Павел Антокольский

СТИХИ

ПЕСНЯ ДОЖДЯ

Вы спите? Вы кончили? Я начинаю.

Тяжелая наша работа ночная.

Гранильщик асфальтов, и стекол, и крыш —

Я тоже несчастен. Я тоже Париж.

Под музыку желоба вой мой затянут.

В осколках бутылок, в обрезках жестянок,

Дыханием мусорных свалок дыша,

Он тоже столетний. Он тоже душа.

Бульвары бензином и розами пахнут.

Мокра моя шляпа. И ворот распахнут.

Размотанный шарф романтичен и рыж.

Он тоже загадка. Он тоже Париж.

Усните. Вам снятся осады Бастилий

И стены гостиниц, где вы не гостили,

И сильные чувства, каких и следа

Нет ни у меня, ни у вас, господа.

Русская Советская Поэзия. Москва, «Художественная Литература», 1990.

Я ЛЮБЛЮ ТЕБЯ…

Я люблю тебя в дальнем вагоне,

В желтом комнатном нимбе огня.

Словно танец и словно погоня,

Ты летишь по ночам сквозь меня.

Я люблю тебя — черной от света,

Прямо бьющего в скулы и в лоб.

Не в Москве — так когда-то и где-то

Все равно это сбыться могло б.

Я люблю тебя в жаркой постели,

В тот преданьем захватанный миг,

Когда руки сплелись и истлели

В обожанье объятий немых.

Я тебя не забуду за то, что

Есть на свете театры, дожди,

Память, музыка, дальняя почта…

И за все. Что еще. Впереди.

Чудное Мгновенье. Любовная лирика русских поэтов. Москва, «Художественная литература», 1988.

САНКЮЛОТ

Мать моя — колдунья или шлюха,

А отец — какой-то старый граф.

До его сиятельного слуха

Не дошло, как, юбку разодрав

На пеленки, две осенних ночи

Выла мать, родив меня во рву.

Даже дождь был мало озабочен

И плевал на то, что я живу.

Мать мою плетьми полосовали.

Рвал ей ногти бешеный монах.

Судьи в красных мантиях зевали,

Колокол звонил, чадили свечи.

И застыл в душе моей овечьей

Сон о тех далеких временах.

И пришел я в городок торговый.

И сломал мне кости акробат.

Стал я зол и с двух сторон горбат.

Тут начало действия другого.

Жизнь ли это или детский сон,

Как несло меня пять лет и гнуло,

Как мне холодом ломило скулы,

Как ходил я в цирках колесом,

А потом одной хрычовке старой

В табакерки рассыпал табак,

Пел фальцетом хриплым под гитару,

Продавал афиши темным ложам

И колбасникам багроворожим

Поставлял удавленных собак.

Был в Париже голод. По-над глубью

Узких улиц мчался перекат

Ярости. Гремела канонада.

Стекла били. Жуть была — что надо!

О свободе в Якобинском клубе

Распинался бледный адвокат.

Я пришел к нему, сказал: «Довольно,

Сударь! Равенство полно красы,

Только по какой линейке школьной

Нам равнять горбы или носы?

Так пускай торчат хоть в беспорядке

Головы на пиках!

А еще —

Не читайте, сударь, по тетрадке,

Куй, пока железо горячо!»

Адвокат, стрельнув орлиным глазом,

Отвечает:

«Гражданин горбун!

Знай, что наша добродетель — разум,

Наше мужество — орать с трибун.

Наши лавры — зеленью каштанов

Нас венчает равенство кокард.

Наше право — право голоштанных.

А Версаль — колода сальных карт».

А гремел он до зари о том, как

Гидра тирании душит всех:

Не хлебнув глотка и не присев,

Пел о благодарности потомков.

Между тем у всех у нас в костях

Ныла злость и бушевала горечь.

Перед ревом человечьих сборищ

Смерть была как песня. Жизнь — пустяк.

Злость и горечь. Как давно я знал их!

Как скреплял я росчерком счета

Те, что предъявляла нищета,

Как скрипели перья в трибуналах!

Красен платежами был расчет!

Разъезжали фуриями фуры.

Мяла смерть седые куафюры

И сдувала пудру с желтых щек.

И трясла их в розовых каретах,

На подушках, взбитых, словно крем,

Лихорадка, сжатая в декретах,

Как в нагих посылках теорем.

Ветер. Зори барабанов. Трубы.

Стук прикладов по земле нагой.

Жизнь моя — обугленный обрубок,

Прущий с перешибленной ногой

На волне припева, в бурной пене

Рваных шапок, ружей и знамен,

Где любой по праву упоенья

Может быть соседом заменен.

Я упал. Поплыли пред глазами

Жерла пушек, зубы конских морд.

Гул толпы в ушах еще не замер.

Дождь не перестал. А я был мертв.

«Дотащиться бы, успеть к утру хоть!»

Это говорил не я, а вихрь.

И срывал дымящуюся рухлядь

Старый город с плеч своих.

И сейчас я говорю с поэтом,

Знающим всю правду обо мне.

Говорю о времени, об этом

Рвущемся к нему огне.

Разве знала юность, что истлеть ей?

Разве в этой ночи нет меня?

Разве день мой старше на столетье

Вашего младого дня?

И опять:

«Дождаться, доползти хоть!»

Это говорю не я, а ты.

И опять задремывает тихо

Море вечной немоты.

И опять с лихим припевом вровень,

Чтобы даже мертвым не спалось,

По камням, по лужам дымной крови

Стук сапог, копыт, колес.

1925

Строфы века. Антология русской поэзии. Сост. Е. Евтушенко. Минск-Москва, «Полифакт», 1995.

«Нечем дышать, оттого что я девушку встретил…»

Нечем дышать, оттого что я девушку встретил,

Нечем дышать, оттого что врывается ветер,

Ломится в окна, сметает пепел и пыль,

Стало быть, небыль сама превращается в быль.

Нечем дышать, оттого что я старше, чем время.

1976 (?)

Строфы века. Антология русской поэзии. Сост. Е. Евтушенко. Минск-Москва, «Полифакт», 1995.

КУСОК ИСТОРИИ

А океан бил в берега,

Простой и сильный, как и раньше.

А ураган трубил в рога

И волны гнал назад к Ла-Маншу.

Под звон цепей, под лязг вериг,

В порывах пара, в мчанье тока,

От Дувра до Владивостока

Метался старый материк:

Казармы, банки, тюрьмы, храмы

Черным-черны, мертвым-мертвы.

Избороздили землю шрамы —

Траншей заброшенные рвы.

Здесь были войны, будут войны.

Здесь юноши на первый взгляд

Вполне послушны и пристойны,

Они пойдут, куда велят.

Они привыкнут к дисциплине,

И, рвеньем доблестным горя,

Они умрут в траншейной глине

За кайзера и за царя.

В Санкт-Петербурге иль в Берлине

Не спят штабные писаря,

Иль железнодорожных линий

Поблескивают стрелки зря…

Они умрут в траншейной глине

За кайзера и за царя.

Куда ни глянешь — всюду тот же

Зловещий отблеск непогод.

Век свое отрочество отжил.

Ему четырнадцатый год.

<1956>

Павел Антокольский. Стихотворения и поэмы. Библиотека поэта. Большая серия. Ленинград: Советский писатель, 1982.

ИЮЛЬ ЧЕТЫРНАДЦАТОГО ГОДА

С полудня парило.

И вот

По проводам порхнула искра.

И ветер телеграмму рвет

Из хилых рук премьер-министра.

Над гарью городов гроза.

Скатилась жаркая слеза

По каменной скуле Европы.

Мрачнеют парки. Молкнет ропот.

И пары прячутся.

И вот

Тот выстрел по австрийской каске,

Тот скрюченный громоотвод.

И лиловеет мир, как в сказке.

Еще не против и не за,

Глядит бессмысленно гроза

И дышит заодно со всеми.

Внизу — кровати, книги, семьи,

Газоны, лошади…

И вот

Черно на Марне и на Висле.

По линии границ и вод

Кордоны зоркие нависли.

Скосив огромные глаза,

В полнеба выросла гроза.

Она швыряет черный факел

В снопы и жнивья цвета хаки.

Война объявлена.

1924

Павел Антокольский. Стихотворения и поэмы. Библиотека поэта. Большая серия. Ленинград: Советский писатель, 1982.

ПАВЕЛ ПЕРВЫЙ

Величанный в литургиях голосистыми попами,

С гайдуком, со звоном, с гиком мчится в страшный Петербург,

По мостам, столетьям, верстам мчится в прошлое, как в память,

И хмельной фельдъегерь трубит в крутень пустозвонных пург.

Самодержец Всероссийский… Что в нем жгло? Какой державе

Сей привиделся курносый и картавый самодур?

Или скифские метели, как им приказал Державин,

Шли почетным караулом вкруг богоподобных дур?

Или, как звездой Мальтийской, он самой судьбой отравлен?

Или каркающий голос сорван только на плацу?

Или взор остервенелый перекошен в смертной травле?

Или пудреные букли расплясались по лицу?

О, еще не все разбито! Бьет судьбу иная карта!

Встанет на дыбы Европа ревом полковых музык!

О, еще не все известно, почему под вьюгой марта

Он Империи и Смерти синий высунул язык!

1922

Строфы века. Антология русской поэзии. Сост. Е. Евтушенко. Минск-Москва, «Полифакт», 1995.

«Склад сырых неструганых досок…»

Склад сырых неструганых досок.

Вороха не припасенных в зимах,

Необдуманных, неотразимых

Слов, чей смысл неясен и высок.

В пригородах окрик петушиный.

Час прибытья дальних поездов.

Мир, спросонок слышимый как вздох.

Но уже светло. Стучат машины.

Облако, висящее вверху,

Может стать подобьем всех животных.

Дети просыпаются. Живет в них

Страсть — разделать эту чепуху

Под орех и в красках раздраконить,

Чтоб стояли тучи, камни, сны,

Улицы, товарищи, слоны,

Бабушки, деревья, книги, кони…

Чтобы стоили они затрат,

Пущенных на детство мирозданьем,

Чтобы жизнь выплачивала дань им,

Увеличенную во сто крат.

Нетерпенье! Это на задворках

Мира, где царил туберкулез,

Где трясло дома от женских слез,

Доблесть молодых и дальнозорких.

Нетерпенье! Это в жилах руд

Чернота земной коры крутая.

Вся земля от Андов до Алтая,

Где владыкой мира станет труд.

Лагерь пионеров. Трудный выдох

Глотки, митингующей навзрыд.

Край, который начерно разрыт.

Сон стеблей, покуда еле видных.

Звон впервые тронутой струны

Где-то на дощатой сцене в клубе.

Нетерпенье — это честолюбье

Окруженной войнами страны.

1932

Павел Антокольский. Стихотворения и поэмы. Библиотека поэта. Большая серия. Ленинград: Советский писатель, 1982.

ВСТАНЬ, ПРОМЕТЕЙ!

Встань, Прометей, комбинезон надень,

Возьми кресало гроз высокогорных!

Горит багряный жар в кузнечных горнах,

Твой тридцативековый трудодень.

Встань, Леонардо, свет зажги в ночи,

Оконце зарешеченное вытри

И в облаках, как на своей палитре,

Улыбку Моны-Лизы различи.

Встань, Чаплин! Встань, Эйнштейн! Встань, Пикассо!

Встань, Следующий! Всем пора родиться!

А вы, глупцы, хранители традиций,

Попавшие как белки в колесо,

Не принимайте чрезвычайных мер,

Не обсуждайте, свят он иль греховен,

Пока от горя не оглох Бетховен

И не ослеп от нищеты Гомер!

Все брезжит, брызжит, движется, течет,

И гибнет, за себя не беспокоясь.

Не создан эпос. Не исчерпан поиск.

Не подготовлен никакой отчет.

1962

Русская советская поэзия. Под ред. Л. П. Кременцова. Ленинград: Просвещение, 1988.

ЧЕРНАЯ РЕЧКА

Все прошло, пролетело, пропало.

Отзвонила дурная молва.

На снега Черной речки упала

Запрокинутая голова.

Смерть явилась и медлит до срока,

Будто мертвой водою поит.

А Россия широко и строго

На посту по-солдатски стоит.

В ледяной петербургской пустыне,

На ветру, на юру площадей

В карауле почетном застыли

Изваянья понурых людей —

Мужики, офицеры, студенты,

Стихотворцы, торговцы, князья:

Свечи, факелы, черные ленты,

Говор, давка, пробиться нельзя.

Над Невой, и над Невским, и дальше,

За грядой колоннад и аркад,

Ни смятенья, ни страха, ни фальши —

Только алого солнца закат.

Погоди! Он еще окровавит

Императорский штаб и дворец,

Отпеванье по-своему справит

И хоругви расплавит в багрец.

Но хоругви и свечи померкли,

Скрылось солнце за краем земли.

В ту же ночь на Конюшенной церкви

Неприкаянный прах увезли.

Длинный ящик прикручен к полозьям,

И оплакан метелью навзрыд,

И опущен, и стукнулся оземь,

И в земле святогорской зарыт.

В страшном городе, в горнице тесной,

В ту же ночь или, может, не в ту

Встал гвардеец-гусар неизвестный

И допрашивает темноту.

Взыскан смолоду гневом монаршим,

Он как демон над веком парит

И с почившим, как с демоном старшим,

Как звезда со звездой, говорит.

Впереди ни пощады, ни льготы,

Только бури одной благодать.

И четыре отсчитаны года.

До — бессмертья — рукою подать.

Москва: Художественная литература, 1977. Библиотека всемирной литературы. Серия третья. Редакторы А. Краковская, Ю. Розенблюм.

БАЛЛАДА О ЧУДНОМ МГНОВЕНИИ

…Она скончалась в бедности. По странной случайности гроб ее повстречался с памятником Пушкину, который ввозили в Москву.

Из старой энциклопедии

Ей давно не спалось в дому деревянном.

Подходила старуха, как тень, к фортепьянам,

Напевала романс о мгновенье чудном

Голоском еле слышным, дыханьем трудным.

А по чести сказать, о мгновенье чудном

Не осталось грусти в быту ее скудном,

Потому что барыня в глухой деревеньке

Проживала как нищенка, на медные деньги.

Да и, господи боже, когда это было!

Да и вправду ли было, старуха забыла,

Как по лунной дорожке, в сверканье снега

Приезжала к нему — вся томленье и нега.

Как в объятиях жарких, в молчанье ночи

Он ее заклинал, целовал ей очи,

Как уснул на груди и дышал неровно,

Позабыла голубушка Анна Петровна.

А потом пришел ее час последний.

И всесветная слава и светские сплетни

Отступили, потупясь, пред мирной кончиной.

Возгласил с волнением сам благочинный:

«Во блаженном успении вечный покой ей!»

Что в сравненье с этим счастье мирское!

Ничего не слыша, спала, бездыханна,

Раскрасавица Керн, боярыня Анна.

Отслужили службу, панихиду отпели.

По Тверскому тракту полозья скрипели.

И брели за гробом, колыхались в поле

Из родни и знакомцев десяток — не боле,

Не сановный люд, не знатные гости,

Поспешали зарыть ее на погосте.

Да лошадка по грудь в сугробе завязла.

Да крещенский мороз крепчал как назло.

Но пришлось процессии той сторониться.

Осадил, придержал правее возница,

Потому что в Москву, по воле народа,

Возвращался путник особого рода.

И горячие кони били оземь копытом,

Звонко ржали о чем-то еще не забытом.

И январское солнце багряным диском

Рассиялось о чем-то навеки близком.

Вот он — отлит на диво из гулкой бронзы,

Шляпу снял, загляделся на день морозный.

Вот в крылатом плаще, в гражданской одежде,

Он стоит, кудрявый и смелый, как прежде.

Только страшно вырос, — прикиньте, смерьте,

Сколько весит на глаз такое бессмертье!

Только страшно юн и страшно спокоен, —

Поглядите, правнуки, — точно такой он!

Так в последний раз они повстречались,

Ничего не помня, ни о чем не печалясь.

Так метель крылом своим безрассудным

Осенила их во мгновенье чудном.

Так метель обвенчала нежно и грозно

Смертный прах старухи с бессмертной бронзой,

Двух любовников страстных, отпылавших розно,

Что простились рано, а встретились поздно.

1954

Строфы века. Антология русской поэзии. Сост. Е. Евтушенко. Минск-Москва, «Полифакт», 1995.

СНЫ ВОЗВРАЩАЮТСЯ

Сны возвращаются из странствий.

Их сила только в постоянстве.

В том, что они уже нам снились

И с той поры не прояснились.

Из вечной ночи погребенных

Выходит юноша-ребенок,

Нет, с той поры не стал он старше,

Но, как тогда, устал на марше.

Пятнадцать лет — не пять столетий.

И кровь на воинском билете

Еще не выцвела, не стерта, —

Лишь обветшала гимнастерка.

Он не тревожится, не шутит,

О наших действиях не судит,

Не проявляет к нам участья,

Не предъявляет прав на счастье.

Он только помнит, смутно помнит

Расположенье наших комнат,

И стол, и пыль на книжных полках,

И вечер в длинных кривотолках.

Он замечает временами

Свое родство и сходство с нами.

Свое сиротство он увидит,

Когда на вольный воздух выйдет.

1956

Строфы века. Антология русской поэзии. Сост. Е. Евтушенко. Минск-Москва, «Полифакт», 1995.

ИЕРОНИМ БОСХ

Я завещаю правнукам записки,

Где высказана будет без опаски

Вся правда об Иерониме Босхе.

Художник этот в давние года

Не бедствовал, был весел, благодушен,

Хотя и знал, что может быть повешен

На площади, перед любой из башен,

В знак приближенья Страшного суда.

Однажды Босх привел меня в харчевню.

Едва мерцала толстая свеча в ней.

Горластые гуляли палачи в ней,

Бесстыжим похваляясь ремеслом.

Босх подмигнул мне: «Мы явились, дескать,

Не чаркой стукнуть, не служанку тискать,

А на доске грунтованной на плоскость

Всех расселить в засол или на слом».

Он сел в углу, прищурился и начал:

Носы приплюснул, уши увеличил,

Перекалечил каждого и скрючил,

Их низость обозначил навсегда.

А пир в харчевне был меж тем в разгаре.

Мерзавцы, хохоча и балагуря,

Не знали, что сулит им срам и горе

Сей живописи Страшного суда.

Не догадалась дьяволова паства,

Что честное, веселое искусство

Карает воровство, казнит убийство.

Так это дело было начато.

Мы вышли из харчевни рано утром.

Над городом, озлобленным и хитрым,

Шли только тучи, согнанные ветром,

И загибались медленно в ничто.

Проснулись торгаши, монахи, судьи.

На улице калякали соседи.

А чертенята спереди и сзади

Вели себя меж них как Господа.

Так, нагло раскорячась и не прячась,

На смену людям вылезала нечисть

И возвещала горькую им участь,

Сулила близость Страшного суда.

Художник знал, что Страшный суд напишет,

Пред общим разрушеньем не опешит,

Он чувствовал, что время перепашет

Все кладбища и пепелища все.

Он вглядывался в шабаш беспримерный

На черных рынках пошлости всемирной.

Над Рейном, и над Темзой, и над Марной

Он видел смерть во всей ее красе.

Я замечал в сочельник и на пасху,

Как у картин Иеронима Босха

Толпились люди, подходили близко

И в страхе разбегались кто куда,

Сбегались вновь, искали с ближним сходство,

Кричали: «Прочь! Бесстыдство! Святотатство!»

Во избежанье Страшного суда.

4 января 1957

Строфы века. Антология русской поэзии. Сост. Е. Евтушенко. Минск-Москва, «Полифакт», 1995.

ПОСЛЕДНИЙ

Над роком. Над рокотом траурных маршей.

Над конским затравленным скоком.

Когда ж это было, что призрак монарший

Расстрелян и в землю закопан?

Где черный орел на штандарте летучем

В огнях черноморской эскадры?

Опущен штандарт, и под черную тучу

Наш красный петух будет задран.

Когда гренадеры в мохнатых папахах

Шагали… ты помнишь их ропот?

Ты помнишь, что был он как пороха запах

И как «на краул» пол-Европы?

Ты помнишь ту осень под музыку ливней?

То шли эшелоны к границам.

Та осень! Лишь выдыхи маршей росли в ней

И встали столбом над гранитом.

Под занавес ливней заливистых проседь

Закрыла военный театр.

Лишь стаям вороньим под занавес бросить

Осталось: «Прощай, император!»

Осенние рощи ему салютуют

Свистящими саблями сучьев.

И слышит он, слышит стрельбу холостую

Всех вахту ночную несущих.

То он, идиот, подсудимый, носимый

По серым низинам и взгорьям,

От черной Ходынки до желтой Цусимы,

С молебном, гармоникой, горем…

На пир, на расправу, без права на милость,

В сорвавшийся крутень столетья

Он с мальчиком мчится. А лошадь взмолилась,

Как видно, пора околеть ей.

Зафыркала, искры по слякоти сея,

Храпит ошалевшая лошадь…

. . . . . . . .

… Отец, мы доехали? Где мы? В России.

Мы в землю зарыты, Алеша.

1919

Павел Антокольский. Стихотворения и поэмы. Библиотека поэта. Большая серия. Ленинград: Советский писатель, 1982.

МОЛОКО ВОЛЧИЦЫ

* * *

Прочтя к обеденному часу,

Что пишут «Таймс» и «Фигаро»,

Век понял, что пора начаться,

Что время за него горой.

Был выпуск экстренный не набран.

Был спутан телеграфный шифр

С какою-то абракадаброй.

И тучи, засветло решив

План дислокации, дремотно

Клубились вкруг его чела.

В дыму легенд, в пыли ремонтов

Европа слушать начала:

Откуда пыль пылит? Иль мчится

За ней гонец?

Как вдруг — бабах!..

Век знал, что некогда учиться,

Знал, что гадает на бобах,

Что долго молоко волчицы

Не просыхает на губах.

Что где-то там Джоконды кража,

Процесс Кайо и прочий вздор,

Что пинкертоновского ража

Ему хватало до сих пор

И на бульварный кинофильм,

И на содружество гуляк,

Что снится ночью простофилям

Венец творения — кулак.

Век знал, что числится двадцатым

В больших календарях. Что впредь

Все фильмы стоит досмотреть,

Тем более что нет конца там

Погоне умных за глупцом.

И попадет на фронт Макс Линдер,

Сменив на кепи свой цилиндр,

Но мало изменясь лицом.

* * *

В миазмах пушечного мяса

Роился червь, гноился гнев.

Под марлей хлороформных масок

Спал человек, оледенев.

Казалось без вести пропавшим,

Что вместе с ними век пропал.

Казалось по теплушкам спавшим,

Что вместе с ними век проспал.

О, сколько, сколько, сколько всяких

Живых и мертвых лиц внизу!

Мы все, донашивая хаки,

Донашиваем ту грозу.

Гроза прочна, не знает сносу.

Защитный не линяет цвет.

Век половины не пронесся

Ему сужденной сотни лет.

Он знал, что не по рельсам мчится.

Знал, что гадает на бобах,

Что долго молоко волчицы

Не просыхает на губах.

* * *

Бедняк. Демократ. Горожанин.

Такой же, как этот иль тот.

Он всех нецензурных пустот

Почуял в себе содержанье.

Он видел, как статуи слав

От львиного рыка Жореса

Внезапно лишаются веса

И — рушатся, голос послав

Потомкам своим.

Кто подскажет,

Как жить и что делать? Никто?

…Он прет, распахнувши пальто,

За нацией.

Ну и тоска же!

И вот он расчесан, как зуд.

И занумерован под бляхой.

И вот. Как ни вой. Как ни ахай.

Вагоны. Скрипят. И ползут.

* * *

Москва. Зима. Бульвар. Черно

От книг, ворон, лотков.

Всё это жить обречено.

Что делать! Мир таков.

Он мне не нравился. И в тот

Военный первый год

Был полон медленных пустот

И широчайших льгот.

Но чувствовал глубокий тыл

Квартир, контор, аптек,

Что мирных дней и след простыл,

Просрочен давний чек.

И все профессии равно

Бесчестны и смешны

Пред бурей, бьющейся в окно,

Перед лицом войны.

<1961>

Павел Антокольский. Стихотворения и поэмы. Библиотека поэта. Большая серия. Ленинград: Советский писатель, 1982.

МОГИЛА НЕИЗВЕСТНОГО СОЛДАТА

И тьмы человеческих жизней, и тьмы,

И тьмы заключенных в материю клеток,

И нравственность, вбитая с детства в умы…

Но чей-то прицел хладнокровен и меток.

Наверно, секунд еще десять в мозгу

Неслись перелески, прогалины, кочки,

Столбы, буераки, деревья в снегу…

Но всё убыстрялось, не ставило точки,

Смещалось…

Пока наконец голова

Не стукнулась тыквой в ничто.

И вот тут-то

Бессмертье свои предъявило права.

Обставлено помпой, рекламой раздуто,

Под аркой Триумфа для вдов и сирот

Горит оно неугасимой лампадой,

И глина ему набивается в рот.

Бессмертие! Чтимая церковью падаль.

Бессмертие! Право на несколько дат.

Ты после войны для того и осталось,

Чтоб крепко уснул Неизвестный Солдат.

Но он не уснет. Несмотря на усталость.

<1932>

Павел Антокольский. Стихотворения и поэмы. Библиотека поэта. Большая серия. Ленинград: Советский писатель, 1982.

ВОТ НАШЕ ПРОШЛОЕ…

Я рифмовал твое имя с грозою,

Золотом зноя осыпал тебя.

Ждал на вокзалах полуночных Зою,

То есть по-гречески — жизнь. И, трубя

В хриплые трубы, под сказочной тучей

Мчался наш поезд с добычей летучей.

Дождь еще хлещет. И, напряжена,

Ночь еще блещет отливом лиловым.

Если скажу я, что ты мне жена,

Я ничего не скажу этим словом.

Милой немыслимо мне устеречь

На людях, в шуме прощаний и встреч.

Нет. О другом! Не напрасно бушуя,

Движется рядом природа. Смотри

В раму зари, на картину большую.

Рельсы, леса, облака, пустыри.

За Ленинградом, за Магнитогорском

Тонкая тень в оперенье заморском!

Сколько меж нас километров легло,

Сколько — о, сколько — столетий промчало!

Дождь еще хлещет в жилое стекло,

Ночь еще блещет красой одичалой.

Не окончательно созданный мир

Рвется на волю из книг и квартир.

Вот он! В знаменах, и в песнях и в грубых

Контурах будущих дней. Преврати

Нашу вселенную в свадебный кубок!

Чокнемся в честь прожитого пути!

1935

Чудное Мгновенье. Любовная лирика русских поэтов. Москва: Художественная литература, 1988.

«Я не хочу судиться с мертвецом…»

Я не хочу судиться с мертвецом

За то, что мне казался он отцом.

Я не могу над ним глумиться,

Рассматривать его дела в упор

И в запоздалый ввязываться спор

С гробницей — вечною темницей…

Я сотрапезник общего стола,

Его огнем испепелен дотла,

Отравлен был змеиным ядом.

Я, современник стольких катастроф,

Жил-поживал, а в общем жив-здоров.

Но я состарился с ним рядом.

Не шуточное дело, не пустяк —

Состариться у времени в гостях,

Не жизнь прожить, а десять жизней —

И не уйти от памяти своей,

От горького наследства сыновей

На беспощадной этой тризне.

Не о себе я говорю сейчас!

Но у одной истории учась

Ее бесстрастному бесстрашью,

Здесь, на крутом, на голом берегу,

Я лишь обрывок правды сберегу,

Но этих слов не приукрашу.

Строфы века. Антология русской поэзии. Сост. Е. Евтушенко. Минск, Москва: Полифакт, 1995.

«Словами черными, как черный хлеб и жалость…»

Словами черными, как черный хлеб и жалость,

Я говорю с тобой, — пускай в последний раз!

Любовь жила и жгла, божилась и держалась.

Служила, как могла, боялась общих фраз.

Все было тяжело и странно: ни уюта,

Ни лампы в комнате, ни воздуха в груди.

И только молодость качалась, как каюта,

Да гладь соленая кипела впереди.

Но мы достаточно подметок износили,

Достаточно прошли бездомных дней и верст.

Вот почему их жар остался в прежней силе

И хлеб их дорог нам, как бы он ни был черств.

И я живу с тобой и старюсь я от груза

Безденежья, дождей, чудачества, нытья.

А ты не вымысел, не музыка, не муза.

Ты и не девочка. Ты просто жизнь моя.

Советская поэзия. В 2-х томах. Библиотека всемирной литературы. Серия третья. Редакторы А. Краковская, Ю. Розенблюм. Москва: Художественная литература, 1977.

ВСТУПЛЕНИЕ

Европа! Ты помнишь, когда

В зазубринах брега морского

Твой гений был юн и раскован

И строил твои города?

Когда голодавшая голь

Ночные дворцы штурмовала,

Ты помнишь девятого вала

Горючую честную соль?

Казалось, что вся ты — собор,

Где лепятся хари на вышке,

Где стонет орган, не отвыкший

Беседовать с бурей с тех пор.

Гул формул, таимых в уме,

Из черепа выросший, вторил

Вниманью больших аудиторий,

Бессоннице лабораторий

И звездной полуночной тьме.

Все было! И все это — вихрь…

Ты думала: дело не к спеху.

Ты думала: только для смеха

Тоска мюзик-холлов твоих.

Ты думала: только в кино

Актер твои замыслы выдал.

Но в старческом гриме для вида

Ты ждешь, чтобы стало темно.

И снова голодная голь

Штурмует ночные чертоги,

И снова у бедных в итоге

Одна только честная боль.

И снова твой смертный трофей —

Сожженные башни и села,

Да вихорь вздувает веселый

Подолы накрашенных фей.

И снова — о, горе! — Орфей

Простился с тобой, Эвридикой.

И воют над пустошью дикой

Полночные джазы в кафе.

Советская поэзия. В 2-х томах. Библиотека всемирной литературы. Серия третья. Редакторы А. Краковская, Ю. Розенблюм. Москва: Художественная литература, 1977.

«Мне снился накатанный шинами мокрый асфальт…»

Мне снился накатанный шинами мокрый асфальт.

Косматое море, конец путешествия, ветер —

И девушка рядом. И осень. И стонущий альт

Какой-то сирены, какой-то последней на свете.

Мне снилось ненастье над палубным тентом, и пир,

И хлопанье пробок, и хохот друзей. И не очень

Уже веселились. А все-таки сон торопил

Вглядеться в него и почувствовать качество ночи!

И вот уже веса и контуров мы лишены.

И наше свиданье — то самое первое в мире,

Которое вправе хотеть на земле тишины

И стоит, чтоб ради него города разгромили.

И чувствовал сон мой, что это его ремесло,

Что будет несчастен и все потеряет навеки.

Он кончился сразу, едва на земле рассвело.

Бил пульс, как тупая машина, в смеженные веки.

Советская поэзия. В 2-х томах. Библиотека всемирной литературы. Серия третья. Редакторы А. Краковская, Ю. Розенблюм. Москва: Художественная литература, 1977.

НЬЮТОН

Гроза прошла. Пылали георгины

Под семицветной радужной дугой.

Он вышел в сад и в мокрых комьях глины

То яблоко пошевелил ногой.

В его глазах, как некое виденье,

Не падал, но пылал и плыл ранет,

И только траектория паденья

Вычерчивалась ярче всех планет.

Так вот она, разгадка! Вот что значит

Предвечная механика светил!

Так первый день творения был начат.

И он звезду летящую схватил.

И в ту же ночь, когда все в мире спало

И стихли голоса церквей и школ,

Не яблоко, а формула упала

С ветвей вселенной на рабочий стол.

Да! Так он и доложит, не заботясь

О предрассудках каменных голов.

Он не допустит сказок и гипотез,

Все кривды жерновами размолов.

И день пришел. Латынь его сухая

О гравитации небесных тел

Раскатывалась, грубо громыхая.

Он людям досказал все, что хотел.

И высоченный лоб и губы вытер

Тяжеловесной космой парика.

Меж тем на кафедру взошел пресвитер

И начал речь как бы издалека.

О всеблагом зиждителе вселенной,

Чей замысел нам испокон отверст…

Столетний, серый, лысый как колено,

Он в Ньютона уставил длинный перст.

И вдруг, осклабясь сморщенным и дряблым

Лицом скопца, участливо спросил:

— Итак, плоды осенних ваших яблонь

Суть беглые рабы магнитных сил?

Но, боже милосердный, что за ветер

Умчал вас дальше межпланетных сфер?

— Я думал, — Ньютон коротко ответил.

Я к этому привык. Я думал, сэр.

Советская поэзия. В 2-х томах. Библиотека всемирной литературы. Серия третья. Редакторы А. Краковская, Ю. Розенблюм. Москва: Художественная литература, 1977.

В МОЕЙ КОМНАТЕ

Геннадию Фишу

В моей комнате, краской и лаком блестя,

Школьный глобус гостит, как чужое дитя.

Он стоит, на косую насаженный ось,

И летит сквозь пространство и время и сквозь

Неоглядную даль, непроглядную тьму,

Почему я смотрю на него — не пойму.

Школьный глобус, — нехитрая, кажется, вещь.

Почему же он так одинок и зловещ?

Чтобы это понять, я широко раскрыл

Мои окна, как шесть серафических крыл.

Еще сини моря, и пустыни желты,

И коричневых гор различимы хребты.

Различима еще и сверкает огнем

Вся Европа, бессонная ночью, как днем,

Вся вмещенная в миг, воплощенная в миф,

Красотою своей мудрецов истомив,

Финикийская девочка дышит пока

И целует могучую морду быка,

Средиземным седым омываемая,

Обожаемая, не чужая — моя!

Школьный глобус! Он школьным пособием был,

Но прямое свое назначенье забыл.

И завыл, зарыдал на короткой волне,

Телеграфным столбом загудел в вышине:

— Люди! Два с половиной мильярда людей,

Самый добрый чудак, самый черный злодей,

Рудокопы, министры, бойцы, скрипачи,

Гончары, космонавты, поэты, врачи,

Повелители волн, властелины огня,

Мастера скоростей, пощадите меня!

Советская поэзия. В 2-х томах. Библиотека всемирной литературы. Серия третья. Редакторы А. Краковская, Ю. Розенблюм. Москва: Художественная литература, 1977.

МЫ

Пусть падают на пол стаканы

Хмельные и жуток оскал

Кривых балаганных зеркал.

Пусть бронзовые истуканы

С гранитных срываются скал!

Все сделано до половины.

Мы в смерти своей не вольны.

В рожденье своем неповинны,

Мы — волны растущей лавины,

Солдаты последней войны.

Да, мы!

И сейчас же и тут же,

Где шел сотни раз Ревизор,

Равнину обходит дозор!

На узкий просцениум стужи

Бьют факелы завтрашних зорь.

Кто этого пойла пригубил,

Тот призван в бессмертную рать.

Мы живы. Нам рано на убыль.

Мы — Хлебников, Скрябин и Врубель,

И мы не хотим умирать!

А все, что росло, распирая

Гроба человеческих лбов,

Что вышибло доски гробов,

Что шло из губернского края

В разбеге шлагбаумных столбов,

Что жгло нескончаемым горем

Пространство метельной зимы,

Что жгло молодые умы

Евангельем, и алкоголем,

И Гоголем, — все это мы!

Да, мы!

Что же выше и краше,

Чем мчащееся сквозь года,

Чем наше сегодня, чем наше

Студенческое, и монашье,

И воинское навсегда!

Советская поэзия. В 2-х томах. Библиотека всемирной литературы. Серия третья. Редакторы А. Краковская, Ю. Розенблюм. Москва: Художественная литература, 1977.

ЖАРА

Был жаркий день, как первый день творенья.

В осколках жидких солнечных зеркал,

Куда ни глянь, по водяной арене

Пузырился нарзан и зной сверкал.

Нагое солнце, как дикарь оскалясь,

Ныряло и в воде пьянело вдрызг.

Лиловые дельфины кувыркались

В пороховом шипенье жгучих брызг.

И в этом газированном сиянье,

Какую-то тетрадку теребя,

Еще всему чужой, как марсианин,

Я был до ужаса влюблен в тебя.

Тогда мне не хватило бы вселенной,

Пяти материков и всех морей,

Чтоб выразить бесстрашно и смиренно

Свою любовь к единственной моей.

Советская поэзия. В 2-х томах. Библиотека всемирной литературы. Серия третья. Редакторы А. Краковская, Ю. Розенблюм. Москва: Художественная литература, 1977.

«Поэзия! Я лгать тебе не вправе…»

Поэзия! Я лгать тебе не вправе

И не хочу. Ты это знаешь?

— Да.

Пускай же в прочно кованной оправе

Ничто, ничто не сгинет без следа,

Ни действенный глагол, ни междометье,

Ни беглый стих, ни карандашный штрих,

Едва заметный в явственной примете,

Ни скрытый отклик, ни открытый крик.

Все, как умел, я рассказал про Зою.

И, в зеркалах твоих отражена,

Она сроднится с ветром и грозою —

Всегда невеста, никогда жена.

И если я так бедственно тоскую,

Поверь всему и милосердна будь,

Такую Зою — в точности такую —

Веди сквозь время в бесконечный путь.

И за руку возьми ее…

И где-то,

Когда заглохнет жалкий мой мятеж,

Хоть песенку сложи о ней, одетой

В ярчайшую из мыслимых одежд.

Поэзия! Ты не страна.

Ты странник

Из века в век — и вот опять в пути.

Но двух сестер, своих союзниц ранних —

Смерть и Любовь — со мною отпусти.

Январь-март 1969 г.

Советская поэзия. В 2-х томах. Библиотека всемирной литературы. Серия третья. Редакторы А. Краковская, Ю. Розенблюм. Москва: Художественная литература, 1977.

ЗАСТОЛЬНАЯ

Друзья! Мы живем на зеленой земле,

Пируем в ночах, истлеваем в золе.

Неситесь, планеты, неситесь, неситесь!

Ничем не насытясь,

Мы сгинем во мгле.

Но будем легки на подъем и честны,

Увидим, как дети, тревожные сны,

Чтоб снова далече,

Целуя, калеча,

Знобила нам речи

Погода весны.

Скрежещет железо. И хлещет вода.

Блещет звезда. И гудят провода.

И снова нам кажется

Мир великаном,

И снова легка нам

Любая беда.

Да здравствует время! Да здравствует путь!

Рискуй. Не робей. Нерасчетливым будь.

А если умрешь,

Берегись, не воскресни!

А песня?

А песню споет кто-нибудь!

1935

Павел Антокольский. Стихотворения и поэмы. Библиотека поэта. Большая серия. Ленинград: Советский писатель, 1982.

НА РОЖДЕНИЕ МЛАДЕНЦА

Модели, учебники, глобусы, звездные карты и кости,

И ржавая бронза курганов, и будущих летчиков бой…

Будь смелым, и добрым.

Ты входишь, как в дом, во вселенную в гости,

Она ворохами сокровищ сверкает для встречи с тобой.

Не тьма за окном подымалась, не время над временем стлалось…

Но жадно растущее тельце несли пеленать в паруса.

Твоя колыбель… целый город и вся городская усталость,

Твоя колыбель развалилась… подымем тебя на леса.

Рожденный в годину расплаты, о тех, кто платил, не печалься.

Расчет платежами был красен: недаром на вышку ты влез.

Недаром от Волги до Рейна, под легкую музыку вальсов,

Под гром императорских гимнов, под огненный марш марсельез,

Матросы, ткачи, инженеры, шахтеры, застрельщики, вестники,

Рабочие люди вселенной друг друга зовут из-за гор,

В содружестве бурь всенародных и в жизни и в смерти ровесники,

Недаром, недаром меж вами навек заключен договор.

Так слушай смиренно все правды, обещанные в договоре.

Тебя обступили три века шкафами нечитанных книг.

Ты маленький их барабанщик, векам выбивающий зорю,

Гремящий по щебню и шлаку и свежий, как песня, родник.

1920, <1929>

Павел Антокольский. Стихотворения и поэмы. Библиотека поэта. Большая серия. Ленинград: Советский писатель, 1982.

РОЖДЕНИЕ НОВОГО МИРА

Был тусклый зимний день, наверно.

В нейтральной маленькой стране,

В безлюдье Цюриха иль Берна,

В тревожных думах о войне,

Над ворохами русских писем,

Над кипой недочтенных книг…

Как страстно Ленин к ним приник!

Как ледяным альпийским высям

Он помыслов не доверял!

Как выше Альп, темнее тучи

Нагромождался матерьял

Для книги, медленно растущей!

Сквозь цифры сводок биржевых

Пред ним зловеще проступала

Не смытая с траншей и палуб

Кровь мертвецов и кровь живых.

В божбе ощерившихся наций,

Во лжи официальных фраз

Он слышал шелест ассигнаций

В который раз, в который раз.

Он слышал рост металлургии

И где-то глубоко внизу

Раскаты смутные, другие,

Предвозвещавшие грозу.

Во мраке жарких кочегарок,

В ночлежке жуткой городской

Он видел жалостный огарок,

Зажженный трепетной рукой,

И чье-то юное вниманье

Над книгой, спрятанной в ночи,

И где-то в пасмурном тумане

Рассвета близкого лучи.

Во всей своей красе и силе

Пред ним вставали города

И села снежные России,

О, только б вырваться туда!

Ему был тесен и несносен

Мещанский край, уютный дом.

Он жадно ждал грядущих весен,

Как ледокол, затертый льдом.

В его окно гора врезалась

В литой серебряной резьбе.

И вся история, казалось,

С ним говорила о себе.

С ним говорило мирозданье,

С ним говорил летящий век.

И он платил им щедрой данью

Бессонных дум, бессонных век.

И Ленин ждал не дня, а часа,

Чтобы сквозь годы и века

С Россией новой повстречаться,

Дать руку ей с броневика.

<1956>

Павел Антокольский. Стихотворения и поэмы. Библиотека поэта. Большая серия. Ленинград: Советский писатель, 1982.

МЫ НЕИЗВЕСТНЫЕ СОЛДАТЫ

И год и два прошли. Под хриплый

Враждебный крик

Со дна времен внезапно выплыл

Наш материк.

Шестую часть планетной суши

Свет пронизал.

Ударил гул «Авроры» в уши

Дворцовых зал.

Взвивайся в честь октябрьской даты,

Знаменный шелк!

Мы Неизвестные Солдаты.

Наш час пришел.

Мы, что на Висле иль на Марне,

В грязи траншей,

В госпиталях, в кровавой марле,

Кормили вшей,

Мы — миллионы в поколенье

Живых мужчин.

Идти в растопку, как поленья,

Нам нет причин.

Пройдет и десять лет, и двадцать,

И сорок лет,

Молиться, кланяться, сдаваться

Нам смысла нет!

<1956>

Павел Антокольский. Стихотворения и поэмы. Библиотека поэта. Большая серия. Ленинград: Советский писатель, 1982.

ПЕТР ПЕРВЫЙ

В безжалостной жадности к существованью,

За каждым ничтожеством, каждою рванью

Летит его тень по ночным городам.

И каждый гудит металлический мускул

Как колокол. И, зеленеющий тускло,

Влачится классический плащ по следам.

Он Балтику смерил стальным глазомером.

Горят в малярии, подобны химерам,

Болота и камни под шагом ботфорт.

Державная воля не знает предела,

Едва поглядела и всем завладела.

Торопится Меншнков, гонит Лефорт.

Огни на фрегатах. Сигналы с кронверка.

И льды как ножи. И, лицо исковеркав,

Метель залилась и пошла, и пошла…

И вот на рассвете пешком в департамент

Бредут петербуржцы, прильнувшие ртами

К туманному Кубку Большого Орла.

И снова на финский гранит вознесенный —

Второе столетие мчится бессонный,

Неистовый, стужей освистанный Петр,

Чертежник над картами моря и суши,

Он гробит ревижские мертвые души,

Торопит кладбищенский призрачный смотр.

1921, <1966>

Павел Антокольский. Стихотворения и поэмы. Библиотека поэта. Большая серия. Ленинград: Советский писатель, 1982.

ПЕТРОГРАД 1918

Сколько выпито, сбито, добыто,

Знает ветер над серой Невой.

Сладко цокают в полночь копыта

По торцовой сухой мостовой.

Там, в Путилове, в Колпине, грохот.

Роковая настала пора.

Там «ура» перекатами в ротах,

Как два века назад за Петра.

В центре города треском петарды

Рассыпаются тени карет.

Августейшие кавалергарды

Позабыли свой давешний бред.

Стынут в римской броне истуканы,

Слышат радужный клекот орла.

Как последней попойки стаканы,

Эрмитажа звенят зеркала.

Заревым ли горнистом разбужен,

Обойден ли матросским штыком,

Павел Первый на призрачный ужин

Входит с высунутым языком.

И, сливаясь с сиреной кронштадтской,

Льется бронзовый голос Петра

Там, где с трубками в буре кабацкой

Чужестранные спят шкипера.

<1922>

Павел Антокольский. Стихотворения и поэмы. Библиотека поэта. Большая серия. Ленинград: Советский писатель, 1982.

НЕВА В 1924 ГОДУ

Сжав тросы в гигантской руке,

Спросонок, нечесаный, сиплый,

Весь город из вымысла выплыл

И вымыслом рвется к реке.

И ужас на клоунски жалостных,

Простуженных лицах, и серость,

И стены, и краска сбежала с них

И надвое время расселось.

И словно на тысячах лиц

Посмертные маски империи,

И словно гусиные перья

В пергамент реляций впились.

И в куцей шинели, без имени,

Безумец, как в пушкинской ночи,

Еще заклинает: «Срази меня,

Залей, если смеешь и хочешь!»

Я выстоял. Жег меня тиф,

Теплушек баюкали нары.

Но вырос я сверх ординара,

Сто лет в один год отхватив.

Вода хоть два века бежала бы,

Вела бы в дознанье жестоком

Подвалов сиротские жалобы

По гнилистым руслам и стокам.

И вот она хлещет! Смотри

Ты, всадник, швырнувший поводья:

Лачуги. Костры. Половодья.

Стропила. Заря. Пустыри.

Полнеба рассветное зарево.

Полмира в лесах и стропилах.

Не путай меня, не оспаривай

Не ты поднимал и рубил их.

А если, а если к труду

Ты рвешься из далей бесплотных

Дай руку товарищу, плотник!

Тебя я на верфь приведу.

<1961>

Павел Антокольский. Стихотворения и поэмы. Библиотека поэта. Большая серия. Ленинград: Советский писатель, 1982.

ПУШКИН

Ссылка. Слава. Любовь. И опять

В очи кинутся версты и ели.

Путь далек. Ни проснуться, ни спать

Даже после той подлой дуэли.

Вспоминает он Терек и Дон,

Ветер с Балтики, зной Черноморья,

Чей-то золотом шитый подол,

Буйный табор, чертог Черномора.

Вспоминает неконченый путь,

Слишком рано оборванный праздник.

Что бы ни было, что там ни будь.

Жизнь грозна, и прекрасна, и дразнит.

Так пируют во время чумы.

Так встречают, смеясь, командора.

Так мятеж пробуждает умы

Для разрыва с былым и раздора.

Это наши года. Это мы.

Пусть на площади, раньше мятежной,

Где расплющил змею истукан,

Тишь да гладь. Но не вихорь ли снежный

Поднимает свой пенный стакан?

И гудит этот сказочный топот,

Оживает бездушная медь.

Жизнь прекрасна и смеет шуметь,

Смеет быть и чумой и потопом.

Заливает! Снесла берега,

Залила уже книжные полки.

И тасует колоду карга

В гофрированной белой наколке.

Но и эта нам быль дорога.

Так несутся сквозь свищущий вихорь

Полосатые версты дорог.

И смеется та бестия тихо.

Но не сдастся безумный игрок!

Всё на карту! Наследье усадеб,

Вековое бессудье и грусть…

Пусть присутствует рядом иль сзади

Весь жандармский корпус в засаде,

Всё на пулю, которую всадит

Кто в кого неизвестно. И пусть…

Не смертельна горящая рана.

Не кончается жизнь. Погоди!

Не светает. Гляди: слишком рано.

Столько дела еще впереди.

Мчится дальше бессонная стужа.

Так постой, оглянись хоть на миг.

Он еще существует, он тут же,

В нашей памяти, в книгах самих.

Это жизнь, не застывшая бронзой,

Черновик, не вошедший в тома.

О, постой! Это юность сама.

Это в жизни прекрасной и грозной

Сила чувства и смелость ума.

1926

Павел Антокольский. Стихотворения и поэмы. Библиотека поэта. Большая серия. Ленинград: Советский писатель, 1982.

СТОКГОЛЬМ

Футбольный ли бешеный матч,

Норд-вест ли над флагами лютый,

Но тверже их твердой валюты

Оснастка киосков и мачт.

Им жарко. Они горожане.

Им впаянный в город гранит

На честное слово хранит

Пожизненное содержанье.

Лоснятся листы их газет,

Как встарь, верноподданным лоском.

Огнем никаким не полоскан

Нейтрального цвета брезент.

И в сером асфальтовом сквере,

Где плачет фонтан, ошалев,

Отлично привинченный лев

Забыл, что считается зверем.

С пузырчатой пеной в ноздрях,

Кольчат и колюч, как репейник,

Дракон не теряет терпенья,

Он спит, ненароком застряв

Меж средневековьем и этим

Прохладным безветренным днем.

Он знает, что сказка о нем

Давно уж рассказана детям.

Пусть море не моет волос,

Нечесаной брызжет крапивой,

Пусть бродит, как бурое пиво,

Чтоб Швеции крепче спалось!

1923

Павел Антокольский. Стихотворения и поэмы. Библиотека поэта. Большая серия. Ленинград: Советский писатель, 1982.

ОКТЯБРЬСКИЙ ВИХРЬ

Октябрьский вихорь спящих будит

На бурных митингах своих,

Не шутит он, а грозно судит

О всем, что было, есть и будет,

Октябрьский вихрь, Октябрьский вихрь.

Он в корабельной свищет снасти,

Казнит последышей династий,

Сулит купечеству ненастье,

Банкротов губит биржевых,

Скликает пригороды в город

И, распахнув свой потный ворот,

С одною смертью насмерть спорит

И оставляет жизнь в живых.

С ним подружились мы однажды,

Когда на Кремль солдаты шли.

Рты запеклись от жгучей жажды.

Мы были голодны. Но каждый

Мечтал о счастье всей земли.

О, тусклый отблеск туч свинцовых

На ржавой жести крыш дворцовых,

О, грязь в домах, о, страх жильцов их

Пред благодушием солдат!

О, как нам весело бывало,

Когда рядам людского шквала

История передавала

Свой наспех писанный мандат!

Гнилым низинам нет пощады

Со стороны нагих крутизн.

Пускай погибнет кров дощатый,

Пускай бездомна и нища ты,

Ты навсегда прекрасна, Жизнь!

Твой выбор прям без оговорок.

Твой взор навеки чист и зорок.

Пройдет и двадцать лет и сорок,

Немало будет горьких тризн.

Сегодня будем слушать речи,

Проветрим ум, расправим плечи,

Но знаешь — ради первой встречи

Дай нам твое бессмертье, Жизнь!

1957

Павел Антокольский. Стихотворения и поэмы. Библиотека поэта. Большая серия. Ленинград: Советский писатель, 1982.

ОДА

Стреляя, целуя, калеча,

Ко всем обращаясь на «ты»,

Ты стужей сводила все плечи

И голодом все животы.

Над каждым созданием смелым,

Над каждым людским ремеслом

Писала крошащимся мелом:

Прощайся! И это — на слом.

И люди узнали, что срама

Не имут лохмотья. И мгла

Печатью ножового шрама

На бледные лица легла.

И гибель, как общее место,

Как звон риторических фраз,

Как общая мать и невеста,

Меж них проходила не раз.

Владея подобием быта,

Как тонущий утлой доской,

Я знал, — ненадолго добытый,

Не праведен шаткий покой.

Я знал, что взрослей и моложе

Тебя, моя сверстница, нет,

Что срок никакой не положен

Для мчания солнц и планет,

Что ты их сшибаешь и плавишь

Вез всяких небесных подлог,

Как музыка громами клавиш,

Сердца нам сжимаешь в комок.

Твой голос вторгается к людям,

Он в дальные дали зовет,

Сметая объедки на блюде

В блудилище рвот и зевот.

И роет воздушные ямы,

Утроив дыханье мое,

Касаясь вселенной краями,

И строит людское жилье,

И кроет Европу боями.

И снова в глаза наши бьет

Прожектор и рубит снопами

Куски непогоды. И память

Глядит не назад, а вперед.

Там визг добела раскаленных,

Породу буравящих сверл.

Там сжатое в сто атмосфер

Бездонное небо в баллонах.

Там ветер! Там пуск наугад

Разведок во вражеский лагерь.

Леса новостроек. И флаги.

И смена ударных бригад.

Там в камерах внутриатомных

Энергия новых миров.

Там библиотек многотомных

Широко распахнутый кров

Для всех молодых и бездомных.

Там лег на барханы песка

Пунктир оросительной сети.

Там, еле светясь на рассвете,

Еще не размечен пока

Флажками на карте вселенной

Последний решительный бой!

Там — за обладанье тобой,

О, будь хоть спартанской Еленой

Иль девушкой нашей любой, —

Индусы, арабы, монголы,

Мильонные полчища мча,

Прочтут огневые глаголы,

Твой лозунг, твой ясный и голый

На знамени из кумача!

1935

Павел Антокольский. Стихотворения и поэмы. Библиотека поэта. Большая серия. Ленинград: Советский писатель, 1982.

В ДОМЕ

Дикий ветер окна рвет.

В доме человек бессонный,

Непогодой потрясенный,

О любви безбожно врет.

Дикий ветер. Темнота.

Человек в ущелье комнат

Ничего уже не помнит.

Он не тот. Она не та.

Темнота, ожесточась,

Ломится к нему нещадно.

Но и бранью непечатной

Он не брезгует сейчас.

Хор ликующий стихий

Непомерной мощью дышит.

Человек его не слышит,

Пишет скверные стихи.

1975

Павел Антокольский. Стихотворения и поэмы. Библиотека поэта. Большая серия. Ленинград: Советский писатель, 1982.

ВЛАДИМИРУ РЕЦЕПТЕРУ

Мой друг Володя!

Вот тебе ответ!

Все мастера суть подмастерья тоже.

Несется в буре утлый наш корвет,

Несется лихо — аж мороз по коже.

Поэзия с Театром навсегда

Обвенчаны — не в церкви, в чистом поле.

Так будет вплоть до Страшного суда

В свирепом сплаве счастия и боли.

Так завораживай чем хочешь. Только будь

Самим собой в личине и в личинке.

Сядь за баранку и пускайся в путь,

Пока мотор не требует починки.

Я знаю, как вынослив твой мотор,

Живущий только внутренним сгораньем, —

Он сам прорвется в утренний простор,

Преображенный сновиденьем ранним.

Ничейный ученик, лихой артист,

Любимец зала, искренний искатель,

Пойми: «Du bist am Ende was du bist».[1]

Стели на стол всю в винных пятнах скатерть,

Пируй, пока ты молод, а не стар!

«Быть иль не быть» — такой дилеммы нету,

В спортивной форме выходи на старт —

Орлом иль решкой, но бросай монету!

Так в чем же дело? Может статься, мы

Ровесники по гамбургскому счету

Иль узники одной большой тюрьмы,

В которой сквозь решетку брезжит что-то…

Да, это говорю я не шутя,

Хоть весело, но абсолютно честно.

А может статься, ты мое дитя

Любимое от женщины безвестной,

Я это говорю, свидетель бог,

Без недомолвок, искренне и здраво.

Я не мыслитель. Стих мой не глубок,

Мы оба люди бешеного ндрава.

И каждый этим бешенством согрет,

Загримирован и раскрашен густо.

Мы оба — люди. Вот в чем наш секрет.

Вот в чем безумье всякого искусства!

15 февраля 1974

Павел Антокольский. Стихотворения и поэмы. Библиотека поэта. Большая серия. Ленинград: Советский писатель, 1982.

«Дыхнув антарктическим холодом…»

Дыхнув антарктическим холодом,

К тебе ненароком зайдя,

Прапращур твой каменным молотом

Загнал тебя в старость по шляпку гвоздя.

Не выбраться к свету, не вытрясти

Оттуда страстей и души.

Но здесь и не надобно хитрости:

Садись-ка за стол и пиши, и пиши!

Пером или спичкой обугленной,

Чернилами иль помелом —

О юности, даром загубленной,

Пиши как попало, пиши напролом!

Пиши, коли сыщешь, фломастером

Иль алою кровью своей

О том, как ты числился мастером,

О том, как искал не своих сыновей.

Пиши, отвергая торжественность,

Ты знаешь, про что и о чем,

Конечно, про Вечную Женственность,

Ты смолоду в омут ее вовлечен.

1976

Павел Антокольский. Стихотворения и поэмы. Библиотека поэта. Большая серия. Ленинград: Советский писатель, 1982.

ДРУГОЙ

Ну что ж, пора, как говорится,

Начать сначала тот же путь.

Слегка взбодриться — ламца дрица!

И повториться в ком-нибудь.

Ремонт не срочен и не скучен.

Бывал же я переобучен

Раз двадцать на своем веку.

Бывал не раз перекалечен —

И нынче, лекарем подлечен,

Хоть слушателей развлеку!

В чужих владеньях партизаня,

Чужим подругам послужив,

Чужие вынесу терзанья,

Согреюсь у костров чужих.

Не о себе речь завожу я,

Но верю в молодость чужую,

Свой давний опыт истребя.

Себя играть — дается просто.

Но ведь заманчивей раз во сто

Играть другого — не себя!

Другой — вон тот, двадцатилетний,

В линялых джинсах, волосат,

Меж сверстниками не последний,

Кто не оглянется назад;

Московский хиппи или битл,

Какой ни выбери он титул,

Как часто моды ни меняй,

Какой заразе ни подвержен,

Как ни рассержен, как ни сдержан —

А смахивает на меня!

1974, 1975

Павел Антокольский. Стихотворения и поэмы. Библиотека поэта. Большая серия. Ленинград: Советский писатель, 1982.

НЕОТПРАВЛЕННОЕ ПИСЬМО

Разве ты на себя не похож,

Не талантлив, не смел, не пригож,

Не удачливей сверстников всех?

Как же это случилось? Откуда

Взгляд потухший, растерянный смех?

Отвечай — отчего тебе худо?

Но недвижен ты как истукан

И ворочаешь винный стакан.

Да и песню не прочь затянуть,

Да и слез не скрываешь горячих, —

Лишь бы время зазря протянуть,

Позабыться, как мелкий растратчик.

Никаких не бывает чудес!

Где бы ни было, там или здесь,

В светлом доме иль в темном лесу,

Ты уснешь, ни к чему не готовясь.

А для встречи я сам припасу

Некрасивую вещь — твою совесть.

Узнаешь? А была молода

И в ответах горда и тверда,

Отвечала за всё и за всех,

Не смолчала в труднейшие годы…

Взгляд потухший, растерянный смех.

Ни отсрочки, ни спуска, ни льготы.

До свиданья, прощай и прости!

Я сжимаю в остывшей горсти

Свое скомканное письмо,

Не отправленное адресату,

Не прочтенное… Время само

Хоть на этом срывает досаду.

1962

Павел Антокольский. Стихотворения и поэмы. Библиотека поэта. Большая серия. Ленинград: Советский писатель, 1982.

ДОН-КИХОТ

Не падай, надменное горе!

Вставай, молодая тоска!

Да здравствует вне категорий

Высокая роль чудака!

Он будет — заранее ясно —

Смешон и ничтожен на вид,

Кольцом неудач опоясан,

Дымком неустройства повит.

А кто-то кричит: «Декламируй.

Меча не бросай, Дон-Кихот!

В горячей коммерции мира

Ты мелочь, а всё же доход.

Дерись, разъярясь и осмелясь,

И с красным вином в бурдюках,

И с крыльями ветряных мельниц,

Ты этим прославлен в веках.

Недаром, сожженный как уголь,

В потешном сраженный бою,

Меж марионеток и кукол

Ты выбрал богиню свою!

Она тебе сердце пронзает,

Во всем отказав наотрез».

. . . . . . . .

… Об этом и пишет прозаик,

Когда он в ударе и трезв.

1969

Павел Антокольский. Стихотворения и поэмы. Библиотека поэта. Большая серия. Ленинград: Советский писатель, 1982.

НОЧЬЮ

Мы вышли поздно ночью в сенцы

Из душной маленькой избы,

И сказочных флуоресценций

Шатнулись на небе столбы.

Так сосуществовали ночью

Домашний и небесный кров,

И мы увидели воочью

Соизмеримость двух миров, —

Родство и сходство их от века,

Ликующие в них самих,

Когда в сознанье человека

Всё проясняется на миг,

Когда вселенная влюбленно

И жадно смотрит нам в глаза,

И наготою раскаленной

Притягивает нас гроза.

1975

Павел Антокольский. Стихотворения и поэмы. Библиотека поэта. Большая серия. Ленинград: Советский писатель, 1982.

КАНАТОХОДЦЫ

Вся работа канатоходца

Только головоломный танец.

Победителю тут венца нет,

А с искусством ничтожно сходство.

Наше дело очень простое:

Удержать вверху равновесье,

Верить в звездное поднебесье.

Как деревья, погибнуть стоя.

В каждом цирке есть купол этот,

Не обрушенный в прах опилок.

Путь наш ясен, а нрав наш пылок,

И отчаянно весел метод.

Перестаньте, зрители-гости,

Спорить с бедными мастерами!

Посторонние в нашей драме,

Обсуждать исход ее бросьте!

Что бы ни было, нет вам дела

До грозящей другим расплаты,

Оттого что вы не крылаты

И не ваша рать поредела.

1964, <1975>

Павел Антокольский. Стихотворения и поэмы. Библиотека поэта. Большая серия. Ленинград: Советский писатель, 1982.

ДВОЙНИКИ

С полумесяцем турецким наверху

Ночь старинна, как перина на пуху.

Черный снег летает рядом тише сов.

Циферблаты электрических часов

Расцвели на лысых клумбах площадей.

Время дремлет и не гонит лошадей.

По Арбату столько раз гулял глупец.

Он не знает, кто он — книга или чтец.

Он не знает, это он или не он:

Чудаков таких же точно миллион.

Двойники его плодятся как хотят.

Их не меньше, чем утопленных котят.

1975

Павел Антокольский. Стихотворения и поэмы. Библиотека поэта. Большая серия. Ленинград: Советский писатель, 1982.

ТАК СЛУЧИЛОСЬ

Ты сбежишь от его заклинающих глаз,

Ты отыщешь, куда тебе скрыться.

Но постой! Если ты на других обожглась,

Разве он хулиган, а не рыцарь?

Ведь на Страшном суде не зачтется виной

Ему жаркая, жалкая дерзость.

Так случилось! Хватило минуты одной —

Сразу пропасть меж вами разверзлась.

Так случилось! Хватило на то у двоих

Благонравья и благоразумья.

Стороной пролетел обжигающий вихрь.

Не сработал потухший Везувий.

Вот оно как у вас напоследок идет,

Будто рушится с кручи отвесной.

Но какой же он сам призовой идиот,

Что тебе исповедался честно!

1975

Павел Антокольский. Стихотворения и поэмы. Библиотека поэта. Большая серия. Ленинград: Советский писатель, 1982.

ВЫ ВСТРЕТИТЕСЬ

Вы встретитесь. Я знаю сумасбродство

Стихийных сил и ветреность морей,

Несходство между нами и сиротство

Неисправимой верности моей.

И вот в отчаянье и нетерпенье

Ты мчишься вниз и мечешься летя,

Вся в брызгах света, в радугах и в пене,

Беспечное, беспутное дитя.

Перед тобой синеет зыбь морская,

Там злющие чудовища на дне,

А над тобою, весело сверкая,

Смеется злое солнце обо мне.

Но ты мелеешь и с внезапной грустью,

Продрогшая от гальки и песка,

Бессильная, ползешь к морскому устью,

Мне одному понятна и близка.

1964

Павел Антокольский. Стихотворения и поэмы. Библиотека поэта. Большая серия. Ленинград: Советский писатель, 1982.

СОНЕТ

Легко скользнула «Красная стрела»

С перрона ленинградского вокзала.

И снова нас обоих ночь связала

И развернула смутных два крыла.

Но никаких чудес не припасла,

И ничего вперед не предсказала.

Мне сердце нежность горькая пронзала —

Так сладко, так по-детски ты спала,

Как будто бы вошла в хрустальный грот,

Я видел твой полуоткрытый рот…

Ну так дыши всё ближе и блаженней,

Спи, милая, но только рядом будь!

Пусть крепок сон. Пусть короток наш путь.

Пусть бодрствует мое воображенье.

<1975>

Павел Антокольский. Стихотворения и поэмы. Библиотека поэта. Большая серия. Ленинград: Советский писатель, 1982.

СТАРИННЫЙ РОМАНС

(Подражание)

Ты мне клялс я душой сначала,

Назвал ты душенькой меня, —

Но сердце у меня молчало,

Бесчувственное для огня,

Ты от меня ушел в дурмане,

Ужасно бледен, со стыдом,

И с горстью медяков в кармане

Пришел в ту ночь в игорный дом,

Там деньги на сукне зеленом,

А в канделябрах жар свечей.

Там в каждом сердце воспаленном

Гнездится алчный казначей.

Ты входишь… В голове затменье…

Но, глядя гибели в глаза,

На карты ставишь всё именье —

И сразу выиграл с туза!

Что за удача! Что за диво!

Удвоил ставку банкомет,

Но он фортуны нестроптивой

Из рук твоих не переймет.

Уже вам не хватает мела

Сводить подсчеты на сукне.

. . . . . . . .

… Ты пред рассветом стукнул смело

На огонек в моем окне.

Проснулась я и онемела.

Казалось, всё это во сне.

А ты стоял белее мела

И бросил выигрыш свой мне.

И сердце у меня стучало!

Я ассигнаций не рвала,

Клялась тебе душой сначала,

А после душенькой звала.

<1977>

Павел Антокольский. Стихотворения и поэмы. Библиотека поэта. Большая серия. Ленинград: Советский писатель, 1982.

ЗИМА

Зима без маски и без грима

Белым-бела, слаба, не слажена,

Но и таящаяся зрима,

Но и молчащая услышана.

Она сама полна предчувствий,

Уместных разве только в юности,

Сама нуждается в искусстве,

В его тревожной, дикой странности.

Всё дело в нем! Всё окруженье

Кистей, и струн, и ритма требует.

Всё бередит воображенье,

Торопит, бродит, бредит, пробует…

А мы, теснящиеся тут же,

Оцениваем дело заново, —

Канун зимы, преддверье стужи,

Разгар художества сезонного.

18 ноября 1968

Павел Антокольский. Стихотворения и поэмы. Библиотека поэта. Большая серия. Ленинград: Советский писатель, 1982.

ТОЛЬКО РИТМ

Остается один только ритм

Во всю ширь мирозданья —

Черновик чьей-то юности,

Чьей-то душе предназначенный…

То, что было в двадцатых годах

Не достойно изданья, —

Уцелело нечаянно,

Сделано наспех и начерно.

Чьей-то песни давнишней припев,

Едкой соли крупица

Под чердачными балками

В хламе, в пыли разворошена.

Там сверчок свиристит,

Но куда же ему торопиться?

О, щемящая нежность,

Гремящая в горле горошина…

Нет исхода у гибнущей юности,

Нет облегченья.

Что зачеркнуто черною тушью —

Из памяти выпало.

Не поможет рентген —

Тщетно щупает мозг облученье:

Очертанье лица

Из безликого черепа выбыло.

Лжесвидетели ждут,

Но от них не добьешься отчета.

Баста! Точка и та

Продиктована горечью,

А по правде сказать,

Не мое это дело, а чье-то.

Крепко дверь заперта

К Антокольскому Павлу Григорьичу.

1976

Павел Антокольский. Стихотворения и поэмы. Библиотека поэта. Большая серия. Ленинград: Советский писатель, 1982.

ПОКОРНЕЙШАЯ ПРОСЬБА

Поэзия гипотез,

Наш голод утоли:

Дай заглянуть в колодезь,

В черновики твои!

Друг к дружке жмутся рифмы

В темнице вялых строк,

И проклинают нимфы

Бумажный свой острог,

О будущем заботясь,

Куда же ты ведешь,

Поэзия гипотез,

Седую молодежь?

Век числится двадцатым,

Но в восемьдесят лет

Не разглядел конца там

Знакомый твой поэт.

Поэзия гипотез,

Твой безъязыкий гул,

Неправленый твой оттиск

Он в печку зашвырнул.

1976

Павел Антокольский. Стихотворения и поэмы. Библиотека поэта. Большая серия. Ленинград: Советский писатель, 1982.

КАК ЭТО НИ ПЕЧАЛЬНО

Как это ни печально, я не знаю

Ни прадеда, ни деда своего.

Меж нами связь нарушена сквозная,

Само собой оборвалось родство.

Зато и внук, и правнук, и праправнук

Растут во мне, пока я сам расту,

И юностью своей по праву равных

Со старшим делятся начистоту.

Внутри меня шумят листвой весенней,

И этот смутный, слитный шум лесной

Сулит мне гибель и сулит спасенье,

И воскресенье каждою весной.

Растут и пьют корнями соль и влагу.

А зимние настанут вечера —

Приду я к ним и псом косматым лягу,

Чтобы дремать и греться у костра.

Потом на расстоянье необъятном,

Какой бы вихорь дальше их ни гнал,

В четвертом измеренье или в пятом

Они заметят с башен мой сигнал,

Услышат позывные моих бедствий,

Найдут моих погасших звезд лучи,

Как песни, позабывшиеся в детстве,

В коротких снах звучащие в ночи.

<1963>

Павел Антокольский. Стихотворения и поэмы. Библиотека поэта. Большая серия. Ленинград: Советский писатель, 1982.

НИКО ПИРОСМАНИШВИЛИ

В духане, меж блюд и хохочущих морд,

На черной клеенке, на скатерти мокрой

Художник белилами, суриком, охрой

Наметил огромный, как жизнь, натюрморт.

Духанщик ему кахетинским платил

За яркую вывеску. Старое сердце

Стучало от счастья, когда для кутил

Писал он пожар помидоров и перца.

Верблюды и кони, медведи и львы

Смотрели в глаза ему дико и кротко.

Козел улыбался в седую бородку

И прыгал на коврик зеленой травы.

Цыплята, как пули, нацелившись в мир,

Сияли прообразом райского детства.

От жизни художнику некуда деться!

Он прямо из рук эту прорву кормил.

В больших шароварах серьезный кинто,

Дитя в гофрированном платьице, девы

Лилейные и полногрудые! Где вы?

Кто дал вам бессмертие, выдумал кто?

Расселины, выставившись напоказ,

Сверкали бесстрашием рысей и кошек.

Как бешено залит луной, как роскошен,

Как жутко раскрашен старинный Кавказ!

И пенились винные роги. Вода

Плескалась в больших тонкогорлых кувшинах.

Рассвет наступил в голосах петушиных,

Во здравие утра сказал тамада.

1935

Павел Антокольский. Стихотворения и поэмы. Библиотека поэта. Большая серия. Ленинград: Советский писатель, 1982.

РАБОТА

Он сейчас не сорвиголова, не бретёр,

Как могло нам казаться по чьим-то запискам,

И в ответах не столь уже быстр и остер,

И не юн на таком расстоянии близком.

Это сильный, привыкший к труду человек,

Как арабский скакун уходившийся, в пене.

Глубока синева его выпуклых век.

Обожгло его горькие губы терпенье.

Да, терпенье. Свеча наплывает. Шандал

Неудобен и погнут. За окнами вьюга.

С малых лет он такой тишины поджидал

В дортуарах Лицея, под звездами юга,

На Кавказе, в Тавриде, в Молдавии — там,

Где цыганом бродил или бредил о Ризнич.

Но не кинется старая грусть по следам

Заметенным. Ей нечего делать на тризне.

Все стихии легли, как овчарки, у ног.

Эта ночь хороша для больших начинаний.

Кончен пир. Наконец человек одинок.

Ни друзей, ни любовниц. Одна только няня.

Тишина. Тишина. На две тысячи верст

Ледяной каземат, ледяная империя.

Он в Михайловском. Хлеб его черен и черств.

Голубеют в стакане гусиные перья.

Нянька бедная, может быть, вправду права,

Что полжизни ухожено, за тридцать скоро.

В старой печке стреляют сухие дрова.

Стонет вьюга в трубе, как из дикого хора

Заклинающий голос:

«Вернись, оглянись!

Меня по снегу мчат, в Петропавловке морят.

Я — как Терек, по кручам свергаемый вниз.

Я — как вольная прозелень Черного моря».

Что поймешь в этих звуках? Иль это в груди

Словно птица колотится в клетке? Иль снова

Ничего еще не было, все — впереди?

Только б вырвать единственно нужное слово!

Только б вырвать!

Из няниной сказки, из книг,

Из пурги этой, из глубины равелина,

Где бессонный Рылеев к решетке приник,

Только б выхватить слово!

И, будто бы глина,

Рухнут мокрыми комьями на черновик

Ликованье и горе, сменяя друг друга.

Он рассудит их спор. Он измлада привык

Мять, ломать и давить у гончарного круга.

И такая наступит тогда тишина,

Что за тысячи верст и в течение века

Дальше пушек и дальше набата слышна

Еле слышная, тайная мысль человека.

1937

Павел Антокольский. Стихотворения и поэмы. Библиотека поэта. Большая серия. Ленинград: Советский писатель, 1982.

РЕБEНОК МОЙ ОСЕНЬ

Ребенок мой осень, ты плачешь?

То пляшет мой ткацкий станок.

Я тку твое серое платье,

И город свернулся у ног.

Ребенок седой и горбатый,

Твоя мне мерещится мощь —

По крышам и стеклам Арбата

С налета ударивший дождь.

Мой ранний, мой слабый ребенок,

Твой плач вырастает впотьмах.

Но сколько их, непогребенных

Детей моих, в сонных домах!

Теперь мне осталось одно лишь

Седое, как дождь, ремесло.

Но ты ведь не враг. Ты позволишь,

Чтоб это мученье росло,

Чтоб наше прощанье окрепло,

Кренясь на великом ветру,

Пока я соленого пепла

И пены со рта не сотру.

1924

Павел Антокольский. Стихотворения и поэмы. Библиотека поэта. Большая серия. Ленинград: Советский писатель, 1982.

ЭДМОНД КИН

Лондонский ветер срывает мокрый брезент балагана.

Низкая сцена. Плошки. Холст размалеван, как мир.

Лорды, матросы и дети видят: во мгле урагана

Гонит за гибелью в небо пьяных актеров Шекспир.

Макбет по вереску мчится. Конь взлетает на воздух.

Мокрые пряди волос лезут в больные глаза.

Ведьмы поют о царствах. Ямб диалогов громоздок.

Шест с головой короля торчит, разодрав небеса.

Ведьмы летят и поют. Ни Макбета нет, ни Кина.

В клочья разорвана страсть. Хлынул назад ураган.

Кассу считает директор. Полночь. Стол опрокинут.

Леди к спутникам жмутся. Заперт пустой балаган.

1918

Павел Антокольский. Стихотворения и поэмы. Библиотека поэта. Большая серия. Ленинград: Советский писатель, 1982.

МАНОН ЛЕСКО

Когда-то был Париж, мансарда с голубятней.

И каждый новый день был века необъятней, —

Так нам жилось легко.

Я помню влажный рот, раскинутые руки…

О, как я веровал в немыслимость разлуки

С тобой, Манон Леско!

А дальше — на ветру, в пустыне океана

Ты, опозоренная зло и окаянно,

Закутанная в плащ,

Как чайка маялась, как грешница молилась,

Ты, безрассудная, надеялась на милость

Скрипящих мокрых мачт.

О, ты была больна, бледна, белее мела.

Но ты смеялась так безудержно, так смело,

Как будто впереди

Весь наш пройденный путь, все молодые годы,

Все солнечные дни, не знавшие невзгоды,

Вся музыка в груди…

Повисли паруса. И за оснасткой брига

Был виден дикий край, открытый Америго,

Песчаный, мертвый холм.

А дальше был конец… Прощай, Манон, навеки!

Я пальцы наложил на сомкнутые веки

В отчаянье глухом.

Потом рассказывал я в гавани галерной,

В трактире мерзостном, за кружкою фалерно,

Про гибельную страсть.

Мой слушатель, аббат в поношенной сутане,

Клялся, что исповедь он сохраняет втайне,

Но предпочел украсть,

Украсить мой рассказ ненужною моралью.

И то, что было нам счастливой ранней ранью,

Низвержено во тьму,

Искажено ханжой и силе жизни чуждо.

Жизнь не кончается, но длится! Так неужто

Вы верите ему?

Не верьте! Мы живем. Мы торжествуем снова.

О жалкой участи, о гибели — ни слова!

Там, где-то далеко,

Из чьей-то оперы, со сцены чужестранной,

Доносится и к вам хрустальное сопрано —

Поет Манон Леско.

<1974>

Павел Антокольский. Стихотворения и поэмы. Библиотека поэта. Большая серия. Ленинград: Советский писатель, 1982.

НАДПИСЬ НА КНИГЕ

Белле Аxмадулиной

Кому, как не тебе одной,

Кому, как не тебе единственной —

Такой далекой и родной,

Такой знакомой и таинственной?

А кто на самом деле ты?

Бесплотный эльф? Живая женщина?

С какой надзвездной высоты

Спускаешься и с кем повенчана?

Двоится облик. Длится век.

Ничто в былом не переменится.

Из-под голубоватых век

Глядит не щурясь современница.

Наверно, в юности моей

Ты в нашу гавань в шторме яростном

Причалила из-за морей

И просияла белым парусом.

<1974>

Павел Антокольский. Стихотворения и поэмы. Библиотека поэта. Большая серия. Ленинград: Советский писатель, 1982.

«Не трактир, так чужая таверна…»

Белле Аxмадулиной

Не трактир, так чужая таверна.

Не сейчас, так в столетье любом.

Я молюсь на тебя суеверно,

На коленях и до полу лбом.

Родилась ты ни позже, ни раньше,

Чем могла свою суть оценить.

Между нами, дитя-великанша,

Протянулась ничтожная нить.

Эта нить — удивленье и горечь, —

Сколько прожито рядом годов

В гущине поэтических сборищ,

Где дурак на бессмертье готов!

Не робей, если ты оробела.

Не замри, если ты замерла.

Здравствуй, Чудо по имени Белла

Ахмадулина, птенчик орла!

<1974>

Павел Антокольский. Стихотворения и поэмы. Библиотека поэта. Большая серия. Ленинград: Советский писатель, 1982.

ВСЁ КАК БЫЛО

Ты сойдешь с фонарем по скрипучим ступеням,

Двери настежь — и прямо в ненастную тишь.

Но с каким сожаленьем, с каким исступленьем

Ты на этой земле напоследок гостишь!

Всё как было. И снова к загадочным звездам

Жадно тычется глазом слепой звездочет.

Это значит, что мир окончательно создан,

И пространство недвижно, и время течет.

Всё как было! Да только тебя уже нету.

Ты не юн, не красив, не художник, не бог,

Ненароком забрел на чужую планету,

Оскорбил ее кашлем и скрипом сапог.

Припади к ней губами, согрей, рассмотри хоть

Этих мелких корней и травинок черты.

Если даже она — твоя смертная прихоть,

Всё равно она мать, понимаешь ли ты?

Расскажи ей о горе своем человечьем.

Всех, кого схоронил ты, она сберегла.

Всё как было… С тобою делиться ей нечем.

Только глина, да пыль у нее, да зола.

28 октября 1945

Павел Антокольский. Стихотворения и поэмы. Библиотека поэта. Большая серия. Ленинград: Советский писатель, 1982.

ЗЕРКАЛО

Я в зеркало, как в пустоту,

Всмотрелся, и раскрылась

Мне на полуденном свету

Полнейшая бескрылость.

Как будто там за мной неслась

Орава рыжих ведьм,

Смеялась, издевалась всласть,

Как над ручным медведем.

Как будто там не я, а тот

Топтыгин-эксцеленца

Во славу их — вот анекдот! —

Выкидывал коленца.

Но это ведь не он, а я

Не справа был, а слева,

И под руку со мной — моя

Стояла королева.

Так нагло зеркало лгало

С кривой ухваткой мима.

Всё было пусто и голо,

Сомнительно и мнимо.

<1973>

Павел Антокольский. Стихотворения и поэмы. Библиотека поэта. Большая серия. Ленинград: Советский писатель, 1982.

НОВЫЙ ГОД

Приходит в полночь Новый год,

Добрейший праздник,

Ватагу лютых непогод

Весельем дразнит,

И, как художник-фантазер,

Войдя в поселок,

На окнах вызвездил узор

Абстрактных елок.

Студит шампанское на льду

И тут же, с ходу,

Три ноты выдул, как в дуду,

В щель дымохода.

И, как бывало, ночь полна

Гостей приезжих,

И что ни встреча — то волна

Открытий свежих,

И, как бывало, не суля

Призов и премий,

Вкруг Солнца вертится Земля,

Движется время.

А ты, Любовь, тревожной будь,

Но и беспечной,

Будь молодой, как санный путь,

Седой — как Млечный.

Пускай тебе хоть эта ночь

Одна осталась, —

Не может молодость помочь,

Поможет старость!

<1974>

Павел Антокольский. Стихотворения и поэмы. Библиотека поэта. Большая серия. Ленинград: Советский писатель, 1982.

КОНЬКИ

В старом доме камины потухли.

Хмуры ночи и серы деньки.

Музыканты приладили кукле,

Словно струны, стальные коньки,

И уснула она, улизнула,

Звонкой сталью врезается в лед.

Только музыка злится, плеснула

Стаю виолончелей вперед.

Как же виолончели догнать ей,

Обогнать их с разгона в объезд,

Танцевать в индевеющем платье

На балу деревянных невест?

Как мишень отыскать в этом тире,

В музыкальном, зеркальном раю,

Ту — единственную в целом мире,

Еле слышную душу свою?

В целом мире просторно и тесно.

В целом мире не знает никто,

Отчего это кукле известно,

Что замками от нас заперто.

В целом мире… А это немало!

Это значит, что где-то поэт

Не дремал, когда кукла дремала,

Гнал он сказку сквозь тысячу лет.

Но постойте! Он преувеличил

Приключенье свое неспроста.

Он из тысячи тысячу вычел, —

Не далась ему куколка та!

<1974>

Павел Антокольский. Стихотворения и поэмы. Библиотека поэта. Большая серия. Ленинград: Советский писатель, 1982.

МУЗЫКА

Мрачен был косоугольный зал.

Зрители отсутствовали. Лампы

Чахли, незаправленные. Кто-то,

Изогнувшись и пляша у рампы,

Бедным музыкантам приказал

Начинать обычную работу.

Он вился вдоль занавеса тенью,

Отличался силой красноречья,

Словно вправду представлял пролог.

Музыканты верили смятенью

Призрака. И, не противореча,

Скрипки улетели в потолок.

В черную пробитую дыру

Пронесла их связанная фуга…

Там, где мир замаран поутру

Серостью смертельного недуга.

Скрипки бились насмерть с голосами

Хриплыми и гиканьем погонь.

Победив, они вели их сами.

Жгли смычки, как шелковый огонь.

И неслась таинственная весть

Мимо шпилей, куполов и галок,

Стая скрипок, тоненьких невест,

Гибла, воскресала, убегала…

А внизу осталась рать бутылок,

Лампы, ноты, стулья, пиджаки,

Музыка устала и остыла.

Музыканты вытерли смычки.

Разбрелись во мглу своих берлог,

Даже и назад не поглядели,

Оттого что странный тот пролог

Не существовал на самом деле.

<1974>

Павел Антокольский. Стихотворения и поэмы. Библиотека поэта. Большая серия. Ленинград: Советский писатель, 1982.

ГАДАЛКА

Ни божеского роста,

Ни запредельной тьмы.

Она актриса просто,

Наивна, как подросток,

И весела, как мы.

Цыганка Мариула

Раздула свой очаг,

Смугла и остроскула,

С лихим клеймом разгула

И с пламенем в очах.

А вот еще приманка!

Развернут в ночь роман.

Заведена шарманка.

Гадает хиромантка,

Девица Ленорман.

Но грацией, и грустью,

И гибелью горда,

Но руки в тщетном хрусте

Заломлены… Не трусьте

Гадалки, господа!

<1974>

Павел Антокольский. Стихотворения и поэмы. Библиотека поэта. Большая серия. Ленинград: Советский писатель, 1982.

МИФ

По лунным снам, по неземным,

По снам людей непогребенных

Проходит странник. А за ним

Спешит неведомый ребенок.

«Что, странник, ты несешь, кряхтя?

Футляр от скрипки? Детский гробик?» —

Кричит смышленое дитя,

И щурится, и морщит лобик.

Но странник молча смотрит вверх,

А там, в соревнованье с бездной,

Вдруг завертелся бесполезный

Тысячезвездный фейерверк.

Там за петардой огнехвостой

Мчит вихревое колесо.

Всё это, может быть, непросто,

Но малым детям внятно всё.

И мальчик чувствует, что это

Вся жизнь его прошла пред ним —

Жизнь музыканта иль поэта,

И ужас в ней незаменим.

Что ждет его вниманье женщин,

Утраты, труд и забытье,

Что с чьей-то тенью он обвенчан

И сам погибнет от нее.

<1974>

Павел Антокольский. Стихотворения и поэмы. Библиотека поэта. Большая серия. Ленинград: Советский писатель, 1982.

КАЛИОСТРО

Плащ цвета времени и снов,

Плащ кавалера Калиостро…

Марина Цветаева

На ярмарке перед толпою пестрой,

Переступив запретную черту,

Маг-шарлатан Джузеппе Калиостро

Волшебный свой стакан поднес ко рту.

И тут же пламя вырвалось клубами,

И завертелась площадь колесом,

И жарко стало, как в турецкой бане,

И разбежался ярмарочный сонм.

И дрогнула от дребезга и треска

Вселенная. И молния взвилась…

Лишь акробатка закричала резко:

«Довольно, сударь! Сгиньте с наших глаз!»

Но Калиостро возразил любезно:

«Малютка, я еще не превращен

В игрушку вашу. Поглядите в бездну…»

И он взмахнул пылающим плащом.

Она вцепилась в плащ и поглядела

Сначала робко, а потом смелей:

«Ну что же, маг, ты сделал наше дело —

И мне винца, пожалуйста, налей!»

Пригубила и, обжигая десны

И горьким зельем горло полоща,

Захохотала: «Все-таки несносны

Прикосновенья жгучего плаща!

Но что бы ни было, я не трусиха.

Ты, может быть, опасный человек,

А все-таки отъявленного психа

Я придержу на привязи навек!»

Что с ними дальше было — знать не знаю.

А коли знал бы, всё равно молчок.

Но говорят, что акробатка злая

Сдержала слово, сжала кулачок.

В другой, изрядно путанной легенде

Описаны их жуткие дела,

На пустяки растраченные деньги:

Девчонка расточительна была.

Она и он добыли, что им надо,

Не замечали пограничных вех,

Европу забавляли буффонадой

Не час, не день, не годы — целый век.

Как видно, демон старика принудил

Изнемогать от горя и любви.

И служит ей он, как ученый пудель,

Все замыслы откроет ей свои.

Летят года. Беснуется легенда.

И как попало главами пестрит.

И вот уже зловредного агента

Следить за ними подослал Уолл-стрит.

В какой лачуге иль в каком трактире

Заколот этот Шерлок Холмс ножом?

Где в тучи взмыл «ТУ-сто сорок четыре»?

Чей Пинкертон пакетами снабжен?

А в то же время Калиостро скрылся

На полстолетья, как на полчаса.

Его архив грызет чумная крыса,

А старикан сначала начался!

Есть у него дворец и графский титул,

Сундук сокровищ и гайдук-араб.

Забронзовел, весь в прозелени идол,

Владыка мира — все-таки он раб!

Да! Ибо в силу некоего пакта

Меж ним и автором явилась тут

Всё та же, та же, та же акробатка.

О ней неправду сплетники плетут.

Но что за мерзость городские сплетни!

Ведь акробатка — вечная весна,

А стосемидесятишестилетний

Из-за нее одной не знает сна!

Смотрите же в партере, на балконе,

Как действие стремительно идет!

Несут карету бешеные кони.

На козлах автор — сущий идиот.

А позади плечом к плечу две тени.

Они страшны для чьих-то медных лбов.

В сплетенье рук, в сцепленье двух смятений,

Вне времени свершается любовь…

Там — ждут востребованья груды писем.

Здесь — лопается колба колдуна.

От акробатки ветреной зависим,

Он знает — жизнь исчерпана до дна.

Он скоро сдохнет. Так ему и надо!

Но мечется легенда наугад…

Дай на пятак стаканчик лимонада!

Дай на целковый парусный фрегат!

За океаном, в Конго иль у Ганга,

Единая однажды навсегда,

Всё та же краля, выдумка, цыганка

Взмахнет ему платочком: «До свида…».

Пора! Пора! Еще ничто не ясно.

Воображенье — лучший проводник.

Весь мир воображеньем опоясан.

Он заново разросся и возник.

Он движется вовне или внутри нас,

На личности и роли нас деля.

Он формула. Он точность. Он стерильность.

Вкруг солнца вечно вертится земля.

Стучит тамтам. Гудят удары гонга.

Круженье пар. Скольженье легких тел.

Рукой подать до Ганга и до Конго.

Кто захотел — мгновенно долетел!..

Не представляя, что подскажет завтра,

К чему обяжет утренняя рань,

На полуслове обрывает автор

И отвергает всякую мораль.

Да и к чему служила бы мораль нам?

Кончает Калиостро свой полет

В четвертом измеренье ирреальном

И поздравленья новобрачным шлет,

Я посвящаю Женственности Вечной

Рассказ про Калиостро-колдуна.

В моих руках не пузырек аптечный.

Мне в руки вечность даром отдана.

Июль 1972

Павел Антокольский. Стихотворения и поэмы. Библиотека поэта. Большая серия. Ленинград: Советский писатель, 1982.

Примечания

1

«Ты, в конце концов, то, что ты есть» (нем.). — Ред.

Content

Павел Антокольский
СТИХИ

ПЕСНЯ ДОЖДЯ

Я ЛЮБЛЮ ТЕБЯ…

САНКЮЛОТ

«Нечем дышать, оттого что я девушку встретил…»

КУСОК ИСТОРИИ

ИЮЛЬ ЧЕТЫРНАДЦАТОГО ГОДА

ПАВЕЛ ПЕРВЫЙ

«Склад сырых неструганых досок…»

ВСТАНЬ, ПРОМЕТЕЙ!

ЧЕРНАЯ РЕЧКА

БАЛЛАДА О ЧУДНОМ МГНОВЕНИИ

СНЫ ВОЗВРАЩАЮТСЯ

ИЕРОНИМ БОСХ

ПОСЛЕДНИЙ

МОЛОКО ВОЛЧИЦЫ

МОГИЛА НЕИЗВЕСТНОГО СОЛДАТА

ВОТ НАШЕ ПРОШЛОЕ…

«Я не хочу судиться с мертвецом…»

«Словами черными, как черный хлеб и жалость…»

ВСТУПЛЕНИЕ

«Мне снился накатанный шинами мокрый асфальт…»

НЬЮТОН

В МОЕЙ КОМНАТЕ

МЫ

ЖАРА

«Поэзия! Я лгать тебе не вправе…»

ЗАСТОЛЬНАЯ

НА РОЖДЕНИЕ МЛАДЕНЦА

РОЖДЕНИЕ НОВОГО МИРА

МЫ НЕИЗВЕСТНЫЕ СОЛДАТЫ

ПЕТР ПЕРВЫЙ

ПЕТРОГРАД 1918

НЕВА В 1924 ГОДУ

ПУШКИН

СТОКГОЛЬМ

ОКТЯБРЬСКИЙ ВИХРЬ

ОДА

В ДОМЕ

ВЛАДИМИРУ РЕЦЕПТЕРУ

«Дыхнув антарктическим холодом…»

ДРУГОЙ

НЕОТПРАВЛЕННОЕ ПИСЬМО

ДОН-КИХОТ

НОЧЬЮ

КАНАТОХОДЦЫ

ДВОЙНИКИ

ТАК СЛУЧИЛОСЬ

ВЫ ВСТРЕТИТЕСЬ

СОНЕТ

СТАРИННЫЙ РОМАНС

ЗИМА

ТОЛЬКО РИТМ

ПОКОРНЕЙШАЯ ПРОСЬБА

КАК ЭТО НИ ПЕЧАЛЬНО

НИКО ПИРОСМАНИШВИЛИ

РАБОТА

РЕБEНОК МОЙ ОСЕНЬ

ЭДМОНД КИН

МАНОН ЛЕСКО

НАДПИСЬ НА КНИГЕ

«Не трактир, так чужая таверна…»

ВСЁ КАК БЫЛО

ЗЕРКАЛО

НОВЫЙ ГОД

КОНЬКИ

МУЗЫКА

ГАДАЛКА

МИФ

КАЛИОСТРО

Примечания