

— Во сколько?

— В седьмом часу.

— В седьмом часу я дома был. Спал. Разница во времени непривычная, вот и сморило.

Заморочнов про себя удовлетворенно подумал: «Я так и понял. Нормальная там наружка стоит, и старик действительно никуда не выходил».

— Что с похоронами? — спросил он деда. — Все получается? Помощь не нужна? Ну, документы там какие оформить, подсказать что-нибудь?

— Пока справляюсь. Фирма ритуальная все берет на себя. Только деньги давай… Кстати, я хотел Нинкиных друзей на похороны позвать. Вот здесь, пожалуй, мне понадобится ваша помощь.

— Я вам подскажу, — обрадовался Заморочнов тому, что хоть чем-то может сгодиться старику, к которому по непонятным причинам чувствовал внутреннее расположение. — Насчет друзей… как я понял, таковых у нее и не было, ну, может, с работы кто… Рядом с вами, буквально на соседней улице, находится ее контора, записывайте адрес… Коллеги, конечно, обязательно захотят проститься с Ниной Львовной. Поговорите с ее напарницей Заварзиной. Расскажете потом, может, она что-то интересное вам сообщит.

— А что такое?

— Да есть у меня подозрения по ее поводу… Связанные с вашей внучкой. Я вам при встрече расскажу. Могу я к вам через часок приехать? Или нет, лучше вы сначала сделайте все свои дела, сходите к Заварзиной, а как освободитесь — позвоните мне, я постараюсь тут же подскочить. Если, конечно, на задание какое не пошлют. В любом случае, Алексей Яковлевич, я буду ждать вашего звонка, хорошо?

— Хорошо.

— Зоя не объявлялась? — спросил он на всякий случай, без особой надежды.

— Нет.

— А когда будут похороны?

— Завтра в десять, на Митинском кладбище. Не знаю, где это, но, думаю, разберусь.

— На похоронах, если смогу, я тоже буду. Ну так до встречи?

— Пока, старлей.

Заморочнов повесил трубку и распечатал с компьютера документ — сегодня по электронной почте ему пришла информация по запрашиваемым в УБЭПе «алмазным» фамилиям.

Внимательно вчитываясь в список проводимых этими двумя дельцами сделок, отдающих криминальным душком, Алексей понял, что оба они — птицы высокого полета. И доступ к их телам запрещен, во всяком случае, для «простого смертного» опера, каким являлся Заморочнов.

Илья Васильевич Иноземцев, к примеру, продолжительное время являлся финансовым заправилой архангельской фирмы «Северкамень». По сведениям УБЭПа, его личное состояние оценивалось в сумму около десяти миллионов долларов. Откуда у него такие деньги? Наверняка с нелегальных алмазов! Но никто не смог бы его привлечь к ответственности — он был под прикрытием высоких чинов. Совсем недавно Иноземцев возглавил некую фирму «Солнечная», которая выкупила блокирующий пакет акций «Северкамня» и стала «размывать» его, распродавая частным лицам, иностранным и мелким российским компаниям. Понятно, что делалось это с благословения или по прямой указке его бывших начальников. При этом государство теряло контроль над самим «Северкамнем», значит, уходили в тень деньги, налоги, прибыли. Можно сказать, что компания стала распродавать активы по заниженной цене, но это только на бумаге. О каких суммах в действительности шла речь — неизвестно. Список покупателей акций и претендентов на разработку алмазных копей прилагался, Заморочнов пока отложил его в сторону. Один из мелких акционеров, как сообщала оперативная сводка, посчитал дележку несправедливой и взбунтовался. Он подал на «Солнечную» иск в судебные инстанции Архангельска, обвиняя Иноземцева в экономическом ущемлении интересов миноритариев. Иноземцев оправдывался тем, что привлекал инвестиции в разработку месторождений. Дело находилось в процессе разбирательства. «Могла ему помогать Журавлева проворачивать распродажу земель и акций? — спрашивал себя оперативник. — Могла».

Дальше следовали сведения на Сергея Вячеславовича Иванова, второго интересующего старлея фигуранта. Этот был мельче Иноземцева, но биографию имел богаче, хотя о его личном состоянии данных в сводке не имелось. Делец с простой русской фамилией, в прошлом судимый, выскочил на алмазный рынок совсем недавно. Но только на якутский, а не на архангельский. Родился Иванов в Вологде, получил экономическое образование. Поначалу работал обычным преподавателем техникума. Был судим по статье 117, часть 1, Уголовного кодекса РСФСР, отсидел четыре года за изнасилование студентки. За примерное поведение отпущен досрочно. После колонии вернулся в родной город, где его вновь приняли на работу в техникум. «Пустили козла в огород», — читая это, ухмыльнулся Заморочнов. Правда, взяли его уже не преподавателем, а завхозом. А вот перестройка открыла Иванову иное поле деятельности. Он переехал в Москву, где организовал коммерческую продажу стройматериалов. Одно время подозревался в торговле оружием и организации преступной группировки, членами которой являлись Волкодав, Юрасик, Шкалик, Честный. Двое из них сейчас отбывают срок; против Иванова доказательств так и не нашлось, его даже не вызывали на допросы. Несколько лет назад судьба и бизнес занесли этого деятеля в Якутск, где он сошелся с местным криминальным миром на почве торговли стройматериалами: Иванов их поставлял из столицы. «Ну да, там тайги для строительства не хватает!» — подумал Алексей. В Якутске на имя своей третьей жены он открыл еще одну строительную фирму; жена проживает в Москве и возглавляет предприятие только номинально. Супруга Иванова, в девичестве Маргарита Шилова, в прошлом проститутка и мошенница «на доверии», клички — Марго, Шило. Подозревается в активной помощи мужу в различных скользких операциях, попахивающих шантажом их противников по бизнесу; прямых доказательств ее деятельности также нет. В Саха (Якутии) Сергей Иванов постепенно влезает в алмазный бизнес, одновременно интересуясь газовыми месторождениями. В Якутске бывшего завхоза, а ныне респектабельного бизнесмена Иванова избрали депутатом городского Совета, где он представляет глас и волю народа и сейчас. Год назад по запутанной схеме новоявленный депутат выкупил у одной из «внучек» «АЛМИРы» кимберлитовый карьер и находящиеся рядом газовые месторождения. Зарегистрировал совместное предприятие «Ив-диамант», получил лицензию на огранку алмазов и их реализацию на внутреннем и внешнем рынках. Подозревается в нелегальном сбыте алмазов в Юго-Восточную Азию; доказательной базы нет. Предположительно имеет покровителя среди чиновников, занимающихся выдачей квот на вывоз драгкамней и металлов, поскольку деятельность его алмазно-бриллиантовых предприятий начисто лишена прозрачности. Финансовые операции «Ив-диамант» проводит через две компании: «Геоинвестпром» и банк «Европорт», одним из директоров которых является Андрей Легостаев, ныне пребывающий под следствием в архангельском СИЗО. Легостаева прокуратура подозревает сразу в нескольких экономических преступлениях, в том числе и незаконной добыче и торговле алмазным сырьем.

«Есть! — вздрогнул Алексей, когда дошел до этого места. — Я знал, что связь должна быть, и она обнаружилась! Иванов, Легостаев, Журавлева… Только какое отношение все это имеет к ее убийству? Что, что она для них делала? За какие заслуги Легостаев оформил на нее офис?»

Что-то еще смущало оперативника в досье Иванова. Но что именно — он никак не мог понять. Какая-то неоформленная мысль мелькнула в его сознании и тут же растаяла. Тогда Алексей вернулся к сводке на Иноземцева и решил более внимательно просмотреть список тех, кому он распродавал активы «Северкамня». Вчитываясь в каждую строчку, он и здесь обнаружил фамилию Легостаева. Фирма «Северная земля», которую он возглавлял, получила изрядный кусок неразведанных месторождений от растерзанной Иноземцевым алмазной компании!

«Не зря Журавлева названивала Иноземцеву и Иванову несколько раз за последний месяц, — размышлял старший лейтенант. — Вариантов здесь два. Первый: нотариус всем троим, включая Легостаева, помогала устраивать какие-то незаконные операции. И ее телефонные переговоры с ними — не что иное, как консультации, советы определенного рода. Второй: она решала вопросы по бизнесу с партнерами Легостаева, отрабатывала, так сказать, его подарок — офис. Ведь Легостаев, засветившийся в делах этих алмазных тузов, сидит в тюрьме. Но тогда ее убийство может быть связано как раз с ними! Якутские или архангельские предприниматели вполне могли протянуть свои щупальца в Москву и убрать неугодного юриста, которым могла быть Журавлева. Не напрасно же она записала в своем ежедневнике — „Иванов св.“ и „Иноземцев — мелкий акционер“. Однако если это так, то мне ни в жизнь не доказать, кому в действительности была нужна ее смерть, кто был заказчиком ее убийства. Не дадут. Как только я копну — тут же перекроют кислород. Впрочем, версию со сделкой „Металлопродукта“ все же нельзя совсем списывать со счетов».

Заморочнова просто распирало от желания с кем-нибудь поделиться своими догадками и предположениями, посоветоваться, как вести следствие дальше. Он решился идти к майору, хотя помощи и одобрения от него меньше всего можно ждать. Однако он его непосредственный начальник, старлей просто обязан поставить его в известность и получить «добро» на дальнейшую разработку новой версии.

Алексей сложил в папку все бумаги и направился в кабинет Никоненко.

— Можно, товарищ майор? — спросил он, всунув голову в приоткрытую дверь начальника.

— Заходи, заходи. Я как раз собрался тебя вызвать, — раздался бодрый голос майора. — Присаживайся. Как, собственно, продвигаются поиски Журавлевой Зои?

— Девчонка как сквозь землю провалилась, Виктор Петрович.

— А я тебя предупреждал!

— Думаю, нам надо больше сосредоточиться на другом.

Никоненко обратил на него удивленно-вопросительный взгляд.

— Да, товарищ майор. Зоя, конечно, могла бы рассказать что-то о работе своей тетки, но заказчик убийства — не она. Я уверен, если мы ее допросим, версия с наследством рассыплется как карточный домик.

— Ты опять за свое?! Да меня прокуратура уже задавила: когда поймаете заказчицу? У них эта версия основная! Киллера-то теперь ищи-свищи!

— Я так не считаю, товарищ майор. Девчонку скорее всего подставили. Или все это — цепь нелепых совпадений.

Никоненко поднялся из-за стола, по обыкновению пошел к окну:

— Объясни мне, собственно, что тебя заставляет так думать? Все же одно к одному — наследство, ее исчезновение, найденные деньги и договор! Да еще дружок ее, которого ты — опять ты! — вовремя не взял, вторую ночь не показывается дома!

— Колыванов опять не пришел ночевать?

— Да, мне только что сообщила наружка.

— Черт… ну да это не так важно. Вам разве не сказали, его в командировку от работы послали! Пока мы, правда, не выяснили куда — в этом журнале бардак какой-то, но я туда все же дозвонюсь, достану их главного. Так вот, я что хотел сказать — Журавлева-младшая и Колыванов скорее всего не имеют отношения к убийству нотариуса! Виктор Петрович, ну не могли они так спланировать и исполнить преступление! Все же выверено с максимальной точностью! Нотариуса убил наемник — жестоко, профессионально. У меня тут новая версия вырисовывается.

— Ладно… Излагай свои соображения, — нехотя произнес майор и снова сел за стол.

Заморочнов коротко, но не упуская ни одной детали, рассказал начальнику о событиях последних дней — о беседе со стариком Журавлевым, с Заварзиной, о проверке нотариальной конторы. Затем разложил бумаги — все распечатки телефонных звонков и досье на алмазных бизнесменов. Насколько мог, убедительно разъяснил свою идею — нотариус имела деловые отношения с алмазными заправилами и задела своей работой чьи-то интересы, за что была убрана с дороги.

— Сами посудите, Виктор Петрович: один из них сидит, второй находится в судебном процессе, третий сидел и того и гляди снова окажется за решеткой!

— Если она только разговаривала с ними по телефону, то это не доказывает, что она замешана в их делах.

— А за что она получила от Легостаева дорогостоящий офис?

Никоненко вытер ладонью свой вспотевший лоб:

— Сам говоришь, по документам — она его просто купила. Слова Заварзиной о бесплатном подарке ничем не удостоверены! Мало ли что ей показалось с досады… Говоришь, что контору Журавлевой сейчас проверяют? Вот если б нашлись официальные доказательства ее работы с этими людьми — еще можно было о чем-то говорить. А так… Это только догадки, не подтвержденные ничем, кроме телефонной распечатки. Вот в случае с племянницей есть факты, и против них не попрешь!

— Я сориентирую инспекторов Нотариальной палаты. Может, они еще обнаружат в сделках Журавлевой фирмы, принадлежащие Иванову и Иноземцеву. И нашим аналитикам надо сказать — пусть в ее компьютере поищут как следует.

— Э-э, ты как наивный мальчик, старлей, даром что из УБЭПа пришел! Ну кто, скажи на милость, сейчас на свое имя регистрирует фирмы? Ну одну, для официального прикрытия, ну две… А так все оформлено на подставных лиц, и истинных хозяев предприятий ты можешь никогда не найти. Во всяком случае, это дело многих месяцев кропотливой работы.

— Значит, будем работать. Не можем же мы посадить девчонку просто так!

— Нет, вы только послушайте его! — с досадой воскликнул майор. — Ты для начала поймай ее, старлей, и пусть она даст тебе объяснения. Вон Саватеев ездил в «Металлопродукт». Собственно, пролетели они с покупкой заводика-то! «Резерв-техника» уже воспользовалась тем, что договор его продажи вовремя не оформлен, и начала захват! За эти дни они докупили недостающее количество акций и уже выставили своих людей в заводоуправлении. Не сегодня-завтра сменят директора, и сельский завод перейдет к ним. А все почему? Потому что племянница журавлевская договор выкрала! Так вот.

Заморочнов тяжело вздохнул. Ему нечего было ответить, но внутренняя уверенность в своей правоте все же не давала ему сдаться.

— Товарищ майор…

— Ну?

— Разрешите отработать алмазный след. Ну пусть новая версия идет параллельно с основной! Совсем упускать ее из внимания нельзя, вы же сами видите!

Никоненко задумался. Да, он понимал, что в словах Заморочнова, возможно, кроется доля истины. Если начать вести следствие с этой стороны, старший лейтенант что-нибудь да нароет, он ведь упертый. Тем более опыт у него есть убэповский. И если бы его отдел раскрыл ТАКОЕ… Он бы стал героем. Это же новая звездочка на погонах как минимум! Это премия, благодарность, слава… Но наверняка за делами Иноземцева и Иванова стоят государственные интересы, чиновники, сросшиеся с криминалитетом. «АЛМИРА», «Северкамень» — там такие имена мелькают, такие вертятся деньги! Только сунься туда, только заикнись — и давления сверху не избежать. Все равно в конце концов рот заткнут, не раз уже такое было. Можно и пулю схлопотать, как Журавлева, а не приобрести новую звездочку и новую машину! Нет, так рисковать он не мог… Лучше тихо-мирно раскручивать дело по намеченному пути. Бытовуха, наследство, личные мотивы… Дело-то фактически раскрыто, осталось только поймать эту лахудру и выбить из нее показания. И полугодовой отчет будет выглядеть не так отвратительно. А девчонка рано или поздно все равно попадется, дело времени… Однако отбрыкиваться от этого настырного старшего лейтенанта нельзя, чего доброго в обход его, Никоненко, пойдет с новой версией в УБЭП. А если дело начнут расследовать там и, не дай Бог, что-нибудь раскопают, то он, майор, окажется в луже! Нет, надо дать ему возможность работать здесь. Пусть себе ковыряется потихоньку. А основную версию надо перепоручить Саватееву. Девчонку посадят раньше, чем Заморочнов разберется хотя бы в половине операций, которые крутили эти деятели! И чтобы работа его продвигалась помедленнее, надо загрузить его текучкой, чтобы не продохнул!

Все это время Алексей внимательно наблюдал за начальником. Он знал примерный ход мыслей Никоненко и ожидал, какие из них перевесят — поддастся ли майор соблазну раскрыть крупнейшее дело особой сложности, или не захочет рисковать и оставит в разработке старую версию убийства. Но он, видимо, принял некую середину.

— Хорошо, Алексей, — тяжело произнес наконец начальник. — Начинай работать с этой троицей. (Заморочнов в душе возликовал, но внешне себя ничем не выдал). Но предупреждаю! На мою помощь или на помощь кого-нибудь из отдела не рассчитывай! Я отвлекать людей на заведомо провальную работу не намерен. Все будешь делать сам!

«Ну, хотя бы так», — подумал старлей, не сдержав улыбки, вскочил и щелкнул каблуками:

— Есть, товарищ майор!

Уже через час старший лейтенант Заморочнов в составе оперативной группы выехал на очередное московское происшествие — массовая драка с применением холодного оружия в студенческом общежитии. Вернувшись в управление во второй половине дня и едва успев проглотить в столовке тарелку супа, он был отправлен на расследование разбойного нападения на директора рынка. А большую часть следующего, субботнего, дня ему пришлось посвятить разбору бандитской перестрелки в одном из столичных казино. Со стариком Журавлевым он так и не встретился, на похороны нотариуса не попал, копаться в делах Иванова и Иноземцева ему было некогда. Заморочнов тактику Никоненко понял…

Уже к восьми утра туман, окутавший Архангельск, развеялся под натиском майского солнца, которое все же брало верх над промозглостью и сыростью затянувшейся весны. Зоя и Гена в нестерпимом волнении перед предстоящим походом в тюрьму встали пораньше, плотно позавтракали свежими булочками с клюквенным джемом и отправились исполнять указания Снегиря, на ходу тараща глаза на удивительную северную архитектуру старинного города.

Ребята перебрасывались скупыми односложными выражениями — ночная размолвка, все еще искря, витала между ними, и Геннадий решил снова извиниться перед своей взбалмошной подругой.

— Мы вчера наговорили друг другу какой-то ерунды… Ты меня прости. Я не хотел тебя обижать, — дружелюбно сказал он.

Ответом ему были хитрая улыбка и лукавые всполохи в Зоиных графитово-серых глазах. Ночь прошла, слезы обиды давно высохли, и она больше переживала за предстоящий поход в СИЗО, чем по поводу неудачного происшествия в постели. К тому же Зоя не привыкла подолгу дуться; сочтя, что Генкины ночные страдания на стульях вполне искупили его вину перед ней, она заявила:

— Ладно уж! Так и быть, прощаю. Причем прощаю, заметь, только потому что это ты. Несмотря ни на что, ты все равно мне нравишься. Был бы на твоем месте кто-нибудь другой, я постаралась бы забыть даже имя этого человека!

— Ну, если бы он должен был заплатить за тебя две штуки баксов, вряд ли бы его имя так быстро выветрилось из твоей памяти, — не удержавшись, поддел ее Геннадий.

Зоя в долгу не осталась и ехидно заметила:

— Знаешь, нечего тут козырять своим благородством. Мы нужны друг другу в равной степени. Мой Легостаев, твои две штуки. И в камеру к нему сегодня иду я, а не ты! А отмазаться от милиции нам ведь обоим нужно!

— Это что, намек, что не видать мне моих двух тысяч? — рассмеялся Гена.

— Ну… посмотрим. Как будешь себя вести дальше, — игриво отозвалась Зоя. И торопливо, словно испугавшись собственных слов, добавила: — Да не бойся. Отдам, конечно. И приставать к тебе я больше не собираюсь, на шею вешаться тоже не буду.

— Да уж, пожалуйста. По твоей милости я совершенно не выспался.

— Сам виноват. Никто тебя с постели не гнал. А очень даже наоборот… — Зоя мягко улыбнулась, сорвав на ходу липкий зеленый листок с какого-то кустарника.

— Все, хватит шутки шутить. Нам сегодня такое предстоит, а ты… — Генка смешался и поспешил закончить эту тему.

— А я говорю серьезно, — сказала Зоя и внимательно посмотрела на него своими враз потемневшими глазами, отчего Геннадий совсем смутился и растерялся.

К назначенной встрече с адвокатом они успели сделать все необходимое: фотография была готова за час, а удостоверение по указанному адресу им выдал какой-то бородатый мужик. Для цельности Зоиного адвокатского образа был куплен портфель, а в него положена папка с бумагами. Только новый парик они приобрести не смогли.

Снегирь, уже поджидавший ребят около редакции в своем автомобиле, выглядел таким же лощеным, как и вчера. Увидев приближающуюся парочку, он посигналил и приоткрыл дверцу машины, приглашая их сесть. Зое он указал на место рядом с собой.

— Все в порядке? — спросил он.

Зоя молча протянула ему новенькое удостоверение, которое благодаря умелым рукам и старанию изготовителя выглядело не таким уж и новеньким. Виктор Иванович придирчиво осмотрел его, сверил номер со своей бумажкой и, удовлетворенный, вернул документ девушке.

— Паспорт на всякий случай с собой?

— Да, — подтвердила она, и душа ее тоскливо сжалась.

— Вот ваш ордер на защиту Легостаева. — Он достал из внутреннего кармана пиджака бумагу. — Деньги, — обернулся он к Гене.

Тот уже держал наготове тысячу долларов и только ждал команды от Зои. Та кивнула:

— Отдай ему.

Снегирь деловито пересчитал купюры и обратился к новоиспеченной адвокатше:

— Парик, я вижу, вы так и не поменяли.

— Не нашли, да и некогда было.

— Не страшно. Главное, постарайтесь не поправлять его то и дело. И не открывать лишний раз рот. Если охрана что-то будет спрашивать — отвечайте. А так я все скажу сам. Поехали, здесь недалеко, следственный изолятор находится на улице Попова.

Сердце Зои готово было выпрыгнуть из груди от страха, когда она проходила через многочисленные кордоны охраны СИЗО, а внимательные глаза тюремщиков разглядывали ее саму и ее документы. Девчонку колотило мелкой дрожью, бумаги она подавала трясущимися руками. Все эти решетки, засовы, железный лязг, угрюмые серо-зеленые стены и люди в погонах нагоняли на нее ужас, граничащий с паникой. И только спокойное поведение Снегиря спасало положение. Человек он здесь был свой, и это было заметно. Адвокат легко, непринужденно улыбался и перекидывался с надзирателями ничего не значащими фразами. Зоя даже и не понимала толком их слов, поглощенная борьбой со своим волнением. Но оно было напрасным — никто ничего не заподозрил, ее появление здесь воспринимали как обычное дело.

— Что, сам уже не справляешься? — поддел Снегиря капитан, сидевший за перегородкой с турникетом.

— Да, потребовалась помощь, — равнодушно ответил адвокат и указал на Зою: — Вот, прислали Нину Львовну.

У «Нины Львовны» в этот момент, казалось, задрожали даже пятки, рука дернулась поправить парик, но Снегирь незаметным движением сжал ей запястье. Капитан состроил понимающую мину и многозначительно посмотрел на Виктора Ивановича, больше ничего не спрашивая и открыв турникет для прохода.

Когда наконец их проводили в специальную комнату и они остались на некоторое время одни, Зоя положила свой портфель на стол и вздохнула с видимым облегчением. Но испытание должен был выдержать еще и Легостаев — Зоя переживала и за него.

— Вот видите, все прошло нормально, — сказал Виктор Иванович. — Сейчас приведут вашего арестанта, я побуду минут десять и уйду. Сколько вы планируете с ним разговаривать?

Зоя растерянно пожала плечами. «Как же это все рискованно! — думала она. — Сейчас вот как придет дядя Андрей, как закричит: „Что ты здесь делаешь?!“ А охранник как схватит меня, как пойдет проверять, и все раскроется! О Господи! Лучше не думать об этом!»

— Постарайтесь все же не более часа, — донесся словно из тумана голос ее спутника. — Я буду ждать вас в машине вместе с вашим другом.

Она рассеянно ответила что-то и тут же застыла в диком напряжении, услышав позвякивание ключей и скрежет дверных запоров.

Андрей Кириллович Легостаев замер на пороге комнаты. Охранник подтолкнул его в спину, он сделал шаг вперед. Зоя тоже сделала шаг навстречу и встретилась с ним взглядом. В его глазах она прочитала такое…

Охранник, пришедший за Легостаевым в камеру, сказал, что к нему пожаловали адвокаты.

— Адвокаты? — вскинулся Андрей. — Давненько не было. А что, их несколько?

Охранник усмехнулся:

— Со Снегирем сегодня баба пришла. Сейчас познакомишься. Такая маленькая птичка в очках. И фамилия у нее тоже птичья — Журавлева Нина Львовна. О как! Все птицы слетелись!

Арестанты, соседи по камере, грубо заржали.

Андрей подумал, что у него галлюцинация. Сотни обрывков мыслей разом пронеслись в усталом рассудке. Безумная надежда, вспыхнувшая в сердце, словно огнем прожгла все его существо. «Нина!» — ухнула куда-то вниз душа. Каждая клеточка его тела затрепетала, кровь ударила в голову, губы задрожали так, что ему пришлось стиснуть их изо всей силы. «Жива?!» Он едва сдержался, чтобы не выказать охвативший его трепет и безрассудную, отчаянную радость.

— Чего трясешься? — Охранник все же заметил его состояние и отзывчиво проговорил: — А-а, понимаю! Думаешь, вытащат они тебя отсюда?

Легостаев отмолчался — он не знал, что говорить, как правильно среагировать на слова надзирателя.

Пока он шел по долгому, гулкому коридору, уставившись невидящими глазами в истертый линолеум, все еще не мог собрать мысли воедино, недоверчиво ощущая только струящуюся волну надежды.

«Что это? Как это все понимать?» — стремительно проносились вопросы.

В смерть своей жены он поверил сразу и безоговорочно, когда увидел центральные газеты. Прочитав их, Андрей понял, что туманные намеки и угрозы следователя, таскавшего его на бесконечные допросы, не были обычным запугиванием. Они хотели забрать у него все — бизнес, деньги, будущее. Но забрали самое ценное. Причем изощренно обвинив в убийстве Нины ее племянницу, показав, на что они способны. Ни следователь, принесший газету, ни адвокат, присланный местной мафией, ни словом не обмолвились об этом убийстве, как будто оно не имело к делу никакого отношения. Они просто ждали, давали ему время все обдумать, считал Андрей… И действительно, его уверенность в причинах трагедии росла. За прошедшие три дня после получения этого страшного известия Легостаев поседел. Несмотря на пятый десяток, волосы его до сих пор были густыми и темными, теперь в них появилась широкая серебряная прядь, а в уголках глаз добавилось несколько новых глубоких морщин.

Нина была для него не только залогом надежды на освобождение — он никогда не сомневался в том, что она придет к нему на помощь и сделает все возможное и невозможное, чтобы вызволить его отсюда. Она была его крепостью, скалой, единственной опорой в жестоком мире.

Да, бизнес, которым он занимался, был жестоким, беспощадным. В нем были свои законы, не такие, как в обычной жизни. Он работал как каторжный, стараясь соблюдать законы и те, и другие, он преуспел в этом лавировании и имел все. Но Нина — это нечто большее, чем все! Каждый раз, возвращаясь к жене из своих долгих поездок, из сфер, где правили алчность, страсть, похоть и предательство, именно в Нине он находил бесконечную любовь и безоговорочную преданность — то, чего не было по ту сторону порога его дома. Многие годы глаза его маленькой, худенькой жены сияли ему навстречу любовью, верностью, неподдельным искренним счастьем. И Андрей отвечал ей тем же — он любил ее. И плевать ему было на своих соратников, не понимающих его отношения к Нине. Что он, такой солидный, интересный мужчина, делает рядом с этой женщиной, старающейся укрыть свою некрасивость под добрым нравом, стильной одеждой и дорогими вещами? Этот иногда откровенный, иногда безмолвный вопрос часто звучал в его окружении. Ведь он мог выбрать любую куколку! Мог… Да только ни одна из них не стоила Нины! Он не собирался никому ничего объяснять. Нина, как жена Цезаря, не подлежала обсуждению. Да, она не была красавицей, но для него это давно уже не имело значения. Она давала ему то, чего не могла дать ни одна другая женщина: ощущение, что в мире есть правильные, незыблемые вещи, что в нем есть смысл. Эта женщина была для него отдельным, его собственным миром, и когда он узнал о ее смерти — мир, казалось, рухнул.

Только ценой неимоверных усилий, вылившихся в седину и появившиеся скорбные морщины, борясь с горем и с собой, Андрей обрел некоторое зыбкое равновесие. Акции, деньги, валютные счета, алмазные месторождения — все отошло на второй план. Что он без нее? Ни на минуту он не поверил в то, что Нину убила ее племянница. Чушь, бред, ложь! Ее убили из-за него! Он ждал появления посланников. Он нетерпеливо ждал, когда эти стервятники придут к нему с торжествующим видом и потребуют свою долю добычи, объявив, что Нина пала жертвой его упрямства. Да только теперь уж он точно не отдаст им ничего! Ничего они не получат… Только так он может отомстить за смерть жены!

Ее имя и слова, произнесенные охранником, окончательно выбили почву из-под его ног. Легостаев шел в комнату для допросов, не понимая, что происходит, а сердце стучало, стучало, стучало…

Он сразу увидел ее силуэт у окна, она стояла против света. Но как только она сделала шаг навстречу — мир рухнул для него во второй раз…

Легостаев закрыл глаза, чуть пошатнувшись. С его лица медленно сползало выражение надежды, по нему разлилась смертельная бледность. Громко лязгнула железная дверь позади, клацнул замок.

Когда он поднял веки, Зоя увидела помутневшие, застывшие, пустые глаза вареной рыбы.

Он едва доплелся до стула и буквально сполз на него, обхватив руками свою седую голову.

«Боже мой!» — горестно подумала Зоя, не зная, как подступиться к этому враз помертвевшему человеку. Она видела его в последний раз еще зимой, мельком, когда забегала к тетке по какому-то делу. Он был полон энергии, жизни и, как всегда, неизменно элегантен и красив. Как он был красив! А сейчас перед ней сидел состарившийся, безжизненный, седой мужчина с потухшим взглядом. Хорошо еще, что он устоял на ногах и не вскрикнул, увидев такую жестокую подмену — ее вместо своей жены.

— Как ты здесь оказалась? — нашел он наконец в себе силы вымолвить и обратил на нее глаза, в которых появилось какое-то осмысленное выражение.

Зоя, видя, как настороженно следит за происходящим Снегирь, быстро повернулась к адвокату спиной и приложила палец к губам, показывая, чтобы Легостаев не задавал вопросов. Тот, кажется, понял…

— Как вы? Здорово изменились… — тихо произнесла девушка.

Андрей горько усмехнулся:

— Как видишь… Нина.

Зоя одобрительно моргнула и уселась напротив него за столом.

— Вот пришлось заделаться вашим адвокатом, чтобы попасть к вам.

— Не понимаю.

— Надо было увидеться, Виктор Иванович помог. — Она слабо улыбнулась и повернулась к Снегирю.

Тот вскинулся, посмотрел на часы и сказал:

— Еще пять минут, и я ухожу. Буду ждать вас на улице. Не задерживайтесь, пожалуйста, больше часа! И когда будете проходить мимо охраны и забирать свои документы, не тряситесь больше. Все в порядке.

— Хорошо. Я думаю, мы уложимся. Какие здесь условия? — обратилась Зоя к арестанту, не зная, о чем говорить. Но Андрей Кириллович уже взял себя в руки, все понял и, чтобы скоротать эти пять минут, начал рассказывать девушке о режиме:

— Какие условия… Здесь не лучшее место для жизни, как ты понимаешь. В камере пятьдесят человек вместо тридцати двух. Приходится спать по очереди. Контингент неоднородный — есть воры в законе, убийцы, есть бомжи, а есть такие, как я, — неугодные бизнесмены. Но ты не волнуйся, я чувствую себя нормально. Кормежка только паршивая, и холодно. Да еще краской воняет — ремонт затеяли по камерам, а нас уплотнили до невозможности.

— Вас не бьют?

— Нет, только давят. — Легостаев кинул быстрый взгляд на Снегиря. Тот отвернулся. — Здесь все «по понятиям», бьют и издеваются только над насильниками и извращенцами. Да еще слабакам достается и фуфлыжникам. А вообще пупкари следят за порядком, если что — строго пресекают.

— А кто это — пупкари?

— О, извини. Так здесь называют надзирателей. Нахватался, понимаешь, словечек… Забыл, что с нормальным человеком разговариваю.

— А фуфлыжники?

— Это те, кто в карты проигрался, а долг не отдает.

Помолчали.

— В чем конкретно вас обвиняют? — нашлась Зоя.

— Много в чем. Но главное — что не так вел бизнес. Делиться надо и не встревать против власти, как говорил твой дед.

«Да уж, — подумала Зоя, — это не только мой дед, но и каждый старшеклассник уже понимает. А ты, — ей очень хотелось как-то обозвать виновника всего случившегося, но она не смогла сделать это даже мысленно, видя его страдания, — а ты… как будто только вчера родился».

В этот момент Виктор Иванович Снегирь сказал: «Ну, я пошел» — и стукнул в дверь. Она быстро отворилась, Снегирь сообщил охраннику, что ввел нового адвоката в курс дела и теперь она с ним должна поработать, а ему надо уходить. Охранник внимательно посмотрел за его спину — на Зою и Легостаева, кивнул, выпустил Снегиря и вновь запер дверь.

— Зоя! — Легостаев в нетерпении схватил ее за обе руки. — Что происходит?

У той навернулись слезы, но она мгновенно с ними справилась.

— Дядя Андрей! Теть Нину убили!

— Я знаю!

— Меня обвиняют в убийстве. Будто бы я это сделала из-за наследства. Но я не виновата, клянусь вам!

— Да, девочка, я читал. Я понимаю. Давай рассказывай все! У меня чуть сердце не разорвалось, когда мне заявили, что здесь Нина! А тут ты… конспиратор. Здорово ты меня, конечно, шарахнула, я думал, кони откину… Хотя, надо отдать тебе должное, ты хорошо загримировалась, похожа на нее.

— Я так волновалась, дядя Андрей! Я знала, что для вас это будет тяжелый удар, но у меня не было другого выхода… Но вы молодец, держались! Господи, вы весь седой…

— Давай подумаем, что я могу для тебя сделать. Я ведь понимаю, кто настоящие убийцы, и догадываюсь, зачем ты здесь. Деньги… Если ты предложишь своему следователю деньги? Много! Чтобы твое дело закрыли…

— Да где мне их взять?! У меня нет ни денег, ни документов, я в розыске!!! Поэтому и вынуждена носить эти нелепые вещи. — Зоя тряхнула длинной юбкой и поправила парик. — Я боюсь за каждый свой шаг — пользуюсь документами тети Нины, потому что мои в милиции. Меня могут арестовать за ближайшим углом! — отчаянно объясняла она.

— Так, стоп. Давай без эмоций. Время у нас еще есть, рассказывай все, что знаешь. И спокойно. Что-нибудь придумаем. Наши с тобой дела оказались идиотским образом связаны, и в переплет ты попала из-за меня, как пить дать. Дьявол! Кто бы мог подумать, во что все это выльется! Что и тебя, глупую девчонку, в это втянут!

Зоя набрала побольше воздуха, выдохнула, чтобы успокоиться. И начала все по порядку — с того момента, как она пробивалась сквозь толпу на Большой Татарской к черному «порше»…

— Значит, Нина продала офис… И на этом только основании ты стала подозревать Татьяну Николаевну? — спросил Легостаев.

— А почему она меня сразу же уволила? Почему заявила, что я украла деньги из сейфа? Почему подкинула мне этот злосчастный договор? Ведь во всем, что произошло со мной, виновата только она, эта мымра! А эти две фурии, Ирка с Риткой, — они же ее подпевалы! Зачем только теть Нина их на работу взяла? Овцы, есть же такие овцы…

— Погоди, не горячись. Вопросов к Заварзиной, конечно, много. Она никогда мне не нравилась, скользкая такая тетка… Но не думаю, чтоб она… Договор — ерунда, совпадение какое-то роковое. Может быть, ты просто не помнишь и тебе его передала Нина? Или сама случайно его в твою папку положила?

— Ну я же не дурочка! И не склеротичка какая-нибудь. Нет, его мне подложил кто-то из этих трех ведьм.

— Никто не говорит, что ты дурочка. Просто в жизни всякое бывает — такие несуразности иной раз случаются. А Заварзина… Думаю, ею двигала обыкновенная алчность. Она узнала, что Нина на тебя составила завещание, и сразу же поняла выгоду момента. Тебя обвиняют в убийстве — она получает контору. Но нельзя исключить и такой вариант: она могла быть наводчицей для настоящих убийц, тех, кому нужна была смерть Нины. А смерть эта понадобилась для того, чтобы запугать меня.

Зоя заерзала на стуле.

— Я ждал появления Нины здесь, но она все не ехала, — продолжал Легостаев. — Видимо, развернула в Москве слишком бурную работу. На мой взгляд, ее могли убрать по двум причинам: первая — мои враги испугались, что она меня вытащит и я от них ускользну; вторая — они хотели меня окончательно раздавить, показать, что время уговоров миновало.

— Ваши враги — «АЛМИРА»? — спросила Зоя.

— Да. Откуда ты знаешь?

— Навела справки, — пояснила девушка.

— Не сомневаюсь, что за всем этим шоу стоят именно они. Ждут, что я передам им все свои активы, фирмы и зарубежные счета…

— Значит, теть Нину убили люди «АЛМИРы»?

— Именно! Они же и тебя подставили!

— Ну так отдайте им все, что они просят!

— Теперь — ни за что! — горячо воскликнул Легостаев.

— Вы сошли с ума! — вскричала Зоя, сверкая глазами и вскакивая со стула так, что он загремел и упал. — Вам что, мало одной смерти? Вы хотите и себя, и меня погубить?

— Ты не понимаешь, — прошептал Андрей Кириллович, качая седой головой. — Они только этого и ждут! Это будет их победой! Но я не дам им… они не добьются от меня… Как еще я могу отомстить за ее смерть? — Он поднял на нее глаза, в которых опять отразилась смертная тоска.

— Месть? Вы думаете о мести? Вы что, не понимаете? Если вы останетесь в тюрьме, рано или поздно они все равно найдут способ заполучить ваши фирмы и деньги!

— Это ты не понимаешь! Они получат их слишком, слишком поздно! Разбирательство со мной затянется на многие годы. Ситуация на алмазном рынке изменится, и зарубежные партнеры «АЛМИРы», возможно, от нее отвернутся! Все они потеряют огромные деньги!

Зоя подняла стул, опять уселась напротив него и сердито прошипела:

— А я тем временем тоже сяду в тюрьму и сгнию там, так же как вы… Андрей Кириллович! Отдайте им их фирмы! Вас выпустят, от меня отстанут! А на свободе вы найдете способ им отомстить!

— Зоя, девочка! Как ты наивна! Они не выпустят меня в любом случае! Да, я могу переписать на них все, все, что они хотят. Но я уверен: меня все равно засудят! Так для них будет надежнее и безопаснее — оставить меня за решеткой.

— Но что же мне делать?! — отчаянно спросила Зойка, и слезы опять проступили у нее на глазах.

— С тобой сейчас что-нибудь придумаем. Судя по всему, Нина решила не связываться с «АЛМИРой». Иначе она бы приехала ко мне и уговорила пойти им на уступки. Да и не стали бы ее убивать, если б она вступила с ними в переговоры. Для чего она начала собирать деньги? Продала контору, ввязалась в какую-то темную сделку с этим, как его там… «Металлом». Значит, надумала действовать через третьих лиц. И именно поэтому ее убрали… В моих предприятиях заинтересованы сразу несколько разных сил — надо подумать, к кому именно она обратилась, кто согласился ей помочь? Нина, кстати, ничего тебе не говорила об этом?

— Да нет же! Я даже не знала, что вас посадили! Это Заварзина мне сообщила.

— Узнаю Нину. Ни за что она не втянула бы тебя в такое опасное дело…

— Дядя Андрей, а бриллиантовая пыль? — вспомнила вдруг Зоя.

— Пыль… — словно эхо повторил он за ней.

— Может, она хотела отравить ваших врагов? Чтобы не платить им? Или отомстить…

Легостаев вспомнил Мирный. События шестнадцатилетней давности встали перед ним, как будто случились только вчера. Но нет! Такое повторить больше невозможно! Или она все же решилась? Немыслимо! Как бы там ни было, что бы ни задумала Нина, теперь все это уже тщетно…

— Не знаю, — медленно протянул он. — Может быть. Но в любом случае мы с тобой наверняка не узнаем того, что она задумала. А откуда тебе, кстати, известно про бриллиантовую пыль? И как ты поняла, что в пузырьке была именно она? Ты не ошиблась?

— Да в Якутии про это многие слышали, — махнула рукой Зоя. — У нас в Мирном одна девчонка из университета приревновала своего парня к другой. Взяла и отравила ее. Как страшно та умирала… Были и другие случаи. Такой порошок мне уже приходилось видеть, так что ошибиться я не могла. Да и Генкина собака — лучшее тому доказательство.

«Значит, про мой случай ты ничего не знаешь», — подумал Андрей, а вслух сказал:

— Забудем про это. Все равно порошок оказался в милиции, и нечего голову из-за него ломать. К кому же мне тебя направить за помощью?..

— Давайте я пойду в «АЛМИРу» и скажу, что вы им все отдадите, другого выхода нет! — опять взялась за свое Зойка. — По крайней мере хотя бы с меня снимут обвинения! Я каждый день живу как на вулкане! Меня могут поймать в любую минуту! Я не хочу в тюрьму!

— Погоди, погоди, дай подумать… Только не к ним! Есть у меня знакомый прокурор в Москве, ему можно попытаться предложить денег за то, чтобы твое дело рассыпалось… Да где же их взять в такой ситуации? Мои счета заморожены.

— Неужели никто из ваших друзей не поможет? Могли бы дать в долг… — Зоя ухватилась за новую мысль.

— Время дружбы миновало, девочка! Кто даст в долг, если существует вероятность, что я его никогда не отдам? — Андрей усиленно тер виски, словно у него разболелась голова. — В нашей квартире в Москве есть тайник, были там какие-то деньги, тысяч семьдесят, наверное… Впрочем, я уверен, если их еще не использовала Нина, опера давно все нашли и изъяли… Черт, было бы у тебя хотя бы тысяч пятьдесят долларов — за эти деньги можно направить следствие в другое русло… Если, конечно, милиции не даны указания посадить тебя во что бы то ни стало, если она не куплена…

Зоя умолкла, что-то соображая. Глаза ее бегали, лицо приняло сосредоточенное выражение — она выстраивала в уме какой-то план.

— Нет у меня столько денег… Даже и одной тысячи нет. Появляться в вашей квартире, чтобы проверить тайник, мне опасно. Но у меня есть вот это! Как вы думаете, на сколько он потянет?

Рука ее скользнула в лифчик, под просторную блузку, укрывавшую высокую грудь. Она что-то достала оттуда и протянула на раскрытой ладони Легостаеву.

Он увидел необыкновенной величины и цвета камень — крупнейший необработанный желтый алмаз. От неожиданности он даже зажмурил глаза и тряхнул головой.

— Черт меня побери, что это? — Он взял камень, подошел к окну, разглядывая его сияющий под солнечным светом срез. — Это же алмаз! Настоящий, чистейшей воды!

— Да.

— Откуда… откуда он у тебя?!

— Дед дал, давно еще. Сколько он может стоить? За пятьдесят тысяч можно его продать?

— За пятьдесят тысяч… За пятьдесят тысяч?! — бормотал потрясенный Андрей. — Да ты не представляешь его цены! Он стоит не меньше миллиона! Миллиона долларов! Да нет… Он стоит больше… Здесь примерно девяносто карат, значит — полтора, а за счет цвета и все два миллиона на каком-нибудь аукционе!!!

Настала Зойкина очередь раскрыть рот. Она хлопала глазами, совершенно ошеломленная прозвучавшими цифрами. Девушка встала со своего стула и тоже подошла к окну, сняв очки и внимательно уставившись на камень. Что такого в этом кусочке углерода, так похожем на обычный детский леденец?

— Это правда?!

Легостаев, судорожно сглотнув, утвердительно кивнул.

— Невероятно… — прошептала она.

Они встретились взглядами и простояли с минуту в молчании, смотря друг другу в глаза — молодая девушка из глубины своей наивности и легкомыслия и поседевший от горя бизнес-волк с пьедестала своей многоопытности.

— Я понял! — воскликнул вдруг Легостаев. — Я знаю, кто нам поможет! Причем и тебе, и мне! Я выйду отсюда… от тебя тоже отстанут… Ты готова пожертвовать этим алмазом?

Зою, казалось, охватили сомнения. Но она колебалась лишь несколько мгновений.

— Конечно, готова!

— Ну каков же камень, каков камень! Дорого я бы дал, чтобы узнать, где его нашел Алексей Яковлевич! Старый хитрый одессит! Ну ничего, думаю, у нас еще будет время потолковать на эту тему…

— Давайте к делу, дядя Андрей, — перебила его Зойка. — Это вы у него потом спросите, когда выйдете отсюда.

Легостаев задумался: наворачивал круги вокруг стола, время от времени посматривая на алмаз горящими глазами. Зоя наблюдала за ним, но помалкивала — не хотела мешать его мыслям. В конце концов, он алмазный делец, ему и карты в руки! Пусть думает! Прошло минут десять, и Зоя стала нетерпеливо ерзать на своем месте. Наконец Легостаев сказал:

— Бумага, ручка есть?

— А как же! — вскинулась Зоя, обрадованная, что он вроде как что-то сообразил. Достала из портфеля свою «адвокатскую» папку, служившую одним из элементов маскарада, взяла ручку.

— Слушай внимательно и записывай.

Девушка буквально смотрела ему в рот, приготовившись писать указания.

— Имя запомни, оно простое: Сергей Вячеславович Иванов. У него есть два мобильных телефона, и я, к счастью, помню их номера, часто приходилось общаться. Теперь пиши… — Он продиктовал ей цифры. — Позвонишь, от моего имени договоришься о встрече. Алмаз предложишь ему. Для этого тебе надо выехать в Якутск.

— В Якутск? — Зоя обмерла. — У меня же паспорт чужой, как я…

— Если тебя до сих пор по нему не взяли, то и не возьмут, — перебил ее Легостаев. — Никому и в голову не придет разыскивать тебя под именем убитой Нины. Так что это была хорошая идея — только вот меня ты чуть с ума не свела.

— Он даст мне деньги?

— Нет. Мы будем действовать по-другому. Сейчас ты все поймешь. Иванов представляет собой новую, только созревающую силу на алмазном рынке. Хотя он и сотрудничает с «АЛМИРой», но действует вполне самостоятельно. Он не принадлежит к тому клану, который вел со мной базар… черт, прости — переговоры. Сергей сам по себе, и он сможет противостоять «АЛМИРе». Этот жадный хмырь давно уже положил глаз на мои северные месторождения, мы с ним еще в Якутске о них говорили. Старается захапать все, что под руку попадается. У него огромные связи — целая свора коррумпированных чиновников в Москве и Якутии, бандиты, уголовка, менты, а главное — ему подконтрольны властные структуры. Не зря он депутатом заделался. Пожалуй, именно он сможет нам помочь.

Зоя грызла кончик шариковой ручки и поеживалась от всех этих далеких от нее слов и понятий.

— Так вот. Ты приедешь в Якутск, договоришься с ним о встрече и покажешь этот алмаз. — Он выставил перед ней зажатый в большом и указательном пальцах камень. — Скажешь, что это привет от Легостаева. Что камень найден на моих архангельских месторождениях. И что там еще много таких. Передашь ему: я оформлю на него эти месторождения, если с тебя будут сняты обвинения в убийстве Нины. И если он сделает так, чтобы я вышел отсюда.

— А камень ему отдавать?

— Ни в коем случае! Договаривайся с Ивановым так: он получит камень только после того, как ты узнаешь наверняка, что тебя больше ни в чем не подозревают. Тогда действительно отдашь ему алмаз.

— Да он же у меня его просто отнимет!

— Не думаю. Хотя эта мысль, конечно, поначалу вскружит ему голову. Но он жадный, понимаешь? Один алмаз — что? Миллион-два — надолго ли этого хватит? Он пораскинет мозгами и поймет: ему невыгодно так действовать. Ему захочется заполучить не только этот алмаз, но и постоянный источник новых камней и прибылей — месторождения. Твоей страховкой будут мои участки.

— И вы думаете, он мне поверит? Ну, что я отдам ему камень, а вы свои месторождения? Он же может потребовать какого-то аванса, залога, гарантий, я не знаю чего…

— Может. Но ты скажешь, что алмаз и есть главная гарантия. А как только я выйду, то представлю ему отчеты геологов, подтверждающие ценность моих участков. Он поломается, но согласится. Этот камень так красив, что он поймается на него, как сом на крючок. Я его знаю. У него есть молодая жена — натуральная хищница. Аппетиты у нее — дай Бог каждому. Она очень любит большие деньги. Сергей во всем ей потакает, старается удержать эту пиранью рядом. А удерживает он ее только своим толстым кошельком. Так что когда он увидит твой алмаз — не устоит. Ведь этот желтый красавец один стоит нескольких кимберлитовых карьеров! Такие камни отыскивают раз в пятьдесят лет! И земли, на которых нашли такой камень, в один момент подскакивают в цене. Поэтому он потянется за алмазом, как ишак, перед мордой которого повесили охапку сена, чтобы он шел вперед. И он приложит все усилия, дабы твое дело замяли, а я отсюда вышел. Его дальнейшие действия уже не твоя забота; с кем он будет связываться, что предпримет — не вникай. Нам важен только результат. А он будет положительным, Иванов именно тот человек, кому под силу сломить «АЛМИРу». Камень, конечно, жалко — да черт с ним, наша свобода дороже. К тому же иметь подобный алмаз — это такая головная боль! Ну что, сможешь это провернуть?

— Попробую. Другого выхода ведь нет! — решительно заблестели Зойкины глаза. — Только где вы возьмете отчеты геологов?

— Мне бы выйти, а там я что угодно состряпаю — есть люди, напишут что надо. Не сомневайся! Я просто уверен в том, что буквально через несколько дней мы с тобой уже сможем встретиться в Москве. Кстати, назови мне свой мобильный номер, я тебе позвоню, — ободряюще улыбаясь, сказал Андрей Кириллович.

— Я не пользуюсь им, Генка запретил.

— Правильно запретил, но как только ты узнаешь, что милиция за тобой больше не охотится, включи его, и я тебе позвоню.

Зоя написала ему на обрывке бумажки свой номер, Легостаев посмотрел на него, запомнил и вернул ей.

— Теперь о деталях, — продолжил он. — Деньги у тебя на дорогу хотя бы есть?

— У меня — нет. Но наверное, есть у Гены…

— Хорошо. Итак, повторим еще раз. На всякий случай в гостинице не селись, найди, так же как и здесь, какое-нибудь частное жилье. У меня в Якутске есть своя квартира, но, думаю, тебе там лучше не показываться. Иванову назначишь встречу в людном месте. Потребуй, чтобы он был один. Скажешь Сергею, что операция будет осуществляться в два этапа. Первый: он получает камень из твоих рук, когда тебе принесут официальные извинения и вернут твой паспорт. Второй: он получает бумаги и договоры на месторождения из моих рук, когда я выйду на волю и узнаю от тебя, что все в порядке. Причем не по телефону, а при личной встрече. Для этого я должен оказаться в Москве.

— А если он возьмет камень, а вас освобождать не станет?

— Станет. Он жадный, я подчеркиваю. Чтобы заграбастать новые миллионы, он на все пойдет. В любом случае надо рисковать. Кто не рискует, тот знаешь что?

— Не пьет шампанского…

— Правильно! А мы с тобой будем его пить уже через недельку-другую! Выше нос! Все у нас получится. Я выйду, и потом… — Глаза его сузились, в них мелькнули и тотчас погасли жесткие искры. — Шампанское будем пить потом, — неожиданно спокойно закончил он фразу.

Зоя, заразившись его оптимизмом, улыбнулась:

— Я знала, что вы что-нибудь придумаете!

— Ты, пожалуйста, попроси своего Гену, чтобы он поехал с тобой. Пусть подстрахует тебя. Ведь он тоже, как я понял, угодил в эту историю. Вы справитесь! — Он порывисто обнял ее, прижал к себе.

«Бедная, бедная девочка! Но какая отважная! Почему все это на нас свалилось?!» — подумал Андрей Кириллович.

«Несчастный дядя Андрей! Хоть бы у нас все вышло!» — наверное, впервые в своей жизни подумала о ком-то другом Зоя.

При прощании у обоих остро защемило в груди.

После Зоя с трудом могла вспомнить, как она выбиралась из СИЗО, как шла мимо надзирателей, охраны, пропускного пункта. Как получила из рук капитана свои фальшивые документы и добежала до машины Снегиря, стоявшей неподалеку от ворот. Она была настолько поглощена предстоящим ей новым делом и камнем, который буквально жег ей кожу под плотной тканью бюстгальтера и просторной блузкой, что забыла и думать об опасности.

Геннадий увидел ее воодушевленное выражение лица и понял, что операцию эту они проделали не напрасно. Зоя плюхнулась к нему на заднее сиденье и подмигнула.

— Порядок! — весело заявила она и открыла было рот, чтобы продолжить, но Гена указал ей глазами на сидевшего за рулем Снегиря и отрицательно покачал головой — молчи, мол!

Снегирь обернулся.

— Все хорошо? — полувопросительно-полуутвердительно сказал он. — Я же вам говорил, не волнуйтесь! Поехали, я подкину вас до дома. Какой адрес?

Адреса ребята не знали, только название улицы, и потому сбивчиво объяснили ему, в какую часть города их отвезти. Зойка все же не удержалась и полезла в портфель, чтобы продемонстрировать своему другу запись в папке. Адвокат заметил ее движение и наблюдал за ними, периодически поглядывая в зеркало заднего вида. Он видел, как Зоя открыла папку, что-то показывая Геннадию, подписала что-то там и еще раз протянула ему бумагу — у того вопросительно и тревожно приподнялись брови. Кроме того, Снегирь присматривал и за серой «девяткой», тронувшейся одновременно с ними от ворот СИЗО и следовавшей за его «маздой» в некотором отдалении.

Когда он подвез их к дому, ребята торопливо распрощались, поблагодарили его за помощь и вошли в свой подъезд. «Девятка» припарковалась у тротуара; развернувшись, Снегирь остановился рядом и кивнул сидевшим в ней мужчинам. Один из них приоткрыл боковое стекло и поговорил о чем-то с адвокатом. «Мазда» уехала, «девятка» осталась стоять во дворе.

Примерно через час московская парочка вышла из дома; тут же на дороге они поймали такси. Машина тронулась по направлению к банку. Девушка осталась сидеть в ней, а парень встал в очередь к банкомату на улице. Из «девятки» вышел мужчина в серой кепке, надвинул ее поглубже на лоб и пристроился позади Геннадия, но тот не обратил на него никакого внимания; преследователь же буквально пересчитал купюры, которые тот вынул из щели аппарата.

«Хвост» последовал за такси и далее — в аэропорт. Тот же человек неторопливой походкой направился вслед за Геной и Зоей к кассам. Зоя присела на скамейке в зале, а ничего не подозревающий Геннадий пошел покупать билеты. Мужчина в кепке встал в очередь вслед за ним, он слышал каждое слово кассира: прямых рейсов нет, но можно лететь сначала в Питер, потом в Новосибирск, а уж оттуда в Якутск. Как раз на сегодня есть удачное сочетание — в питерском и новосибирском аэропортах придется подождать всего по часу до пересадки. Билеты пока в продаже есть. Геннадий расплатился кредитной картой, а кассирша, выдавая ему билеты, четко повторила номера рейсов, даты, время отлета и прибытия. Человек, стоявший за спиной Геннадия, вышел из очереди и, отойдя подальше, достал сотовый телефон.

— Москвичи сегодня улетают. Завтра будут в Якутске, в шесть ноль пять по тамошнему времени, — доложил он.

* * *

— Быстро, быстро, поторапливайся. Времени совсем нет, — подгонял Гена подругу, собираясь в путь.

— Да все уже, все. Через пятнадцать минут выходим.

— Не хотелось бы мне звонить по мобильнику, но придется — с твоего еще опаснее. Надо же будет как-то связаться с этим Ивановым. Да и матери позвонить хочу, попросить ее, чтобы выслала телеграфом денег в Якутск. Иначе мы там так и останемся — добраться до Москвы будет не на что. Ты меня окончательно выпотрошила, — говорил Гена, упаковывая вещи.

Ответом ему был извиняющийся и благодарный взгляд Зои.

— Позвонить можно и из автомата, не надо рисковать. Ты же сам меня учил. А насчет денег… я могла бы дать телеграмму отцу или деду, но боюсь, они уехали на похороны. Нам бы только провернуть это дело, продержаться еще чуть-чуть. А там я возмещу тебе все расходы.

— Даже и не знаю теперь — стоит ли. На фоне твоего камня наши траты выглядят, мягко говоря, неравноценными. Подумать только! Ты целый год носила с собой миллион долларов!

— Я и понятия не имела о ценности камня.

— Как же так можно? Ты же из города алмазов, из семьи алмазодобытчиков! Ты что, не спросила у деда, что за камушек он тебе дал на «черный день»? А с твоим легкомыслием и бесшабашностью это неудивительно.

— Дед сказал, что алмаз дорогой, и все. Я думала — крупный камень, но нечистый. Ну знаешь, с трещинами, с вкраплениями.

— Думала… А может, и твое счастье, что так думала. Иначе давно бы уже пристроила камень, да еще за бесценок.

Зоя беспечно пожала плечами:

— Да, что ни делается, все к лучшему. Значит, так судьба распорядилась.

— Жаль отдавать его за просто так! — с досадой бубнил Геннадий.

— Не жалей. Тем более выхода другого нет. Или тюрьма, или камень. Ты бы видел, во что превратился Легостаев! Никаких камней, никаких денег не жалко — лишь бы туда не попасть!

— Или женская логика все-таки непостижима, или в тебе произошли изменения. Под напором, так сказать, жизненного воспитательного процесса. То ты ни о ком и ни о чем не думала, кроме себя и своего наследства, то тебе миллиона долларов не жалко. Тебя не поймешь.

— За этим миллионом стоят жизни трех человек — твоя, моя и Андрея Кирилловича, — серьезно произнесла Зоя. — Что тут еще понимать?

— Ты могла бы продать этот камень, скрыться навсегда ото всех нас, от этих проблем. Уехать за границу… не знаю что еще сделать!

— Не понимаю, что ты несешь, — сухо отозвалась Зоя. Она стояла у трюмо и поправляла макияж.

Геннадий пристально посмотрел на свою подругу, вернее, на ее отражение в зеркале.

— Я тебе предлагаю плюнуть на все! Давай уедем вдвоем! Сделаем себе фальшивые документы, Снегирь нам поможет. Продадим камень — и весь мир в кармане! Надо только все как следует продумать…

Зоя уперла руки в бока и с возмущением обернулась.

— Ты что?! Дурак? Мозги помутились? Алмазный блеск застил глаза? Да ты подумай, что ты мне предлагаешь? Предать его?! Да ты просто… сволочь ты!

И тут… У Зои даже закружилась голова от внезапно охвативших ее подозрений. Она растерянно села на постель, ей стало страшно. Ведь Гена может действительно ее предать! Отнять камень, исчезнуть. Она испуганно прижала руку к груди, туда, где за толстым свитером, просторной блузкой и кружевом лифчика лежал алмаз. Ее глаза испуганно следили за тем, как Геннадий как ни в чем не бывало запихивает вещи в сумку, ходит по комнате, поглядывая на нее острым, пытливым взглядом. Он казался ей каким-то новым, незнакомым, странным.

— Уходи отсюда, — прошептала она в страхе. — Держись от меня подальше!

Неожиданно он резко подскочил к ней, сел рядом на корточки. Зоя, насколько могла, отстранилась назад. В глазах ее забилась паника, она отчаянно завизжала.

— Зоя! — Он встряхнул ее за плечи. — Я пошутил! Да ты что?! Зоя, перестань, услышат! Очнись! Опомнись! Ты что, мне поверила? Я просто проверял тебя. Ну не все же тебе выступать в роли искусительницы! — И он искренне рассмеялся, а глаза его вновь стали близкими, какими она их хорошо знала.

Она все еще недоверчиво смотрела на него, но на сердце немного отлегло.

— Да перестань ты! Ну неужели я похож на такого… Мне просто захотелось… как бы это правильно сказать… ну, испытать тебя на прочность, что ли. Испытание ты выдержала!

— Ну и шуточки у тебя, Колыванов! — укоризненно качала головой девушка.

— Ну прости, — примирительно сказал он. — Ты небось подумала, что я у тебя алмаз хочу отобрать? Ну как ты могла меня в этом заподозрить?

Он видел, что девушку все еще одолевают сомнения.

— Зоя, разве я стал бы покупать билеты в Якутск, если б что-то подобное планировал?

— А почему нет? Зачем ты внес в память своего мобильника телефоны Иванова? А? Хотел ему сам мой камень продать?

— Дурочка! Тогда бы я купил билеты только для себя. А телефоны я записал на всякий случай, мало ли что с тобой может случиться на этих переговорах! Хоть знать, с кого спрашивать. И потом это старая журналистская привычка — я всегда дублирую информацию, чтобы не потерялась.

— Нет, ты все-таки идиот. Знаешь, в таких обстоятельствах что угодно можно подумать! Откуда мне знать, что у тебя на уме? — Она уже несмело улыбалась ему в ответ, с души словно сваливалась огромная тяжесть.

— Это только лишний раз доказывает, насколько ты невнимательна к людям! Мы уже столько времени знакомы, а ты…

— Ничего это не доказывает. Когда речь идет о таких деньгах, крышу начисто может снести. И вообще, нечего мне снова морали читать!

— Хорошо, морали читать не буду. А крыша моя при мне, не волнуйся. Собирайся быстрее лучше, а то в аэропорт на регистрацию опоздаем. Еще и матери надо позвонить…

— Ох, Генка, ну и нагнал ты на меня страху. Больше так не делай! — Она встала с постели и начала напяливать на голову свой парик.

— Обещаю.

Выходя из дома, Гена позвонил в соседскую дверь и попросил открывшую ему женщину передать бабе Наталье, что квартира свободна. Ключ, как велела бабка, они оставили под ковриком.

Серая «девятка», дежурившая у подъезда, тихо зашелестела колесами вслед за машиной, в которую погрузились со своими пожитками ребята.

В сутолоке аэропорта человек в серой кепке неизменно следовал за ними. Улучив подходящий момент, он выхватил у девушки ее «адвокатский» портфель, в котором лежала папка с записанными на листке телефонами и пометкой «Якутск».

Зоя хотела вскрикнуть, погнаться за ним, но тут же опомнилась — чтобы не привлечь ненароком внимания, она даже зажала себе рот рукой и только дернула Геннадия, шедшего чуть впереди.

— Генка! У меня выхватили портфель!

— Что? Кто? — обернулся он к ней в тревоге.

— Вон тот, смотри, в серой кепке!

Быстрым шагом, почти бегом, человек с портфелем кинулся в скопление людей, затерялся среди них, затем его голова мелькнула в дверях, ведущих на улицу.

— Черт! — воскликнул Геннадий. — Не вздумай бежать за ним. Стой на месте!

Ребята в растерянности смотрели друг на друга — ими овладели одни и те же мысли: кто это? Обычный вор или некто более опасный для них?

— Так. Продолжаем движение. Потом обсудим. Говорил же тебе — оставь ты этот портфель, зачем он вообще нужен?

— Ну да, я не привыкла вещи просто так выкидывать.

— У тебя там ведь не было ничего ценного?

— Нет, только папка, а в ней листок с телефонами. — Ее огромные распахнутые глаза готовы были вот-вот пустить слезы.

— Сейчас главное — пройти регистрацию. Не трясись, когда будешь подавать билет и паспорт. Будь спокойна, хорошо? Ничего страшного пока не случилось, — пытался привести ее в чувство Гена. — В любом случае уже через два часа мы будем далеко отсюда.

— Да, да… Я спокойна. Все хорошо, — как заклинание повторяла Зоя. Но ее уже выбили из колеи, голосок дрожал. Геннадий, видя, что девушка совсем расклеивается, твердо и уверенно произнес:

— Ну же! Войди в образ! Вспомни, как ты проходила через охрану СИЗО. Выкинь из головы этот портфель и этого человека!

Зоя постаралась внять его советам и внутренне собраться. К счастью, на этот рейс собралась большая толпа пассажиров — ребята пришли в самый пик регистрации, и контролер старался побыстрее пропустить наплыв людей. Сверяя ее билет с паспортом, он только кинул быстрый взгляд на Зою, которая от напряжения сжала губы, но никаких подозрений ни она сама, ни ее документы не вызвали. Так что через некоторое время Гена и Зоя, успешно пройдя кордоны, оказались на борту, в мягких темно-синих креслах.

— Уф-ф! — вздохнула девушка с облегчением и открыла бутылку с минеральной водой. И жадно, захлебываясь, выпила почти все.

— Больше всего я боялся, что у тебя найдут алмаз. Но пронесло, — сказал Геннадий.

— Да уж… А этот, что портфель у меня вырвал?

— Если это не местный воришка, то… дела наши плохи. Нас мог сдать Снегирь, больше некому. Он видел, как ты показывала мне в машине папку с бумагами, доставала ее из портфеля. А вор выхватил у тебя именно портфель — не сумку. Может быть, это обычное совпадение, а может…

Зоя в тревоге смотрела на него.

— Хорошо еще, что ты переписал эти номера в свой мобильник. Не представляю, что бы мы делали, если…

— Да. Как будто предчувствовал, — усмехнулся Генка. — Но меня волнует другое. Если этот мафиозный адвокат сдал нас, то кому? Своей братве или «АЛМИРе»? Кому понадобилось знать, что тебе сказал Легостаев и какая запись в той папке?

— А какая разница? Что это меняет? В нашей ситуации — все равно.

— Не все равно. «АЛМИРА» страшнее. Они прочтут записанные тобой телефоны и вычислят, кто может вступиться за Легостаева. Иванова тоже могут убрать, понимаешь?! И что тогда? Хуже того — убрать могут тебя, так же как твою тетку. Да и меня заодно…

— Господи, нет… — В Зоиных глазах разлилась тоска. — Но они же не знают, что я собираюсь с Ивановым встречаться! Может, я ему просто позвоню… И вообще мы летим в Питер!

— Если за нами следили в аэропорту, так могут узнать у кассирши, куда госпожа Журавлева взяла билеты. Пара купюр — и все. А встретить нас могут в любом месте, хоть в Питере, хоть в Якутске — ты же свое фото тому хмырю на удостоверение давала! Что стоило его отсканировать и разослать?..

Зоя совсем упала духом. Гена заметил, что глаза у нее опять на мокром месте, и пожалел о своих словах — зачем напугал девчонку такими мрачными прогнозами?

— Не расстраивайся раньше времени, — приобнял он ее, спеша успокоить. — Будем надеяться, что это случайность, обычный вор, и никакой слежки за нами не было. К тому же Иванов слишком крупная фигура, чтобы его просто так хлопнули. Но впредь нам надо быть начеку… Внимательнее смотреть вокруг. Это я тебе все к тому и говорил.

Самолет уносил их в белую ночь — в Питер. Оба сидели в глубокой задумчивости, каждый размышлял о чем-то своем. А еще через несколько часов, на других авиалайнерах, отсчитывающих в обратном направлении меридианы, они полетели навстречу неизвестности — в далекий Новосибирск, затем в Якутск.

Заняться своим основным, как он считал, делом — убийством нотариуса — Заморочнов смог только после обеда. Половину субботнего дня он просидел в кабинете, приводя в порядок бумаги и протоколы опроса свидетелей ночной перестрелки в казино. Только что пришел Саватеев, у которого тоже пропал выходной — ему пришлось выезжать на проверку задержанных в разных концах Москвы девушек, похожих на Зою Журавлеву. Настроения у него не было никакого, вчера вечером майор опять давил на психику, орал и брызгал слюной: не можете поймать лахудру какую-то! А ее поиски и сегодня не продвинулись ни на шаг.

— Что новенького? — спросил Саватеева старлей, аккуратно складывая исписанные листки в стол.

— Отвали, — огрызнулся тот.

— Чего ты злишься?

— А то, что дел по горло, а Никоненко достал уже с этой Журавлевой! Вынь да положь ему девку! — Дима достал чайный пакетик, кинул в чашку, добавил три куска сахара и заварил крутым кипятком. — Жрать охота, сил нет. Крошки с утра во рту не было.

— У меня есть бутерброды. Мать принесла, беспокоится. Съешь, может, подобреешь, — подтрунивал Алексей над товарищем. — А Никоненко — он не одного тебя достал. Меня вон тоже загрузил. Как нарочно еще казино это…

— Вот именно. Черт-те что в Москве творится! Весеннее обострение, видать, наступило — вешают, стреляют, грабят, режут…

— Ну так что по делу Журавлевой? Сегодня обязательно надо к ее деду сходить. Я еще вчера собирался это сделать, да, понимаешь, было не до того… Тебя, я слышал, майор на похороны отправил?

— Да, был я там. Никого подозрительного не видал. Приехали какие-то сотрудники Нотариальной палаты, пара старух с ее двора да три юриста из самой конторы — Заварзина, Иванова и эта, как ее… ну, самая симпатичная, блондинка…

— Бронская, — подсказал Алексей.

— Да, Бронская. Приятная девочка, да?

— Ага, — согласился с ним старлей.

— Ну и старик Журавлев, конечно, был. А поговорить тебе с ним не удастся — уехал он уже.

— Куда? — не понял Заморочнов.

— Ну домой, наверное, куда же еще. В свой медвежий угол. Ну в смысле к себе, в Якутию. Ты же помнишь, наружка докладывала, что он в авиакассу ходил. Он даже поминки не устраивал, сказал, что на самолет торопится. Так что и дед нас на девчонку не вывел.

— Странно… Дед вроде хотел крутые похороны устроить. Как это — без поминок?

Саватеев набил полный рот хлебом с сыром и увлеченно жевал, едва выговаривая:

— Может, на другой день билетов не было, вот и сорвался по-быстрому. По-моему, женщины сами в какое-то кафе пошли посидеть, помянуть коллегу. А я прямо с кладбища умчался по районным отделениям — майор приказал. В два места пришлось ехать и все на своих двоих, Никоненко даже машины не дал! Там девчонок по нашей ориентировке задержали, да только опять не тех. А ты знаешь, что наружку с квартиры Колыванова сняли?

— Почему? — оживился Заморочнов.

— Я видел, что у тебя дел по горло, и сам дозвонился этому пропащему главному редактору. Журналиста, оказывается, в командировку в Архангельск направили. Вернется через неделю. Так что плевал он на твою подписку о невыезде. Странно, что телефон у него молчит как мертвый. Что ж он, на работе не отчитывается, что ли?

Заморочнов насторожился. «В Архангельск? В третий раз этот город мелькает в деле Журавлевой! Там под арестом находится Легостаев; там обделывает свои делишки Иноземцев, с которым была связана нотариус… Теперь туда выехал друг Зои! А может, парень вызвался ей помочь? Ведь Зоя наверняка знает, с кем и по какому поводу Журавлева сотрудничала. А у Колыванова хорошее прикрытие — корреспондент известного журнала! А если он туда вместе с девчонкой и поехал? Нет… Куда она без документов сунется, паспорт-то ее у меня лежит…» — загудели, закружились в его голове мысли.

— Ну дела… — только и мог произнести старлей.

— Вот именно. Говорил я тебе, давай возьмем журналиста. А ты заартачился… Он, может, и не стрелял в нотариуса, но где скрывается ее племянница, наверняка знает. Посидел бы у нас пару дней, как миленький бы все выложил. Теперь дожидайся его неделю… А девчонку возле его дома ловить бессмысленно — раз она до сих пор там не появилась, значит, он ее предупредил. Да и людей не хватает — вот и сняли наблюдение.

— Какой идиот раньше времени слил в газету информацию о наших подозрениях? — с досадой воскликнул старлей. — Напугали девчонку, теперь прячется… Давно бы уже все рассказала.

— И дело уже бы закрыли, — промямлил полным ртом Саватеев и сделал большой глоток из чашки.

— Да я не о том. Я сейчас новую версию убийства разрабатываю, и Никоненко, между прочим, в курсе.

Дима вытаращил на него удивленные глаза.

— Да, — продолжал Заморочнов. — Помнишь записи в ежедневнике нотариуса? Там фамилии были крупных алмазных тузов. Так вот, Журавлева-старшая звонила им без конца за последний месяц, я проверил. Она, судя по всему, влезла каким-то образом в их бизнес.

— И что?

— А то, что две из этих нитей ведут именно в Архангельск!

Саватеев отставил в сторону пустую чашку, стряхнул крошки со стола и подсел поближе к Заморочнову:

— Ничего себе! А доказательства есть?

— Пока нету, — нехотя признался старший лейтенант. — Была бы Зоя, так рассказала бы чего-нибудь. Наверняка она в курсе.

— А-а, — махнул рукой Саватеев, враз потеряв интерес к словам Заморочнова.

— Но доказательства надо искать! Я хочу узнать о Легостаеве! Этот фрукт из окружения Журавлевой связан с алмазами и сейчас в архангельском СИЗО сидит. А второй — Иноземцев — в Архангельске работает. Чего-то там мухлюет с акциями алмазных предприятий. С ним тоже прокуратура разбирается. Жалко, что сегодня суббота, а то я уже созвонился бы с тамошними следователями.

В глазах Димы вновь засветился интерес, но быстро потух — как только он вспомнил о Никоненко.

— Зачем тебе это надо, Лешка? Чего ты упираешься? Привык в своем УБЭПе во всем видеть экономическую подоплеку.

— Может, эта версия и не верна. Но проверить надо.

Саватеев промолчал, а Заморочнов зловеще продолжил:

— Вот когда новый труп появится, тогда мы все будем упираться, не я один…

— Какой труп? — подозрительно переспросил Дима.

— Колыванова. Если он поехал в Архангельск, чтобы расследовать это убийство, а вовсе не по заданию редакции…

— Слушай, не каркай!

— А я и не каркаю. Не нравятся мне эти архангельские совпадения.

В Якутске было гораздо теплее, чем в Архангельске. Здесь уже несколько дней стояла ясная, солнечная погода — южный антициклон гнал из тайги прогретый, напоенный смолистыми запахами воздух. Зоя даже сняла свой толстый свитер и достала из сумки кофточку полегче. В ней она выглядела более элегантно, чем в бесформенном свитере, не сочетающемся с длинной коричневой юбкой.

В аэропорту их уже встречали… В зале прибытия дежурили двое парней, которые без труда опознали ребят в толпе прибывших пассажиров. В дальнейшем они следили за всеми их передвижениями по городу. Зоя с Геной были, разумеется, настороже, однако точно определить, есть ли за ними «хвост», не могли.

Сойдя с самолета, Зойка, напуганная предостережениями своего приятеля, все время озиралась по сторонам.

— Ген, мне кажется, что вон тот мужик в шляпе идет за нами!

— Какой?

— Вон-вон, в плаще и в шляпе темной! Сзади и чуть левее.

Гена посмотрел в ту сторону; в этот момент к «шляпе» как раз подскочила женщина с ребенком, они обнялись и направились в другую сторону от них.

— Нет, ты ошиблась.

Помня свой архангельский опыт, ребята пошли по проверенному пути: отыскали бабульку, согласившуюся пустить их к себе на квартиру. В качестве аванса Генке пришлось отдать чуть ли не последние наличные. Пока ехали на такси до места, Зойка опять зашептала ему на ухо:

— За нами едет машина, темный «опель», от самого аэропорта!

Гена стал время от времени оборачиваться, косясь на действительно державшийся поблизости автомобиль, но спустя десять минут «опель» свернул на перекрестке.

— Опять показалось, успокойся…

Квартира им попалась не в пример той, что сдавала баба Наталья: какая-то запущенная, грязная, на самой окраине. Можно было, конечно, попытаться поискать что-то более приличное, но им не хотелось тратить на это драгоценное время — они спешили сделать то, за чем приехали.

Предстояло еще получить деньги от Генкиной матери. Оставив вещи, они сразу же отправились по делам. До центрального телеграфа пришлось добираться на общественном транспорте: тратиться на такси Геннадий не рискнул. Зато там их уже ждал перевод до востребования — без лишних вопросов Генкина мать оперативно выслала денег. Ребята почувствовали себя несколько увереннее.

В центре города они осмотрели несколько ресторанов и облюбовали один из них как будущее место встречи с Ивановым. Даже скромно позавтракали там, примеряясь к обстановке. Между тем неприметные парни, которые так ни разу и не попались им на глаза, неотступно следовали за ними повсюду. Только их стало уже трое.

Из телефона-автомата, что располагался неподалеку от ресторана, было решено сделать звонок Иванову. Геннадий дал последние наставления своей подруге по предстоящей беседе, и они втиснулись вдвоем в тесную телефонную будку. Зоя набрала номер. На том конце провода ответили не сразу, но все же ответили.

— Да, — прозвучал в трубке низкий мужской голос.

Зоя, растерявшись вдруг, пискнула:

— Алё…

— Слушаю, — сказал собеседник, и в его тоне послышалось нетерпение.

— Сергей Вячеславович?

— Ну… говорите же!

— Я звоню от Легостаева. — Минута его молчания показалась Зойке вечностью. Она еще раз повторила, делая ударение на каждом слове: — От Андрея Кирилловича Легостаева.

— Да понял я. Кто вы?

К этому вопросу Зоя не была готова и потому назвалась ставшим уже привычным ей за последние дни именем:

— Журавлева Нина Львовна.

Вновь последовала долгая пауза, и Зоя заволновалась:

— Вы меня слышите?

Собеседник молчал.

Зоя уже в панике закричала:

— Алё… Сергей Вячеславович!

— Что вам угодно? — прорезался наконец его настороженный голос.

— Встретиться. У меня для вас есть… очень выгодное предложение.

— Я не могу, — последовал на этот раз быстрый ответ.

— Подождите, подождите! — Зоя испугалась, что дело сорвется. — Мое предложение такое, что вы не сможете от него отказаться… Вернее, это предложение Легостаева…

Генка, следивший за ходом разговора, закатил в ужасе глаза и покрутил пальцем у виска, показывая Зое, что она говорит не то, что надо. Но Зоя от страха, что вот так легко может рухнуть их план, выкладывала все козыри.

— Его месторождения… алмаз… вы… вы не сможете отказаться!!! — отчаянно тараторила она в трубку. В динамике послышалось тяжелое дыхание Иванова — тот размышлял.

Генка в этот момент застучал костяшками пальцев по своей голове, а потом по пластику телефонной кабинки, показывая Зое, что она полная дура, и строя ей ужасные гримасы. Она только отмахнулась и отвернулась от него, чтобы не мешал. Наконец в телефоне вновь зазвучал низкий голос:

— Хорошо. Когда и где? До вечера я занят, должен быть на открытии городской фотовыставки.

— Минуточку… — Зоя зажала трубку ладонью и прошептала, обернувшись к Геннадию: — Он говорит, что освободится только вечером!

— Это плохо. Он сможет подготовиться! Дай-ка сюда! — Гена почти что силой вырвал у нее трубку и продолжил разговор сам — четко, деловито, с напором: — Дело срочное. Измените свои планы.

— Это еще кто?

— Я ее друг. И друг Легостаева. У нас очень важное сообщение, мы только что от него. Приезжайте сейчас же в ресторан «Шишки». Крайний столик у окна, рядом с оркестром. Мы будем там вдвоем, а вы должны приехать один. Не хотите упустить свою выгоду — приходите. Иначе нам придется обратиться к другим людям…

— Хорошо, — сказал Иванов. — Но я приеду через полтора часа. — И, не давая времени возразить, отключился.

— Вот как надо разговаривать, — накинулся Генка на свою подругу. — А то стоит, мямлит что-то… Голос должен быть наглый, уверенный, твердый. Ты владеешь ситуацией, запомни. Ты делаешь ему выгодное предложение. Так что и веди себя соответственно. Еще раз повторяю: ты хозяйка ситуации, ты ставишь условия, ты диктуешь. Алмаз — твой. Запомни!

— Это что, аутотренинг такой? — язвительно отозвалась девушка.

— Нет. Это сегодняшняя жизнь такая. И надо жить по ее законам. А будешь мямлить, тушеваться — Иванов живо сообразит, что ты слабачка, и обязательно этим воспользуется, — внушал ей Геннадий.

Зоя насупилась.

— И потом, зачем ты сказала про алмаз, про месторождения? Разве по телефону такие вещи обсуждают?

— А если бы он бросил трубку? Я едва его удержала! — оправдывалась Зоя.

— Ты не права, и ты это знаешь. Зачем препираешься? — укорял ее Гена. — Все твой дурной характер, вредный.

— Уж какой достался! — Зоя вскинула голову и демонстративно отвернулась.

— Ладно, не обижайся. Я просто хочу, чтобы все прошло нормально. Что будем делать, как время коротать? Он приедет через полтора часа.

Девушка пожала плечами.

— Предлагаю подождать вон в том сквере, напротив ресторана, — предложил Геннадий. — Заодно посмотрим, не появится ли кто здесь раньше срока, не пришлет ли кого Иванов. Ресторан оттуда хорошо просматривается, подъезды к нему тоже. Так что иди садись на скамейку возле памятника и наблюдай внимательно. А я пойду закажу столик, чтобы не заняли. Место здесь вроде приличное, к обеду сюда может народ подойти. Да еще название у него такое… говорящее — «Шишки», — нервно хохотнул Генка.

Зоя послушно перешла узкую дорогу и уселась на скамейку возле клумбы с распускающимися тюльпанами, заняв удобную позицию для наблюдения. И тут ее взгляд наконец упал на машину, которая стояла на обочине. В ней сидели трое. Сначала девушка придала этому факту мало значения, помня о предыдущих напрасных страхах. Однако ее взгляд упорно возвращался к машине снова и снова. Через некоторое время из ресторана вышел Геннадий и направился к ней. Он принес газету и сунул Зое: читай. Но строчки плыли у нее перед глазами, да и газета была неинтересная — рекламный листок, лежавший на стойке бармена. И девушка то и дело поглядывала в сторону стоявшего автомобиля. Ей казалось, что мужчины, сидевшие там, смотрят прямо на нее, хотя расстояние было довольно приличным. Наконец она не выдержала:

— Геныч! Видишь ту машину? Она тут стоит уже полчаса.

— Подумаешь. Ждут ребята кого-то.

— Они все время смотрят на нас.

— Да ну, ерунда. Тебе опять кажется. У тебя просто развилась излишняя подозрительность.

Зоя поежилась:

— Сам же предупреждал, что за нами могут следить, а теперь…

Они посидели еще немного. Гена тоже с беспокойством стал думать об этой машине. Время тянулось бесконечно медленно. Нервы у девушки сдавали.

— Давай немного пройдемся. Не могу больше сидеть. Далеко уходить не будем, здесь по дорожке походим. Смотри-ка, а машина все стоит…

Словно услышав ее, автомобиль медленно тронулся и поехал вперед.

— Все-таки у страха глаза и в самом деле велики, — с облегчением сказал Генка. — Почти как у тебя, такие же большие.

Зоя была поглощена собственными размышлениями и потому пропустила шутливый комплимент мимо ушей.

Между тем автомобиль, вызвавший их тревогу, остановился, едва свернув на ближайшую улицу. Из него вышел человек и направился в сквер. Он надел темные очки, что было вполне оправдано в такой солнечный день, закурил и уселся на скамейку в некотором отдалении от памятника. На праздного гуляку ни Зоя, ни Гена не обратили никакого внимания.

Бесконечные минуты ползли как черепахи. Время превратилось в вязкую, тянущуюся субстанцию. Они почти не разговаривали, только Зоя часто спрашивала, сколько еще осталось ждать… Генку это нисколько не раздражало, он терпеливо отвечал ей, понимая, в каком состоянии сейчас пребывает его подруга. К их обоюдной радости, в окружающем пространстве никто подозрительный не появился — только прохожие сновали через сквер, а в ресторан зашла какая-то молодая пара, да трое солидных мужчин подъехали на разных машинах с водителями и, пожав друг другу руки и громко переговариваясь, скрылись внутри. Они не заметили, как парня в темных очках, прохлаждавшегося на скамейке в сквере, сменил другой, с жиденькой бородкой и банкой газировки в руках.

За двадцать минут до назначенного часа Геннадий решил еще раз проинструктировать главную переговорщицу.

— Зоя! Сейчас мы пойдем и сядем за тот столик. Окна там большие, так что надо продолжать следить за подъезжающими машинами и людьми, входящими в ресторан. Если Иванов не выполнит нашего требования и заявится сюда с кем-то еще, не вздумай показывать ему алмаз. На этот случай наши переговоры не отменяются, но ты говори только о месторождениях. Поняла?

Зоя молча кивнула.

— Дальше. Напоминаю тебе, как ты должна себя вести. Ты не просительница, не бедная несчастная девочка, которая пришла умолять кого-то тебе помочь. Ты уверенная в себе, жесткая, непробиваемая акула. Ты явилась сюда с позиции силы. Цена, которую ты предложишь Иванову за вашу свободу, несоразмерно высока. И если он будет выставлять дополнительные условия, требовать каких-то гарантий — не срывайся, по своему обыкновению, не дерзи. Без паники, без колебаний, просто и спокойно, я подчеркиваю — спокойно! — скажи, что есть другие люди, которым это будет интересно. И если он жаден, как говорил Легостаев, то это его должно подстегнуть. Помни: хозяйка ситуации — ты!

Девушка сняла свои модные очки и обратила на него глаза. При свете солнца они выглядели вовсе не такими графитово-темными. Генка смотрел в них, и где-то внутри его всколыхнулась до сих пор сдерживаемая нежность. Сам не зная почему, он вдруг обнял ее и неловко чмокнул в щеку.

— Держись.

— Я постараюсь.

Когда она водрузила очки обратно на свой тонкий носик и вновь посмотрела на Геннадия, он увидел вдруг совершенно чужую, незнакомую Зою: сдержанную, собранную, решительную, враз повзрослевшую женщину. Глаза ее вновь потемнели, спина выпрямилась, подбородок вздернулся, тонкие ноздри затрепетали, а уголки губ опустились книзу, придав лицу холодное, чуть презрительное выражение. Гена даже немного опешил, а Зоя, прыснув от смеха и став привычной ему Зойкой, сказала:

— Так выглядит хозяйка ситуации?

— Ну, примерно, — сказал со смущением и каким-то новым чувством скрытого уважения ее приятель.

Ровно в четырнадцать часов в небольшой зал ресторана «Шишки» неторопливой походкой вошел крупный мужчина лет сорока пяти. Он был одет в бежевые брюки, над которыми нависал плотный живот, и светлый пуловер тонкой шерсти. В руках — маленькая сумочка-борсетка, ключи от машины с брелоком сигнализации. Его модно стриженные волосы блестели свежим лаком и совсем не гармонировали с широким «рязанским» лицом: боксерский нос сильно приплюснут, губы как два больших пельменя — под стать расплывшемуся носу, лоб прорезан двумя глубокими морщинами. На густую бровь тонкой змейкой наползал шрам, рассекая ее надвое.

Человек подошел к стойке бара, попросил стакан воды и огляделся. Его взгляд скользнул по шумной компании мужчин, сидевших в центре зала и с упоением расправлявшихся с многочисленными блюдами, — они не вызвали в нем интереса. Одновременно он отметил две молодые пары: одна сидела в самом темном углу за бутылкой вина, вторая пила чай за противоположным столиком, рядом с пустовавшей в это время сценой. Эти двое тихо о чем-то переговаривались и поглядывали на него. В них он безошибочно определил звонивших ему людей, но подходить медлил — вновь повернулся к бармену, что-то с ним обсудил и только затем неспешно направился к столику, покручивая на пальце ключи от машины.

Зоя и Гена видели, как он подъехал на темной иномарке, за рулем которой сидел сам, и оставил ее на небольшой парковочной площадке у ресторана. Мужчина двигался к их столику, и Гена прошептал:

— Видимо, это он, и, судя по всему, один. Все идет по плану.

— Да уж… Такому и охрана не нужна, он сам залог собственной безопасности! Ты только посмотри, натуральный бандюк! — ответила Зоя и обернулась к мужчине, безотчетным движением поправив парик и приветливо улыбаясь.

Человек остановился в полуметре от их столика.

— С вами я разговаривал по телефону? — спросил он, и ребята узнали низкий баритон и окающий говор, который они слышали некоторое время назад.

— Вы Сергей Вячеславович? — продолжая улыбаться, уточнила Зоя. Она вся была как натянутая струна, но ощущал это только Геннадий.

— А вы Нина Журавлева? — Он приподнял свою густую бровь со шрамом; в глазах его заплясали веселые искры.

— Присаживайтесь, — пригласил Гена и отодвинул один из стульев.

— Я вас слушаю. Только сначала скажите, кто вы.

Зоя достала из кармана своей кофточки адвокатское удостоверение, состряпанное Снегирем, и протянула Иванову. Тот внимательно посмотрел на него со всех сторон, покрутил в руках и, не возвращая ей, повторил:

— Так кто вы?

— Вы же видели. — Она потянулась за своей липовой «корочкой», но Иванов быстрым движением отдернул руку.

— Хм! — Он хитро сощурился. — Журавлева Нина Львовна, во-первых, мертва. А во-вторых, даже если бы она была жива, то не могла бы быть адвокатом. Потому что нотариусам запрещено заниматься подобного рода деятельностью, — с усмешкой заявил Иванов и вернул ей ксиву.

Зоя ничуть не смутилась, взяла свой документ и спокойно сказала:

— Я выступаю от ее имени. И от имени Легостаева.

— Уж не та ли ты крошка, которую подозревают в ее убийстве? — спросил Иванов, пристально глядя на девушку и продолжая кривиться в ухмылке.

— Я вижу, вы хорошо осведомлены обо всем, что связано с Легостаевым и его семьей. — Зоя была сама учтивость, сама холодность, сама любезность; четко играя свою роль, она смотрела на Иванова несколько свысока и снисходительно. Гена даже испугался, не переборщил ли он с наставлениями и не переигрывает ли его подруга. Иванов же довольно добродушно и по-свойски заявил:

— Ну… Знаете ли, за его судьбой сейчас не следит разве что ленивый… Мы же тут все, так сказать, одного круга… одного поля ягоды. А насчет тебя догадаться было несложно: я видел твою фотографию в газете. И кто еще мог воспользоваться именем Нины?

— Да, в ее убийстве подозревают именно меня. Я ее племянница, — невозмутимо подтвердила Зоя догадку Сергея Вячеславовича и высокомерно задрала подбородок. — И фамилия моя тоже Журавлева, как вы теперь понимаете. Зовут меня Зоя.

Иванов как-то по-новому посмотрел на девушку, сидевшую перед ним. Он видел перед собой деловую, решительную ловкачку, которой удалось скрыться от милиции. «А она не так проста», — подумал делец.

— Ну а вы, молодой человек? — повернулся он к сопровождавшему ее парню.

— Это мой товарищ, Геннадий, — ответила за него Зоя. — Он здесь для моей безопасности.

— Вы сказали, что виделись с Андреем… — приступил к делу Иванов, косясь на Гену.

— Да, мы только что из Архангельска, были у него в СИЗО, — подтвердила Зоя, подлив себе чаю и отправляя в рот маленький кусочек сырного пирога. — Хотите? — Она кивнула на чайник.

— Нет, крошка, благодарю. Мне сейчас принесут обед. По вашей милости пришлось отказаться от мероприятия, где был запланирован шикарный стол. Я на него с самого утра берег аппетит. Так как же вам удалось попасть к Легостаеву, — вернулся он к теме разговора, — уж не по этому ли удостоверению?

— Именно, — кивнула Зоя. Геннадий пока помалкивал.

— Ловко! Как только такое могло в голову прийти! — коротко хохотнул Иванов. — Ну и как он там?

— Плохо. Поэтому мы и попросили вас о встрече.

— Я понял.

В этот момент появилась официантка, начавшая накрывать на стол для Иванова. Беседа умолкла. Все следили за тем, как девушка подает закуски. Когда она удалилась, Иванов сказал:

— С вашего позволения, — и приступил к обеду. — Выкладывайте, что у вас…

Он был полностью поглощен едой, и Зоя подумала, что вряд ли он сможет адекватно реагировать на ее слова.

— Вы покушайте сначала. Мы-то сыты, а как известно — голодный сытого не разумеет, — с сомнением протянула она, представив себе, как он поперхнется всеми этими деликатесами, увидев ее алмаз.

— Мугу, — буркнул полным ртом Иванов.

Она с некоторым отвращением наблюдала за тем, как без разбору он отправляет в свой огромный рот розовую семгу, салат из тигровых креветок, свежие помидоры, свиной балык, паштет из гусиной печенки, запивая все это огромным количеством пива; как чавкают его губы-пельмени, как ходят, перемалывая пищу, его широкие челюсти, как летят из-под его татуированных пальцев на белоснежную скатерть крошки белого хлеба.

Ел Иванов с величайшим аппетитом и очень быстро. Через пять минут его тарелки уже опустели, и он благостно откинулся на спинку стула в ожидании горячего. Подскочила официантка, спросила, подавать ли омаров. Иванов сделал ей знак повременить пока и вернулся к разговору.

— Вот теперь мне хорошо и уже не так обидно, что пропустил халявный обед, — рассмеялся он, расплывшись на стуле. — Ну-с, молодые люди, приступим? Что-то вы там заикались про месторождения, если я не ослышался?

Зоя коротко переглянулась с Геннадием и решилась:

— Легостаев предлагает вам сделку: он передает вам все права на свои участки в обмен на ваши услуги по его освобождению. Он хочет выйти на волю и чтоб дело его было полностью закрыто!

Выдерживая пристойную паузу, Иванов снова взялся за пиво.

Вот оно, думал он, наконец-то! Наконец-то его усилия увенчались успехом! И этот выскочка Легостаев сам предлагает ему то, чего он давно добивался. Он понял это, как только услышал сегодня в телефоне дрожащий голосок этой крошки, которую уж никак не ожидал увидеть в качестве его посланницы. Впрочем, он всегда рано или поздно получал то, что хотел.

Возможно, если бы Зоя и Гена умели читать мысли, то дальнейший ход разговора принял бы иной оборот. Но к сожалению, мысли читать еще никто не научился, а искусством скрывать свои эмоции за широкой добродушной ухмылкой и наслаждаться победой медленно, по кусочкам, с удовольствием переживая каждый ее миг, Иванов овладел давно. И все же сейчас его почти охватила дрожь нетерпеливого торжества. Потому он и взял паузу. Да и нельзя же было согласиться вот так сразу! Он потянулся за зубочисткой и стал беззастенчиво ковырять во рту.

— Мне это уже не интересно. Раньше надо было думать. Я предлагал Легостаеву хороший вариант — взять меня в долю. Но он решил быть самостоятельным, вот и вляпался.

— Почему же вас это больше не интересует? — холодно спросила Зоя.

— А потому, крошка, что он своими делами очень сильно насолил «АЛМИРе». А ссориться с ней мне неохота. Можно было бы, если б знать, на что идешь, за что рискуешь… А так… Бабки с «Де Вирс» он уже снял, а его месторождения — кот в мешке. Места эти, насколько я знаю, неразведанные: есть ли там камешки, какие они, а может, и вообще нет — кто знает? Вдруг все это яйца выеденного не стоит? Мне стремно пускаться в такую авантюру. Не попасть бы на дыру от бублика, на швах! У меня свои карьеры есть, с ними и так головной боли хватает… — Он сыто икнул и запил икоту пивом.

Геннадий сделал Зое знак глазами: мол, давай!

— Ошибаетесь, Сергей Вячеславович! Месторождения там богатые. Инвесторы просто так денег давать не будут. Вы же знаете, что Легостаев уже получил по первому траншу полтора миллиона долларов.

— Только бабки ушли в неизвестном направлении… Вернее, в известном — в какой-нибудь надежный швейцарский банк.

— Так вот. В действительности на эти деньги была произведена подробная геологическая разведка. Несколько экспедиций. — Зоя сочиняла на ходу. — Там огромные залежи крупнейших алмазов! Потому все и держится в секрете. Андрей Кириллович предпочел, чтобы все считали, будто он попросту получил деньги и спустил их! — произнесла она, придвинувшись к самому его лицу.

— Чем докажешь, крошка? — с усмешкой видимого равнодушия, но с бьющимся сердцем спросил Иванов.

Оглянувшись по сторонам, Зоя полезла в свой лифчик. Иванов с любопытством наблюдал за ней — его бровь со шрамом так и взлетела вверх.

Она достала алмаз. И так же, как Легостаев, зажав камень между большим и указательным пальцами, подставила его сколотую грань лучам солнца. Желтые отблески вспыхнули, затем заиграли бликами всех цветов радуги, отражаясь на стеклах ее очков, брызгая искрящимся светом на стоявшие рядом бокалы.

— Смотрите!

Усмешка медленно, как в немом кино, сползала с его широкоскулого лица. Оно стало серьезным, сосредоточенным — сейчас Иванову было уже не до искусства притворяться. Но он все еще не верил своим глазам.

— Дай-ка! — придвинулся он ближе к камню и протянул руку.

Зоя отодвинула от него алмаз.

— Да не бойся, не отберу! — осипшим голосом уверил он.

Зоя посмотрела на Гену, тот утвердительно кивнул, бдительно переводя взгляд с алмаза на Иванова и обратно. Тогда девушка небрежным движением уронила камень в лопатообразную ладонь дельца.

— Потрясающе… потрясающий камень… — только и мог выговорить он, вертя в пальцах «Тиффани-два».

— Ну уж вы-то в алмазах разбираетесь, не сомневаюсь. Он даже необработанный оценен почти в два миллиона долларов, — торжественно заявила Зоя. — А отдать в огранку, так стоимость и еще вырастет.

Иванов судорожно сглатывал слюну и поворачивал камень так и сяк под солнечными лучами. «Высший класс!» — бормотал он сам себе. Наконец он нашел в себе силы расстаться с алмазом и почтительно и аккуратно передал его Зое. Камень отправился обратно в лифчик, Иванов жадно проводил его глазами. Он не стал обсуждать достоинства, происхождение и цену алмаза, не стал спорить — слишком велико было его потрясение, слишком алчно загорелись его глаза.

— Ты хочешь сказать, что он найден там? — спросил он с напряжением в голосе.

— А вы догадливый! Не на дороге же он валялся! — язвительно ответила Зоя. — Да. Он найден на его архангельских месторождениях — других у Легостаева в отличие от вас нет. Девяносто карат! Он один стоит нескольких кимберлитовых карьеров, которыми вы владеете! — повторяла девушка слова Андрея Кирилловича.

— Вижу… вижу. Хорош красавец, нечего сказать!

— И этот алмаз — лишь один из многих! Остальные, конечно, поменьше, но ведь это только первоначальная разведка! — увеличивала натиск Зоя. Она видела, что Иванов дрогнул и его позиция сильно пошатнулась. Настало время умножить соблазн. — Он будет вашим! В придачу к архангельским месторождениям!

Иванов пошамкал толстыми губами, потеребил узел галстука, вертя бычьей шеей. Даже встал со стула и в смятении подошел к окну, отвернувшись от ребят, делая вид, что обдумывает предложение. Его охватило сильнейшее волнение.

Вот это победа так победа! Мало того, что Легостаев отдает ему месторождения на блюдечке с золотой каемочкой! К ним еще прилагается и довесок — редчайший камень стоимостью в два миллиона баксов! Его тактика — никогда ни на что не соглашаться сразу — снова себя оправдала. Он бы не увидел этого камешка, если б выразил хоть каплю интереса к участкам. Девчонка его даже и не показала бы. Но кто бы мог подумать, какая удача! Какие земли, раз в них такие алмазы лежат! Ведь он уже простился с надеждой получить эти месторождения! Да… это же совсем другое дело — не то, что предлагала жена Легостаева. Кому нужна их инвестиционная компания и ее жалкие семьсот тысяч? Да на них даже приличного особняка в наше время не купишь! Он, Иванов, сразу запросил у нее карьеры, а нотариус водила носом. Слава Богу, что этот выскочка Легостаев без нее сломался. Однако «АЛМИРА»-то опять пролетает! Легостаев послал своих доверенных лиц именно к нему. Знал… знал, что ему, Иванову, был нужен Клондайк, Эльдорадо, сказочная долина алмазов, где растут такие вот камешки, — и он, кажется, все теперь получит!

Зоя с трепетом ожидала, что скажет делец. Решается ее судьба! Судьба Генки и Андрея Кирилловича! Видя медлительность Иванова, казавшуюся ей колебаниями и сомнениями, она хотела было продолжить уговоры, но Геннадий показал ей жестом, чтобы она пока помолчала. Конечно, надо дать человеку время сообразить, что к чему, все взвесить, подумала она.

Шли томительные минуты. Иванов справился со сжигавшим его огнем и обернулся к ним.

— Хорошо. Я согласен, — ровным голосом произнес он и вернулся на свое место за столом. — С таким именно раскладом — согласен! Сегодня же начну действовать: позвоню кому надо, подготовлю специалистов. Мне и самому «АЛМИРА» дорогу перешла в некоторых вопросах, так что поборемся! Есть у меня люди, которые и повыше, и покруче их будут. Надо только их заинтересовать, и они вытащат Легостаева.

— Андрей Кириллович так и предполагал. Поэтому он и направил меня именно к вам! Вы единственная сила, которая может противостоять «АЛМИРе»! — неприкрыто и откровенно польстила ему Зоя. Иванов воспринял это как должное, самодовольно и широко улыбаясь своими пельменями. — Но по алмазу есть еще одно условие, — продолжала она.

— Минутку, о деталях потом. — Иванов обернулся к бармену и громко щелкнул пальцами; мигом появилась официантка. — Тащи своих омаров, попробуем! — проокал он ей.

— А нам еще чаю, — попросила вдогонку Зоя. — Так вот, есть еще одно условие. Как вы знаете, я на подозрении у милиции по делу об убийстве Нины Журавлевой. Вы должны помочь и мне! Меня должны оправдать! То есть не оправдать по суду, а снять с меня эти глупые обвинения, поскольку я ее не убивала! Только тогда этот алмаз станет вашим.

Официантка принесла огромное блюдо с омарами. Иванов начал увлеченно разделываться с пищей.

— Ну я и говорю, это детали, — произнес он, перемалывая своими челюстями нежное мясо. — Детали, крошка! Твое дело плевое. Это не целый букет, за который подтянули Андрея. В его аресте были заинтересованы многие. А в твоем — только прокуратура. Следствие ведь еще не закончено?

— Нет.

— Ну так мы его живо на правильный путь поставим. Пойдем по проторенной дорожке. Я позвоню своим фээсбэшникам, они заберут твое дело на доследование, а там… найдется какой-то другой подозреваемый!

— В милиции мои документы, паспорт! Мне должны все отдать и… извиниться!

— Все отдадут, крошка, на коленях будут ползать, прощения просить, что дискредитировали тебя в глазах общества! А хочешь, встречный иск подадим? За моральный, так сказать, ущерб, за нанесение вреда твоей репутации?

Зоя почти не верила своим ушам. «Так просто? — думала она. — Так просто продается и покупается правосудие, правоохранительные органы, ФСБ? Какой-то толстый ублюдок позвонит, и все встанут перед ним на цыпочки?»

— Так просто, — словно вновь услышав ее мысли, повторил Иванов.

Когда им принесли чай, он уже заканчивал свою трапезу; пива он больше не пил.

— Как будет происходить передача? — спросил он.

Тут в разговор вступил наконец Гена:

— Камень вы получите в Москве. Мы поместим его в банковскую ячейку. С условием, что открыть ее смогут только два человека — вы и Зоя. Составите договор банковского хранения так, что ни один из вас без присутствия другого не сможет забрать содержимое ячейки. Так мы обеспечим обоюдные гарантии, никто никого не сможет «кинуть». Когда все наши дела будут в порядке, то вы вместе идете и открываете сейф. Там вы забираете алмаз.

— Подходит. Значит, мне придется выехать с вами в Москву? Что ж, оттуда я даже легче и быстрее управлюсь… А, черт возьми, — с досадой вдруг сказал он. — Раньше среды я не могу отсюда уехать. Депутатские дела, черти бы их побрали. Придется арендовать сейф в Якутске. Но это даже лучше. Тебе, крошка, легче будет переждать здесь, а? Ведь в Москве тебя в любую минуту могут арестовать! Да и камень с собой таскать через аэропорт опасно. А как только все решится, поедем, заберем твой паспорт, выслушаешь извинения, как ты хотела, а потом вернемся сюда, и ты передашь мне камень. Ну?

— Мы должны посоветоваться, — сказал Гена, почувствовав Зоино смятение.

— Валяйте, — милостиво согласился Иванов, но не сделал и шагу из-за стола. Пришлось ребятам самым выйти в фойе, к туалетам.

— Нет ли здесь какого подвоха? — сомневалась девушка.

— Думаю, надо сделать так, как он предлагает, — высказал свое мнение Гена. — Его понять просто, он хочет подстраховаться, чтобы ты с камешком не исчезла. Но для нас тут тоже есть смысл. Мало ли что может случиться с нами по дороге в Москву? У меня и так поджилки тряслись, когда ты со своим липовым паспортом и камнем за пазухой проходила через служащих аэропорта. Да и в Москве действительно тебя может остановить любой мент. Зачем нам нужны непредвиденные осложнения? Спокойно дождемся того, чтобы с тебя сняли обвинения, для верности потребуем, чтобы это было напечатано в газетах. А потом поедем в Москву за подтверждением — чтобы услышать все своими ушами и забрать твой паспорт. Конечно, придется еще раз смотаться в Якутск, чтобы передать ему камень, ну и что? Это ведь легче, чем, рискуя, таскать алмаз с собой. К тому же всегда остается опасность, что Иванов подговорит своих людей и еще до Москвы у тебя отнимут камень силой. Или он сам сдаст тебя в милицию. А пока камень будет лежать в банке — он тебя и пальцем не тронет, и чем раньше алмаз окажется в сейфе, тем лучше.

— Наверное, ты прав, — согласилась Зоя.

Они вернулись в зал.

— Мы приняли решение, — сообщил Геннадий. — Камень будет в Якутске. Мы тоже остаемся здесь и ждем выхода центральной прессы, где будет сообщаться, что Зоя невиновна.

Иванов оживился:

— Газеты? Ну что ж, это можно… Можно даже по телику показать в новостях. А как с месторождениями?

— Легостаев подпишет вам все документы, как только окажется на свободе. Но это-то уж точно будет в Москве — таковы были его условия.

— Я постараюсь, чтобы для начала его выпустили под залог, — задумчиво произнес делец.

— Кто внесет деньги? — Геннадий старался ничего не упустить.

— Мои люди. Но все это может занять несколько дней, «АЛМИРА» — серьезный противник.

— Сколько дней?

— Точно не скажу, но думаю, около недели. Твое дело, — он посмотрел на Зою, — ФСБ заберет уже во вторник или среду, как получится. А с Легостаевым посложнее будет.

— В Якутск за камнем я вернусь только в том случае, если получу от него известия, что вы начали действовать, — напомнила Зоя. — Это будет первый знак, что ваши слова не ложь. Так что уж постарайтесь, чтобы под залог его выпустили как раз к тому дню, как я получу в Москве паспорт. А детали по месторождениям обсудите с ним лично, — неожиданно выставила дополнительное условие Зоя.

«Ну что ж, ради такого придется напрячься», — подумал Сергей Вячеславович, а вслух сказал:

— Это обойдется мне дороже.

Зоя пристально и молча смотрела на дельца, никак не комментируя его высказывание. Иванову ничего не оставалось, как согласиться.

— М-да… Или мне придется подождать немного с камнем, или поторопить своих ребят, а может, сумму залога увеличить…

Зоя торжествующе улыбнулась.

— Значит, по рукам! — воскликнула она. — Ну так что, права я была, что вы не откажетесь от нашего предложения?

— Права, крошка! А ты молодец, ловкая девочка! Теперь получишь теткино наследство! — Он как-то злорадно подмигнул ей. — Вы небось с Легостаевым-то давно все это задумали, а? Убрать его женушку… Что-то сорвалось у тебя в процессе, да? Потому и залетела? Ну ничего, мы тебя вытащим!

Зоино лицо закаменело.

— Я… ее… не… убивала, — с нажимом произнесла она, в упор глядя на Иванова своими серыми глазами, в которых вдруг словно блеснули стальные ножи. То ли Иванову они почудились, то ли это было отражение лежащих на столе приборов, только он отпрянул от нее, как испуганный щенок.

— Тихо, крошка, тихо. Кто говорит, что убивала? Нет, конечно!

Зоя надела очки и взялась за свой чай, а Иванов, расслабившись, сказал:

— Хороший у меня сегодня обед вышел! Даже и не жалко, что на халяву не попал! Все равно там какой-нибудь дешевой жрачкой бы накормили. Девушка, — щелкнул он пальцами, — счет!

Когда они покидали «Шишки», направляясь к банку, из стоявшего поодаль автомобиля за ними по-прежнему следили три пары пристальных глаз — вездесущих глаз «АЛМИРы».

По странному стечению обстоятельств дед Леша в Архангельске устроился на квартиру к той самой бабе Наталье, у которой жили Гена с Зоей. К ней его спровадил местный таксист — проворная старуха, оказывается, развернула целую сеть агентов по всему городу. Через бабу Наталью же он связался с Васькой Онищенко. Свидание с зятем дед получил уже на следующий день, в воскресенье — да и еще бы! За такую сумму, что он выложил этому ушлому дядьке, можно было устроить свидание хоть с самим дьяволом и с не меньшей быстротой! Онищенко, почувствовав богатого клиента, даже предложил соблюсти полную конфиденциальность этой встречи: за отдельную и весьма немалую плату в воскресенье были отменены все назначенные ранее свидания заключенных, и в зарешеченном зале для встреч они были с Андреем только вдвоем. А за сто долларов охранник, которому положено было за ними приглядывать, отошел в самый дальний угол и уткнулся в окно, не проявляя ни малейшего интереса к их разговору.

«Он здорово сдал», — отметил про себя дед, увидев входящего в зал Легостаева.

А тот и не знал, как смотреть в глаза Алексею Яковлевичу, гадая, зачем прибыл старик — клясть его или помочь в очередной раз. Но, оценив обстановку, в которой была устроена эта пугавшая его поначалу встреча, понял: дед приехал не затем, чтобы плюнуть ему в лицо.

Алексей Яковлевич не стал корить, не стал напоминать их давнего разговора, когда предупреждал об опасности архангельского предприятия. Лишь только сжал его руку и произнес: «Эх ты, Одесса-мама…» А когда услышал, что только позавчера Зойка была здесь, взгляд его повеселел: «Вот девчонка! Наша порода, журавлевская!» И заторопил Андрея — рассказывай скорее, что порешили? Легостаев выложил их план, в котором огромная роль выпадала желтому алмазу.

«Так вот, значит, где второй камешек! — пронеслось в голове у деда. — Ну так волей-неволей, а Зойка от него избавится! Уйдет, уйдет проклятый алмаз из нашей семьи. И даст Бог, все будет хорошо. Девочка она умная, шустрая — справится! Да еще с помощником».

— Камень-то не жалко было? — спросил дед, испытующе глядя на арестанта.

— Нисколько! Только за Зойку я боюсь — как она там. Ведь разговор у них с Ивановым уже состоялся. Меня с утра сегодня начальник вызвал, сказал, что звоночек ему был. Что с понедельника начнут бумаги готовить, чтобы выпустить меня под залог. Думаю, это Зойкина работа. Только бы она не пострадала, цела бы осталась.

— Дурные вести доходят быстро… а раз их нет, значит, пока все хорошо. — Дед с надеждой посмотрел куда-то вдаль, сквозь Легостаева.

— Все равно… как бы он не кинул ее. Кто знает, что у него на уме? Отнимет камень, а Зойку…

— Брось, Андрюха, — перебил старик. — Ты тут совсем пуганый стал, потерял разум. Сам же говоришь — звонили уже сюда! Зачем твоему Иванову трогать курочку, принесшую золотые яйца? Камень он не получит, пока Зойку не освободят от подозрений, а месторождения — пока ты сам не подпишешь бумаги. Ведь он понимает, что если таки с Зойкой что случится, то он останется с носом. Не станет он рисковать. И потом, Зойку просто так на мякине не проведешь! Да и не одна она там! Небось у парня-то ее тоже голова на плечах, а не тыковка огородная. Так что не паникуй насчет Зойки раньше времени. В ней я уверен, она же Журавлева!

— Да, Журавлева… — откликнулся Андрей.

Но дед все же забеспокоился, видя неуверенность Легостаева.

— А если Иванов дело не сделает, давай Зойку подстрахуем на всякий случай. Может, приплатить кому в Москве, а? Какому-нибудь высокому начальству милицейскому. У тебя ж там связи-то остались? Я затем и приехал, чтоб ты сказал мне — кому и сколько. Сам-то поостерегся, сунусь не туда, куда надо… Может, и тебя бы вытащили…

— На меня, дед, никаких денег не хватит. А насчет Зои… Я и сам сначала так думал. Есть у меня знакомый в Генеральной прокуратуре, Зойкино дело он мог бы перехватить. Пятьдесят тысяч ему хватило бы с лихвой. Да только у Зойки не было денег ни шиша. А сейчас, пожалуй, уже нет в этом смысла. Только навредить можно, если разные люди начнут одним и тем же заниматься. Так что ты, дед, с этим повремени, поглядим сначала, как пойдет. Но как на этого человека выйти, я тебе на всякий случай скажу, дам адресочек. И вот еще что. Если с девчонкой что случится, сразу иди к нему, расскажи про «АЛМИРу», про Иванова… А зелень-то у тебя есть?

— Деньги я вашей квартире нашел, в тайнике. Пятьсот тысяч этой самой зелени.

— Откуда столько? — поразился Легостаев.

— Нина, видать, для тебя насобирала. Она ж в Мирный приезжала, как только узнала, что тебя посадили. Так наши запросили с нее полтора миллиона долларов да еще все твои фирмы в придачу.

— Суки… — процедил сквозь зубы Андрей. — Они же ее наверняка и убили…

— Вот и я говорю — суки. Нина хотела по своим связям пошарить, говорила, может, кто дешевле возьмется. С отчаяния она даже про старый способ вспомнила — понимаешь, о чем я? Просила меня к шаману сходить, узнать, кто противоядие может приготовить. Да только ничего у меня не вышло.

— Ясно. Зоя говорила, что порошок у Нины в сейфе нашла. Так я сразу понял ее задумку. А теперь понимаю, откуда она камешки взяла. Ты, дед, ее снабдил? Неужели все еще копаешь?

— Бывает, — самодовольно усмехнулся геолог. — Только в тот раз камешков у меня не было. А в пыль она смолола вторую половинку того алмаза, что ты у Зойки видел.

— Как?! Еще один алмаз? — Легостаев непонимающе нахмурил брови.

Старик утвердительно покачал головой.

— Два их было. Вернее, один, по линии спайности расколотый. Мы с Нинкиным отцом давно еще его в тайге нашли. Так что у Нинки была своя половинка — наследство от отца.

Андрей недоверчиво смотрел на деда.

— И она столько лет его берегла? Даже мне не показывала? Ну и выдержка! Камень-то ого-ого какой. Если та половинка такая же была, как у Зои…

— Такая же, не сомневайся. А берегла потому, что камень — память отцова. Но ты не думай, что Нинка его утаить от тебя хотела. Ведь как ты в беду попал, не задумываясь растерла-таки камень в пыль! Вот он. — Дед полез в карман своего старенького, потертого костюма и достал оттуда склянку с порошком. — Пузыречек мне милиция вернула вместе с Зойкиными вещами.

Андрей с опаской взял его в руки, открыл, высыпал несколько драгоценных крупинок на стол.

— Точно… та же цветность… — Он, легонько дохнув, сдул бриллиантовую пыль на пол. Потом закрыл пузырек и вернул деду.

Они недолго помолчали, каждый думал о Нине. Старик, словно спохватившись, снова полез во внутренний карман пиджака, достал оттуда медный браслет, что был снят с ноги покойницы, и молча протянул Легостаеву. У того увлажнились глаза, на сжатых челюстях заходили желваки. Некоторое время он разглядывал его потускневшие звенья, затем сказал:

— Я возьму?

— Конечно… Похороны я устроил скромные, ты уж, Андрюха, не обессудь — думал, деньги на Зойку мне понадобятся. А тут вы и без меня все решили. Памятник на могилу потом поставим, розового мрамора, я уже приглядел… У меня с собой карточки с похорон — едва успел получить перед отъездом. Хочешь взглянуть?

— Хочу. — Андрей уже взял себя в руки.

Дед извлек из кармана несколько фотографий. Легостаев задумчиво, подолгу смотрел на каждую из них. Вдруг его лицо напряглось, брови сдвинулись к переносице.

— Кто это? Это же… Как… как она здесь оказалась?!

Встревоженный его взволнованным голосом, дед тоже посмотрел на фото. Легостаев показал пальцем на изображение одной из женщин, стоявших у гроба.

— Черт возьми! — Легостаев рубанул кулаком по столешнице, резко вскочил; охранник, стоявший в противоположном углу, обернулся и сделал шаг в их сторону. Дед успокаивающим жестом показал ему, что все в порядке.

— Сядь, Андрей! Что случилось?

Тот вернулся на место и с жаром заговорил:

— Ты видишь эту женщину? Откуда она взялась? — Он снова ткнул в фотографию.

— Она из Нинкиной конторы, — непонимающе отвечал дед. — Я ее там видел. В пятницу, когда пришел сообщить о похоронах.

— Как она туда попала?! — Легостаев вновь повысил голос.

— Работает, наверное, там, — предположил дед. В груди у него от нехорошего предчувствия уже противно разливалась боль.

— Это ж иван?вская сучка! Ты понимаешь, дед! Эта шлюха такие делишки для Сергея обделывала! Сколько народу наподставляла, когда ему надо было кого-то приструнить. Заманивала человека в койку, а потом они с Сергеем подстраивали все так, будто ее изнасиловали.

— Кто? Вот эта? Ты… не путаешь? — с сомнением протянул дед. — Она тихая такая девочка, чай нам подавала, когда я с этой, как ее… с Татьяной разговаривал.

— Тихая?! Да она та еще тварь! Я и сам однажды чуть с ней не погорел, хорошо — не поддался на ее уловки! — горячо уверял деда Легостаев.

Дед достал маленькие таблетки, кинул в рот — боль ширилась в груди.

— И что это значит? — тихим, упавшим голосом спросил он зятя.

— Пытаюсь сообразить! Зойка была у меня в пятницу, значит, с Ивановым встретилась не раньше субботы. А ты, говоришь, видел эту сучку в конторе тоже в пятницу? Потом на похоронах… Нет! Если Иванов что задумал, он не мог так быстро ее туда заслать!

— Говорю ж тебе, Одесса-мама! Она не вот-вот там взялась! Она там работает, это точно. Потому что Татьяна давала ей какие-то указания, распоряжения. У них как раз в конторе проверка была, и она ей говорила: достань папки, поговори с клиентом, еще что-то — не помню.

— Вот даже как… Интересно… и давно она там? Выглядит она совсем по-другому, я ее едва узнал — под интеллигентную заделалась… Значит, Иванов умудрился ее туда пристроить. Когда? Зачем? Копал под меня? Или она там разнюхивала что? Вспомни точно, Татьяна… Татьяна Николаевна тебе ничего про нее не говорила?

— Говорила только, чтоб я Нинкин офис ей продал. Про нее ничего.

— Как же она туда втерлась? Вот ведь шило! Черт… Знаешь, что я думаю? Иванов сам на Нину вышел, а эта шлюха была его посланницей! А я-то гадал, через кого Нина надумала меня отсюда вытаскивать.

— Так за что ты беспокоишься в таком случае? Если ты считаешь, что Иванов заранее мосты наводил на твои участки, значит, ты правильно послал Зойку! По адресу, так сказать. Зойка ведь предложит ему именно то, что он хочет, так?

— Если б я раньше это знал! Раз Иванов вел переговоры с Ниной, так, может, ему хватило бы и меньшего! Тогда можно было бы сохранить камень.

— А-а-а… вот о чем ты переживаешь… — Ломота в груди уже отпустила, и голова Алексея Яковлевича начала работать четко и ясно. — От алмаза лучше избавиться, это я тебе точно говорю.

— Упустим такой камень! А где ты его нашел дед? Если выйду, может… — Он не договорил, но в его глазах вспыхнул былой азартный огонь.

Алексей Яковлевич погладил бороду, прищурился:

— У тебя язык-то не болит?

— Что? — не понял Андрей.

— Хочешь еще раз к мерзлой трубе прилипнуть? Забудь ты об этом бизнесе! Лучше думай о сегодняшнем дне.

Легостаев опустил глаза. Напомнил, все-таки напомнил старик, как предупреждал его когда-то об опасности лезть в алмазные дела.

— Это я так… — отмахнулся он. — И переживаю я не столько за камень, сколько за Зою. Без алмаза ей было бы проще с Ивановым разговаривать, меньше риска…

Старик тоже думал об этом. Но старался гнать от себя этот страх.

— Перестань, — успокаивал он и себя, и Андрея. — План ваш хороший, он сработает. Уже начал срабатывать — ты ж говорил, что завтра вроде тебе документы на залог будут оформлять. Значит, все у нашей Зойки получается! А я сегодня же вернусь в Москву, буду ждать там тебя и Зойку. Если удастся, проконтролирую сам, как она алмаз будет передавать. И адресок прокурора твоего на всякий случай буду иметь в виду.

— Вот еще что, дед. Не дает мне все же покоя шлюха иван?вская… Это чудовище просто так нигде не появляется! Узнай аккуратно, что она в конторе делает, когда и как туда попала. Да и… знаешь что? Если Иванов тронет Зойку, эту сучку в ответ можно будет прижать.

На работе в понедельник Заморочнов с самого утра засел за телефон. Само собой, ни с Иноземцевым, ни с Ивановым связаться не удалось — оба были вроде как в отъезде, а о том, что секретарши выдадут их мобильные номера, нечего было и мечтать. Разговор в обоих случаях был коротким: хотите поговорить — по какому вопросу — оставьте свой номер — я передам. Такие люди всегда готовы к неожиданному появлению на горизонте правоохранительных органов, и их секретарши выдрессированы в лучших церберских традициях. Не надеялся он и на то, что эти высокопоставленные господа откликнутся на официальное приглашение для дачи свидетельских показаний. И все же оперативнику удалось выяснить важную информацию по Иноземцеву, вселившую в него уверенность: он на правильном пути! Причем получилось это весьма неожиданным образом. Секретарь бизнесмена как услышала, что звонят из МУРа, так сразу и заявила: «Связывайтесь с его адвокатом» — и дала нужный телефонный номер.

Заморочнов перезвонил защитнику этого дельца. Тот рассказал, что тяжбу с Иноземцевым затеял частный акционер, который подал иск в суд. Но действовал он по указке некоей руки из Москвы. Истец даже не скрывал, кому принадлежит эта указующая рука, кто его консультировал. Адвокат же считал, что истец получил еще и взятку. В одном у защиты была загвоздка: человек, пославший акционера на судебный процесс, умер, и факт взятки доказать будет сложно. А кто за тем человеком стоял, какая фирма, какая компания, тоже не удается выяснить.

— И кто же заплатил акционеру? — с замирающим сердцем спросил Заморочнов. Хотя ответ сыщицкое чутье подсказало ему заранее — он его уже знал!

— Журавлева, столичный юрист.

«Все подтверждается! — думал оперативник. — Журавлева Иноземцеву выкручивала руки! По чьему наущению? Не потому ли бизнесмен и направил к ней киллера?» Но спрашивать об этом у адвоката Иноземцева, конечно, не имело смысла. Только спугнуть можно.

Так, еще надо срочно узнать в архангельской прокуратуре о Легостаеве. У этого, слава Богу, уже нет стены в виде секретарши, и он больше не принадлежит к числу «неприкасаемых».

Заморочнов набрал нужный номер. Но к его удивлению, здесь стеной встал следователь, занимавшийся делом Легостаева. Он наотрез отказался говорить о нем по телефону и без официального запроса.

«Если и дальше так пойдет, то версию придется отрабатывать месяцами, увязая в кипе бумаг», — думал старлей. Оставалось одно — самому выехать в Архангельск, на месте ознакомиться с делом Легостаева и вместе с тамошним следователем его допросить. Заодно попытаться встретиться с Иноземцевым. Но отпустит ли его Никоненко? За эти дни навалилось сразу несколько новых дел, которые тоже надо срочно отрабатывать. Вдруг майор скажет: посылай запросы по почте? Тогда дело — труба, все затянется. А на поездку уйдет всего пара-тройка дней…

Так или иначе, а Алексей постарается быть убедительным; в конце концов, Никоненко сам дал «добро» на отработку новой версии. Только для начала он свяжется с СИЗО, где содержится под арестом Легостаев, и выяснит, жив ли тот, здоров, а то однажды был уже такой случай: Заморочнов явился на допрос в Бутырку, а подозреваемый находился в спецбольнице с сердечным приступом, как это часто бывает с людьми подобного пошиба. Не хотелось бы кататься напрасно, а то опять нарвешься на очередной нагоняй.

Алексей выяснил телефон следственного изолятора, в котором, по словам прокуратуры, держали под стражей Легостаева.

— Добрый день, Москва беспокоит, — сказал он в трубку и представился по полной форме заместителю начальника тюрьмы.

— Слушаю.

— Есть у нас интерес к одному из ваших арестантов — Андрею Кирилловичу Легостаеву. Несколько вопросов ему бы задать по одному делу, собираюсь приехать. Вот хотел узнать, как сидит? Все ли с ним в порядке?

— А! Опять Легостаев! Что-то им Москва в последние дни сильно заинтересовалась. Если надо с ним поговорить, поторопились бы вы, старший лейтенант. На него адвокаты залог оформляют. Тут уже суета по этому поводу поднялась. То у него один адвокат был, наш местный, а то сразу два новых, московских, объявились.

Заморочнов поблагодарил свое внутреннее предчувствие, заставившее его сделать этот звонок, и спросил:

— А кто эти московские адвокаты? Может, я позвоню им?

— В пятницу к нему женщина приходила — Нина Львовна Журавлева. Вчера родственник приезжал, тоже Журавлев, он ее, наверное, и нанял. А сегодня еще одного юриста прислали, Петрушина Игоря Сергеевича. Он тут такую бурную деятельность развел — суматошится, тормошит всех, в прокуратуру поехал. Так что думайте сами, успеете ли?

— Спасибо, — рассеянно произнес Заморочнов и осторожно положил трубку.

Посидев минуту-другую, он рванул в кабинет Никоненко.

— Срочно! — ревел майор. — Срочно ориентировки по всем вокзалам, аэропортам, во все отделения милиции! В СИЗО! В прокуратуру Архангельска! На обеих — Журавлеву Нину Львовну и Журавлеву Зою Семеновну.

— Так на Зою уже есть…

— Еще раз подтверди! А ты… ты… о чем, собственно, раньше думал?! Почему этот Легостаев раньше не всплыл? Вот ведь ротозеи, как есть одни ротозеи в отделе собрались!.. — Далее последовали знаменитые майорские матюки. — Немедленно оформляй командировку, и туда, в Архангельск! Сам будешь стоять и караулить эту лахудру у ворот СИЗО! Нет, ну какова наглость, а?! Это ж надо додуматься до такого? Чтобы по документам покойницы… А как же ее, собственно, хоронили без паспорта?

— Старик, наверное, заплатил…

— Наверное… все у тебя наверное! Надо знать точно. Видеть людей надо, Заморочнов. А то все заступался за этого старого прохиндея. Почему не выяснили сразу, куда именно он билет покупал, а? Тоже мне наружка… Как, скажи на милость, дед связался с внучкой? Может, у той есть второй мобильный, а мы прошляпили? Эх, сыщики, мать вашу… И Колыванов туда же подался, в Архангельск! Что у них там за гнездо такое, собственно, зачем они все туда слетелись?

— Виктор Петрович! Неужели вы все еще подозреваете племянницу? Да прозрейте же вы наконец! Их действия только подтверждают, что нити убийства ведут в алмазный бизнес! Родственники сами затеяли расследование… А Легостаев — какое-то связующее звено в этом убийстве!

— Вот и езжай туда, и разбирайся с ихним расследованием. А лахудру мне привези! И вся эта гоп-компания пусть сюда на допрос явится. И ориентировку в Архангельск — в первую очередь!

Ехать в Архангельск Заморочнову пришлось в плацкартном вагоне. Черти бы подрали их проклятое ведомство, ругался он про себя, устраиваясь на неудобном боковом сиденье. Мало того, что на самолет денег не положено, так даже на более приличное купе и то не было средств. И стоило тогда Никоненко орать и брызгать слюной, если на месте он будет только к вечеру следующего дня? То есть весь вторник будет потерян — кого он сможет найти в восемь вечера, когда прибудет в город? Ни в прокуратуру, ни в СИЗО — никуда уже не сунешься.

Ну ничего, может быть, Зою смогут задержать по новой ориентировке, выданной на Нину Журавлеву. Хотя… В СИЗО она, надо думать, больше не явится — зачем ей еще раз рисковать, если она уже побывала у Легостаева. Отчаянная все-таки девчонка! Что же она предпримет дальше? Куда направится вместе со своим дружком и с дедом? Может быть, к Иноземцеву? Все зависит от того, что она выяснила у Легостаева… Заморочнову в первую очередь необходимо повстречаться с ним. Значит, с самого утра в среду он пойдет в СИЗО, благо Никоненко выдал ему все необходимые разрешения. А прокуратура подождет, с обвинениями в адрес Андрея Кирилловича он ознакомится и позже. Легостаев явно что-то знает о причинах смерти нотариуса, может быть, и сам имеет к ней непосредственное отношение. Не напрасно же Зоя с таким риском пробралась к нему в тюрьму. Больше всего о вероятных убийцах должна знать сама девушка, раз она смогла выстроить эту логическую цепочку: Нина Львовна — Легостаев — Иноземцев. Возможно, тетка делилась с ней своими планами, мыслями, подозрениями, страхами и у Зои есть собственные предположения по поводу всего случившегося. Выслушать бы их, тогда будут отброшены многие бесполезные догадки и лишние действия.

Поезд, в котором ехал старлей, отправлялся из Москвы в одиннадцать вечера. Целый час в плацкартном вагоне стояла суета, пассажиры устраивались на своих полках, запихивали в ящики под сиденья чемоданы и сумки, шуршали свертками с ужином, пылили расстилаемыми матрацами и одеялами. Особенно шумные соседи попались Заморочнову: в его отсеке ехало одно большое семейство с детьми разного возраста. В предвкушении предстоящего путешествия они никак не хотели угомониться — галдели, рылись в многочисленных чемоданах, пытались открывать окна; младшие дети бегали туда-сюда по вагону, протискиваясь через тесные проходы, задевая чьи-то сумки и торчащие ноги, старшие то и дело их окрикивали, а родители цыкали и на тех, и на других.

В конце концов, наверное, только к часу ночи в вагоне стало относительно тихо. Заморочнов забрался на свою верхнюю полку и забылся в беспокойном, то и дело прерывающемся сне, где он то допрашивал Зою, то целовался с ней, то героически освобождал ее из камеры, в которой она сидела почему-то вместе с его бывшей девушкой Леной.

Утром его разбудило повизгивающее шуршание над ухом — это глава многодетного семейства стаскивал с самой верхней, третьей, полки тяжеленную дорожную сумку. Заморочнов посмотрел на часы — семь утра — и отвернулся к окну, снова сомкнув веки и укрывшись с головой тонким шерстяным одеялом. Было невыносимо душно, и в горле у него пересохло от жажды, но вставать не хотелось. Ему предстояло провести еще около двенадцати часов в нетерпеливом ожидании, мучительных размышлениях, вагонной тесноте и изнуряющем ничегонеделании, поэтому хотя бы часть этого бессмысленного времени он намеревался попросту проспать.

Однако соседи дремать не давали; хотя родители и одергивали своих не в меру шустрых отпрысков, те все же то и дело срывались с шепота на громкие возгласы: «Смотрите, какая кривая сосна! Мам, а почему у меня под сиденьем нет печки, а у Женьки есть? Немедленно отдай мою зубную щетку! Зачем у того дяденьки волосы прямо из носа растут? Ай, Пашка меня кипятком облил! Сядь, не вертись! Оставь в покое тетеньку, не ходи по вагону! Да когда же этот туалет освободится?..» Конца этому гомону не было.

Повертевшись еще на жесткой полке, поглазев в окно и попытавшись читать какую-то книжонку, захваченную с собой впопыхах сборов, Алексей решился все же вставать. Все равно ему больше не заснуть, не суметь сосредоточиться на нехитром сюжете детектива и уж тем более не собрать воедино разбегающиеся волнами мысли об убийстве нотариуса, которые так или иначе лезли в голову, отвлекая от любого занятия. Старлей выстоял очередь, чтобы умыться, и попросил у проводницы горячего чаю.

Потом Алексей прошел в прохладный тамбур, чтобы проветриться и размяться. Вернувшись, поболтал немного с проводницей, почитал свою незапоминающуюся книжку, поразгадывал с попутчиками кроссворд. Медленно тянулись часы, духота в поезде все нарастала, соседские дети изнывали от вынужденного ограничения пространства и, как и взрослые, не знали, чем бы еще развлечься. Обедать Заморочнов решил идти в вагон-ресторан — все какое-то разнообразие в бесконечном течении времени. Оттуда же позвонил с мобильного Саватееву, узнать, не появилась ли где Зоя, может, уже из Архангельска какие вести пришли. В ответ не услышал ничего утешительного и вновь принялся размышлять о возможной связи убитой Журавлевой с ушлыми бизнесменами-алмазодобытчиками и причинах ее смерти. Пока какой-то стройной теории не вырисовывалось… одни лишь гипотезы, догадки и «если».

Поезд остановился на одной из промежуточных станций. Объявили стоянку в полчаса, и все высыпали на перрон — за водой, за едой, за пивом с воблой, просто за глотком свежего воздуха. В полном составе вышло на улицу и беспокойное семейство попутчиков. Алексей понаблюдал, как кудахчет над детьми мамаша, женщина в кудряшках, не отпуская их далеко от вагона, и сам пошел вдоль поезда. Пассажиры разгуливали по перрону, заглядывали в корзинки с едой, которую разносили здесь местные торговцы, приценивались, сравнивая стоимость продуктов, лениво перебрасывались словами. И вдруг знакомый голос соседки по плацкарте обеспокоенно начал звать:

— Рита! Куда ты запропастилась? Рита, ты где? Рита! Маргарита! — И все строже и уже со страхом: — Марго!!!

Заморочнов безотчетно искал глазами соседскую девчонку среди толпы, а в мозгу у него словно вспышкой отозвалось: Рита — Маргарита — Марго…

Что, что его насторожило в этой цепочке имен? И вдруг… словно пелена, доселе закрывавшая его глаза, спала! Вот та самая ускользающая догадка, та неоформившаяся мысль, что мелькнула у него, когда он знакомился с досье якутского коммерсанта и депутата! Ну как же, как же он раньше не догадался?! Может, это просто совпадение? Нет! Наверняка та самая невзрачная девушка в очках, что работает в конторе Журавлевой, и есть жена Иванова! Словно вживую перед ним встали строчки из убэповской справки: супруга Иванова, в девичестве Маргарита Шилова… Теперь она, естественно, Маргарита Иванова! Которую в конторе называют просто Ритой. И он не ухватил этого сразу только лишь из-за разницы в написании имен: Маргарита Шилова — Рита Иванова! А Иванов — одно из действующих лиц этой запутанной трагедии, убитая имела с ним неоднократные и длительные контакты на протяжении последнего месяца! Да и Рита, как говорила Заварзина, появилась в конторе примерно в это же время. Нет, это не совпадение!

«Что там, в справке, говорилось о Маргарите Ивановой? — припоминал старлей. — В прошлом проститутка, а ныне помогает мужу в его бизнесе. Подозревается в шантаже, вымогательстве и мошенничестве!» Да, какой же он ротозей! Правильно его Никоненко обозвал. Что эта аферистка делала в нотариальной конторе?

Каков смысл тех записей, что вносила в список своих дел Журавлева? «Иноземцев — мелкий акционер», подчеркнуто тремя жирными чертами. Нотариус нашла мелкого акционера, заплатила ему, и он начал судебный процесс против Иноземцева. Это уже понятно. Второе ее дело, запись чуть позже: «Иванов св.». Может, он правильно догадался с самого начала и «св.» означает «свидетель»? Журавлева намеревалась заставить Иванова свидетельствовать против… кого? Иноземцева? Легостаева? В таком случае Иванов мог подослать к нотариусу свою жену, чтобы та следила за каждым ее шагом, за каждым движением. Или через Маргариту велись торги, переговоры. В чем же тут дело? А вдруг и Легостаева посадила Журавлева? Может, она мстила за что-то всем троим? Угрожала Иванову? Но возможно и другое: нотариус отрабатывала легостаевский подарок, офис, выводя из бизнеса его партнеров. Ясно одно — Нина Львовна влезла в опасную игру. Предположений слишком много… Как разрешить головоломку, как сложить воедино все ее фрагменты?

Соседская девчонка отыскалась у киоска с мороженым, и мамаша уже вовсю отчитывала ее за непослушание, а Заморочнов достал телефон, чтобы срочно связаться с Саватеевым. Дима ответил сразу же:

— Ну, чего еще?

— Димон! Срочно, слышишь, срочно проверь служащую из журавлевской конторы Риту Иванову! Есть подозрения, что она является женой коммерсанта Иванова, с которым убитая перезванивалась последние дни.

— И что? Мало ли кого из знакомых Журавлева к себе на работу устраивала? Кстати, поэтому и Иванову твоему звонила… Отчитываясь, так сказать.

— Если это та самая Маргарита, то она девушка непростая. Согласно досье из УБЭПа, известная шантажистка и мошенница! Ты понимаешь, что это значит? А с учетом того, что Журавлева возбудила судебный процесс против Иноземцева? Есть вероятность, что она хотела и Иванова посадить! Или привлечь его в качестве свидетеля. Возможно, нотариуса убили из-за этого процесса. Маргариту надо допросить, она может многое знать. Отзвони мне, как что узнаешь.

Саватеев помолчал, что-то соображая, потом буркнул:

— Хорошо.

Алексей вернулся в вагон и улегся на своей полке — стоянка закончилась. Ничто уже не могло отвлечь его от размышлений — ни капризы детей, ни посторонние разговоры, ни пейзаж, мелькающий за окном. Он пытался разрешить головоломку с бизнесменами, мошенницей и нотариусом…

…Кто кого шантажировал: Журавлева Ивановых или наоборот? Если Рита Иванова — та самая Маргарита Шилова (в чем он уже не сомневался, не напрасно эта девица все подглядывала да подслушивала, поблескивая своими очками в дверной щелочке, не напрасно Заварзина обмолвилась, что убитая ее недолюбливала), то вместе со своим муженьком она могла шантажировать Журавлеву. В этом свете понятно, зачем Журавлевой срочно понадобились деньги. Есть и такой вариант: супруги Ивановы вынудили юриста провернуть какую-то операцию — да хоть ту же сделку с «Металлопродуктом»! Или еще с какими фирмами, принадлежащими Ивановым, черт их знает. Нотариус, в свою очередь, пошла на все: устроила сделку, собрала для них деньги, и все это только для того, чтобы они дали свидетельские показания в судебном процессе. А Ивановы вступили в сговор с Иноземцевым и во избежание суда заставили Журавлеву навеки замолчать — убили. Маргарите было очень удобно дать наводку киллеру, она знала о расписании работы Журавлевой и всех ее передвижениях. Она же могла подставить и Зою, племянницу нотариуса, чтобы отвести подозрения от себя. К примеру, подбросить ей этот злополучный договор с «Металлопродуктом».

Отпечатки пальцев… надо снять у нее отпечатки пальцев! Если они совпадут с теми, что обнаружены на договоре, это можно отнести к косвенной улике! Конечно, Рита Иванова может сказать, что просматривала договор, поскольку она работает в конторе. Но ведь Заварзина, помнится, говорила, что сделка была коммерческой тайной и Журавлева никого в нее не посвящала. Хм… эта ловкая дама вообще могла быть с ними заодно — Иванова работала ее помощницей. Да, и еще — проверить на предмет отпечатков Зоину папку, где лежали бумаги, и тот самый чистый блокнот, в котором уж очень подозрительно красовался один-единственный номер телефона конкурентов «Металлопродукта». Отдать на графологическую экспертизу!

Заморочнов вновь поспешно слез со своей полки, взял мобильник и пошел в тамбур, чтобы еще раз звонить Саватееву, а может, даже и самому Никоненко. Но его ждало разочарование — едва он набрал номер, как телефон пикнул, давая знать, что села батарея, и отключился. Черт возьми! Этого только не хватало! Алексей вернулся в вагон и стал рыться в своих вещах — ну конечно, зарядное устройство для телефона он забыл… да и где тут, в поезде, можно было бы его подключить? Придется по прибытии срочно купить новое! Алексей отчаянно оглядел пассажиров — нет ли у кого телефона, и даже громко попросил помощи: «Граждане, срочно надо позвонить, я старший лейтенант милиции!» Люди с любопытством уставились на него, но никто даже не пошевельнулся… «Вот народ, — злился старлей, — до чего же дошло равнодушие? Или нас настолько презирают? Немудрено… Уж сколько раз правоохранительная система себя компрометировала. Так что помощи и содействия от людей не дождешься. Ну ничего, через четыре часа прибуду в Архангельск, позвоню оттуда, прямо с вокзала. Пальчики — это уже детали. Главное — проверить Иванову, а об этом я успел сказать Саватееву…»

Алексей Яковлевич вернулся домой на Татарскую только к вечеру. Ох и трудный же у него выдался этот вторник, Одесса-мама! Никогда еще не приходилось ему делать в жизни такого сложного выбора. Вернее, выбора-то у него и не было! Он поступил единственно правильным образом. В любом случае что сделано, то сделано… Не думать об этом, не думать… Гнать прочь эти мысли, да и что теперь с них толку?

Дед достал из рюкзака пачку пельменей, купленную по дороге, и прошел на кухню. Поставил воду на плиту, порылся в холодильнике, нашел масло, банку с маринованными овощами.

Совсем нехорошо ему к вечеру стало… И то — сердце-то не железное! Причем болит не как обычно, когда сдавливает грудь или покалывает под левой лопаткой, а как-то по-новому, по-другому. Словно старая боль сместилась ниже и правее, по центру груди. Пока закипала вода, старик присел на табурет, оперся локтями об обеденный стол — сил стоять уже не было. Намаялся за целый день — Москва эта суетливая, да и волнений сколько выпало. Сначала в контору мотался, потом к Нинке на кладбище… Там пешком оттопал — дай Боже. Да еще заплутал немного в столице. К тому же толком ничего сегодня и не ел — так, перекусывал на ходу, всухомятку, вот и разболелся желудок. А может, водка нехорошая попалась — выпил немного на свежей могилке, Нинку помянул… Ну ничего. Сейчас вот горяченьких пельмешек пожует, бульончиком запьет, коньячком отполирует, и будет как новенький, думал он.

Дед Леша медленно, без аппетита жевал пельмени, боль не уходила, а казалось, только нарастала. И вдруг словно кольнула острым жалом, как будто в животе у него, в самых внутренностях, кто-то полоснул тонким лезвием. Старик согнулся, положил руку на больное место — аж дыхание перехватило. Закашлялся — подступила тошнота. Алексей Яковлевич бросился в уборную, живот свело сильнейшей судорогой, изо рта пошла розовая пена. Это еще что за напасть? Напуганный, он поспешил спустить воду. Потом подошел к раковине умыться. Кинул взгляд в зеркало. Оттуда на него смотрел изможденный седой старик, по белой бороде которого стекала алая капелька крови.

Да что с ним такое? Откуда эта непонятная боль, эта кровь? Язва какая-нибудь на нервной почве образовалась? И вдруг… в его мозгу мелькнула догадка, которая быстро набирала силу ясного, четкого знания. Страшная, жуткая правда словно ледяным холодом обдала разум…

Несколько долгих минут простоял он так, тяжело опершись руками на голубой фаянс, глядя в самую глубину своих собственных глаз, и наконец горькая улыбка скривила его побелевшие губы. «Что ж, Одесса-мама! Такова, значит, судьба… Бог, стало быть, распорядился так … Прости, Нина, что не смог рассчитаться за тебя, не смог раздавить эту гадину. Прости, Андрюха, придется тебе самому управляться. Левка… жди, скоро буду».

Дед вытер бороду, прополоскал рот и пошел прилечь на диван.

Голова немного кружилась, в теле поселилась слабость, а боль ушла. Но он знал, что это ненадолго. Несколько дней он еще протянет — два-три, может, четыре, доза-то была небольшая. В больницу ложиться не будет, бессмысленно это. Лучше уж помирать дома, только запастись обезболивающим. Может, он сумеет дождаться известий о том, что у Зойки все хорошо, что избавилась она от камня, что Андрея отпустили. А если не дотянет? Легостаеву надо написать записку. Пусть знает, как что было и кто виноват. Письмо положить в тайник, все равно Андрей полезет за деньгами, там найдет и дедово послание. Но вдруг у Зойки ничего не выйдет? Если дед помрет, кто ее выручит? Кто пойдет к прокурору, к Андрюхиному знакомому, кто ему заплатит? Сыну Семену тоже надо написать! Пусть Зойкин отец едет сюда и спасает девчонку! Что еще? Что еще не забыть сделать за эти дни?..

Мысли его метались, путались в голове. Собраться. Не распускаться. Пока еще он жив…

Однако как же это он проморгал… как эта девка обвела его вокруг пальца? Когда она подменила чашки с кофе? Неужели она видела, как он подсыпал ей порошок? Тогда это опасно. Если она что-то заподозрила, то свяжется с Ивановым, и дело сорвется. Или он сам сослепу, со своего волнения стариковского перепутал чашки? А может, то мстила бесовская ведьма, удаганка? Теперь уж не узнать… Остается только постараться протянуть подольше, чтобы не уходить из этой жизни в полном неведении о внучке. Значит, есть больше ничего ему нельзя — только пить и то понемногу.

Дед осторожно поднялся и пошел в кабинет Нины. Нашел бумагу, ручку, принялся писать записку для Легостаева — он должен все знать.

Еще вчера, по прибытии из Архангельска, Алексей Яковлевич отметил, что милицейская машина больше не торчит перед подъездом — значит, наблюдение сняли. И как только Зоя приедет, спокойно явится домой. Может быть, уже и указания от кого надо поступили, чтобы милиция прекратила ее преследовать…

Но сегодня, во вторник, с самого утра стала нарастать тревога: внучка встретилась с Ивановым еще в субботу, и до сих пор ее нет в Москве! И телефон ее молчит, как и прежде… От неведения и неизвестности он чувствовал себя как на иголках. Где Зоя? Что с камнем? К этому времени она должна была уже вернуться из Якутска. Что там пошло не так? Что случилось? Ее удерживал Иванов? Старик решил идти в нотариальную контору, покрутиться там, может, что выведать. Тем более что и Андрей просил разузнать поподробнее о той опасной женщине.

На Большой Татарской, недалеко от крыльца конторы, ноги сами замедлили шаг. Вот оно, то место, где все случилось… Здесь на асфальте лежала мертвая Нина… Старик ощутил, как в сердце пошли перебои, ставшие уже привычными за эти дни. Несколько широких проходов, окаймленных кустами, вели в центр двора, на детскую площадку, которую, говорят, обустроила Нина. Там, несмотря на обеденное время, почти никого не было, только двое стариков пили пиво поодаль за столиком да какая-то женщина качала мальчонку на качелях. Алексей Яковлевич, заметив скамейку, пошел туда, чтобы присесть и кинуть на язык таблетки. Сейчас, сейчас… пять минут, боль уймется. Не хочется на глазах у Заварзиной держаться за сердце.

Вдруг в проходе, ведущем от конторы на детскую площадку, показалась та самая девица, Иванова. «Обед, что ли, у них? — подумал Алексей Яковлевич. — Сейчас разбегутся все!»

Но девица остановилась во дворе и, совершенно не обратив внимания на старика, уселась на скамейку по другую сторону прохода, достала мобильный телефон и начала с кем-то разговаривать.

— Ее дело забирают сегодня? — спрашивала она кого-то.

Алексей Яковлевич навострил уши, но на всякий случай старался на нее не смотреть, даже голову отвернул…

— Жаль, жаль, я так хорошо все организовала… Но главное, мы все равно своего добились.

Старый геолог совсем насторожился.

— А этот?…Завтра выходит? Тогда мне надо немедленно уходить. Она-то не знает, кто я, но стоит тут появиться ему… А вдруг он придет в контору? Мало ли зачем. Лучше уж не попадаться ему на глаза… Не увидит меня — ему и в голову не придет…Говорю тебе, я все сделала чисто, и зацепок нет…Еще день? Я боюсь. Ты что, не понимаешь, как я рискую? Заварзина видела, как я залезла в Зойкину сумку… Что-что — договор! Нет, наверное, не поняла…Не знаю, что она подумала. Но Легостаев обязательно начнет ее выспрашивать, и она может брякнуть про это. Так он живо сообразит, что его баб именно мы… Нет, милый, завтра меня тут уже не будет!..Да, Сережа… Позвоню. Целую.

Краем глаза Алексей Яковлевич видел, как она встала со скамейки и быстрым шагом пошла назад по проходу. Слава Богу, его она не узнала, даже не взглянула в его сторону. Он посмотрел ей вслед — Иванова вернулась в контору. Сам же он некоторое время не мог подняться с места, пораженный подслушанным разговором. Она звонила Сергею Иванову! «Залезла в Зойкину сумку… Договор… Все сделала чисто… Его баб именно мы…» — так и звучали в голове ее фразы, которые могли означать только одно…

Так вот какова ее роль! Она не переговоры с Нинкой вела, она выстраивала ее убийство! Она подставила Зойку! Но за что? Почему? Впрочем, какая теперь разница? Чудовище… Андрей не зря назвал ее чудовищем! Что же делать? Завтра ее тут уже не будет, так она сказала? Нет… Он не позволит, чтобы она просто так ушла. Уволится, где ее потом найдешь? На милицию полагаться нечего, она, видно, у Иванова в прислужниках. А если и не так, как им все рассказать, доказать? Выбора нет! Он свершит правосудие сам, пока не поздно. И он даже знает, как это сделать. Пусть хоть раз его камень послужит справедливости… Не зря его сердце привело на эту скамейку!

Он нашел в себе силы подняться и заторопился обратно домой — быстрее, быстрее, время может идти на минуты.

Уже через полчаса Алексей Яковлевич вернулся в контору. Заварзина, увидев его, очень удивилась — старик вроде улетел обратно в свой Мирный. Он объяснил ей, что вернулся, чтобы по-человечески справить девять дней со смерти Нины, поговорить о будущей продаже помещений. Якобы он успел посоветоваться с семьей, с родственниками, и те оказались не против предложения Заварзиной выгодно продать недвижимость в Москве, если она перейдет к ним по наследству.

Татьяне Николаевне, откровенно говоря, было не до старика — инспекция замучила. Они уже нашли, накопали что-то в ее бумагах. Проверяющий из Нотариальной палаты сидел в бывшем кабинете Журавлевой и въедливо изучал документы. Но с Алексеем Яковлевичем поговорить, конечно, надо — чтобы, не дай Бог, он не передумал. Похоже, что Зою действительно признают потерявшей право наследования и через полгода остальная родня Нины вступит в законные права. А она, Татьяна Николаевна, проследит, чтобы все прошло без заминки. И сразу же оформит сделку купли-продажи оставшейся части конторы на себя. Может, удастся еще и цену занизить, если предложит она старику похлопотать за скорейшее оформление всех бумаг. Так и быть, возьмет с него по минимальному тарифу, а то и вовсе сделает за так.

Но деду явно хотелось поговорить еще и о Нине. Понятно — она ему все же как родная дочь была… Он все ходил, таскался за всеми сотрудниками, расспрашивал, как работалось тут Нине, как люди к ней относились. И выставить его было неудобно, все же горе у деда, да и в свете будущей сделки — нехорошо.

— Кофейку хотите? Или чайку? — участливо спросила Алексея Яковлевича Заварзина.

— С удовольствием.

— Рита! — Заварзина сделала ей знак накрыть в переговорной. Та скользнула равнодушными глазами по старику и удалилась.

— И где только Нина таких способных девочек набрала? — кивнул дед на удаляющуюся помощницу. — Разбиралась она все ж таки в людях…

— Риту взяла я, — мягко поправила Алексея Яковлевича Заварзина. — И действительно не жалею. Девочка работает недавно, а показала себя с самой лучшей стороны…

— Наверное, по знакомству? — хитро прищурился старик. — Ведь если так с улицы-то хватать, можно и ошибиться.

— Вы правы. А за Риту одна женщина знакомая уж очень сильно просила. У нее прекрасный диплом. И хотя она пока мало разбирается, что к чему, зато старательная.

«Да. Ей очень нужна была эта работа … И она старалась…» — хмуро думал дед.

— Только вот уходить собралась, говорит, из-за этих ужасных событий. Жаль, конечно, отпускать такую сотрудницу. Хотя бы дождалась, пока не найду ей замену. Но она настаивает. Впрочем, ее можно понять.

«Знаю, знаю! — думал дед Леша. — Именно! Именно из-за этих ужасных событий… »

— Хотите, я с ней поговорю? — предложил Алексей Яковлевич. — Пускай она со мной кофе попьет, мы поболтаем, глядишь, и уломаю ее подождать, пока вы себе новую помощницу не подберете. Стоящую.

— Попробуйте. — Заварзина была рада избавиться от старика.

Как раз в это время вернулась Рита и сказала, что кофе готов.

Заварзина шепнула ей на ушко:

— Иди займи старика. Он уже надоел тут, от дел отрывает, а выгнать просто так нельзя, сама понимаешь. Я бы Иришку попросила, да она от телефона отойти не может. Я тут пока сама управлюсь, а ты попей с ним кофе.

Дед смотрел, как Рита возится с кофейником возле серванта-горки, говорил ей какие-то пустяки, а в его глазах пылала ненависть. Он ждал подходящего момента для осуществления задуманного. «Надо все сделать чисто, — проносились мысли. — Ничем не выдать себя, не задать ни одного лишнего вопроса — иначе ты, коза, позвонишь своему мужу и все сорвется… У тебя еще будет для этого достаточно времени. Не то что у моей Нины — не было ни секунды.

Вот, значит, ты какая, Рита. Маргарита Иванова. Марго, как тебя называют в определенных кругах. Серая, невзрачная мышь, а вернее — подлая крыса. Или твой облик меняется в зависимости от задания, которое дает муж? Андрюха говорил — здесь тебя и не узнать. Да… тут тебе надо было сидеть тише воды, ниже травы… Каково тебе, привыкшей блистать, очаровывать, соблазнять, — каково тебе было жить столько времени под этой безликой маской? Раболепно склоняться многие дни перед начальницей, прислуживать, уничижительно, заискивающе смотреть в глаза… А самой тем временем осторожно высматривать, вынюхивать, просчитывать, обдумывать планы. Приглядывать за Нинкой, готовить своими маленькими когтистыми лапками западню. Оттого ты такой тихой простушкой и прикидываешься — абы кто не догадался, кто ты есть на самом деле. И вправду, кто бы мог подумать… Ну да недолго тебе осталось своими погаными ногами эту землю топтать, нелюдь. Как раз таки еще несколько дней — и свалит тебя непонятная болезнь, от которой нет спасения. А твой ненасытный до чужого добра муж ничего и не заподозрит. То ли кишечные колики, то ли аппендицит, то ли отравление пищевое — мало ли что бывает. А может, просто перенервничала женушка, когда Нинку мою под пулю подставляла да Зойке подкидывала бумаги в сумку…»

— А пожевать ничего нету? — спросил старик, когда Марго села напротив, держа в руках приготовленную для себя чашку кофе. Пузырек с ядом, за которым он бегал домой, был наготове — дед ждал подходящего момента.

— Печенье? — учтиво спросила она и спрятала неприязненный взгляд под опущенными веками.

— Печенье — это хорошо, неси.

Марго поставила свой кофе на стол, рядом с его чашкой. Вернулась к шкафу. А дед, пока она повернулась спиной, недрогнувшей рукой высыпал в ее чашку бриллиантовую пыль. Только ему было невдомек, что Марго наблюдала за его отражением в полированной панели горки. Видела, как старик открыл пузырек и добавил что-то в напиток. Она подумала, что дед хотел принять лекарство — ей и в голову не пришло заподозрить неладное в его действиях.

Что за противный старикан, размышляла, в свою очередь, Марго, раскрывая пачки с печеньем. Так и сверлит глазищами, как будто чует что-то. Сиди вот теперь тут, развлекай его разговорами… Такой же мерзостный, как и вся его семейка. До чего же ей надоела эта контора, эта Заварзина и вообще все это дело…

Не думала она, когда сюда устраивалась, что придется Журавлеву убивать. Сергей после ареста Легостаева хотел миром договориться насчет их месторождений. А она, Марго, должна была здесь координировать его действия. Перед ней стояла задача приглядывать за нотариусом и, когда надо, сказать ей веское слово. Но Сергей выяснил, что Журавлева сунулась к Иноземцеву. И когда тот ей отказал в поддержке — возбудила против него дело. Озверела баба совсем из-за своего Легостаева. Не хочешь, мол, мне помочь его вытащить — так сядешь сам! Прямо так и сказала Иноземцеву… На Иноземцева наплевать, туда ему и дорога. Но ведь она и под Сережку начала копать, когда он отказался бороться с «АЛМИРой» за ее три копейки! Марго увидела в ее ежедневнике запись: «Иванов св.» — и сразу позвонила Сергею. Он понял, что это значит. Сведения — она хотела собрать о нем сведения! Сережка сдрейфил. Марго помнит, как он вопил не своим голосом: черт с ними, с участками, свое бы не потерять! Велел связаться с его ребятами, договориться обо всем, подсказать, как лучше и быстрее убрать несговорчивую бабу.

Да, эта Журавлева сама во всем виновата. А ей даже приятно было, что от юриста решили избавиться. Самой хотелось отомстить за тот досадный случай, когда из-за своей благоверной Андрей отверг ее, Маргариту… Ведь он тогда так и сказал: «Я люблю свою жену!» И что только он нашел в ее унылом, утином каком-то лице? Нет, такую невозможно любить. Наверное, Легостаев просто ее боялся. По слухам, именно она обеспечила им богатство. И все же как он устоял, когда Марго подступила к нему во всеоружии своего обаяния? Да еще смотрел на нее с таким презрением… Такого унижения ей еще не приходилось терпеть, она даже сорвалась на том балу — плеснула ему в морду коктейлем. Сергей тогда чуть с ума не сошел от ее выходки, но Марго было приятно увидеть, как томатный сок залил накрахмаленную рубашку и лицо Легостаева…

Марго поежилась, вновь почувствовав спиной взгляд старика.

Она хотела сразу уйти, уволиться в тот же день, как только подложила договор в сумку журавлевской племянницы, да Сергей не позволил. Сказал, это может подозрительно выглядеть. А все-таки какая она молодец! Именно благодаря ей, Марго, следствие настолько запуталось. Завещание, сделка с «Металлопродуктом» — все было вовремя, все удачно сложилось. Спасибо Заварзиной и тому легавому, они, сами того не понимая, подсказали ей нужный путь. А Журавлева-то как будто чувствовала, что ее дни сочтены — завещаньице составила… Да… Прекрасная была идея — совсем сбить с толку ментов, подставив Зойку еще и с пропавшим договором. Хорошо, он в портфеле оказался, который ей в тот вечер принес Крылатый. Не зря этого киллера так прозвали — он умеет уходить от ментов. Вот и в этот раз… казалось, был на волоске, а все-таки успел умыкнуть портфель и скрыться. Пока менты искали парня в бейсболке и кожаной куртке, он давно уж сменил облик: надел строгие очки, пиджак, получил свои бабки и спокойно отвалил на курорт. Да, повезло опять-таки, что Зойка явилась на следующее утро за трудовой книжкой. Вечно расхлябанная девица, в другой раз не будет так неосмотрительно сумки оставлять. Марго успела за это время и договор ей сунуть в папку, и телефончик «Резерв-техники» в блокнотик подписать.

Про хозяина «Резерва» ей Зойка сама выболтала еще раньше. Хвасталась: вот сделка какая сложная, «Резерв» хочет дороже заплатить, да только тетка не желает связываться… А найти этот номер в ежедневнике Журавлевой особого труда не составило, Марго уже раньше его приметила и на всякий случай себе переписала — кто знает, не пригодится ли? Пригодился.

Так что все это будет Зойке хорошей наукой. Впредь не будет рот разевать. Впрочем, разве такую можно чему-нибудь научить? Удивительно, как она вообще сообразила направиться к Легостаеву, как догадалась, как сумела добраться до него? С ее-то пустой головой… Жаль, конечно, что Сереже придется закрыть Зойкино дело, ведь она, Марго, так красиво его обстряпала. Да в общем-то не все ли теперь равно, кто сядет за убийство жены Легостаева? Главное — они с Сергеем добились месторождений, а ведь уже и не чаяли… Это значит, у них будет больше денег, намного больше денег. А у кого деньги — у того власть. Еще Сергей говорил, что у него есть какой-то очень уж необычный сюрприз. Что же на этот раз? Он всегда дарил ей что-нибудь дорогое после очередной «работы»… Скоро она увидит его подарок. Не сегодня-завтра он приедет, и кончится эта пытка в конторе.

Марго открыла несколько пачек с печеньем, аккуратно разложила в вазе разные его сорта и вернулась за стол. Опять села напротив старика.

Нет, почему он так таращится на нее? Надо уходить, увольняться скорее… Ее охватило какое-то непонятное предчувствие опасности… Она нервным движением поправила очки на носу и потянулась за кофе. Ее рука чуть дрогнула, когда она пыталась определить, куда дед наливал микстуру… в ту чашку, что стоит левее или правее? И взяла ту, в которой, как она видела в зеркальном отражении, не было лекарства.

Алексей Яковлевич, занятый своими мыслями, действительно напряженно вглядывался в ее лицо и ровно на мгновение опоздал посмотреть, какую именно из одинаковых чашек взяла Марго. Когда секундой позже он опустил глаза, ее рука уже уносила со стола безопасный напиток, а перед ним стояла только одна чашка — та, в которую он собственноручно высыпал бриллиантовую пыль. Но, не поняв этого, он принялся пить кофе — последнюю чашку кофе в своей жизни. Правда, на миг ему вдруг послышался слабый земляничный запах… Наверное, он исходил от ягодного печенья, лежавшего в вазе…

В Архангельске на перрон железнодорожного вокзала Заморочнов сошел в числе первых — поезд еще даже не успел до конца остановиться. И сразу же направился в местное привокзальное отделение милиции. Там к его проблеме отнеслись с пониманием и мгновенно предоставили телефон. Но в девятом часу вечера в московском управлении уже не оказалось ни Саватеева, ни Никоненко. Тогда Алексей набрал мобильный номер майора.

— Слушаю, — донесся до него голос начальника.

— Виктор Петрович, это Заморочнов. Я прибыл в Архангельск, звоню из отделения милиции, с вокзала. Вам Саватеев докладывал про Иванову Риту, сотрудницу Журавлевой?

— Какого черта твой мобильник отключен? Не могу тебе дозвониться!

Сердце Заморочнова екнуло: раз Никоненко хотел с ним связаться, значит, что-то там такое интересное уже нашли!

— Батарея села, товарищ майор, — виновато сказал он в трубку.

— Вот вечно у тебя все не слава Богу! Хотел сказать — возвращайся немедленно! Бери обратный билет и назад!

— Почему? Я же к Легостаеву…

— Дело Журавлевой забрали в ФСБ, — не дал договорить ему майор. — Сегодня после обеда явились прямо сюда, в управление, и приказали передать им все документы. Так что с нас, собственно, теперь взятки гладки. Вот так, старший лейтенант, там тоже не просто так штаны протирают. Углядели они что-то серьезное в этом убийстве, может, даже с алмазами связанное, как ты и предполагал. А это, сам понимаешь, уже дело государственной важности.

— Так, может, я…

— Не может! Мне приказано прекратить всяческие телодвижения по этому делу! — загремел Никоненко. — Возвращайся. Тут по перестрелке в казино новые свидетели объявились, надо своей работой заниматься. Нечего попусту тратить время.

— А что с Ивановой Ритой, успели проверить?

— Не знаю. Во всяком случае, Саватеев должен был федералам все передать.

— А Зоя? Журавлева Зоя?

— Все, Заморочнов, все. Федералы сами разберутся с ними со всеми. Тебе велено возвращаться. Ты больше в это дело не лезь, иначе мы тут все схлопочем, сам знаешь. Бери билет и дуй обратно в Москву, — коротко ответил майор и отключился.

Заморочнов не знал, радоваться или огорчаться такому неожиданному повороту. С одной стороны, если за расследование взялась ФСБ, то он был прав и это не простое убийство из личных мотивов. С другой — он уже проделал столько работы и теперь, когда разгадка так близка, отстранен от следствия. Он копался в этом деле, доставал и анализировал убэповские справки, строил догадки и версии, а в результате преступление раскроет какой-нибудь фээсбэшный майор типа Никоненко.

Сотрудники милиции, слышавшие этот разговор, сочувственно поглядывали на Алексея; он же стоял посреди комнаты, еще не понимая, что же ему делать… Потом рассеянно поблагодарил их за помощь и медленно поплелся к кассам вокзала. Глядя невидящими глазами на расписание поездов, Заморочнов неожиданно для себя самого вдруг принял решение: «А я ведь могу вернуться обратно самолетом. Так и быть, из своего кармана доплачу за билет, зато утром все же успею допросить Легостаева. Все равно выиграю время. А мобильник заряжать специально не буду, чтобы не доставали… И черт с ним, с выговором…»

В среду утром упрямец Заморочнов явился на контрольно-пропускной пункт СИЗО, находящегося на улице Попова. Здесь его ждало новое досадное разочарование: Легостаева только что увезли в прокуратуру. По поводу Зои, то есть Нины Журавлевой, кто-то из администрации тюрьмы сказал: да, приходила к подозреваемому такая женщина, документы у нее были в порядке, она адвокат. Но встречалась со своим подзащитным только один раз, больше ее здесь не видели. А адвокатов теперь у Легостаева целая свора — сегодня он уехал в сопровождении охраны и нового своего защитника, некоего Петрушина. Запрос из ФСБ? Нет не поступал, ничего такого не было…

Заморочнов сорвался в прокуратуру.

Там, у дверей здания, он увидел группу улыбающихся и пожимавших друг другу руки мужчин. Лицо одного показалось смутно знакомым даже издалека. Поддавшись безотчетному порыву, Заморочнов подошел ближе, показал свое удостоверение и, глядя ему прямо в глаза, спросил:

— Вы Андрей Кириллович Легостаев?

Высокий видный мужчина в чуть мятой, несвежей одежде, продолжая улыбаться, ответил:

— Да.

«Вот это номер…». Заморочнов узнал эти черты. На него смотрел человек, фотографию которого он видел в квартире Нины Львовны Журавлевой. Только волосы его были покрыты сединой и лицо выглядело несколько старше, а улыбка — все та же. Кажется, головоломка, мучившая его в поезде, начала обретать решение: Журавлева и Легостаев — любовники! Значит, вот за что она боролась — за своего мужчину!

— Я веду разыскные мероприятия по делу убийства в Москве нотариуса Нины Львовны Журавлевой. У меня к вам несколько вопросов. Мы можем поговорить?

Улыбка исчезла с лица Легостаева, оно застыло непроницаемой маской, губы сжались в жесткую полоску.

— Вы были с ней в близких отношениях? Давно?

Легостаев будто онемел.

— Она решала вопросы вашего освобождения? Или, наоборот, способствовала вашему аресту? — глядя на него, продолжал сыщик.

В ответ — ни звука, только пристальный, смятенный взгляд.

Тут вмешался мужчина в темном плаще.

— Андрей Кириллович, я запрещаю вам отвечать на его вопросы, — предупредительно сказал он.

— На каком основании? — обернулся к нему Заморочнов.

Мужчина продемонстрировал старлею свое адвокатское удостоверение.

— Я его адвокат. Прокуратура уже сняла с Андрея Кирилловича часть обвинений. Только что его освободили из-под стражи под залог.

— А я вовсе не по этому делу, — заметил Заморочнов.

— Тем более, — мгновенно отреагировал адвокат. — Если есть основания — вызывайте повесткой. Пойдемте, Андрей Кириллович. Нас ждут.

Но тот медлил, и старлей, видя, что его терзают сонмы противоречивых чувств, торопился вывалить на него свои вопросы: какой-нибудь да заденет за живое.

— Вы знаете, что именно Журавлева возбудила дело против Иноземцева? Как вы считаете, не мог ли он послать к ней убийцу? Или Иванов? Она хотела, чтобы он был свидетелем. Они вас посадили, эти двое?

«Ну скажи же хоть что-то!» — мысленно взывал к Легостаеву Заморочнов, а адвокат подхватил бывшего арестанта под руку и повел к белой «Волге». Остальные двое последовали за ними. Легостаев дважды оглянулся на оперативника, застывшая маска на его лице, казалось, закаменела еще больше.

— Вы знаете, что жена Иванова работала у Журавлевой? Мы проверяем ее причастность к этому преступлению… Есть основания полагать… — все еще выкрикивал ему вслед старший лейтенант.

Дверца «Волги» захлопнулась. Вслед за машиной, увозившей Легостаева, тронулся другой автомобиль — серая «девятка». «АЛМИРА» пристально наблюдала за каждым шагом своих противников…

— До чего все-таки отвратный тип этот Иванов, — заметила Зоя, укутываясь в теплый плед и устраиваясь на диване. — И вообще, делает он что-нибудь или нет? Уже четыре дня прошло, а результатов никаких.

— Как это никаких? — отвечал ей приятель. — Он сказал, что вчера материалы по убийству уже забрали в ФСБ и все идет как надо.

— Как надо, как надо. А кому как надо? Ему? Не верю я этому борову! Он же бандюк натуральный! Один вид чего стоит. Может, он врет? И потом, почему все так долго?

— Я понимаю твое нетерпение, но думаю, надо подождать еще немного.

Все эти дни, что прошли после памятной субботней встречи с Сергеем Ивановым, ребята почти безвылазно сидели в квартире, которую сняли. На улицу выходить боялись и поэтому только ненадолго выбегали в магазин за продуктами и за свежими газетами. Да еще по вечерам, как и было условлено, Геннадий из ближайшего телефона-автомата звонил Иванову, чтобы узнать, как продвигается их дело. Впрочем, погода не располагала к прогулкам — после солнечных дней в Якутск словно вернулась зима. Снегом засыпало улицы города, съежились только что распустившиеся тюльпаны, скукожились листья на деревьях. Снег тут же таял, но сырость и холод стояли несносные.

Геннадий даром времени не терял, целыми днями строчил что-то в блокноте, наверное, очередную статью, обещанную своему журналу. А вот Зоя — та просто маялась от безделья. Валялась целыми днями на диване, кутаясь в одеяло и тупо уставившись в телевизор, или придиралась к приятелю, цепляясь ко всему подряд. За это время кем он только не успел побывать в ее устах — и книжным червем, и придурком, и снова импотентом, и много еще кем. Гена, зная ее характер, никак не реагировал на нелестные эпитеты, которыми она награждала его в минуты плохого расположения духа. Ее отвратительное настроение усугублялось полным неведением относительно того, что происходит в ее судьбе, отданной во власть Иванову в обмен на возможность получить алмаз и месторождения. И это при том-то, что Зойка сама привыкла всегда быть в гуще событий, сама распоряжаться собой! А тут — ограничение в пространстве, в свободе, в действиях, в информации! Она просто изнывала от всего этого!

Вот и сейчас Геннадий заинтересованно склонился над письменным столом, просматривая старые потрепанные книги, которые он достал из хозяйского серванта, а Зоя не давала ему сосредоточиться, приставая со своими рассуждениями:

— Как бы этот жирный боров не одурачил нас. Чувствует мое сердце, что-то он такое задумал…

— Чего ты боишься? Пока алмаз лежит в банковской ячейке, он ничего с нами не сделает. Ты прекрасно сыграла свою роль. Вот уж не думал, что у тебя есть актерские способности. И знаешь, даже хорошо, что он считает тебя убийцей.

Зойка открыла было рот, чтобы возмутиться, но Гена продолжал, не давая ей завестись:

— Да, хорошо. Потому что он принял тебя за свою. Как он там выразился? «Человек нашего круга». Потому и разговаривал с нами серьезно, на равных.

— Не знаю. Вот придет эта самая ФСБ и арестует меня, — Зоя поежилась и подобрала под себя ноги, — а он заберет алмаз.

— Никто сюда не придет. Во-первых, никто не знает, где мы остановились. Во-вторых, без тебя никто забрать алмаз не сможет. В-третьих, Иванову нужны еще и месторождения. Он деловой мужик и за сиюминутной выгодой гоняться не будет. Чтобы сделать все основательно, необходимо время. Надо просто иметь терпение и ждать…

— Что ты за него заступаешься? Да ты только вспомни, как он жрал этих своих омаров! Тоже мне, хозяин и господин Якутска нашелся… Всем своим видом показывал: трепещите передо мной! Мои возможности безграничны, я здешний владыка. Вам не сравниться со мной никогда, мелкие вы людишки.

Геннадий оторвался от своих книг и обернулся наконец к ней.

— М-да, вид у него был похожий… Ему надо было произвести на нас впечатление, вот он и выпячивал наружу все свое напыщенное нутро, вместе со своими толстыми губами и кошельком. На самом-то деле он бы вполне удовлетворился вареной картошкой с салом и селедкой да густым самогоном. Во всяком случае, и его физиономия, и его фамилия к этому больше подходят. Ему просто приятно осознавать, что эти омары ему по карману, вот он и куражился. Да еще на людях… Это говорит о том, что ему нравится красиво жить. А значит, он будет стараться с твоей помощью приумножить свои возможности к такой жизни.

Зою опять передернуло.

— А этот шрам у него на брови… а этот разбитый, поломанный нос, наколки на пальцах? Чувствуется, дядька, конечно, с прошлым.

— Значит, у него больше опыта, — пытался убедить ее Геннадий.

— Значит, у него связи в криминальном мире, — отрезала Зойка.

— Ну и что? Тебя же Легостаев предупреждал об этом. А ты как хотела? Чтобы тебя чистыми руками и с чистыми помыслами от милиции отмазали? Так и ждала бы окончания расследования. Только ждала бы, сидя на нарах, и у самой был бы нос расквашен, если чего не похуже. А может, и я с тобой рядом.

— Вот именно. Ты только и помогаешь мне из страха, что тебя самого загребут… — Зоя не желала ни уступить, ни уняться и, как обычно, перешла в атаку на Геннадия.

Тот устало вздохнул: «Опять старая песня» — и отвернулся, уткнувшись в книгу и всем своим видом демонстрируя, что не желает ее дальше слушать.

Зоя включила телевизор. По российскому каналу шел выпуск новостей, которые она обязательно просматривала, втайне надеясь на обещание Иванова, что о ее деле могут сообщить на всю страну.

И вдруг…

«…Только что мы получили кадры задержания опасного преступника, подозреваемого в организации убийства частного нотариуса, совершенного в Москве на прошлой неделе…»

Зоя, раскрыв рот и распахнув свои серые глаза, ловила каждое слово; Генка развернулся на стуле и тоже внимательно уставился на экран.

Там замелькали безмолвные картинки: люди в масках и с автоматами ворвались в какое-то учреждение, выбили ногами двери директорского кабинета. За столом сидел худощавый мужчина, который вскочил и попятился к окну, подняв вверх руки. Его схватили, грубо ткнув автоматом, надели на него наручники и вывели из здания. Дальше показали, как в кабинете начался обыск, а арестованного затолкали в машину и увезли.

Диктор продолжала: «Как стало известно нашей программе, задержанный Александр Майков возглавляет фирму „Резерв-техника“, торгующую станками и оборудованием. Одновременно он тесно связан с подмосковной преступной группировкой. Несколько дней назад его люди совершили захват завода сельскохозяйственных машин путем вооруженной блокады, скупки акций, поддельных документов и подкупа одного из судей. Федеральная служба безопасности давно вела наблюдение за деятельностью Майкова. Это не первое преступление подобного рода, которое он совершил, — ранее неправомерным образом им были выведены из государственной собственности несколько объектов недвижимости.

В ходе следствия выяснилось также, что Майков является организатором убийства нотариуса Нины Журавлевой, совершенного в прошлый понедельник на Большой Татарской улице. (Показали архивные кадры: черный «порше» и лежащее рядом тело, укрытое пластиком.) Ранее в организации этого преступления подозревали племянницу нотариуса, которая, согласно завещанию убитой, должна была получить в наследство все принадлежавшее ей имущество. Именно это завещание первоначально и сбило оперативников МВД с верного пути. Девушку даже объявили во всероссийский розыск. Но в ходе следственных мероприятий, которые проводило другое ведомство, выяснилось, что нотариус готовила сделку по продаже вышеназванного завода сельхозмашин другой фирме, чего не мог допустить Майков, сам имевший виды на это предприятие. Как заявил официальный представитель ФСБ, следователям удалось узнать, что Майков неоднократно угрожал своей жертве, требуя, чтобы она прекратила юридическое оформление сделки, и в конце концов решился на организацию ее убийства.

Таким образом, частный нотариус стала очередной жертвой имущественной войны и борьбы за передел собственности, активизировавшейся в Москве в последнее время. Напомним, что Журавлева была застрелена неподалеку от своей конторы, когда направлялась утром на работу. Киллер выпустил в нее пять пуль из пистолета Макарова с глушителем, две из которых — в сердце и в голову — стали смертельными. В настоящее время Майков уже дает признательные показания, ведется розыск непосредственного исполнителя этого преступления».

Дикторша продолжала рассказывать следующие новости, а с дивана донесся радостный вопль:

— А-а-а!!! Гена! Геныч! Ты слышал?! Все получилось!!! — Зойка вскочила, молитвенно сложила руки и возвела глаза к потолку. — Господи, благодарю тебя, Господи!

Геннадий тоже не удержался — бросился обнимать Зою, уткнулся губами в ее стриженую голову, прижал к себе изо всей силы.

— Зойка! Ну вот… вот! — только и мог произнести этот скупец на слова и эмоции. На минуту они замерли друг у друга в объятиях.

— Это надо отпраздновать! — сказала девушка, оторвавшись наконец от него и глядя сияющими глазами, в которых так и плясали темные крапинки. — Давай купим вина! Хоть я и не пью, но сегодня напьюсь до чертиков! Боже мой… я снова свободна… свободна от этих чудовищных подозрений, от постоянной угрозы, от страха! Только… — на ее лицо вдруг набежала мрачная тень, — жалко мне этого мужика, как его, Майкова…

— Ты что же, думаешь, что они взяли невинного ангела? Да наверняка про захват завода и про преступную группировку, с которой он связан, — это правда. Просто ему вдогонку навесят убийство. Или сторгуются с ним, чтобы взял убийство на себя, а за это ему скостят срок или закроют глаза на другие преступления. Этот способ часто используется, чтобы закрыть «висяки».

Зоя задумалась.

— Знаешь, мы ведь действительно с теть Ниной готовили эту сделку по продаже завода. И кажется, тетка как-то обмолвилась, что никогда еще она не работала под таким давлением. Вдруг этот Майков и в самом деле имеет отношение к убийству?

— Вот видишь!

— Не зря мне подкинули договор именно по этой сделке. Легостаев хотя и говорил, что он попал ко мне случайно, но я все же убеждена, что его подложил кто-то в конторе.

— Да и черт теперь с ним.

— А вдруг это правда?

— Что?

— Что теть Нину убили из-за этой сделки, а не из-за Легостаева?

— Какая теперь разница?

— Такая. Это значит, что в нашей конторе у Майкова есть сообщник.

— Ну вот. Снова здор?во. Не забывай, что представление, которое мы сейчас видели, было организовано Ивановым. И если б не он, никогда бы ФСБ не заинтересовалась этим убийством. А сейчас они просто взяли более-менее приемлемую версию, похожую на правду.

— А если это вовсе не Иванова работа? Если следствие само пришло к такому выводу? — Она высвободила свои локти из его рук и уселась на диван.

Гена присел рядом с ней, помолчал немного, раздумывая, а затем сказал:

— Но Иванов же еще вчера говорил, что материалы по убийству забрали в ФСБ… Нет, я убежден, все это сделано по его звонку. И если освободят Легостаева, это будет лишним тому подтверждением. Так что не ломай голову, не запутывай все.

— Знаешь, мне еще не дает покоя бриллиантовая пыль, что была у тетки в сейфе. Кого она хотела ею отравить? Может быть, сообщника, а вернее, сообщницу Майкова? — упрямо продолжала Зоя.

Геннадий закатил глаза:

— О, она опять за свое… Неужели ты не можешь просто радоваться тому, что все удачно разрешилось? Так или иначе, а тебя больше ни в чем не подозревают. Вот все вы женщины такие… Занимаетесь самокопанием, накручиваете на ровном месте, все усложняете… Мне тоже интересно узнать про этот чертов порошок, но я же не донимаю тебя разными бессмысленными идеями. Я хотел даже написать исследовательский очерк о бриллиантовой пыли и взять за основу случай с твоей теткой. Вспомнил несколько исторических фактов, связанных с легендами о великих отравлениях. Ну не сможем мы теперь узнать, кого она хотела отравить, ну и что? В этом убийстве и без того много загадок, которые мы, похоже, никогда не разгадаем. Так что забудь и просто наслаждайся тем, что все удачно складывается. Кстати, помнится, ты говорила, что у вас в Мирном кого-то из высокопоставленных чиновников отравили таким способом. Может, расскажешь поподробнее? Или мне сгонять в библиотеку, чтобы поднять архивы старых газет?

— А-а, значит, тебя все-таки зацепило! — Зоя, мгновенно забывшая о мучивших ее мыслях, с видом победительницы повернулась к нему. — А как ты с самого начала смеялся надо мной! Скептик… Так и быть, расскажу тебе кучу таких историй, так что недостатка в материале для очерка у тебя не будет. Только сначала идем за вином и отпразднуем! Ты и в самом деле прав. Чего я все раздумываю над этим убийством? Тетку ведь этим не вернешь. А если в конторе ей кто-то и гадил, так я все равно выгоню всех этих фурий! — Она радостно рассмеялась.

— Погоди, может, отпразднуем в Москве? Нам же надо возвращаться. Меня на работе ждут, а тебе еще должны отдать документы, извиниться перед тобой — ты помнишь свои условия?

— Хм… а потом снова лететь сюда, в Якутск? Может, сразу отдать Иванову камень?

— Нет. Надо выполнять все до конца, как договаривались. Отдашь сейчас камень, и Легостаев может остаться за решеткой. Кстати, уже можно включить телефоны, будем теперь ждать от него звонка.

— Да, ты прав. Но… давай полетим завтра? Вот прямо с утра. А сегодня я хочу веселиться!

— Ну хорошо, — сдался Гена, не особенно противясь такой перспективе. — Тогда сейчас едем за билетами, потом в магазин, а по дороге я позвоню Иванову.

В тот вечер Геннадию пришлось сдаться и еще раз. И Зоя убедилась, что он вовсе не импотент. «Просто закоренелый холостяк, который боится женщин и серьезных отношений», — сделала она утром вывод, о чем и не преминула ему сообщить мурчащим голосом, поблескивая потемневшими от усталости и блаженства глазами.

— Товарищ майор!

— Отстань!

— Товарищ майор, неужели вы не понимаете? Да не того они взяли, не того! То есть, может, Майков и виновен в захвате завода, но убийство Журавлевой организовано не им.

— Достал ты меня уже… Вот есть замороченный, не зря тебе, собственно, такую фамилию дали! Ты ж сам эту версию выдвигал! Да он и признался уже! Все газеты сегодня пестрят новыми подробностями. Что тебе еще?

— На Лубянке кто угодно в чем угодно признается. Скажите мне фамилию следователя, кто дело забрал. Открылись новые обстоятельства. Я должен доложить!

— Нет, ну подсунули сотрудничка! — Никоненко встал из-за стола и подошел к окну, вытащив на ходу свой клетчатый платок и по привычке прикладывая его ко лбу. — Мне же приказано было не совать туда нос, не мешать, и я тебе об этом говорил, предупреждал! А теперь ты пойдешь к федералам и прямо вот так и вывалишь, что их распоряжение не выполнено!

— Если что, я сам отвечу за свои действия! Вы же и в самом деле не виноваты, что я все-таки поехал в СИЗО, — настаивал старший лейтенант.

— А… фук с тобой! Хочешь нарываться — нарывайся! — Терпение Никоненко кончилось. Этот упертый старший лейтенант почти битый час тянул из него жилы: пепельница была полна окурками, а во рту у него стоял кислый привкус, который очень хотелось смыть только что принесенным старлеем коньяком. Все равно ведь попрется в ФСБ да еще нажалуется, что его не пускали!

Майор вернулся к столу, открыл сейф, достал из него документы и переписал оттуда на бумажку фамилию сотрудника ФСБ, по чьему требованию он передал туда дело об убийстве Журавлевой.

— На! Ищи приключений на свою ж… — протянул он ему листок.

Заморочнов взял бумажку, вчитался в неразборчивый почерк начальника. В этот момент зазвонил телефон.

— Слушаю! — гаркнул в трубку Никоненко.

— Ну, я пошел? — шепотом, чтобы не мешать, спросил довольный старлей и встал со своего места. Но Виктор Петрович жестом остановил его. Заморочнов опять присел, досадуя на задержку. Никоненко поговорил по телефону и вновь обратился к старлею:

— Вот еще что. Сегодня из аэропорта Якутска поступила информация: в самолет, следующий до Москвы, прошла на посадку Нина Львовна Журавлева. Ее хотели задержать, но я дал отбой. Интересно, что эта лахудра там-то делала?

«А я знаю, — подумал старлей. — Она отправилась туда, чтобы встретиться с Сергеем Ивановым, мужем Риты. Все подтверждается».

— Собственно, теперь не важно, — сам себе ответил майор. — Я что хотел сказать: федералы просили вернуть девчонке паспорт, документы, вещи и принести официальные извинения. Им это делать, видишь ли, не с руки. Мы, типа, виноваты, мы и извиняться должны. И непременно! А то нынче каждая лахудра может в суд подать за моральный вред… Черт-те что за жизнь наступила. Кому раньше, собственно, в голову могло прийти в суд подавать, а? Ну так… эту почетную миссию я поручаю тебе, Заморочнов. Ведь ты больше всех за нее заступался. У тебя есть возможность встретить нашу бывшую подозреваемую с оркестром и цветами прямо в аэропорту. А не хочешь — можешь потом ее еще полгода разыскивать, чтобы извинения принести и документы отдать.

— Сделаю это с удовольствием, Виктор Петрович. Давайте номер рейса.

Никоненко с заметным облегчением вздохнул и достал из стола еще одну бумажку.

— Прибытие самолета вечером. Да, и отдай распоряжение, чтобы ориентировку на обеих Журавлевых сняли, а то я забыл вовсе об этом. И насчет ФСБ… давай без ущерба остальным делам, что на тебе за это время повисли, понял? Один из раненых в казино сегодня ночью скончался в больнице. Так что дело переквалифицировано в убийство.

— Понял, товарищ майор!

Когда довольный Заморочнов покинул кабинет, Никоненко набрал знакомый номер телефона:

— Привет. Хочешь эксклюзивное интервью с бывшей подозреваемой в убийстве нотариуса?.. Представляешь, какие страдания девчонка пережила? Она тебе расскажет о своих злоключениях… записывай самолет, которым она летит в Москву и готовь бабки… да, информация верная… кстати, и кадрик удачный можешь сделать — наш сотрудник будет перед ней извиняться за ложные, собственно, подозрения в ее адрес… Да… Ну так!.. Всегда рад помочь…

Заморочнов оказался перед дилеммой: что сначала? Встретить Зою и, поговорив с ней, подтвердить свою версию? Или сразу же направиться к полковнику ФСБ, тем более что времени до прибытия самолета из Якутска еще много? С одной стороны, очень хотелось представить федералам более полную картину преступления, возможно, дополнительные факты, которые, несомненно, известны девчонке. С другой — им было бы удобнее допросить Зою самостоятельно, услышав все из первых уст. Да и за параллельное расследование его, Заморочнова, по головке не погладят. Возможно, и Зоя не захочет ему ничего выкладывать. Нет, сначала все же надо идти в ФСБ. Ну и пусть заслуги по раскрытию убийства достанутся им… зато всех участников этого преступления выведут на чистую воду. Там ведь целый запутанный клубок получается.

Полковник Федеральной службы безопасности выслушал Заморочнова без лишних вопросов и без особого энтузиазма. Он никак не прокомментировал версию, которую с излишней горячностью выложил ему старлей, только внимательно просмотрел убэповские досье, захваченные им с собой.

— Спасибо. Мы все проверим, — сказал он Алексею.

— А вы не хотите поговорить с племянницей убитой, бывшей подозреваемой? Сегодня вечером она как раз возвращается из Якутска. Мне поручено встретить ее в аэропорту, передать паспорт… мы могли бы вместе…

Полковник смерил его пристальным, изучающим взглядом, задумался на минуту. Потом попросил:

— Побудьте здесь. Я сейчас вернусь.

— Конечно, — с готовностью откликнулся Заморочнов.

Тот вышел, плотно прикрыв за собой дверь. В коридоре он завернул в соседнюю комнату, попросил сотрудников ненадолго удалиться оттуда. Оставшись один, достал из кармана сотовый телефон, нажал на кнопку вызова.

— Сергей Вячеславович? Это я.

— Да.

— Возникли сложности.

— По Архангельску?

— Нет. Дело из Архангельска мы уже запросили. Наш сотрудник уже выехал туда. Завтра в его сопровождении нужный вам человек прибудет в Москву. Думаю, тут мы с задачей справимся. Сложности возникли по первому вопросу.

— С племянницей?

— Да.

— Что случилось? Насколько мне известно, там было все в порядке! Она тоже сегодня вылетает в Москву.

— Тут один ушлый оперативник, похоже, докопался до самого не хочу. Он сидит сейчас у меня, называет разные фамилии. Марго приплел.

— Ваш?

— Нет, из первой группы, которая расследованием занималась. Он собирается сегодня встречать племянницу в аэропорту. Ему поручено вернуть ей документы и извиниться.

— Поговори с ним. Может, ему тоже дать?

— Не возьмет. Я таких знаю. Даже и предлагать не буду.

— Гм… кроме него, кто-то в курсе?

— Нет. Он говорит, свои его и слушать не стали. Дело скинули и рады. Еле-еле сюда пробился со своими измышлениями.

— Ну, тогда ты знаешь, что делать.

— Я не могу. У меня сейчас людей нет.

— Дьявол!.. Ладно, свяжись с моими ребятами, они сами все сделают. Дашь им все данные этого шустряка. А я им позвоню, скажу, чтобы срочно. А то, чего доброго, он еще к кому заявится. И забери у него документы племянницы, сам ей отдашь или кого из своих пошлешь. Нельзя допустить, чтобы он с ней встречался. Я не могу рисковать…

— Хорошо.

— Я сам буду у вас завтра, крайний срок послезавтра. Увидимся, все получишь, как договаривались.

Полковник вернулся в свой кабинет. Заморочнов стоял у аквариума, разглядывая маленьких разноцветных рыбок, лениво перебиравших плавниками среди редких водорослей.

— Документы девушки у вас с собой? — спросил его полковник.

— Да, — ответил он, быстро вернувшись к столу.

— Давайте сюда. Вы правы. Мы сегодня же с ней поговорим, удобнее будет встретить ее по прибытии.

Заморочнов поспешно полез во внутренний карман ветровки, достал паспорт Зои, протянул полковнику.

— А… могу я присутствовать?

— Нет! — отрезал полковник. — В интересах следствия… сами понимаете.

Алексей кивнул. Обидно. Но виду не показал.

— Я вас вот о чем попрошу, — продолжал фээсбэшник, — напишите сейчас рапорт на мое имя и изложите там все ваши соображения по делу.

— Есть, товарищ полковник.

Через полчаса старлей отдал ему докладную, и они пожали друг другу руки.

— Еще раз благодарю вас. Вы нам очень помогли. Побольше бы таких, как вы, внимательных, вдумчивых сотрудников, — сказал на прощание полковник.

Что бы ни делал в течение этого дня Заморочнов, его мысли неизменно возвращались к убийству нотариуса, к Зое. Все, все с самого начала в этом расследовании ускользало от него: Зоя, ее друг Колыванов, Легостаев, Рита Иванова… Везде он хоть на чуть-чуть, но опаздывал. А теперь его и вовсе отстранили от дела, и ему даже не удастся встретить эту девушку, еще раз посмотреть в ее удивительные глаза… Но ничего. Зато справедливость восторжествует. Ведь он все написал в рапорте. И уверен, что картина преступления, может быть, с небольшими поправками, выглядит именно так, как он ее представлял, как изложил в докладной записке полковнику.

Легостаев много лет являлся сожителем Журавлевой. Старик схитрил намеренно, когда Заморочнов спросил его, что это за человек на фото. «Его нет!» — сказал дед, имея в виду, что тот за решеткой. И такой ответ сбил Заморочнова с толку. Итак, когда его арестовали, Журавлева стала предпринимать действия по его освобождению. Вести переговоры с его друзьями, задействованными в аферах, или, наоборот, с врагами — не важно. Конечно, ей было известно о причастности этих людей к делу Легостаева, об их совместной работе. Она требовала, чтобы Иванов и Иноземцев дали какие-то показания, спасли ее мужа от тюрьмы, грозила им разоблачением. И привела свою угрозу в исполнение — инициировала судебное разбирательство по продаже акций «Северкамня». Причем сделала это намеренно открыто, чтобы все узнали, что она не шутит. Иноземцев оказался под следствием. Это и стало толчком, спровоцировавшим убийство женщины. Скорее всего Иванов со своей супругой предпочли не давать никаких свидетельских показаний. Но и дожидаться, когда их постигнет та же участь, что и Иноземцева, не стали — решили действовать. Иванов устроил к ней в контору свою жену, Маргариту Иванову. Она и должна была организовать убийство нотариуса: просчитать возможное время и место, подготовить почву, состряпать подходящий мотив. Вероятно, Журавлева даже не подозревала, что у Иванова существует жена-мошенница, и потому спокойно приняла нового юриста на работу. Примерно в то же время она приблизила к себе Зою — ей самой понадобилась помощница, чтобы было на кого опереться. Другим она не доверяет, а может быть, и Зое доверяет далеко не все. Понимая, что вступила на опасную почву, Нина Львовна оформляет на племянницу завещание — мало ли что с ней случится. Вполне возможно, она посвящает Зою в свои планы по спасению Легостаева.

В этот период всеми силами Журавлева пытается собрать как можно больше денег. Они могли ей понадобиться, чтобы заплатить друзьям Легостаева, прокурорам, каким-то третьим лицам — мало ли кому. Сумма нужна немалая: она продает часть офиса, пытается продать квартиру и машину, снимает со счета в банке все, что имеет. Наконец, ввязывается в опасную сделку, чтобы получить повышенный гонорар. Проверка в нотариальной конторе, как это выяснил уже Заморочнов, подтвердила: Журавлева никогда ранее не принимала участия в сомнительных операциях. В отличие от Заварзиной, которую, похоже, скоро лишат лицензии. Кстати, связи Заварзиной надо бы тоже изучить, ведь Рита Иванова работала стажером именно у нее. Вдруг давняя приятельница и партнерша Журавлевой тоже имеет касательство к убийству? Не напрасно же она и словечком не обмолвились о том, что Легостаев был в тесных отношениях с убитой! Не напрасно она подписала Ивановой заявление об уходе именно во вторник — накануне выхода из тюрьмы Легостаева! Старлей не утерпел, сам проверил перед походом в ФСБ, на месте ли Рита. Выяснилось: улетела птичка! Еще позавчера последний день отработала и испарилась, даже пальчики не успели снять для дактилоскопической экспертизы!

Так вот эта самая птичка (кличка которой — Шило — очень подходит к ее занятиям) и нашла подходящий мотив для убийства неугодного юриста. Когда Журавлева начала готовить крупную сделку с «Металлопродуктом», Маргарита Иванова сразу же почувствовала удобный момент. Это отличная перспектива увести будущее следствие в сторону! Она сообщает киллеру место и время появления Журавлевой, говорит о необходимости взять портфель с важными бумагами, чтобы запутать оперативников. Зоя, опоздав в тот день на работу и узнав, что ее тетка застрелена, мгновенно сориентировалась в обстановке. Или из страха, или из-за того, что поняла истинные причины этой смерти, девчонка уволилась. Она взяла деньги из сейфа, документы и направилась к Легостаеву, попросив своего друга Колыванова ее сопровождать. Зое приходится воспользоваться теткиным паспортом, поскольку у милиции возникли подозрения против нее — сыграли свою роль злополучное завещание, газеты и Заварзина, углядевшая выгоду в ее обвинении. Зачем девчонка едет в СИЗО? Может быть, чтобы продолжить дело, начатое теткой. А может, чтобы узнать причины ее убийства. Не исключено, что Зоя привезла в Архангельск какие-то важные сведения, которые помогли Легостаеву, — ведь именно после ее визита он вышел под залог.

Под видом адвоката Зоя проникает в тюрьму к Легостаеву, и он выводит ее на своих бывших напарников — Иванова и Иноземцева. Когда туда приезжает старик, девчонка получает новую подмогу. Там же в Архангельске они, вероятно, встретились с Иноземцевым, а затем направились в Якутск. Удалось ли ей увидеться с Ивановым? О чем она договаривалась с этими коммерсантами? Все это еще предстоит выяснить. Вполне возможно, что ее жизни, так же как и жизни ее тетки, угрожает опасность. Одно хорошо, что она до сих пор уцелела и теперь возвращается в Москву. А здесь уж ФСБ разберется, что к чему в этом запутанном переплетении криминальных дел.

Так что расследование это еще далеко не закончено, преступление не раскрыто, думал Алексей. ФСБ предстоит осмыслить, правомочно ли освобожден Легостаев, какие связи у него были с Ивановым и Иноземцевым, о чем с ними разговаривала Зоя, кто именно и за что заказал Журавлеву, кто совершил убийство. Ну и, конечно, разыскать Маргариту Иванову и выяснить, являлась ли она пособницей убийства. Он-то почти уверен, что графологическая экспертиза покажет, что именно Иванова сделала запись в Зоином блокноте. Что отпечатки ее пальцев найдутся и на договоре с «Металлопродуктом», и на Зоиной папке. Как пить дать — мошенница Иванова подложила ей эту улику, улучив удобную минуту в суматохе.

Все это он самым подробным образом написал в том рапорте. Готовая версия, только знай работай да вноси поправки по ходу выяснения обстоятельств! Хоть и обидно было отдавать плоды своих трудов, а на душе у него легко — он исполнил свой долг. Отец по крайней мере им бы гордился.

Алексей посмотрел на часы — скоро приземлится якутский самолет в Домодедово. Жаль, жаль, что ему не удалось увидеть Зою. Отчаянная, бойкая, рисковая девчонка — не сдавалась. А глаза… а темперамент… Впрочем, к чему эта встреча? Ведь у нее же есть парень, и, видно, хороший человек, раз вызвался ей помогать в таком опасном предприятии, не предал ее, не испугался. А кто ей он, Заморочнов?

Все… все. Нечего больше об этом думать. Пора домой, мать заждалась к ужину. Устал он сильно, напряжение последних дней сказывается, да и работы сегодня было много. Спасибо Саватееву — выручил, забрал к себе двух свидетелей по делу убийства в казино, вот и сейчас сидит, ведет допрос. Нет, пожалуй, надо ему помочь, взять на себя хотя бы одного, а то неудобно получается — расследование-то ведет он, Заморочнов.

Старлей заглянул в комнату, где работал Саватеев, сказал в приоткрытую дверь:

— Слышь, Дмитрий Сергеич?

— Ну?

— Давай одного мне. Я освободился. А через полчасика вместе домой поедем.

— Да езжай ты, Заморочнов, так и быть, сам допрошу. Потом сочтемся…

— Ну, как знаешь. Спасибо. Пошел я тогда, до завтра.

— Угу. Салют.

Он уже подходил к метро, когда зазвонил мобильный. Алексей посмотрел на зеленоватый экранчик — номер не определен, но все равно ответил.

— Леха? — раздался сквозь треск в динамике незнакомый мужской голос.

Заморочнов с трудом разбирал слова — мимо ехал большой поток машин.

— Я.

— Ты сегодня дома когда будешь?

— Да еду уже. А кто это?

«К сожалению, связь прервалась», — зазвучало в трубке. Заморочнов не стал дожидаться повторного звонка и спустился в подземный переход.

Когда он вышел на улицу со своей станции метро, время подходило к девяти вечера и народу вокруг было немного. Алексей, как всегда, решил не дожидаться автобуса, а пойти напрямик через пустырь, вдоль забора стройки, махнув рукой на чистоту собственных ботинок. После дождей здесь стало грязно, да еще грузовики разбили тропу, натоптанную местными жителями. Теперь здесь почти никто и не ходит, но Алексею хотелось побыстрее домой.

Он шел мимо стройки, перескакивая с одного подсохшего места на другое, сосредоточенно стараясь думать о перестрелке в казино и гоня от себя мысли о Зое. Группу молодых парней, которые следовали за ним, он не видел. Или не обратил на них внимания — мало ли кто еще сокращает здесь путь? Человек шесть, все как один коротко стриженные, крепкого телосложения, в неброской спортивной одежде, тихо о чем-то переговариваясь, петляли по пустырю, приближаясь к нему и быстро сокращая расстояние. Услышав все же позади себя движение или нутром почувствовав внезапную опасность, Алексей хотел было обернуться и…

— Давай! — скомандовал кто-то.

На него напали сзади. Его шею обхватила чья-то мощная рука, локоть уперся в подбородок, а железные бицепсы нестерпимо надавили на горло, перекрывая воздух.

— Не дергайся, мужик! — раздалось над самым ухом.

Руки Алексея рефлекторно взметнулись к горлу, чтобы ослабить давление, но их перехватили, крепко прижали к спине. Спереди подошли двое, остальные удерживали его так, что он не мог шевельнуться. Один из бандитов — приземистый, кряжистый, с колючими глазами — обшарил его карманы. Выпотрошил кошелек, взглянул на удостоверение. Затем ловко открыл кобуру, вытянул из нее оружие и ухмыльнулся:

— А ничего у тебя пушка, Леха.

Он засунул пистолет себе под куртку, а удостоверение и пустой кошелек вернул в карманы Заморочнова. У того в глазах уже плыли золотистые круги.

— Ну-ка, Митяй, отпусти его шейку. Бить буду.

— Уроды! — просипел Заморочнов.

Говорить ему не дали.

— Н-а-а-а! — раздался боевой клич. И дикой, всеразрушающей силы удар тяжелого ботинка со стальными набойками поразил его в горло, разрушив кадык и раскрошив шейные позвонки.

Он умер мгновенно.

Его тело нашли на стройке только через два дня, в залитом дождем котловане.

…Никоненко, узнав о его убийстве, сразу же почуял неладное: нашел все-таки старлей приключений на свою задницу, да еще каких! Он немедленно вызвал к себе капитана.

— Саватеев, что тебе говорил Заморочнов, когда последний раз был на работе?

— Ничего… Казино мы занимались.

— А ты, когда дело в ФСБ передавал, про эту, ну как там ее… Риту, что ли, сказал им?

Саватеев колебался одно самое маленькое мгновение, но его хватило, чтобы майор сообразил: капитану не нужно называть вещи своими именами, он воробей стреляный, сам понимает, что к чему и как себя вести. И ответ Саватеева, и его невинный взгляд только подтвердили мнение начальника.

— Про какую Риту?

Виктор Петрович отвел глаза куда-то в сторону. А потом с тусклым лицом достал из заветного шкафчика водку и две стопки.

— Хулиганья развелось… На ствол они его клюнули, это ясно. Помянем… Умный был парень, шустрый. Побольше бы таких. Портрет на Доску памяти повесим, рядом с отцом будет…

Шасси авиалайнера коснулись посадочной полосы. Легкий толчок — и самолет стал замедлять скорость. Было еще совсем светло, но огни Домодедово приветливо светились, встречая жителей и гостей столицы.

— Наконец-то дома! — воскликнула Зоя. — Интересно, здесь тоже будут проверять документы? В Якутске я думала, что умру от страха.

— Тебя могли задержать только за попытку воспользоваться чужим паспортом. А так чего было бояться? В газетах уже о тебе напечатали, по телевизору сюжет дважды показали. Вероятно, они позвонили куда надо и все выяснили. — Геннадий начал складывать те самые газеты и упаковывать их в сумку, готовясь к выходу.

— Ой, Геныч, за десять минут, что я сидела в той комнате, чего я только не передумала… Боялась, это западня, подстроенная Ивановым или ментами.

— Для западни слишком сложно и дорого. Эфирное время знаешь сколько стоит? А площадь в центральной прессе? Знаешь, сама работала. Да и не будет никто подставляться, выпуская на всю страну заведомую липу.

— Сколько бы это ни стоило, все равно не дороже алмаза. И я не это имела в виду. Ты прекрасно меня понимаешь, нечего придуриваться.

— Я понимаю только то, что Иванов был трижды прав, когда советовал оставить алмаз в Якутске. Если бы мы везли его с собой, вот тогда действительно можно было ожидать чего угодно.

— Не спорю. Но раз у этого братана Иванова такие связи, он запросто мог договориться с ментами, чтобы меня задержали, заставили отдать алмаз, а потом все переиначили обратно и…

— …и он остался бы без архангельских месторождений… Опять накручиваешь? Пропустили же тебя — значит, все в порядке.

— И слава Богу, — рассмеялась Зоя. — И спасибо тебе. Что бы я без тебя делала, Геныч? — Она нежно посмотрела на него, коснулась его руки.

— Перестань. Ты же знаешь, меня тоже подозревали, так что…

— Но ведь это из-за меня! Если б мы не были вместе, то тебя и подозревать бы не стали. Другой на твоем месте бежал бы от меня, сверкая пятками, как от зачумленной. А ты…

— Зоя! Я терпеть этого не могу! — рассердился Геннадий и выдернул свою руку. — Прекрати! Иначе я снова начну думать, что ты со мной из чувства благодарности. И потом, я тебе, кажется, уже говорил, что каждый может попасть в беду, и я в такой ситуации помог бы любому своему приятелю. Тем более тебе. Вот посадили бы тебя, кто б мне ужины готовил? — уже дружелюбно добавил он.

— Значит, я тебе и раньше нравилась, — подытожила Зоя на свой манер, лукаво улыбнувшись.

— Нравилась, — буркнул Гена, — только кавалеров у тебя слишком много было. И ветра в голове. Так что мне вовсе не светило стать всего лишь очередным…

— Геныч! Ты — это совсем-совсем для меня другое! Что-то настоящее… — горячо уверила его девушка.

— Посмотрим, — вздохнул он.

— Ну что ты так тягостно вздыхаешь?

Геннадий не ответил. Да и что он ей мог сказать? Теперь у них все случилось, все между ними было… но что будет завтра? Во что выльется эта связь? Вот что его беспокоило.

Он сам себе долго не хотел признаваться в том, что Зойка ему нравится. Ведь он заметил ее, еще когда они вместе работали в журнале. Ему всегда импонировали маленькие субтильные женщины. А эта была особенно маленькой — не только внешне, но и душой. Скорее подросток, а не женщина. Хотелось ее уберечь от неприятностей, то и дело случавшихся в ее жизни, защищать ее, пока она не повзрослеет. Он робко предложил ей пожить у него, сам еще до конца не понимая, зачем это ему.

О, за то время, что они были вместе, он тщательно изучил ее характер, поначалу казавшийся непредсказуемым. Она отличалась от всех, кого он знал: живая, стремительная, дерзкая, не признающая никакой узды девчонка. Замечая недостатки в других, она никогда не признавала их в себе, по крайней мере прилюдно. Бесчувственная, беспечная, бессердечная, беспринципная — казалось, в ней живут все бесы , какие только существуют в человеческой природе. Но вместе с тем — открытая, ранимая, сентиментальная. Как в ней все это уживается — беззаботное безразличие к судьбе близких и готовность пожертвовать последним, что имеет, ради них? Мужество и страх, сила и слабость, порок и романтика? Беззастенчивый цинизм, быстрый цепкий ум и откровенное простодушие? Если ей плохо — так вместе с ней должен рыдать весь мир; если она злится — так действительно готова убить, но, спустив пары, через минуту забудет за что; а если она хохочет, то кажется, что и все вокруг улыбается, все заражается ее радостью. А эти ее откровения… чего стоило ему выслушивать о ее похождениях, об отношениях с прежними любовниками. При всем этом в сексе она оказалась почти полной профанкой… Наверное, именно всей этой неестественной смесью Зоя его и притягивала.

Он знал, что за ее легким с виду нравом, за иронией и порханием по жизни на самом деле скрывается бешеная гордость. И когда к ней придут настоящие чувства… берегись. Такая, наверное, если полюбит — то до конца, до самого донышка. А если возненавидит, то будет ненавидеть до последнего дня своей жизни. Ему было страшно попасть как в разряд первых, так и в разряд вторых. Еще хуже — оказаться в одном строю с теми, к кому она быстро теряет интерес. Сколько еще в ней будет жить это неистовое дитя, которое от избытка жизненной энергии то и дело влюбляется, увлекается, но пока не знает, что такое любовь? Конечно, когда-нибудь она повзрослеет, привыкнет усмирять своих бесов или избавится от них, станет мягче, покладистее, будет более спокойной и чувственной, научится любить. Только вот когда?

Он ждал, не решаясь ни на что — ни взять ее, ни отпустить от себя. Но сколько можно искушать судьбу? Дважды он уходил от этого искушения, борясь за свою собственную гордость, за свое сердце, которое ей ничего не стоило походя ранить. Да, он сдался, он уступил ей, не смог сдержать свое влечение, но что будет дальше? Вот сейчас закончится эта эпопея, она получит свое наследство, переедет в шикарную теткину квартиру, защитит диплом… А он? Останется с воспоминаниями? Со своим дурацким очерком, который написал в этой поездке? Опять часами, днями, месяцами отрешенно будет сидеть за своим столом, копаясь в чужих, давно ушедших судьбах, разбирая исторические коллизии, мучаясь в безликом одиночестве и одновременно страшась кому-то доверить свою жизнь? Ну, положим, она попросит его проводить ее еще раз в Якутск, когда ей понадобится отдать алмаз Иванову. А потом? Все?

Гена запустил пятерню в волосы, откинул их назад и тряхнул головой, словно сбрасывая с себя эти грустные мысли и неприятные перспективы. И все же не в силах терпеть, будто бы между прочим, спросил:

— Ты сейчас куда? Ко мне или на Татарскую?

— К тебе, конечно! Туда мне возвращаться пока не хочется, — заявила Зоя. — Или… ты против? — В ее глазах метнулся надменный огонек, готовый превратиться в пламень презрения.

— Наоборот, я считаю, что тебе лучше оставаться у меня. По крайней мере покуда все не закончится, — спокойно, даже равнодушно ответил он и, отвернувшись, перевел дух.

— Вот и отлично, — тут же легко улыбнулась Зоя. — Значит, сейчас едем к тебе. И наконец-то я сниму этот идиотский прикид, который вынуждена носить столько времени.

Самолет наконец вырулил на посадочной полосе и остановился.

У входа в зал прибытия стоял высокий, подтянутый человек, пристально разглядывая пассажиров с якутского рейса. Когда ребята поравнялись с ним, он сделал шаг навстречу.

— Журавлева? — спросил он строго, всматриваясь в ее лицо.

Сердце Зои затрепыхалось в привычном за последние дни страхе. Генка взял ее руку, стиснул изо всех сил и потянул девушку назад. Вместе они отодвинулись от незнакомца.

Не дожидаясь ответа, мужчина заявил:

— Я из правоохранительных органов. Из Федеральной службы безопасности.

Он даже не подумал показать удостоверение, впрочем, Зое было не до соблюдения правил, она и не подумала об этом. «Все. Конец. Иванов нас обвел вокруг пальца!» — это была первая мысль, посетившая ее измученное сознание. Но потом она вспомнила: она невиновна, это уже напечатано во всех газетах, а алмаз остался далеко в Якутске! И все же противный, мерзкий страх скребся под ложечкой. Она заносчиво вскинула подбородок и сверкнула глазами: будь что будет!

— Да. Я Журавлева!

— Мне поручили вернуть вам паспорт, — неожиданно улыбнулся мужчина, — и принести извинения за то, что вас по ошибке подозревали в тяжком преступлении.

Еще, пожалуй, несколько долгих мгновений до нее доходил смысл этих слов; Геннадий, который тоже поначалу дернулся от испуга, сориентировался быстрее. Он выпустил ее руку и легонько толкнул плечом, чтобы вывести из ступора, в который она, похоже, впала.

— Зоя! — прошептал он.

Девушка посмотрела на него, в ее глазах все еще металось что-то темное. Встретив ободряющий взгляд приятеля, она наконец сообразила — Иванов исполняет условия их договора! Глаза ее просветлели, но надменное, гордое выражение так и осталось на лице.

Фээсбэшник уже протягивал ей документ, вновь посерьезнев.

— Еще раз извините за причиненные неудобства. Во время следствия всякое бывает. Я рад, что все разъяснилось.

Она с достоинством приняла из его рук свой паспорт и ничего не сказала, только чуть склонила голову, мысленно торжествуя.

Этот человек предложил довезти их до Москвы, но они наотрез отказались — нет, не нужно. Хотелось дышать полной грудью, расслабиться, быть подальше от чужого, настороженного внимания. Едва фээсбэшник ушел, Зоя весело сорвала с головы парик и выкинула в ближайшую урну, а затем исполнила нечто вроде джига-джиги, чем вызвала удивленные взгляды окружающих.

В этот момент замелькала вспышка фотоаппарата, Зоя, опешив, замерла, и тут к ней подошел какой-то парень, протягивая диктофон:

— Вы Зоя Журавлева? Каково быть подозреваемой в убийстве? Как вам удавалось скрываться от милиции? Все это время вы носили парик? Что вы делали в Якутске? — посыпались вопросы.

— Пошел вон! — беззлобно сказала она папарацци, взяла под руку Геннадия, и они направились к выходу из зала. Вслед им вновь защелкал фотоаппарат.

На радостях они взяли такси до самого дома; доехали быстро, движение по основным магистралям и улицам города в этот час было почти свободным. Войдя в давно знакомую Генкину квартиру как в новую жизнь, первым делом ей захотелось смыть с себя вместе с дорожной усталостью весь старый кошмар и переодеться. А потом уж заниматься ужином и непринужденной трепотней с ее замечательным другом и, кажется, лучшим человеком на свете. А потом… повторить то блаженство, что было прошлой ночью… И не думать, не думать хотя бы сегодня, что надо будет возвращаться в Якутск, надо узнавать, как там дела у Легостаева, надо выяснять, похоронили ли ее тетку и где… От одного только перечисления в памяти всех этих «надо» портилось настроение. Нет, не будет она сейчас об этом вспоминать, заставит этого зудящего жучка «надо» уснуть хотя бы на несколько часов, хотя бы до утра. Ах! Телефон! Она же забыла включить сотовый телефон!

Когда посвежевшая и сияющая Зоя вышла из ванной, на столе — о чудо! — уже дымилось фирменное Генкино блюдо — жаренная с луком картошка. Зоя, чирикая какую-то песенку, присоединилась к готовке: достала из морозилки давнишние заледенелые сосиски, бросила в кипящую воду. Взялась было резать черствый хлеб и услышала зуммер своего телефона. Она даже вздрогнула — уже более десяти дней она не слышала ничего подобного, забыв о звуке телефонного звонка.

С опаской она нажала на кнопку.

— Да, — как-то несмело сказала она в трубку.

— Зоя? — послышался знакомо-незнакомый мужской голос.

— Да, — повторила она, глядя в Генкины вопросительные глаза.

— Это Андрей. Андрей Кириллович.

— Ой! — Теперь она его сразу узнала. — Андрей Кириллович! Как вы? Что у вас там? Я ведь уже в Москве! Я все сделала, как договаривались!

— Зоенька, девочка, ты просто молодец! Я в тебе был уверен! Меня уже выпустили под залог, я второй день на свободе. Кажется, все идет как надо. Я несколько раз пытался звонить тебе, твой телефон был отключен.

— Еще бы! Шесть часов в небе! Боже, как я рада вас слышать!

— Я уж беспокоился, думал, с тобой что-то случилось. Хотя и читал газеты.

— Нет, нет, все нормально. Все прошло без срывов. Мне даже уже вернули мой паспорт.

— Завтра я тоже вылетаю в Москву. Правда, пока в сопровождении… Но все равно, думаю, мы сможем встретиться. Ты отдала то, что должна была отдать?

— Еще нет.

— Тогда жди меня, так будет безопаснее. Как там дед? Что-то мне его голос не понравился, когда я звонил.

— Дед? Я не знаю. А… куда вы ему звонили?

— Погоди… а ты где? Еще до дома, что ли, не доехала?

— Я у Гены. Ну, у своего парня…

— Дуй на Татарскую! Там тебя ждет Алексей Яковлевич.

— Боже! Он приехал на похороны? Что же я не сообразила? Мне надо было сразу туда! А как он попал в квартиру?

— Он тебе кое-что расскажет, только ты срочно туда поезжай. Он там один, и, повторяю, мне его голос совсем не понравился, говорит, что приболел. Я буду завтра. До связи!

— До свидания, — проговорила она в трубку и обернулась к Геннадию: — Мне надо срочно быть на теткиной квартире. Там, оказывается, мой дед!

Генка отвернулся и закрыл глаза: «Ну вот и все. Прощай, Зоя. Дед, Легостаев, квартира… Даже ужин придется есть одному. Так и должно быть. Хорошо, что все у нее хорошо».

Она уже натягивала джинсы. Генка прошел на кухню, сел на табурет, наблюдая, как она, забыв про усталость, спешно собирается.

— А ты чего расселся? Давай быстрее! — вдруг сказала Зоя. — Ужин возьмем с собой, там съедим. Надеюсь, не остынет.

«Вот как? Значит, пока еще вместе?» Он даже удивился, но виду, как всегда, не показал.

— Я?.. Я вспоминаю, куда дел ключи от машины, — нашел он подходящее оправдание.

— Давай-давай, собирайся. Я пока запакую еду. Генка, это ж здорово! Я тебя познакомлю со своим любимым дедом! Думаю, вы друг другу понравитесь. Он у меня замечательный, и ты тоже! Он тебе про алмазы знаешь сколько всего расскажет? Устанешь записывать!

Нетерпеливый колокольчик дверного звонка заливался как оглашенный. Так могла звонить только его Зойка! Наконец-то!

Алексей Яковлевич давно ее ждал, крепясь изо всех сил, борясь с судорогами и болью, потерями сознания, кровавой пеной, изнуряющей бессонницей. Три дня, три долгих дня прошли как в бреду, в борьбе с нарастающей слабостью, с непослушным, вялым, измученным телом, с голодом, жаждой. Он очень хотел ее увидеть — он должен ее предупредить и… все ей рассказать. Со вчерашнего дня, когда дед услышал в новостях, что Зойку больше не подозревают в убийстве Нины, ему немного полегчало. Даже вспыхнула внезапная надежда… но боль вернулась через несколько часов. Сокрушаться сил уже не было, он давно свыкся с мыслью, что умирает, только хотелось дотянуть…

Сегодня, когда позвонил Андрей, старик рассказал ему в двух словах, какую роль сыграла в этом деле Иванова. Но Андрей, оказывается, и сам каким-то образом обо всем узнал. Дед мог бы сообщить Легостаеву и все остальное, и свой план — но не по телефону же! Хорошо, что у зятя тоже что-то сдвинулось с места, может, дед дождется и его приезда. Лучше бы, конечно, не Зойке, не маленькой отчаянной девчонке это все узнать. Но времени может и не остаться…

Эх, Одесса-мама! Ноги таки не слушаются, доплестись бы до двери… как бы она не развернулась, не ушла, нетерпеливая его внучка. Но Зойка упрямо ждет, звонит, не отступает! За дверью уже слышится родной голосок, радостно вопящий на всю лестничную клетку: «Дед! Дедуля! Открывай же скорее!»

Ну вот! Дверь отперлась, и он собрал все оставшиеся силы, чтобы предстать перед внучкой более-менее привычным для нее дедом.

— Дед! — Она кинулась к нему на шею, а он едва устоял на ногах.

— Зоенька…

Позади нее переминался с ноги на ногу Геннадий, шурша пакетом с едой. Алексей Яковлевич не сразу его заметил — в глазах потемнело от усилий держаться ровно. Зойка уже скидывала свои ботинки, а ее приятель так и стоял на лестничной клетке.

— Дед, я не одна. Сейчас тебя познакомлю со своим другом. Заходи, ну что же ты, — кивнула она.

— Это, наверное, Гена? — спросил старик.

— Откуда ты знаешь?

— И как я, по-твоему, могу что-то не знать? Мне таки положено. — Он вымученно, но все же радостно улыбался. — Рад, рад знакомству!

— Ой, дед! Я сейчас тебе такое расскажу!

Вдруг Зоя заметила на тумбочке в прихожей свою сумку — ту самую, которой она огрела по голове светловолосого оперативника в лифте долгие дни назад.

Дед уже шаркал тапками в гостиную.

— Откуда она здесь? — подняла вопросительный, непонимающий взгляд на Геннадия Зойка. — Это ж моя сумка, которой я кинула в ментов! Дед?.. — Она поспешила за ним.

Старик усаживался на диван, и при ярком свете она увидела, как кошмарно он выглядит. Зоя враз позабыла о сумке, испуганно разглядывая его. Дед Леша заболел? Андрей Кириллович что-то на этот счет говорил…

— Господи! Что с тобой, дедуля?

— Отравился… Девонька, не будем зря тратить время. Я все-все знаю. Получил твою телеграмму, отец твой приехать не смог. Нину я похоронил… Я был у Легостаева в тюрьме, почти сразу после тебя. Он рассказал мне о ваших планах. Я рад, что ты у меня такая… смелая. Он уже на свободе… Скажи, ты отдала Иванову алмаз?

Зоя с беспокойством смотрела на старика, отмечая, как он исхудал, осунулся, а про себя думала: «Был у Легостаева?! Вот это да! Ты, как приехал, быстрей меня, наверное, обо всем догадался».

— Может, врача? — заботливо спросила она.

— Не надо. Давай поговорим, только я прилягу.

— А мы тебе ужин привезли…

— Погоди… не могу я есть. Так ты отдала камень?

— Нет еще. — Зоя присела рядом с ним, взяла его руку в свою.

— Почему? Это надо срочно сделать.

— Да. Я только дождусь Андрея Кирилловича. Он мне звонил. Алмаз остался в Якутске — так было удобнее.

— Андрюха сказал тебе про Маргариту?

— Про какую Маргариту? — непонимающе уставилась на него Зоя.

— Про жену Иванова, которая работала в вашей конторе?

— …жену… Иванова?

— Значит, не сказал. Рита…

— Что-о-о?! Рита Иванова — жена Иванова?! — До нее наконец дошло.

— Она… — дед поморщился от настигшего его спазма, — именно она подготовила убийство Нины. Она подставила тебя!

Зоя растерялась:

— Эта… эта… тупая очкастая мышь?! Эта мокрица?! Как же так?.. Нет, но я же знала! Знала, что это кто-то из конторы! Ген! Что я говорила? — Она обернулась к приятелю, который с пакетом в руках все еще стоял у входа в гостиную, не решаясь пройти. — Черт возьми, но на нее я бы никогда не подумала! Она ж полная размазня, тихая такая сапа…

Девушка заметалась по комнате, хмуря брови и что-то бормоча себе под нос. Недостающие детали трагедии вставали на свои места, как маленькие детальки мозаики, закрывая в общей картине преступления зияющие прежде дыры.

— Я придушу ее собственными руками! Я ее уничтожу! — Голос Зойки задрожал от гнева, глаза метали молнии. — Я…

— Ты понимаешь, что это значит? — перебил ее Геннадий. — Все подстроил сам Иванов! Он же ею руководил!

— Господи! — Зоя обессиленно рухнула в мягкое кресло. — А мы заявились именно к нему! Зачем же Легостаев нас туда послал?

— Он сам не знал. Я сейчас все поясню, все расскажу по порядку, — подал голос старик.

И он начал рассказывать — начиная с того дня, когда Нина приехала к нему в Мирный за советом. Ребята слушали его не перебивая, только дополняя факты известными им самим событиями.

— Так вот зачем Нине Львовне понадобился бриллиантовый порошок… — протянул Геннадий, выслушав деда. — Для спасения Андрея Кирилловича, а не для убийства!

— А может, она тоже узнала про Риту и хотела ее отравить? — тут же возразила Зоя.

— Трудно сейчас сказать наверняка, — сказал дед. — Во всяком случае, со мной она вела речь не о ней.

— Но я никогда не слышала, что от этого яда можно вылечиться!

Дед Леша поднял указательный палец, глянул на нее, прищурившись, и сказал внушительно:

— Да, противоядие таки существует. Это очень старое якутское поверье, редчайшее шаманское колдовство. Но я не смог его достать. И Нина не стала использовать такой способ, хотя и была на это готова.

— Чушь какая! Прямо живая и мертвая вода, — заметил Генка. — Неужели вы верите в шаманизм? Вы же просвещенный человек! Вы геолог, а не какая-нибудь древняя якутская бабка!

— Я верю, потому что знаю. Есть, по-твоему, разница — верить в сказку и в быль? Так вот: бриллиантовый яд и противоядие — это быль… И еще… — Старик собрался с духом. Настало время сказать им. — Посмотри на меня, парень. Сейчас я умираю от бриллиантовой пыли. И никакой доктор мне не поможет! — Дед Леша был резок. Но рано или поздно все равно им пришлось бы это узнать.

— Что?! — Зоя бросилась к деду. — Что ты несешь, дед?!

— Как только я вернулся от Андрея, узнал здесь про Риту. Случайно. Но сведения были железные — подслушал ее разговор с мужем. Я хотел отомстить за Нинку и за тебя. Эта тварь могла уйти — я торопился. Пришел в вашу контору, сел пить с ней кофе и подсыпал ей порошок из пузырька, который был в твоей сумке. Но она таки подменила чашки — я не знал, не видел как. Потом только понял.

— Нет!!! — вскричала Зоя. — Нет! Может быть, ты действительно отравился какой-то едой? — Она не хотела смириться с этой страшной правдой.

Дед Леша приподнял подушку, под которой лежала скомканная простыня, вся в кровавых пятнах.

— Смотри! У меня уже все нутро дырявое! Эти чертовы алмазные пылинки изрезали, разъели все сосуды… Я и живу-то только потому, что ничего не ем. Но осталось чуть-чуть. Ты знаешь, что спасения нет.

Зоя зарыдала, бросившись деду на грудь. Ошеломленный Геннадий молчал, не сводя глаз с окровавленной простыни.

— Я убью ее! — вскочила через минуту Зойка, оторвавшись от деда. В ее глазах сверкали бешеные всполохи.

— Ты убьешь и ее, и Иванова, — спокойно согласился старик, — вернее, за тебя это сделает желтый алмаз.

Ну вот и настало время ему исповедаться. Никому, ни единой живой душе до сих пор он не рассказывал о том жутком давнем случае в вилюйской тайге. Но сейчас — пора. Не потому, что ему охота предстать перед Богом с облегченной совестью, нет. Зойка должна знать, что собой представляет роковой желтый камень, как он убивает. О том, что они с Ниной уже вытаскивали некогда Андрея из тюрьмы, Алексей Яковлевич умолчал. Это тайна Легостаева, его личное дело, и он, дед, не вправе распоряжаться чужими секретами. Но об удаганке, обо всех несчастьях, всех смертях, случившихся в их семье из-за убийства его брата, из-за кровавого «Тиффани-два», он поведал со всеми подробностями, со всей возможной откровенностью. Зоя должна знать. Она должна поверить в чудовищную, злую силу камня, напитавшегося теперь свежей кровью, отчего его черная магия только возросла. Ни она, ни Андрей пусть и не думают о мести Маргарите и ее мужу, не то опять попадут в беду. Они должны быть убеждены, что алмаз сделает свое дело сам.

* * *

…Картошка, лежавшая в пластиковой банке и укрытая целлофаном, давно уже остыла и заклекла. Шел третий час ночи. Зоя с серым лицом сидела около старика, уставившись в одну точку. Гена неподвижно замер в кресле.

За время своей исповеди дед несколько раз уходил в ванную, запираясь там и сплевывая кровавую пену, — от волнения приступы усиливались, а он не хотел очень уж сильно пугать ребят. Конец, наверное, наступит сегодня, он чувствовал, что внутренности его разрываются. Но ничего. Кажется, он убедил ребят… Пожалуй, в его собственной смерти есть какая-то высшая справедливость, ведь по большому счету именно он дал толчок всем этим бедам, заставляя тогда брата Левку идти вперед, вслед за высокими звездами якутского неба, навстречу переливчатому смеху удаганки…

Притихшую, потрясенную, подавленную молодежь надо было как-то взбодрить, вернуть в сегодняшний день. А то ребята совсем скисли — даже не спорят больше с ним.

— Вот теперь я страшно голоден! — сказал дед, глядя то на одного, то на другую. Он приподнялся с подушки, на которой полулежал. — Где там ваш ужин?

— Не надо… — прерывающимся голосом попросила Зоя. — Ты же знаешь, дед…

— Ты хочешь, чтобы я умер-таки от голода? — Он еще пытался шутить. — Ну уж нет! Днем раньше, днем позже — теперь уже все равно! И выпить хочу, да! — храбрился старик. И удивительно, но в глазах его, прятавшихся в лучистых морщинках, светилась неподдельная веселость. — Приговоренному всегда положен последний вкусный ужин! Вас вот дождался — уже хорошо. А поем, выпью — так и вовсе помирать можно! Я тут, кажется, слышал мой любимый запах — запах жареной картошки. Сколько терпел, до сих пор слюни текут. — Дед достал свою простыню и промокнул губы. — Ну что? Отметим встречу? Зойка, марш на кухню накрывать на стол! Там коньячок был, глянь-ка.

— Дед…

— Я кому сказал?!

Зоя послушно поплелась готовить. Дед всегда любил вкусно поесть, а тут голодает три дня. Нет, не откажет она старику в удовольствии, тем более их так мало у него осталось.

Как только девушка вышла из комнаты, Алексей Яковлевич повернулся к Геннадию.

— Что, Ген, нравится тебе наша Зойка? — спросил он. Воспаленные глаза испытующе обратились к этому новому человеку, вошедшему в жизнь его семьи.

— Да. — Гена сдержанно кивнул и открыто посмотрел на Алексея Яковлевича.

— Вижу, что нравится. А иначе не ввязался бы ты в это дело. Хороший ты парень. Мы, Журавлевы, таких ценим. Если что сладится у вас — береги ее, хорошо? Она девчонка резкая, воплощенный дух непокорства. Но правильная. И будьте осторожны с Ивановым. Вон ведь какая сволочь оказался. Как бы он не задумал чего такого. Да, чуть не забыл… вон там под полом деньги Нинкины лежат. Очень много — полмиллиона долларов. Это на тот случай, если что сорвется. А здесь… — он встал, подошел к стулу, на спинке которого висел его старенький пиджак, пошарил в карманах и достал какую-то бумажку, протянул Геннадию, — имя человека, к кому можно обратиться за помощью. Прокурор, имей в виду. Мне Андрюха его дал. Я про это написал письмо Зойкиному отцу, думал, вас не дождусь. Так пусть Зойка даст ему телеграмму — все, мол, нормально. Чтобы Семен там с ума не сходил и не рвался сюда — сын у него маленький и жена больная.

— Я понял.

— Что еще… Похор?ните меня там же, на Митинском, рядом с Нинкой. Я у нее прощения должен попросить за отца ее… Легостаев завтра приедет, вместе управитесь.

— Не волнуйтесь, Алексей Яковлевич. Я все сделаю. И… не надо об этом при Зое, хорошо? А то она совсем уже не в себе.

Старик только удовлетворенно ухмыльнулся. «Таки наш человек!» — подумал он.

Странная это была трапеза, в три часа ночи. То ли ужин, то ли завтрак, то ли поминки… Разговаривали, стараясь не возвращаться больше к страшным темам, даже пытались смеяться. Особенно хорохорился дед. Зоя иногда украдкой смахивала набегавшую слезу, Алексей Яковлевич украдкой сплевывал в платок солоноватую розовую пену, Гена украдкой жал под столом руку то старику, то девушке.

Под утро у Алексея Яковлевича началась агония. Изо рта фонтаном брызнула кровь, хлынула на диван, на пол, заливая все вокруг жутким багровым ручьем. Зойка взвизгнула: «Дед!!!» «Уйди отсюда!» — только и успел сказать старик булькающим, хрипящим голосом. Вместе со словами из горла вырвался новый поток. Генка сразу же затолкал Зойку в смежную комнату и запер там, чтобы она не видела всего этого кошмара. Она с минуту билась в дверь, потом бросилась на постель, беззвучно рыдая.

Судороги у старика длились минуты три, не больше, но казалось, что за это время его тело покинула вся кровь, которая текла в сильных некогда жилах. Он сипел, задыхаясь метался по комнате, в воспаленных глазах уже не было ничего осмысленного. Но сердце, хотя и с перебоями, все качало и выталкивало алый слабеющий ручеек.

Наконец все было кончено.

Зойка в смежной комнате тоже совсем притихла.

— Он умер, — глухим голосом сказал ей Гена через дверь.

Ответом ему было тоненькое подвывание.

Геннадий огляделся: вокруг — как в фильме ужасов, аж душа стынет.

— Тебе сюда лучше пока не входить, оставайся там. Я здесь приберу немного.

Он все сделал сам. Закрыл пустые глаза деда и уложил тело на диван. Потом достал ведро, тряпку и ледяными, дрожащими руками, борясь с то и дело подступающей тошнотой от бьющего в нос приторного запаха, начал отмывать комнату. Крови было столько, что работа эта заняла у него около получаса. Воду пришлось менять несколько раз. Когда паркетный пол был уже чистым, взялся оттирать запачканный диван. Полностью его отчистить не удалось, но все же бурые пятна посветлели, стали почти незаметными. Осталась еще стена. Кровь впиталась в ворсистые светлые обои да так и застыла, словно пурпурный мазок, небрежно брошенный кистью какого-то адского художника. С этим уж ничего не сделаешь. Вернувшись в ванную, Гена еще раз сменил воду и занялся стариком — как умел, отер его лицо, бороду, шею и грудь. Натянул на тело старенькую темно-синюю водолазку, висевшую на стуле, застегнул ее до подбородка, закрыв окровавленную майку. Ну вот. Теперь можно выпускать Зойку и звонить в «Скорую».

Заключение патологоанатома гласило: «Смерть наступила от разрыва магистральной легочной артерии, внутреннего кровотечения, спровоцированного множественными разрывами истонченных мелких сосудов жизненно важных органов…» О присутствии каких-либо посторонних странных веществ в теле умершего — ни слова…

Приятно все-таки иметь дело с такими людьми, как Легостаев. С дельцами старой закалки, всегда держащими свое слово, как русские купцы, кодекс чести которых подразумевал, что устная договоренность выше, крепче любой подписи на документе, рассуждал Иванов. А Легостаев славился в их среде именно своей честностью в отношениях с партнерами. Его слово или обещание — как закон. Да, этот человек живет по понятиям… Потому Иванов и пошел на такое беспрецедентное предприятие, потому и доверился его слову, пусть даже и переданному посредством легкомысленной крошки Зои.

Впрочем, что Легостаеву оставалось делать? Зарвался ведь мужик, зазнался, власти захотел, больших денег. Рассорился со всеми своими покровителями, когда организовал эту самую «Северную землю». Потому и потерпел полный крах, стал изгоем. Нинка, эта прирожденная дипломатка, могла его, конечно, вытащить с минимальными потерями, вернуть в активный мир, да только он лишился ее помощи. Правильное решение он тогда принял, хотя и знать не знал, что именно оно приведет к цели, с которой почти простился. Никогда уже Легостаеву без Журавлевой не подняться. Он ведь и вылез из грязи в князи только благодаря ее уму и чутью на опасность. Какие только слухи и легенды не ходили об этой странной паре! Многие подозревали, что настоящим гением бизнеса Легостаева являлась именно Нина. А сам он — всего лишь марионетка в ее точеных, сухоньких ручках. Но марионетка, не знающая, как деликатно, тонко, изящно дергают ее за ниточки, даже не подозревающая о самом их существовании.

Правда это или нет, а только теперь Легостаев стал как квашня. Все готов отдать — лишь бы не жрать баланду, не видеть вертухаев, авторитетов да блатных, лишь бы спасти свою задницу от тюремных быков. Да, тюрьма обламывает быстро… А еще быстрее — дурные вести с воли. Они отнимают последнюю надежду. Так, видно, произошло и с Легостаевым, раз он согласился на то, о чем раньше и слышать не хотел.

Теперь удача улыбнулась ему, Сергею Иванову. Теперь он близок к своей цели, как никогда. Он получит новые богатейшие месторождения, удобно расположенные в европейской части страны, хорошие связи с «Де Вирс», выход на черные алмазные рынки Старого Света, такие близкие и удобные по транспортировке. Работать в Архангельске — совсем не то, что в Саха-Якутии, где республика забирает себе пятую часть добытого сырья. Надо будет открыть там, на месте, еще одно совместное предприятие по огранке алмазов и получить дополнительные квоты на экспорт. Такая фирма — основной источник дохода, необходимый спутник контрабандных поставок сырья и камней. Именно во время обработки идет «усушка» и «утруска» алмазов, теряется половина их изначального веса. А куда исчезают потерянные во время огранки драгоценные караты — никому нет дела, поскольку проконтролировать тут ничего невозможно. Эх, какие перспективы открываются! А камень… Еще несколько минут, и он станет владельцем одного из редчайших алмазов в мире!

Жаль только, что пришлось идти на уступки «АЛМИРе». Как они умудрились отследить, что Легостаев вышел именно на него, Иванова? Как узнали, что посланницей была именно Зоя? Уму непостижимо — везде глаза и уши. Пронюхав о ведущихся переговорах, они затребовали свою долю. Уж он себе всю голову сломал, думая, какую кость им кинуть. Игнорировать-то нельзя — все же там высокие люди. Могли и застопорить полное освобождение Андрея от уголовки. А тогда вообще все полетело бы к бесовской матери. У этой государственной компании длинные руки. Так что переговоры в Москве пришлось делать трехсторонними, с участием «АЛМИРы».

Хорошо еще, что предварительно сам Легостаев подсказал, каким образом дать по этим длинным рукам, иначе жесткого столкновения было не избежать. «АЛМИРА» хотела разорвать архангельские месторождения надвое, чтобы часть отошла Иванову, а часть ей, для последующей передачи бельгийцам. Госкомпания давно обещала своим партнерам эти земли, только Легостаев сорвал ее планы «Северной землей». За что и пострадал… Но они с Андрюхой теперь всех обхитрили. Ведь о том, что на участках уже прошла повторная геологическая разведка, которая принесла новые подтверждения об их богатстве, никто не знает. Опытный Легостаев все данные держал в секрете. И только он, Сергей, видел последний отчет геологов. Тут и оказался весь фокус: «АЛМИРе» отмежуют участок с пустой породой, с техническими камнями. Такие алмазы не подходят для огранки, но сгодятся в промышленности. А ему, Сергею, отойдет территория с драгоценными, настоящими, живыми алмазами — те места, где найден желтый камень. Вот и все решение вопроса!

Промежуточный договор о намерениях уже составлен. Хотя по большому счету Легостаеву можно было верить и на слово — все это знают. Когда уголовное дело Андрея окончательно прикроют, он подпишет все остальные документы. Сергей откроет новый карьер и дополнительную ограночную фирму, а «АЛМИРА» передаст свой участок бельгийцам, чтобы соблюсти давнюю договоренность и поднять собственный престиж в иностранных глазах. Так что пусть себе бельгийцы там копают. А если ничего не найдут — так ничьей вины в том не будет, ведь официально повторного анализа месторождений никто не делал. Значит, так легли карты. Так что и волки сыты, и овцы целы, и, ко всеобщему удовольствию, каждый выполнит свои обещания перед партнерами.

Правда, не обошлось и без неожиданностей. У Легостаева «АЛМИРА» потребовала, чтобы он вдогонку уступил ей и другие свои активы — по банку и инвестиционной компании. За это ему пообещали «закрыть глаза» на те полтора миллиона долларов, что канули на заграничных счетах. Он, конечно, согласился. Ха! А что ему еще было делать? Иначе пришлось бы признаться, что бабки ушли на георазведку! Так что остался мальчик гол как сокол. И на свободу, как говорится, пойдет с совсем чистой совестью. Ну да ничего, еще наработает себе и грехов, и миллионов!

А у него, Сергея, образовались дополнительные и весьма неприятные расходы. Во-первых, жаль, конечно, было терять часть легостаевских участков. Пусть алмазы там и технические, но все-таки это тоже деньги. А во-вторых, на лапу полковнику пришлось дать вдвое больше обещанного. Только так он согласился сжечь на его глазах тот идиотский рапорт, подписанный неким старшим лейтенантом Заморочновым. И «забыть» обо всем, что там говорилось. Да еще дополнительные траты на мочилово старлея: опять же полковнику, за предоставленные личные данные мента, и своим ребятам, за оперативно проведенную акцию. Но этих денег почти и не жалко: в том рапорте было написано такое… Повезло еще, что сам Легостаев не в курсе, кто стоит за убийством его бабы. Иначе дьявол его знает, как бы все сложилось.

И все же, несмотря ни на что, операция получилась красивая. Можно сказать, одна из лучших его афер! Что бы еще придумать эдакого… чем бы занять себя на будущее?

Да, этот азарт — как наркотик. Нет сил остановиться. Снова и снова хочется испытывать пьянящее чувство опасности. Упиваться собственным превосходством над безмозглыми людишками. А главное — ощущать дурманящее чувство власти. Что может быть лучше этого слова, этого чувства? Ты распоряжаешься чужими судьбами, вершишь их, действуя исподтишка, планируешь события, просчитываешь каждую мелочь. Или походя задеваешь кого-то, будто мимоходом берешь в оборот, и человек волей-неволей впадает в орбиту все расширяющихся неприятностей. Они кажутся роковыми совпадениями, но на самом деле имя этому фатуму — Сергей! Сергей Иванов! И им, этим людишкам, невдомек, чему и кому они обязаны своим крушением, по чьей воле все это с ними происходит. А если и доходит, то слишком поздно…

Впрочем, в этих играх надо отдать должное действиям и фантазии его Марго. С тех пор как она появилась в его жизни, размах опасных афер значительно увеличился и разнообразился. У нее на этот счет прирожденный талант и выдумка. Она всегда была ему прекрасной помощницей. И он, Сергей, умеет ее отблагодарить. А уж за последнее дело она получит великолепный подарок — желтый алмаз! Он уже решил: продавать камень не станет, сколько бы он ни стоил. Лучше отдаст его искусному огранщику, чтобы превратить в бесподобный по красоте и цвету бриллиант. Затем найдет способ легализовать, придумает, как и положено, бриллианту имя — и крошка Марго, будто королева, будет блистать им на балах и приемах! Роскошный алмаз только добавит ему политического и финансового веса. А значит, и власти.

Сегодня он получит эту драгоценность, а завтра — завтра преподнесет Марго. Она ахнет.

У трехэтажного банковского здания, ярко блестевшего на солнце зеркальным стеклом, остановились две машины, которые подъехали почти одновременно. Из одной торжественно вышел Иванов, одетый в темную водолазку, кожаный пиджак светло-коричневого цвета и такие же ботинки. Из второй машины вышли трое — Зоя, Гена и Легостаев. Зою Иванов поначалу узнал не сразу: коротко стриженная, без очков, без косметики, в джинсовом костюмчике, она выглядела гораздо моложе, чем та дама, с которой он встречался несколько дней назад неподалеку отсюда, в ресторане «Шишки». Засунув руки в карманы, Иванов терпеливо и понимающе ждал поодаль, когда мужчины отдадут девушке последние наставления.

— Зоя, ты там без всяких выкрутасов, — тихо говорил ей тем временем Геннадий. — А то я тебя знаю — начнешь шипеть, как змея, а то и вцепишься ему в волосы. Терпи, держись. Ты же можешь, ты же артистка. И молчи про Марго, не показывай виду, что тебе что-то известно. Аккуратно отдашь ему алмаз — и все!

— Да не собираюсь я вцепляться в его гадкую толстую рожу. Хотя и очень хотелось бы… Там охраны полно…

— Вот-вот! — вставил Генка.

— Камень все сделает сам! — горячим шепотом, сверкая глазами, убежденно отвечала Зойка.

Легостаев — высокий, подтянутый, совсем после тюрьмы преобразившийся, даже холеный — осматривался по сторонам, периодически зло поглядывая на Иванова.

— Вроде все чисто, — сказал он. — Помнишь, что в большом зале наблюдение ведет Игорь?

— Да помню я, помню.

— Повтори, где он находится.

— Сидит за столиком лицом к проходу, — как ученица, которую уже достал надоедливый учитель, повторила Зоя. — Если что — сразу к нему… или громко чихнуть, он поймет…

— У входа в сейфовое отделение охранник проверяет всех металлоискателем, так что оружия у Иванова быть не должно. Но его люди тоже могут быть в зале. Будь осторожна.

— Ой, к чему все это? Зачем Иванову меня трогать? Вот если б мы задумали не отдавать камень этому козлу… тогда да.

— Вот наивная, — вздохнул Геннадий. — Он-то не знает, что мы задумали. К тому же если ты не сдержишься и что-то брякнешь — тронет, и еще как. Не забывай, кто он.

— Он очень опасен, — вторил Легостаев. — Убивает сразу, при малейшем подозрении. Думаю, что того старшего лейтенанта, о котором писали в газете, тоже по его приказу убрали. Еще и указали, что он убит в связи с расследованием дела Журавлевой, что по его версии работала ФСБ и задержала Майкова. Черта с два! Он мне в Архангельске такое сказал! Был недалеко от истинной причины, много раскопал. Так что он еще одна жертва этого оборотня.

Девушка вздохнула:

— Сколько смертей… Жалко парня. Надо будет хоть цветы на его могилу принести… Я его хорошо помню — светленький такой, весь из себя напыженный… А я его еще по голове огрела тогда…

— Ты лучше помни, с кем имеешь дело. Гена правильно говорит — ни слова лишнего! — заметил Андрей Кириллович.

Зоя покачала головой и с укором посмотрела на обоих своих телохранителей:

— Я что, полная дура? Неврастеничка, да? Когда вы перестанете держать меня за несдержанную идиотку?

— Никто тебя идиоткой не считает, — успокоил ее Геннадий. — Просто характер у тебя взрывной. Да и у Иванова нервы, наверное, на пределе. Никто не может поручиться, не сдадут ли они от любой незапланированной мелочи.

— Все, иди, а то действительно мужик уже нервничает, — сказал Легостаев.

Как только девушка стала подниматься по ступеням, он тихо, себе под нос буркнул:

— Камень, не камень, а я еще тоже кое-что в этой жизни могу.

Геннадий кинул на него быстрый взгляд и вновь вернулся к наблюдению за дверями банка.

Иванов и Зоя вместе вошли в раздвинувшиеся стеклянные двери. Не торопясь вызвали служащего, заполнили необходимые бумаги, степенно проследовали в хранилище.

Ключ в металлической ячейке скрипнул и повернулся — ящик с камнем выехал из своей лунки. Сердце у обоих стучало будто с перебоями. Каждый считал, что настал момент истины…

«Вот он, залог моего будущего богатства. Моей власти. Мой триумф», — думал Иванов, наблюдая с полуулыбкой, как потемневшие глаза девушки в последний раз любуются желтым сколом огромного алмаза.

«Вот она, твоя смерть. Твоя и твоей Марго. Будьте вы прокляты!» — со всей ненавистью, на которую только была способна, думала Зоя.

Прежде чем татуированные пальцы сомкнулись над алмазом, его грань неожиданно сверкнула багрянцем. Так бывает с алмазами — ведь они светятся всеми цветами радуги. А может быть, на камень просто упал отблеск красной лампы, горевшей под потолком хранилища.

Зоя появилась в дверях первой, легко сбежала по ступеням. Следом, широко улыбаясь, плыл Иванов.

— Быстро в машину! — приказал девушке Легостаев; Геннадий уже держал дверцу авто распахнутой.

— Все нормально, — бросила она на ходу.

Иванов направился к Легостаеву.

— В расчете! — Он размашистым движением протянул Андрею открытую ладонь для рукопожатия.

— Еще нет, — тяжелым взглядом ответил Легостаев, развернулся и пошел к своей машине.

Иванов неловко опустил оставшуюся в пустоте руку и бросил ему в спину:

— Ну да, за тобой же еще подписи на договорах…

Эпилог

Было начало сентября. В якутском небе над национальным природным парком «Усть-Вилюйский» кружил легкий спортивный вертолет. Серебристые лопасти винтов резали заповедную тишину, разгоняли светлую туманную дымку, поднимавшуюся вверх от крон высоких деревьев, распугивали животных и птиц.

До реки Лямпушка оставалось совсем немного, и вертолет, ориентируясь на сопку, начал заходить в разворот, чтобы затем плавно снизиться над охотничьей заимкой. Неожиданно послышался легкий треск, и ровное стрекотание пропеллеров чуть сбилось с ритма. Еще через несколько мгновений раздался мощный скрежет — от стального корпуса начала отделяться хвостовая часть. Почти сразу взорвались топливные баки. Оглушительный хлопок, пламя — и одного из пассажиров выбросило ударной волной. Двигатель выпустил черные клубы дыма, которые стали повторять судорожные круги падающей машины, закручиваясь в причудливую воронку. Вертолет разломился как игрушечный, и искореженные, объятые пламенем и темным дымом обломки устремились к земле, ломая вековые сосны, рассеивая по тайге гарь, копоть, мелкие частицы металла.

Место падения и тела погибших уже спустя четыре часа обнаружил егерь местного охотхозяйства. Одно из тел, обгоревшее и изуродованное, лежало среди дымящихся фрагментов машины. Второе, почти не пострадавшее от огня, было отброшено на пару десятков метров. У этого трупа, судя по остаткам платья бывшего некогда женщиной, в руке был зажат крупный желтый камень. Сам камень казался невзрачным, только одна его сторона, видимо, сколотая, нестерпимо сверкала на солнце, распространяя сияние. Это-то сияние и привлекло внимание егеря. Он вынул камень из руки погибшей женщины, повертел на солнце и опустил в карман своей камуфляжной куртки.

При расследовании авиакатастрофы республиканская транспортная прокуратура выяснила следующее:

Двухместный спортивный вертолет «Робинсон Р-44», потерпевший крушение, принадлежал компании «Северная земля», директором которой являлся депутат городского Совета Якутска Сергей Иванов. В этот день вместе со своей супругой Маргаритой Ивановой он направлялся на рыбалку за 320 километров от Якутска, пилотируя вертолет самостоятельно. Иванов имел соответствующее свидетельство авиационного специалиста, найденное на месте аварии. При исследовании документов Иванова на право управления вертолетом выяснилось, что они были получены незаконным путем — погибший не прошел должного обучения. В результате отсутствия у Иванова необходимых устойчивых навыков пилотирования он не справился с управлением, что и послужило причиной аварии. От неверно выполненного маневра под воздействием встречного воздушного потока и сильной вибрации корпус машины еще в воздухе дал трещину. Хвостовая часть отвалилась, обломки лопастей пробили топливный бак, и топливо попало на горячий двигатель, в результате чего возник пожар и взрыв. Кроме того, на борту находились канистры с керосином, оружие, патроны, тротиловые шашки, способствующие взрыву.

По свидетельству механика, проводившего предполетную подготовку, перед вылетом воздушное судно было в полностью исправном состоянии. Его слова подтверждаются показаниями бывшего владельца вертолета, господина Легостаева, находившегося в это время в Якутске в деловой поездке. Он также заявил, что машина ранее не давала никаких сбоев в управлении и своевременно проходила соответствующее сервисное обслуживание, о чем имеются документы.

В ближайшее время уголовное дело, возбужденное по факту крушения вертолета, будет прекращено в связи с гибелью виновника авиакатастрофы.

В засекреченной части материалов следствия говорилось, что среди обломков разбившегося вертолета был обнаружен металлический ящик, в котором находились мелкие сырые алмазы и бриллианты общим весом в восемь килограммов, стоимостью примерно четыре миллиона долларов. Предполагается, что Иванов следовал на своем вертолете на встречу с курьером контрабандного алмазного рынка. По факту хищения алмазов возбуждено уголовное дело…

Content

Светлана Марзинова
Бриллиантовая пыль

Пролог

Часть 1 Громкое убийство

Часть 2 Семейные тайны

Часть 3 Бриллиантовая пыль

Эпилог