В. Д. Романовский-Техасец

ДОБРОНЕГА

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ. АЛЛЕГРО

ГЛАВА ПЕРВАЯ. САГА О ПОМОЛВКЕ

Среди норвежцев как правило встречается много людей молодых. Возможно именно поэтому молодому норвежцу трудно выделиться из общей массы. Нужны особые достоинства или приметы.

Конунг Олаф, двадцатилетний, деятельный норвежец, выделялся своими размерами и смелыми идеями по поводу государственной власти, а именно, был он толст и считал, что государственная власть должна принадлежать исключительно ему, желательно во всех известных ему странах.

Вернувшись из похода в Англию, где он со своим войском нагнал страху на бриттов, саксов, и датский контингент, Олаф объявил себя конунгом Норвегии и Дании. Датчане возражали в том смысле, что у них уже имеется свой конунг, от которого житья нету, и совершенно неизвестно, будет ли новый лучше, посему не оставил бы их Олаф в покое? Олаф временно отложил решение датского вопроса и стал приглядываться к Швеции, настроившись в этом случае действовать более дипломатично. Прибыв в столицу страны Сигтуну со своей дружиной, которая тут же начала все крушить и ввязываться в безобразные драки с местными жителями, Олаф прошествовал в замок к своему соседу и тезке, конунгу Олофу. Шведский конунг глубоко вздохнул, нахмурился, и очень перепугался. Приняв пятнадцать лет назад крещение, он постепенно отошел от военных дел и занялся управлением и реформами, что пошло на пользу стране и ему самому, несмотря на обидное прозвище Собиратель Налогов, данное ему соотечественниками. Другие конунги налогов собирали не меньше, но их военная деятельность отвлекала и развлекала народ, и прозвища воякам давали другие. Воинственный толстый норвежец весело и грозно посмотрел на лидера шведов, годящегося ему в отцы, и заявил нагло:

— Говорят, конунг, у тебя есть дочь на выданье. А мне необходимо жениться, дабы иметь отдохновения источник, восстанавливающий потраченные в сражениях тяжких силы мои. Вы, шведы, хитрый народ, но знаю я, что рад ты предложению моему в глубине сердца твоего. Зять у тебя будет именитый. Но не след мне удостаивать тебя чести великой, доколе не увижу, какая она, дочь твоя. Где она? Вели ее привести сюда.

Шведский конунг оторопел от этой речи и не нашелся, что сказать. В этот момент в зал вбежала дочь его, пятнадцатилетняя Ингегерд, подпрыгивая и стесняясь. И уставилась на норвежца.

— Ага, — сказал норвежец, любуясь. — Именно. Вот и хорошо. Ну, о приданом мы договоримся. Земли какие-нибудь. Я очень спешу, поэтому свадьбу назначим на завтра, а пока прикажи подать дружине и мне ужин да уложи нас спать в хоромах твоих.

Дочери шведского конунга понравился толстый норвежец. Ей стало его очень жалко. Ей часто было жалко людей, и она любила делать им, людям, приятное, скрашивая их неустроенную жизнь. Толстяку явно не хватало счастья, внимания, и еще много чего.

Шведский Олоф собрался наконец с мыслями.

— Я бы хотел, уважаемый кузен, поговорить с тобою наедине.

Норвежец склонил голову на толстой шее вправо, а левую руку водрузил на эфес широкого бредсверда.

— Что ж. Отойдем.

Они отошли в угол. В тишине слышалось потрескивание дров в камине и погромыхивание свердов и доспехов норвежской охраны.

— Предложение твое, дорогой кузен, меня радует, — дипломатично уведомил Олоф Шведский Олафа Норвежского. — Лестное оно.

— Да, — согласился норвежец.

— Но народ мой чтит традиции, и старые, и новые.

— Я тоже их чту, — сказал норвежец грубо.

— Я это знаю, — живо откликнулся швед. — Именно поэтому я и говорю с тобой. Ты ведь, как и я, христианин?

— Да, — норвежец утвердительно кивнул. — Давеча крестился. Нынче все крещеные.

— Ну так вот, по традиции, принятой у шведских христиан между помолвкой и свадьбой должен пройти время. Год или два.

— Нельзя, — норвежец покачал головой. — Через месяц мне нужно уехать в Италию по делам и пробыть там долго.

— Я и моя дочь терпеливы и готовы ждать.

Олаф задумался. Он не то, чтобы очень уважал традиции, но знал, что их нарушение вызывает недовольство среди собственных его воинов. Воинство всегда консервативно.

— Хорошо. — Он строго посмотрел на конунга шведского. — Завтра будет помолвка. Через год я вернусь, женюсь на ней, и уведу ее с собой, а ты подаришь мне Ладогу.

Шведский конунг побледнел, но ничего не ответил.

— Но смотри, — предупредил норвежец. — Против меня не идти! И не смей в мое отсутствие отдать ее еще за кого-нибудь.

— Что ты, что ты! За кого же я ее отдам? — притворно изумился швед.

— Не знаю. Вон Вальдемар Киевский недавно овдовел.

— Он слишком стар, — заметил швед. — Франки меня не любят, поляки считают одновременно и своим, и предателем, и кроме тебя на примете никого нет. Если бы ты не приехал, я бы через месяц-другой отправился бы к тебе сам. И, как я теперь понимаю, не застал бы тебя. Но дай мне слово, дорогой кузен, что в путешествии своем в земли италийские не будешь ты подвергать жизнь свою опасности, равно как и засматриваться плотски на встречающихся по пути женщин. Мне не нужен развратный зять, и еще меньше нужен зять мертвый.

Норвежец, уловив соль примитивной этой шутки, польстившей его молодому самолюбию, рассмеялся.

— Будь по-твоему! — рявкнул он залихватски. — Так и быть, старый хитрец! Так даже лучше. Предвкушение усиливает дальнейшее хвоеволие, получаемое от брачных утех и детей. Моя дружина пока что отдохнет, и я с нею, а ты позови священника и пусть готовит церковь для завтрашней помолвки. Очень мне нравится дочь твоя, конунг. У других конунгов дочки уродины, а у тебя нет. Чувствуется в ней польская… э… утонченность, как бы. Благородная непосредственность. Худышка она пока что, ну дак скоро раздастся. Они в этом возрасте все худышки. Когда мне было пятнадцать, ты не поверишь, я был как соломинка сухая. А теперь глянь на меня — молодцом! А? Ну вот.

Он дружески хлопнул тезку по плечу.

Отдав соответствующие распоряжения и послав за священником, Олоф Шведский уединился у себя в апартаментах. Он еще раз пожалел, что так долго тянул с постройкой каменного замка. В деревянный наглый норвежец вошел, как в крог, только что не сунул серебряную монету привратнику на пиво. В каменном замке можно было бы запереть ворота и отстреливаться со стен.

Священник, расторопный длинный латинянин, прибыл через час. Он поздравил счастливого отца с важным биографическим событием и заверил его, что к утру в церкви все будет готово, добавив к этим уверениям замысловатую латинскую фразу, объясняющую, зачем все идет именно так, как должно идти. Замечательный язык — латынь, подумал конунг. Поговорки на все случаи жизни. Любое свинство можно оправдать.

Дочь его Ингегерд вскоре явилась, краснющая, заикающаяся, притихшая, и сообщила, что все очень здорово улаживается.

— Дура, — сказал конунг. — Где Хелье?

— Где-то поблизости. Он вчера вернулся из Старой Рощи.

— Найди его и приведи сюда. Живо.

— А после помолвки мы будем… — она запнулась. — Возлежать?

Олоф побагровел.

— Я тебе возлягу! Хорла малолетняя! Кыш! Ищи Хелье!

Хелье являлся двоюродным братом Ингегерд, на год младше наглого норвежца — ему было девятнадцать. Рос он более или менее на глазах Олофа, но сам по себе. Сам по себе учился чему попало у местных римлян-священников, сам по себе однажды сбежал в Старую Рощу и там, в последнем серьезном лагере викингов, учился диким боевым приемам и пьянству. Родители его, польско-смоленских кровей, махнули на него рукой. К счастью, у них были другие, более почтительные, дети.

Именно Хелье был нужен теперь конунгу. С неприятным удивлением Олоф понял, что ему не на кого больше положиться.

Спрятать дочь возможным не представлялось — норвежцу тут же донесли бы, за медный грошик, а то и вовсе из подобострастия, и по извлечении Ингегерд из укрытия, норвежец, давая волю законному возмущению, сжег бы Сигтуну до тла.

Просить защиты у франков — себе дороже. Поляки — ненадежные, они не любят Олофа. В Италии стоит норвежский контингент. Предложить дочь в жены кому-то из лидеров Второй Римской Империи — вряд ли возьмут. Хайнрих Второй по уши завяз в конфликте с Польшей, ему сейчас не до Скандинавии. Оставался Хольмгард.

В Хольмгарде правил улыбчивый, обаятельный, неженатый Ярислиф, сын и вассал Вальдемара. То есть, не сам правил, правили за него, но появлялся в нужные моменты, почетным гостем присутствовал в правлении. Люди Ярислифа постоянно пользовались услугами шведского воинства и, наверное, были бы непрочь узаконить военные связи Сигтуны и Хольмгарда. А если норвежцу это не понравится — его дело. За Ярислифом стоит Вальдемар Киевский. Он не жалует сына, но не потерпит норвежских поползновений на земли своего вассала. Лучше Ярислиф, фатоватый но, очевидно, добрый, чем этот хам и самозванец. Конунг он, видите ли. Топить в пруду таких конунгов надо.

Хелье появился только через два часа. Олоф наорал на Ингегерд, желавшую присутствовать при беседе, и выгнал ее вон из апартаментов, велев ей основательно помыться, а то уже неделю не мылась, гадина. Когда дверь за ней в знак дочернего протеста яростно захлопнулась, конунг оглядел Хелье с ног до головы.

Тощий, среднего роста… хмм… подросток, несмотря на вполне зрелый уже возраст. Лицо частично славянское, скуластое. Глаза большие, серые. Нос прямой, внушительный. Очень светлые, длинные волосы аккуратно расчесаны на пробор. Взгляд туповатый и насмешливый одновременно. Из-под короткой сленгкаппы торчит внушительный сверд, правое плечо чуть пригибается под его тяжестью, бальтирад явно натер ключицу. Одет слишком легко для марта месяца.

— А поручу-ка я тебе важное посольство, Хелье, друг мой, — велел конунг строгим голосом. — Сядь.

Хелье сел, грохнув свердом.

— Кузина твоя, Ингегерд, в беду попала, Хелье.

— Я слышал, — отозвался Хелье. — Она говорит, что он ей нравится.

— Говорит она… говорит! Через два года его зарежут его же горлохваты, а заодно и ее!

— Но надо же ей за кого-то выйти замуж, — резонно заметил Хелье.

— Молчи! — крикнул конунг. — Молчи, дурак! Что мне делать, — пожаловался он. — Меня окружают одни дураки. И союзники дураки, и враги тоже дураки. Все эти дураки все время о чем-то договариваются между собой, дерутся, безобразят, мирятся, и все это в обход того, что я им говорю, потому что дурак с дураком договорится скорее, чем с умным. Им даже понимать друг друга не надо. В общем, кроме тебя, Хелье, защитников у Ингегерд нет. Ее нужно выдать замуж за Ярислифа.

— Он старый и глупый, — заметил Хелье.

— С чего ты взял?

— Так говорят.

— Ему тридцать четыре года.

— Старый.

— О его уме ходят легенды.

— За которые он платит, конечно же.

— До чего ты, Хелье, остер на язык стал. Неприятно остер. Что ни слово, то яд горький. В Старой Роще тебя всему этому обучили?

— Не обращай внимания, конунг. Это, говорят, по молодости. Пройдет.

Конунг не выдержал и рассмеялся.

— Слушай меня, мальчик. Ты поедешь в Хольмгард к Ярислифу. Ты скажешь ему, что за Ингегерд он получит в приданое Ладогу. Ты скажешь, что я освобожу всех шведских воинов, ему служащих, от пошлины в мою пользу. Таким образом он сможет меньше им платить. Не он, но его люди, но это все равно. Объяснишь ему, как сумеешь, насчет норвежского хама. Если он тебе откажет…

— Да?

Конунг вздохнул.

— Если откажет, езжай дальше. На Русь. В Киев. Вальдемар недавно овдовел.

— По-моему, это глупо, — заметил Хелье. — Неприлично как-то. Владимиру лет сто двадцать, по меньшей мере.

— Пятьдесят восемь, — сказал Олоф.

— Неприлично.

— Не твое дело. По мне, так лучше он, чем…

— По тебе, конунг, кто угодно лучше. Чем тебе не нравится Олаф? Вояка как вояка.

— Что ты за него вступаешься!

— Я очень хорошо помню, — глаза у Хелье сузились, — как чувствует себя человек, у которого из-под носа увели невесту. Ты был когда-нибудь в таком положении? Нет. А я был. Ах, милый Хелье, — пискнул он фальцетом, передразнивая кого-то, — ты хороший мальчик, но недостаточно знатен и совсем не богат! Кстати, — добавил он с оттенком мстительности, — почему это я не богат? Вот почему? Вот объясни мне. Положим, состоять в родстве со шведским конунгом — это еще не знатность. Но где мое богатство? Где состояние?

— Сам виноват, — заметил конунг.

— В чем? В том, что я не старший сын своего отца?

— Безобразил много. Вот отец и лишил тебя твоей доли.

— А ты что же? Я в этом хлеву верчусь с измальства, Ингегерд за косички дергал, нос ей вытирал. У тебя на побегушках состоял. Где мое состояние?

— Что ж ты мне прикажешь — половину Швеции тебе отдать, что ли?

— Нет, но денег каких-нибудь можно было управиться выдать.

— Денег у меня у самого нет. А то, что она, невеста твоя, предпочла грека этого самого — так ей сердце велело.

— Ингегерд сердце велит предпочесть норвежца.

— Не бывать этому! — крикнул конунг, снова багровея. — Не бывать!

Он налил себе пива из огромного глиняного кувшина, пригубил, и тут же выплюнул на досчатый пол. Пиво оказалось теплое. Вообще март в этом году смахивал на май. Теплынь. Конунгу это не нравилось. Ему вообще не нравилась непредсказуемость северной погоды, и одной из причин его крещения, пусть не главной, была возможность попросить Того, Кто Все Это Создал, чтобы с погодой стало как-нибудь… ну… спокойнее, что ли. Чтобы не было в мае неожиданных снегопадов, а в феврале почти жарких дней, когда дурацкие растения вдруг просыпаются и распускаются почками и цветами, а потом их хрясть морозом, и после этого они все лето стоят, как пьяница горький, которому по роже залепили и к стенке прислонили для равновесия. Не то у Создателя имелись заботы поважней, не то Он не считал нужным удовлетворять погодные пожелания конунгов, а может просто изначально включил в общую гармонию вселенной элемент непредсказуемости, чтобы никому скучно не было — конунг не знал. Но был недоволен.

— Хелье, мальчик мой, друг мой любезный, — сказал он почти умоляюще. — Ну съезди ты в Хольмгард, что тебе стоит. Заодно развеешься. Деньги на путешествие я тебе дам. А? Не знаю, когда вернется из похода норвежская сволочь, но ведь вернется же. И тогда будет поздно. Ну, пожалуйста.

— Ладно, — смилостивился Хелье. — Подумаю.

* * *

Вот уже полгода любимым местом Хелье было взморье. Сидеть и смотреть на волны — любимое занятие. Даже в непогоду.

Предпочла грека…

Откуда он взялся, этот грек? Никто и не думал до его появления предъявлять Хелье какие либо претензии по поводу происхождения. Семья Матильды сидела по уши в долгах, ей грозила потеря земель и даже продажа некоторых ее членов в рабство, и все давно с этим смирились! Никто не возражал против брака Хелье и Матильды, никто! Кроме ее брата, конечно, но брат не в счет, с братом Хелье бы как-нибудь сам разобрался. Но вынырнул этот… грек… и заплатил все долги. И как награду взял себе Матильду. То есть попросту ее купил! Большинство людей так или иначе продажны, а женщины особенно, поскольку им почти всегда есть, что продать. Но Матильда была другая. Непродажная. Надменная. Неподкупная. До появления грека.

Неприступная Матильда ни разу не позволила Хелье себя поцеловать. Хелье не возражал — Матильда являлась ему загадочным и возвышенным саксонским божеством, хозяйкой его, Хелье, существования. Ее молчаливое согласие с его планами — женитьба, дальнейшая жизнь вместе — представлялась Хелье великой милостью. Ему, Хелье, позволили подняться на сверхъестественную высоту. Пожелания ее были для Хелье приказами, капризы долгом, он благоговел перед нею. Благоговел настолько, что в жалкую минуту подарил ей семейный амулет, доставшийся ему от матери — серебряный, на цепочке, старинный, с изображением сверда и полумесяца. Такое дарят только невестам. Матильда амулет после уговоров взяла, и даже некоторое время носила его на груди. Грек всех уравнял. Хелье сперва посмел обидеться на любимую девушку, а потом разозлился. И злился бы дальше, кстати говоря, и забыл бы о ней в конце концов, если бы не письмо, найденное им в дупле вяза, кое дупло он и Матильда два года пользовали, обмениваясь сведениями. Не веря себе, все еще думая, что Матильда просто ждала все это время, не подвернется ли кто получше, Хелье извлек скрученный в трубку и перевязанный лентой пергамент.

«Любимый…» — так начиналось письмо.

Ого. Ни разу не назвала его так Матильда за все время ухаживания. Хелье устроился под вязом и прочел послание три раза подряд.

«Любимый, я поступила так, как велел мне родовой долг. Уверена я, что на моем месте ты поступил бы так же. Я уезжаю — на юг, посмотреть на дом, в котором мой муж хочет со мною жить. После этого мы предпримем длительное путешествие — он мне обещал. Будущим летом я рассчитываю быть в Киеве и задержаться там на полгода: у мужа какие-то дела. Воспользуешься ты этим или нет — решать тебе.

Твоя Матильда».

Логика женщинам не свойственна. Что значит — так велел родовой долг? А если бы родовой долг велел бы ей ехать в Африку и быть там съеденной пигмеями, она бы поехала? Что значит — на моем месте поступил бы так же? Как он, мужчина, может оказаться на месте женщины? На юг, смотреть на дом — зачем? Обещал ей длительное путешествие… Хелье представил себе… Киев. Полгода в Киеве. Что же, поехать в Киев и украсть ее? Можно, конечно. Но почему бы ей самой не попробовать сбежать? Почему он, Хелье, всегда должен делать все, а она ничего? И это ханжеское «твоя» в конце. Вот же стерва.

Киев. Киев… Город конунга, а по-славянски князя, Вальдемара. Владимира, как его там величают. Киев веселый, Киев раздольный, Киев развратный, невероятный, блистательный, Киев — мечта каждого молодого воина. Киев — где никогда не закрываются кроги, где всегда тепло, где люди умны и вежливы, где, говорят, женщины играют значительную роль в правлении. Киев, союза с которым давно и безнадежно ищет немецкий император, Киев, перед которым дрожит и на который надеется Византия, Киев, с этикетом и кодексом чести, Киев на широкой реке Днепр, Киев — бывший колониальный, но давно уже получивший, или взявший силой, все права и привилегии метрополии и свысока смотрящий на бывшего хозяина, а ныне почти вассала — Скандинавию (как некогда назвал этот регион Плиний Старший в своей «Естественной Истории»).

Три блистательных города есть на свете — Рим, Константинополь, и Киев. Рим — много раз разрушенный варварами, старый, дряхлый, погрязший в неестественной смеси отживших традиций, южного цинизма, и извращенного, поверхностного христианства. Константинополь — пестрый, безалаберный, и тоже старый, многовековой. И Киев — город молодой, кипящий жизнью, город будущего.

Деревенщине все равно, где жить. Даже рожденные в столицах на всю жизнь, бывает, остаются провинциалами. Но каждый цивилизованный молодой человек мечтает попасть в Киев и утвердиться там — в новом Константинополе. Киев — где женщины свободно ходят в одиночку по улицам, где что ни день устраиваются представления, где щепетильные воины встречаются в поединках по строгим правилам.

Где, шепнул ему внутренний голос, не прекращается борьба за власть. Где непрерывно интригует и составляет заговоры еще очень молодая, но уже легендарная, Добронега. Где удачливость, предприимчивость и доблесть щедро вознаграждаются.

Неприятная мысль посетила Хелье. А не Киев ли тут причиной? Может, Матильде захотелось покрасоваться, поблистать в обществе, и предвидела она, что, выйдя замуж за Хелье, проведет она всю жизнь в Сигтуне, за два века существования так и не переставшей быть захолустным городком, а то и в Хардангер-Фьорде, где у родителей Хелье имелись какие-то земли, или, того хуже, в лесном Смоленске, среди провинциальной, кичливой и глупой славяно-варангской кодлы, величающей себя аристократией? А ей хотелось в Киев. Хелье с ужасом вспомнил, что она об этом говорила, и даже писала ему в письмах, а он не обратил внимания. Дурак! Следовало пообещать ей, что как только они поженятся, он сразу же приступит к постройке ладьи славянского типа. А грек сразу показал Матильде… драккар, не драккар — здоровенную посудину, на которой, как он сказал, они пойдут морем до самой Венеции (она, захлебываясь, рассказывала об этом изнывающему от скуки, ревности и злобы Хелье). Пойдут — мимо саксонских земель, тех самых, из которых семья Матильды десять лет назад бежала от датских захватчиков. Чтоб они там опрокинулись по пути!

Хелье представил себе… далеко не в первый раз… как старый противный грек раздевает Матильду… а она радостно позволяет ему… и он кладет ее на спину, на ложе, и ложится сверху на атласное тело, всем своим весом… и видна отодвинутая в сторону нога Матильды, чуть согнутая в колене… и ее грудь, которую грек ласкает волосатой греческой рукой… и ее золотые волосы и счастливая улыбка на лице.

Уеду в Киев и предамся там разврату, подумал Хелье.

Сам он познакомился с греком случайно. Впрочем, судя по всему, жизнь и действия грека редко посещала случайность. Возможно Хелье, сам того не зная, оказался втянутым в какую-то интригу, его просто использовали, а потом оставили. Хорошо хоть не зарезали.

Грек, с отвращением подумал Хелье. Привлекательный мужчина, да. Хоть и старый. Несмотря на то, что было ему далеко за тридцать, выглядел он… в общем, женщины таких любят. Блондин с сединой. На голову выше Хелье. Крепкий и плотный, несмотря на пластичность. Орлиный нос. Хорошо бы по этому носу кулаком… ага… Красивая вельможная походка, величавая осанка, надменность. И легкий славяно-греческий какой-то акцент, заставляющий девушек и замужних женщин таять и желать немедленного продолжения рода на любых условиях.

И ведь именно он, Хелье, ничего тогда не подозревавший, привел грека к дому племянника конунга. И хотя потом некий Эрик Рауде признался в убийстве, Хелье знал совершенно точно, кто именно убил молодого многообещающего воина, на которого молилась дружина. Будь племянник конунга жив, вряд ли Олаф Норвежский появился бы в этих краях. Следовательно, создавшееся положение с помолвкой и прочим — частично дело рук самого Хелье. А это к чему-то да обязывает. Никто, правда, об этом не знает, но есть такая грунка, как совесть.

Почему Рауде взял вину на себя? Трудно сказать. Хелье ни разу не видел этого Рауде. Какой-нибудь старый проходимец, которому все равно — объявят его ниддингом или нет. Наверное, ему хорошо заплатили греческим золотом.

А когда все решилось, и Матильда ему уже не принадлежала, он, Хелье, как побитый щенок продолжал таскаться в дом родителей Матильды, упрямо делая вид, что ничего не подозревает, и мать Матильды, весьма похожая на дочь, только в старом, потасканном исполнении, украдкой ей, дочери, выговаривала на саксонском наречии, что, мол, неприлично это, думая, что Хелье не понимает, а отец Матильды стыдливо молчал. Впрочем, не стыдливо. А — покорно. Мать, улыбаясь, делая вид, что речь идет о повседневном, о кухонной утвари, мать, говорящая по-шведски очень плохо, говорила дочери:

— Thine nonchalance is downright unacceptable, precious. The child visiteth thee twice a week — it must stop now that thou art betrothed.

— Pledged, — поправляла Матильда равнодушно.

— I stand corrected. Pledged be it. I grant thee these folks have a different take on morals and all the rest of it, uncivilized as they are. However, you will agree, precious, there ought to be limits. Do reflect, Mathilde. ‘Tis hardly fair. Thou encourageth him — dost thou imagine thou rendereth the poor unsuspecting youth a good service? Thou ought to tell him the truth.

Матильда сердилась, оглядывалась, и говорила сквозь зубы:

— Leave me bloody hell alone, mother. Goodness, I believe I have already told thee, I know not, forty thousand times or so — keep thine snoopy beak out of mine affairs, and especially out of mine bed. Cease pestering thy daughter, woman. I shall do as I damn well please. — И добавляла, понизив голос, ни к кому не обращаясь, — One’s parents are such a fucking nuisance sometimes, I swear.

Хелье не понимал всего, но суть этих разговоров была ему ясна. А словосочетание «these folks» означало, скорее всего, местное население, на взгляд саксонки вполне дикое. Действительно, как-никак, Римская Империя откатилась от Туманных Островов всего лишь пять веков назад, они там до сих пор все сверхцивилизованные.

И, конечно, большую роль в развращении… в обольщении… Матильды сыграла ее кузина, которую Матильда называла своей сестрой. Будучи на пять лет или более старше Матильды, кузина ее, наполовину полька, удачно вышла замуж еще в Англии, за какого-то славянина, который тут же ее увез — в Киев! Матильда обменивалась с кузиной посланиями, и даже прочла несколько киевских депеш вслух, когда они гуляли вдвоем, чтобы Хелье понял как там, в Киеве, здорово. В письмах кузина описывала город, достопримечательности, и свое времяпровождение, таким обыденным, небрежным слогом, что Матильда, конечно же, умирала от зависти — и только сейчас Хелье это наконец понял.

На следующее утро Хелье пришел в церковь — все еще старую, деревянную. Неподалеку строители укладывали фундамент новой, каменной церкви. Третий год уже укладывали.

Нахлобучив новгородскую шапку с мохнатым стильным околышем, модную в тот год среди шведской молодежи, на самые глаза, и закутавшись в сленгкаппу, Хелье прислонился к внутренней стороне церковной ограды и стал ждать. Дьяконы распахнули двери главного входа. Процессия подошла к церкви пешком. Громко и нарочито грубо переговаривались норвежцы из свиты Олафа. Девушки и девочки, подружки Ингегерд, хихикали и сплетничали. Процессия вошла во двор, Олаф и Ингегерд впереди. Жених снял шапку, такую же, как у Хелье — возможно, мода дошла и до Норвегии, а может, конунг проявлял чувствительность, как будущий политик, к местным настроениям — и бросил ее кому-то из своих дружинников.

Ингегерд посмотрела восхищенно на норвежца. Какой он бравый и уверенный, и в то же время его жалко — толстый он, и не очень поворотливый. Норвежец воспринял ее взгляд на свой лад и хлестко хлопнул ее по левой тощей ягодице здоровенной своей рукой. Ингегерд вскрикнула, неуверенно хихикнула, а норвежец и дружинники заржали. Некоторые девицы захихикали злорадно.

Дикие они, подумал Хелье. Небось будет ее лупить, если что ему не понравится.

После помолвки имел место пир в замке, во время которого конунг норвежский непрерывно выказывал пренебрежение конунгу шведскому.

— В твоем возрасте, кузен, — говорил он, — пить вообще нельзя. Будешь пить — руки будут трястись. Вот так, — он показал как, тряся мелко руками и жирными щеками. — А слабоумием ты и так страдаешь.

Все-таки Ингегерд, судя по бледности, испугалась. Наконец-то.

После пира, зайдя в опочивальню к конунгу, Хелье обнаружил там Ингегерд, сидящую на ложе отца и дрожащую, как расшатавшийся флюгер на осеннем ветру.

— Что случилось? — осведомился Хелье.

У Ингегерд застучали зубы.

— Он попытался ею овладеть, — сообщил Олоф, яростно ходя от стены к стене и взмахивая коротким свердом. — Убить его надо. Убить, как бешеную крысу. Убить. Ты уж останься, пока он не уйдет. Стыдно сказать, но вся моя дружина им просто очарована. Положиться не на кого. Он всех напоил, и они там до сих пор веселятся.

— Я видел, — сказал Хелье, не присутствовавший на пиру. — Проходил через пиршественный зал. Ладно, подождем.

Наутро бравые норвежцы с трудом поднялись, прикончили остатки пива, съели завтрак, потребовали еще завтрак, и стали собираться в поход, прихватывая в холщовые мешки все, что выглядело дорого — серебренную утварь, например. Перед самым отъездом Олаф потрепал Ингегерд по щеке, притянул к себе, и поцеловал при дружине и свите Олофа в почти детские губы, после чего он хлопнул хозяина замка по плечу одобрительно и затопал, гремя бредсвердом, к выходу. Дружинники и свита последовали за ним.

* * *

В Старой Роще всё как всегда, как двести лет назад. Вставали кто когда, но к полудню, облаченные в кольчуги, вояки махали свердами и копьями, упражнялись в стрельбе из лука, всаживали топоры в стволы деревьев за тридцать шагов. Время будто остановилось. Разница в том, что два века назад таких лагерей было по Скандинавии множество. В них прятались ниддинги, укрывались изгои, наслаждались жизнью искатели приключений, и все ждали — нового похода. И когда поход объявлялся, вся дикая вольница погружалась на драккары и направлялась куда-нибудь, не важно куда, лишь бы там наличествовало население, и лишь бы у этого населения можно было что-нибудь отобрать, а женщин помоложе взять в наложницы. Награбленное привозилось обратно в лагерь.

Сегодня Старая Роща оставалась единственным и последним серьезным лагерем викингов. Конунги и князья из вождей превратились в политиков, власть укрепилась и стала сносно платить наемникам, у которых появилась возможность получить прибыль, не становясь изгоем. Уже сегодня, несмотря на существование Старой Рощи, дикие и яростные викинги стали почти легендой. Старая Роща, она же Гаммеллюнд, держалась — ей помогала ее вековая репутация. Свердом каждый может размахивать, но тем, кто желает научиться размахивать им правильно, один путь — в Старую Рощу. Каждый может выстрелить из лука, но попасть в яблоко с пятидесяти шагов научить воина могут только в Старой Роще.

Женщин в лагере викингов, помимо наложниц, по-прежнему не жаловали, несмотря на киевско-хольмгардские веяния. Над этими веяниями в Старой Роще смеялись. Мол, новгородки да киевлянки принимают участие в совещаниях, на равных правах разгуливают по улицам, вступают с кем ни попадя в контакты, и даже дают советы вождям. Эдак они скоро править начнут, как небезызвестная египетская царица! Или как бабка нынешнего киевского конунга. Тем не менее, женщины в лагере имелись — жены старшего поколения, тех, кому за тридцать, вдовы павших, воспитывающие детей — будущих викингов. Подвизались и обычные проститутки, наведывающиеся из Сигтуны и остающиеся на месяц-два, и старухи-ворожихи, злые, ворчащие, но охотно помогающие готовить еду и накрывать на столы. Грозди деревянных хибарок, в которых жили викинги, окружены были кольцом повозок — Старая Роща напоминала походный стан, да и являлась, по большому счету, таковым.

Старый но крепкий Йири, учивший молодежь правильно махать свердом, первым заметил приближающихся всадников. Их было двое. Йири дал знак четверым молодым своим ученикам остановиться и отдохнуть, а сам пошел навстречу. Кони в лагере — редкость. Йири узнал коня Хелье и приветственно махнул рукой.

Подъехав, Хелье соскочил с коня и обнял Йири, после чего он галантно помог своему спутнику, оказавшемуся тощей девчушкой лет пятнадцати, спуститься с седла.

* * *

Костер начал гаснуть, и Хелье подбросил сучьев.

— Так, стало быть, ты все это собираешься улаживать, — сказал Йири задумчиво.

В лагере давно спали. Ингегерд тоже спала — в доме самого Йири, под присмотром его жены.

— Что смогу, то улажу.

— У тебя доброе сердце, — заметил Йири. — Впрочем, Олоф всегда хорошо к тебе относился. Ну вот и кончилось твое детство, Хелье, дружок. Девчонку я поберегу, не волнуйся.

— Этого мало, — возразил Хелье. — На всякий случай, если, скажем, у меня ничего не выйдет, ее нужно не просто поберечь — ее нужно многому научить.

— Чему же это?

— Ее нужно научить, как ломать руки и ребра пьяным норвежцам, ежели они вздумают приставать. Ее нужно научить стрелять, прятаться, плавать, чувствовать опасность, охотиться, удить рыбу, и прочее.

Йири хохотнул.

— Викинга из нее сделать!

— Да, — подтвердил Хелье серьезно. — Чем больше она викинг, тем спокойнее.

— Последние времена настали, — заметил Йири. — Девушка-викинг. Надо же.

ГЛАВА ВТОРАЯ. СОДРУЖЕСТВО НЕУСТРАШИМЫХ

Будь то не Киев, но какой-нибудь другой город, сошедшая с ладьи пара привлекла бы внимание. Муж и жена шли рядом, а не гуськом, и одеты были в высшей степени странно. Жена — высокая, симпатичная, улыбчивая рыжеватая женщина лет двадцати, с длинной шеей, красивой грудью, тонкой талией — уверенно ступала по плотно утрамбованному грунту ногами, обутыми в грубоватые но, по-видимому, очень удобные и мягкие, норвежские сапожки. Изящная вышивка и тяжелый шелк говорили о средиземноморском происхождении платья, а плетеная нарочито грубо шерсть шали о молчаливо вяжущих такие шали датских умелицах. Муж женщины был старше ее лет на пятнадцать — высокий, стройный блондин с орлиным носом, глубоко посаженными голубыми глазами, лицом узким и губами тонкими. Волосы длинные, борода щегольская, подвитая. Одет в такую же странную смесь южных и северных фасонов, как и его жена. С плеч его свисал длинный франкский плащ, схваченный у ключицы серебряной пряжкой. Из-под плаща торчал средних размеров сверд, в изящной работы ножнах. Мужчина улыбался светски и говорил жене своей серьезные вещи серьезным тоном на странном наречии, похожем на немецкое.

Как мы уже успели сказать, пара привлекла бы внимание горожан в любом городе кроме этого. После Хольмгарда, Киев в году Милости Господней Одна Тысяча Пятнадцатом состоял самым интернациональном городом севера цивилизации, и горожан здесь редко можно было чем-нибудь удивить.

— Дорогая, — степенно говорил муж, — вот мы наконец прибыли. Веселее этого города только Константинополь, в который мы заглянем пред самым нашим возвращением домой.

— Лица горожан не кажутся мне веселыми, — заметила жена.

— Это потому, что они скрывают свое веселье, — объяснил муж. — Веселиться открыто — дурной тон. Так поступают только в провинциях. Вспомни Венецию. Смеются открыто только торговки и ростовщики. Вельможи же ограничиваются как правило гортанным хо-хо и вежливым быстрым поклоном.

Не знающие этого человека люди, способные понимать наречие, на котором он вел беседу с женой, подумали бы, что он говорит глупости. Это на самом деле так и было. Будучи в некотором смысле эпикурейцем, человек этот любил и культивировал разного толка хвоеволия, а произнесенные вслух глупости хвоеволия доставляли ему чрезвычайно много, особенно когда их (глупости) воспринимали всерьез, как это делала его супруга. Впрочем, возможно, она просто ему подыгрывала.

— Мы здесь заночуем? — спросила жена. — В этом городе?

— Да, наверное, — откликнулся муж. — Если не будет никаких представлений, а тебе вдруг станет скучно, хочешь, я устрою на площади совершенно безобразную драку?

— Ах нет, не сегодня, дорогой, — ответила жена, поднимая рыжие брови и морща конопатый нос. — Хотелось бы мирно поужинать и улечься спать, зная, что ночью тебя не будет кидать из стороны в сторону, брызги не будут хлестать в лицо, не нужно будет держаться мертвой хваткой за что попало, чтобы не вылететь за борт. Это хорошо, что следующая часть путешествия будет проходить по суше. А то я по ночам кашляю все время от сырости.

— Да, конечно, — живо согласился муж. — А еще на суше водятся всякие забавные зверюшки.

— Какие же?

— Волки там всякие, и еще кони. Кстати, надо будет раздобыть коней. И, наверное, телегу тоже. Поскольку на коне ты долго не высидишь, да и я не очень расположен. Я всю молодость провел в седле. Хватит с меня. А вот и площадь. Посмотри — несколько зданий из камня. Заграждения. Там детинец, выше, и княжеский терем, каменный. Второй уровень — гридница, а еще выше — светелка, видишь? А вон и князь.

— Где? — заинтересовалась жена.

— Вон на крыльце стоит. Видишь, народ собирается? Сейчас он будет говорить, а народ будет слушать, уши развесив.

Да, подумал он, изменился князь. Следя за тем, как он ведет себя, как стоит на крыльце, будто погрузясь в государственные думы, иногда по-доброму поглядывая на толпу, муж решил, что надо будет навестить князя в резиденции. Он и так собирался это сделать, но теперь решил, что совершенно точно это сделает.

— Какой-то он маленький, — сказала жена, вглядываясь. — Но симпатичный. И старый.

— Да, — протянул муж удрученно. — Старость, старость…

Жена удивленно посмотрела на него. И тут он, наконец, засмеялся.

— Не бойся, дитя мое, — он нежно обнял жену за плечи. — Дядя шутит.

Жена хихикнула.

— Послушаем, что он скажет? — спросила она.

— Нет, зачем же. Князья всегда говорят одно и тоже. Это неинтересно. А вот навестить его — навестим. К вечеру ближе. Впрочем, тебе следует сначала хорошо выспаться.

* * *

Киевскому князю было пятьдесят восемь лет, и выглядел он моложаво. Не портили его ни солидные залысины, ни проседь в длинных светлых волосах, ни погустевшие от возраста, а некогда очень правильного рисунка, брови. Серые внимательные глаза, когда-то яростные, смотрели мудро. Кожа на щеках и высоких скулах молодая, здоровая, с розовым оттенком. Крупный скандинавский нос, начавший уже загибаться к пухлым славянским губам, выглядел тем не менее по-имперски солидно, а прямоугольный подбородок подчеркивал твердость и решительность натуры.

Увы, тело князя после потери любимой жены три года назад, быстро приходило в упадок. Маленького роста, но некогда очень крепко, компактно сбитый, князь обрюзг и растолстел. Округлились бока, наметилось брюхо, а на шее под затылком появилась характерная для махнувших на себя рукой мужчин жировая складка полуобручем, скрытая, правда, длинными волосами. Маленький и круглый — таким бы воспринимался князь, если бы не особый поворот головы, особый взгляд, и особая, величественная манера держаться.

Князь сидел за столом и мрачно смотрел на своего сына. Борис, стоя напротив, отводил похмельные глаза. Одежда на нем висела мешком, темные волосы растрепались и отсвечивали сально, под глазом наличествовал, играя оттенками, синяк.

— Тебе самому-то как, не грустно? — спросил наконец Владимир.

— Башка болит, — с трудом выговорил Борис, объясняя.

Владимир покачал головой, уперся в стол локтем, а подбородок положил на сжатый кулак.

— Что же мне с тобой делать, — сказал, а не спросил, он. — Что мне с тобой, чучело крапивное, делать. Пороть тебя уже поздно. Кричать на тебя бесполезно. Женить тебя, что ли. На какой-нибудь толстой, степенной, сварливой бабе. Где ты вчера пил?

— Ну, известно…

— Не ври.

— На Подоле. У межей.

— И что же, там дешевле, да? А разве на Подоле место тебе, посаднику? Хочешь гулять — гуляй здесь. У меня под надзором.

— Может, ты еще и расписание придумаешь, когда мне гулять? — заворчал было Борис, и вдруг слегка подвыл. Очевидно, ему ударило в затылок. Он прикрыл глаза и качнулся.

— За что били-то тебя?

— Меня не били. Это был честный отважный поединок. Если бы я не споткнулся…

— Какой еще поединок! — Владимир махнул рукой. — Скольким непотребным девкам задолжал, признавайся сразу. На остальных мне плевать, а вот за девок обидно. Они же безответные, скотина ты бессовестная! Говори, скольким?

— Трем, — ответил нехотя Борис и побледнел от боли в голове.

— Добрыня! — крикнул князь.

Большой величественный старик в чистой, богатой одежде появился в комнате и, неспешно ступая, приблизился к столу, жуя на ходу укроп. На Бориса он старался не глядеть.

— Да?

— Отнеси, будь добр… тебе там покажут, каким именно девкам… на Подоле… не знаю, ну хоть по гривне каждой.

— Это много, — возмутился Борис.

— Засупонь хлебало! — злобно рыкнул Владимир, не сдержавшись. Прикрыв глаза, он вздохнул, снова их открыл, и посмотрел на Добрыню.

— Не в службу, а в дружбу.

— Стар я, Владимир, для передачи денег таким особам.

Какие все медлительные кругом, и как туго соображают, подумал князь. Вот поэтому, наверное, я и толстею, хорла.

— Не могу же я холопа послать, — объяснил он. — Если эта свинья ведет себя так, как она себя ведет, надо же это как-то уравновесить. Пошлю холопа, а там скажут — а, так князь считает, что детям его все можно, вон холоп подачку принес. А придешь ты — какое-никакое, а уважение.

Добрыня мрачно смотрел на князя. Лет десять назад он бы густо покраснел и ни слова не говоря ушел бы, уехал бы за тридевять земель дуться. Какое-никакое, надо же.

Князь порассматривал угрюмого Добрыню с пучком укропа в руке и потеплел.

— Ну прости. — Владимир засмеялся. — Люблю шутить.

— Это ты так шутишь? — спросил Добрыня.

Князь опять засмеялся.

— Отнеси, — сказал он. — Будь другом.

— Ладно.

Добрыня вышел. Князь еще раз хохотнул беззвучно. Злость на сына прошла. Пришла жалость.

Хорохорится, думал Владимир. Эх! Помру я, не дадут ему спокойно править. Слабый он у меня. Но очень хочет, чтобы его сильным считали. Во всем мне подражает, а получается глупо. И говорит нескладно. Мать его была женщина мягкая.

Вспомнив о матери Бориса, Владимир загрустил. В жизни его было очень много женщин. Мать Бориса была единственной, изменяя которой он чувствовал себя виноватым.

— Теперь можно? — спросил Борис, изображая ворчание.

— Можно.

Борис подошел к столу, взялся за тяжелый кувшин, налил себе в кружку бодрящего свира, и выпил залпом. Некоторое время он стоял, держась за стол и жмурясь. Схватив две редиски с блюда, он запихал их себе в рот и зажевал смачно.

— Сватополка я навещал вчера утром, — сообщил он некоторое время спустя.

— Святополка.

— Да.

— Где же это?

— В темнице, где же еще. Куда ты его засадил, там он с тех пор и сидит.

— А ты, стало быть, в гости ходишь.

— Нельзя?

— Можно, — неприязненно сказал Владимир. — Вот только не знаю, зачем это тебе.

— Он говорит, что никакой он не заговорщик. И что все это клевета. И вообще его надо отпустить.

— Это он так говорит, что его отпустить надо, или ты сам так считаешь?

— Я сам так считаю. С ним интересно. То он истории рассказывает разные, то мы с ним в игры играем всякие. Вчера вон в шахматы играли. Он говорит, что хоть ты его и не любишь, он тебя любит, и почитает.

— Отец! — раздался звонкий, но низкий и густой, женский голос. В помещение вбежала привлекательная молодая женщина. — К тебе гости из дальних стран!

— Дура! — закричал Владимир, приподнимаясь из-за стола. — Сколько тебе раз велено не носиться по комнатам как кобыла гривастая по пастбищу! Посмотри в окно! Что там?

— Киев, отец ненаглядный мой, — с притворным смущением и испугом ответила женщина. — Как есть Киев. Я тут было подумала, что Чернигов, или, чего доброго, Лютеция, а тут смотрю — Киев.

— Так вот должен быть в княжьем дворце порядок и, как говорят франки, этикет. Ну и дети у меня. Что сыновья, что дочери.

— А ты вчера опять напился? — спросила она радостно у Бориса. — То-то я слышу вы тут оба кричите, как на торге. Отец! К тебе дорогие гости, много лет не виденные светлыми твоими очами.

— Докладывают слуги, — заметил Владимир.

— Да какие там слуги! Александр приехал. Сам Александр!

— Александр Великий? — переспросил Владимир. — Тот, что узелки развязывает и с этим… который в бочке… болтает?

— Перестань, отец! Будто ты не знаешь, какой Александр.

— Знаю. — Владимир почесал в затылке. — Ты в него влюблена была когда-то.

— Ах, оставь пожалуйста! Женат он, с женой приехал. Будет сегодня пир! Будет он рассказывать! Наконец-то в тереме появился человек, умеющий толком что-то интересное рассказать. А то все очень заняты государственными делами.

Борис икнул и снова налил себе бодрящего свира.

Владимир покачал головой. Дочь свою Предславу он очень любил, по-своему, и позволял ей очень много, и был даже рад, что не выдал ее пока что замуж. Княжьим дочерям ждать не опасно. Их можно и в сорок лет замуж выдавать. А ей только двадцать. Ну, хорошо, двадцать два. Ну, пусть является Александр. Старый воин, не желающий выглядеть старым воином. Бабник и проходимец, но умен, смел, и не враждебен. Женат он? Надо же.

— Что ж, зови Александра.

Александр вошел энергичной походкой, клацая сапогами по мраморному полу. Франкский плащ перекинут через согнутую руку. Владимир не удержался — встал и пошел навстречу. Не давая Александру поклониться, он горячо и искренне его обнял.

— Здравствуй, здравствуй, негодник, — сказал он.

Борис тут же взревновал Александра к отцу. Долговязый Александр и маленький Владимир вместе выглядели глупо. И вообще — является неизвестно откуда, а ему вон какое радушие выказывают. Вот его надо вместо Святополка посадить в темницу. Он быстро налил себе еще полкружки, пожалел, что это не брага, и выпил.

— Пойдем в покои, — Владимир кивнул Александру. — А ты, — он повернулся к Борису, — не пей больше, да выйди разгуляться. Но учти. Не до самой ночи. Если придешь после захода солнца, я тебя запру на месяц, как барышню, в светелке. Не шучу.

Борис проворчал что-то невразумительное и опять икнул.

В покоях Владимир и Александр опустились на венецианские скаммели. Гость тут же закинул ногу на ногу, локоть небрежно отбросил в сторону, и подмигнул Владимиру.

— Ты все такой же, — отметил Владимир, не осуждая. — Что слышно?

— Предпринял я, князь, путешествие по миру с молодой женою моей, — ответил Александр нарочито степенно.

— Жена твоя из каких же родов будет?

— Из италийских.

— Ну да?

— Хотя, по правде говоря, из саксонских.

— Это как же?

— Родилась она на туманном острове, но после долгое время резидентствовала на лазурном южном берегу, и я к ней там присоединился. Дом сейчас строится, совсем рядом с Венецией. А мы пока что ездим по миру. Не по всему миру, а только по цивилизованной его части. Развлекаемся.

— Что ж ты ее не привел?

— Пусть поспит. Она утомлена путешествием.

— Где же ты шлялся?

— У франков шлялся. У немцев. У датчан. У норвежцев. У шведов. Ну и по славянским землям поездил такими, что ли, зигзагами, — Александр показал рукой, какими, — как, вроде, ладья против ветра идет. Был, стало быть, в Новгороде, в Муроме, в Ростове, в Полоцке.

Перечисление городов насторожило Владимира.

— А в Черновцах?

— Не доехал еще. Ну, это как в дальнейший путь соберемся. Да и нужно ли туда ехать?

— Договаривай.

— Да, вроде, все.

— Нет, не все, — Владимир пристально смотрел на собеседника. — Перечисляешь города, где в посадниках мои сыновья сидят, либо числятся. Стало быть, мысль есть какая-то за всем этим.

— Есть. Помнишь, когда я уезжал, спрашивал ты меня?…

— Да, — подтвердил Владимир. — Да, точно, было.

— Что же спрашивал?

— Спрашивал, что будет с моим наследием.

— Ты, наверное, шутил, — заметил Александр. — По обыкновению. Но я пообещал подумать и посмотреть. И вот я подумал и посмотрел. И, не заехав даже к батюшке моему, который, впрочем, все равно сейчас обедню служит, на коей наихристианнеший князь почему-то не присутствует… явился я к тебе. Посмотреть — все ли тебе еще интересно, или же нет.

Сейчас будут неприятности, подумал Владимир. Возможно крупные. Алешка всегда разговаривает много, когда крупные. Лень. Не хочется. Не хочется заниматься неприятностями.

— Да я и так все знаю, — уныло протянул он. — Ну, подерутся сыновья, не без того. Я тоже с братьями дрался. Будущее Руси — вон оно, в соседней комнате, похмеляется.

— Нет, — возразил Александр. — Вовсе не там, и вовсе не в Киеве. Но тебе это неинтересно. Расскажу я тебе лучше про немцев. У них есть одна забавная легенда…

— Нет уж, ты договори, пожалуйста.

Александр с сомнением посмотрел на князя.

— Правду сказать?

— Да.

— В темницу не посадишь?

— Сейчас вернется Добрыня, — пригрозил Владимир, — и я его попрошу, по старой памяти, тебя за уши отодрать.

— Ага, — откликнулся Александр, делая вид, что воспринимает это, как серьезный аргумент. — Ага. Ну, раз Добрыня, то придется договорить. Придется. Да. Ну, что ж. Сыновья у тебя, князь — как на подбор. Упрямые, кичливые, недоверчивые, и не любят друг друга — страсть. И каждый заранее готовится занять киевский престол. Для чего ему придется драться с остальными. Каждый думает, что его поддержит народ. Каждому нет никакого дела ни до народа, ни до тебя. Каждый сам себе великий правитель. Кроме одного.

Лицо Владимира ничего не выражало и не отражало, оставаясь спокойным и благодушным. Александр мог острить и язвить, сколько ему угодно — Владимир оставался абсолютно спокоен, вел светскую беседу.

— Кто же этот один? — спросил он.

— О! Это особый юноша, совершенно особый.

— Юноша?

— Это я в ироническом смысле. Это я шучу так.

— Понимаю.

— Другие братья меня принимали, как купца какого-то. Равнодушие проявляли. Подобострастия не проявляли. Несмотря на то, что знали, что в Киеве я побываю и к тебе зайду. А вот один проявил, не подобострастие, но настоящее, неподдельное гостеприимство. Он меня кормил, поил, и обхаживал целую неделю. Он водил меня на народные гулянья. На представления. Хвастался строительством. Сходили и на службу. Нехристь он тот еще, конечно, несмотря на воспитание. А с женой моей держался, будто она королева всей Скандинавии. Теперь я его друг лучший на всю жизнь.

Владимир помолчал, выжидая. В общем, понятно, к чему клонит Александр. Но пусть договорит.

— Ну так что же? — спросил он.

— А то, что не я один его лучший друг. Думал я — может, слаб он? Глуповат? Ведь раньше он, вроде, был и слаб, и глуповат. Женщин не признавал. Жил угрюмо. И вдруг изменился. Но посмотрел я, что у него в городе происходит — оказалось, нет, напротив. В городе порядок. И не в каком-нибудь там Муроме, а в Новгороде! Где сроду никакого порядка не было. Там же и немцы, и шведы, и италийцы, а уж славяне — со всех концов, и все со своими порядками. Новгород буянил день и ночь, чуть что, сразу кто-нибудь хрясть в колокол, все сбегаются на вече и начинают буянить. Ты там торчал посадником во время оно, ты помнишь. Ну так вот — этот человек изменил вольный город. Говорят, что городом правит вовсе не он, но его дружок, именем Житник. Неправда это. Житник может думает, что правит. На самом деле сынок твой просто не хочет его в этом разубеждать. Новгородцы его, сына твоего, терпеть не могут, по секрету говоря. Но — уважают. За глаза его честят, но пойдут за ним в любую свару, с кем угодно. Тебе не верили, а ему поверили. И, знаешь, князь, неуютно мне было. Вот мы с тобою сидим теперь, и чувствую я себя свободно и спокойно. А с ним я сидел — так хотелось пригибаться, а входил он — хотелось в пояс кланяться. Братья будут драться, а он будет ждать. И когда они все передерутся, он придет и сядет на престол в Киеве. Не сомневайся. Так что, если ты собираешься посылать гонцов за данью в Новгород, мой тебе совет — повремени. Повремени, князь! Не было бы беды. Что-нибудь придумаем, но нужно время.

Возникла тяжелая пауза. Владимир напряженно думал.

— Ты, Алешка, говорить умеешь убедительно очень, — сказал он наконец. — Тебе бы послом в иные страны ездить. Потом эти страны можно было бы голыми руками брать. Но что-то не верится. По-моему, Ярослав — очень недалекий. И не очень добрый.

— Ты тоже был в его возрасте не очень добрый.

С этим спорить было бы глупо.

Итак, если верить Александру, а верить ему следует, поскольку нужно же в этом мире хоть кому-то верить, Ярослав стал опасен. Дело не в том, что он захватит всю власть по смерти Владимира. Как бы он сейчас не попытался ее захватить, при жизни Владимира. Не на это ли намекает поповский сын? Хитрый народ эти греки. Ну, Александр грек только наполовину. Но проницателен, не откажешь ему в этом. И ни разу еще не подвел. Верен слову.

О Содружестве Неустрашимых Александр не сказал Владимиру ни слова. Владимир был ему за это очень благодарен. Сказку о Содружестве уже год, как рассказывали друг другу члены киевской знати. Куда ни глянь — везде рука Содружества. Надоело. О печенегах в Киеве — тоже смолчал, хотя печенеги давно всем поперек глотки, шляются большими группами, лупят в свои доски, бац, бац, пританцовывают, говорят громко, разбоем балуются, слова им не скажи. Но — смолчал Александр. Умен.

* * *

Сначала пошел дождь, и улицы стали мокрые и холодные, и босые ноги тут же замерзли. Это было неприятно, но переносимо. Но потом вдруг какая-то толстая тетка закричала истошно, «Смотри куда прешь, мерзавец, сопляк, гаденыш малолетний, чтоб тебя разорвало, подлец, хорлов сын!» и стало совсем грустно. Илларион вынул из-за пазухи пряник и решил его для поднятия настроения съесть. Он очень спешил, потому что Отец Ипполит велел вернуться в полдень, а полдень давно прошел. Можно будет что-то соврать, конечно, мол, я не знал, что полдень прошел, но Ипполит всегда знает, когда ему врут. Взрослым он за это ничего не делает, хотя взрослые врут ему постоянно и увиливают, объясняя, почему не могут дать деньги на церковь и почему так редко ходят на исповедь. А дети врут реже, поскольку чтобы соврать, нужно говорить, а Ипполит не любит, когда дети говорят. Он вообще не любит детей. И дерет их за уши. Когда я вырасту, подумал Илларион, я буду всех детей очень любить и всегда давать им пряники, и не один, как Ипполит, он просто скупердяй, а несколько каждому. А может и нет. А может я также буду их ненавидеть, как Ипполит. Наверное, его тоже какой-нибудь взрослый, у которого он жил, обижал все время ни за что, и он теперь берет свое, а я буду брать свое, и так все время, до самого конца света, все берут свое, и поэтому у всех такие недовольные, мрачные лица, а в головах невежество и дурь. Когда же я вырасту наконец? Мне сейчас десять. Значит, скоро будет одиннадцать, а потом еще и двенадцать, и так далее, пока не будет шестнадцать. Это долго ждать надо. А пряник я уже съел. Даже не заметил.

А зачем мне вообще торопиться? Ипполит в любом случае меня выдерет. Поэтому можно и не торопиться. Можно заглянуть на двор к Михе, сыну Димитрия. Димитрий Миху любит, потому что родной сын. А меня никто не любит, потому что я сиротинушка безоглядная и несчастная. Миха сейчас наверное поел и играет со своей собакой. Собака у него большая, чуть ли не больше самого Михи, но Миху она боится, потому что он над ней все время издевается. Я тоже пробовал над ней издеваться. Она, михина собака, хоть и признает меня, и не лает, но мне издеваться над собой ни за что не дает. Один раз она меня даже за ногу тяпнула. Не очень больно, но все равно обидно. Миха ее и за задние лапы таскает по всему двору, и водой обливает, и даже метлой по морде бьет. А иногда он еще делает вид, что очень на меня сердит, и тогда собака тоже начинает на меня сердиться, и я боюсь, что она меня схватит и загрызет, а Миха радуется. Вообще Миха не очень хороший человек, и если бы он не был меня младше, я бы его побил. Как вчера Даниила. Даниил меня старше на три года, и он большой, но я ему хорошо вчера врезал. Он не хотел давать мне свою рогатку, а я только хотел попробовать, какая она, крепкая или нет, и можно ли из нее метко стрелять, но Даниил стал кричать и пугать, а потом обозвал меня каким-то словом, которого я не понял, но все равно это было оскорбительно, и я его побил. Он плакал, брызгался, и побежал жаловаться, но Ипполита не было на месте, а потом за Даниилом пришли его родители, чтобы везти его на ярмарку в Вышгород, и Ипполит ничего не узнал. Правда, отец Даниила все допытывался, где я. А я в это время во крыдле прятался. Отец Даниила очень громко кричал, по-гречески, что он самую большую контрибуцию предоставляет этому бесполезному заведению для обучения киевских туполобых детей, и что заберет своего сына оттуда в настоящую греческую школу, но это он врет, конечно. Настоящие греческие школы есть при киевских церквях, только Даниила туда не пустят, потому что у него отец простой купец. Взрослые очень много врут. Дети тоже очень много врут, но меньше.

Не хочется идти. Ипполит мне надоел. Надо бы уйти куда-нибудь, вырыть пещеру, и спрятаться от мира, как в Писаниях написано. И там думать о Создателе. Зачем Создатель создал Ипполита? Меня — понятно зачем, я добрый и невредный. Но Ипполита-то зачем? Будь я на Его месте, я бы ни за что не создавал Ипполита. Такая сволочь, хуже варягов. И вообще — зачем греки? Нет, среди греков попадаются хорошие тоже, особенно дети. Кроме того, греки придумали культуру и математику. Кстати, математику могли бы и не придумывать. Такая тоска эта математика. Но культура — это хорошо. Я, правда, не понимаю толком, что это такое. Но вроде безвредная грунка — культура. А безвредных грунок на свете мало, в основном вредные. Поэтому культура — это точно хорошо.

А что я буду в пещере есть? Ну, найду что. Плоды там какие-нибудь, или охотиться буду, или рыбу удить. Я хотел бы охотиться на ровдиров, но у нас ровдиров нет. Ровдиры только в Риме живут. И сражаются с гладиаторами. Вот гладиатором быть — не приведи Создатель! Все время то в цепях, то с ровдиром сражаешься, то тебя плетью бьют за провинности, а провинности у всех есть. Вот Ипполиту нужно пойти в гладиаторы. Узнал бы тогда, как сиротинушек за уши трепать. Не крал я икону твою, не крал! И не знаю, где она! А если и крал, то может не для того, чтобы продать или еще чего, а для себя. Для того времени, когда я пещеру вырою. Нельзя в пещере без иконы — от домовых житья не будет.

Ну вот, это уже вроде наш двор. Неудачно как! Вон он стоит, Ипполит. С кем-то разговаривает. Обнимает. Тискает. Может, подобреет? А мужик, которого он обнимает, такой же долговязый. Одет как-то странно. Ну вот, забасил Ипполит. Это он так радуется. Когда я урок правильно отвечаю, он тоже басит. Бу-бу. И улыбается. Это он изображает справедливость. Справедливость, Ипполит, была бы, если бы тебя за каждую провинность так же пороли, как ты меня. И не говори, что нет за тобой провинностей. Сам учишь — все мы грешны! Но ты свои провинности исповедовать идешь к соседнему попу, а он тебя слушает и квасом поит, а не порет.

— А ну, беги сюда, дурак! — крикнул Ипполит басом.

Илларион, опустив голову, вихляющей походкой вошел во двор.

— Хороший мальчик, — объяснил Ипполит гостю. — Хулиган и пакостник, но душа хорошая. Из местных он. Мне его три года назад дали в обучение, из него выйдет толк.

— Здравствуй, — сказал гость и улыбнулся.

Илларион недоверчиво посмотрел на улыбку. Улыбка была неприятная. Так улыбаются взрослые мужчины женщинам, когда хотят делать с ними блуд, а женщины начинают противно хихикать и отворачиваться.

— Э! — заметил вдруг гость. — У него ноги синие от холода! А ну, иди в сени, — велел он Иллариону по-славянски. — Иди, иди, сейчас мы тебя отогреем. А может, сразу в баню? Заодно и мне бы не мешало, — добавил он по-гречески, обращаясь к Ипполиту. — Жена моя покамест спит, а потом тоже в баню захочет. Надо натопить.

— Не люблю я эти бани киевские, — Ипполит поморщился. — Дикость.

— Зовут тебя как? — спросил гость, обращаясь к Иллариону.

— А?

— Имя есть?

— Илларион его зовут, — вмешался Ипполит.

— Отец, я ведь не тебя спрашиваю. Есть у всех нравоучителей такая дурная привычка — считать, что они все за всех могут сказать. Мальчик, — спросил он по-славянски, — как тебя зовут?

— Илларион, — буркнул Илларион, глядя мимо гостя.

— А меня Александр. Я тебе сегодня сказку расскажу. Италийскую. Или немецкую.

— Это хорошо, — серьезно произнес Илларион по-славянски. — Сказки я люблю. Но Отец Ипполит сказал, что сказки от лукавого.

— Что он говорит? — осведомился Ипполит.

— Говорит, что ты очень хороший человек, но не без странностей, — перевел Александр.

— Что-о?

— Но ничего такого он не имел в виду. Это он в похвалу тебе сказал. И еще сказал, что ты красивый, но очень длинный и нескладный, и ничего не понимаешь в банях, и одеваешься, как черт знает что.

Илларион постарался не захихикать.

— Александр, — веско сказал Ипполит. — Не учи мальчишку плохим манерам.

— Ну вот еще, — возмутился гость. — Не надо мне проповеди читать. Прикажи лучше натопить. Пойдем, Илларион, в дом. Копыта тебе потереть надо уксусом, и чаю индийского испить, горячего. Иначе сляжешь.

А он, в общем, неплохой дядька, сообразил Илларион. Если я ему понравлюсь, может он подарит мне свой сверд? Вон у него сверд какой. С таким никуда пойти не страшно. Если отец Даниила придет ябедничать, я только махну свердом, сразу убежит. Прямо к себе в Грецию.

Александр и Илларион парились долго. Тело Иллариона покрылось красными пятнами сеткой. Он сперва испугался, но потом Александр объяснил ему, что это специальная сетка, и у кого такая под кожей, тот не должен бояться леших и водяных, они его не видят. Потом был сытный обед, очень вкусный, и Илларион понял, что это Ипполит для сына старается, и решил, что это хорошо, и если Александр здесь останется жить, то обед будет вкусный каждый день, и даже, возможно, в Великий Пост, а то в прошлый Великий Пост я чуть с голоду не умер. Потом проснулась жена Александра и вышла в горницу, и они заговорили на непонятном наречии, жена и Александр, но жена Иллариону понравилась. Она была очень рыжая такая тётка, еще не старая, улыбалась ему, Иллариону, искренне, прежде, чем есть сласти, предлагала ему от каждой половину, а потом поцеловала в щеку, и Илларион чуть не сгорел от стыда, а Александр хохотал до слез. Потом Александр рассказывал Иллариону сказку за сказкой. Сначала про одного пастуха, которому три богини предлагали разные непристойности, чтобы он выбрал, которая из них лучше. Потом про самого главного из всех греческих древних богов, который превратился в быка, чтобы перевезти какую-то тётку через море с целью блуда. Потом про воина, который воевал с какой-то летающей тёткой, у которой на голове змеи с красными глазами и огромными зубами, и все по-польски говорят, но на самом деле они не из Полонии, а из других совсем, далеких земель. Потом была еще сказка про Бабу Ягу, но не такая, какие обычно бабки детям рассказывают, а страшнее и удивительнее. А потом Илларион почувствовал, что очень устал, и когда Ипполит стал с ним строго разговаривать, он вдруг заплакал. Тогда Александр взял его на руки и отнес в комнату, где Илларион обычно спал и играл, и положил на кровать, и укрыл, и Илларион сразу уснул. А проснулся только к вечеру, и пошел посмотреть, где чего, и увидел, что в одной из комнат свет из-под двери, и встал под дверью.

— А ты не преувеличиваешь? — спросил Александр.

— Нисколько, — тут же заверил его Ипполит. — Если смута, да еще и Святополк выйдет на волю, тогда нас станут просто убивать, а церкви поджигать с четырех сторон.

— Неприятно, — резюмировал Александр.

— Очень неприятно. А что делать? Не бросать же мне паству. Еще хорошо, что ты уезжаешь — в Италии-то оно как-то спокойнее.

— Что-то мне уезжать расхотелось, — помолчав, сказал Александр. — Я тебе, отец, так скажу, либо ты едешь с нами, либо мы остаемся. В бунт язычников в данный момент я не верю, тут затевается что-то другое. И все же, я не хочу… Не хочу, чтобы ты… в общем, не могу тебя здесь одного оставлять.

— Я уж как-нибудь за себя постою.

— Да, наверное… Решено — я остаюсь. На время. Пока все не уляжется. Я не знаю, что именно замышляет Ярослав. Я не знаю, какое это отношение имеет к Содружеству Неустрашимых. Я не знаю, в каких отношениях Ярослав состоит с Содружеством. Я не знаю, какие планы у Содружества, и что они думают о Ярославе, и что о Святополке. Но что-то случится очень скоро. А тут еще печенеги эти.

— Неприятный народ.

— Весьма. Лупят в свои коробки, это у них вроде музыка такая. Сидят посредине улицы и грохают, грохают, и глаза при этом закатывают. Прохожие и рады бы сказать чего, да бояться.

— Пусть их. Печенеги наглеют, пока им позволяют. Насчет же собственно страшных наших дел… Ты обо всем сказал Владимиру?

— Все, кроме участия в этом деле Содружества. Он в него не верит.

— Не верит?

— Есть люди, которые не верят в суеверия. Или в дружбу. Или в любовь. Владимир не верит в Содружество Неустрашимых. Ярославу я представился дурак-дураком, но он что-то понял. И на ростовском хувудваге у меня чуть не сделались крупные неприятности. Очевидно, он не хотел, чтобы отцу что-то рассказали, чего ему не следует знать. Возможно, он решил, что я понял многое. Это не так, но он так решил. А Владимиру я присягал, посему у меня нет права от него скрывать такие вещи.

— Что за неприятности?

— Да так. Ничего особенного.

— Варанги в Новгороде, говоришь.

— Да, и все прибывают.

— Может, он просто расхотел платить отцу дань?

— Может. А может, он решил предпринять путешествие в Африку или Индию. Может, мне вообще все это показалось, я ведь по натуре подозрительный тип. Но против сговора новгородской дружины и варангов Киев не устоит. В данном случае. Если Владимир не успеет подтянуть силы из близлежащих селений. А он не успеет, если Ярослав ударит сейчас.

— Вот к чему приводит власть, — сказал Ипполит в сердцах. — А ведь оба — хорошие люди, а Владимир еще и умный.

— Я бы не сказал, что Ярослав очень хороший. Ну, посмотрим. В общем, отводи-ка ты нам комнату в своем крыдле, на дверь вешай замок, без стука не заявляйся.

— Что за язык такой, на котором ты со своей супругой говоришь?

— Язык британцев.

— Ого! Цезарева окраина.

— Именно. Она у меня хорошая.

— Любая была бы хорошая. Я уж думал, ты до старости лет разврату предаваться будешь, позор на мою голову седую, но ты остепенился, и я тебя за это хвалю.

— Остепенился я не очень, но жену в обиду не дам, — объяснил Александр. — Иллариона твоего ты не очень мучай, хорошо? Чем-то он на меня даже похож.

Ипполит промолчал.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ. ЭРИК РАССКАЗЫВАЕТ БАЙКИ

Перестав вглядываться, рулевой распрямился, пробежал по палубе, перепрыгнул на носовое перекрытие, и тронул Эрика за плечо.

— За нами погоня, — сообщил он бесстрастно.

Эрик обернулся. В этот момент волна подняла легкий кнорр на вполне опасную высоту. Балтика явно решила проснуться и разозлиться. Вдали видны были две темные точки явно искусственного происхождения, и находились точки эти в состоянии движения.

— Может, торговцы? — спросил Эрик.

— Нет, это боевые драккары.

Преимущество драккара в скорости. Два длинных судна с хорошими льняными парусами и крепкой командой догонят кнорр за час. При этом решительно все равно, кто это — пираты ли, наемные ли воины, или просто развлекающийся вельможа. Эрику эта встреча была совершенно ни к чему. Небо темнело медленно. Не стоит рисковать.

Эрик молча кивнул головой в сторону открытого моря.

— Волна-то какая, — поделился рулевой сомнениями.

— Топоры-то какие, — возразил Эрик. — Бредсверды-то какие.

— Нас они не тронут.

— Тронут. Как только узнают, что я здесь — еще как тронут.

— Это несправедливо, — заметил рулевой.

— Совершенно с тобою согласен, — откликнулся Эрик. — Разворачивай посудину.

Рулевой постоял в задумчивости какое-то время, повернулся к команде, и жестом указал на горизонт справа по ходу.

Кнорр развернулся, и бортовая качка сменилась кормовой. Дрянной шерстяной парус убрали, гребцы налегли на весла. Преимущество кнеррир в том, что они могут плавать в открытом море. Это не всегда хорошо кончается, но интересна сама возможность. Драккары в открытом море могут плавать только килем вверх, и то не очень долго.

Через час берега не стало видно. Погони тоже. Гребцы втащили весла и стали ждать появления звезд. Волны по-прежнему были высокие, но не очень злые.

— Стьйор-борд, человек, — крикнул вдруг рулевой.

Впереди, чуть справа по ходу, на поверхности болталось какое-то бревно, возможно обломок мачты.

— Рулевой, отдохни, — сказал Эрик.

— Я не устал. Это человек, говорю я тебе.

— Это бревно.

— Нет, человек. То есть, бревно тоже есть. Я не против бревна. Но есть и человек.

По мере приближения к бревну стало ясно, что человек действительно наличествует. Один из гребцов попытался придвинуть человека веслом, но не рассчитал, выронил весло, и, хрипло крикнув, упал за ним сам. Человек отделился от бревна и в несколько взмахов доплыл до гребца. Помогая ему взобраться на борт, он взобрался и сам, мотая головой и отвергая чью-либо помощь.

— Здравствуй, — сказал рулевой.

— Отойди, — огрызнулся человек с бревна. — Я вас не трогал, и рассчитывал, что и вы меня не тронете. Но вам понадобилось зачем-то… — он не окончил фразу, потому что голос его в этот момент дал петуха. Эрик пригляделся. На вид человеку с бревна было лет семнадцать.

— Тебя как зовут? — спросил Эрик, приближаясь.

— Тебе-то какое до этого дело? Я ждал наступления ночи.

— И что бы ты делал после того, как ночь наступила? — с любопытством спросил Эрик.

Человек вдруг вздрогнул всем телом и кашлянул. Зубы его застучали. Один из гребцов нехотя полез под кормовую часть палубы и вскоре вернулся с узлом.

— Плыл бы к берегу, — ответил человек с бревна.

— Это далеко, — заметил Эрик.

— Ничего не далеко! — возмутился человек, кашляя и ежась. — Вон там, — он показал рукой, — Лапландская дурная Лужа, в полуарже. Это что?

— Сухая одежда, — объяснил гребец, протягивая человеку узел.

— Ага, — сказал человек. — Что ж, спасибо.

Он опять вздрогнул всем телом. Пытаясь развязать узел, он невнятно ругался и ворчал, стуча зубами и тыкая и захватывая материю негнущимися пальцами, а потом швырнул узел на палубу.

— Так обсохну, — сказал он.

Эрик поднял узел и развязал его.

— Я мог бы ссадить тебя на берег, а мог бы и подвезти, если тебе по пути, — сказал он.

— Вообще-то, господин, пора бы и привал делать, — вмешался рулевой. — Жрать охота, горячего не ели три дня.

Никакого уважения, подумал Эрик. Сколько им не плати — знают, кто я такой, и никакого уважения. До чего люди все-таки противный народ.

— Ладно, — сказал он. — До Лапландской Лужи, положим, не пол-аржи, а все три, и вовсе не там она, а вон там, — он показал рукой. — Но, в общем, наверное действительно нужно где-то пристроиться. Драккары либо уже в Луже, либо тоже заночевали.

* * *

Ночь, несмотря на ветер, выдалась ясная. Жареная рыба показалась Эрику пресной, но человек с бревна ел жадно и молча, временами кашляя и вздрагивая.

— Жар у тебя, — сказал Эрик.

— Нет. И не такое видел, и не в таком побывал.

— Ладно, — сказал Эрик. — Давай знакомиться.

— А мы знакомы, — сказал юноша мрачно, вгрызаясь в рыбу. — Ты — Эрик Рауде. Я тебя в прошлом году видел в Ютланде. На празднике.

Эрик задумался.

— Точно, — вспомнил он. — Только ты тогда совсем мальчик был. Как же тебя зовут-то? Сейчас вспомню. Тор? Лиф? Нет, что-то более распространенное. О! Хелье. Точно, Хелье.

Юноша ничего не ответил.

— И что же ты здесь делаешь, Хелье? Помимо плавания на бревнах?

— Изучаю фауну, что же еще.

— И много успел изучить?

Хелье вдруг насмешливо посмотрел на Эрика.

— Ниддинг ниддинга видит, — сказал он.

Эрик не удержался — оглянулся по сторонам. Гребцы спали вповалку, кроме одного, но он сидел далеко и не слышал замечания. Большого секрета в том, что он, Эрик — ниддинг, не было. Гребцам это было прекрасно известно. Но вслух такие вещи лучше не произносить. Как говорят христиане — не след подвергать ближнего твоего соблазну великому.

Удивительно было то, что Хелье тоже оказался ниддингом. Что мог натворить этот семнадцатилетний… нет, пожалуй, все девятнадцать есть, при ближнем рассмотрении… ну хорошо, девятнадцать — но что он мог такое сделать, что теперь он был — пария, изгой, легкая добыча для любого, носящего сверд и любящего получить выкуп?

— Куда же ты все-таки едешь, Хелье? — спросил Эрик с любопытством.

— Еще не знаю. Может, в императорские варанги заступлю в Кьельгарде.

Эрик засмеялся тихо.

— Не возьмут, — сказал он. — Хлипок ты больно.

— Ну и что, — возразил Хелье. — Зато ловок и быстр.

— Теперь такие не нужны, — заметил Эрик. — Императорская охрана раньше была боевая и деятельная. А нынче, при Базиле Втором, она только для виду. А для виду требуются малые, на кряжистые дубы похожие. Поменьше соображения, побольше мяса. Кроме того, даже если ты дуб, платить все равно надо. Место в охране императора стоит денег. Это все славянские дела. Как славяне повалили в охрану, так сразу придумали, чтобы за это деньги брать. А у тебя денег нет.

— Ну, не знаю, — сказал Хелье. — Может, я в Хольмгарде остановлюсь. А то и в Киеве. Дело всегда найдется.

— Я бы на твоем месте ехал бы прямо в Африку, — сказал Эрик. — Оно, конечно, восточные князья спелись со славянами, и сами стали славяне, и колонии больше не колонии но суть независимые государства, все честь по чести, а только связи старые все остались. Для тебя, если не врешь, что ты ниддинг, что Киев, что Сигтуна. Везде найдут.

— А ведь ты тоже туда едешь.

— Нет. То есть, в данный момент да. Но это не конечный причал. Собираюсь я ехать значительно дальше. И предлагаю тебе ехать со мной.

— Это куда же?

— Далеко. Очень далеко. Что тебе делать у славян?

— А я сам почти славянин, — сказал Хелье. — Большинство предков из Смоленска.

— По-славянски говоришь?

— Не переставая.

Эрик засмеялся.

— Это хорошо. Но ты подумай. Рассказать тебе, куда я ехать собрался?

— Расскажи. Люблю байки.

А ведь действительно славянин, подумал Эрик. Вон какие скулы вздыбленные. А глазищи-то огромные, синие. Славянин Хелье, надо же.

— Когда-то, а было это давно, — сказал он, — отца моего сослали в Исландию, и я его там навещал.

Хелье доел рыбу, вытер руки о сленгкаппу, которая выглядела не как сленгкаппа, а как тряпка, которой моют полы в богатых домах, лег на бок, подпер щеку рукой, и посмотрел на Эрика вопросительно.

— А дальше, за Исландией, есть еще один остров. И даже не остров, а большая земля, — сообщил доверительно Эрик, делая большие глаза. — Очень большая. Там хорошо.

— Чем же?

— Луга там, поля, солнце все время, и виноградные кущи, огромные. Каждая виноградина величиной с поммель. Пасутся там дикие коровы, молоко у них — как вино. И золото там есть, и серебро.

— И залежи горячей каши для завтрака в прибрежных горах, — добавил Хелье.

— С новым поколением невозможно разговаривать, — помолчав, сказал сердито Эрик. — Это влияние христианства. Все стали циничные и глупые, ничему и никому не верят, и делать ничего не хотят. Ты христианин?

— Да.

— Ну вот, что я говорил. Ну да ладно. Времени много, пока до Ладоги доберемся, может надумаешь дослушать. Давай теперь спать.

До Ладоги добирались долго. Эрик приглядывался к новому спутнику. Хелье, выспавшийся, повеселевший, и умудрившийся не заболеть после купания в балтийских волнах, оказался приятным собеседником. Давешний его цинизм объяснялся, очевидно, усталостью. Слушал он охотно, с интересом, а комментировал мало, и Эрику это нравилось. Гребцы были люди неловкие, полностью поглощенные нехитрым своим делом, и на посторонние вещи отвлекаться не любили, поэтому до появления Хелье Эрик скучал. Теперь ему было весело. О себе Хелье говорить отказывался, и причины его ниддингизма оставались загадкой, но все загадки все равно не разгадаешь.

Поведал ему Эрик, что у Содружества Неустрашимых есть свои пути и свои связи, и даже тайные хувудваги с подставами, чтобы можно было быстро добираться из одного большого поселения в другое по суше, все время скача рысью. К примеру, из Константинополя в Киев — неделями добираются, ежели обычным путем, а путник с опознавательным знаком Содружества идет себе на юго-западную окраину Константинополя, и там, сразу за городской стеной, пройдя через Тибериевы Ворота, у конюшен, встречает нужного человека по имени Гильом Старый Франк, и тот дает ему лошадь, и разъясняет, как ехать к следующей подставе, а там другая лошадь, и через земли болгар добирается путник до Киева в считанные дни, а подставы все тайные, спрятаны хорошо.

На Ладоге было очень холодно, но как только кнорр вошел в Волхов и начал продвигаться к Хольмгарду, сделалось теплее и уютнее. Величественная северная флора по берегам умиляла Эрика своей первозданностью, настраивала на торжественный лад. Он перестал болтать непрерывно о Винлянде, который якобы видел с какого-то совершенно безумного хребта в исландских горах, и перешел на легенды об истории этих мест, заговорил о скифах и их стычках с римлянами, о древних путях, о том, что там, где нынче кнеррир переволакивают или переносят между реками, раньше были прорыты каналы, о древних летописях, в которых таятся разные непонятные премудрости, о Золотом Руне, которое хранилось когда-то именно в этих местах, или чуть южнее. Рассказывал он всегда интересно, завораживал, и Хелье нравилось.

Аржей за десять от Хольмгарда или, на местном наречии, Новгорода, заприметили прямо по ходу драккар, и Эрик решил больше не рисковать. Кнорр причалил к берегу. Эрик расплатился с гребцами, и они отправились дальше по реке, а они с Хелье, закутавшись в сленгкаппы, неспешно побрели по широкому хувудвагу. В предместьях начали им пападаться навстречу, помимо местного населения, шведские, норвежские, и датские ратники, конные и пешие, в неожиданно больших количествах, и оба, Эрик и Хелье, не сговариваясь, даже не кивнув друг другу, сошли с хувудвага на лесную тропинку и продолжали путь под прикрытием тени деревьев. У Хелье не было с собой даже кинжала.

— Откуда их столько в этих краях, — озабоченно сказал, а не спросил, Эрик, молчаливый против обыкновения.

Хелье не ответил, хоть и знал — откуда и почему. Ранее неосновательность его положения как-то не приходила ему в голову, было не до того. Теперь же, когда Эрик примолк, а непосредственная опасность исчезла, у Хелье было время подумать о дальнейших планах, и планы эти были зыбкие, какие-то туманные, непрочные, необоснованные.

Средств нет. Есть две серебряные монеты в сапоге, на них можно предположительно раза четыре поесть, и все. Знакомых у него в Хольмгарде нет. Письмо от Олофа потеряно. Заявиться в потрепанном виде к Ярислифу, без письма — немыслимо. Возвращаться назад? Это было бы самым разумным решением, но тогда он опоздает в Киев, и Матильда уедет неизвестно куда. Может, действительно плюнуть на все и поехать с Эриком, попытать счастья в дальних краях.

«Найдем что-нибудь» прозвучало достаточно неопределенно но, приглядевшись к уверенному шагу Эрика и выбору улиц, на которые они сворачивали не останавливаясь, Хелье решил, что Эрик знает, куда идет. В одном из темных окраинных переулков Эрик остановился, вглядываясь в двухэтажное строение за изгородью, деревянное, как большинство строений, но с претензией на стиль.

— Похоже на постоялый двор, — сказал Хелье.

— Не совсем, — откликнулся Эрик. — Но это именно то, что нам нужно. Обыкновенный крог, а хозяйка весьма необыкновенная, да и некоторые посетители тоже.

Пройдя через незапертую калитку во двор, они постучались. Дверь им открыла средних лет плотная, ширококостная женщина с румяным и радушным лицом, волосами цвета соломы, и большим бревнообразным носом, не слишком ее портящим.

— Эрик! — тихо воскликнула она, густо покраснела, и сверкнула синими глазами.

— Здравствуй, Евлампия, — Эрик улыбнулся.

Женщине хотелось обнять Эрика, но она не решилась. Некоторое время они молчали, любуясь друг другом.

— Кто это с тобой? — спросила Евлампия. — Заходите, заходите.

— Попутчик. Звать Хелье.

— Как?

— Хелье.

— Красивый мальчик. Норвежец?

— Он говорит, что он славянин.

— Да ну? Пусть скажет что-нибудь по-славянски.

— Хелье, не откажи, — попросил Эрик, забавляясь.

— Зачем?

— Действительно, чисто говорит, не то, что ты, — одобрила женщина и улыбнулась обворожительно, сверкнув глазами.

Теперь покраснел Хелье.

— Жрать будете?

За сенями оказалось большое помещение с несколькими столами и большой печкой в центре, и со множеством посетителей.

— Это не срочно, — ответил Эрик к неудовлетворению Хелье, который был голоден до звона в ушах. — Нам нужны постели, и нам совершенно необходима новая одежда. Пошли человека к Луке Франку.

— Это мигом, — пообещала Евлампия. — Крайняя комната слева свободна. Гречин!

Откуда-то материализовался сонный и флегматичный малый с выступающей вперед нижней губой.

— Пойдешь к Луке, — строго сказала Евлампия. — Одежда. Два полных набора.

Эрик выволок из кармана кошель и дал Гречину четыре золотые монеты.

— Мне как обычно, — сказал он. — А для Хелье… — он критически оглядел Хелье. — А пожалуй… да… пусть подберет что-нибудь из местных фасонов. Будешь ты, Хелье, новгородский купец. А только вот что… — он подумал, и к четырем монетам прибавил сходу еще пятнадцать. — К нужным людям иду завтра.

— Э! — заметила Евлампия, наблюдавшая за действиями. — Это ж десять сапов, милый мой! Княжеский корзно купить надумал?

— Двенадцать, — поправил Эрик. — Встречают по одежке. Если я вместо одежки покажу нужным людям эти самые двенадцать сапов, эффект будет совсем другой. Так что, Гречин, рассветный мой, бери побогаче. Чего у Луки есть из богатого платья, то и бери.

Гречин не возражал и не удивлялся. Ему было все равно.

Посетители оглядели новоприбывших, и, в отличие от обычных завсегдатаев крогов, не попытались вступить с ними в разговор. Прав Эрик — необычное место.

* * *

Через час Эрик и Хелье, поев и выпив бодрящего свира и получив два свертка с одеждой, ушли в отведенную им комнату. Еще через час гости разошлись, а Гречин, позевав и поглядев, как хозяйка Евлампия что-то подсчитывает, отмечает, и царапает длинным стилом на бересте, растянулся на лавице и задремал. Вскоре из внутреннего прохода в крог вышел славянин Хелье в новой одежде. Для новгородского купца он, пожалуй, слишком молодо выглядел. Хорошие сапоги, отороченные мехом, длинная вышитая рубаха, а поверх рубахи — сленгкаппа на легком меху. Шапку с меховым околышем держал он в руке так, как будто боялся ее помять.

— Я посижу в уголку немного, ладно? — спросил он.

Евлампия улыбнулась радостно.

— Бодрящего свира хочешь?

— Да.

Сидя в углу, пробуя бодрящий свир и морщась, Хелье заметил, что Евлампия украдкой, но с большим интересом, его разглядывает.

Непроизвольным движением он поправил длинные белокурые волосы, а затем, уже сознательно, пригладил пушок над верхней губой, заменяющий ему в данной стадии физиологического развития усы, от чего Евлампия хихикнула в кулак и стрельнула глазами.

Допив, Хелье спросил хозяйку, нет ли на заднем дворе бани.

— Есть, — сказала Евлампия. — Натопить?

— Нет ли в доме сверда?

— Есть, как не быть. А что?

— Так, ничего. Я еще спущусь.

Озадачив таким образом хозяйку, Хелье поднялся обратно в комнату, подошел к кровати Эрика, и перевернул спутника со спины на бок, чтобы тот не так зычно храпел. Сев на свою кровать, он долгое время смотрел в одну точку.

Он выполнял поручение Олофа, но почему бы заодно не воспользоваться случаем и не устроить свои дела? Сходить за свердом. Отрубить голову человеку, который спас тебе жизнь. Вернуться в Сигтуну, представить страшное доказательство, получить выкуп от тестя убиенного.

Нет, не выйдет. И дело даже не в том, что нельзя, выполняя поручение конунга, заниматься чем-то еще. Хелье был уже не тот Хелье, что выехал намедни из Старой Рощи, уверенный в себе, спокойный и храбрый в меру. Да, за ним погнались лихие люди, ищущие легкой добычи. Он так думал. Теперь он знал, что гнались вовсе не за ним, а искали Эрика — и это было еще унизительнее. Он потерял контроль над событиями. По неумелости, уходя, как он думал тогда, от пиратов, он позволил смехотворно пологой волне подтащить легкое судно к берегу и хрястнуть его килем о прибрежную скалу. Он потерял сверд, кошель с деньгами, и письмо Олофа к Ярислифу, и был настолько поражен этим бесцеремонным вмешательством судьбы, или Провидения, в его планы, что позволил течению отнести себя на аржу в открытое море. Нет, он, конечно же, греб одной рукой и колотил ногами, но как-то вяло. И надо же было такому случиться — именно в этом месте Эрик, дабы избавиться от преследования, повернул свою посудину к горизонту и выловил его, Хелье, из воды в тот самый момент, когда к посланнику Олофа вернулась воля к жизни и одновременно стало понятно, что до берега он уже не доберется. Он прекрасно плавал, но окончательно замерз и еле двигался. В тех переделках, в каких он бывал раньше, всегда был шанс выжить. В море этого шанса не было.

Теперь Хелье был человеком, видевшим смерть в лицо. Спасение его иначе как чудом назвать было нельзя. Балтика очень велика, а в каждых сутках есть двадцать четыре часа, в любой из которых можно пройти по любой точке Балтики. Вероятность встречи двух объектов в одном месте — никакая, особенно если учесть, что курсирующие по Балтике суда предпочитают ходить близко к берегу и не углубляться в серые и страшные водные пространства.

А как же Матильда, спросил он себя.

Он оглянулся, чтобы посмотреть на спящего Эрика. Вовсе не Эрик убил племянника конунга, но именно Эрик взял вину на себя. Благородный Эрик. Как же. Да, они видели друг друга в Ютланде. Год назад.

Кстати, зря он так боится. Земля большая, и Север большой, и встретить на одном из хувудвагов внимательного человека из Хардангер-Фьорда, где об эриковом статусе объявили официально, или из Сигтуны, где об его статусе знали несколько интересующихся такими делами охотников, почти невозможно, даже если очень стараешься. Большинство населения не знает в лицо даже конунга. Поэтому нечего шарахаться от каждого, кто в кольчуге, тем более, что в Новгороде славян, носящих кольчугу, не меньше, чем варангов.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ. РАГНХИЛЬД

Два всадника, один рыжий, в одежде немецкого купца, второй русый, в одежде варангско-воинского типа, пронеслись по хувудвагу вдоль Волхова на север, прочь от Новгорода. На седьмой арже к ним присоединился третий, блондин вельможного вида. Вскоре тройка углубилась в лес, не по тропе, но напрямую. Впереди ехал рыжий купец, ориентируясь по каким-то одному ему известным меткам или особенностям ландшафта. Ехали около трех часов, не рысью, но и не шагом, молча. Внезапно ведущий остановился, и ведомые остановились рядом.

— Где-то здесь, — сказал рыжий, озираясь по сторонам. — Надо привязать коней.

Всадники спешились. Некоторое время они шли через лес по прямой спокойным шагом, но вскоре начался подъем, а лес сделался гуще, что затрудняло продвижение. Наконец ведущий остановился.

— Вот, — сказал рыжий, показывая рукой.

Между деревьев чернело что-то, в чем угадывались прямые линии.

— Житник, — сказал вельможа, обращаясь к воину, — посмотри, что там. А мы с Эриком здесь подождем, флору поразглядываем.

Воин, носящий странное это имя, вынул из ножен сверд, отстегнул сленгкаппу, бросил его вместе с ножнами на землю, присыпанную хвоей, и произвел нечто вроде обходного маневра, в результате которого он вдруг исчез из поля зрения.

— Ежели действительно правда, — сказал вельможа, — будет тебе, Эрик, вознаграждение. Ты молодец.

— Какая мне выгода тебе врать? — возразил Эрик.

— Не знаю. Скорее всего никакой, как и большинству людей. Но люди все равно врут постоянно. А что тебе обещал Житник?

— Ничего.

— Вот видишь — врешь.

— Да.

— Ну так что же?

— Да так, пустяки всякие.

— Не хочешь, не говори, — вельможа пожал плечами, провел рукой по светлой, коротко подстриженной и ухоженной бороде, и присел на землю, уперев спину в ствол березы. — Что слышно на северо-западе?

Эрик повел плечами и посмотрел вверх. Какая-то местная птица заверещала недовольно в ветвях.

— Да так, все по-прежнему, — ответил он. — Болото.

— У нас болот больше.

— Это я в философском смысле.

— Ага.

— Спит северо-запад, — сообщил Эрик легкомысленно. — Спит себе и спит. Данию тряхнули при обращении, покуражилась Дания, покрасовалась, и снова уснула. Все как-то медленно происходит, даже несправедливость — и ту творят медленно.

Легкомыслие его было явно напускное. Что-то очень личное угадывалось в кажущейся беззаботности.

— Какая ж несправедливость?

— Да так… Не обращай внимания.

— Да ты меня не стесняйся, Эрик. Мы с тобой знакомы еще с Ростова. Ты что-то натворил, да? С кем-то хвиту не поделил, небось?

— И такое было.

— Ниддингом заделали?

Эрик некоторое время молчал. Он и раньше знал, что князь — человек проницательный. Но и это ему было уже неинтересно.

— Хочется чего-то нового, — честно признался он. — Уехать куда-нибудь в неизведанные края. Чтобы ничего привычного вокруг. Мне этого всегда хотелось, но сейчас особенно.

Да, подумал князь, страшнейший он непоседа, этот Эрик. И службу ему предлагать — пустое дело, завтра же сбежит. Жалко. Очень интересный собеседник. Всюду бывал, многое видел. Ему бы все это записать и оставить на память потомству. Писца, что ли, к нему пристроить? Теперь вот еще и в ниддинги попал.

Житник вернулся через четверть часа.

— Все так, как Эрик говорит, — доложил он князю. — Все ушли на какой-то праздник, кроме трех стражей, но это несерьезно. Засады нигде нет.

— Что за праздник? — спросил князь, поднимаясь.

— Языческий какой-то. Где-то у них тут есть место, где много идолов спрятано. Эрик наверняка знает, где.

— Может и знает, — ответил за Эрика князь, — но ведь не скажет. И правильно, что не скажет. А то ведь, как тоска найдет, сразу это место вспомнится, и придется собирать ораву, нестись сюда, убивать, жечь — а зачем? Они тут безвредные. Спрятались от Владимира, выжили — ну и ладно, пусть дальше живут. Варанги-язычники вон по территориям шляются, и ничего. Чем славяне хуже? Пусть. Пойдем, Эрик, с нами.

— Нет уж, — Эрик мотнул головой. — Вы идите, а я пока поразмышляю тут. Мне там делать нечего. Еще узнают, что это я вас туда привел. Мне потом сюда носа не покажи.

— Ну, как хочешь, — сказал князь.

Житник подозрительно посмотрел на Эрика, ничего не сказал, но вкладывать сверд в ножны не стал.

* * *

Внутренние помещения языческого оплота дверей не имели, а имели пологи да занавеси. Двое охранников, лежащие лицами вниз благодаря трудам предусмотрительного Житника, хорошо вписывались в сонно-тревожную атмосферу сеней. Вправо и влево тянулись проходы — вообще-то, подумал князь, язычники много взяли от христианских отшельников. Наверное и пещеры вырыты где-нибудь. Полом служила голая утрамбованная земля. Прямо по ходу угадывалась лестница, ведущая, очевидно, не в гридницу, и не в светелку, но в сторожевую вышку, скрытую от посторонних глаз разлапистой хвоей. У самой лестницы помещался темный силуэт — третий охранник — тоже лицом вниз.

— Живы? — тихо спросил князь.

— Живы, — лаконично ответил Житник.

Житник был умный и понимал, что трупы и приезд гостя, соединившись в сознании обитателей тайного поселения, дали бы этим обитателям неблагоприятные представления о вежливости князя.

Житник уверенно повел князя по левостороннему проходу. У четвертого полога он остановился.

— Заходите, гости, — раздался женский голос из-за полога.

Князь вздрогнул. Последний раз он слышал этот голос четверть века назад. Голос почти не изменился.

Старая женщина смотрела прямо перед собой в невидимый другим горизонт на уровне глаз. Располагалась она на соломенном низком ложе, сидела, прислонившись к стене и держась с максимально возможным для слепой женщины достоинством.

— День добрый, — сказала она просто. Интонация и выговор у нее были не простонародные варанговые, но чеканные, аристократические. Так говорили варанги, приближенные ко двору короля датского, будучи проездом в Киеве, Ростове и Новгороде.

— Здравствуй, — ответил Житник, явно во второй раз за день.

— День добрый, — тихо сказал князь.

Женщина повернула голову в сторону князя. На ее лице появилась улыбка — то ли радостная, то ли зловещая. Некоторые зубы отсутствовали.

— Не обманул меня Житник, — сказала она. Здравствуй, Святополк.

— Здравствуй, матушка, — отозвался князь.

— Не подходи, — предупредила старуха. — Не хочу, чтобы люди меня касались. Особенно мужчины, даже если они мои дети. А ты, Житник, выйди. Ты выйди, выйди. И учти, что от моего слуха не скроешься. Так что лучше не подслушивай.

— А я и не собирался, — Житник, стараясь придать голосу приветливую интонацию, шагнул к пологу и скрылся за ним.

— Давно мы не встречались, Святополк, — сказала старая женщина. — Совета, стало быть, пришел просить ты у меня. Дело хорошее. Давно пора. Будет тебе совет, Святополк, будет.

Князь молчал и ждал. Женщина запахнулась в свои нищенского вида тряпки, поерзала на ложе, и повернулась к князю боком. Профиль ее до сих пор сохранял сходство с греческими статуями, вот только нос, ранее почти идеально правильной формы, загибался теперь концом к губам.

— Много, много времени прошло, Святополк, — сказала женщина. — Что не говорят мне мирские, то сообщают волхвы. Знаю я все, что происходит в мире. Не быть тебе, Святополк, князем киевским, не быть. Не тебе владеть Градом Олеговым, не тебе.

Какая неприятная женщина, подумал князь.

— Но знай, сын мой, — продолжала она, — будет тебе счастье. Будет много счастья. Отстранись, сын мой, от властителей земных. Братья твои, владимирово семя, не любят тебя, и убьют, если не отойдешь. Найди себе хорошую, работящую девушку из норвежек и уезжай, подальше, хоть в Польшу, хоть в Рим, и живи как обычный боляр. Пусть землей этой владеют владимировы хорлинги, пусть. Земля эта и они — друг друга стоят. А тебе — да помогут тебе боги. Уедешь?

— Вот так, сразу? — удивился князь. — Но я ведь, матушка, старший.

— Старший-то ты старший, да не от Владимира. Уезжай. Уедешь?

Князь не ответил.

Старая ведьма, подумал он. Эка Владимир с тобой натерпелся. Раз в год навещал. Спал с тобой. Неделями задерживался, теремок твой содержал с подхалимами и кухаркой. А я вот и часу не провел еще, и четверть века до этого тебя не видел, а уже тошно. Хорлинги, стало быть, владимировы. Ну-ну.

— Нравится тебе совет мой? — спросила старуха.

— Не знаю, — сказал князь, помолчав. — Не нужно ли тебе чего, матушка?

— Нет. Сама о себе позабочусь. А Житнику доверяй. Он слуга хороший, ты его с собой возьми. Будет он служить тебе верой и правдой. А я дам ему талисман, чтобы вас обоих охранял.

Это еще что такое, подумал князь. Какой еще талисман? Ладно, Житник потом расскажет.

* * *

Когда Житник и старуха остались вдвоем, она повернулась к воину в фас и улыбнулась, на этот раз откровенно зловеще.

— Ничего не заподозрил? — спросила она.

— Вроде нет. Но кто ж его знает.

— Да. Хитрый он, весь в отца. Но если и заподозрил, это нам не повредит. Лучше бы ты, конечно, действительно Святополка привел.

— В темнице он, в Киеве.

— Да… Жалко его. Ну, слушай меня, сынок. Слушай. — Женщина вдруг усмехнулась, качая головой. — Насмеялась надо мной Фрея. Над гордостью моей. Столько сыновей, столько дочерей, и только один благородный, и он же слабый. Другие все рабского роду, хитрые да подлые, а единственный удавшийся — от безродного вятича произведен. Подойди да сядь.

Житнику не очень понравилось напоминание о его происхождении от безродного вятича, но делать было нечего, он подошел и сел. Мать и сын обнялись. Рагнхильд всплакнула по-старушечьи, беззвучно.

— Все равно мне, кто землей этой владеть будет. Все равно. Одно меня гложет, сын мой. Только одно. Жив аспид, жив. И нет ему, аспиду, наказания. Нет возмездия. Как вошел сюда давеча Ярослав, так холодом повеяло. Все я сразу вспомнила. Обещала я тебя, сын мой, наследником рода моего сделать. И сделаю. Но сперва заслужить должен ты милость мою.

— А я не заслужил? — спросил Житник, поддерживая разговор.

— Сыновний долг ты чтишь. Но есть еще долг родовой. Есть возмездие. Приведешь его, возмездие, в исполнение — будут у тебя богатства несметные и власть великая.

Платье золотое и морда красная, подумал Житник. О чем это она?

— Спасла меня Фрея, спасла, но не так, как я хотела. Фрея — шутница большая, — доверительно объяснила старуха.

Житник вдруг осознал, что не помнит, кто такая Фрея. Вроде — богиня какая-то.

— Привела она меня к вятичам этим. Они хоть и дикие, но добрые. Спасла, дабы сохранился и продолжился род наш.

Да, подумал Житник. Вот только Фрея ли — неизвестно. Языческие поселения все пожгли, а это осталось. Они, правда, с места на место передвигаются, будто степные печенеги, и понадобился Эрик, чтобы след их отыскать. Ну так Эрик нашел, значит, мог бы и кто-нибудь другой найти. Не один же Эрик такой прыткий. Так вот — не сам ли Владимир, а вовсе не Фрея, уберег наложницу бывшую, не сам ли Красное Солнышко, душу свою темную христовым учением разворошив, позаботился о судьбе Рагнхильд? Нет ли княжеского приказа, мол, не трогайте дуру, пусть живет, как знает. Все может быть. Плохо то, что Владимир, где бы не появился, оставляет после себя своих людей. Спьенов, соглядатаев — а то и просто местных вербует. Чтобы знать, что было потом. И если узнает он об этом нашем визите — то совершенно неизвестно, что подумает и предпримет. Плохо дело. Я думал — действительно скрываются. А тут все на виду.

— Род наш богат, Житник. Богат и знатен. Беда только, что остались от роду этого ты да я. К самым именитым родам Содружества Неустрашимых принадлежим мы.

И она туда же, подумал он. Рассказывали волхвы, в детстве, а теперь каждого второго спроси — только о Содружестве и говорят. Содружество, впрочем, действительно существует. Вот только в смысле действенности оно — никакое. Использовать в своих целях его никак нельзя, даже если очень хочется.

— Я слышал о таком, но никогда не верил.

Женщина долго молчала, и он не хотел нарушать ее молчание. Она стала вспыльчива с годами. Следовало еще забрать у нее обещанный Эрику свиток с письменами и рисунками. И убираться отсюда по добру, по здорову, пока дикие не вернулись с празднества.

Женщина начала говорить. Говорила она долго и складно, иногда вставляя в плавную сигтунскую речь хлесткие славянские фразы. Славянский язык был ей знаком, как родной. Собственно, он и был ей родным, поскольку родилась она в Полоцке. Рагнхильд говорила о разложении и распаде Содружества Неустрашимых. По ее словам, варанги стали жадными, и это послужило причиной распада. У Житника по поводу жадности любых правителей были свои соображения, но он опять промолчал. Главная сила, по мнению Рагнхильд, состояла в сохранении коренных родов, на которых все держится. Пока жива аристократия — будет и империя жить. Но в крепнущую империю варангов вдруг принесли христову веру монахи из пустыни. И тогда засомневались лучшие воины. Зачем, мол, быть воином, если можно быть купцом или даже смердом, честь одна и та же в глазах бога христиан? Перестали варанги верить в судьбу. Христовы рабы им сказали — каждый своей судьбы хозяин. Родился смердом — можешь стать воином. Родился воином — можешь стать купцом, если это кажется тебе удобнее и приятнее. И некому стало продолжать великое дело. И даже последние отпрыски коренных родов, льнущие к Сигтуне, нанимаются в войско за награды и деньги, а не за свою воинскую честь. И то сказать — сам конунг Олоф христианин. Воинской доблестью стали торговать. Воинов всегда меньше, чем смердов. Смерды всегда знали свое, судьбой им отведенное, место. Но христовы рабы сказали им, что ничем они не хуже воинов. И смердам это польстило, и они поверили, и подчиняться перестали.

Старые люди склонны романтизировать прошлое, подумал Житник. Не за деньги, а за воинскую честь. Которую за деньги не купишь, естественно, и вообще раньше реки не замерзали и коровы сами доились. Надо же. Одно верно — раньше она была умнее.

Помолчав, Рагнхильд добавила, сменив высокопарный тон на прозаический, что, мол, экспансия все равно продолжается, но это просто по инерции. Может и присоединят варанги еще какие-нибудь территории, но центр потерян. Датский конунг Гарольд Синезуб не только себя, но и всю Данию одним махом обратил в христову веру. Во всех колониях, по всему Славланду, обратились все до одного князья, и особенно старались потомки Рюрика. Рюрик-то, заговорщически понижая голос, поведала Рагнхильд, сам из простых был, власть получил обманом! И все его потомки — жалкие, алчные хапуги.

Вообще-то, подумал Житник, то, что они хапуги — правда ё. Но ведь, опять же, все властители так или иначе хапуги, вне зависимости от происхождения.

* * *

Эрика Ярослав застал за изучением местной фауны. Какая-то значительных размеров и пестрой окраски птица помещалась на одной из нижних веток. Эрик разглядывал ее с интересом, а птица разглядывала Эрика с недоверием.

— Эка гамаюн какой, — заметил Ярослав. — Яйца кладет размером с кулак, небось.

— Это самец, — сообщил Эрик. — Ну как, ты, стало быть, вышел раздышаться, а Житника оставил разговоры разговаривать?

— Вроде бы, — сказал Ярослав. — Секретничает старушка забавно, но очень длинно. Наконец-то представился случай.

— О чем секретничает?

— Я бы тебе сказал, да что-то не с руки. Тебе эти знания ни к чему.

Эрик усмехнулся.

— О Содружестве Неустрашимых она говорит, о чем же еще, — сказал он.

— Откуда ты знаешь? — удивился Ярослав. — Вовсе нет. При чем тут Содружество Неустрашимых?

— А она ни о чем другом ни говорить, ни думать не может. Это характерно для всех, кто воспринимает Содружество всерьез. Такая трясина — без остатка засасывает.

— А тебе откуда известно о Содружестве?

— Покажи мне человека, которому Содружество не известно. Ты ведь тоже знаешь. И знал до прихода сюда.

— Знал. Но не очень верил. И сейчас не очень верю. А ты?

— А мне-то что? — гамаюнов самец вдруг посмотрел на Эрика с огромным удивлением, будто Эрик, всегда, в понимании гамаюна обходительный, позволил себе непростительную бестактность. Самец расправил крылья и улетел с достоинством, не желая, очевидно, слушать дальнейшие рассуждения рыжего хама. — Есть ли Содружество Неустрашимых, нет его, какая мне разница? Мне средства нужны.

— Ты бы взял средства у Содружества?

— Предложили бы — взял ё бы.

— Не предлагают?

— Вот ведь сволочи, — продолжил Эрик мысль Ярослава.

Ярослав усмехнулся и присел у дерева.

— Если Содружество существует, его можно было бы использовать, — предположил Эрик дальнейший ход мыслей Ярослава.

— Тебя такие подробности не интересуют, — сказал Ярослав, делая серьезное лицо. — Это все мелочи. Детали.

Эрик кивнул, сдерживая смех.

— Давно я тебя знаю, — сказал Ярослав, — а все не пойму — что же тебя на самом деле интересует?

— Водоизмещение, — ответил Эрик.

— А?

— Сколотить бы посудин двадцать или тридцать, — объяснил Эрик. — Не драккаров, не кнеррир, а среднее что-то. Путь в Исландию известен. А если из Исландии, при благоприятном ветре и течении, идти строго на запад, то из двадцати штук семь-восемь точно доплывут.

— Докуда они доплывут?

— Есть такая земля. Винлянд.

— Нет такой земли.

— Есть.

— Ну и зачем она тебе?

— Мне она ни к чему. Но может, кто-то еще заинтересуется. Даст средства.

— Я тебе обещал средства.

— Мало.

— Дам больше. Только объясни — зачем? Тем более, что по твоим же доводам, там, в Винлянде, никто не живет. Пусто. А в виноград и кисельные берега верится плохо.

— А мне любопытно.

— Странный ты.

— Ты только сейчас догадался, что я странный? — спросил Эрик насмешливо.

— На кого сына оставишь?

— Сына я беру с собой. Ему уж десять лет, пусть привыкает.

— К чему?

— К походу. К бортовой качке. К туману. К брызгам в морду.

Некоторое время они молчали.

Содружество Неустрашимых, думал Ярослав. Ни слова старая ведьма не сказала о Содружестве. А ведь должна знать, если конечно оно, Содружество, существует. Кому ж и знать, как не ей, полоцкой барыне. Может, Житнику расскажет?

Вскоре появился Житник, неся в руке какие-то письмена, скрученные в трубку. Эрик протянул руку к письменам.

— Зачем тебе? — спросил Житник, не давая письмена.

— Надо.

— Что-то здесь не так, — сказал Житник. — Это какая-то тайна великая. Если верить Рагнхильд, это очень древние письмена и рисунки. И малевали их какие-то страшнейшие волхвы лет четыреста назад.

— Давай сюда! — рявкнул Эрик, отбирая свиток. Поспешно развязав тесемки, он лист за листом просмотрел содержимое свитка.

— Что же это за волхвы такие? — заинтересовался Ярослав. — И что за грамота?

— Да какие волхвы! — Эрик отмахнулся, изучая рисунок. — Сперва отец мой писал и чертил, а потом я. Сам. Четыреста лет, надо же.

— Так это твои художества?

— Ага.

— А как они оказались у Рагнхильд? — спросил Житник подозрительно.

— Что там, а ну-ка, покажи, — попросил Ярослав. — Путь в Винлянд, небось?

Житник усмехнулся.

— Ничего смешного, — сказал Эрик. — Ага, вот оно.

— Что «оно»?

— Течение. Никак не мог я вспомнить, где оно. Стало быть, можно идти даже севернее, чем я думал. Оно, пожалуй даже и лучше. Ну что, боляре, разобрались с Рагнхильд, все выяснили, что выяснению подлежит?

Ярослав посмотрел на Житника, и Житник едва заметно кивнул. Оба посмотрели на Эрика, но он был занят рассматриванием своих карт.

ГЛАВА ПЯТАЯ. ДИР

Уснул Хелье только под утро. Видел, засыпая, как Эрик наскоро одевается, спеша по каким-то своим делам.

Проспал до полудня. Выскочив на двор и поссав, он вернулся опять в комнату, повалился ничком на кровать, и задремал сладко. Эрик с тех пор не возвращался. Еще через час Хелье поднялся, походил из угла в угол, оделся, вышел в крог, нехотя позавтракал, и провел остаток дня в кроге и во дворе. Вспоминалась Матильда. Не безумие ли — ехать искать ее в многотысячном городе в расчете на то, что она сдержит обещание и убежит с ним? Да и вообще — как он должен расценивать ее поведение? Продалась греку за приятную прогулку по миру! И это — девушка, которую он, Хелье, любил. И теперь любит.

Любит.

Им овладела какая-то странная апатия. Делать ничего не хотелось. Хозяйка Евлампия пыталась строить ему из окна глазки, когда он сидел во дворе на солнышке, но он не обращал на нее внимания. Затем Евлампия отлучилась на несколько часов и вернулась серьезная и напуганная. Глазки она больше не строила, но, напротив, смотрела на Хелье с подозрением.

Посетителей в этот день было немного, и сплетничали и спорили они тише обычного. Выделялась жена какого-то ремесленника, с пухлыми руками и тонким ртом с загибающимся к низу углами, возмущенно выкрикивающая время от времени «Невозможно!» или «Ужас!» или «Вот же хорлы!», которой всё время говорили «Шшш! Тихо, тихо!..»

Выходил куда-то прислужник Гречин, вернулся злой, и о чем-то шептался с хозяйкой в нехарактерной для него настойчивой манере, поглядывая на сидящего в углу общей гостевой комнаты Хелье. К ним подтянулись остальные посетители, человек пять, а вокруг Хелье образовалось пустое пространство. Обсуждающие события думали, что Хелье их не слышит. Хелье слышал каждое слово. У него был особый, тренированный Старой Рощей, слух.

Оказалось, что шведский контингент, прибывший по договору с Ярислифом (в обход Олофа, понял Хелье) в Хольмгард неделю назад, вел себя, как захватчики на оккупированной территории. В дома и лавки вламывались, в крогах пили, не платя, к женщинам приставали не разбирая, какая замужем, какая нет. Женщины по большей части возмущались, но известны были два случая, когда пристающие не встретили сопротивления, а это уже совсем никуда не годится.

Было также несколько убийств. Новгородцы, придя в себя, стали мало по малу реагировать на ситуацию. Имело место несколько вооруженных стычек, убитые — и шведы, и новгородцы — стали обнаруживаться на улицах каждое утро. Меж тем осмелел преступный элемент и количество краж и грабежей стремительно росло, благо все можно было списать на шведов.

В полдень народ собирался на вече, но каждый раз не хватало двух или трех весьма уважаемых горожан, бывших в отъезде, чтобы принять какое-нибудь решение по поводу дальнейших действий, или хотя бы пойти к князю, который отсиживался все это время в детинце.

Кто-то из посетителей хотел было предложить Хелье присоединиться к разговору, но Гречин его остановил, объяснив, что Хелье хоть и выглядит, как молодой новгородский купец, на самом деле — швед, и, возможно, специально следит за ними теперь. Посетители поочередно оглянулись на Хелье, и в глазах их была злоба.

К этому моменту гречинова рассказа в дверь постучали. Гречин замолчал. Евлампия, поколебавшись, пошла отворять.

Ничего особенного. Вскоре в помещении появился здоровенный парень лет двадцати двух, одетый в богатую рубаху, сапоги, и немецкого происхождения сленгкаппу, отороченную мехом. За ним следовала нагловатого вида смуглая черноволосая бабенка в добротной зеленой юбке-паневе и зеленом же навершнике, с которыми контрастировали обыкновенные онучи и лапти. Ромбощитковые кольца у висков бабенки выглядели неряшливо. Глаза у бабенки были маленькие и, по-видимому, близорукие, нос с горбинкой, рот большой и чувственный, а тело хилое.

— Устали мы нынче, хозяйка, — густым басом сказал парень. — Выпить бы нам, да закусить бы нам, да уж и отдохнуть бы нам. Ты нас не обижай, — и он бросил на ближайший в выходу стол несколько монет.

Хозяйка забрала монеты и быстро управилась поднести гостям кувшин с брагой, кружки, и ветчину.

Бабенка уже сидела за столом, болтая коротковатыми тощими ногами, а парень долго возился, отстегивая внушительный сверд. Посетители, по обычаю этого крога, оглядели гостей, но не заговорили с ними.

— Необычный какой крог, — говорил парень, роняя сверд, наклоняясь, поднимая, и снова роняя. — Ни тебе гусляров, ни пряхи. И все притихшие какие-то. — Он стал основательно усаживаться, одновременно оглядывая посетителей. Бабенка молча налила себе и ему браги. Взгляд парня остановился на Хелье.

— Эй! Друг! Выпьешь с нами? — зычно спросил парень таким тоном, будто его собирались оскорбить, а он готов был на оскорбление ответить.

— Выпью, — откликнулся Хелье.

— Ну так иди сюда.

Остальные посетители обменялись недовольными репликами. Хелье обошел печь и подсел к новым гостям.

— Купец ты, что ли? — спросил парень, хмурясь.

— Купец, — согласился Хелье.

Парень повертел саркастически головой, взявшись за кружку.

— Трусливый вы народ, купцы. Сейчас вон, заметь, идем мы со Светланкой, смотрю я, стоит один швед и трех купцов за раз грабит. Остановил их и грабит. Я даже вмешиваться не стал, прошел себе мимо. Если они втроем не решаются одному шведу рыло почесать, то чего их защищать? Ну их. Сами же и грабители, вон какие цены на торге.

— Не все, — возразил Хелье, вступаясь за сословие.

— Ты со мной, малый, не спорь, — парень набычился. — Раз говорю все, значит все. Ты, эта, слушай, что тебе старшие говорят, а то недолго и по уху заполучить.

Какой неуживчивый, сварливый славянин, подумал Хелье.

— Все перепугались, — заявил парень таким голосом, будто ничего другого и не ожидал. — Попрятались, двери позапирали. И то сказать — астеры, что с них возьмешь. В Ростове бы такое от шведов не потерпели бы, а в Киеве подавно. Позорят новгородцы край наш. Шведы их презирают, и правильно. Я бы на их месте тоже презирал. Отец мой был воин, и дед воин, и прадед воин, и прапрадед воин… А эти астеры, торгаши новгородские… да…

— Молчи уж, — сварливо заметила бабенка Светланка. — Ростовчане твои лучше, что ли. Тебе бы только хвастать.

— Ты их видела, ростовчан? — тут же разозлился парень. — Да ростовчане, заметь, гнали бы этих удальцов до самой Швеции и дальше!

Раздался стук в дверь. Парень оглянулся по сторонам, посмотрел презрительно на Хелье, и бросил тихо:

— Что, страшно? Ха. Шведы небось нагрянули. Ну-ну, посмотрим.

Он облокотился на стол и стал смотреть в сторону входа. Светланка хлебнула браги и стала злобно поедать ветчину.

— Не чавкай, — велел ей парень.

— Отвянь, — злобно и презрительно отозвалась она.

Хозяйка Евлампия с очень серьезным видом прошла к выходу. Вскоре в крог ввалились четверо крупного телосложения малых с хамоватыми лицами и наглыми улыбками.

— Не бойсь, хозяюшка! — воскликнул один из них. — Не обидим! Тащи нам бодрящий свир, жажда мучит защитников земли новгородской! Хо! Эка он, хорла, меня по плечу задел. Здоровенный кулачище варанговый!

Ухари сели за стол ближе к печи и начали пировать, громко переговариваясь и смеясь.

— Хорошо себя чувствуешь, когда с врагом разобрался, — поделился один из них, вынимая из ножен сверд и осматривая его. — Как бишь он сказал? Беги вон?

— Прыгáй! Он сказал прыгáй!

— Точно! «Прыгáй, хольмгарден свинен!» А?

Все четверо засмеялись нехорошим смехом.

— Ну, — провозгласил первый, обращаясь ко всем посетителям крога сразу, — мы его там и порешили. За вас, народ честной, кровушку льем, жизни свои размеренные кладем. Он стал своих звать, да место было тесное да темное. Нет, врешь, брат, не дозовешься.

Светланка выпила полную кружку браги и налила еще. Парень ее слушал ухарей, не зная, одобрять ему их поведение или нет. Остальные посетители, делая вид, что им уже пора, стали расходиться по одному. Каждого уходящего парень одаривал презрительной улыбкой, время от времени поглядывая на Хелье и, очевидно, ожидая, что Хелье тоже уйдет. Но Хелье не уходил.

— Ладно, купец, — произнес парень снисходительно. — Выпьем!

Хелье подставил кружку, и парень наполнил ее до краев.

— А ты больше не пей, — наставительно заметил парень Светланке.

Она явно ждала именно этого. Ухари ее не интересовали.

— Какое твое дело! — возмутилась она базарным голосом. — Ты мне не указывай! На себя посмотри! Аспид, козел мордатый! Целый день меня таскал по городу, ноженьки мои ладные скоро подломятся, так уж и расслабиться мне нельзя и выпить! Ему видите ли не нравится, когда я пьяная, ах, ах! — последние слова она произнесла, искривив лицо и пискляво.

— Нет с нею никакого сладу, — пожаловался парень. — Меня зовут…

— Козел тебя зовут! Козел! — не унималась Светланка.

— Заткнись! Меня зовут Дир. А тебя как?

— Аскольд, — ответил Хелье, не задумываясь.

— Здравы будем, Аскольд!

— Будем, Дир!

— Козел!

Они выпили — парень почти до дна, Хелье только два глотка.

— Смотри не подавись, козел! — презрительно сказала Светланка.

— Чтоб ты окаменела, хорла! Перестань цепляться! — огрызнулся Дир.

— Кто цепляется? Я цепляюсь? Ты сам ко мне все время цепляешься! Всегда тебе все не так! Найди себе другую! Лучше жить хорлой на проезжих хувудвагах, чем под тебя ложиться! Клещ, подонок!

— Не нарывайся! — Дир с ненавистью посмотрел на подругу.

— Не нарывайся! — передразнила она пискляво.

Ухари меж тем, подождав, когда хозяйка поднесет им очередное блюдо, пригласили ее сесть. Она возразила, и тогда ее усадили насильно, и почти сразу придвинулись, облепляя ее со всех сторон.

Гречин, ошарашено озираясь, с тоской поглядывая на Дира, подошел к ухарям.

Сейчас его либо убьют, либо оглушат, а хозяйку поволокут насиловать, подумал Хелье. Дир и Светланка были увлечены своей семейной перебранкой, или делали вид. Один из ухарей встал и коротко ударил Гречина в скулу. Гречин схватился за лицо и подсел к соседнему столику. Остальные ухари одновременно встали и подняли на ноги хозяйку.

У Хелье не было сверда, а каждый из четверых хамов был крупнее и тяжелее его, и кулаки у них были как молоты для вбивания гвоздей в крепостные подпорки. Хозяйка попыталась закричать, но тут же смолкла. Возможно, ей показали нож. У двух ухарей имелись сверды.

— А ну пошли вон отсюда, — неожиданно выдал Дир ровным зычным басом и, чтобы до ухарей лучше и быстрее дошла суть, пояснил, — Я говорю, вон отсюда. Вот вы. Вон.

Он выбрался из-за стола и шагнул вперед, к четверым уставившимся на него хамам. Светланка воспользовалась моментом, чтобы налить и залихватски выпить.

— Ты смотри! — протянул с преувеличенным удивлением один из ухарей. — Возражает.

Владельцы свердов обнажили их и стали обходить Дира с двух сторон. Остальные двое оставили хозяйку, вытащили ножи, и адвансировались к Диру напрямую. Дир ухмыльнулся и выхватил сверд, но перестарался. Желая для пущего эффекта описать клинком дугу в воздухе, он выпустил рукоять. Крутанувшись, сверд упал на пол плашмя. В этот момент один из свердоносцев зашел Диру за спину, примеряясь и балансируя. Лезвие сверкнуло, поднимаясь для удара.

И тогда Хелье, метнувшись через стол, жахнул тяжелой жестяной кружкой примеряющемуся в профиль. Лучше было бы лавицей, но Хелье справедливо решил, что не сумеет ее, пудовую, поднять и задействовать достаточно быстро.

Ухарь согнулся, схватился левой рукой за профиль, но сверд не выронил. Второй свердоносец махнул клинком по направлению Дира. С неожиданной для такого большого и нетрезвого тела легкостью Дир увернулся от клинка и радостно, как показалось Хелье, ляпнул кулаком в морду ухарю. Тот качнулся, сделал два неровных шага назад, и рухнул на пол, разжав пальцы и выпустив рукоять.

Дир припал на одно колено и подобрал свой кладенец. Ухарь с помятым профилем атаковал его сзади, но Дир успел ускользнуть и в этот раз, и, перекатившись через себя и опрокинув столик и лавицу вскочил на ноги и встретил противника лицом к лицу. Хелье же, проскочив между оставшимися двумя ухарями, подобрал сверд поверженного и, чувствуя в ладони твердую холодную рукоять, сразу успокоился. Сверд в его руке вернул ему хладнокровие и нейтрализовал страх. Теперь он чувствовал себя как на учениях в Старой Роще. Он улыбнулся лучезарно.

— Ага! — крикнул он с азартом.

Двое с ножами, возможно, понадеялись, что пока они разберутся с Хелье, их свердоносный товарищ расправится с Диром, или, во всяком случае, займет его. Возможно, они просто боялись Дира. Так или иначе, вдвоем они бросились на Хелье.

Варанг смоленских кровей вскочил на столик, поводя клинком из стороны в сторону. Ухари хотели было выбить столик у него из-под ног, но каждый раз, придвигаясь, обнаруживали острие сверда в двух дюймах от своих переносиц. Они пытались наступать одновременно, чтобы запутать противника, но непостижимым образом острие оказывалось все там же, перед глазами. Казалось в дело пущены сразу два сверда. Наконец один из хамов схватил лавицу и, тяжело размахнувшись, ударил — по тому месту, где мгновение назад находились колени и бедра Хелье. Легкий, пружинистый и очень устойчивый, Хелье соскочил со столика и тенью переместился хаму в тыл. Тяжелая рукоять с увесистым блестящим поммелем приложилась к уху атакующего. Не щадящий размеренной своей жизни, пронзительно крикнув, хам опрокинулся на пол и замер. В этот момент второй ухарь с ножом исхитрился схватить Хелье за запястье. Посланец Олофа рванулся, уворачиваясь от ножа, зацепился ногой за лавицу, стал падать на бок и ударился головой о край стола. Сознание помутнело и стало расползаться отдельными слоями. Ухарь прыгнул вперед, выставив нож.

Мгновенно оценив ситуацию, Дир отбросил своего противника далеко в сторону вместе со свердом (противник упал и попытался встать, но получалось плохо) и тараном налетел на ухаря сзади, хватая руку с ножом и ломая ее в двух местах до того, как оба они упали, ухарь лицом вниз, Дир на него, сверху. Что было дальше, Хелье не видел.

Очнувшись, Хелье обнаружил, что лежит на полу, а Дир присел рядом и льет ему, Хелье, на лицо воду из большой глиняной кружки. Шведский посол замычал, захлебываясь, сел, и начал кашлять. Он тут же свалился бы на бок или на спину, но Дир придержал его за плечи.

— Ну, Сварогу надо будет чего-нибудь… э… преподнести, — предположил Дир. — Очухался ты. Напугал ты меня. Я думал — помрешь. Вон какую сливу себе набил.

— Хррр… ффф, — сказал Хелье. — Хорла! Д… дай сюда кружку.

Он вылил содержимое кружки себе на голову. В глазах двоилось и заваливалось по дуге влево.

— Ты молодец… — неуверенно сказал Дир.

— Не баси так мне прямо в ухо, — потребовал Хелье. — Усади меня вон… лучше… вон на ту лавицу. Да.

Он попытался подняться. И еще раз попытался.

— Ну?

— Что — ну? — не понял Дир.

— Помоги, что ли.

Дир поставил его на ноги, но ни стоять, ни ходить самостоятельно у Хелье не получалось.

— Надо его растереть уксусом, — посоветовала Светланка, наблюдая за действиями Дира.

— Не лезь, — огрызнулся Дир.

— Пошел ты! — разозлилась она. — Пропади ты пропадом! Ухожу я!

Дир усадил Хелье на лавицу и посмотрел на Светланку исподлобья.

— Ага, — сказал он.

Она сделала надменное лицо, повернулась, и пошла к выходу.

— Дир, а Дир, — попросил Хелье слабо. — Отведи-ка ты меня… тут есть пристройка… крайняя комната…

Он мутно осмотрел помещение. Четверо ухарей сидели у стены, Гречин связывал руки одному из них — остальные были уже связаны по рукам и ногам — а хозяйки не было видно.

Дир кивнул, встал, и, подумав, просто поднял Хелье на руки.

— Вот с ним и еть, — сказала Светланка злобно.

Хлопнула дверь в сенях.

— Эка змея, — заметил Дир, неся Хелье вон из крога, в пристройку.

— На нее там нападут, — предположил Хелье, еле ворочая языком.

— Да не уйдет она никуда. Не такая дура.

В угловом помещении Дир уложил Хелье на кровать.

— Слушай, — заговорил он. — Слушай, Аскольд…

— Х…

— А?

— Меня зовут Хелье.

— Ты сказал — Аскольд.

— Не б… не будем об этом.

— Хелье? Ну, что ж, пусть будет Хелье. Шведское имя?

— Датское.

— Ага. Ну так вот, Хелье. Ты мне жизнь давеча спас.

— А ты мне.

— Это не важно. Ты первый. И я теперь твой должник. На всю жизнь. Мы теперь, заметь, как братья. Это такой ростовский обычай. Ты тут отоспись покамест, отлежись, а завтра добро пожаловать ко мне. Я тут сразу за городом, по течению, у реки устроился, в доме рыбака, предпоследнем. Спросишь — покажут. Я хотел было ехать через три дня в Киев, к князю Владимиру в дружину. Но теперь не поеду. Теперь куда ты, туда и я. Пока не представится случай услужить. Со мною, правда, Светланка, она холопка моя, да еще жена есть, Анхвиса, да слуга мой, Годрик, из бриттов, мы вместе выросли. Есть еще лодка, на которой я собирался идти. Я в твоем распоряжении, весь как есть.

— А что с теми четверыми будет?

— Сейчас придет тысяцник, и их заберут к тиуну. А завтра их, наверное, будут судить и казнить. А может и нет. Не знаю. Я здесь проездом, обычаи мне не знакомы, и город мне не нравится. Астеры — дрянной народ. А ты?

— Я тоже проездом.

— А куда направляешься?

Хелье сделал усилие. В голове прояснялось постепенно.

— Тоже в Киев.

— Ну да! — обрадовался Дир. — Тогда вместе поедем! Не возражаешь? Это здорово! А зачем тебе в Киев?

— Невесту князю Владимиру сватаю.

— Шутишь? Ну да ладно. Надо, значит надо. Поедем вместе?

— Поедем. Только не завтра. Завтра у меня дела в городе.

— Послезавтра?

— Возможно.

— Так я буду ждать?

— Да. Жди.

ГЛАВА ШЕСТАЯ. ХЕЛЬЕ И НОВГОРОД

Эрик появился лишь утром, усталый и веселый, с солидных размеров мешком за плечом. Хелье перевернулся на другой бок и решил, что слушать не будет, а будет спать дальше, но Эрик опять рассказывал байки. Как он сговорился с князем, и как тот выдал ему грамоту и золото, и с помощью грамоты и золота он теперь поедет на Ладогу и будет там сооружать специальные полу-кноррир, полу-драккары, типа лонгшипов, для прохождения бурных вод между Исландией и Винляндом, который он вознамерился покорить и освоить с горсткой храбрецов. В мешке у Эрика брякало — очень похоже на золото. И в конце концов именно золотом и оказалось. Эрик запустил руку в мешок и бросил на кровать Хелье увесистый кожаный кошель. Хелье сел на кровати. Тут же в голове зашумело, но не сильно. Он потрогал шишку на лбу, у самых волос. Больно. Развязав тесемки кошелька, он обнаружил внутри золотые монеты.

— Мне пора, — сообщил Эрик. — Хороший ты спутник, Хелье, и очень хотел бы я, чтобы ты поехал со мной. Купи себе новую одежку.

— Племянника конунга убил Александр, — сказал Хелье.

Эрик круто повернулся к нему.

— А?

— Ты взял вину на себя. Ты не хочешь, чтобы об этом знали. Я никому не скажу, не бойся. Денег мне давать не нужно. Я, знаешь ли, не мальчик.

В глазах двоилось и троилось.

Эрик изучающе смотрел на Хелье.

— Не простой ты парень, Хелье. Мальчик или нет, но парень ты непростой.

* * *

К полудню Хелье чувствовал себя прекрасно. Нужно было попытаться поговорить с князем. Перед отъездом Эрик уверил его, что князь дома, в детинце. Но для начала следовало все-таки побродить по городу и зайти на торг, посмотреть на людей. В спешке серьезные дела не делаются.

Торг порадовал Хелье разнообразием и яркостью людей и предметов. Лавки и столы купцов и ремесленников, расположившиеся вдоль берега реки, были так многочисленны и пестры что, казалось, весь цивилизованный мир съехался сюда на популяцию посмотреть, себя популяции показать, и ближнего своего облапошить. Впрочем, облапошиванием здесь баловались редко — хранили купеческое достоинство. Немцы и славяне составляли примерно половину торговцев, остальные же были — кто откуда: скандинавы, италийцы, франки, какие-то бритые азиаты со смуглыми лицами и сине-черными волосами, а также, очевидно, киевляне, которые не очень рекламировали, что они киевляне. Лавки разнились конструкциями — от собственно лавиц и ховлебенков, предназначенных для сидения, но служивших прилавками, до целых торговых почти-домов, амбаров, складов с погребами. Обозы непрерывно подъезжали и разгружались, в Готский Двор носильщики несли и возили что-то тяжелое в мешках, а в нескольких приторговых скверах, огороженных плетнем, шли кулачные бои, представления скоморохов, какие-то мистерии, и народ, собираясь по периметру сквера, жевал хлебные корки и восхищался, воплощая таким образом древний римский лозунг «хлеба и зрелищ!» в Новгороде Великом. В Скандинавии тоже были торги, но какие-то большей частью прагматические, деловые, и веселились скандинавы в других местах, не на торгах.

В одном из скверов вниманием толпы завладел симпатичного вида парень с гуслями, одетый в стилизованный под недавнюю старину костюм. Гусляры носили такие сапоги и рубахи лет тридцать или сорок назад — один из учителей Хелье показывал ему рисунки. Кем это он прикидывается, этот парень, подумал Хелье. Явно какой-то персонаж времен большой войны Владимира с печенегами. Как же его звали, того гусляра? А! Баян. Точно. Я даже несколько саг помню, отрывочно. Былин. Здесь саги называют былинами.

Певец выдал на гуслях несколько каденций и зарядил малопонятную историческую сагу, состоящую из восьмистрочных неровных пассажей. Каждый пассаж он отмечал попаданием последнего слога в тонику.

— А как крикнет новгородец Стась Добрынюшке,

«Ты почто явился к нам, лицо упругое?

Аль не варят пиво в Киеве более?

Али теремы все заперты хорловы?

А возьму тебя я зá ухо за киевское,

А пойду тебя об стенку долбану тебя.

Новгородец я тупой, но с пониманием

Что от Киева не светит нам милости».

В толпе смеялись и мудро качали головами, одобряя таким образом глубинный демографический смысл виршей. Хелье слушал вполуха, повернувшись спиной к скверу и рассматривая издали товар в оружейной лавке. В какой-то момент он все же не выдержал и подошел ближе. Выбор свердов поразил его. Шведские, новгородские, и киевские сверды были ему хорошо знакомы и различались мало. Но италийские легионерские короткие клинки, франкские грубоватые но повышенной прочности, византийские изящные, а также польские длинные, арабские легкие, немецкие широкие, с драконами, петухами, гербами, змеями на рукоятках, кильонах и поммелях, с узорами на лезвиях, с кровостоками, с зазубринами, варварские бриттские бредсверды, сицилийские расширенные полупалаши — Хелье был совершенно очарован всем этим изобилием и хватался за все подряд, примериваясь, уточняя центр тяжести, пробуя лезвия ногтем. И совсем уже безумной выглядела странная кривая сабля из неизвестных краев. Купец, видя энтузиазм коллеги, похваливал товар и доверительно сообщал, что сицилианские клинки сделаны из дамасской стали. Хелье не верил, улыбался, кивал, и запоминал. Пока они с купцом переговаривались, что-то произошло на северном конце торга, и толпа хлынула туда. Помедлив, Хелье оторвался от созерцания зловещего великолепия и присоединился к толпе.

Два новгородца сцепились с двумя варангами. Славяне вооружены были топорами для рубки дров. У варангов в руках опасно сверкали боевые сверды. Пробные выпады чередовались с длинными паузами. Толпа вокруг подбадривала схватившихся восхищенными криками. Возможно, скоморохи и баяновы песнопения ей надоели, и она, толпа, ветреная и капризная, как пресыщенная женщина, возжаждала разнообразия. Славянская сторона стычки сыпала ругательствами, а варанги презрительно и, показалось Хелье, испуганно, молчали и скалились. Наконец один из новгородцев пошел в решительную атаку, размахивая топором. Варанг сделал обманное движение, пригнулся, и резанул свердом. Брызнула кровь из руки новгородца. В этот момент второй новгородец, удачно изловчившись, ударил противника ногой под колено и, когда тот отступил на шаг, пригибаясь — рубанул сверху. Варанг успел увернуться, но не совсем — топор рассадил ему плечо. Новгородец кинулся на второго варанга, и тот побежал. Толпа захохотала. Тут же кто-то, очевидно вдохновленный событиями, жахнул в вечевой колокол. Множество людей потянулось к пространству вокруг колокола, неожиданно быстро потеряв интерес к стычке. Двое раненых стояли на ногах. Новгородец стоял крепче. Поразмыслив и видя, что поддержки нет, он шагнул к варангу, прижимая окровавленную руку к животу, и что-то ему сказал. Варанг, очевидно, согласился. Вместе они направились к лавке, торгующей материей, на перевязку.

Хелье, посмотрев им вслед, подался за толпой в сторону вече.

Вечевой помост возвышался рядом с колоколом на пять локтей над землей, посередине площади — достаточно, чтобы с любой точки на площади участники могли бы видеть лицо говорящего.

— Новгородцы! — патетически скандировал оратор. — Доколе мы будем все это терпеть! Доколе, спрашиваю я вас, о новгородцы? Не подумайте, что я только к славянам обращаюсь! О нет! Не только славяне живут в Новгороде Великом! Али не ограбили на прошлой неделе пришлые нелюди Тевтонский Двор? Али нравятся италийцам приставания диких крыс к их женам и дочерям? Все мы новгородцы, у всех у нас здесь одна беда! Даже две! С одной стороны дикие разбойники в кольчугах, с другой — ковши! Кто там засмеялся? Али ты, добрый человек, думаешь, что киевские поборы тебя не касаются, что только купцы да ремесленники дань платят? А знаешь ли ты, что, чтобы Киеву свою долю получить, купцам да ремесленникам цены надобно поднять? А ковшам все мало! Что нам обещал Ярослав? Что дань уменьшит. Ну и что же? Уменьшил?!

Толпа гудела одобрительно, соглашаясь. Кто-то из купцов, стоящих рядом с Хелье, понимающе ему кивнул, и Хелье счел своим долгом ответить понимающим же взглядом. Да, оратор был прав. На самом деле, Хелье не знал, прав ли оратор, но было интересно — что же дальше?

Вскоре выступила какая-то приличного вида женщина, чью подругу изнасиловал варанг, повстречавший ее в Любашкином Кроге. Из толпы последовало предложение спалить Любашкин Крог, поскольку это вообще не крог, а вертеп, и если баба туда приходит, она должна знать, что ее там ждет, и так ей и надо. Возникли споры по этому поводу.

Тут на помост взгромоздился богатый купец и сообщил, что люди деловые готовы идти к Ярославу, дабы предъявить требования.

Человек пятьдесят самых знатных купцов и ремесленников потянулись к Готскому Двору, где они обычно собирались на толковище — направились, дабы обсудить пункты ультиматума и назначить представителя, как объяснил Хелье понимающий купец. Хелье пошел с ними.

Готский Двор очень ему понравился. Ряд жилых домов, амбаров и складов огорожен был ровным, мощным забором, который в определенных обстоятельствах вполне мог бы выполнять функции крепостной стены. Постройки выглядели очень добротно, с ровными симметричными стенами, надежными кровлями, удобными окнами, массивными дверьми. Над дверями нависали козырьки, поддерживаемые вертикальными стояками, явно изображающими колонны. Карнизы были резные. Построено было с размахом и расчетом на многие годы вперед. Хелье видел такие постройки раньше, в германских землях, во время паломничества в Рим. Очевидно, не зря германский властитель Хайнрих Второй считал себя продолжателем дела римских императоров. Строящие на века, всегда деловые и работящие, немцы, обитающие в самом сердце Европы, являли собою надежный ее костяк, оплот, краеугольный камень.

Смердов, холопов, и ремесленников помельче оттеснила немецкая охрана в тяжелых кольчугах. Ворота закрыли и заперли. Всю группу купцов и шестерых женщин — четырех владетельниц крогов и, как понял Хелье, двух хозяек хорловых теремов — пригласили внутрь одной из построек. Большая зала с высоким потолком — как в замке. Подбежали расторопные слуги с гроздьями пивных кружек в руках. Гости сели на стоящие по периметру помещения лавицы. Хелье, которого приняли за своего (Эрик прав — встречают по одежке) уселся ближе к углу, между сердитым новгородцем, торговавшим шелками, и улыбчивым немцем, промышляющим разной немецкого производства домашней утварью.

Хозяин дома, возможно, самый уважаемый купец в городе, обратился к собранию по-славянски, с сильным немецким акцентом, и говорил медленно, возможно для того, чтобы его понимали. Он вкратце описал положение и начал привычно председательствовать, указывая на поднявших руку и желающих высказаться.

— Что думать по повод сей уважаемый Йог Анн Удача?

Удача поднялся с места и горячо заговорил о несправедливости положения, недальновидности Ярослава, низости тупых варангов, и тупости и жестокости низов.

— Дело даже не в том, что шведы безобразничают, — заявил он рассудительно. — Со шведами мы могли бы сами управиться. Но под шумок распоясались наши местные тати и разбойники. Шведов можно узнать по кольчуге. А наших как узнаешь? Вчера по пути домой разговорился я со смердом. Смерд как смерд. Шагаем вместе. Прихожу домой — нет кошелька.

— У Репуха позавчера дом ограбили, — рапортовал кто-то с места. — Двух холопов убили.

Председательствующий поднял руку, подождал, и указал на другого купца.

— Беляк?

Беляк поднялся — степенный, важный торговец оружием.

— Это все разговоры праздные, — резюмировал он. — А мы здесь, чтобы решить, что делать.

— Надо выгнать варангов вместе с князем! — убежденно заявил кто-то вне очереди. — И пусть Константина заберут! Константин вертит князем, как хочет, а расплачиваемся за все мы!

Все разом зашумели. Кто-то соглашался, кто-то протестовал. Хелье сообразил, что «идти к князю дабы предъявить требования» было сказано для толпы. На самом деле следовало еще выяснить стоит ли с ним, князем, говорить.

— Он такой же, как его отец! — гудели старожилы, помнящие не по наслышке крещение Новгорода и методы, употребленные Добрыней и владимировой дружиной.

— Он сам полу-ковш, полу-варанг! — шумели люди среднего возраста, настроенные патриотически. — Что ему до наших интересов! А Константин вообще неизвестно кто! Темная личность!

— Он слаб! — возмущались те, кто помоложе.

Хелье молчал, и этим привлек внимание председателя. Председатель поднял руку. Когда говор стих, перст председателя указал на молчащего.

— Что думать новый поколений?

Нельзя выходить из роли, решил Хелье. Так удобнее.

— Думаю, что прежде, чем идти к князю или гнать его из города, следовало бы выяснить, чего хочет он сам.

Он просто слегка перефразировал одну из излюбленных поговорок инструкторов Старой Рощи: прежде, чем составлять план действий, узнай план действий врага, дабы не совпали планы ваши и не оказался бы враг в выигрыше благодаря совпадению этому.

Собрание задумалось. А что, здравая мысль, подумали купцы и содержательницы крогов. Но как узнать, чего хочет Ярослав?

— Надо у него спросить, — догадался кто-то.

В этот момент в дальнем углу, противоположном тому, в котором сидел Хелье, поднялся на ноги человек в обыкновенной купеческой шубе, которого почему-то никто не замечал ранее. Человек тряхнул головой и провел рукой по шее, высвобождая из под мехового воротника длинные светлые волосы. Новгородские купцы стриглись по большей части в скобку. Дружинники и тысяцники, особенно те, у кого волосы были погуще, предпочитали носить их длинными, а бороду стричь коротко. Судя по длине волос, ни к купеческому, ни к ремесленному сословию человек этот не принадлежал.

— Совершенно справедливо, — согласился человек. — Прежде чем судить князя, надо бы спросить — чего он хочет. И советоваться в его присутствии, а не у него за спиной.

— Князь! — выдохнул кто-то ошарашено.

Несколько голосов повторили:

— Князь! Князь!

— Заглазно обвинять правителя своего — грех, — веско сказал Ярослав, положив руку на плечо председательствующего. — Решив избавить вас, друзья мои, от греха сего, пришел я к вам, дабы не строили вы планов, не советуясь со мною, вашим законным повелителем и сердечным другом.

Хелье понравилась шутка, и еще больше понравилось, что, судя по реакции, никто, кроме него самого, не оценил княжий юмор. Таким образом он возвысился в своих глазах над остальными и стал вровень с князем интеллектуально.

— Увы, — продолжал князь. — Мне здесь приписывают тайные помыслы и даже враждебность. Друзья мои, уверяю вас, никаких тайных помыслов у меня нет. У меня есть желания, которые я не скрываю, сомнения, которыми я охотно делюсь с ближними, и опасения, которые со мной разделяют все жители Новгорода Великого. Я люблю власть — мне совершенно незачем это скрывать. Покажите мне правителя, который власть ненавидит. Нет таких, не так ли. Мне нравится вами править.

Он выдержал паузу, приняв на себя волну недоуменных взглядов.

— Править новгородцами — лестно, — заметил он.

За недоуменной волной последовала волна взглядов благодарных.

— Другого такого города на всем белом свете нет. Но, друзья мои, нельзя править городом, не заручившись одобрением горожан. Даже если бы я вас не любил, мне бы все равно пришлось бы поступать в соответствии с вашими интересами. Иначе вы сами давно бы меня прогнали. Невозможно управлять Новгородом только с помощью силы и угроз. Что я противопоставлю вам, сорока тысячам новгородцев? Сто пятьдесят ратников, половина из которых сами новгородцы? Повторяю, даже если бы я не любил вас, мне все равно пришлось бы вам угождать. А я вас люблю, дети мои, люблю всем сердцем своим, люблю, как ни один правитель вас не любил.

— Зачем же ты варангов к нам привел! — выкрикнул кто-то обиженный, но готовый, получив разъяснение, понять и простить.

— Зачем? — князь покачал головой. — Для защиты.

— От кого! Мы сами за себя постоим! — раздались голоса.

Князь улыбнулся грустно. Голоса смолкли.

— Что постоите, я знаю. Вашу храбрость я изучил хорошо. Храбрее новгородцев нет людей на свете.

Многие лица просияли воодушевленными улыбками. Даже Хелье почувствовал прилив гордости, хоть и вспомнил тут же, что в Новгород он прибыл только позавчера. Но все равно приятно было стоять среди всех этих храбрых людей и слушать любящего их князя.

— Я имею в виду всех новгородцев, — веско произнес князь. — Есть что-то в самом воздухе этого города, в воде Волхова, в лесных фрагранциях окрестностей, что делает людей, проведших в Новгороде хотя бы год, храбрыми новгородцами вне зависимости от того, откуда они к нам прибыли. Я не был новгородцем, когда княжил в Ростове. Я был тогда духом слаб и взглядом уклончив. Сегодня я новгородец — такой же храбрый, как вы все, здесь собравшиеся, и славяне, и немцы, и италийцы, и греки, и самоотверженные наши женщины.

Теперь уже на всех лицах сияли польщенные улыбки, а глаза шести управительниц крогов горели пылким преданным огнем.

Князь продолжал:

— Но есть на свете люди незнакомые с этой нашей храбростью. Например, князь киевский.

Ярослав выдержал паузу. Лица помрачнели.

— Который и сам был когда-то здесь посадником, но с тех пор многое забыл. И который принял решение удвоить дань Новгорода.

Возмущенный ропот пробежал по помещению.

— Это просто свинство!

— Это ни на что, хорла, не похоже!

— У ковшей аппетиты, хорла, знаешь ли…

— Подлые ковши совсем нас извести возблагонамерились!

Хелье подумал — кто такие ковши?

— Обжоры ненасытные!

— Чтоб им там пусто было!

— Имперские амбиции!

— Кийевер швайн!

Ярослав поднял руку. Все стихло.

— И грозит нам Киев, как всегда, ильдом и свердом.

В зале зашумели.

— Выстоим! — закричали самые воинственные.

Остальные благоразумно решили просто шуметь, но не высказываться индивидуально. Храбрость храбростью, а как-то неприятно — ильдом и свердом.

— Конечно выстоим, — заверил Ярослав. — Но, как я понимаю, друзья мои, лучше до этого не доводить! Выстоим — но сколько жизней потеряем, сколько домов пожгут киевляне, скольких женщин успеют взять наложницами!

Последнее замечание произвело сильное впечатление на женское крыло. Есть женщины, мечтающие стать наложницами, но это, как правило, натуры слабые, податливые, родившиеся в небогатых семьях. Среди хозяек крогов и хорловых теремов таких не было.

— Князь киевский, как я уж говорил вам, забыл новгородскую доблесть, — настаивал Ярослав. — Забыл ее и Добрыня.

Упоминание Добрыни произвело эффект, на который, видимо, рассчитывал князь. Чуть больше четверти века прошло с тех пор, как владимиров воевода насаждал в Новгороде константинопольскую веру. Методы были памятны старожилам, а молодое поколение наслушалось рассказов из первых рук. Ильдом и свердом.

— Но помнят они варягов, — продолжил Ярослав, коверкая слово на киевский лад, дабы подчеркнуть, что он имеет в виду ход мысли киевлян. — Не захотят они ссориться ни с конунгом шведским, ни с конунгом норвежским. Подумайте, новгородцы. Да, варанги повели себя недостойно. Да, они дикие. Да, они бесчинствуют! Но сколько их? И где они? В Ладожском Конце была большая драка. В Ремеслах не поделили десять сапов. Мне тут говорили — по улицам после заката стало не пройти. Будто раньше можно было.

Раздались смешки.

— Это не относится к теперешнему делу, — заметил Ярослав, — но я давно говорю вам, новгородцы — мне нужны добровольцы для поддержания порядка на улицах после заката. Я не могу им платить — никаких средств не хватит! Нужно, чтобы каждый дом выделил хотя бы одного воина. Кольчуга, сверд, да ховрег — много ли надо! Чтобы хоть до полуночи можно было из крога домой, с торга в крог. Третьего дня меня самого чуть не ограбили. Еще светло было, я возвращался с Подола в детинец. Выбежали какие-то двое, вот с такими вот мордами…

Присутствующие засмеялись. Хелье смеялся вместе со всеми.

— И что же? — полюбопытствовал кто-то.

— Пришлось кладенцом помахать, отступая, — признался князь. — Счастье еще, что кладенец при мне оказался. Ну так вот. С варангами мы уж как-нибудь поладим. А с Киевом не получится. Меня в детинце дожидаются посланцы с грамотой. Двадцать тысяч сапов годовых платили мы? Да. А теперь Киеву понадобились все сорок.

Волна ропота поднялась, прокатилась, усилилась, стихла на мгновение.

— Ну и прощелыга этот Владимир! — выразил кто-то в образовавшейся полу-паузе.

Тут же все притихли. Все-таки Ярослав — сын Владимира. Еще обидится!

— Только ли Владимир, — нарочито удрученно сказал Ярослав. — Если бы только Владимир! — он покачал головой. — У Владимира есть советники. Их много. А за советниками стоят киевляне. Неужто Владимир снимал бы с нас, новгородцев, последнюю рубаху без одобрения киевлян? Все платят — Муром, Ростов, Смоленск, даже Полоцк! Но больше всех — Новгород. А чем киевлянам не жизнь? Им при таком раскладе сеять-жать не надо. Все, что надо, купят — на наши с вами деньги, дети мои.

Опять все загудели и зароптали.

— У них нынче народу больше стало, — объяснил Ярослав, не прося слушающих умокнуть, но вместо этого просто перекрывая шум великолепным командным баритоном. — Вот и желают они…

— Проклятые ковши!

— … дань удвоить!

Теперь все говорили одновременно, возмущаясь и доказывая друг другу то, с чем и так были согласны.

— Какой же выход? — воскликнул кто-то.

Задним числом Хелье вспомнил, что уже слышал этот голос — в начале речи Ярислифа. Неужели только я один это заметил, подумал он. Впрочем, я ведь свежий, приехал вчера. А ярислифовы спьены наверняка из тех же купцов, к ним привыкли, вот и не замечают, что реплики подаются одними и теми же людьми. Впрочем, может быть я слишком подозрителен. Мне это все говорят — подозрителен ты, Хелье. И Матильда говорила. И пока я тут слушаю все эти речи да толкусь среди купцов, она там в Киеве с греком.

Ярослав поднял руку. Стихло.

— Есть выход, — сказал он. — Один-единственный. Но чтобы им воспользоваться, друзья мои, нужно вам стать за меня горой. Перед всеми. Перед Киевом. Перед варангами. Даже перед Константинополем. Не только вы, но и простые ремесленники, и смерды, и духовенство наше — все должны быть со мною единое-целое! Тогда будет выход.

— Какой? — настаивал тот же голос.

Ярослав выдержал торжественную паузу.

— Независимость, — произнес он с оттенком небрежности. Мол, я знаю, что вы все равно не согласитесь, так хоть подумайте.

— Независимость?

— От кого независимость?

— Когда независимость?

Ярослав улыбнулся. Снова все притихли.

— Есть Киевская Русь, — сообщил он и подождал, чтобы все присутствующие представили себе — есть она, Русь Киевская, ненавистная. — И есть Новгородский Славланд.

Молчание.

— Есть так же Швеция и Польша, — проявил кто-то познания в географии.

— Вот об этом я и говорю, — резюмировал Ярослав.

Мысль повисла в воздухе. Собрание напряженно думало.

Действительно, Новгород отличается от Киева не меньше, а больше Гнезно. Другие люди, другие мысли, даже язык другой. Ну, не очень другой. Но разница есть. А что понимаем мы речь тупых толстых ковшей — так мы и шведов тоже понимаем. И многое называем теми же словами, что и шведы — крог, торг, хувудваг, хвита, хорла, сверд, кнут, книга, ховлебенк. Так зачем же не стать нам независимым вольным краем? Зачем быть вассалами, если можно ими не быть?

Киев рассердится, и Киев придет с войском. Так он и так придет! Не можем же мы в самом деле сорок тысяч сапов Киеву каждый год отваливать! По сапе с каждого жителя, включая холопов!

— Правду ли говоришь нам, князь? — спросил кто-то.

— Странный вопрос, — откликнулся князь. — Зачем мне вас обманывать?

— Тебе лучше знать, зачем.

Ярослав вздохнул.

— Хорошо, — пожав плечами сказал он. — Я докажу вам, что говорю правду. Но обещайте мне, что станете за меня горой, когда убедитесь. Как только я дам вам доказательство, обратного пути не будет. Либо мы выстоим, либо нас всех убьют. Ну, некоторые выживут, так их сразу в холопья, и детей их тоже. Ну же. Обещайте!

Опять последовал ропот, но был он на этот раз другого оттенка.

Да решайте же быстрей, холопьи дети, подумал Ярослав раздраженно. Торгаши паршивые, барышники никчемные. Сорок душ, да пять владимировых спьенов, да двое моих, да еще человека три — люди Марьюшки, сестренки моей ненаглядной, ведьмы киевской. В руках этих пятидесяти колченогих торгашей — моя судьба, да, собственно, и моя жизнь тоже. Обидно-то как.

— Посланцы Владимира ждут, — напомнил он мягко.

— Что же суть? — вопросил молчавший все это время председательствующий. — Если доказательство предъявлено быть, то нужно соглашать. Но только если доказательство.

— Да, — подтвердил Ярослав.

Еще немного посомневавшись, новгородцы согласились. В конце концов, если доказательство окажется несостоятельным — что же, можно будет обвинить князя в обмане. Или, в крайнем случае, уехать в Ростов.

— Идемте со мной. — Князь и зашагал к выходу.

Нестройной колонной собрание покинуло Готский Двор, прошествовало по улице вверх, мимо часовни, через вечевую площадь, и оказалось у ворот детинца. Входить не решались, и Ярослав знал, почему. За воротами была дружина, ворота запирались быстро, а убитых или закопанных заживо в землю в детинце хватало — об этом знали.

Правда, предположить, что Ярослав вознамерился разом уничтожить всю состоятельную верхушку города, было почти невозможно. Последствия такой акции — грабеж бесхозных домов и складов, пьяный разгул, и сразу следующий за этим голод — были слишком предсказуемы. Но как мало значит логика, когда у тебя за спиной — запертые ворота, а кругом ратники с обнаженными свердами!

Впрочем, сверды пока что находились в ножнах.

Увидев на лицах сомнение, Ярослав сделал вид, что колеблется, а затем жестом подозвал к себе одного из ратников. Когда ратник подошел, Ярослав протянул руку к его сверду. Ни о чем не спрашивая, ратник вытащил оружие и, держа его за клинок, вручил князю. Князь оглядел сомневающихся и совершенно наугад (во всяком случае, так всем показалось) показал свободной рукой на Хелье.

— Подойди.

Что это он задумал, размышлял Хелье, подходя к Ярислифу-Ярославу. Не рубанет ли он меня? Как бы половчее отскочить.

— Держи.

Рукоять сверда оказалась у самого живота Хелье. Вопросительно поглядев на князя и оглянувшись на толпу, Хелье принял сверд в ладонь. Сверд был обычный шведский. Новгородские клинки были, кстати сказать, лучше — прочнее и легче, как Хелье успел убедиться. Он распрямил и снова согнул руку в локте, определяя центр тяжести сверда. Попробовал лезвие ногтем. Снова вопросительно посмотрел на князя.

— Хорошо ли ты владеешь свердом? — спросил князь.

— Неплохо.

— Ты уверен?

— Да.

Ярислиф прищурился.

— А по-моему плохо. Да и хлипкий ты. Мне нужен кто-нибудь, кто хорошо владеет.

— Я хорошо владею.

— Сомневаюсь. Эй, вон ты там! — князь указал на какого-то купца. — Иди сюда.

— Я хорошо владею свердом! — возмутился Хелье.

— Да ладно, — князь пожал плечами. — Пусть хорошо. Но мы найдем того, кто владеет им очень хорошо.

— Именно. Я очень хорошо владею.

— Ладно, ладно. Не шути. Иди, парень, не задерживай нас тут.

— Я не шучу.

Раздраженный упорством Хелье, князь повернулся к нему лицом.

— Что ж! Покажи свое искусство.

Купец, указанный князем, как раз подошел и встал на расстоянии трех шагов от князя и Хелье. Хелье указал левой рукой на какую-то точку в небе. Князь и купец одновременно повернули головы и посмотрели в указанном направлении. В этот момент Хелье, подавшись вперед и вбок, махнул свердом. Клинок описал в воздухе замысловатый зигзаг — по диагонали слева направо, вертикально вниз, и снова слева направо. Проделано это было молниеносно. Князь заметил движение, но не понял цели — сперва. Тут же цель выяснилась — сленгкаппа и рубаха купца оказались разрезанными спереди, сверху до низу. Купец сделал движение, разрывая таким образом последнюю держащуюся нитку гашника, и порты его упали к коленям. Гости снаружи и дружинники внутри детинца захохотали. Князь, посмеявшись вместе со всеми, положил руку на плечо Хелье и посмотрел ему в глаза. Тут Хелье и понял, что он дурак и что его провели, как мальчишку. Из купцов, бывает, получаются хорошие воины, а некоторые купцы специально учатся владеть оружием, но редкий купец поедет для этого в Старую Рощу. Щенок я, подумал Хелье. Обиделся, расхвастался. Кретин.

— Как зовут тебя, удалец? — спросил Ярислиф, когда смех стих.

— Аскольд, — ответил Хелье.

— Вот и хорошо. Следуй прямо за мной, вплотную. Если заподозришь что-то неладное, можешь рубить меня свердом. — Он посмотрел на остальных. — Согласны?

Они были согласны. Представление, в которое Хелье попал на правах главного действующего лица благодаря хитрости Ярослава, расслабило их, сняло напряжение. Купцы вошли в детинец.

— Ворота не закрывать! — приказал Ярослав. — Эй, кто там! — крикнул он по направлению княжеского терема. — Приведите сюда владимировых послов. Живо!

Один из ратников рысцой кинулся в терем. Пока толпа гостей переговаривалась и волновалась, а дружина нарочито скучала, Ярислиф открыто рассматривал Хелье, стоя к нему боком. Хелье, со свердом в руке, чувствовал себя нестерпимо глупо. Следовало выпутываться из дурацкого положения.

— Князь, я…

— Потом, потом, — отрезал Ярислиф безапелляционным тоном.

Наконец появились послы. Их было двое. Ярослав жестом пригласил их приблизиться.

— Новгородцы! — обратился он к пришедшим с ним. — Вот к нам тут гости из Киева приехали. Я их тут от вашего имени напоил, накормил, в бане помыл, на перину уложил, покрывалом укрыл, и приемом они довольны. Впрочем, давайте их самих спросим. Довольны ли вы приемом, гости дорогие?

Гости недоуменно переглянулись и кивнули. Они видели, что князь что-то затевает, но не понимали, что именно, и для чего в детинце целая толпа купцов. Не убивать ли их тут собрались?

— А привезли нам гости грамоту красивую от повелителя своего, князя киевского. И настала наконец пора знать вам, новгородцы, что в грамоте сей начертано десницею бестрепетной.

Ярослав протянул руку. Поколебавшись, один из посланцев вытащил из-за пазухи грамоту и подал Ярославу. Ярослав развернул свиток, быстро пробежал глазами текст, и зычно объявил:

— А написано в грамоте, что должны мы теперь, новгородцы, платить Киеву не двадцать тысяч сапов, но сорок. Ибо цены выросли на жирное киевское сало. Киевляне жалуются. Так ли это, гости дорогие? Выросли цены? Говорите, не стесняйтесь.

— Но, князь… — начал было один из послов.

— Ты, гость, на вопрос ответь, да чтобы внятно, чтобы новгородцы мои слышали. Дорого нынче сало? Да или нет.

— Дорого, но…

— А платить нам вменяется сорок тысяч сапов. Вот. Да?

— Э…

Князь показал грамоту послу, ткнув пальцем в нужное место.

— Так?

— Так.

— Что ж мы князю киевскому на это ответим? — обратился Ярослав к новгородцам, комически изображая задумчивость. — Жалко киевлян, конечно. Похудеют ведь.

Новгородцы неуверенно захихикали.

— Ну, — размышлял вслух князь, — киевлян жалко, но самих себя все-таки жальче. А посему…

Он в два движения порвал грамоту и небрежно бросил обрывки на землю.

— Таков наш ответ. Но ведь этого мало. Князь киевский может неправильно понять нас, людей простых, особенно если объяснять вы ему будете сложно. Так чтобы он понял все, как оно есть, вот другая грамота, старинная.

Он вынул из-за пазухи другую грамоту.

Эка он все просчитал, подумал Хелье. Хорош конунг Ярислиф, хорош. Я вот стою рядом с ним, со свердом в руке, и выгляжу — глупее не придумаешь. Может, зарубить одного из посланцев? Можно и самого конунга, но он должен сперва жениться на дуре Ингегерд.

— Эта грамота вменяет нам платить Киеву то, что мы ему все это время платили. Двадцать тысяч сапов. И платили бы дальше, а только обидел нас князь киевский. Не хочет он с нами дружить. Холопами своими нас мнит. Так чтобы больше не мнил…

И Ярослав порвал и эту грамоту.

Новгородцы восхищенно ахнули, а дружина посерьезнела.

— Счастливого пути, — пожелал Ярослав послам. — На вашем месте я бы поторопился. Завтра утром пошлем мы гонцов по всем хувудвагам Земли Новгородской, оповещать города и веси, и народ честной, что законы киевские не распространяются на нас боле. И ежели киевский гонец в добром коне нуждается, то не может он брать себе коня даром, ссылаясь на Закон Олегов, а должен он платить столько, сколько спросят у него коня оного содержатели. А ежели, в силу упрямства своего, заберет гонец коня силою, то будет он преследуем, ловим, и наказан по законам новгородским как конокрад, а конокрадам в Новгороде полагается в кипятке быть сваренными.

Только теперь осознали полностью новгородцы, что сделал князь. Стараясь сохранять бодрый вид, они расступились в стороны, пропуская киевских послов.

— Хорошо ли мое доказательство, новгородцы? — спросил князь серьезно.

Ответили ему не сразу.

— Да, хорошо, — сказал наконец знакомый Хелье голос.

— Поняли ли вы, на что мы вместе идем?

Новгородцы застеснялись отвечать.

— Я за вас, новгородцы, жизнь отдам, — заверил Ярослав. — А только вот что. Ежели усомнитесь вы хоть раз, да помедлите, буду я считать себя от обещаний свободным, и уеду с дружиной и варангами в Швецию, и пусть Владимир делает с вами все, что сочтет нужным.

У Хелье начала потеть ладонь. Последнее дело — потная ладонь на рукояти.

— Но верю я, новгородцы! Верю! Верю, что люди вы храбрые, добрые, и, главное, честные. Сказавши раз, переговаривать не будете. Идите же пока что по делам своим и да будет с вами Бог.

Обернувшись к Хелье, Ярослав добавил тихо, прозаическим тоном:

— Сверд ратнику отдай, с собой не неси.

Ратник подался вперед, и Хелье нерешительно протянул ему оружие. Князь, усмехнувшись, повернулся к Хелье спиной. До этого, очевидно на всякий случай, не поворачивался, машинально отметил Хелье.

Выходя из ворот с остальными новгородцами, Хелье прикидывал, что ему делать дальше. Возвращаться на торг? В крог? Бежать из города? Без сверда, в купеческой одеже, Хелье чувствовал себя беззащитным.

Его хлопали по плечу и спрашивали, где он так научился махать свердом, и смеялись нервно. Он отвечал машинально, не обращая внимания на смысл слов, ища глазами — ладью? коня? Наездник он был никудышный, навигатор, как недавно выяснилось, плохой. Держась середины улицы, стараясь оставаться в логическом центре толпы, идущей к торгу, Хелье прекрасно понимал, что за ним следят, и следят давно, с того момента, как он присоединился к толпе, шествующей в Готский Двор.

Торг одним махом превратился в расширенное вече. Новости обсуждались горячо, предложения выдвигались непрерывно. Стоит ли верить князю? Да. Соединил князь с нами свою судьбу. Что же теперь будет? Не будем платить Киеву. Это хорошо. Не платить всегда лучше, чем платить. Но Владимир может придти с ратью. Да. И что тогда? Будем драться, где живем. Он нас всех в землю вобьет. Не вобьет — мы ему нужны живыми и платящими. В крайнем случае, если не выстоим, будем платить, как раньше.

К Хелье подходили, как к человеку, державшему острие сверда в непосредственной близости от ярославовой шеи. Ему задавали вопросы. Его благодарили. Его хвалили.

К пристани подошла ладья, за ней вторая. Очень соблазнительно выглядели несерьезные швартовы. В оружейной лавке напротив поблескивали клинки. Схватить сверд, перерубить швартовы, и отчалить! По течению! Но всего в пятидесяти шагах грозно покачивались на свинцовой пологой волне Волхова княжеские драккары. Несколько взмахов весел, один крепкий порыв ветра в парус, и киль драккара протаранивает насквозь жалкую купеческую скорлупку.

Захочет ли князь выяснить, кто Хелье на самом деле? Хорошо бы, если так. Тогда бояться нечего. А вдруг не поверит? А вдруг решит, что я и вправду подослан? Что я спьен, либо убийца? А если уже решил?

Ну, если уже решил, то после того, как подосланный падает за борт, в спину ему с драккара летит легкое но прочное копье дружинника.

Глупое какое положение, хорла.

Часа три провел Хелье на торге, слоняясь между лавками и следя, чтобы вокруг было людно. Но солнце клонилось к закату, и постепенно торг начал пустеть. Сперва пекари, а за ними торговцы квасом и пивом, погрузили пустую тару на повозки. Затем торговцы сукном, все еще обсуждая княжеское решение, разошлись по домам, заперев лавки. Тут уж и все остальные начали складывать и прятать утварь.

Хелье шагнул к оружейной лавке.

— Не одолжишь ли сверд до завтра, добрый человек? — спросил он хозяина.

— Я бы и рад, парень, — ответил хозяин, — но у меня очень строгий учет и плохая память. Ежели чего не учту — забуду, и тогда все пойдет прахом. Прости уж.

Хелье повернулся и пошел по протоптанному вдоль реки тракту по направлению к Евлампиеву Крогу. Ждать пришлось недолго. За первым же поворотом ему навстречу вышли четверо ратников.

— Сам пойдешь, — спросил один из них, — или тебя волочь?

Будь теперь июль, Хелье бы попытался — пробежать десять шагов до воды, прыгнуть, и проплыть под водой столько, сколько смог бы, а там — пусть стреляют. Но был март, и был вечер, и было холодно, и помнилась Балтика. Ратники глядели на него, держа в руках ховреги.

— Сам пойду, — с тоской отозвался Хелье.

Кружным путем они привели его в детинец, втолкнули в какую-то пристройку, сарай, возле терема, захлопнули и заперли дверь.

В углу, успел заметить Хелье, было сено. Ощупью он добрался до сена и сел.

Прошел час, затем второй. Взошла луна, лунный свет влился сквозь щели в наружной стене. Хелье нехотя поднялся и без особого энтузиазма исследовал стены, пол, потолок, и дверь. Как он и ожидал, вариантов побега было немного, и все они предполагали наличие у пытающегося бежать какого-нибудь орудия — клина, сверда, ножа, топора. Люди, способные не выпускать тебя из виду в течении целого дня уж позаботятся, чтобы место, где они тебя до поры до времени оставили, было надежным.

Хелье снова сел и стал ждать. Прошел еще час. Наконец дверь отворили.

Вошли двое, один из которых внес зажженный ховрег и тут же воткнул его в стенное крепление. Был он доброго роста и крепкого телосложения мужчина с длинными, вроде бы каштановыми, волосами и мрачным взглядом. Тонкие губы сжались, глаза оставались спокойными.

Второй визитер оказался самим Ярислифом.

— Поговорим? — предложил Ярислиф, останавливаясь посреди помещения.

— Надо бы, — согласился Хелье, вставая.

— Как тебя на самом деле зовут и зачем пожаловал ты в Новгород? — спросил конунг.

— Зовут меня Хелье, конунг. А приехал я по поручению конунга шведского Олофа. Мне нужно говорить с тобою наедине.

Ярислиф склонил голову вправо.

— Плохо, — заметил он. — Лучше сразу скажи всю правду.

— Я говорю правду.

— Нет. Правда то, что ты приехал по поручению, а также, возможно, что тебе нужно видеть меня наедине, и желательно, чтобы в этот момент у меня не было сверда, а у тебя был бы. Поручение дал тебе вовсе не Олоф Шведский, который прислал бы обыкновенного посла с охраной, и зовут тебя вовсе не Хелье, хотя по-шведски ты говоришь чисто.

— Как это — не Хелье?

— Так. Хелье с такой мордой не бывают.

— Что такого в моей морде! — возмутился Хелье.

— Ничего особенного. Не обижайся. Но не шведская у тебя морда. Смоленская. Поэтому думается мне, что послал тебя не Олоф, а кто-то другой. Возможно, женщина. Возможно, очень молодая. Возможно, родовитая.

Хелье был возмущен до глубины души. Он хотел этого разговора, он не собирался врать или скрывать что-либо, он прибыл в Хольмгард, чтобы поговорить с Ярислифом о дочери конунга! Почему ему не верят? При чем тут смоленская морда?

— Как видно, ты не собираешься мне ничего рассказывать, — предположил конунг.

— Собираюсь. Хорошо, не хочешь наедине — не надо. У Олофа есть дочь, зовут ее Ингегерд, ей пятнадцать лет, и Олоф хочет, чтобы ты взял ее в жены.

Ярослав усмехнулся.

— И он послал именно тебя именно об этом мне сообщить?

— Да! Он предпочитает тебя Олафу Норвежскому, который хочет на ней жениться.

— Предпочитает?

— Он предлагает ее тебе.

— Точно мне? Не Папе Римскому?

— Не веришь — не надо! — огрызнулся Хелье, отворачиваясь.

Эка нескладно врет, подумал Ярослав. Молодой какой, совсем мальчик. Ну и стерва сестренка моя. Никого ей не жалко.

— Житник, — обратился он к подручному. — Поговори с человеком наедине. Узнай у него, чего именно добивается сокровище наше Марьюшка. А я покамест пойду полякам грамоту напишу.

Житник кивнул. Ярослав вышел.

— Ну, как дела? — спросил Житник, помолчав.

— Кто такая Марьюшка? — спросил Хелье.

Житник покивал с таким видом, будто ждал именно этого вопроса, и был уверен, что это не вопрос вовсе, а обходной маневр, что Хелье прекрасно известно, кто такая Марьюшка.

— Мы тебя целую неделю ждали, — сообщил он. — Припозднился ты. Планы поменялись. Что с тобой теперь делать — ума не приложу. Взял бы я тебя к себе в службу, но ты так глупо попался, что хуже некуда. И возраст тут твой не при чем, малоумие твое — врожденное.

— Не знаю я никакой Марьюшки, — сказал Хелье, глянув на дверной проем. Между ним и открытой дверью был только Житник. Рискнуть?

Он недооценил Житника. Обманное движение не произвело на последнего никакого впечатления. Уже вдыхая вольный воздух, в двух шагах от проема, Хелье ощутил резкую боль возле плеча. Он вскрикнул. У Житника была стальная хватка. Фаворит Ярослава вернул Хелье на место — перед собой — подержал, посмотрел пойманному в глаза, и нехотя ударил его в скулу.

Хелье упал навзничь. Его подняли, хлестнули по щеке, чтобы в голове было не так мутно, а потом ткнули в живот, и он сразу сел на корточки, ловя воздух широко открытым ртом.

— Куда это ты собрался, не спросясь? — осведомился Житник, возвышаясь над Хелье. — Дурак.

Взяв Хелье за волосы, он поднял его на ноги. Снова боль в верхней части левого бицепса. Житник повел качающегося Хелье вон из пристройки, пересек с ним детинец, подождал, пока дежурный ратник отопрет ворота, и вывел пленника на улицу. Ворота за ними закрылись. Житник, волоча Хелье, проследовал дальше, вниз, к Волхову. Не доходя до вечевой площади, они остановились возле какого-то дома с запертыми ставнями. Луна освещала покосившееся крыльцо.

— Следовало бы тебя утопить в речке, — сообщил Житник, ослабляя хватку. — Но зачем делать одолжение врагам? Они и сами с тобой прекрасно управятся. Далеко ты не уйдешь. Наверняка они где-то здесь, твои люди. Ждут. Эржбета тоже.

Он покачал головой, усмехаясь, повернулся к Хелье спиной, и проследовал обратно к детинцу.

Хелье не знал, что и думать, но был рад неожиданному освобождению. Что теперь? Добраться до Евлампиева Крога, помыться, поесть, и поспать. Кто это меня ждет? Где?

Стараясь держаться в тени стен, Хелье направился к Волхову. Хотелось побежать, но он сдерживался. Хоть бы облако закрыло луну, что ли. На улице было слишком светло, и белая купеческая рубаха выделялась на темно-сером фоне ночных теней.

Услышав топот копыт сзади, Хелье все-таки побежал, но бежать пришлось недолго. Вскоре его обогнали двое всадников с ховрегами и загородили проход, а третий всадник остановился у него за спиной. Двое спешились и, держа коней под узцы, приблизились вплотную, а третий вынул из ножен сверд.

— Повернись, — сказал голос за спиной.

Голос был женский. Хелье повернулся. Женщина поднесла ховрег к его лицу, но он успел разглядеть ее черты — красивые, тонкие, слегка восточные. Русые волосы, возможно с рыжиной. Большие, очень синие глаза. Презрительные губы. Безупречный овал лица. Тонкая рука, держащая ховрег. Мужская одежда.

— Совсем еще мальчишка, — определила женщина, воркуя низким, бархатным, слегка простуженным голосом, разглядывая Хелье. — Неужели нельзя было подобрать кого-то получше да поумнее. Даже жалко как-то.

Она убрала ховрег от лица Хелье и кивнула спешившемуся. Хелье почувствовал, как ему сзади на шею накидывают веревку. Он подался назад, обернулся, и схватил то, что было ближе всего — зажженный ховрег. Спешившийся попытался вырвать ховрег у Хелье из руки. Вдвоем они качнулись, сперва назад, затем вбок. Конник со свердом примеривался, как бы ткнуть Хелье клинком, но спешившийся мешал. Лошадь, которую женщина держала под узцы, подалась вперед. Хелье сделал отчаянное усилие, рванул ховрег за древко, и угодил им, ховрегом, лошади в глаз.

Обезумевшая от боли и страха, лошадь заржала и встала на дыбы, качнувшись в сторону и сбив женщину с ног. Спешившийся отскочил, чтобы не быть раздавленным копытами. Хелье упал и откатился в сторону. Вскакивая на ноги, он увидел прямо перед собой стремя. Лошадь полетела с места галопом, но он успел схватить — левой рукой стремя, а правой луку седла. Рывком он вполз на спину лошади, стараясь не выпустить луку, и оказался лежащим поперек на бешено подпрыгивающем седле. Если я не сумею удержаться и свалюсь, мне конец, подумал он. Яростно вскрикнув, он переместил плечи и голову к гриве, а ноги к крупу. Схватившись за гриву скачущей лошади, он утвердился в седле и нащупал повод.

— Подлец! — услышал он крик женщины. — Да езжайте же за ним, дураки! Живее!

— Стой! — закричал спешившийся. — Стой, приамова хорла!

Лошадь сама летела к воде, прямым, как ей казалось, путем. Хелье слышал за собой топот копыт — всадники устремились в погоню. Он попробовал управлять обезумевшей кобылой. Она не слушалась. Единственное, что он сумел сделать — не дать ей слететь по пологому склону прямо к Волхову. Вместо этого, натягивая повод, он заставил ее взять правее, к утесу, выступающему над берегом возле торга. У края утеса лошадь остановилась и, возмущенно заржав, начала разворачиваться. Конников отделяли от Хелье двадцать шагов. Хелье дернул уздечку и, притянув колени к подбородку и, чудом не запутавшись в стременах, оттолкнулся от седла заваливающейся на бок кобылы, крутанулся в воздухе и головой вниз полетел в воду.

Он проплыл под водой так долго и так далеко, как смог. Вынырнув, он оглянулся. Ховреги над утесом. Видят? Не видят?

По тому, что стрела вошла в воду в двух локтях от его головы, Хелье понял, что видят, и снова нырнул. На этот раз он плыл под водой не прямо к середине реки, но по диагонали, используя для большей верности течение. Когда он снова вынырнул, ховреги вдали превратились в едва заметные точки, медленно передвигающиеся вдоль берега. Вскоре на луну наконец-то наползло облако и поверхность реки стала почти черной.

Доплыв по течению до окраины, Хелье выбрался на берег даже не прислушиваясь. Ему было все равно, найдут его или нет. Он очень замерз, стучал зубами, устал, вымотался, и был абсолютно равнодушен к жизни. Он долго колотил в дверь Евлампиева Крога, пока наконец не услышал за дверью шаги. Испуганный голос Евлампии спросил:

— Кто там? Иди отсюда, а то сейчас сторожей подниму.

— Это я, — сказал Хелье хрипло. — Хелье.

Застучали засовы. Дверь открылась и Евлампия, простоволосая, в одной длинной рубахе, со свечой в руке, уставилась на Хелье испуганными сонными глазами.

— Ети хвиту мать!.. — пробормотала она растерянно. — Заходи, чего встал.

Хелье шагнул в сени. Евлампия закрыла дверь, задвинула засовы, и еще раз оглядела гостя. Хелье стоял столбом, не чувствуя тела. Покачав головой, Евлампия взяла его за локоть.

— Пойдем, — сказала она. — Тебе в баню нужно. Иначе до завтрашнего вечера не доживешь.

Они пересекли крог и вышли к двери, ведущей на задний двор.

— Подержи, — велела Евлампия.

Хелье негнущимися пальцами взял у нее свечу. Евлампия отворила засовы.

Оставив Хелье в предбаннике, Евлампия пошла разводить огонь. Через полчаса Хелье, сидя на полке, начал медленно приходить в себя. Его оттирали какими-то тряпками и обмахивали веником, обливали водой и снова оттирали, по какой-то особой новгородской методе. Удивленно рассмотрели его серебряный нательный крестик и ничего не сказали. Его клали на живот, переворачивали на спину, мяли, терли ладонями, и в конце концов привели в осмысленное состояние. Голая и пышная, вовсе не плотная, Евлампия поддавала пару, меняла веник, поила Хелье водой и бодрящим свиром, выводила в предбанник остыть, и снова заводила в парную. У нее начисто отсутствовала талия, а ноги были коротковаты, зато полная грудь с большими сосками поразила возвращающегося к жизни Хелье совершенством линий, а щиколотки умилили неправильностью и беззащитностью.

Сидя в предбаннике, завернутый в простыню, Хелье глотал бодрящий свир, икая и тараща глаза. Он был очень возбужден, но двигаться уже не мог. На него надели сапоги и накинули сленгкаппу, и повели, шатающегося, через леденящий кожу воздух заднего двора в жилую пристройку. Видимо, он уснул на ходу, поскольку когда он в следующий раз открыл глаза, то обнаружил, что лежит на перине, под покрывалом, голый, в невиданном дотоле помещении, а рядом с ним примостилась и легко поглаживает его по шее и безволосой еще груди радушная хозяйка. Очевидно, это была хозяйкина спальня. Хелье потянулся сладко, помычал носом, и перекатился на хозяйку. Пышное ее тело показалось ему удивительно мягким, податливым, теплым и уютным. Его, это тело, было очень приятно целовать. В нужные моменты оно становилось вдруг упругим и очень женственным — во всяком случае, ему так казалось. Хозяйка Евлампия постанывала неожиданно высоким, жалобным голосом, обнажая мелкие но крепкие зубы, и обнимала его пухлыми мягкими руками. В какой-то момент он проснулся полностью, задрожал всем телом, и крикнул протяжно юношеским ломким тенором, а через несколько мгновений сознание выключилось окончательно.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ. ОХОТА НА ВАРАНГОВ

В следующий раз Хелье проснулся ближе к полудню и обнаружил, что лежит один на мягкой перине и чувствует себя превосходно. Зевнув и потянувшись сладко, он укрылся с головой, вдыхая запах, свой и Евлампии, и сразу возбудился. Может, она скоро придет, подумал он и стал ждать.

Она действительно вскоре зашла с серебряным подносом. Хелье перевернулся на спину и высунул голову из-под покрывала. Не говоря ни слова, она водрузила поднос ему на живот, вернулась к двери, тщательно задвинула все три засова, присела на постель и посмотрела томно. На подносе помещалась кружка с дымящимся бодрящим свиром, горбушка хлеба, щедро намазанная маслом, и комок смолы.

Хелье вдруг сообразил, что действительно очень голоден. Еще ему хотелось ссать, но с этим можно было повременить. Он быстро съел хлеб, отпил половину кружки, и стал жевать смолу, а Евлампия все сидела на постели, иногда поглаживая его по колену через покрывало. Свесившись с кровати, он опустил поднос на пол, выплюнул на него смолу, и сразу приник к Евлампии. Вообще-то ей следовало бы помыться после ночной любви, как, впрочем, и ему тоже. А может и нет. Запах ее пота не раздражал, даже наоборот, притягивал, как только Хелье к нему привык — крепкому, свежему, молодому. Он поволок Евлампию на себя и уложил на спину. Некоторое время он возился с тесемками на лаптях и онучами, стаскивал с нее юбку, спеша снимал с нее рубаху, выдирал из-под нее покрывало, и, лежа поверх нее, укрывал себе спину, ютясь и одновременно зверея от нетерпения. Евлампия принадлежала к категории женщин, которым не нужно много двигаться, чтобы возбудить себя и любовника. Чем меньше движений, тем сильнее возбуждение. Хелье вошел в нее без всяких усилий и сразу остановился, повинуясь желанию и инстинкту, а не опыту, которого не было.

Вдвоем они долго нежились, почти не двигаясь. Полная и красивая грудь Евлампии вздымалась все судорожнее, мягкие большие бедра охватывали торс Хелье все настойчивее, и стонала она все жалобнее, улыбаясь виновато. Пик истомы наступил, и тогда Хелье, больше не сдерживаясь, но помогая Евлампии, стремительно пошел к этому пику сам, судорожными рывками, а Евлампия все таяла, расползалась под ним, становясь все мягче и податливей, и несколько раз вскрикнула, а потом вдруг, успокаиваясь, отвернула лицо, прижала щеку к подушке, и тихо заплакала. Хелье слегка растерялся и все гладил ее по мягким растрепавшимся волосам, приговаривая «что ты, что ты… не плачь…»

Возможно очень давно, в доисторические для северо-восточной Европы времена, какая-то праславянка удержала таким способом легкомысленного любовника, порывавшегося уйти, может быть к другой женщине, или к друзьям у костра, сразу после оргазма. Взяла жалостью. Возможно, ее примеру последовали еще несколько таких же остроумных девушек. Также возможно, что благодаря этому нехитрому способу удерживания мужчины возле себя, эти девушки давали больше потомства, чем другие, от которых мужчины уходили сразу по достижении изначальной природной цели. Этот славянский женский послеоргазменный плач начисто убивает чувство удовлетворения, а нежелание женщины назвать причину своей тихой северной грусти заставляет мужчину предполагать самое худшее — и оставаться, дабы поправить положение. Сегодня, в виду социальных условностей, законов и прогресса, плач в конце акта утратил свой первоначальный смысл и вызывает лишь недоумение, но, как в случае большинства славянских традиций, иррациональная стойкость данной традиции не проявляет тенденции к снижению.

Понемногу Евлампия успокоилась и перестала плакать безутешно, но при этом так жалобно посмотрела на Хелье, что он тут же снова почувствовал себя защитником слабых и благодетелем обделенных и вернулся в сочащуюся жаркой влагой хвиту, и на этот раз ласкал и ублажал Евлампию очень долго, радостно постигая основные принципы обоюдного сдерживания и томительного, щемящего растягивания времени, пока время это не начало расползаться, распадаясь на лоскуты, тончать, и в конце концов просто растаяло, а трение двух тел друг о друга сменилось скольжением. Евлампия всплакнула несколько раз.

Полежав в расслабленном состоянии поверх Евлампии, уткнувшись носом в пухлую влажную шею, Хелье понял, что всему есть пределы и дальше он просто не выдержит. Он сполз вдоль ее тела, касаясь попутно губами мягкого живота, паха, бедра, и колена, встал на пол, качнулся, и шагнул к окну. Отворив ставню, он обнаружил, что окно выходит на короткий крутой склон, ведущий прямо к Волхову. Встав на подоконник, пригнув голову, упершись локтем в раму и придерживая свободной рукой полувозбужденный хвой, Хелье дал волю физиологии. Дугообразная струя заблестела на полуденном солнце. Воздух был все еще по-майски теплый, и Хелье подумалось, что, может быть, в Новгороде другой климат, мягче и ровнее, чем в Скандинавии, и возможно такой же удобный для жизни человека, как климат Италии. Захотелось в Италию.

В этот момент за дверью раздались шаги и кто-то властно и бесцеремонно стукнул кулаком несколько раз. Хелье продолжал безмятежно ссать, а Евлампия посерьезнела и всполошилась. Стук повторился. Визитер явно спешил. Может быть, помимо этого визита, у него было запланировано много других дел в городе.

— Кто там? — крикнула хозяйка крога.

— Открывай, хозяюшка, поговорить надо, приамова хорла! — раздался голос за дверью.

Хелье узнал голос. Когда ссышь, прерываться вредно, и может случиться казус, но как долго держится дуга, не сбавляя силы!

Евлампия выскочила из постели. Стук повторился.

— Дайте же честной женщине одеться, аспиды! — закричала Евлампия, после чего настолько бесшумно, насколько могла, переместилась к окну и несколько раз быстро ткнула пальцем Хелье в ягодицу. Он обернулся, продолжая ссать.

— Это за тобой, — сказала Евлампия одними губами, делая большие глаза.

Хелье закивал и поднял брови, указывая таким образом на невозможность действовать немедленно. У физиологии свои законы.

Евлампия метнулась к кровати, схватила рубаху и растерянно посмотрела по сторонам. Одежду Хелье она давеча снесла в крайнюю гостевую. И что же теперь?

Хелье кончил ссать и слез с подоконника. Евлампия кинула ему рубаху. Он быстро одел ее через голову и стал похож на одного из древнегреческих героев в ранней юности — рубаха едва доходила ему до бедер и смахивала на тунику.

Комод. Кровать. Лавица. Спрятаться было решительно негде. Хелье снова влез на подоконник и, пока Евлампия спешно одевалась и подпоясывалась гашником, выдвинулся наружу спиной вперед, ухватил кромку и поперечную балку, повис на руках, качнулся, закинул ногу на балку, подтянулся, и оказался на соломенной крыше, не слишком пологой, но и не очень крутой. Даже если пришедшие за ним обойдут пристройку, его не заметят. Угол пологого склона более или менее совпадал с углом крыши, и только очень высокой человек смог бы разглядеть Хелье, а новгородцы были по большей части низкорослы. Вот Дир бы его заметил — здоровенный! Но Дир был ростовчанин.

Хелье слышал, затаив дыхание, как Евлампия отпирает дверь, как в спальню входят сразу несколько человек, как один из них подходит к окну. Ну и нравы, подумал он. Так вламываться к женщине имеет право только муж. Хотя, возможно, дурные манеры новгородцев объяснялись экстренностью положения.

— Варангов укрываешь, хозяюшка! — зычно объявил кто-то укоризненным тоном. — Где варанг? Отвечай хорошенько!

— Какие варанги, что ты мелешь! — возмутилась Евлампия. — Аспиды, вламываются в спальню к женщине!

Раздался звук пощечины.

— Вот такие варанги! — произнес голос. — Или такие? — прозвучала еще одна пощечина.

Сверд бы мне, подумал Хелье с ненавистью и страхом. Я б им показал, какие варанги. Ну и скряга же этот торговец, что не одолжил мне сверд! Жалко ему!

— Где швед, говори, хорла!

— Нет здесь никаких шведов! — крикнула Евлампия. — Я вас всех, бесстыдников, запомню! Все в холопьях будете, как только тиуны узнают, что вы тут вытворяете!

Раздалась третья пощечина.

— Перестань ее лупить без толку, — услышал Хелье еще один голос. Женский. Это была не возмущенная просьба, это был приказ. Хелье показалось, что и этот голос ему знаком. — Поищите в гостевых. Кто-то видел варанга, переодетого немецким купцом. Милочка, не останавливался ли у тебя давеча немецкий купец?

— Останавливался, — ответила Евлампия. — Уехал вчера утром.

— Ну вот как все просто, — сказала обладательница командного голоса. — Вам, олухам, только бы рукоприкладством заниматься. Подержите ее за руки, что ли. Вот так, правильно. Теперь разведите ей руки в стороны.

Это не на меня лично облава, подумал Хелье. Это вообще на всех наемников облава. И, скорее всего, только в этом конце. Но под шумок давешняя красотка, если это она, и двое ее подручных, ловят именно меня. Бедная Евлампия! Ей сейчас достанется. Из-за меня. Если, конечно, она не надумает сказать им, где варанг. Может и надумает. Как нужен сверд!

Если доберусь до торга, подумал он, просто возьму все, что нужно, силой. И вернусь сюда. Объяснить этим негодяям, где швед. Смелые они больно — вдесятером на одного предполагаемого варанга.

Голос командной женщины звучал снизу — слишком тихо и вкрадчиво, чтобы можно было разобрать отдельные слова. Затем Евлампия вскрикнула. И еще раз вскрикнула.

— Ну? — спросила командирша, повышая голос.

— Нет! Нет! — закричала Евлампия.

Можно было попробовать убедить себя, что все эти новгородские дела с ловлей варангов его не касаются, что он находится во враждебном городе, и, в конце концов, если несколько новгородцев решили замучить свою землячку, при чем тут житель Хардангер-Фьорда, сигтунец наездами, смоленских кровей? Но Хелье и без того чувствовал себя свиньей. Да и дрожал от страха, к тому же, а от страха дрожат, когда бездействуют. Поэтому он нарочито шумно повернулся и полез по продольной балке вверх. Внизу, под соломенной крышей, этот маневр услышали и оценили. Там все стихло, и через мгновение копье вышло вертикально сквозь крышу в каких-то дюймах от бока Хелье. Перебирая руками и ногами, он добрался до верхнего поперечника и перекатился на другую сторону. Справа был задний двор, слева крог с лоскутно-черепичной, а не соломенной, крышей, а за забором, на улице, стояли трое, и они его заметили.

Снова забравшись на поперечник, Хелье побежал по нему, балансируя, и прыгнул на черепицу, слегка подвернув ногу. Перебежав на противоположную сторону крыши крога, он соскочил в примыкающий к стене соседний двор и кинулся к открытой калитке, за которой сидела на лавице пожилая пара — очевидно, хозяева, соседи Евлампии.

— Швед убегает! — закричали спохватившиеся трое.

— Ловите его, ловите! — закричал пожилой хозяин дома. — Мудрено ли! Видано ли это! Житья от этих шведов нет никакого! Всех девок перепортили! — Он понизил голос, заговорщически обращаясь к супруге: — Молодые ребята, проворные, сейчас они его схватят, клеща этого.

— Поделом, — откликнулась супруга возмущенным контральто. — Нет, ну какой гад, а! Еще убегает!

Бежать босиком было очень неудобно. Хувудваг был неровный, бугристый, да и подвернутая щиколотка давала себя знать. При этом евлампиева рубаха, слишком короткая для Хелье, то и дело вздымалась до пояса, и было неудобно перед преследователями. Ему повезло — ни у одного из троих преследователей не оказалось стрел. Лук был. Один.

Вскоре Хелье сообразил, что вообще бежит не туда, куда надо. Бежать стоило к торгу. Люди, склонные к темным делам — а избиение наемников по одиночке, хоть и поддерживаемое мирным населением, несомненно было делом темным — не любят совершать эти дела открыто, в людных местах. А Хелье бежал в противоположную сторону, прочь от Новгорода.

Преследователи не отставали. Вооружены они были тяжелыми топорами.

Неширокий хувудваг уходил в сторону от реки, поднимаясь по склону. Впереди и слева, внизу, виднелся нестройный ряд рыбацких хибарок. На воде покачивались ладьи. Хелье сжал зубы и прыгнул с хувудвага вниз, на поросший колючей травой и покрытый еловыми иглами склон. Он упал, но тут же поднялся и понесся, скользя, прыгая и балансируя, вниз по склону.

Преследователи оценили маневр и тоже переместились на склон, мешая друг другу. Расстояние между ними и Хелье увеличилось.

Всего хибарок было шесть. Хелье ринулся к пятой, предпоследней, и стукнул в дверь кулаком. Оказалось не заперто. Он ворвался внутрь. Помещение разделялось на две части несерьезной перегородкой. Рыбак жил в правой части. В левой наличествовал сундук в одном углу и копна сена в другом. На сундуке спала, ругаясь во сне последними словами, Светланка. На сене располагались Дир и массивная молодая женщина, возможно это и была его жена. В четвертом углу дремал, присев к стене, какой-то сморчок.

— Сверд! — крикнул Хелье. — Мне нужен сверд! И сапоги, — добавил он, посмотрев на свои расцарапанные грязные ноги. — Быстрее, Дир! За мной погоня.

Дир, несмотря на медлительность в формировании мысли, отлично понял ситуацию. В один миг он был на ногах, со свердом в руке.

— Сколько их? — спросил он сипло, голосом только что проснувшегося человека.

— Трое. Не в них дело!

— А в чем?

— Евлампиев Крог! Там человек десять. Евлампия в опасности.

— Ага, — сообразил Дир. — Эта… Смахни Светланку с сундука. Выбери себе сапоги по размеру, и порты, и сверд по руке, там их четыре. А я пока займусь погоней. Трое, говоришь?

— Да.

— Не церемонься со Светланкой.

Видя Хелье в нерешительности, Дир шагнул к сундуку сам и действительно смел с него мрачно смотрящую на происходящее Светланку. Она выругалась длинно и замысловато. Дир поднял крышку. В этот момент в сенях застучали подошвы сапог.

— Эгей, добры молодцы, — обратился Дир к вбегающим. — В гости ходят, когда зовут.

— Ты нам не нужен, — заверил его один из преследователей. — Нам нужен вот этот, который без портков.

— Я не о нужности говорю, — ответил Дир наставительно, — а о вежливости. Бросайте топоры, люди добрые.

— Нам нужен он! — злобно выкрикнул преследователь.

— Мне тоже, — ответил Дир. — Бросайте топоры, а то ведь, заметь, плохо вам будет.

В сундуке действительно лежали четыре клинка, в специальном отсеке. Хелье взял один, наугад, и вытащил из ножен.

— Оденься сперва, — заметил Дир. — И женскую рубаху сними. Так вы бросите топоры или нет, хорла? — спросил он, слегка повышая голос, и, не давая преследователям времени ответить, пожал плечами и двинулся на них. Один из преследователей замахнулся топором, но тут сморчок, еще минуту назад недвижно сидевший в углу, схватил его сзади за руку и сбил с ног неожиданно сильным ударом в затылок.

— Годрик, не вмешивайся, — велел Дир недовольно. — Холопья обнаглели, — пожаловался он одновременно облачающемуся в порты Хелье и двум оставшимся стоять преследователям. — Суются без спросу, действуют без приказа.

Он махнул свердом над головами преследователей. Те присели, втянули головы в плечи, и выронили топоры.

— Дружка своего с собой заберите, — распорядился Дир. — Быстрее. Я в раздражении, только что проснулся, в пузе пусто.

Один из ополченцев все понял и кинулся к лежачему. Второй замешкался, и Дир пнул его ногой. Ополченец мотнулся в сторону локтей на пять и упал, подвывая. Теперь он тоже все понял и, вскочив, взялся за ноги лежащего. Первый ополченец подхватил поверженного под мышки.

— Правильно, — сказал Дир. — И вот что. Ежели я вас еще раз увижу, все равно где, вы пожалеете, что на свет родились. И родная мать вас назад принять не захочет после того, что я с вами сделаю. Вон отсюда.

Двое поспешно вышли, транспортируя третьего.

— Подожди надевать сапоги, — сказал Дир. — Эй! Хелье! Подожди, тебе говорят. У тебя вон ноги в кровище. Годрик, кувшин и перевязку.

Годрик выскочил из хибарки и тут же вернулся с указанным.

— Сапоги мои тебе не пойдут, — отметил Дир. — Великоваты. — Он оглянулся, критически оглядел ноги большой женщины, а затем ноги Хелье.

— Надень анхвисины сапожки, — резюмировал он.

Хелье затянул гашник, надел чистую рубаху Дира, доходящую ему до пят, развязал гашник, подтянул рубаху, затянул гашник, и сказал:

— Нет.

— Мои тебе велики.

— А годриковы?

— До чего тупой народ — шведы. Или кто ты там. Кто такой Годрик, по-твоему?

— Не знаю.

— Холоп он. Холоп, да к тому же из варваров. В саксонских землях родился. Благородному воину холоповы сапоги носить не след.

— А женские можно?

— А женские можно, если умеешь за себя постоять. Я вот хоть с ног до головы в женское оденусь — кто посмеет надо мной смеяться?

Хелье понял, что Дир прав. Над Диром смеяться никто бы не посмел.

Годрик вымыл ему ноги, наложил на ссадины листья подорожника, и обмотал сверху льняной перевязкой. Несмотря даже на перевязку, сапожки Анхвисы оказались велики. Но не слишком.

— Ничего, — заверил его Дир. — Купим потом новые.

— Спасибо, — Хелье кивнул Диру. — Ну, я пошел.

— Куда?

— Бить этих гадов.

— Каких гадов?

— Я ж тебе сказал! Евлампиев Крог. Они там бесчинствуют, варангов ищут, так с Евлампией могут чего дурное сотворить.

Он не стал объяснять подробнее.

— Ага, — рассудил Дир. — Что ж, пойдем, посмотрим.

— Ты не ходи.

— Нет уж. Я ж сказал, что я твой должник. Куда ты, туда и я. Что ж ты думаешь, я так пошутил, что ли?

— Хорошо, — согласился Хелье. — Только быстро. Бегом. Хорошо?

— Ладно. — Дир обернулся к Годрику, одновременно пристегивая сленгкаппу. — Ежели кто сунется, убивай не жалея. Надоел мне Новгород. Рад, что уезжаем. Тоже мне, нашли где город построить. Холодно, сыро. Еще б на Неве построили. Дураки. И то сказать — печенег кудлатый на печенеге, славяне только по названию. Славян тут почти не осталось.

Хелье не стал оспаривать эту демографическую гипотезу — времени не было.

Вдвоем они побежали по хувудвагу к Новгороду. Дир несколько раз останавливался, чтобы перевести дыхание, и махал рукой — беги мол, я догоню — и действительно догонял Хелье, бегущего не очень быстро из-за боли в поврежденных ступнях.

Над Евлампиевым Крогом поднимался дым.

Две дюжины завсегдатаев толпились на улице, перебрасываясь бессмысленными фразами. Хелье заприметил у забора сгорбленную, содрогающуюся фигуру. Подбежав, он тронул Гречина за плечо. Гречин обернулся. Он не стал ничего говорить, а Хелье не стал спрашивать.

Пожар явно не собирались тушить. Какой-то малый стоял возле калитки, жуя пряник, и тупо смотрел на огонь, охвативший правую часть крога и соломенную крышу пристройки. Рядом с малым помещалось ведро с водой. Возможно, он собирался тушить пожар вместе со всеми. Хелье выхватил из руки малого тряпичный мешок и вывалил пряники на землю.

— Эй, ты! — тупо удивился парень.

Хелье макнул мешок в ведро, прижал мокрую ткань к лицу, и ринулся в дом. Он не ждал, что Дир последует за ним. Дир последовал, макнув в то же ведро край сленгкаппы.

Пробираясь сквозь месиво огня, гари и дыма, со свердом в руке, Хелье не думал ни о чем, не предполагал ничего, и не надеялся ни на что. Было очень жарко, дышать было трудно, и следовало остерегаться, маневрировать, и рисковать. Дверь в пристройку оказалась сорванной с петель. В проходе ничего не было видно из-за дыма. Хелье выскочил обратно в крог, чуть не столкнувшись со следующим за ним Диром, вдохнул, и, сдерживая дыхание, вернулся в проход и, полагаясь на память и подсознание, направился, зажмурившись, к хозяйкиной спальне.

В спальне оказалось неожиданно светло и ясно. Горела пока только кровать — на нее бросили зажженный ховрег — да занялась часть крыши со стороны крога. Посередине спальни, на полу, повернувшись на бок, свернувшись в клубок, отбросив одну пухлую руку в сторону, мирно спала Евлампия.

Женюсь, подумал Хелье, бросая сверд и кидаясь к ней.

Он понимал, что безумен, но не хотел правды. Он сознавал, что вина его велика, но знал, что он не единственный, кто в ответе. Он отдавал себе отчет, что никто на этой грешной земле, будучи знакомым со всеми деталями сложившейся ситуации, не сочтет его виновным — кроме него самого и, наверное, Создателя.

Евлампия не спала. Евлампии здесь больше не было. Было лишь тело, безжизненное и бесполезное, неподатливое, чужое. Кровь сгустилась и запеклась поверх совсем небольшой раны под левой лопаткой, раны, нанесенной одним точным движением, направляющим тонкое лезвие. Лицо трудно было узнать — настолько оно было разбитое, заплывшее, с приподнятой расплющенной верхней губой и выбитыми зубами.

Спальня Евлампии словно ждала прихода Хелье, словно желала ему показать, что именно здесь произошло. Теперь, когда он все это увидел, пламя охватило крышу, поползло по стенам, заискрилось. Хелье не очень сопротивлялся, когда Дир, схватив за шиворот и за руку, вытолкнул его в окно. Хелье упал на склон, покатился вниз, остановился, сел. Дир выбрался за ним, прихватив брошенный Хелье сверд.

Некоторое время они шли вдоль самого берега — шел, в основном, Дир, волоча и подталкивая Хелье и тихо ругаясь, проклиная, почему-то, опять же печенегов кудлатых. Какие печенеги, думал Хелье, что он плетет. В конце концов Хелье взял себя в руки и даже огрызнулся на Дира, когда тот в очередной раз собрался его подтолкнуть. Хелье забрал у него сверд.

— Проклятое место, — определил Дир когда они подходили к рыбацкой халупе. — Все у них не так, всегда у них «свой путь», самомнение на двух телегах не увезти — он у них Великий, их Новгород, видите ли. Куча сараев с кастрюлей вместо вечевого колокола, а туда же — великий! Годрик! Эй, Годрик! Налей нам пива, что ли.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ. СТАРЫМ ИЗВЕСТНЫМ ПУТЕМ

Анхвиса испуганно посмотрела на двух мрачных мужчин, вошедших в хибарку, и даже Светланка не решилась никого обругать. Мужчины сели на пол в углу, сверды положили рядом. Дир взялся за кружку, а Хелье уставился в пространство.

— Может, прямо сейчас отчалим? — спросил Дир.

— Можно, — ответил Хелье безразличным тоном.

— Вот и хорошо, — оживился Дир. — Годрик! Грузимся!

Он залпом выпил и пошел помогать холопу своему.

Сундук переволокли в ладью. Женщины, тихо переговариваясь, вышли из хибарки, сопровождаемые зорким Годриком.

Ладья была больших размеров, чем скандинавские лодки. Половина кнорра. Соснового происхождения мачта показалась равнодушному Хелье слишком тонкой. Женщины сидели рядышком на корме — массивная Анхвиса и маленькая тощая Светланка — трогательно положив руки на колени.

Годрик, увидев, что Дир берется за вторую пару весел, высказался так:

— Недальновидный хозяин мой и кошелька придержатель, не лучше ли было б, ежели бы за вторую пару орудий гребли водяной взялся бы дорогой гость и попутчик?

— Пусть отдохнет, — ответил Дир.

— И все же, драгоценный мой хозяин, позволь мне…

— Дай-ка мне весла, — поддержал холопа Хелье.

Дир посмотрел на Хелье, потом на Годрика, и отдал весла. Не то, чтобы он понял, для чего это нужно. Просто поверил на слово. Раз холоп и друг согласны, значит, что-то в этом есть.

Облизнув палец, Годрик выставил его вверх и, определив направление ветра, прочертил в воздухе линию, диагонально расположенную к направлению течения реки. Дир кивнул и стал расправлять парус. Хелье машинально отметил, что Анхвиса взялась за торчащий у стьйор-борда, у самой кормы, руль.

Сперва было трудно — они шли против течения, да к тому же двигались к середине реки, где течение сильнее, чтобы проследовать мимо Новгорода на солидном расстоянии, дабы не видно было их лиц. Так объяснил Годрик. Дир не очень понял, для чего это нужно, но спорить не стал.

Когда Новгород остался позади, они снова приблизились к берегу, и ладья пошла быстрее и легче.

Усиленная гребля действительно отвлекла Хелье от давешних событий. Бездумно — взмах, гребок, взмах, гребок. Через несколько аржей Дир сменил Годрика на веслах, и Годрик занялся парусом, что-то прилаживая, передвигая, направляя — и ладья полетела еще быстрее. Ветер усилился, в лицо полетели брызги. Ладья вошла в Ильмер, освобожденный ото льда раньше срока благодаря трем необыкновенно теплым неделям подряд.

Огромное озеро встретило путников неприветливо и сварливо. Годрик, весьма толково ориентирующийся в местной географии, в том числе политической, не стал убирать парус, но сделал несколько навигационных жестов. Дир сел к рулю, подвинув Анхвису, и, следя за жестикуляцией Годрика, стал направлять ладью. Наметился солидный крен вправо, обусловленный ветром и волной, и Хелье, втянув весла, переместился по указанию Годрика на противоположный борт, для устойчивости. Ладья взлетала на гребни, опасно с них падала, и снова взлетала. Вскоре Светланку начало рвать. За ней последовала очередь Анхвисы. Дир и Хелье сдерживались, а на Годрика качка никак не влияла.

— Может, к берегу ближе подойдем? — крикнул Хелье.

Годрик отрицательно мотнул головой. Ладья шла напрямую через желтую воду Ильмера.

— Пираты. Лучше прямо и быстро, — объяснил Дир и тут же перегнулся через борт, не выпуская, тем не менее, руль.

Прошла, казалось, целая вечность, но в конце концов река Ловать, спокойная и гостеприимная по сравнению с Ильмером, приняла ладью в свое лоно. Через некоторое время Хелье снова взялся за весла.

К вечеру заметно похолодало. На закате Годрик, явно руководящий, если не стратегией, то, во всяком случае, тактикой речного похода, заприметил слева по курсу рыбацкое селение. Причалили и постучались в дом, показавшийся Годрику наименее враждебно выглядящим. Хозяин, старый рыбак, действительно оказался радушным, долго отказывался от платы, но в конце концов согласился взять четыре сопы. Годрик исполнял также обязанности казначея.

Расположились на соломе. Хелье уснул сразу, и Дир вскоре за ним. Женщины некоторое время сплетничали и зубоскалили вполголоса. Годрик лег последним, обойдя селение, сбегав на проходивший вдоль реки хувудваг, осмотрев его, вернувшись и проверив запоры и ставни. Встал он раньше всех и вышел куда-то.

Хелье проснулся сразу за Годриком, дрожа от холода. Протерев глаза, он поднялся, походил по помещению, понаблюдал за спящими вповалку рядышком женщинами, выволок сверд, который захватил с собой из ладьи, из ножен, и вышел на воздух, чувствуя пустоту в душе и сердце, действуя просто по привычке.

Иллюзии по поводу мягкого климата в Земле Новгородской рассеялись. Какие-то южные ветры принесли в тот год в славянские земли тропический воздух, вскрыли реки, растопили Ильмер, обогрели и обласкали прибалтийские селения, и пропали, и теперь все возвращалось на круги своя. Стоял самый обыкновенный легкий и неприятный мартовский мороз. Вдоль берега прохаживался Годрик, изучающе разглядывая местную флору. Хелье кивнул ему, и Годрик махнул рукой, что совершенно не соответствовало его статусу дирова холопа.

— Только б река не замерзла до того, как доберемся до волока, — высказал он опасение, но особой озабоченности в его голосе не слышалось.

— Ты правда бритт? — спросил Хелье.

— Я правда бритт, — ответил Годрик. — Всем бриттам бритт. Волосами покрыт.

— А? — не понял Хелье.

— Не обращай внимания. Я рад, что ты с нами. А то Дир скучал все это время без друзей. Теперь ему будет веселее.

Некоторое время Хелье смотрел безучастно на ловатскую гладь.

— Заботишься о хозяине? — спросил он.

— Больше о средствах. Когда Дир скучает, он ест за десятерых. Столько еды уходит без толку. Еда — не развлечение.

Помолчав, Хелье ощутил, как на него накатывает страшнейшая тоска. Говорить было лучше, чем молчать.

— А как ты к нему попал? — спросил он.

— Он тебе не говорил? Росли вместе. С семилетнего возраста. В Ростове. Его отец купил моих родителей, и меня в придачу, в Манчестере. Люди мы не простые. — Помолчав, он добавил: — Мой прапрадед был конюхом у самого Ланцелота.

— Ланцелота? — Хелье смутно помнились легенды, старые, и, на его взгляд, глуповатые. Какой-то, вроде, круглый стол, но не в кроге, а в замке, какие-то витиевато и торжественно глаголющие герои и благородные женщины, коварные драконы, поездки за Граалем, волшебник со светящимся посохом, и совершенно специальный сверд со странным названием, с помощью которого можно было покорить весь мир несмотря на торчащие под боком безупречно функциональные римские легионы, обошедшие весь свет, контролирующие добрую половину обойденного, и ни разу не имевшие дела с драконами.

— Это который с женой конунга спал? — спросил он.

— Сам ты спал! — возмутился Годрик. — Никто с ней не спал! Все сплетни. Хорла, люди все время сплетничают, это просто верх неприличия!

— Что значит — никто? Конунг, надеюсь, все же спал с нею?

— Конечно спал. Но об этом не обязательно говорить вслух, это личное дело каждого, особенно если он конунг. Странные вы люди — скандинавы. Ничего святого у вас нет, и очень плохие манеры, очень. Дикие вы все. Датчане хуже всего, конечно, но новгородцы и ростовчане не далеко ушли.

— Ростовчане не скандинавы, — заметил Хелье. — Может, только частично.

— Все одинаковы, что скандинавы, что астеры, что ковши. Дикость.

— А римляне?

— Римляне цивилизованные. Этого у них не отнимешь. Гады, конечно, но цивилизованные.

— А греки?

— По-разному. Есть такие греки, с которыми и знаться-то противно.

С этим Хелье был согласен, хотя былой злости на греков не чувствовал.

— Вообще, — продолжал Годрик, — уровень цивилизованности любого народа можно определить по его охотничьим традициям. Самые примитивные традиции — у датчан. Это не их вина — на их дурацком промозглом полуострове, помимо лосей, никакие животные не водятся. И не зря. Противное место. Круглый год туман, ни рек тебе, ни гор, а уж как дождь зарядит, так неделями не перестает. Только сами датчане могут такое выдержать. А на лося — какая охота? Выдумки никакой не нужно. Лоси такие же тупые, как сами датчане.

Меж тем восстали ото сна Светланка и Анхвиса, растопили печь, и, потребовав у хозяина съестного, быстро приготовили завтрак. Дир проснулся последним, сбегал к реке поссать, вернулся, и, пристыженный неуемной язвительной Светланкой, сбегал еще раз на речку и вернулся умытый. Годрику за общим столом сидеть не полагалось, и, взяв со стола горбушку хлеба и кусок солонины, он ушел искать баню, о существовании которой сообщил ему давеча рыбак.

Стряпня дировых женщин показалась Хелье неожиданно вкусной, а бодрящий свир рыбака слишком жидким.

— Не налегай так на сало, — велела Анхвисе Светланка. — Скоро в дверь не влезешь, корова дойная.

— Я не налегаю, — смущенно возразила Анхвиса и улыбнулась застенчиво салу в своей миске.

— Знаю я тебя, — заворчала Светланка. — Как в Киев приедем, так небось жрать будешь, как три ростовских свиньи. Все захочешь попробовать. Ах, я это еще не пробовала, ах, я то еще не пробовала.

— Ничего лучше псковских пирожков на свете нет, — объявила Анхвиса. — Всю-то жизнь бы только бы их и кушала бы. Жалко, что во Пскове мы недолго пробыли.

— Ты там всем глазки строила свои хорловы, — заметила Светланка. — Псковские любят коров дойных вроде тебя. Кушала бы она, скажи пожалуйста!

— Ну уж и любят. Ты сама всем глазки строила.

— У меня это просто такое развлечение, — объяснила Светланка. — Я люблю издеваться над мужчинами. А ты растаяла вся, как на тебя смотреть стали. Жрала пирожки и таяла, жрала и таяла.

Анхвиса смущенно хихикала, не забывая класть время от времени скромный кусок сала в крупный упругий рот.

Прибыл Годрик и сообщил, что баня находится в полуарже, публичная, внаем, и владеет ею некий Харя-баньщик. Окончив завтрак, вся компания направилась в баню. Других развлечений в поселке не было.

— Все население земель славянских из Ростова вышло, — объяснял Дир внимательно, как казалось, слушающему Хелье. — Варанги все переиначили, чтобы получилось лестно для них. Придумали, что было завоевание, сперва Рюриком, потом Олегом. На самом деле Рюрика и Олега пригласили с дружинниками, чтобы они за плату и постой защищали земли от набегов и поборов. Самим славянам было не с руки.

— Почему же? — спросил Хелье.

— Были другие дела. Земля, наследие предков.

— А от кого нужно было защищать? — спросил Хелье наивно.

— Как от кого! Ты знаешь, сколько кругом врагов? Те же печенеги.

— А они тогда были?

— Печенеги всегда были, — наставительно сообщил Дир. — Печенеги еще до Римской Империи были.

— Как же славяне от них защищались? До Олега?

— Своими силами. А потом стало не с руки. Но варанги нас обманули. Они стали объединять земли и строить свою империю. Есть такое Содружество Неустрашимых. Слыхал?

— Нет.

— Ну вот, видишь. Содружество хочет отнять весь мир у славян. До самой Иберии.

— А разве славяне владеют всем миром?

— Конечно. Ну, не славяне, но их потомки. Они и забыли уже, что они славяне. Все эти франки, галлы, и прочие. А Содружество Неустрашимых — это люди крайнего севера. Раньше они все жили в Англии, но потом разрослись.

— А кто в нем состоит? В Содружестве?

— Старые семьи варангов, кто же еще. Самые родовитые и знатные. Италию они уже присвоили, и всю Скандинавию, только астеры еще держатся, да Ростов, старый центр земель славянских. А в Киеве им власть пришлось разделить с Владимиром. Не по зубам им оказался Владимир.

— А он не принадлежит к ним?

Дир презрительно посмотрел на Хелье.

— Ничего-то вы, шведы, не понимаете, из того, что у нас тут происходит. Владимир — не варанг какой-нибудь. Владимир любит славян. Он сам славянин.

— Отец его был варанг.

— Отчасти. Но мать у него — из обыкновенных ковшей.

— Я слышал, из иудеев.

— Кто это тебе сказал! — возмутился Дир. — Ковши, как есть ковши. Не подарок, конечно, но — славяне. А Владимир — великий он. С ним не шутят. Давай вместе пойдем ему служить?

— Это как получится, — ответил Хелье. — Может и пойдем.

Баня стояла отдельно от других строений поселка. Тропинка шла от реки вверх по диагонали. От хувудвага баня была скрыта густыми хвойными зарослями, возможно неспроста, хотя дымок над трубой наверняка был виден на многие аржи вокруг.

Баньщик успел к приходу честной компании натопить печь. Хелье посмотрел сперва на Годрика, а затем на Дира. Отдельно на Светланку. И отдельно на Анхвису. И вдруг засмеялся.

— А? — спросил Дир, готовый тоже засмеяться.

Хелье хлопнул его по массивному плечу.

Баньщика уведомил заранее предупредительный Годрик. И даже успел, судя по суетности движений баньщика, ему заплатить и пообещать еще. Дир, возможно, считал, что баньщик натопил баню по собственному почину, в надежде, что скоро местность посетит Дир собственной персоной. А женщины, каждая по своим причинам, даже не задались вопросом, почему печь уже натоплена. Натоплена — вот и хорошо, вот и ладно.

Баньщик предупредил, что где-то в округе расхаживает леший, и что его, если он появится, следует чурить, и показал, как именно. Нужно было изящно взмахивать по направлению к лешему запястьем правой руки и говорить «Чур, чур!» И тогда он уйдет.

Годрик вышел на воздух, а молодые люди тут же разделись до гола. Женщины помогали друг дружке. Дир не обращал на них никакого внимания. Огромный и голый, он плеснул воды в печь и, эхая с хвоеволием, взгромоздился на полок, небрежно поправив хвой и намеренно глубоко дыша. Немного подумав, Хелье присоединился к нему. Девушки заняли противоположный полок. Тощая Светланка легла на тощий живот вдоль полка, а массивная Анхвиса стала охаживать товарку веником — дрянным, как заметил Дир. Баня в поселке была одна, и баньщику незачем было особенно стараться, запасаясь утварью и следя за ее, утвари, состоянием. Возможно, местные приходили со своими личными вениками.

— Что ты так терёшь! — возмутилась Светланка, не поднимая головы, пристроив лоб на скрещенные руки. — Тери вдоль. Вдоль тери.

Анхвиса стала тереть вдоль.

— Вот, совсем другое дело, — одобрила Светланка. — У поясницы похлеще. Вот, хорошо. По пяткам теперь, по пяткам тери. Вот, молодец.

— Ну что, хлестнуть тебя? — спросил Дир.

— Нет, — ответил Хелье. — Нужно будет — сам себя хлестну.

— А меня?

— А для тебя есть баньщик, ежели очень хочется. А то можно Годрика позвать.

— Шутишь?

— Почему же?

— Вот ведь шведы какие странные, — удивился Дир. — Неужто я позволю холопу себя веником бить!

— А баньщик?

— А что баньщик? Баньщик ремесленник. Что, в Швеции позволяют холопам… много?

— По-разному, — ответил Хелье, подумав. — Но, вроде бы, предрассудков меньше.

— Предрассудки бывают у христиан, — наставительно объяснил Дир, глядя на нательный крестик Хелье. — У людей же благородных бывают устои. Если холопьев не воспитывать и в строгости не держать, они свое место забудут, и в мире настанет путаница.

— И все пойдет прахом, — добавил Хелье.

— Именно. Неизвестно будет, кому воевать, кому сеять, кому править. Свое место всем надо знать, на этом все и держится.

— В общем, именно это и есть главный план Содружества Неустрашимых, как я понимаю, — заметил Хелье.

— Нет, — возразил Дир. — Содружество действительно заботится об иерархии. Вот только в ихней иерархии, заметь, самыми главными являются шесть варангских семей.

— А женщины?

— Что — женщины?

— Где они в справедливой иерархии?

— При чем тут женщины? — удивился Дир. — У женщин своя иерархия. Они сами по себе.

Хелье решил не оспаривать эту точку зрения.

— А все-таки скажи мне, — попросил Дир. — Как ты в Новгород попал? Я понимаю — Киев. Но какие дела у человека могут быть в Новгороде.

— Тебя я верю, — ответил Хелье. — Знаю, что не выдашь. И поэтому скажу. Сказать?

— Скажи.

— По поручению.

— Не понял.

— У меня было поручение к Ярославу.

— Ну да! От кого?

— Не имею права говорить. А теперь у меня новое поручение.

— К кому?

— К Владимиру.

Дир посмотрел на него с таким неподдельным уважением, что еще три дня назад Хелье стало бы стыдно.

— Вообще же, — добавил он, мрачно, почти физически ощущая пустоту в душе, — морока вышла с этими поручениями, и деньги пропали по пути, но тут уж ничего не поделаешь. Я не ради денег взял на себя поручения.

— Это-то как раз понятно, — заметил Дир с еще большим уважением и понимающе закивал.

Если понятно, то объяснил бы мне, чего уж там, подумал Хелье.

— А ты бы… не замолвил бы за меня словечко? — спросил Дир, понижая голос. — Как увидишь Владимира? Чтоб меня в дружину взяли без… э… проволочек всяких и интриг?

— Попробую, — равнодушно ответил Хелье. — Обещать ничего не могу.

— Да, конечно, — поспешно уверил его Дир. — Ну, брат Хелье, изумил ты меня. Восхищен я тобою. Мало того, что ты мне жизнь спас… а насчет денег — бери у меня, сколько хочешь! У меня много. В случае чего, пошлю Годрика в Ростов, к отцу, он еще привезет.

Теперь уже Светланка лупила Анхвису веником, явно получая от процесса хвоеволие, а Анхвиса подвывала, «Ой-йой-йой!» но видно было, что и ей приятно.

— Эка бабы оттягиваются, — заметил Дир одобрительно. — Бабам, заметь, много ли надо. Правильно, пусть, устали небось.

Хелье заметил, что, несмотря на худобу, Светланка прекрасно по-женски сложена. Грудь маленькая, но выпуклая. Прекрасная тонкая талия. Пышные ягодицы. Красивые бедра. Изящные щиколотки. Анхвиса в раздетом виде оказалась такой же нескладной, как в одетом. Помимо жира и общей массивности, в ней было слишком много прямых линий. Отсутствовали икры и талия, отсутствовал подъем, плечи широкие, грудь отвислая, шея короткая. Возможно, все это компенсировалось в ней добротой, либо расторопностью, не зря же Дир ее выбрал, предпочтя большому количеству куда более красивых женщин, наличествующих в славянских землях.

В предбаннике в двух бочонках содержалось отвратительное пиво. На гвозде висели простыни, в которые следовало заворачиваться.

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ. РОНДО

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ. СВАТОВСТВО

У польского князя было жизнерадостное лицо человека, который умеет во всем находить самое главное, а на остальное не обращать внимания. Высок и крепко сбит был сорокавосьмилетний Болеслав, и для деятельного правителя и полководца непростительно красив. Живые серые его глаза сверкали, белоснежные ровные зубы обнажались в обаятельной улыбке, длинные русые волосы эффектной волной падали на плечи, и даже непомерные польские усы под точеным носом нисколько его не портили. Женщины таяли при его появлении, и даже мужчины, обыкновенно настораживающиеся в присутствии опасного конкурента, прощали Болеславу решительно все. У него была репутация бабника, но мужья совершенно не огорчались, когда он заговаривал с их женами, разве что грозили женам после этих разговоров, мол, ты смотри мне тут.

В одежде франкского вельможи, дабы не возбуждать лишний раз политические страсти, в сопровождении всего лишь двух своих приближенных, Болеслав прибыл ранней весной в Вышгород, нанес несколько визитов, а затем по широкому, укрепленному по римскому способу хувудвагу полетел в Киев. Молодое его сердце отчаянно билось в широкой груди, дыхание захватывало. В небывалом волнении направил он коня по знакомой петляющей улице вверх, на Горку, где возвышался величественной громадой Десятинный Храм. Проехав через Храмовую Площадь с несимметричной группой каменных византийского вида построек и деревянной, но роскошной, школой, где греческие наставники, плохо ориентирующиеся в окружающем мире, учили отвлеченным премудростям бестолковых отпрысков болярских родов, Болеслав со спутниками приблизился к воротам детинца, соскочил с коня, и бросил поводья одному из сопровождающих. Двое стражников у ворот, очень молодые люди с высокой степенью служебного рвения в глазах, подозрительно уставились на Болеслава.

— Поручение? — спросил один из них.

— Ну а как же, — весело отозвался Болеслав. — Поручаю тебе доложить Владимиру, что лично Шарлемань прибыл только что к нему из Вердана, вот с такими усами.

Стражник проигнорировал просьбу и ровным тоном спросил:

— Грамота есть за подписью?

— Не валяй дурака, парень, — сказал Болеслав. — Я Шарлемань. Уж сказано тебе.

— Ничего не могу сделать, — стражник покачал головой. — Без грамоты нельзя.

— Чего нельзя?

— Ничего нельзя.

— Совсем ничего?

— Совсем.

— А если за деньги?

Стражники нахмурились.

— Это как же? — спросил говоривший ранее.

Болеслав вынул из кармана две золотые монеты с собственным профилем, подкинул их на руке, и нечаянно уронил, после чего он посмотрел задумчиво на небо. Стражники переглянулись и коротко вздохнули. Один побежал в сторону палат, другой посторонился, пропуская Болеслава.

Болеслав быстрым шагом пересек детинец, взбежал на крыльцо и вошел в княжеские палаты, планировку которых он прекрасно помнил. Безошибочно определяя путь, он проследовал по обходному коридору, поднялся на один уровень, и там встретился с давешним стражником.

— Доложил? — спросил Болеслав.

— Да. Князь смеяться изволил. Почему?

— Это он от избытка чувств, — объяснил Болеслав. — Вот тебе еще две сапы.

В светлой малой горнице Владимир пил бодрящий свир с очень знакомым Болеславу долговязым средних лет повесой в богатой одежде. Болеслав без особых усилий вспомнил, кто это такой. А возле скаммеля повесы возвышался аршина на полтора от пола малый лет десяти. Болеслав остановился у притолоки, не входя в помещение.

— Как, говоришь, зовут тебя? — спросил мальчишку Владимир.

— Илларион, — ответил малый.

Владимир покачал головой с таким видом, будто многое ему стало наконец понятно.

— Так объясни мне еще раз, Илларион… Зачем, бишь, ты упросил Алешку… в смысле, Александра… вот этого верзилу, да… чтоб он тебя с собой взял, как пойдет ко мне в палаты?

— Хотел посмотреть, — ответил Илларион серьезно.

— На что?

— На палаты. И на тебя.

Владимир сделал усилие, чтобы не засмеяться. Александр смотрел в потолок и кусал губу. Ноздри его раздулись и напряглись.

— И что же? Нравится? — спросил Владимир.

— Нравится, — неуверенно ответил Илларион. — А ты правда князь?

— Да. А что?

— Ты совсем не страшный.

— Князь и не должен быть страшным, — наставительно пояснил Владимир. — Князю следует быть грозным и озабоченным. И говорить князь должен строго и степенно.

— И подпрыгивать при этом, — добавил Александр.

Тут, наконец, они захохотали оба. Илларион недоверчиво улыбнулся.

— Можно ли мне присоединиться к честной компании? — спросил Болеслав, отделяясь от притолоки.

— Смотри-ка, кого к нам принесло! — удивился Владимир. — Вот, Илларион, еще один князь, и даже император. Шарлемань. С арабами бился.

Илларион оглядел императора, бившегося с арабами, уважительно.

— Заодно он еще повелитель Полонии, правда не целиком, а частично, — уточнил Владимир, разглядывая болеславов наряд. — Это такая земля, ее совсем недавно обнаружили наши купцы. Такая не очень цивилизованная, мелкокультурная страна.

— Да, — подтвердил Болеслав. — Общаемся с вараварми, вот, вроде киевлян. Тебя, малый, Илларион зовут?

— Да.

— А правда, Илларион, я больше похож на князя, чем вот этот совсем маленький мужчина?

Илларион еще раз оглядел Болеслава, оценивающе.

— Нет, — ответил он.

— Почему же?

— Ты несерьезный какой-то.

Теперь все трое взрослых засмеялись.

— Алешка, здравствуй, — Болеслав обнял сперва князя, затем Александра. Оглянувшись, схватил он скаммель, придвинул, и сел. Сели и Александр с князем.

— Вальдемар, есть взрослый разговор. Александр, не возражаешь?

— Пойдем, — позвал Александр Иллариона. — Я тебе теперь некоторых княжон покажу. Тоже интересно.

— Это что же! — возмутился Владимир. — Это тебе что, зверинец? А мы звери дикие экзотические? Что за показ?

— Не пугай ребенка, — строго сказал Александр, вставая. — Пойдем, Илларион. Дяденька ругается, у него скверный характер.

Владимир и Болеслав засмеялись.

— Нет, он ничего, хороший, — прокомментировал Илларион. — Я ему расскажу потом, как играют в жирика. Это очень интересная игра.

Когда они остались одни, Болеслав закинул ногу на ногу, наклонил голову влево, и улыбнулся.

— Рад тебя видеть, Вальдемар.

— И я тебя, Болеслаус, — отозвался Владимир не менее благодушно. Болеслава он знал давно, и какое-то время они были близкими друзьями.

— Благодарю тебя за услугу, — добавил Болеслав.

— Какую услугу?

— К тебе немец послов посылал.

Владимир пожал плечами.

— А он их ко всем посылает. Если б уверен не был, что персы ему откажут — к персам бы послал. В одиночку он с тобой воевать больше не хочет. После победы выпить не с кем.

— Не думаю, что ты ему отказал именно поэтому.

— Надеюсь, цель твоего нынешнего приезда — не предложение союза против Второй Римской Империи? Потому как — откажу ведь!

Болеслав отпил из кружки, поморщился, и поставил кружку на стол.

— Ну уж сразу об Империи речь. Вдруг вовсе не об Империи? Вдруг о Содружестве Неустрашимых?

Владимир закатил глаза.

— Только не о нем. Я о Содружестве все знаю. У нас тут помимо Содружества вообще ни о чем не говорят. Как известно, находится оно главным образом здесь, в Киеве, и постоянно враждует со мной и приходит пить квас по утрам, в полном составе. Надоело.

Болеслав хмыкнул.

— Дочь свою навестил? — спросил Владимир.

— Да. Должен признать, что она действительно ни в чем не нуждается, живет привольно в поместье, которое ты ей предоставил, и даже отчасти рада — город она не любит, любит открытые пространства. Но скучает.

— Пошлю ей скоморохов.

— Лучше бы ты послал ей ее мужа.

— Всему свое время. Пусть посидит еще месяц-другой в темнице, ума наберется.

— Так ли уж он виновен?

— Не знаю. Не знаю я, Болеслав, чего мне от Святополка ждать. Парень неплохой, умный, но не любит он меня. И всех на свою сторону склоняет. И распускает отвратительные слухи. И заговоры мне надоели, Болеслав. Сами по себе они смешные, эти заговоры. Но Святополк во всех этих смешных заговорах почему-то оказывается замешан.

— Обидчив он.

— Это есть. Но ему многие сочувствуют, и тоже, подражая ему, становятся обидчивыми.

— Тебе лучше знать. Дочь мою не обижаешь, и то ладно.

— Ты все-таки скажи, что за дело у тебя ко мне.

Болеслав некоторое время молчал. Видно было, что он волнуется.

— Дело, в общем, не очень серьезное, — сказал он. — Жениться я решил.

— Хорошее дело.

— На твоей дочери.

— И это хорошо.

Болеслав заволновался еще больше. Это было так непохоже на него, что Владимир чуть не рассмеялся.

Дочерей у Владимира было много, всех не упомнишь. Он любил, когда знатные вельможи, и местные, и соседние, проявляли к какой-нибудь из них марьяжный интерес. Понятие легитимности, хоть и существовало уже на Руси и в окрестностях, не воспринималось пока что слишком серьезно. Дочери Владимира жили где попало — но требовали содержания. Самые инициативные из них толклись вокруг Марии в ее вышгородской резиденции. Именно Марию Владимиру очень хотелось кому-нибудь сплавить. Интриговать Мария научилась еще в детстве, практикуясь на няньках и подружках, инстинктивно применяя принцип, сформулированный Цезарем, настраивая всех против всех и ловко манипулируя разобщенными. Сама по себе нынешняя Мария никакой опасности не представляла, но ее могли использовать в своих целях заговорщики. Какие именно? Любые. Их много развелось по миру. Посему очень удачно получилось, что именно Болеслав завел с Марией шашни — уж он-то ее усмирит. И увезет к себе в Гнезно. Пусть она там манипулирует, кем желает.

— Зовут ее Предслава.

Сперва Владимир даже не понял, что ему сказали. Затем лицо его осунулось, стало мраморным, а тело застыло неподвижно.

— Как ее зовут, говоришь? — переспросил он тихим, сухим голосом.

— А что? — забеспокоился Болеслав.

— Ты что же это, хорла, издеваешься? — осведомился Владимир таким же тихим голосом. — Ты с кем говоришь! — загремел он. — Ты с отцом говоришь!

Поняв, что беда пришла, Болеслав побледнел, напрягся, и не попытался возразить. Что-то он затронул во Владимире, какую-то струну. По каким-то причинам именно Предслава была Владимиру дорога. Очень дорога. Настолько дорога, что он, Владимир, готов был загубить ее молодость и жизнь. Болеслав к такому обороту дел совершенно не был готов. Не спит ли он с дочерью, мелькнуло у него в голове. Нет, не может быть. Не такой человек Владимир, и не такова Предслава. Любит ее? Не хочет отпускать?

— Посмотри на себя, боров! — рыкнул Владимир. — Посмотри! Тебе в бане надо два раза на дню бывать, чтоб от тебя козлом не несло! И ты посмел… невинную, непорочную… С кем говоришь!

— Что ты так орешь, — осведомился Болеслав неуверенно. — Не надо так орать.

Вон из моего дома, вон из Киева, вон из страны — фразы мелькали в голове, но многолетняя привычка учитывать государственный фактор удержала Владимира от непоправимого. Княжество Польское, в данный момент более или менее в одиночку противостоявшее Второй Римской Империи, иметь в качестве врага было бы безумием. Киевские бразды правления, едва удерживающие огромные территории восточных и северных славян, могли порваться при первом же серьезном польском ударе по Киеву.

— Никогда больше не говори об этом, — сказал Владимир. — Этого разговора между нами не было. Я уважаю в тебе старого друга и доброго воина.

Сказать или не сказать, думал Болеслав. Нет, лучше не говорить. Когда же это Владимир считался с пожеланиями своих детей, тем более женского полу. Но что же делать, поселяне? Что же делать?

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ. ПРИБЫТИЕ В КИЕВ

Проснулся Хелье на рассвете, частично от холода, частично от смутной тоски, переходящей по мере приближения к цели в нешуточное волнение. На правом берегу, на фоне светлеющего неба, на вершине пологого склона, возвышалась таинственно и величественно Десятинная Церковь. Сам город, огромный, многодомовый, начался внезапно, стремительно проступая контурами и разрастаясь. Он подавлял своими размерами, настораживал утренней мистической тишиной, манил и пугал. Частокол жилых домов частично скрывала ранняя весенняя зелень, а над зеленью высились купола храмов. На реке еще не было солнца, но Десятинная, ловя первые лучи, светилась розовым светом.

Бодрствовавший всю ночь Годрик бросил руль и взялся за весла, направляя ладью к берегу. Дир проснулся, посмотрел вокруг, кивнул, заютился, закрыл глаза, свернулся в клубок, и сказал сонно:

— Правь к Подолу, Годрик.

— Где бы нам остановиться? — спросил Хелье риторически.

— У межей, — ответил Годрик.

— Знакомые какие?

— Да.

— Им можно доверять?

— Нет. Кто ж межам доверяет.

— Годрик, заткнись, — сказал Дир, не открывая глаз.

— Не понимаю, — пожаловался Хелье.

— Что тут понимать, — возразил Дир недовольно и замычал. — Это кто как. И где. Ковшам, к примеру, еще опаснее доверять, чем межам. А знакомых ростовчан у меня в Киеве нет.

Межи оказались самыми обыкновенными иудеями. Вообще, эта манера восточных славян давать народностям клички поражала своей повсеместностью. В Скандинавии тоже давали клички — к примеру, шведы называли датчан крыжами, но далеко не все тридцать с лишним скандинавских этносов имели в дополнение к традиционному наименованию презрительную привязку.

— А у греков тоже есть кличка? — спросил Хелье.

— Шапары, — ответил Дир.

Дом знакомого Диру межа размерами напоминал дворец Олофа, а качество меблировки было значительно выше. Впрочем, как Хелье убедился в последствии, таких домов в Киеве было немало. И вообще — маленькая северная Сигтуна не шла ни в какое сравнение с пестрым, шумным, размашистым центром ковшей. Это он и раньше знал.

Хозяин дома, самодовольный, пузатый, черноволосый меж имел большую семью, около дюжины детей (преобладали дочери), и молодого управляющего с зелеными слегка навыкате глазами, по имени Яван, который на поверку оказался его, хозяина, побочным сыном. Сам хозяин имел обычное для межа, то бишь иудея, имя Авраам.

Авраам принял Дира с компанией одновременно радушно и снисходительно. Обнялись. Дир представил друга, которого Авраам оглядел оценивающе и хмыкнул. Оказалось, что Анхвису Авраам знал, а Светланка приходилось ему родной, вполне законной дочерью.

Где-то между изначальными объятиями и рукопожатием Хелье уяснил для себя, что Авраам считает Светланку женой Дира наравне с Анхвисой. Хелье взглянул на Дира, и Дир поднял брови.

Наверное, Авраам думает, что все наоборот — Светланка жена, а Анхвиса наложница, решил Хелье. Но вообще-то странные обычаи в Ростове.

Сразу несколько дочерей Авраама выскочили приветствовать гостей, стесняясь и пунцовея пухлыми щеками, и, пробормотав или пропищав (в зависимости от возраста) невнятные приветственные слова, разбрелись по углам и оттуда, из углов, искоса и с большим недоверием залюбовались на Хелье. Варанг смоленских кровей подумал, не покрасоваться ли — не разрезать ли, к примеру, на Аврааме рубаху одним ловким взмахом сверда, но решил, что это будет выглядеть странно и вместо того, чтобы восхищаться его, Хелье, сноровкой, здесь будут думать о нарушении правил приличия. Люди вообще склонны думать о второстепенных вещах, не замечая главных.

Две толстые женщины выплыли в горницу — блондинка и брюнетка, обе средних лет. Оказалось, что обе являются женами Авраама. Более того, его третья жена проживала постоянно в Константинополе с дополнительными тремя детьми. Стало быть, не только в Ростове странные обычаи. Авраам отдал женам какое-то приказание на незнакомом Хелье наречии и они исчезли — возможно, хлопотать по хозяйству. Блондинка была явно скандинавских кровей. Может, выйдя замуж за Авраама, она выучила какое-нибудь иудейское наречие? Хелье твердо помнил из уроков, преподанных ему дьяконом в ранней юности, что и древнеиудейский, и арамейский не являются живыми языками — люди на них не говорят, а выучить пытаются только из тщеславия.

В столовой бегали слуги, готовя стол для обильного киевского завтрака.

— А где Годрик? — спохватился Хелье.

— Зачем тебе Годрик? Он у слуг в крыдле, — объяснил Дир. — Бедный Годрик, наконец-то он напьется, а то все это время ему приходилось быть настороже и начеку. Как тебе хозяин?

— Неплохой человек, вроде бы, — предположил Хелье неопределенным тоном.

— Страшнейший проходимец, — уверил его Дир. — Но мы с ним друзья. А с сыном не очень заговаривай. Парень хороший, но есть у него одна тема, он, раз за нее зацепившись, до утра не умолкнет.

— Что за тема?

— О том, как межи захватывают власть над всем миром и ни с кем ею не делятся.

Хелье столько слышал о киевском сале, что хотел попробовать хотя бы из любопытства. Но сало на завтрак не подали. Еды было много, и было очень вкусно. Помимо сала отсутствовало молоко, зато вино было прекрасное. Сидели все за одним столом — Авраам, обе жены, дочери, сын Яван, Анхвиса, Светланка, Дир, и Хелье. Несколько раз чья-то босая девичья нога касалась колена Хелье под столом. Он помнил, что все девушки были, садясь за стол, обуты в короткие сапожки, и заподозрил, что девушка, или девушки, дабы нечаянно коснуться его колена, специально незаметно разулись.

Дир поведал о положении в Ростове, о росте цен, о высоких налоговых сборах. Авраам весело сокрушался и смешно комментировал. Не дожидаясь окончания завтрака, он невежливо ушел по делам, не извинившись. Хелье это рассмешило. Меж тем женщины обособились у окна вдесятером, а Яван остался с гостями мужского пола.

— У отца дурные манеры, — заверил он, — но человек он хороший. Волею судеб угораздило его родиться иудеем, а это очень большая ответственность. Правда, к ответственности привыкают. Иудеи — люди умные, они давно научились перекладывать ответственность на других.

— Яван, а Яван, — попросил Дир, поморщившись, и налил себе еще бодрящего свира. — Не надо, а? Мы только приехали, надо бы отдохнуть.

— В этом-то весь замысел и есть! — провозгласил Яван, многозначительно выпучивая глаза. — Это очень остроумно все продумано. Никто не знает, к чему это все идет. Кроме иудеев.

— Ты сам иудей.

— Я иудей особенный. Мне всех остальных жалко. Вас вот мне жалко. Скоро вы все передеретесь, а потом придут персы какие-нибудь, или печенеги, и будут вами править. Или арабы.

— Так ведь и иудеями они будут править, если придут.

— Вовсе нет. Иудеям они будут платить, и иудеи будут жить очень хорошо.

Хелье засмеялся.

— Ничего смешного, — отрезал Яван, строго глядя на Хелье. — То есть, конечно, это смотря для кого. Все это придумали иудеи, и печенегов привели тоже иудеи.

Дир вздохнул.

— Это он доказывает, что иудеи будут править всем миром, — объяснил он Хелье.

— Уже правят! — возразил Яван, усмехаясь, с превосходством повсященного в голосе. — Давно правят. С тех пор, как Римскую Империю развалили. А наша местная сволочь по имени Добрыня получает от них крупные суммы, хотя доказать ничего нельзя.

— Про Добрыню я слышал, что он… — начал было Дир.

— Это не важно, что ты слышал. Хуже не придумаешь того, что есть на самом деле. И ведь все его в Киеве ненавидят, а ему хоть бы что.

По большому счету, Хелье было все равно, кто правит миром.

— Много ли в городе шапаров? — спросил он.

— Кто такие шапары? — удивился Яван.

— Яван шутит, — сообщил Дир.

— Шучу? — Яван удивленно посмотрел на него. — Нисколько я не шучу. Я вообще считаю, что шутить — праздное, бессмысленное занятие. Кто такие шапары, ответит мне кто-нибудь, или нет?

— Греки, — объяснил Хелье.

— Греки! — удивился Яван. — И кто же их так называет, будь любезен?

Хелье посмотрел на Дира.

— Все, — сказал Дир.

— Не знаю, — Яван нахмурился. — Может, в Ростове их действительно все так называют. У нас их называют бизаны.

— Где это у вас? — неприязненно осведомился Дир.

— В Киеве.

— В Киеве! — презрительно сказал Дир.

Хелье не интересовали лингвистические нюансы.

— Много их в Киеве? — спросил он. — Бизанов, шапаров, ну, в общем, греков — много?

— Представь себе, в Киеве, — подтвердил Яван, глядя в упор на Дира. — Ростовчане могут говорить все, что им угодно, но все они завидуют Киеву!

— Было бы чему завидовать! — возразил Дир.

— Ответь на вопрос! — потребовал Хелье.

— Есть чему завидовать, есть, — заверил Дира Яван.

— Вопрос!

— Какой вопрос?

— Много в Киеве греков?

Яван нехотя посмотрел на Хелье.

— Много, — и снова повернулся к Диру. — Если в Киеве так плохо, а в Ростове так хорошо, чего ж это столько ростовчан здесь околачивается?

— В дружине служат, — объявил Дир.

— Какая дружина, что ты мелешь! — Яван обидно засмеялся. — Голь перекатная голоарсельная, какие-то полу-холопья, только и смотрят, как чего украсть. Кто ж это ростовчанина в дружину возьмет!

— Ты не забывайся! — рассердился Дир.

Хелье положил ему руку на плечо.

— Тише… Сейчас не до того, — многозначительно добавил он, глядя Диру в глаза.

Дир сообразил, что речь идет о государственном деле.

— А чего он гадости говорит! — все-таки возмутился он, остывая. — Все киевляне одинаковы — что ковши, что межи! Спесь на ровном месте.

— Киев не на ровном месте, — заметил Яван насмешливо. — Холмистое место.

— А будешь оскорблять — сделаем ровное! — парировал Дир. — Всем Ростовом придем и сравняем!

— Угомонись сейчас же! — прикрикнул на него Хелье. — Мне не до глупостей нынче!

Дир замолчал, но было видно, что он очень расстроен и обижен.

— Где останавливаются в Киеве греки? — спросил Хелье.

Яван, забавляясь, смотрел на друзей.

— А где попало, — сказал он легкомысленным тоном. — По всему городу. Ушлый народ. Не такие умные, как иудеи, но тоже ушлые. Не будь иудеев, миром бы правили именно греки.

Две комнаты были отведены дорогим гостям. Дир занял большую, загнал в нее обеих своих сожительниц, и запер снаружи на засов — по, возможно, ростовскому обычаю. После чего он отбыл хлопотать о должности ратника в киевской дружине. Хелье посидел в отведенной ему комнатке на кровати, поразглядывал из окна Днепр, а потом пристегнул сверд, накинул сленгкаппу, и тоже вышел. На улице был яркий киевский полдень в конце апреля.

Если специально ищешь кого-то в большом городе, то вряд ли найдешь. На знакомых всегда натыкаются между делом. Дело, впрочем, у Хелье было. Правда, состоятельность предложения Ингегерд в жены старому князю Владимиру представлялась ему сомнительной, но тем не менее, он решил посмотреть, что к чему, как устроен в Киеве детинец, а заодно посетить и изучить Десятинную Церкву.

Киев не Сигтуна и не Новгород, еще раз убедился Хелье. Хотя бы из-за масштабов. Подъем к Десятинной занял около часа.

По пути ему встретилось много разного народу, всех мастей и сословий, мужчин и женщин, свободных и не очень. Как и в Новгороде, женщины держались независимо. Поражало количество лошадей и повозок — улицы кишели конниками и экипажами, открытыми, крытыми, с украшениями и без, грубой отделки, изящной отделки. Возможно, решил Хелье, близость Азии дает себя знать. Лошади — родом из Азии, не так ли. Куда ни посмотри — везде лошадь. В самой Азии наверное вообще ступить некуда, столько навоза кругом.

Также очень скоро Хелье уяснил, что одежда его привлекает внимание богатой молодежи, и внимание это было весьма нелестным. Богатые молодые киевляне одевались, на взгляд Хелье, слишком пестро — но дело было не в этом. Сленгкаппы и сапоги молодых мужчин были явно тонкой работы, явно новые (возможно, здесь одевали новую сленгкаппу чуть ли не каждый день), сочетание цветов тщательно подобрано, покрой изящный. По сравнению с этой молодежью, прохаживающейся группами по улице, Хелье выглядел смешным провинциалом — в своей купленной у второго волока, с чужого плеча, одежки. Хелье смутился и на взгляды старался не отвечать.

И очень много нищих. В Сигтуне нищих было ровно десять душ, всех их знали поименно, иногда подкармливали, или отмахивались от них, а они не обижались. В Риме нищих было больше, но не намного (хотя возможно Хелье, которому к моменту паломничества в Рим было девять лет, просто их не замечал). Здесь, в Киеве, нищих было огромное количество. И все просят денег, некоторые агрессивно. Денег у Хелье было — полугривна, которую он взял у Дира на непредвиденные мелкие расходы и обещал вернуть несмотря на дировы протесты. Выданное Олофом лежало на дне Балтики, и с тех пор Хелье одевался, ночевал, и столовался за чужой счет. А ведь два месяца уже прошло. Осознав это, Хелье подумал — а чем я, в таком случае, отличаюсь от нищего? И решил, что отличается тем, что у него есть дело, не имеющее отношения к собственно пропитанию. Даже два дела. Одно личное, другое государственное. Он с гордостью посмотрел на лошадь, волочащую в гору повозку с людьми и товаром. Лошади его гордость была ни к чему, она бы предпочла морковку. Морковки не было, и лошадь прошла себе дальше с таким видом, будто ничего другого от этого гордеца со свердом изначально и не ожидали. Хорошо мол еще, что не вознамерился ее оседлать и заставить ее скакать очень быстро куда-нибудь. Там, куда люди заставляют скакать лошадей, обычно совершенно нечего есть, кроме старого овса в стойле.

Внутри каменной церквы было просторно и по-византийски пестро. Всюду поблескивало золото, а лавицы отсутствовали. Да, вспомнил Хелье, в византийских церквах стоят, либо на ногах, либо на коленях. Иногда ложатся, как язычники или конунг Давид, пузом на пол. Сняв шапку, он подошел к алтарю, встал на колени, и прочел, прикрыв глаза, молитву из Нагорной Проповеди.

* * *

С детьми легче контактировать, чем со взрослыми, если умеешь.

* * *

Какой-то дядька со свердом, не очень старый еще, вперся прямо к алтарю, и только перед алтарем снял шапку. Илларион, повидавший уже местного священника Анастаса и передавший ему поручение Ипполита, вышел из угла и произнес сурово:

— Шапку надо при входе снимать.

Дядька обернулся.

— Не тебе меня учить, — сказал он. — Пойди сперва сопли высморкай.

— Если я тебя не научу, — ответствовал Илларион, — то кто тебя научит? Молодые жеребцы ни к чему почитания не имеют, слова им не скажи, не то, что в раннюю темпору. Пороть вас, олухов, некому.

Тут, по-видимому, дядька, подумав, решил прикинуться добрым.

— Тебя как зовут? — спросил он.

— Илларион.

— А меня Хелье.

— Хе-йе?

— Нет, Хелье.

— Ага, — сказал Илларион, решив отойти от этой темы.

— Повтори, — настаивал тщеславный дядька.

— Что повторить?

— Как меня зовут.

— Не могу, — Илларион переступил с ноги на ногу. — Забыл.

— Хелье.

— Хе-ли-е.

— Нет. Хелье.

— Хелье.

— Еще раз.

— Хелье.

— Молодец. Слушай, Илларион, я недавно только приехал в Киев, никого здесь не знаю, друзей у меня тут нет. А мне бы князя повидать. Как бы это сделать?

— Я его недавно повидал, — сообщил Илларион, упираясь заинтересованным взглядом в рукоять необыкновенно красивого дядькиного сверда. — Ничего интересного.

— Ну да? А как ты его повидал? Ты его знаешь?

Илларион не ответил. Сверд захватил все его внимание. Очень хотелось потрогать, но дядька, наверное, рассердится.

— Ты, Илларион, не молчи. Ты мне скажи, каким образом князя повидал.

— Меня Александр к нему водил.

Глаза дядьки по имени Хелье переместились сперва на алтарь, потом на потолок, и затем в упор посмотрели на Иллариона, но страшно не стало. Дядька, оказывается, добрый.

— Александр? — спросил дядька. — А кто он такой?

— Это сын Ипполита.

— А кто такой Ипполит?

Ну это уже совсем свинство. Илларион промолчал.

— Эй, — сказал дядька строго. — Кто такой Ипполит?

Стало ужасно обидно, и Илларион заплакал. А дядька по имени Хелье, по всей видимости, пожалел, что издевается над беззащитным и стал суетиться.

— Слушай, Илларион… Ты, эта… перестань сейчас же реветь, это никуда не годится. Такой большой солидный мужчина, а ревет, как девочка. Небольшая и несолидная. Остепенись, Илларион. Чего ты ревешь?

— Все меня, сиротинушку горькую, обижают, — сообщил Илларион.

— Я тебя не обижаю.

— Обижаешь.

— Чем? Чем я тебя обижаю?

— Кричишь на меня.

— Это я от волнения. И вовсе не на тебя.

Он и вправду не хотел меня обидеть, подумал Илларион. Но все равно обидно. Нет хороших взрослых на свете подлунном.

— Все знают, кто такой Ипполит, — пожаловался он. — А ты вон дразнишься.

— Но я действительно не знаю. Я же тебе сказал, я не местный. Я из дальних стран прибывший.

— Таких дальних стран, чтобы не знать Ипполита, не бывает. Его все знают.

— Даже фараоны египетские?

Ипполит не понял, кто такие египетские фараоны, и промолчал.

— Так все-таки, кто такой Ипполит?

— Священник. Я у него обучаюсь премудростям наук.

— А сын его каков собой?

Илларион молчал.

— Как выглядит? — настаивал Хелье. — Большой, маленький, худой, толстый?

— Старый. — Подумав, Илларион добавил: — Костлявый. И веселый. Хороший. А Ипполит плохой.

* * *

Александр, водящий детей на экскурсию в детинец — это просто удача. Везение. Провидение. Неужто это мою молитву услышал Бог? Интересно, в глазах Бога Матильда — чья жена, моя, или Александра? А как Он относится к моей роли… э… свахи? Сваха я или уличный сводник? Или хуже, женокрад?

— А у Александра есть жена?

— Есть.

Сердце Хелье застучало сильнее.

— Красивая?

— Не очень.

— Добрая?

— Не знаю.

— Умная?

— Нет. Она по-славянски не говорит. По-гречески тоже. Лопочет непонятно, и потом меня по голове треплет.

— А как лопочет?

Не может быть, думал Хелье. Не может быть все так просто.

— Ну так. Как. Доата верис уитлил чайлдин дид. Вроде так.

Хелье прикинул, что может означать фраза, и вдруг понял. Thou art a very sweet little child indeed. Действительно, Матильда никогда не умела ладить с детьми, очень их стеснялась, и пыталась с ними общаться с помощью снисходительных, глупых, ничего не означающих фраз.

Вот, в общем, и все — можно идти забирать невесту.

А также можно повременить. Поскольку сперва следует все-таки поговорить с князем, чтобы совесть была чиста. Потом вернуться в дом Авраама и одолжить у Дира некую сумму денег. И только после этого забирать Матильду и ехать с нею — куда? Ну, допустим, в Константинополь. Город старый и развратный, но есть у него одно значительное преимущество перед Киевом, а именно — среди множества константинопольских греков по имени Александр нет ни одного знакомого.

А когда кончатся деньги? И как отдавать долг? Ну, это просто. Нужно найти источник дохода. Например, учить сыновей богатых вельмож искусству правильного свердомахания. Он где-то слышал, что такое в Константинополе бывает, и даже в некотором смысле модно в данный момент.

Хороший план. Значит, сначала — к Владимиру.

Хелье почувствовал прилив дикой, первобытной тоски. Нет уж. Полгода я ее не видел. Владимир подождет. Олоф подождет. Дура Ингегерд подождет. Полдня ничего не решают в любом случае.

— Вот что, Илларион, — сказал он. — Не в службу, а в дружбу. Мне нужно посмотреть, хоть бы издали, на жену этого мерзав… на жену Александра. Ты меня проведи, а я тебе за это дам поиграть свердом.

— Правда? — недоверчиво спросил Илларион.

— А зачем мне врать? Конечно правда. А по пути мы тебе пряник купим.

— Один?

— А сколько ты хочешь? Сколько хочешь, столько и купим.

Илларион был готов вести Хелье хоть на край света, который, как известно, располагается на юго-востоке Индии, то есть очень далеко.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ. РАЗМОЛВКА

Из всех возможных маршрутов Илларион, как большинство людей его возраста, выбирал всегда самые короткие, не задумываясь по недостатку опыта о том, что такие маршруты могут оказаться неудобными для спутников, и спутники могут выразить недовольство. Дважды он и Хелье продирались сквозь какие-то заросли, один раз перемахнули через шаткий и грязный забор, один раз прошли замысловатым дугообразным лазом, в котором пахло гадко и затхло и назначение которого осталось для Хелье неясным. В узком проходе между двумя домами Хелье пришлось выдирать из щели попавших в нее сленгкаппу и сверд. Неожиданно они оказались на широкой улице, мощеной, как легендарные древнеримские хувудваги, гладким камнем и известкой. Сточная канава вдоль улицы была местами перекрыта сверху настилом. Каштаны вдоль одной из сторон росли на одинаковом друг от друга расстоянии. Дома были каменные. Подобные улицы Хелье видел в Риме, но там они были покрыты пылью веков, гарью набегов, и плесенью, а здесь архитектурное великолепие, по-византийски пестрое, подчеркивалось новизной и ухоженностью построек. Понятия особняк в те времена еще не существовало, но дом, к которому Илларион подвел притихшего вдруг Хелье, являлся явным предшественником будущих богатых городских особняков. Тремя месяцами ранее Александр и его жена переехали сюда из церковной пристройки, дабы чувствовать себя свободнее, иметь возможность устраивать приемы, и не стеснять Ипполита.

Илларион, смелеющий по мере того, как робел и все больше томился духом Хелье, подвел порученца к резным дубовым дверям и, взявшись за рукоять сверда своего нового друга, действительно купившего ему целых шесть пряников по пути (лаз вывел их в переулок, прямо к лотку торговца, и Хелье подумалось, что цели у них с проводником разные, и короткий путь короток только в понимании Иллариона и в свете его, илларионовой, цели) стукнул поммелем в дверь несколько раз.

Холоп, пришедший открывать, выглядел молодо и щеголевато. Он улыбнулся Иллариону и с оттенком подозрительности (и даже, показалось Хелье, презрения) оглядел порученца.

— Хозяин ушел, но вернется.

— Мы подождем, — ответил Илларион, отстраняя холопа и таща Хелье за собою за руку.

Обстановка и убранство особняка лишили Хелье на какое-то время дара речи. В Риме и Венеции он был ребенком, да и не захаживал внутрь богатых домов, а римские церкви, несмотря на роскошь, отличались строгостью и аскетизмом планировки, и даже изящные мраморные узоры и золотые орнаменты лишь подчеркивали торжественное строгое величие интерьеров, на фоне которого значение собственно богатства казалось ничтожным. Здесь, на Руси, в Киеве, в лучах византийского просвещения, роскошь ослепляла и подавляла тех, кто не находился с нею в ежедневном общении. Вдобавок, роскошь дома Александра сочеталась с превосходным вкусом. Мраморный пол вестибюля, арки, колоннады, золотые светильники, вогнутый свод, мраморные карнизы, бархат, золоченые скаммели — Хелье, в его глупых, почти нищенских тряпках, со свалявшимися волосами (почему я их не расчесал!), в пропотелой рубахе, в грубых сапогах, с мозолями на руках и ногах, Хелье, не знавший, что дом куплен Александром давеча вместе с интерьером у знакомого византийца, чувствовал себя смешным бедным провинциалом. Что я здесь делаю, подумал он. Обитатели этого дома позовут сейчас холопьев, и те, взяв меня под локти, брезгливо выставят на улицу — и будут правы. Хорла, мне даже не пришло в голову купить чистую новую одежду, я вперся сюда, как какой-то лесной житель, какой-то Эттин ирландский, не подумав, что, быть может, здесь это воспримется, как неуважение к хозяевам — и правильно! Конечно же — неуважение! Кому какое дело, что я кузен какой-то дикой лесной принцессы и доверенный первобытного князька, живущего в срубе, который он именует замком! Кого здесь интересует промозглая крошечная Сигтуна, продуваемая влажным соленым ветром, куда даже бродячие актеры заезжают в лучшем случае два раза в году! Кому интересны невежественные грубые викинги из Старой Рощи, большинство которых не умеет читать! Кому интересно славное прошлое Скандинавии, фермеры и ремесленники которой четыре века кряду дрожали озерной рябью при мысли, что на них вот-вот нападут их соплеменники — викинги всегда были больше разбойники, чем воины! И кому здесь нужен этот старый торговый путь в Византию, на который те же дикие викинги выходили с одной целью — наловить в лесах как можно больше местного народу, свезти в Константинополь, и продать в рабство? Ковши, они же киевские славяне — не помнят об этом, или стараются не помнить, а коли вспомнят, то сотрут всю Скандинавию с лица земли. Эка домик. Дворец, а не дом — да что дворец! Императорские хоромы. Да ни один скандинавский конунг и мечтать о таком не может — а ведь это всего лишь частный дом на околоокраинной улице!

Илларион куда-то делся, но Хелье не обратил на исчезновение своего проводника внимания. Здесь живет теперь Матильда, думал он. В этом вот доме. Что я за дурак. Что мне ей сказать, что предложить? Какой-нибудь сарай в Хардангер-Фьорде? Ах, да, я же собирался в Константинополь. Давать уроки свердомахания.

Озираясь, он прошел под связывающий две залы аркой. Понятия салон в те времена не было, как и понятия особняк, но именно салонной и оказалась следующая комната. Назвать ее просто гридницей было бы глупо. Пахло чистотой и незнакомыми фрагранциями.

Наличествовали скаммели, ховлебенки, какие-то стилизованные под упадок Римской Империи лежаки. Три статуи — одна мраморная, две из глины — торчали впереди, чуть слева. На изящном возвышении располагалось то, что в более поздние века назвали бы диваном. А на диване этом сидела, поджав ноги — фолиант в тонких руках с длинными саксонскими пальцами — рыжеватая Матильда.

Помня, что выглядит глупо и жалко, мучаясь, Хелье проследовал к возвышению. Тут еще плохо закрепленная пряжка отказалась вдруг выполнять свои функции и ее пришлось ловить одной рукой, и придерживать сленгкаппу другой, что и привлекло внимание Матильды. Оторвавшись от фолианта, она направила взгляд своих изумрудных глаз на стоящего перед нею Хелье. Она было испугалась, но узнав гостя, тотчас совладала собой.

— Я сейчас, — объяснил Хелье, прилаживая пряжку и оправляя сленгкаппу. — Я вот, пришел. Сейчас.

Пряжка звякнула. Он нагнулся ее подобрать. Сленгкаппа соскользнула с плеч и упал на пол. Тогда Хелье просто сунул пряжку в карман, а сленгкаппу, подхватив, перекинул через руку. Рубаха в сальных пятнах, мятая, с дырами, с дирова плеча, подобранная и подвязанная гашником, выглядела не более глупо, чем потертая сленгкаппа. Только бы не развязался гашник, подумал Хелье. Рубаха опустится до пят, хорла.

— Здравствуй. — Матильда улыбнулась.

— И ты здравствуй, — отозвался Хелье. — Вот он я. Ты меня пригласила за тобой приехать. Вот я и приехал. За тобой.

Она сильно изменилась за полгода. Платье итальянского аристократического покроя, на ногах стилизованные под античность изящные сандалии — но дело было не в этом. Что-то совершенно незнакомое наметилось в ее осанке, взгляде, повороте головы. Что-то новое, ранее не виденное, не очень сложное, и неприятное.

— Что читаешь? — спросил Хелье, не подходя ближе, не обнимая ее, не целуя.

— Одиссею. Гомера.

— Оригинал?

— Латинский перевод. Недавний. Ты читал?

И голос ее тоже был другой, слишком монотонный и, кажется, скрипучий.

— Да, — ответил Хелье. — Так себе. Старина болотная. Семнадцать веков прошло.

— Тем не менее, я вижу в этом произведении много такого, что находит отклик в моей душе, и много похожего на события в моей собственной жизни, — объяснила Матильда.

Напыщенность сказанного показалась Хелье смешной, и он сразу почувствовал себя легче. Эта женщина была вовсе не его Матильда. Да и в Сигтуне, вспомнил он вдруг со стыдом, он старательно не обращал внимания на несоответствия ее, тогдашней, с тем образом, который он себе представлял, когда ее не было рядом. Неужто я себе ее придумал, подумал он. Не может быть.

— Ну, ежели ты Одиссей, то кто же тогда этот твой грек? — спросил он. — Нимфа Калипсо? Или все-таки Пенелопа? Или же, чего доброго, Афина Паллада с алебардой?

Что это я такое плету, подумал он. Что за саркастический тон.

Он сделал шаг вперед. Матильда побледнела. Хелье остановился.

Она не то, чтобы разительно изменилась, а как-то округлела и огрубела щеками. На левой скуле красовался пурпурный прыщ немалых размеров. Наивный испуг в глазах. Веснушки не умиляли. Шея не показалась лебединой. Рыжие волосы выглядели жестковатыми. Подбородок чересчур выдавался вперед. Евлампия, по которой он тосковал, боясь самому себе в этом признаться, Евлампия, погибшая по его вине, ничего от него не ждала и не требовала. А у этой вот женщины, ни разу за все время, что они знали друг друга не позволившей себя поцеловать, и только что отшатнувшейся от него, готовой закричать, всегда были какие-то скрытые помыслы, показавшиеся ему теперь глупыми, никчемными, и безобразно корыстными, какие-то примитивные пошлые секреты, недомолвки, мешающие общению, какие-то мелочные амбиции. Передвинувшись на диване, Матильда не успела, или не подумала, оправить платье соответствующим образом, и среди тяжелых складок показался обтянутый тканью круглый вздувшийся живот. Хелье выпрямился и отступил на шаг.

Стало быть, пока он болтался в Лапландской Луже, вцепившись в обломок мачты, пока пытался передавать поручения в Новгороде, убегал, дрался, и так далее — она тут со своим греком времени не теряла. И теперь, стало быть, беременна. Приезжай, Хелье, в Киев, увози меня, Хелье любимый, будем мы с тобой жить в хижине над фьордом.

— Зачем же было мне все это писать? — спросил он тихо. — Чтобы я за тобой приехал?

— Напугал…

— Зачем было писать?

— А я разве такое писала?

Хелье склонил голову на плечо, как от удара наотмашь. С этой хорлой, подумал он, я намеревался провести всю свою жизнь.

Он присел по-детски на корточки и обхватил голову руками. Она не удивилась — он и раньше так делал, когда ему надо было крепко подумать. Она поняла, что опасности нет.

— Понимаешь, Хелье, — услышал он ее голос. — Нам с тобою было очень хорошо когда-то, когда мы были детьми. Мы вместе бегали по лугам…

Он не очень слушал. Ему неинтересно было знать, что она думает о совместном беге по лугам. Он ее потерял. Прежней Матильды, неприступной, величественной, загадочной больше не было — была Матильда простая и понятная, провинциальная, самодовольная. Глупая. Матильда без тайны. Возможно, Киев и вот этот вот дом послужили причиной прозрения. В Сигтуне контрастов меньше. А может, недавние события избавили Хелье от излишней кругозорной розовости. Так или иначе, Хелье смотрел на женщину, которую любил, совсем по-другому. Интересно — дом не казался ему больше ослепительным. Женщина была частью этого дома.

— …другие совсем люди, и живут они по-другому, и думают о другом, не так, как когда-то думали мы с тобой и те, что вокруг…

Какой неприятный дом, какая глупая языческая роскошь, какие все дураки, думал Хелье. Надо срочно уходить отсюда. А то вернется ее Менелай… и придется с ним драться… а мне совершенно не хочется драться за эту… которая по лугам с совсем другими людьми…

— … лучше обратно в Сигтуну. Тебе там хорошо, ты привык. Ничего плохого в этом нет, Сигтуна не хуже Киева, просто она другая. Там простые, добрые люди, незамысловатые, и у них простые цели. Они любят собираться вместе и петь у себя дома наивные песнопения…

Что она морозит, какие песнопения, подумал Хелье. Почему так нескладно? Просто повторяет слова грека, как выученный урок. Почему именно грека? Ну а чьи же? Сама она прожила в Сигтуне восемь лет. Собираются вместе — в крогах, которые для этой цели как раз и преднозначены. Для песнопений есть песняры. И вовсе это не песнопения (глупое киевское слово), а саги. И песенки еще, но это другое совсем.

Он резко выпрямился. Матильда сделала испуганное движение, и Хелье засмеялся. Он не чувствовал ни злобы, ни отчаянья, только раздражение. И досаду.

Он круто повернулся и шагнул обратно к арке. Гипсовая статуя, изображающая рослую бабенку в непристойной позе, смотрела на него с легким презрением. Хелье выволок из ножен сверд и режущим ударом без замаха снес статуе голову. Идя к выходу, не замедляя шага, вторую статую, мраморную, он просто повалил. И пусть теперь эта хорла объясняет, как умеет, своему замысловатому греку с другими целями причины замысловатого состояния статуй. А мы, простые и незамысловатые, любящие совместные песнопения на дому, пойдем сейчас на Подол и напьемся, как восемь кудлатых печенегов. А печенеги напиваются? Надо спросить у Дира, он специалист, хорла, по поведению печенегов.

По выходе, ему показалось, что маленькая фигурка в конце улицы — Илларион. Хелье быстрым шагом пошел за фигуркой. Фигурка скрылась за поворотом. Справа по ходу обозначился толкающий тележку торговец пряностями. Возможно, он спешил на торг. Хелье остановил его и купил целую дюжину пряников. Пусть Илларион лопнет, но проводит меня к Владимиру. А то, хорла, что-то они действительно тут все замысловатые не в меру. В Сигтуне, ежели тебе нужен конунг, спроси у первого встречного, где он, конунг, обитается, тебе и покажут. Идешь и говоришь с конунгом.

Добежав до угла, Хелье замычал от досады. Илларион куда-то исчез. Ну и денек. Порученец ринулся к следующему углу. Посмотрел во все стороны. Очевидно, Илларион нырнул в какой-нибудь только ему известный лаз и кратчайшим путем последовал по своим сопливым делам. Ладно, пусть идет. К тому же, идти к Владимиру почему-то расхотелось.

Хелье потопал вниз по склону, помахивая мешком с пряниками. Дойдя до Подола, он свернул к торгу и, не доходя до него, зашел в разухабистый шумный крог.

* * *

Щеголеватый Швела, домоуправлящющий Александра и Матильды, в несколько приемов переместил то, что осталось от мраморной статуи, в подвал. Осколки глиняной головы Афродиты не представлялось возможным склеить.

— Что же делать? — спросил Швела.

— Выбросить, — сказала Матильда. — Что же еще. Придумай лучше, что мне мужу сказать. Он завтра вернется и увидит безголовую Афродиту.

— Скажи ему правду, хозяйка. Так проще.

— Правду? Хм. А если я все на тебя свалю?

— Он меня выгонит.

— Найдешь другое место.

— Места нынче редки. В хороших домах слуги все потомственные. А где похуже, там печенежек нанимают, они дешевле. Все занято.

— Ладно, — согласилась Матильда. — Придумаю что-нибудь.

Ближе к вечеру Швела отворил дверь и провел в гостиную подружек Матильды — ту самую кузину, с которой она переписывалась, именем Эржбета, и киевскую ее товарку, болярскую дочь Ирину, девушку небольшого роста, тоненькую, русоволосую, и смешливую. За гостьями вошел носильщик, волоча на плечах торбу размером с небольшой походный сундук.

— Поставь вон туда, — велела Ирина. — Матильда, здравствуй, матерь животастая!

Она подбежала к возвышению и поцеловала Матильду в щеку. Кузина Эржбета, подходя, подобрала с пола мраморный осколок и рассмотрела его внимательно, прежде чем поцеловаться с Матильдой.

— Только что из Рима! — заговорщическим зычным шепотом сообщила Ирина, показывая на торбу, и обратилась к носильщику. — Чего смотришь? Тебе заплатили?

— Да.

— Ну и пошел вон.

Носильщик вышел.

— Швела! — позвала Матильда.

Появился Швела.

— Повару скажи, чтоб подавал обед через час, в столовой, на троих. Никого не принимать. На порог не пускать.

Швела поклонился и вышел.

Ирина, сгорая от нетерпения, бросилась запирать двери гостиной.

— Кто это здесь был? — с интересом спросила Эржбета, все еще рассматривая осколок.

Матильда некоторое время молчала.

— Бывший жених, — призналась она.

— Вот как?

— То есть, никогда он на самом деле моим женихом не был. Так, мальчишка соседский, росли вместе. Влюбился. Уж не знаю, как он узнал, что я нынче в Киеве живу. Приехал отношения выяснять.

— Выяснил?

— Как видишь, — сказала Матильда, глазами указывая на осколок.

— Бывшие женихи бывают очень прилипчивы, — заметила Ирина. — Уехал обратно?

— Думаю, что да. Что ему здесь делать. Этот город не для него. Он это понимает.

— Александр знает?

— Нет.

— Это хорошо.

Эржбета положила осколок на край пьедестала.

— А муж твой только завтра вернется?

— Да. Почему ты не хочешь видеть моего мужа?

Эржбета повела бровью.

— Чужой муж не восход над рекой, чтоб на него любоваться.

Ирина рванула крышку торбы так, что та чуть не отлетела.

— Хватит болтать! Идите сюда, ведьмы отпетые, посмотрите, какие тут чудеса. Займемся делом наконец.

Чудеса и в самом деле были. Две женщины и девушка вытащили их из торбы, разложили на мраморном столе, и начали примерять одно чудо за другим, постепенно раздевшись до гола, чтобы было удобнее — рубахи и порты портили рисунок.

Тонка италийская ткань, тонка италийская работа, и три дюжины италийских нарядов умещаются там, где нарядов из другого края едва поместится дюжина. Легкие воздушные туники прекрасно смотрелись на тоненькой Ирине; великосветские, с тщательно продуманными замысловатыми складками шали подчеркивали величавую, надменную стройность Эржбеты (почти на голову выше Матильды и на полторы головы выше Ирины); а намеренно бесформенные, умилительно уютные накидки, в которые следовало заворачиваться в три или четыре приема, идеально гармонировали с правильностью черт хозяйки дома. Подружки красовались — Ирина откровенно, требуя, чтобы на нее посмотрели в той или иной позе, и от возбуждения сбиваясь иногда на язык славян, который Матильда понимала плохо; Матильда застенчиво, высмеивая себя и свой округлый живот; Эржбета с достоинством, говоря мало и держась непринужденно. Ей было легко — ей не нужно было продумывать и пробовать позы и ракурсы. Она просто надевала то, что длиннее и проще расцветкой, закидывала одну руку за голову, а левую ногу ставила на носок, и красота ее тут же становилась притягательно порочной.

Римские сандалии, несколько пар, также были примерены и оценены, хотя возникли заминки — в отличие от туник, шалей, и платьев, красота обуви все-таки зависит от соответствия ее размеру ноги. Тем не менее, присев на диван и вытянув ногу изящно вперед, можно оценить любой фасон обуви вне зависимости от размера. Как было известно мудрым женщинам даже в доисторические времена, женская обувь создана вовсе не для ходьбы по хувудвагам. Для хувудвагов есть повозки, а на короткие расстояния женщину в изящной обуви обязан транспортировать мужчина, либо нанимая носильщиков, либо полагаясь на свои, именно для этой цели и данные ему, мускулы. Для того, чтобы идти за плугом, охотиться, выращивать коров, махать свердом и колоть дрова, большие мускулы не нужны.

Ирина щебетала больше подружек и вообще вела себя как страшнейшая непоседа. То она просила, чтобы ей позволили приложить ухо к чреву, дабы услышать, как сучит ножками и пинается следующее поколение, то она вдруг восхищенно проводила рукой по предплечью Эржбеты, завидуя ее холодной красоте, которой шли любые наряды, то вдруг кидалась примерять платье, которое уже примеряла раньше, чтобы подруги на этот раз действительно оценили ее в этом платье по достоинству, раз уж с первого раза не получилось у них это сделать, то выдавала на гора новости и сплетни, то мечтала вслух о мужчине, который на ней женится и познает ее (женщины заулыбались слову, наивно брошенному девушкой — она имела в виду всего лишь свой прекрасный и сложный внутренний мир, основательно понять который можно было только основательно его познав, то бишь, слушая щебетания хозяйки этого мира каждый день на протяжении многих лет и не предлагая ей самой для разнообразия познать хотя бы что-нибудь), то вдруг вспоминала, что скоро Снепелица и она вместе со своими родителями и младшей сестрой приглашена на праздник в детинец, а там будут люди разные, мужчины со всех концов света, будет на кого посмотреть, то вдруг принималась кружиться в импровизированном танце, с хвоеволием демонстрируя гладкие и стройные свои ноги.

Стол меж тем был накрыт. Повара Александр нанял из лучших, и повар себя оправдывал.

Исконно киевские блюда — тушеная говядина с черносливом, сиченики, голубой карп с укропом — соседствовали с франкскими придумками, вроде курицы с чесноком, эскалопа, и свинины с грушами, италийскими гастрономическими непристойностями, и византийскими десертами. Бодрящий свир был самого высшего качества, а иберийское вино, в те времена еще не знаменитое на весь крещеный мир, являлось уже тогда самым утонченным. То есть, конечно же, иной раз и попадалась бутыль с рубиновой влагой из Греции или Наварры, а то и из Италии, превосходящей вкусом и букетом обычные иберийские вина, но такие бутыли были очень редки.

— А я вот, — со скромным самодоволием говорила Матильда, — мечтала всегда выйти замуж за какого-нибудь отважного воина, благородного какого-нибудь рыцаря с таинственным прошлым. Но так уж получилось, что не судьба. Муж мой, хоть и не боец, но отважен. Есть в нем что-то воинственное. Не рыцарь, но очень заботливый. И хоть в прошлом его никаких тайн нет, а в настоящем тем более, меня это все уже не волнует.

— Он богат, а это многое оправдывает, — заметила Ирина.

— Да. И это несмотря на то, что он всего лишь сын священника.

— Он что-то вроде купца, да? — спросила Ирина, единственная, как она считала, из веселой тройки, принадлежащая к древнему благородному роду.

— Что-то вроде того. Но, конечно, продает он свой товар не на торге, а только при личных встречах, и только очень высокостоящим людям во всех странах.

Эржбета улыбнулась чуть приметно странной, неприятной улыбкой.

— А вот Эржбета даже не думает о мужчинах, — заметила Ирина. — Овдовела давно, траур забыт, а все равно не думает.

Матильда скептически посмотрела на Ирину.

— А зачем о них думать? — спросила Эржбета. — Много чести им будет.

— Вот интересно, думает ли о мужчинах княжна Мария? — спросила Ирина наивно.

Матильде понравился вопрос.

— Действительно, Эржбета, ты была два раза, сама говорила, на приеме в Вышгороде, совсем недавно. Думает ли Мария о мужчинах?

Эржбета улыбнулась, на этот раз почти ласково.

— Мария женщина особенная, — многозначительно сказала она. — Иногда даже странно, как подумаешь — ей всего двадцать лет, но кажется, что она самая мудрая женщина на свете. Иной раз я просто преклоняюсь перед ее умом. Ей незачем размышлять о мужчинах, которые, если хоть раз с ней поговорили, думают только о ней.

— Как это, наверное, приятно, — почти пропела Ирина.

— Иногда это бывает очень обременительно, а временами даже опасно, — поведала Эржбета. — Марии, насколько я могу судить, многим приходится отказывать.

— В чем отказывать? — спросила Ирина, терзаясь любопытством.

— В гостеприимстве. А иные мужчины очень не любят, когда им отказывают.

— Как здорово! — восхитилась Ирина. — Вообще, надо сказать, Киев — потрясающе интересный город. Скоро год, как я здесь живу — и не перестаю удивляться. Даже моя младшая сестра, ей всего тринадцать лет, уже все понимает. Одевается, как взрослые девушки. Смешно, и в то же время понимаешь — это Киев. Когда мы жили в Полоцке, мне и в голову бы не пришло выйти на улицу без портов, в италийском. Да меня бы вся округа ловила, и потом меня бы заперли в светелке на месяц. А уж о сандалиях и говорить нечего — верх неприличия. Многие благородные девушки в Полоцке, вы не поверите — носят обыкновенные лапти. Представляете? Такой позор. Уж лучше босиком, как амазонки.

— Кто такие амазонки? — спросила Матильда, пробуя пирожное и морщась. Положив пирожное, она потянулась к блюду с малосольными огурцами. — Я что-то такое припоминаю, какая-то греческая мифология. Вроде бы.

— Ага, — закричала Ирина возбужденно. — Представляешь, это такие были женщины, воительницы. Они жили в своей собственной стране, ездили верхом, воевали, стреляли из лука, и любили только друг дружку. И жили друг с дружкой. А раз в год они отправлялись в какую-нибудь страну и там находили себе мужчин на одну ночь. Потом мужчин убивали и уезжали обратно к себе. И рожали детей. Если рождался мальчик, его убивали, а если девочка, ее растили, и она тоже делалась амазонкой. Еще, говорят, они отрезали себе правую грудь.

— Зачем? — поразилась Матильда.

— Чтобы из лука было удобнее стрелять. Это верно — правая грудь мешает.

— Глупости, — возразила Эржбета. — Нисколько не мешает.

— Нет, мешает.

— Ну, прикинь сама, — предложила Эржбета. — где у тебя левая рука, где правая, где стрела. Ты сама-то из лука стреляла когда-нибудь?

— А как же! — запальчиво сказала Ирина.

В этот момент вошел Швела, неся на подносе свежие фрукты.

— Швела, принесли лук, — велела Эржбета.

— Лук? — удивился Швела. — Хорошо.

— Да нет, не на сладкое. Боевой лук, из которого стреляют. И несколько стрел.

Швела посмотрел на Матильду, и та кивнула.

— Ну, раз стреляла, то и покажешь, как тебе мешает грудь, — предложила Эржбета Ирине.

— Мне-то не мешает, — возразила Ирина. — У меня грудь маленькая. У тебя тоже. А вот Матильде мешает.

Вскоре вернулся Швела с луком и колчаном. Его поблагодарили и выпроводили.

— Ну, показывай, — настаивала Эржбета.

Ирина неловко взяла красивый, с орнаментами, лук. Ничего сложного в стрельбе из лука нет — сам лук, тетива, да стрела, кладешь стрелу на тетиву, оттягиваешь, а потом отпускаешь. Так думала Ирина, привыкшая к игрушечным, маленьким детским лукам с затупленными стрелами. Она оттянула тетиву.

— Не так, — заметила Эржбета.

— Не учи меня!

— Держи лук вертикально. Вот тебе стрела. Не направляй на окно только. Вон на двери орнамент. Видишь — изображено лицо фавна?

— Вижу.

— Целься и стреляй.

Тетива оказалась такой тугой, что Ирине подумалось — на дюйм не смогу оттянуть. Тетива все же подалась, совсем чуть-чуть, и Ирина разжала пальцы. Стрела перелетела через стол и упала на пол.

— Сорвалось, — объяснила Ирина.

— Дай-ка я попробую, — попросила Матильда.

Встав боком к цели, правильнее, чем Ирина, она прищурила один глаз и выстрелила. Стрела пошла по дуге и вонзилась рядом с дверью, ниже уровня лица фавна.

— Никогда ты, Ирина, лук в руках не держала, — насмешливым голосом заявила Матильда. — Дуреха.

— Ну и не держала, — обиделась Ирина. — Подумаешь! А грудь все равно мешает.

— Не настолько мешает, чтобы ее отрезать, — возразила Матильда. — Эржбета, чего она говорит всякие глупости?

— Молода очень, — объяснила Эржбета.

— А почему бы тебе самой не попробовать? — возмутилась Ирина. — Возьми лук да стреляй.

Эржбета пожала плечом.

— Мне это как-то не к лицу.

— А здесь все свои, — настаивала Ирина.

— Действительно, Эржбета, мы стреляли, а ты нет, — поддержала подругу Матильда. — А ну, бери лук и стреляй.

— Я не умею.

— Нет, ты стреляй, — настаивала Ирина. — Ишь какая, не умеет она!

Эржбета взяла лук, смущенно улыбаясь, и повертела его в руках.

— Тяжелый, — сообщила она. Попробовав пальцем тетиву, она добавила: — Тугой.

— Стреляй, стреляй, — настаивала Ирина.

Эржбета попыталась приладить стрелу. Стрела не хотела прилаживаться. Матильда помогла и показала, как нужно стрелу держать.

— Давай, целься.

Эржбета неумело подняла лук, прицелилась, оттянула тетиву, морщась, и разжала пальцы.

— Ай! — вскрикнула она.

Тетива и стрела ударили ей по пальцам. Тетива тренькнула, а стрела не полетела никуда, а просто упала на пол.

— Больно, — пожаловалась Эржбета.

— Я же говорю, грудь мешает, — объяснила Ирина.

— Ничего не мешает. Я просто не умею. Не женское это дело, из лука стрелять, — смущенно оправдалась Эржбета.

Ирина и Матильда засмеялись, и Эржбета, не сдержавшись, засмеялась вместе с ними.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ. ДОБРОНЕГА

Солнце закатилось, а Хелье был совершенно трезв. Выйдя из крога в прохладные сумерки, он закутался поплотнее в сленгкаппу и прикинул, что дом Авраама находится приблизительно в пяти кварталах к югу. Идти туда, в сутолоку, под обстрел сладострастных взглядов авраамовых дочерей, болтать с полигамным Диром не хотелось. Хелье решил побродить сперва по городу, порассматривать его, поглазеть на громады каменных домов, отвлечься. Сегодня полнолуние, и ночь будет светлая и ясная, как жизнь аскета.

Если бы каждый дом вывешивал на улицу ховрег, думал Хелье, шагая по темной улице, то было бы ночью почти также светло, как днем. Люди после заката запираются у себя по домам, и это дает возможность некоторым заняться темными делами — убивать племянников конунга, соблазнять чужих невест, или просто грабить прохожих.

Он потрогал голову. (В кроге он попросил умыться, и его провели в закуток с умывальником. По его же просьбе хозяйка крога, которой он очень понравился, дала ему свой гребешок, и он расчесал наконец свалявшиеся волосы, оказавшиеся, вопреки ожиданием, не слишком грязными). Мужчины, подумал он, не менее суетны, чем женщины, когда дело касается внешнего вида, просто у мужчин еще и другие заботы есть.

Впереди замаячили две тени. Что-то шевельнулось у Хелье в животе, сердце забилось быстрее. Тени шагнули в полосу лунного света. Ого. Нет, он не ошибается, это именно они. Матильда со своим бизаном. Длинный грек, походку его трудно спутать с походкой кого-то еще, и слегка колченожащая из-за беременности Матильда. Что ж. Можно быстро и бесшумно побежать за ними. Потом перейти на шаг, сделать вид, что очень спешишь, и как бы нечаянно задеть грека плечом. А потом улыбнуться уничижительно беременной дуре.

Он тут же начал приводить план в действие, быстро продвигаясь и держась в тени стен.

Вскоре произошло нечто, усложнившее выполнение плана — к паре присоединились трое каких-то мужчин. Возможно, друзья грека. Пройдя еще несколько шагов, вся группа остановилась. Приблизившись на расстояние в двадцать локтей, Хелье понял, что никакие они не друзья, а просто милую парочку грабят. Так ей и надо, неуверенно подумал он, а потом вдруг сообразил, что ему предоставляется возможность показать себя благородным рыцарем, стать в глазах Матильды лучше и больше, чем ее хорлов грек, и — отвергнуть ее, уже свысока. Потому что она ему совершенно не нужна. А грек-то — как безоружного убивать, так пожалуйста, а против этих троих… печенегов… (а ведь и вправду печенеги!)… слабо?

Хелье выхватил сверд, рванул пряжку возле ключицы, позволяя сленгкаппе упасть, и, издав лапландский боевой клич «уи-уи-уи!», ринулся на разбойников.

Они обернулись. Двое тут же вытащили сверды — короткие, грубые, а третий ударил грека по голове чем-то тяжелым, и грек упал. Третий схватил Матильду за волосы, сорвав с нее повойник.

Им следовало рассыпаться и атаковать Хелье с разных сторон, но они не поняли этого вовремя и мешали друг другу. Хелье налетел на них вихрем, точными ударами сверда вывел из строя двоих — один был ранен в бедро, второй в плечо, и оба упали, корчась и мыча — а третьего, попытавшегося встать в подобие позиции и проявить некоторые навыки, быстро обезоружил, сделав обманный выпад, который разбойник попытался отразить, и, выбив сверд из его руки сильным взмахом, оглушил его ударом рукояти.

Матильда, отбежавшая было на несколько шагов, вернулась и оказалась вовсе не Матильдой, да и спутник ее был вовсе не грек, а может грек, но со славянскими примесями.

Убедившись, что оглушенный не расположен в данный момент приходить в себя, а раненные, поддерживая друг друга, удаляются так поспешно, как только можно в их состоянии, Хелье вложил сверд в ножны и присел на корточки рядом с полугреком.

Наличествовали пульс и дыхание.

— Он ранен? — услышал он над собою женский голос.

— Оглушен, — рапортовал Хелье. — Надо бы постучаться в дом какой-нибудь и спросить воды.

— Шутишь? Кто же в это время откроет!

Женщина присела на корточки рядом.

— Тогда надо его отнести к реке, — сказал Хелье.

— А у тебя нет воды с собой?

— Нет, — признался Хелье. — Обычно я качу перед собой бочонок, но сегодня очень торопился и забыл бочонок дома.

— Надо бы пойти за слугами, — предположила женщина. — Нас ждет повозка в двух кварталах отсюда. Вот только не хочется оставлять его здесь, одного.

Хелье покривился.

— Ладно, — сказал он. — Помоги мне взвалить его на плечи, что ли. Иначе все пойдет прахом.

Взвалить на плечи удалось с третьей попытки. Полугрек оказался не очень плотным, но, хорла, длинным и неудобным. Женщина пыталась помогать, но излишне суетилась, стараясь, как большинство женщин, делать больше, чем ее просили, и поэтому только мешая. Хелье велел ей нести сверд, который нападавшие не позволили оглушенному вынуть из ножен.

Повозка оказалась не в двух, но в пяти кварталах от места нападения. При этом женщина путалась в направлениях и под ногами, и Хелье с его ношей, становящейся с каждым шагом все тяжелее и неудобнее, приходилось самому вычислять, что к чему, где могли оставить повозку, и так далее.

Двое слуг, завидев Хелье с ношей и женщину, кинулись помогать. Оглушенного положили в повозку. Тут же нашлась вода. Полугрек быстро пришел в себя и сел, озираясь.

— Где? — спросил он.

— Все хорошо, — сказала женщина. — Мы едем.

— Нас, вроде бы, грабить собирались. Какие-то степняки.

— Да. И ограбили бы, но вот этот молодой человек вмешался.

— Мне не дали достать сверд. Тебе сразу приставили нож.

— Да. Но вот этот молодой человек…

— Вот этот?

— Да.

Оглушенный мутно оглядел Хелье.

— Благодарю тебя, добрый человек, — сказал он мрачно. — Тебе причитается какое-то вознаграждение. Игельд, дай ему две сапы.

— Ты в своем уме! — возмутилась женщина. — Прошу прощения, — обратилась она к Хелье. — Мой спутник все еще не в себе. Меня зовут Мария, а это Васс. А твое имя?

— Хелье.

— Ты поедешь с нами, Хелье, — сообщила Мария безапелляционным тоном. — Мы направляемся в Вышгород. У нас очень весело. Я хочу отблагодарить тебя за храбрость. Ты благородного роду, конечно же, да?

— Весьма, — согласился Хелье.

— Ну вот и хорошо. Хоть и не люблю я родовых предрассудков.

— Позволь мне, Мария, сказать тебе несколько слов наедине, — попросил Васс, выбираясь из повозки и держась за голову. — Отойдем. Прости, Хелье, это необходимо.

Хелье кивнул.

— Что за дурное легкомыслие! — сказал Васс сердито, держась за голову. — Зачем ты его пригласила?

— Если б не он, лежать бы тебе сейчас с распоротым брюхом, — парировала Мария. — Велеть человеку убираться после того, как он спас мне жизнь, было бы еще легкомысленнее. Я не до такой степени испорчена. Деньги ты ему предложил, будто он укуп какой-то.

— Да? А ты уверена, что он появился там случайно? — враждебно спросил Васс, держась за голову.

— Да. А тебя, конечно же, обуревают сомнения?

— Представь себе. Обуревают.

— Так-таки обуревают?

— Именно.

— Ну хорошо. Перестань держаться за голову.

— Если я перестану, она отвалится.

— Что ты такое заподозрил? Говори.

Васс помычал, размышляя и держась за голову.

— Его вполне могли подослать. И даже нападение могло быть инсценировано. Может, это и есть их цель — чтобы ты его пригласила к себе.

— Нельзя быть таким подозрительным, Васс. Это может привести к комическим результатам, — объяснила Мария, улыбаясь.

— Как знаешь. Я против того, чтобы брать… хорла, как болит-то… брать юношу в Вышгород. Если тебе совершенно необходимо его отблагодарить, найди ему какую-нибудь службу при князе.

— Котором князе?

— Любом, — сказал Васс, держась за голову.

Он сразу понял, что ляпнул лишнее. Мария хорошо понимала шутки, и даже иногда смеялась, и умела шутить сама, но только тогда, когда дело не касалось уже принятых ею решений. Мгновение назад она еще колебалась, доводы Васса казались ей убедительными, подозрения оправданными. Теперь же она пригласила бы Хелье поехать с ними в Вышгород даже если бы он сам сказал, что подослан лично Базилем Вторым. Или Ярославом, то есть Житником. Оставалось смириться с мыслью, что какое-то время придется терпеть присутствие этого… возможно, спьена.

Пока они разговаривали, что-то произошло между слугами и предполагаемым спьеном. Приблизившись, Васс и Мария увидели, что рубаха одного из слуг распорота сверху до низу, а второй слуга отошел от повозки на десять шагов и готов бежать очень быстро.

— Изволь, матушка-добродетельница, видишь… — запричитал слуга.

— Молчи, — велела Мария и, обратясь к Хелье, спросила: — Ты зачем моих слуг обижаешь?

— Не обижаю, — возразил Хелье, — а учу правильному поведению в присутствии людей порядочных.

— А оно у них неправильное?

— Вопиюще.

А он не простой, подумала Мария, вглядываясь в это странное, еще детское, лицо с глазами вполне взрослыми и скулами высокими.

— Чем же? — спросила она.

— Чрезмерной развязностью, — ответил он.

Хелье, несмотря на то, что его отвлекло поведение слуг, прекрасно уловил суть разговора Васса и Марии. При других обстоятельствах он бы обиделся и ушел. Но не теперь. Не сейчас. Раздражение Васса совершенно его не волновало.

Редкий мужчина, видевший Марию хоть раз, находил в себе достаточно благоразумия, чтобы остаться равнодушным. Дело было вовсе не в красоте Марии. Напротив, именно красотой она не отличалась. Темно-русые волосы уже во время событий, описываемых в нашем повествовании, частично поседели, несмотря на молодость, а густыми они не были никогда. Чересчур крупные брови нависали над зелеными глазами — расстояние между веком и бровью почти мужское. Глаза округлы, а нос широкий, с небольшой, не украшающей его, горбинкой, рот крупный, губы толстые, овал лица неправильный, кожа не очень гладкая. Тело Марии было самое обыкновенное, без особых красот, и дополнительно его портили отсутствие талии и коротковатые ноги с большими ступнями и тяжелыми бедрами. Тем не менее и теперь, в двадцатилетнем возрасте, и впоследствии, четверть века спустя, где бы она ни появлялась, все мужские взгляды тут же направлялись именно на нее, даже если вокруг было множество ослепительных красавиц. Власть притягательна, а Мария рождена была властвовать, создана повелевать, и только стальная воля Владимира сдерживала амбиции ее и ее поклонников, давя в зародыше периодически пробуждающийся, вызванный брожением умов под влиянием Марии, правительственный кризис. Единственный мужчина эпохи, относящийся к Марии с оттенком снисходительного пренебрежения, был Васс. Уникальность его и Марии отношений давала Вассу преимущества, которыми он дорожил и которые старался сохранить до поры до времени. Он не ревновал Марию, нет. Он просто не хотел терять то, что имел, и терпеть не мог, когда простое и ясное состояние его дел усложнялось из-за пополнения кружка Марии за счет бездельников и проходимцев. Ему казалось, что она слишком неразборчива в знакомствах.

Бездельник и проходимец сидел теперь вместе с ними в повозке, влекомой двумя не старыми еще лошадьми и тупо смотрел на мерцающий справа по ходу Днепр. Волосы проходимца расчесаны были на пробор, угри, прыщи и рытвины на лице, обычные среди людей низших сословий, отсутствовали, боевой клинок, судя по состоянию рукояти, пускался в дело регулярно, либо в ежедневных упражнениях, либо в стычках, а вот одеждой молодой невежа мало чем отличался от обыкновенного укупа, прибывшего из северных земель в поисках заработка. Подослан? Возможно. А если нет? Если нет, следует считать, что проходимец спас ему, Вассу, жизнь. Или не следует? Да и вообще, к чему это обязывает? Ну спас, подумаешь. Мало ли жизней спас сам Васс!

— Ты ведь не местный, — обратилась Мария к Хелье. — Откуда ты?

Хелье решил, что врать опасно. Из-за противостояния, ранее скрытого, а теперь уже явного, Киева и Новгорода, земли восточных славян опутаны интригами и заговорами. Сказать, что он из Ростова, или даже из Смоленска, вполне могло быть равносильно признанию в том, что он спьен. Правда была, вроде бы, безопаснее.

— Из Сигтуны, — признался он.

Васс и Мария посмотрели на него странно.

— Ага, — сказала Мария. — А для чего же ты к нам пожаловал?

— По поручению? — предположил Васс подозрительно.

— По желанию, — заявил Хелье. — Надоело мне в Сигтуне.

Нет, подумала Мария, он не может быть посланником Неустрашимых. Это было бы остроумно, а Неустрашимые остроумием не отличаются.

— Надолго? — спросил Васс.

— Пока не надоест, — ответил Хелье.

Через два часа повозка съехала с хувудвага к реке, где путников ждала большая добротная ладья. Возница развернул повозку и куда-то уехал. Гребцы, их было в ладье шестеро, взялись за весла. На другом берегу в лунном свете проявились призрачные очертания Вышгорода — маленького городка с большой историей.

Во время переправы два гребца вдруг поссорились и чуть не подрались, и Вассу пришлось дать каждому по два крепких подзатыльника.

Терем, в который проследовали в сопровождении все тех же двух слуг Мария, Васс и Хелье, степенно возвышался над остальными постройками прибрежной улицы. Центральная часть его отдаленно напоминала киевские богатые дома, но пристройки были деревянные. Крепкий забор из хорошо оструганных досок белел свежей краской, которая, очевидно, и соблазнила того, кто лихо начертал углем слева от калитки слово «хвой». Хелье плохо разбирался в славянской вязи, но букву «х» знал, и догадался по ней об остальном.

Внутри терема повсюду горели светильники и ховреги, было, к удивлению Хелье, людно. Ночные сборища, хоть и существовали в разных формах всю историю человечества, в одиннадцатом веке организовывались не часто. Марию приветствовали веселыми возгласами, поднятыми кубками, восхищенными улыбками. Наиболее близкие ей (наверное) люди подходили ближе и кланялись в гашник. Большинство присутствовавших были молоды и очень богато и со вкусом одеты — стиль одежды в основном местный, но то и дело в толпе мелькали италийские, греческие, франкские и польские фасоны.

Хелье представили нескольким гостям. Одежда его вызвала много недоуменных улыбок и скрытых насмешек, но он не обратил на них внимания. О том, что он только что поучаствовал в спасении чести, а может быть и жизни, Марии, не упоминалось. Хелье не обиделся. Улучив момент, он приблизился к Марии, болтавшей легкомысленно с несколькими гостями. Зайдя сбоку и наклонясь к самому ее уху, он тихо сказал:

— Княжна, мне необходимо с тобой поговорить наедине.

Лицо Марии на мгновение застыло маской, а затем изменило выражение — из домашнего стало светским. Так улыбаются хорошо воспитанные отпрыски знатных родов представителям держав и зарвавшимся смердам. (О том, что он, Хелье, прибыл в Киев именно как представитель державы, Мария знать не могла).

— Да, конечно, — ответила она. — Сейчас?

— Через четверть часа.

— Хорошо. Я поднимусь в светелку.

Васс наблюдал обмен интимными репликами с расстояния в пятнадцать шагов и основательно разозлился.

Меж тем к длинному столу, стоящему близко к стене, за которым сидели, очевидно, самые родовитые из присутствующих, приблизился некто в холщовой рубахе и сапогах, без сленгкаппы, с гуслями в правой руке. Подражателей Баяна хватало везде. Для самого Баяна парень был слишком молод. Ему едва исполнилось двадцать.

— А где же Мария, добродетельница наша? — проскандировал малый нарочито подобострастным голосом.

Голоса стихли. Мария махнула парню рукой.

— Здесь я, Порука.

Порука улыбнулся сладко.

— Здравствовать тебе, Мария, три века! — провозгласил он. — У нас в Смоленске только о тебе и говорят, только тебя, милую, и хвалят!

Вранье, подумал Хелье, с интересом разглядывая земляка. Я, правда, в Смоленске был совсем ребенком, но все равно вранье. Смоленские себе на уме, что им киевская княжна.

Гости смотрели на Поруку, предвкушая. Очевидно, знали, на что он способен. Порука сел прямо на досчатый пол и провел пальцем по струнам. Диотонная гамма заставила замолчать последних перешептывающихся. У гостей был такой вид, будто они боятся упустить даже полслова.

Ой ты гой еси мой Полоцк, город праведный!

Ой ты полоцкая доля завидная! —

затянул парень хриплым тенором. Внимание гостей приобрело благоговейно-мистический оттенок. Ага, понял Хелье. Это оппозиция. Вот он, заговор.

Никакого заговора, конечно же, не было. Происходящее являлось разрешенной формой оппозиционерства, и Владимиру обо всем, что здесь происходит, конечно же докладывали спьены. Но Хелье об этом не знал.

…Больно родом мелок ты, посадник астеров,

Больно ликом неуклюж, да вот и ростом мал.

А не буду я тебе женою, страстный мой,

Не бывать, холопьев сын, в палатах полоцких,

Не лежать тебе со мной на ложе княжеском,

И холопскою десницей до моей груди

Благородной во век не дотрагиваться.

Певец ни разу не назвал ни Владимира, ни Рагнхильд по имени, но, конечно же, речь шла именно о них. Лет сорок или около того прошло с давних тех пор, события подернулись исторической дымкой, никто не знал толком правды, и каждый верил в то, во что хотел верить. В доме Марии верили, следуя неписаным законам разрешенной оппозиции, в то, что порочило киевского князя и одновременно бросало тень на всех детей Рагнхильд, включая хозяйку. По тем же законам Марии предписывалось относиться спокойно к оскорблению ее родителей, ибо лидер оппозиции не может позволить себе казаться необъективным, а доказывать свою непричастность к грехам родителей — ниже достоинства лидера. Лидер не имеет права допускать ситуацию, в которой его можно сразить словами «но ведь это же правда» просто потому, что доказательствам обратного никто не поверит. И Мария терпела.

А певец тем временем бравировал своей крамольностью, опьяненный иллюзией собственного мужества, побеждающего страх. Парень он был сметливый и наверняка предполагал, что если волею злой судьбы Мария получит настоящую власть, ему тут же вырвут за былое удальство язык. Вот только в получение Марией действительной власти он, как и большинство присутствовавших, не верил.

Ой ты гой еси, мой Полоцк, город брошенный,

Разбежалися защитники да ратники,

И остались лишь властитель да с близкими,

И осталась дочь властителя да в гриднице.

А пришед холопьев сын да с дружиною,

Выбивал он двери в гридницу дубовые,

А и связывал властителя с женой его,

Сыновей его с очами орлиными

Он ко притолоке вервием привязывал.

И схватил он дочь властителя за волосы,

И дружины не стыдясь, ни пленных родичей

Он срывал с нее одежды шелкóвые,

До последнего до лоскута заветного,

А бросал он дочь правителя на хладный пол,

Рассупонивал порты свои холопския…

Делая вид, что приходят в ужас от описания сцены, гости с восторгом слушали певца, особенно мужчины, живо представляющие себя на месте сына холопского. Очевидная неровность стиля и корявость некоторых строк (какой еще заветный лоскут, что за глупости!) искупалась смысловым эффектом. Краем глаза Хелье заметил, что Мария удалилась — ушла вглубь терема, туда, где по его расчетам должна была находиться светелка. Он направился было за ней, но вдруг увидел, что Васс опередил его. Но позволь! Она же только что обещала! Может, она выпроводит Васса? Может, следует еще немного подождать? А может Васс заметил быстрый обмен репликами и взревновал?

Он стал ждать. Последователь Баяна завершил былину торжественным перебором по квинтам вниз, и еще раз по квинтам вниз, и сразу затянул веселую песенку фривольного содержания. Хелье стал было слушать, но вдруг почувствовал на себе чей-то пристальный взгляд. Сперва он не смог определить, кто именно из гостей смотрел на него с большим интересом мгновение назад, но вскоре увидел женскую фигуру, продвигающуюся к одному из выходов, ведущему во внутренние помещения.

Ничего особенного в том, что женщина на него смотрела, не было. Женщины любят смотреть на мужчин, прикидывая возможности устройства своей жизни за их счет. А только взгляд именно этой женщины был особенный, вовсе не марьяжного виду. Хелье показалось, что он узнал и походку, и поворот головы, и что-то еще, не поддающееся описанию, что-то, что отличало именно эту женщину от любой другой. Он вспомнил ховрег, который именно эта (эта?) женщина держала возле его лица, вспомнил простуженный ее голос. Вспомнил пожар в Евлампиевом Кроге. Самое разумное было — выйти из терема и за четыре-пять часов одолеть пешком шестнадцать аржей, отделяющих Киев от Вышгорода.

Гости засмеялись, реагируя на какую-то шутку в песенном тексте. Посматривая на темный проход, в котором скрылась рыжая женщина, Хелье начал передвигаться по помещению от одной группы гостей к другой, будто ища кого-то. Вскоре в проходе показались двое рослых парней и тоже стали передвигаться, таким же способом. При этом один из них передвигался в сторону входной двери, явно опасаясь, что искомый может, не спросясь, воспользоваться ею, что, очевидно, противоречило планам того, кто организовал поиск.

Придерживая сверд левой рукой, чтобы он не зацепился за кого-нибудь и чтобы иметь возможность выхватить его в любой момент, Хелье приблизился к темному проходу, чего от него, по-видимому, не ожидали, и, отделившись от очередной группы, члены которой попытались завязать с ним беседу, шагнул в полумрак.

Через десять шагов полумрак сгустился, но впереди, справа по ходу, неяркий свет сочился в темноту из-под какой-то двери. Решив, что это и есть нужная ему дверь, Хелье двинулся к ней. До двери было шагов тридцать. Позади послышалось движение. Стиснув зубы, Хелье бросился вперед. За ним не побежали. Он надавил на дверь плечом. Она оказалась заперта. Отступив на шаг и выхватив сверд в целях упреждения атаки с тыла, если таковая все-таки последует, Хелье пнул дверь ногой. Засов оказался несерьезным, крепление вылетело из паза, дверь распахнулась. Он метнулся внутрь и прикрыл дверь за собой. Приглядевшись, он взялся за второй, куда более добротный засов, который ему не удалось бы так просто выбить, и задвинул его. Комната освещена была тремя свечами, горевшими на чем-то, напоминающем ночной столик. Такие столики были популярны тогда в некоторых частях Альбиона и какое-то время распространены были в Сигтуне. У племянника конунга был такой.

На ложе задвигались, завозились, зарычали мужским голосом и всполошились женским.

— Прошу прощения, — тихо но звучно сказал Хелье, открывая ставню. — Я просто прохожу мимо, а то в обход долго…

— Чтоб тебя разорвало, пьяная рожа! — крикнули ему с ложа баритонально по-польски.

— Зачем же так грубо, — откликнулся Хелье, улавливая смысл фразы и вставая на подоконник.

С подоконника он заступил на карниз, прошел боком некоторое расстояние, взялся за уступ, попросил помощи, и прыгнул вперед и вверх, перемахивая узкий проход между стенами и удачно, мягко падая ладонями и локтями на широкий карниз светелки. Закинув ногу на карниз, он подтянулся, встал на колени, повернулся боком, а затем спиной к стене. Окно светелки было тускло освещено. Хелье приблизился к нему и осторожно, чтобы не сверзиться (внизу было совершенно темно, и как далеко земля — неизвестно), воспользовавшись тем, что одна из створок ставни была приоткрыта, заглянул внутрь. Он тут же отдернулся, очень надеясь, что его не заметили. Нет — не заметили. Разговор продолжался, ритм не нарушился. В светелке горела печь, трещали поленья — возможно поэтому.

— Твое легкомыслие к хорошему не приведет! — уверял Марию Васс. — Вот и Эржбета его знает.

— Не то, чтобы знаю, — уточнила Эржбета. — Но я видела его в Новгороде и здесь. Он постоянно участвует в событиях. Он подослан.

— Может, его Неустрашимые подослали следить, как идут их дела, — предположил Васс. — Наблюдателем.

— Сомнительно, — сказала Эржбета.

— Что скажешь, Мария?

— Он слишком молод для такой миссии, — ответила Мария, помолчав. — Здесь что-то другое. Оставим его пока что. Что у нас с Борисом?

— Все готово, — сказал Васс. — Всем, кому нужно, заплачено. Можно его умыкнуть прямо из войска.

— Нет, — возразила Мария. — Лишний шум. Нужно выждать момент, когда он пойдет на Подол пить.

— Он теперь туда долго не пойдет, — возразил Васс. — Ему Владимир запретил.

Мария засмеялась.

— Сколько всяких передвижений из-за одного пьяницы, — возмутилась Эржбета. — Прости меня, княжна, но как-то нелепо это. Да и не верю я, что Владимира можно таким образом запугать.

— Можно, — возразил Васс. — Еще как можно. Ты этого можешь и не знать, это давно было, года четыре назад. Как Борис тогда загулял где-то, пропал из виду, Владимир извелся. Думал, что греки выкрали, хотел уж войско собирать, на Царьград по старинке идти. Даже олегов щит где-то для него откопали, для пущего устрашения.

— И что же? — спросила Эржбета без особого энтузиазма.

— Ничего. Появился Борис через неделю. На ногах стоял не очень твердо, но живой и здоровый. Отоспался потом. Нет, Владимир обязательно должен уступить.

— Да, — сказала Мария. — Вот ты и пойдешь к Владимиру.

— А?

— К Владимиру пойдешь. Предъявлять условия.

— Почему я? Нет уж, Владимир меня не любит, да и я его не жалую. Найди кого-нибудь еще.

— Пойдешь, — заверила его Мария.

— Нет.

— Значит, не уверен ты в себе. А раз не уверен, значит так и скажем Неустрашимым. Да? Все было готово, но Вассу не хватило решимости. Вот пусть Неустрашимые потом и думают, что делать.

— Это нечестно, Мария! — возмутился Васс. — Пусть Эржбета идет! Да мало ли у нас людей!

— У Эржбеты другие дела есть. Я заинтересована в том, чтобы планам нашим следовали добросовестно. А если ты ничем не рискуешь — какая может быть добросовестность, Васс, помилуй? А так ты будешь стараться. Да и чего тебе бояться? Скажешь Владимиру, что тебя заставили, что ты не при чем. Ты знаешь, как это все преподать, не впервой тебе.

— А знаешь, что? — вскинулся Васс. — А вот не пойду я никуда. Не желаю. И последствий не боюсь. Хочешь ябедать Неустрашимым — ябедай. Раскомандовалась!

Он протопал к двери и обиженно ею хлопнул, выходя.

— Пойдет, — заверила Эржбету Мария. — Это он просто капризничает.

— Я знаю, княжна, — согласилась Эржбета. — Что-то долго не ведут нашего спьена.

— Может, он убежал.

— Нет, я верных людей послала. Убегать здесь некуда. Пойду-ка я посмотрю, что там к чему.

— Иди.

Эржбета вышла. Мария сладко потянулась и присела на кровать.

Сейчас меня будут искать по всему терему, подумал Хелье. То есть, уже ищут. Глаза его привыкли к темноте. Широкий карниз находился на расстоянии в три человеческих роста от земли. Если повиснуть на руках и удачно спрыгнуть, можно остаться целым. Но это всегда успеется. Тьма-то какая. Как в Сигтуне.

Он стал смотреть, как Мария стаскивает сапожки, развязывает гашник, расплетает кокетливую италийскую косу. Неужели у нее нет служанки? Независимая особа. Но как хороша! Как хороша, поселяне! И даже понятно, почему нет служанки. Служанки все — дуры завистливые, будут языком трепать промеж своего хорлова сословия, мол, у княжны ноги коротки, зад тяжелый, и вообще она вся нескладная. А зачем? Вот и нет у гордой Марии служанки.

Юбку она небрежно бросила на стул. Потащила рубаху через голову. Распрямилась, тряхнула негустыми волосами, отбрасывая их назад — гибкая и тонкая, несмотря на широкие бедра. Не снимая портов, Мария забралась под покрывало и некоторое время нежилась, потягиваясь. Взяла какую-то грамоту с прикроватного столика. Выбралась из-под одеяла, прошлепала босыми ногами к круглому столу у печи, взяла свечку. Вернулась. Водрузила свечку на прикроватный столик. Опять забралась под покрывало. Читает.

В дверь постучали.

— Да! — громко произнесла Мария. — Входи!

Эржбета вошла — мрачная, озабоченная.

— Не нашли пока что.

— Ну да?

— Да, — подтвердила Эржбета. — Уйти из дома он не мог. Он где-то здесь. Они уже там ищут, впятером, по всем помещениям. Куда-то он спрятался.

— Может, он здесь, у меня? — спросила Мария, делая серьезное лицо. — Загляни под кровать.

Эржбета поджала губы.

— Ладно, — смилостивилась Мария. — Как найдут, негодяйства над ним не учинять. Пусть постерегут до завтра. Утром я сама его расспрошу.

— Да, — сказала Эржбета неопределенно.

— Слышишь? Пусть он будет утром целый и невредимый. Я не шучу, Эржбета.

— Хорошо, — Эржбета кивнула.

— Счастливых поисков, — пожелала ей Мария.

Эржбета, поклонившись, вышла.

Некоторое время Мария читала, иногда поднимая голову и размышляя о прочитанном. Хелье раздумывал, что ему делать, и совсем уже собрался прыгать вниз и, пробежав, полагаясь на удачу, четверть аржи открытого пространства, отделяющую терем от рощи, пробираться обратно в Киев, как вдруг его позвали.

— Ну, хватит на карнизе сидеть, ногами болтать, — сказала Мария сурово. — Залезай в помещение, спаситель мой.

Хелье зашевелился, отодвинул створку, скользнул внутрь, и замер у окна. Ему казалось, что он и раньше чувствовал — она знает о его присутствии. Его оглядели, оценив по достоинству слегка смущенный его вид.

— Задвинь засов, — велела Мария. — А то ведь войдет кто-нибудь.

— Без спросу, княжна? — робко спросил Хелье, чтобы что-нибудь спросить, проходя к двери и задвигая тяжелый засов.

— Бывает, что и без спросу заходят, если думают, что дело неотложное. Садись. Вот на эту лавицу. Говори тихо.

Придерживая сверд, Хелье присел почтительно на край лавицы, стоящей близко к кровати.

— Что ты делал в Новгороде? — строго спросила Мария. — Отвечай не таясь.

— Я был там проездом, — ответил Хелье, прикидывая, знает ли Мария, что он видел ее раздевающейся. И знала ли, когда раздевалась.

— Эржбета утверждает, что ты вмешался в ее дела.

— А ей ничего другого не остается, как утверждать, — заметил Хелье. — Женщины не любят признавать свои ошибки.

— Только женщины? — улыбаясь спросила княжна.

— Мужчины тоже не любят. Но женщины, как правило, последовательнее в своей нелюбви.

— Это как же?

— Пока женщина не признала ошибку, — объяснил Хелье, — она считает, что никакой ошибки не было, и уверена, что другие считают также.

Придерживая покрывало у подбородка одной рукой, княжна села в постели и, прищурившись, внимательно рассмотрела собеседника. В свете свечи, один на один с ней, молодой человек отличался и от давешнего уличного спасителя, нагловатого, самоуверенного, и от провинциала, не очень робкого, но стесняющегося своей провинциальности, следовавшего с нею и Вассом в Вышгород в повозке. Хелье, сидящий перед ней, смотрел на нее глазами своевольного, плохо управляемого, но очень верного обожателя. О том, чтобы этот безродный скандинавский мальчишка стал ее любовником, речи не было. Но приручить его, возможно, стоило. Себялюбцы, окружавшие Марию — Васс, Эржбета, и прочие — видели во всем только свою выгоду. Содружество Неустрашимых, могущественная клика, признавала в Марии достойного союзника, но легко пожертвовала бы киевской княжной, если бы нашелся другой, более выгодный союзник. Хелье был явно из иной категории людей. Нет, он не спьен, решила Мария. Никем он не подослан. Возможно, у него есть какие-то амбиции, которые нетрудно удовлетворить.

— Я никогда не забуду услуги, которую ты мне оказал, — сказала княжна. — Судя по всему, ты никому пока что не служишь.

Голос у Марии был особенный — чуть надменный, завораживающий, внушающий надежду нижестоящим. Хелье решил сказать правду.

— Я прибыл по поручению.

— Вот как?

— Конунг Олоф поручил мне посетить сперва Ярислифа, а затем Вальдемара.

— Ты служишь Олофу?

— Нет. Я согласился выполнить поручение просто так. Из уважения к конунгу и из сочувствия к его дочери.

— Поручение секретное?

— И да, и нет.

— А мне ты можешь сказать, что за поручение?

— Это тайна.

— Обещаю не выдавать.

Хелье улыбнулся.

— Моему слову можно верить. Что ты так смотришь? Что ж мне, поклясться, что ли?

— Нет, — сказал Хелье. — Я не люблю клятв. В клятвах есть что-то ханжеское. Поручение я выполнил лишь наполовину. Вторую половину я, быть может, еще выполню. Для этого мне надо встретиться с Вальдемаром.

— Я могла бы это устроить.

— Я это знаю, княжна.

— Но для этого мне надо знать, что это все-таки за поручение.

— Вовсе нет, — сказал Хелье.

— Как так — нет?

— Так — нет.

— Не понимаю.

— Чтобы Вальдемар меня принял, достаточно твоего слова. Или грамоты, тобою подписанной. Суть поручения значения не имеет.

Княжна рассмеялась тихо.

— Ты мне все-таки расскажи, — попросила она.

— Нет.

— Важное что-то? Тайна великая?

— Ничего особенно важного, но все равно не скажу. Не хочу обременять тебя, княжна, лишними знаниями.

Мария нахмурилась.

— Ну хорошо. Помимо поручения, никаких дел у тебя в Киеве нет?

— Не только в Киеве. Вообще нигде. Я совершенно свободен.

— И весь к моим услугам?

Хелье приподнялся.

— Э, нет, сиди, сиди, — возмутилась Мария. — Не забывайся. Я тебе не деревенская девка, не скогда уличная. Наглец.

Хелье покраснел, сел на лавицу, и отвел глаза. Как все сложно, какие здесь запутанные отношения между людьми.

— Где ты остановился в Киеве?

— В доме купца из межей.

— Как зовут купца?

Хелье чуть помедлил.

— Авраам.

— Вот как?

— Да. А что?

— Авраам человек известный. Он далеко не всех к себе в дом приглашает, тем более на ночлег.

— Я с другом к нему попал. Друг мой знает Авраама давно.

— А как зовут друга?

— Не скажу.

— Почему?

— Откуда мне знать, княжна, может друг мой не хочет, чтобы ты о нем знала. Вот спрошу у него разрешения, тогда и…

— Скрытный ты какой. Мне кажется, я тебя где-то видела раньше.

— Это так и есть.

— Ну да? Где же?

Хелье помолчал, прикидывая, стоит ли такое говорить. И решил, что стоит. Это была его личная тайна, и он имел полное право ее открыть.

— Три года назад в Хардангер-Фьорде.

— В Хардангер-Фьорде? Постой, постой…

— С тобой было несколько сопровождающих. Ты зашла в церковь во время службы. Ты забыла слова молитвы. Я подал тебе молитвенник, и ты погладила меня по голове.

После чего, подумал он мрачно, я нашел, что Матильда очень похожа на киевскую княжну, и влюбился. Нисколько не похожа. Вообще ничего похожего. Матильда — дура веснушчатая, много о себе мнит. Пусть живет со своим греком, растит ему греческих детей. Не до нее сейчас.

— Не помню, — сказала Мария, подумав. — Впрочем, это все равно. Хочешь ли ты послужить мне, Хелье?

— Послужить?

— Поступить ко мне на службу.

— А что я должен буду делать? Что за служба?

Улыбка Марии из домашней превратилась в светскую.

— Не хуже других служб, — сказала она по-славянски, и затем снова перешла на шведский. — Есть правители явные, такие, как конунги Олаф и Ярислиф, или отец мой Вальдемар. А есть правители и правительницы тайные, о власти которых не знают и не говорят.

— Но догадываются и сплетничают, — добавил Хелье.

— Нет уж, насмешливость тебе придется оставить, — заверила его ледяным тоном Мария, как по щеке хлестнула.

Возникла пауза. Хелье отвел глаза.

…Или отец мой Вальдемар. Вальдемар? Позволь, то есть как? Это — дочь Владимира? Мария… Как же это… э… Добронега! вот я дурак неотесанный, подумал он с отчаянием. Вперся к ней в светелку. Ничего себе! Как я посмел. Но, вроде, ничего. Вроде, она не сердится. Добронега. Легендарная Добронега. Та самая. Он знал и слышал разное. Но ни разу ему не пришло в голову за все это время, что поразившая его тогда в Сигтуне киевская княжна как раз и есть Добронега.

Он вдруг почувствовал неодолимую усталость. День выдался трудный.

— Подданые мои не слишком многочисленны, но влиятельны и вездесущи, — веско сообщила Мария. — Я предлагаю тебе, Хелье, не просто службу, но и расположение мое. А это многого стоит. Многие за такое предложение полжизни отдали бы с радостью великой.

Хелье промолчал. Правый глаз у него начал закрываться сам собой. Он потер его кулаком.

— Что же я должен буду делать, все-таки? — спросил он. Можно было выразиться изящнее и вежливее, но голова отказывалась соображать.

Притворяется, подумала Мария. На самом деле он не глупый. Из него может выйти толк. А может и нет.

— Ты должен будешь выполнять мои поручения.

— В обмен на что? — спросил Хелье, поддерживая разговор.

Мария улыбнулась — теплее, чем раньше.

— Совсем другое дело, — одобрила она. — Не вдруг, но постепенно, если ты будешь доказывать раз от раза свою преданность мне, выпадут тебе, Хелье, и награды, и почести. И земли и слуги.

Теперь у Хелье начал закрываться левый глаз. Плохо дело, подумал он, надавливая на веко двумя пальцами.

— А на большее, стало быть, рассчитывать не приходится, — сказал он, с натугой подавляя зевок.

— Большее? Что ты имеешь в виду?

Хелье тряхнул головой. В голове от этого яснее не стало.

— Ты знаешь, княжна, что я имею в виду, — произнес он с задержками, зевая. — Если б не знала, не куталась бы так в покрывало…

Мария покраснела, но в тусклом свете одинокой свечи сонные глаза Хелье этого не заметили.

Помолчали.

— Прости меня, княжна. Я очень дерзок, но это потому, что я соображаю плохо. Устал.

— Ты поступишь к Владимиру ратником, — сказала Мария, овладевая собой. — В Косую Сотню. Под начало к Добрыне.

Никогда я не слышал ни о каких косых сотнях, подумал Хелье.

— Что-то я не пойму, — произнес он недоуменно. — То я тебе служу, то Владимиру.

— Почти все, кто находится на службе тайной, несут также службу явную. Во избежание лишних толков.

— Для отвода глаз.

— Что ж, это определение тоже подходит.

— Меня не возьмут, — вспомнил Хелье предупреждение Эрика.

— Я пошлю тебя к человеку, который все устроит. Когда ты мне понадобишься, а понадобишься ты мне, возможно, очень скоро, я дам тебе знать.

— Ага, — тупо сказал Хелье.

— А за сегодняшнее мне бы хотелось отблагодарить тебя отдельно. Видишь сундук в углу?

Хелье посмотрел в угол.

— Вижу.

— Открой его.

Хелье тяжело поднялся и проследовал к сундуку. Внутри оказалось множество секций. Рябило в глазах, да и темно было, приходилось напрягать зрение.

— Слева крайняя секция, — наставляла Мария. — Шкатулку видишь?

— Вижу.

— Неси ее сюда.

Хелье вынул шкатулку и понес к кровати.

— Поставь на лавицу. Открой.

Внутри оказался широкий золотой браслет с крупным алым камнем.

— Это подарок италийского посла, — сообщила Мария. Она сразу спохватилась, поняв, что именно это говорить как раз и не стоило, но было поздно. Из любовного сувенира браслет превратился в обыкновенную драгоценность, которую можно было продать. — Возьми себе и делай с ним, что хочешь. Это за службу. А вот это — от меня лично, в знак расположения, — и Мария, исправляя ошибку, высунула из-под покрывала руку. Большой и указательный пальцы держали только что снятый под покрывалом тонкой работы перстень.

Хелье сунул браслет в карман портов, а в перстень без особых усилий вдел безымянный палец. Кажется, Мария носила его на среднем пальце.

— По возвращении в Киев ты обратишься к священнику по имени Ипполит, скажешь, что от меня, и что тебе хотелось бы служить в сотне у Добрыни.

Только этого не хватало, сонно подумал Хелье.

— А теперь я с тобой прощаюсь. Время позднее. Как спрыгнешь с карниза, ступай прямо к роще. Постарайся, чтобы тебя не заметили. Эржбета упряма. Я уговорю ее, что ты не враг, но не сегодня. Сегодня опасно. Как доберешься до рощи, иди себе вдоль реки. На полпути тебе попадется сторожка. Там в стойлах четыре лошади. Возьмешь себе одну, доедешь по понтонному пути до следующей сторожки, у самой переправы. Отдашь лошадь сторожу, скажешь, что ты от меня, он тебя перевезет.

— Понял, — сказал Хелье. — Но все это я проделаю позже. Не сейчас.

— Почему же? — надменно удивилась Мария. Дерзость этого мальчишки перешла уже все известные ей границы.

— Что за дверью? — спросил дерзкий.

— Малая столовая, — высокомерно ответила Мария, поднимая брови.

— А за нею?

— Выход в общий коридор.

— А вон та узкая дверь?

— Нужник, — зло сказала княжна.

— Прекрасно, — одобрил Хелье, двигая лавицу к стене, ближе к окну. — Я тут посплю немного, княжна. Не обращай на меня никакого внимания. Сплю я очень крепко и во сне ничего не соображаю и не разбираю. Только не пускай сюда никого. А ежели тебе с кем переговорить надо будет утром по неотложному тайновластительному делу, так ты их прямо в малой столовой принимай.

— Позволь, позволь… — растерянно сказала Мария, и затем, придя в себя, возмутилась. — То есть как!

Хелье не ответил. Он был занят пряжкой. Пряжка ни за что не хотела отцепляться. То сама спадает, то теперь не отцепляется. Беда с пряжкой. Хелье решил, что будет спать прямо в сленгкаппе, как в походе. Левый сапог удалось стянуть. На правый не хватило сил. Хелье вытащил из ножен сверд и вонзил его рядом с лавицей в хитроумно отделанный резной пол. Привалившись на бок, правую руку он положил себе под щеку, а левую запястьем на кильон сверда, и тут же уснул.

Некоторое время Мария ошарашено на него смотрела. Вскоре любопытство взяло верх над вельможным негодованием. Княжна встала, натянула через голову давешнюю рубаху и, не подпоясываясь гашником, но взяв со столика свечу, чтобы лучше видеть, подошла к лавице.

Лицо у Хелье во сне стало совсем детским. Дыхание ровное и чистое, без всхрапов. Он действительно крепко спал. Мария взяла его за плечо и попробовала растолкать. Юноша, желающий рассчитывать на большее, чем почести и земли, недовольно замычал, снял руку с кильона, поморщился, и перевернулся на другой бок. Мария еще немного его поразглядывала, а затем, взглянув на его ноги, покривилась брезгливо, вздохнула, отодвинула засов, и вышла в малую столовую. Одна из дверей столовой вела в каморку прислуги. Мария разбудила служанку, толстую глуповатую девку с круглыми от непрерывного недоумевания глазами, и велела ей нести в спальню моющие средства.

Вскоре служанка, сонно таращась, вовлеклась в помещение с ведром, льняными полотенцами, и кружкой галльского бальзама. Следуя указаниям госпожи, она стянула с Хелье второй сапог, размотала онучи, смочила конечности поступившего на службу к Марии влажным полотенцем, натерла бальзамом, и в несколько приемов бальзам смыла. Она собралась уж было снова намотать онучи на чистые ноги, но княжна ее остановила и велела онучи, грязные и пропотелые, выбросить вместе с сапогами. Все это время Хелье мирно спал, иногда счастливо и благодарно улыбаясь — очевидно, сонному, ему нравилась процедура, было приятно. Мария отправила служанку досыпать и легла сама, не гася свечу и не снимая на всякий случай рубаху. Уснула она быстро, а когда проснулась, солнце было уже высоко, а Хелье все еще спал на лавице.

Мария оделась и вышла в малую столовую завтракать. После завтрака она вернулась в светелку, убедилась, что Хелье еще спит, переоделась, и покинула апартаменты свои вместе со служанкой, заперев светелку на ключ. Если Хелье проснется, пусть выбирается сам, как хочет.

Хелье проснулся к полудню от того, что ему дико хотелось ссать. Сообразив, где находится нужник, он прошел в него, долго примеривался к бадье напряженным хвоем, пытаясь высчитать траекторию, отступил на какое-то расстояние, и выдал в конце концов дугу, удачно попав в бадью и почти не забрызгав пол вокруг. Постояв немного, тупо глядя перед собой, он вернулся в светелку. Тело ломило от долгого лежания на твердой лавице. Хелье сообразил, что постель свободна и тут же ее занял, сладко потягиваясь и с хвоеволием устраиваясь под покрывалом, пахнущим кожей Марии. Запах очень возбудил его, и Хелье решил, что теперь не уснет, но тут же уснул.

В следующий раз он проснулся уже в сумерки. Оглядевшись и вспомнив, где находится, Хелье поспешно вскочил и сунулся к окну — оглядеть местность и возможные пути ухода живым. Уговорила Мария Эржбету или нет — совершенно неизвестно, и не было у Хелье никакой охоты это выяснять. Роща, обещанная Марией, действительно виднелась в полуарже от терема. Карниз, с которого он давеча так ловко прыгал через проход между строениями, показался ему опасно узким. До земли было не очень далеко, и кругом не было ни души. Только птицы пели, надрываясь истошно.

Надев рубаху и подпоясавшись, Хелье обнаружил, что отсутствуют сверд, сленгкаппа, онучи и сапоги. Сверд и сленгкаппа нашлись под лавицей. Сапог нигде не было видно. Браслет по-прежнему лежал в кармане, а перстень поблескивал на пальце. Хелье задумался, обхватив голову руками.

Идти в Киев босиком — неудобно, да и глупо. По пути в роще мало ли какой дряни понасыпалось везде — хвоя, ветки всякие, камни. Да и холодно. Нет, сапоги нужны, и желательно с онучами вместе, а то ноги сотрутся.

Послужи мне, послужи, подумал Хелье. Послужи ей, надо же. А сама мои сапоги куда-то уволокла. И ноги мне вымыла. Мария неприступная, высокородная. Впрочем, дело не в этом. Ишь, какой перстенек забавный. Так и сверкает.

На этом мысли Хелье оборвались. В малой столовой послышались чьи-то шаги. Поступь была явно мужская. Встреча с мужчиной в светелке Марии не входила в планы Хелье. Быстро положив сверд на пол, он бесшумно припал грудью к резной поверхности, в три приема боком перебрался под кровать. Вытянул руку, подтащил сверд к себе.

Лязгнул замок. Дверь отворилась. Пара ног прогрохотала мимо лица Хелье. Посол Олофа, выполнивший поручение лишь наполовину, присмотрелся к сапогам. Размер ему, похоже, подходил.

Меж тем вошедший, оказывается, вовсе не встречи с Хелье пришел искать. По звуку Хелье определил, что сундук в углу открыли и теперь что-то в нем перебирают. Дощечки, бересту, пергамент — письмена. Хелье прикинул, в чем дело, и нашел, что возможны два варианта. Первый — пришедший явился по поручению Марии, которой что-то понадобилось из ее сундука. Второй — пришедший здесь по собственному почину, без ведома хозяйки. В первом случае следовало оглушить гостя, стянуть с него сапоги, и убираться. Во втором можно было дождаться прихода Марии и предъявить ей еще одно доказательство преданности в виде оглушенного гостя. Второй вариант показался Хелье наиболее практичным. Бесшумно выскользнув из-под кровати, он метнулся вправо в то время как гость, спиной почувствовав чье-то присутствие, а может просто заметив движение тени, повернулся влево. Рукоять сверда готова была уже соединиться с головой гостя, но в этот момент Хелье его узнал. Замешкавшись, он дал возможность Вассу увидеть его, Хелье, и тоже узнать. Лицо Васса исказилось злобой и Хелье, поняв, что ничего хорошего от этого человека ждать ему не приходится, приложился поммелем к упрямой коротко остриженной голове. Васс рухнул на пол.

Сумерки сгущались. Хелье мельком осмотрел письмена, которые разбирал Васс, пожал плечами, и стал стаскивать с неприятного фаворита Марии сапоги. Левый сапог сошел легко. С правым дело оказалось сложнее. В конце концов, придерживая колено Васса ногой, Хелье стащил и этот сапог. При этом в ноге Васса что-то хрустнуло. Онучи Хелье не стал разматывать, а просто разорвал на обмотки половину постельной простыни. Стало совсем темно. Луна еще не взошла. Хелье выбрался на карниз, повис на руках, и спрыгнул, слегка подвернув ногу при приземлении. Завернувшись в сленгкаппу, чтобы белая рубаха не выдала его в темноте, он побежал к роще и вскоре ее достиг.

Хотелось есть.

Идти пришлось долго. Наконец Хелье вышел к сторожке у самого берега. Заржала лошадь. Хелье постучался. Сонный сторож открыл ему дверь.

— Я от Марии, — сказал Хелье. — Мне нужна лошадь.

Сторож мрачно посмотрел на него, вздохнул, и повел гостя в стойла. Сторожам положено давать монету. Монет у Хелье не было, все пропил. Он решил, что если разговор зайдет о деньгах, он просто задушит корыстного негодяя. Но сторож ничего не сказал. Правда, седлать лошадь он предоставил Хелье, а сам просто стоял и смотрел с немым укором.

Оставшуюся половину пути Хелье пролетел за полчаса галопом по широкой тропе, обнаружившейся чуть дальше от реки, чем та лесная тропинка, по которой он шел пешком. Замедлить бег коня пришлось только один раз — на пути встала река Десна. Чудо изобретательности — три дюжины широких лодок, связанных вместе и покрытых настилом из досок, составились в плавучий понтонный мост, от берега до острова посередине реки, и столько же лодок служили мостом от острова до противоположного берега. Неустрашимые и Мария обеспечивали себе скорую связь между Вышгородом и Киевом. А может, только Мария.

Вторая сторожка, у переправы, оказалась меньше первой, и в ней, сторожке, все спали. Пришлось долго колотить в дверь. В конце концов сторож, еще мрачнее предыдущего, вышел к Хелье, принял у него поводья, отвел взмыленную лошадь в стойло (Хелье был все еще неважный наездник), и проводил Хелье к лодке. Кряхтя взялся он за весла. Сидя у стьор-борда, Хелье глядел на черную гладь ночного Днепра. На другом берегу мелькали какие-то огни. Какой-нибудь ночной дозор.

Причалив к Подолу, сторож с тоской смотрел, как Хелье, не дав ему монеты, выбирается из лодки. Пробормотав что-то нелестное, он отчалил. Взошла луна.

Едва не заблудившись в закоулках, Хелье вышел в Жидове. В некоторых окнах горели огни. Дом Авраама был, наоборот, светел — во всех комнатах что-то происходило, возможно, какой-то иудейский праздник, на который Авраам пригласил весь квартал. Подают ли на иудейских праздниках к столу еду? Хелье решил, что подают — люди в глубине души все одинаковы, и лучший способ оказать гостеприимство — накормить гостей. От голода сводило челюсти.

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ. ПЕРЕМЕНЫ В ДОМЕ АВРААМА

Дверь ему открыл Яван — не мрачный и не подозрительный, но насмешливый. Странно. Вроде бы он говорил ранее, что не любит шуток. Межей не поймешь. С веселой улыбкой Яван поприветствовал Хелье и провел его в большую столовую. Здесь недавно кончили ужин, и стол был уставлен всякой всячиной.

— Я поем немного, хорошо? — спросил Хелье по-славянски, прицеливаясь к бараньей голове.

— Сколько хочешь, — откликнулся Яван. — И вина выпей.

— Где Дир?

— Дир спит. Пьяный как землемер.

— Чего это он? — спросил Хелье, набивая рот и наливая себе вина.

— От него его женщины ушли.

Хелье чуть не поперхнулся.

— Что? — спросил он, проглотив кусок.

— Да так…

— Листья шуршащие! Куда ушли?

— В условия, кои они сочли более благоприятными для их существования. К печенежскому князьку одному.

— Когда?

— Давеча. Но, конечно, с князьком они познакомились раньше. Два года назад, когда последний раз здесь гостили. Отец мой тогда как раз какую-то печенежскую банду обхаживал, хотел что-то через них куда-то доставлять, как всегда, какие-то темные дела. И князек как раз там и был. Я думаю, это Анхвиса его охмурила, или он ее. А Светланка — что ж, Светланка такая, куда Анхвиса, туда и она.

У Хелье на этот счет было свое мнение, но он не стал его выражать на словах — было не до того.

— И что же теперь?

— Ничего.

— Дир будет их искать?

— Он бы и хотел. Но печенегов искать трудно. Степь большая, печенежских племен тьмы. Друг о друге они, конечно же, все знают, но славянину не откроются. Даже отец не знает, откуда этот князек взялся, а то сказал бы Диру — все-таки Светланка его дочь. А также моя сестра.

— Бедный Дир, — наливая себе вина, Хелье посочувствовал другу.

— Что делать, Хелье. Судьба она — такая штука. Что хочет, то и делает. Но, сказать по правде, жить с Диром несладко, наверное. По всему миру человека мотает, всегда в пути. А женщинам хочется дом да семью иметь, аки птице гнездо. Женщины, они ведь хозяйственные. Я тут Годрика разговорил, так он мне такого про семейную жизнь Дира порассказал, что даже не знаю, утешать ли его, Дира, или говорить ему, что сам виноват. А князек обходительный попался, смотрел на обеих влюбленными глазами целый день.

— А Годрик что же?

— А что Годрик? Годрик не против. Годрику оно и лучше — раньше он троим носы утирал да белье стирал, а теперь только Диру будет. Меньше хлопот. Ну а ты как?

— Я-то? Ничего, неплохо, — ответил Хелье. — Вот что, Яван, ну-ка я у тебя спрошу… — Хелье вынул из кармана браслет. — Сколько такая грунка может на торге стоить?

Яван взял у него браслет и некоторое время его рассматривал.

— По-моему, дорогая грунка. Я плохо в этих делах разбираюсь, но, вроде бы, все честь по чести. Тысячу сапов точно выручит. По самой меньшей мере. Я мог бы у отца спросить, это по его части, но он очень занят нынче.

— Чем же?

Яван пожал плечами.

— Уезжает он, со всей семьей. Хозяйство на меня оставляет.

— Как это — уезжает?

— По-моему в Италию, но точно не скажу. Может даже в Константинополь. Какие-то опять темные дела. Ну, ты знаешь — иудеи…

— Знаю. Заговор. Так ты один во всем доме остаешься?

— Да. Он даже холопьев с собой берет. Нужно будет новых искать. И охрану. Не хочется. Придумаю что-нибудь.

— А Дир?

— Что — Дир? Его никто не гонит. Пусть живет, сколько хочет. И ты живи. Все как-то веселее, когда приличные люди в доме. Знаешь, что? Пойду-ка я все-таки покажу это барахло отцу. Может, он и купит — чего тебе по торгам шататься, только неприятности одни, обдерут тебя на торге. Ты сиди, ешь, пей, я сейчас приду.

Яван вышел с браслетом. Хелье принялся за диковинное блюдо — вроде бы рыба, а внутри какая-то дрянь, но ничего, есть можно. Он налил себе еще вина. Спать не хотелось.

В столовую вошел Годрик, молча поклонился Хелье, и сел у стены на лавицу. Хелье попробовал пирог. Пирог оказался какой-то очень липкий и приторный. Плюшки на меду были вкуснее.

— Как Дир? — спросил Хелье, вставая.

— Кошелька придержатель отвлекается сновидениями, — сообщил Годрик. — Молодой господин уж кончил скромный ужин свой?

— Да. А что?

— Не позволит ли он мне довольствоваться его остатками?

— Довольствуйся.

Годрик присел к краю стола и принялся неторопливо, со знанием дела, есть.

— Хозяин дома уезжает, — полувопросительно произнес Хелье.

— Бежит, — ответил Годрик, уплетая куриную грудинку с сельдереем.

— Как это — бежит?

— Бежит, — подтвердил Годрик, наливая себе вина. — Когда богатые уезжают, так на проводы весь город приглашается, такой у ковшей обычай. Две недели гуляют, если в пригород уезжает, а ежели дальше, так и на месяц дело затягивается. А когда бегут, так складываются в один вечер, никому ничего не говоря, грузят ладью или две до рассвета, охраны берут дюжину, а что не успели сложить — бросают.

— От кого же он бежит?

— Известно от кого. От печенегов. Какие могут быть сделки с дикими людьми? Только алчные тупоголовые межи на такое идут. Алчность их разума лишает.

— В этом городе у всех сделки с печенегами, — заметил Хелье.

— То по необходимости, то бишь, из страха. Как к тебе придут двадцать бритых брюнетов, конкуссируя полы топотом многовесным, так хочешь не хочешь, а сделку заключишь. А этот сам к печенегам адвансировался. Предполагал, что они ему путь в Болгары ковром устелят. Ну вот и допредполагался. Лет десять теперь в Киев не сунется. Сам виноват.

— Он дела на сына оставляет.

Годрик пожал плечами.

— Что? — спросил Хелье.

— Это для виду. Сын-то уж бегал, небось, к соседям, дом продавать. Совсем дешево. Никто, конечно же, не купил. Не только межи, тевтоны откажут! А уж славяне — только смеяться будут. И весь город ждет, когда авраамово жилище загорится. Небось придут всею братией смотреть на пожар.

— Что-то ты не то говоришь… — сказал Хелье неуверенно.

В этот момент в столовую, качаясь, вовлекся собственной персоной безутешный Дир с опухшим лицом.

— Хелье! — закричал он. — Друг моноздравствующий! Как ты мне сейчас нужен, какое счастье, что ты здесь! Годрик, отбеги от стола на десять локтей, иначе быть тебе сегодня в огромнейшей немилости. Вино! Вот оно, Хелье, утешение!

Дир обнял Хелье, положил ему голову на плечо, и пробормотал что-то возвышенное о вечной дружбе. Хелье пришлось напрячь спину и икры, чтобы удержать навалившегося на него Дира.

— Посади его на стул, — посоветовал Годрик, — а то он так и уснет.

— Нет, я не усну, — возразил Дир, опускаясь на стул и ерзая. — Да и вообще я не столько пьян, сколько разочарован. Ночь только началась. Сейчас мы с тобою, Хелье, пойдем погуляем. Все-таки Киев — город возможностей немалых. И Явана надо бы взять с собой, чего ему дома делать.

В этот момент в столовую вошел Яван. Подойдя к Хелье, он протянул ему кожаный кошель.

— Тысяча двести, — сказал он. — Наверняка отец присвоил сотни три, уж не без того, но не больше. Это не страшно. Не сегодня-завтра золото упадет в цене, так что считай, что совершил хорошую сделку.

— А, так ты теперь при деньгах! — одобрительно подал реплику Дир. — Что продал ты ненасытному Аврааму, Хелье? Корону Швеции?

— Корону Швеции нынче вряд ли кто купит, — ответил Хелье, пряча кошель в карман.

— Это верно, — подтвердил Яван. — Неходовой товар.

Хелье не понравился пренебрежительный тон межа, но он промолчал.

— Пойдем к Стехвании Беспечной, — предложил Дир. — Они там, в преддверии Снепелицы, всем лучшим запаслись. Яван, идем с нами.

— Мне сейчас не с руки, — сказал Яван. — А вы сходите, ребята.

Одна из дочерей Авраама вбежала в столовую, возможно ища Явана, увидела Хелье, зарделась, смутилась, и выбежала вон, не говоря ни слова.

Что-то в общем облике Явана не так, подумал Хелье, какой-то он другой сегодня.

Вдруг он понял, что не так. К обычному наряду Явана — одежде зажиточного горожанина, то бишь, к короткой сленгкаппе, коротким сапогам, вышивке, — прибавился неплохого размера сверд. Судя по тому, что сверд этот не путался у Явана в икрах, не цеплялся рукоятью за сленгкаппу, и вообще не болтался, как попало, Яван имел дело с оружием не впервые. Уж не собирается ли он защищать дом от печенегов, подумал Хелье.

Было около полуночи. Небо заволокло облаками, и квартал Жидове покрылся непроглядной тьмой. Дир размахивал ховрегом, как оруженосец Олега стягом при осаде Константинополя, и рассуждал вслух.

— Женщины, друг мой Хелье, на погибель нам созданы. Будь ты хоть сам конунг Соломон, в глубине души женщина твоя всегда уверена, что может найти кого-то получше, дай ей только время. Ибо главная забота женщины — не ты, и не хвоеволие, получаемое от общения с тобой, но продолжение рода. В глазах женщины ты всегда, загодя и изначально, виноват в том, что на свете скорее всего живут мужчины, которые тебя в чем-то превосходят, а она вынуждена мыкаться с тобой, вместо того, чтобы их соблазнять. Не верю я в мудрость конунга Соломона, не верю! Будь он мудр, он бы не дитятю невинного разрезать пополам велел бы, но тех двух дур, которые дитятю поделить не умели. И сука Клеопатра предала своего Антония Марка… или Марка Антония, не помню… польстившись на Августа, который к ее разочарованию мужеложцем оказался. А то бы столицу Империи перенесли бы в Александрию, и, кто знает, говорили бы мы все теперь по-латыни. Не сомневайся!

— Я не сомневаюсь, — заверил его Хелье, — только не ори ты так. Весь город разбудишь.

— Что за беда! — презрительно сказал Дир. — Ковши — трусы, ежели проснутся, то на улицы не вылезут усмирять возмутителя спокойствия! Они тут все от печенегов попрятались, дрожат. А мы вот с тобою, Хелье, пойдем веселиться к храбрым людям — к печенегам! К Стехвании Беспечной пойдем! Печенегов я уважаю. Достойные враги. Они не обманывают, как бабы. Они нас презирают — и этого не скрывают, хорла! Владимир не взял меня в дружину, так я и печенегам наймусь! И князь об этом пожалеет!

— Не взял? — спросил Хелье. — Ты с ним разговаривал?

— С ним — нет. С подручным его — да. Подонок, хорла.

Дир замолчал, перестал размахивать ховрегом, и понурился. В молчании дошагали они до Аскольдова Места, от которого начинался, если идти вверх по склону, Пыльный Конец. Пыльным конец этот не было уже лет сто — олеговы люди насадили во время оно деревьев и замостили часть улиц. По каким-то канувшим в топи повседневной давности причинам, незадолго до Крещения один за другим появились в Пыльном Конце хорловы терема, а двадцать лет назад жилые постройки стали покупаться печенегами, постепенно вытеснявшими из блудоторговли славян и межей. В Пыльном Конце работали ночные заведения.

Хорлов терем Стехвании Беспечной пользовался популярностью и, помимо блуда, торговал еще несколькими формами порока. Здесь играли в азартные игры, проводили петушиные и кулачные бои до гибели одного из участников, здесь попирались решительно все запреты церкви и детинца. В то же время здесь весьма настойчиво следили за порядком, и для этой цели в доме денно и нощно дежурили двадцать устрашающего вида печенежских охранников. Завсегдатаи заведения, особенно те, кто побогаче, могли рассчитывать на полную личную безопасность. За ними по их просьбе посылали крытые повозки с охраной, доставляющие гостей в заведение, а затем отвозящие их домой. Треть этой элитной клиентуры составляли знатные или просто богатые женщины.

Печенег, охраняющий вход, потребовал, чтобы Дир и Хелье отдали ему сверды на то время, пока они будут пользоваться услугами заведения. Хелье хотел уже было уходить, но Дир, криво ухмыляясь, объяснил сигтунскому провинциалу, что это просто ритуал такой, коим сопровождается плата за вход, и сунул печенегу две золотые монеты. Печенег взял деньги и посторонился.

Только фасад заведения был сложен из кирпичей и побелен. Остальная часть постройки оказалась хоть и деревянной, но весьма добротной, с размахом. Стены уходили далеко ввысь, планировка впечатляла замысловатостью, а своды и арки говорили о глубинном знакомстве зодчего с основами греческой и римской архитектуры.

В одном из помещений за большим прямоугольным столом играли в модную в те времена в Киеве игру под названием касса — разновидность зерни с византийскими элементами. Вместо двоякокрашеных зерен использовались крашеные с обеих сторон медные монеты и деревянные буквенные таблички. Руководил игрой, следя за соблюдением участниками правил и отчислением четверти каждого выигрыша в пользу заведения тощий брюнет с неприятным бесстрастным лицом, предшественник крупье — профессии будущих веков. Для ставок употреблялась внутренняя валюта заведения — деревянные ромбы малого размера. Теоретически, подделать такой ромб не составляло труда. На практике этим никто долгое время уже не занимался. Владельцы заведения за подделку отрубали руки и отрезали уши, и все об этом знали.

Играющих было четверо, среди них одна женщина знатного происхождения, средних лет. Остальные, человек пятнадцать, наблюдали за игрой и делали ставки на выигрыш или проигрыш того или иного игрока, через руководителя. Игра шла давно, игроки и зрители приближались к высшей точке азарта. Еще три-четыре кона, и руководящий предложит сделать перерыв.

Дир подсел между женщиной и одним из наблюдателей.

— У меня такое чувство, — сказал он тихо женщине, — что ты выиграешь следующий кон. Увеличивай ставку. Чувство у меня такое.

Женщина посмотрела на него странно.

Хелье, решивший пока что не садиться, осматривался и вдруг заметил в дальнем углу группу людей, не занятых ни игрой, ни распиванием браги, ни даже шутливым разговором о том, о сем. Четверо мужчин беседовали о чем-то, что не имело отношения к заведению. И все бы ничего, но в одном из них, стоящему в профиль, Хелье узнал Житника.

В прошлую их встречу Житник проявил себя не с лучшей стороны, а такие грунки скоро не забываются. Тогда при Хелье не было сверда. А теперь был.

Четверо беседующих, договорившись о чем-то, направились в соседнее помещение. Хелье посмотрел на Дира. Друг его в этот момент говорил сидящему рядом с ним наблюдающему:

— У меня чувство, что она сейчас проиграет. Поставим на проигрыш.

Опрятно одетый холоп поднес к столу на деревянном подносе дюжину кружек с брагой. Дир взял одну и залпом ее осушил. Звякнули по столу брошенные в игру крашеные медяки. Хелье, решив, что Дир будет еще некоторое время следить за игрой, тихо и быстро пошел вслед за Житником и его собеседниками.

Четверо поднялись по какой-то угловой лесенке, один за другим. Хелье подождал, пока замыкающий (не Житник: Житник шел впереди) скрылся из виду, и пересек помещение. Тихо ступая и следя, чтобы ступеньки не скрипели, он поднялся по той же лесенке на узкий деревянный пассерель между первым и вторым уровнями терема. Здесь наличествовала всего одна дверь, и она оказалась открытой. Вытащив сверд, Хелье проследовал внутрь комнаты. Пусто, но справа обнаружилась следующая дверь, и из-под этой двери сочился свет.

Присев на корточки, Хелье заглянул в замочную скважину. Часть тускло освещенной комнаты за дверью была видна. Там кто-то ходил, раздавались голоса. Хелье приник к скважине ухом.

— Поэтому, — услышал он голос Житника, — нам ничего не нужно предпринимать в этом направлении. Люди Марии сами сделают так, что Предслава вдруг останется в Вышгороде.

— То есть, ее похитят у Владимира из-под носа.

— Похитят? Зачем же? Сама пойдет.

— Она что, влюблена в этого поляка?

— Этого я не знаю.

— А Владимир, естественно, против.

— И этого не знаю. Знаю только, что Владимиру не хочется в настоящий момент сердить Хайнриха Второго.

После некоторого молчания один из троих собеседников Житника сказал:

— Получается, что Хайнрих Второй, рассердившись, вступит с Владимиром в войну…

— …предварительно помирившись с поляком, — добавил другой собеседник.

— Именно, — подтвердил первый. — И вдвоем они придут в Киев…

— … и у власти окажется ныне опальный Святополк, верный Содружеству, — заключил второй.

— Не следует говорить все это вслух, — сказал Житник недовольным тоном. — И вообще это все покамест праздные разговоры. На вашем месте, друзья мои, я бы все-таки определился — из всех заинтересованных сторон, кого именно вы намерены поддерживать? Чтобы потом слезы не лить от досады.

После паузы, первый собеседник перечислил:

— Есть люди Марии, есть Болеслав, Святополк, Неустрашимые, и твой повелитель.

— У меня нет повелителя, — заметил Житник. Подождав, пока степень неловкости молчания достигнет нужного ему уровня, он продолжил, — Вы забыли упомянуть соседние силы, не имеющие прямого отношения к делу, но тоже весьма заинтересованные. Например, есть Базиль Второй Константинопольский. Также есть теплая парочка — Хайнрих и Бенедикт. Есть погрязшие во внутренних конфликтах Скандинавия с Британией. Также следует принять во внимание остатки империи Шарлеманя, терзаемые нынче теми же скандинавами. Сын Свена Вилобородого, Кнут, требует себе трон на острове. Санчо Третий воюет с Халифатом за иберийские владения. Это все очень далеко, на здешние территории никто из них не претендует, зато военные силы и золото запросто обмениваются на влияние даже на таком расстоянии. А также, есть наши всеми любимые печенеги, и есть межи, которые свое отвоевали, и теперь желают участвовать в делах только и исключительно с помощью манипуляций. И вы, друзья мои, очень неразумно поступили, не пригласив сюда ни одного межа.

— Межей в Киеве двадцать человек, — подал голос третий собеседник.

— Да, — подтвердил Житник. — И все они имеют больше дел с Содружеством Неустрашимых, чем все мы, вместе взятые. Им не нужен тайный список руководителей Содружества, которого у нас с вами до сих пор нет. Они и так всех знают поименно и, возможно, лично.

— С нас хватит главного межа, — возразил первый собеседник. — Нам, Житник, все равно, кто будет следующим правителем — так или иначе, все киевские князья ковшеют за месяц. Дело не в правителе, но в исполнителе. Тридцать лет мы терпим этого кровопийцу.

Житник понимал, что имеется в виду, конечно же, Добрыня. Этих не переубедишь, да и не стоит оно того. Межом Добрыня никогда не состоял, и кровопийцей последние лет двадцать был не больше, чем любой другой исполнитель воли властителя в любой стране. Но зажиточных киевлян и просвещенную болярскую молодежь объединяла нынче иррациональная, звериная ненависть именно к Добрыне, и они готовы были присягнуть на верность кому угодно, хоть дьяволу, хоть Хайнриху Второму, лишь бы увидеть Добрыню на лобном месте в качестве приговоренного. Забавно, что собственно князя Владимира уже списали со счетов. Совсем недавно он был Красное Солнышко, «не знавший» о злодеяниях своего приспешника (от него их «скрывали»). Совсем недавно он был «защитник Руси», «возлюбленный сын Киева» и прочая, и прочая. Сегодня эти люди уже искали себе нового повелителя — Святополка ли, Бориса ли, Ярослава — а Владимир в детинце воспринимался всего лишь как украшение, память о славном прошлом. И опять они боятся говорить о печенегах, подумал Житник. Намекай, не намекай — стыдно, вот и молчат. Расселись тут, понимаешь ли, посреди печенежского притона, и делают вид, что печенегов не существует. А что, подумал он с иронией. Все эти славяне-скандинавы зажрались да заютились, слопали и государственность и честь, запили брагой, и хотят спокойной жизни. За полтора столетия Киевская Русь из младенчества, пробежав рысью по молодости и зрелости, пришла в дряхлость, и дикие, яростные печенеги ждут своего часа. Будущее за ними. Не стать ли мне печенежским князем?

— Хорошо, — согласился Житник. — Кровопийцу уберут и без нас. Вы вот о чем подумайте, друзья мои…

Хелье выпрямился, вложил сверд в ножны и снова присел у скважины. Происходившее за дверью имело, вроде бы, прямое отношение к Марии, и вмешиваться в такие дела бездумно было бы безумием. Следовало слушать, запоминать, и думать. Из-за мыслей о Марии Хелье чуть не потерял нить разговора за дверью. Чтобы снова сконцентрироваться, он сделал глубокий вдох. В этот момент возле его ноги пискнула мышь. Брезгливость к грызунам свойственна всем страстным натурам. Хелье сделал движение — не пнул, но поддел и отбросил. Тем не менее, за дверью его услышали, во всяком случае, услышал, или почувствовал, Житник. Он замолчал. Хелье понял, что Житник идет к двери.

Четырьмя бесшумными шагами сигтунец переместился в тень, нащупал рукой какую-то нишу, и втиснулся в нее. Дверь открылась, Житник ступил на пассерель и огляделся. Вернувшись в комнату, он сказал:

— Вот, в общем, и все пока что, друзья мои. Встретимся через неделю, как договаривались. Надеюсь, неделя — достаточный срок, чтобы определиться. Доброй ночи.

Хелье слышал, как Житник ступает по пассерелю, как спускается по лесенке, как оставшиеся прикрывают дверь. Все стихло. Это могло быть ловушкой — Житник мог подождать, пока подслушивающий снова присядет у двери, с тем, чтобы, бесшумно поднявшись по лесенке, приставить к горлу подслушивающего сверд. Но нет — Житник был слишком большой для такого маневра, а лесенка узкая и шаткая. Хелье вышел из укрытия и снова присел у скважины.

— …ничего не значит! — услышал он голос первого собеседника. — Житник, поговаривают, сын Добрыни!

— Слухи, — возразили ему. — Не следует верить слухам. Еще неизвестно, кто эти слухи распустил — может, сам Житник. Так что же мы решим, друзья?

— Житника интересы города и народа не волнуют. Он сам по себе.

— Это так, но это можно использовать в наших целях.

— Это опасно.

Хелье понял, что ничего эти люди не решат, ни сейчас, ни через неделю. Он хорошо знал цену этой вечно ворчащей перманентной оппозиции. Говорят, говорят — а толку никакого. Выждав еще некоторое время, он спустился вниз — и очень вовремя.

Осушив очередную кружку, Дир бросил ее небрежно на пол, а затем неожиданно обнял сидящую рядом и делающую ставки болярыню, провозгласив патетически:

— Полюбил я тебя!

— Немедленно отстань! — возмутилась болярыня, отстраняясь.

— Да ты не волнуйся…

Она хлопнула Дира по щеке. Дир в свою очередь отстранился, прикрыв глаза, будто смакуя дорогое вино.

— Ага, — обрадовался он. — Стало быть, не желаешь со славянином ложиться, печенежская подстилка.

Славяне вокруг стола смутились и отвели глаза, кроме одного — маленького и тощего, богато одетого, вполне трезвого, который заметил, будто ждал такого случая:

— Да, невозможно стало по улице пройти, чтоб на печенега не налететь, не так ли, друг мой.

Почти сразу он сделал знак глазами кому-то.

К Диру подошли с двух сторон шестеро здоровенных печенегов.

Хелье в три прыжка достиг стола, перемахнул через него, и очутился рядом с Диром.

— Спокойно, спокойно, ребята, — сказал он. — Мой друг очень много сегодня выпил и очень устал. Мы сейчас мирно уйдем.

— Никуда я не уйду, — отчеканил Дир. — Мне жизнь не мила.

— Не обращайте внимания, — попросил Хелье. — Он не соображает, что говорит. А тебе, болярыня, должно быть стыдно. Видишь — человек не в себе, а ты сидишь, жеманишься, да еще и по щеке его лупишь. Вставай, друг мой, вставай.

Он обнял Дира за плечи. Дир нахмурился, покусал губу, но все-таки поднялся. Хелье переместил руку с плеч Дира на его талию, чтобы не казаться смешным — Дир был на голову его выше. Нетвердым шагом Дир последовал, куда направлял его Хелье — к выходу.

— Все женщины — хорлы, — сообщил Дир философски.

— Да, мой друг.

— Нельзя им верить.

— Ты совершенно прав, Дир.

— И ты не верь.

— Я и не верю.

— Давай подеремся с какими-нибудь печенегами.

— Давай, но только не сейчас. Завтра. Сейчас нам надо отдохнуть.

* * *

Три дня прошли в полной безмятежности и предвкушении. Хелье ждал вестей от Марии. Совету ее — пойти к Ипполиту, чтобы тот помог ему устроиться в Косую Сотню — он не последовал. И так сойдет. Ему совершенно не хотелось встречаться с Александром. Или даже с отцом Александра. Хотелось думать только о приятном.

На четвертый день Хелье, гуляя по Киеву с Диром, который жаловался ему на судьбу, почувствовал неясное беспокойство.

Яван тем временем бегал во все концы, лихорадочно ища покупателя, но никто не хотел покупать дом Авраама даже за бесценок. К вечеру четвертого дня три печенега постучались вежливо у дверей, спросили хозяина, и долго беседовали с ним в занималовке. После их ухода Яван вышел в столовую, где Хелье и Дир ужинали, а Годрик прислуживал, залпом выпил кубок вина, и опустился на лавицу, грохнув свердом. Вид у него был мрачный.

— Случилось что? — спросил Дир.

— Печенеги приходили с предложением.

— Что за предложение?

— Хотят хорлов терем здесь сделать, — не стесняясь сообщил Яван.

— Совсем обнаглели, — заметил Дир. — Предлагают человеку превратить отцовский дом в вертеп. Никакой совести нет.

— Вертеп или нет, не важно, — сказал Яван устало. — Мне все равно, просто не хочется, чтобы этим занимались печенеги.

— Ты им отказал?

— Я сказал, что подумаю.

— Вот и плохо. Надо было отказать, — наставительно заявил Дир.

Яван снова наполнил кубок.

К концу недели настроение Хелье испортилось окончательно. А на восьмой день он уже твердо знал, что никаких вестей от Марии не будет.

Не вышел я, стало быть, происхождением, думал он с горечью. Недостаточно знатен я для нее. А она, стало быть, разборчива. Посему недоступна. Послужи, Хелье, послужи. Дам тебе знать. Лет через пятнадцать-двадцать.

Два дня Хелье провел в отведенной ему комнате, выходя только по нужде. Дир, видя, что друг его не в себе и желает провести некоторое время в одиночестве, не растерялся и переключился на посещение всех хорловых теремов Киева подряд. Яван больше не выходил из дома. Сидя в занималовке, он перебирал какие-то дощечки и бумаги, что-то подсчитывал, иногда посылая Годрика с поручениями в разные концы Киева за подельную плату.

В раздумьях своих Хелье решил, что Дир прав, и все женщины хорлы, вне зависимости о происхождении. И вспомнил об аумлете, который некогда подарил он Матильде. Семейная реликвия — амулет следовало забрать. Зайти к Матильде, но не одному, а в сопровождении Дира, и забрать амулет. Сверд и полумесяц. Хоть бы и при греке. А если при греке, так еще и лучше.

Приближалась Снепелица.

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ. СНЕПЕЛИЦА

Ближе к вечеру к детинцу стали сходиться парами и группами знатные приглашенные. Снепелица была одним из немногих оставшихся от недавних языческих времен, разрешенным и одобренным, если не церковью, то князем, племенным праздником. Справляли ее в Киеве пышно, с размахом. Владимир любил этот праздник, связывая с ним, возможно, какие-то воспоминания о юности.

В детинце горели костры. Под открытым небом стояли столы с угощениями. Играли гусляры.

В одном из подвалов княжеского терема Добрыня распекал двух молокососов, один из которых приходился ему родственником. Их поймали в тереме, на подходе к княжеским палатам. Шли они по раздельности, но участвовали сообща. Одного поймал сам Добрыня, другого кто-то из охраны. Имелись у них с собою домашние ножи, применяемые обычно для поперечной резки репчатого лука. Сначала один, и затем сразу другой, признались, что целью их было устранение Владимира, Бориса, и Ярослава.

— Чем же эти трое так вам насолили? — спросил Добрыня, мрачно глядя на связанных, сидящих на полу подростков.

— Сами они — ничем, — ответил родственник. — Они всего лишь орудие подлой греческой власти. Народ не хочет больше греков. Хочет вернуться к вере предков и готов за нее умереть. Хочет возвращения славных времен.

Молокосос родился через пятнадцать лет после крещения Руси и о прошлом имел представления самые романтические, что свойственно почти всем недалеким людям, склонным идеализировать невинную радужность или зловещую мрачность никогда не виденного. Добрыня вздохнул.

— Так, стало быть, это народ вам двоим и поручил заняться этим делом, как самым ловким его, народа, представителям. Да?

Молокососы вызывающе молчали.

— И что же это за времена такие были, по-твоему? — полюбопытствовал Добрыня.

— Жили все по справедливости, друг друга не обижали, — объяснил друг родственника запальчиво.

Добрыня много повидал на своем веку, но такого положения грунок — когда все живут по справедливости — не видел нигде и никогда.

— По справедливости — это как же? — спросил он, заинтригованный.

— Без обмана.

Добрыня усмехнулся. Он-то думал — действительно что-то интересное. А тут — без обмана.

— Без обмана — это хорошо, — протянул он. — Кто ж тебе такое рассказал?

— Не скажу, — заупрямился друг родственника.

— А если, стало быть, убить Владимира… и кого еще?… Бориса и Ярослава, то опять все будут жить без обмана?

— Да. По справедливости.

— А по отношению, например, к Ярославу это как — справедливо, если вы его убьете?

— Да. Он заслужил. Иначе он будет править вместе с Борисом, когда Владимир умрет.

— Ну, я понял вас. Вы не любите, когда обманывают.

— Кто ж любит!

— И хотите справедливости.

— Кто ж не хочет!

— Справедливость, — объявил Добрыня, — состоит в том, что Ярослав — посадник князя в Новгороде, и проживает именно там.

— Что за хвойня! — возмутился родственник. — Старший сын князя — у астеров! Ты нас что, совсем дураками считаешь?

— Да.

— Что — да?

— Считаю. Правит он астерами, и это справедливо. А Новгород — он ох как далеко. Три дня едешь, а все не доедешь. И за четыре дня тоже не доедешь. Ужас, как далеко, — сообщил Добрыня доверительно. — А также справедливость состоит в том, что мать твоя — злая больно баба. Давно я ее не навещал, но, судя по всему, не изменилась.

— Ты мою мать не трожь! — вскипел родственник. — За оскорбление матери…

Добрыня дал ему по уху. Не очень сильно.

— Щенок безмозглый, — сказал он. — Также справедливость состоит в том, что слова «вера» до Крещения на Руси не было.

— Вранье, — отозвался друг родственника. — Подлое вранье.

Добрыня и ему дал по уху.

— Не знаю, кто вам это все рассказал, — добавил он. — Сами вы это не придумали, поскольку своего ума у вас покамест нет, судя по количеству прыщей на рожах. А только ежели прямиком, так соврал он вам. Никогда такого не было, чтоб все по справедливости жили. По справедливости живут только те, кто это заслужил. Поняли, щенки? Я старый человек, я до Крещения был в стольких битвах, сколько вы, молокососы, дней на свете прожили. И я обманывал, и меня обманывали. Всё время. А греки тут не при чем. Греки разные бывают. Поняли? Вижу, что поняли плохо. Что ж, для закрепления понимания придется применить к вам учение телесное. Хоть и положено вас за измену порешить к свиньям, я, справедливость свою без обману творя, по-иному поступлю. Путша!

Вошел Путша — жилистый, лысый, средних лет молодец с ничего не выражающим лицом. Добрыня отвел его в угол и тихо сказал следующее:

— Тот, который пониже ростом. Спустишь с него порты, разложишь, всыплешь ему пять розог моченых, чтобы он почувствовал. Потом разложишь второго, дашь розгу в руки первому, и пусть он ему вделает все двадцать. Если не будет усердствовать, добавь ему за нерадивость сколько захочешь. А когда второй свое получит, первого обратно на пол, и чтобы второй отрок, не щадя сил своих молодых, досыпал недостающие пятнадцать. Понятно?

— Да, — подтвердил Путша.

Приоткрыв дверь, он дал кому-то знак. Возникло ведро с пучком свежих розог. Добрыня вышел. Порки его не интересовали. Он не был по натуре своей жесток.

Выйдя из терема, Добрыня некоторое время смотрел на празднество, оценивая пестро разодетую толпу. Особенно ему нравились очень молодые женщины в италийского стиля нарядах. Лето еще не наступило, и наряды были не по сезону. Очень легко одетые, почти девочки эти, в туниках и сандалиях, держались близко к кострам, перебрасываясь нарочито циничными замечаниями, стреляя глазами, и заставляя мужчин постарше тяжело вздыхать. Особенно горестно вздыхали женатые.

Сняв со стены горящий ховрег, Добрыня обошел терем, отодвинул стражника от калитки, и вступил в огороженный отсек детинца. Здесь устроены были землянки-темницы, а посреди отсека торчали четыре столба для телесных наказаний на открытом воздухе. Подойдя к первой землянке, Добрыня присел на корточки рядом с тяжелой дубовой створкой и два раза стукнул в нее кулаком.

— Э? — подали голос из темницы.

— Сидишь? — спросил Добрыня.

— Сижу.

— Давно сидишь?

— Да уж, пожалуй, лет пять будет, кормилец.

— Не подходишь, — резюмировал Добрыня и переместился к следующей землянке. На первый стук не ответили. На второй звонкий тенорок сказал:

— Да?

— Сидишь?

— Нет, пляшу, хорла. Чего надо?

Добрыня перешел к следующей.

— Сидишь?

— Сижу.

— Давно?

— Дня четыре уже. Последний раз на свет выводили позавчера. На час всего. Кровопийцы.

— За что сидишь?

— Говорят, что я коня украл.

— Нашли коня?

— Откуда мне знать.

— А истцы что же говорят?

— Говорят, что украл я.

— А это не так?

— Не так.

— А лет тебе сколько?

— Двадцать девять.

— Чем занимаешься помимо конокрадства?

— Укроп ращу.

Добрыня очень любил укроп. Отодвинув засовы, он поднял диагонально к земле висящую дверь.

— А ну, выйди. Бочонок отхожий с собой не бери.

Молодец вылез наружу. Выглядел он хлипко. Добрыня, светя ховрегом, осмотрел подозреваемого в краже. Сойдет.

— Не будешь больше коней красть?

— Да не крал я.

— Хорошо. Да только обвинили-то тебя. А сам конокрад исчез, да?

— Да.

— Зовут тебя как?

— Еловит.

— Ну и сидеть бы тебе, Еловит, пока истцам платить за содержание не надоест. А платить они могут долгие годы. Потому очень обидно за коня. Но я предлагаю тебе выйти отсюда сейчас. Для этого тебе надлежит сделать все, как я говорю. Согласен?

— А что нужно делать?

— Согласен, я спрашиваю?

— А что…

Добрыня взял подозреваемого за ухо и крутанул. Малый взвизгнул.

— Согласен?

— Согласен.

— Пойдешь в Сестрин Конец. Пятый дом от начала, с палисадником. Спросишь тетку Медину. Мы с нею в родстве. Сын ее в переделку попал. Скажешь — от Добрыни. Она впустит. Понял?

Подозреваемый покивал.

— Попросишь, чтобы она тебя накормила, в бане попарила, на кровать положила. Скажешь, так Добрыня велел. Понял?

— Понял.

— И будешь с нею жить, как с женой. Скажешь — по велению Добрыни.

— Это как же?

— Так же. Ей муж нужен, без мужа она стервенеет и начинает ерепениться противовластно. А ежели не согласен, так ведь вот она, темница, сиди себе дальше. Да и не такая уж это трудная служба, быть тетки Медины мужем. Тетка не красавица, конечно, но и уродиной не назовешь, ежели не среди бела дня. Можешь действительно на ней жениться, ежели вздумаешь. Она не богата, муж в походе пал. А только условие — вздумаешь бежать, так я тебя на дне морском и на горе самой высокой найду и в кипятке сварю. Понял?

Малый молчал.

— Я спрашиваю, понял?

— Да, только вот, кормилец…

— Что?

— Ратник я был с измальства и до самого недавнего времени.

— И что же?

— Нет у меня привычки с женщиной жить. С мужчиной есть. А с женщиной ни разу.

Добрыня поразмыслил.

— Ничего, — пообещал он. — Привыкнешь. Оно поначалу странно покажется, а потом понравится. А мужеложство есть грех великий.

— Это по греческой вере только.

— И ты туда же! — удивился Добрыня. — А еще ратник бывший!

— Мало от этих греков нам на Руси хвоеволия, мало. Греки хитрые, женоподобные, ратное дело не ведают, токмо с бабами путаются, потому сами как бабы.

В этом что-то есть, подумал Добрыня. Запутали, заманили тогда Владимира греки. Жена его греческая никогда меня не жаловала. С мужчиной не ложись, ложись только с бабой. А ежели в походе? Где ж походе бабу возьмешь? Не с собой же таскать. А сами-то иудеи в Библии этой греческой что же? Вон, к примеру, конунг Давид. Полжизни в походах, ужасно неуживчивый, драчливый тип. Что ж он в походе хвоеволия себе никакого не имел? Трудно поверить. Хотя, конечно, там, в Палестине ихней, земли было меньше, чем у нас, и поселения стояли гуще. Как поход, так каждый день новое поселение встречается, а там и бабы. Да и хувудваги, небось, получше наших были. Молодцы не так устают. Но тогда получается, что как только с бабой познакомился в поселении, так сразу к ней в постель. Ни поговорить, ни отобедать, ни рассказать ей о подвигах ратных. А то ведь, может, они всех баб в походах насиловали. Совсем тогда никуда не годится. Безобразие. Впрочем, народу тогда в мире было значительно меньше. Войска были смешные — человек двадцать соберется, и уже войско — и ведь целые страны покоряли с таким составом! Интересно было, наверное. Но к нашим делам применять — уж очень стараться надо. С нашими расстояниями, в походе — три недели идти можно, а все по пути ни одного поселения. Ежели без хвоеволия, так ведь драки в войске будут, разброд полнейший, думать молодцы начнут обо всяком. Надумаются, измаются, а тут как раз неприятель. Нет, греки и сами себя женоподобием изводят, и других извести хотят. Адонисы хвоевы. Чтобы вообще походов не было, а власть вся чтобы принадлежала не храбрым да сильным, но хитрым и пронырливым. Вот и племянничек мой, великий князь, так хитрить насобачился за тридцать лет, что любо-дорого! Иной раз говорит — так только запутывает, не поймешь, к чему клонит. Вот сыновья и своеволят, вот и разбаловались. А еще ведь есть мальчишки, новобранцы небитые — а какого им, ежели стрелой в бок или в ногу, а то и свердом — а кровь у них дурная, да и взбесится? Четверть новобранцев погибает от этой самой дурной первой раны. Что ж им, так и помирать, ни разу не испытав хвоеволия? Свинство. К чему это я… Ах, да… Вот и этот был таким сопляком. Первую рану выдюжил, а там сколько тебя не коли да не протыкай, ежели в сердце или в башку или в печенку не шарахнет, так все одно — месяц-другой поваляешься на травке-муравке и снова к битве бранной готов. Проливал молодец кровь свою, хорошей оказавшуюся, а как вышел во вневойсковые веси, так конокрадством занялся, поскольку к бабам не приучен… Да… Глупо как-то…

— Иди и исполняй, что сказано, — велел Добрыня Еловиту. — И рассуждай поменьше.

— Чего ж тетка с холопом шашни завести не может, — мрачно сказал Еловит.

— Нет у ней холопьев. Средства незавидные потому. Иди, иди, не рассуждай… да…

Сделав таким образом сразу два дела — устроив тетку Мезину и предупредив регицид, Добрыня вернулся к празднующим.

Внимание его привлекла симпатичная пухлая девица лет четырнадцати, одетая пасторально под южно-франкскую пастушку, босая, в коротком платье, с подвернутыми до колен портами, обнажающими красивого рисунка икры. В движениях ее было что-то нелепо-нервное, мальчишеское. Ростом невелика, и встань она перед Добрыней, голова ее едва бы достала ему до пупа. Что ж, он заслужил. Трудный день. День кончался, как любой другой день за последние тридцать пять лет — властью Владимира. А это означало, что дело свое Добрыня знает хорошо.

Он кивнул двум охранникам, и они незаметно, притворяясь гостями, приблизились к нему.

— У второго костра справа, — сказал Добрыня. — Посикуху видите? Через четверть часа приведите ее в мои покои.

Он удалился — огромный, степенный, придерживая левой рукой боевой сверд — в терем.

Выгнав из покоев слугу, он неспешно отцепил сверд, снял сленгкаппу, и, сев на кровать, стащил высокие сапоги. Гребнем из диковинного материала — слоновой кости — он расчесал длинные седые свои волосы, эффектно обрамляющие мужественное лицо.

Дверь в покои распахнули пинком. Добрыня поднял голову. Перед ним стоял Владимир.

— Да, князь?

— Мне сказали, что твои люди собрались было доставить тебе сюда одну особу немногих лет.

— Да, — удивился Добрыня. — И что же?

Он спокойно смотрел на князя. Какое-то важное дело, понял он. Что ж. Не впервой отказывать себе в хвоеволии. Служба — прежде всего.

— Говорят, франки придумали интересный способ казни, — сообщил Владимир. — Берется обыкновенное мельничное колесо. Кладется на бок. К нему привязывают казнимого — руки и ноги в разные стороны. Крепкий парень берет в руки дубину потяжелее и неспешно ломает казнимому каждую конечность в двух местах. Потом берут другое колесо, уже поменьше, отвязывают казнимого и снова привязывают, к малому колесу, по окружности, спиной, так что ноги и руки у него сходятся вместе. И оставляют в таком виде умирать. Смерть наступает не сразу, но через несколько часов. На Руси всякое есть, а такого еще не пробовали. Возможно следует попробовать. Ты мужик крепкий, умирать целый день, небось, будешь.

Добрыня багровел все гуще пока князь описывал ему сей пикантный аспект франкского судопроизводства.

— Это за что же мне такое?

— За позор.

Добрыня вскочил.

— Как ты смеешь!

— Сядь.

— Ты, Владимир, старого воина унизить захотел?

— Сядь, тебе говорят.

— Ты забыл, что я ради тебя кровь проливал? Что если бы не я, не был бы ты князем?

— Сядешь ты или нет?

— Ты забыл, — крикнул Добрыня, распаляясь, — что это ради тебя я греческую дрянь на Русь да в Новгородчину приволок, не пожалел земляков своих? В крови мой сверд — новгородцы, братья наши, пусть и двоюродные, на себе попробовали лезвие — все ради того, чтобы угодить капризу киевского властителя, которому гречанку захотелось! Да не какую-нибудь — гречанок полна Греция, бери любую — но самую что ни на есть высокорожденную, сестру императора! Я ради тебя стал врагом братьев наших северных! Я тебе всю жизнь свою посвятил — ни детей, ни дома у меня нет! И за все это — меня, старого воина, унижать? Насмехаться надо мной? Франкскими придумками пугать? Да как язык твой повернулся! Ты забыл, что ты мой племянник? Ты забыл, что согласно законам земли славянской, князем становится не старший сын, но старший в роду? И престол и жизнь я тебе отдал, Владимир, солнышко наше красное! И даже Рагнхильд — тоже я тебе добыл!

— Эй, кто там! — позвал Владимир.

В покои вошли четверо молодых парней, ратники — но не из добрыниной охраны.

— Возьмите молодца под белы руки, — велел Владимир.

Добрыня распрямил богатырские плечи и улыбнулся презрительно. Он был очень крепкий старик, и с кем угодно мог помериться силой, но ратники тоже были крепкие, и их было четверо. Схватка была недолгой. Добрыне вывернули руки за спину. Он яростно смотрел на Владимира. Владимир был зол, но спокоен.

— Детей и дома у тебя нет потому, что в молодости ты на баб мало внимания обращал, — мрачно сказал он. — В Новгороде тебя ненавидят потому, что ты дурак и вместо того, чтобы уговаривать да умасливать, ищешь, как бы свердом помахать поплотнее, да побольше народу скосить. А престол ты отдал мне потому, что даже в посадники с твоим умом не годишься. Служишь ты мне всю жизнь, это верно. Но скажи, неужто ради этой службы тебе пришлось на неопределенное время отложить более важные и более интересные какие-то дела, и если да, то почему я об этих делах ничего не знаю? Может, служа мне, ты похоронил свой зодческий дар? Или талант летописца? Или проповедника? На худой конец хлебороба? Не хочешь ли ты сказать, что, не служи ты мне, ты бы строил, а не рушил, писал бы, а не бросал по ветру да в реку хартии и фолианты, обращался бы к народу с тонкой мудростию, а не с грубой бранью, сеял бы, а не жег?

Добрыня продолжал смотреть яростно, но нужные, едкие и меткие слова — не находились.

Владимир пригладил правый ус.

— Приехали ко мне на праздник полоцкие боляре, — сказал он, — муж с женой, люди мирные, никому в этой жизни зла не причинившие, и привезли дочку — чтобы на град первопрестольный посмотрела распахнутыми глазами. Думали, что Владимир — муж гостеприимный. А оказалось — это они старому козлу живой товар доставили. Мне только вот с Полоцком поссориться не хватало. Чтобы Изяслав к Ярославу присоединился.

Добрыня сразу сник. Взывания к совести большого впечатления не произвели, но теперь оказалось, что дело было политическое, а к политике старый воин всегда питал огромное уважение. Поняв, что чуть не поставил под угрозу равновесие сил во владимировых владениях, Добрыня испугался.

— Отпустите его, — приказал Владимир. — И оставьте нас вдвоем.

Ратники вышли. Добрыня стоял перед Владимиром, повесив голову.

— Прости, князь, — сказал он просто.

— Прощу со временем, — ответил Владимир. — Пойдешь завтра к богатым межам денег просить. Нужно много войска снарядить, казны не хватит.

— Я — к межам? Опять?

— А ты все свое. Это не по тебе, то не по тебе. Только на девок молоденьких смотреть тебе не зазорно.

— Нет, я…

— Ты. Пойдешь к межам. Они думают, что ты сам меж.

— Я не меж.

— Мне все равно, меж ты или нет. Но они думают, что меж.

— Но я…

— И это нужно учесть и использовать. У них связи во всех землях, и деньги у многих есть. Ко мне они благоволят, поскольку думают, что мать моя была из межей. Это тоже надо использовать.

— Сестра моя не…

— Молчи, Добрыня. Тебе надо молчать да исполнять. Думать ты не умеешь. Только что ты в этом убедился. Через полчаса явись в совещательную палату.

— Зачем?

— Воздержись от вопросов. — Владимир помолчал. — Воевод я собираю. Дело очень важное. Отлагательства не терпит. А не хочешь — возьми у казначея сколько унесешь, и езжай, куда ветер дует. Замену я тебе как-нибудь подберу.

— Я приду, — пообещал Добрыня.

— Эка радость. Ну, сделай милость. Обуться не забудь.

Резко повернувшись, Владимир вышел. Добрыня сел на кровать и обхватил голову руками. Вот я дурак, подумал он. Вот дурак. Лет пять уже, как думаю я, что Владимир постарел да обленился, что ни к чему он не стремится больше, что нет у него воли к правлению, что слаб он стал. А он — вон какой у меня, племянник. Все тот же, только научился умильное лицо при этом делать. Чуть было я его не подвел… чуть не предал…

* * *

Воеводы собрались в малой совещательной палате вокруг стола, на котором горели изящной греческой работы светильники. Вездесущие варанги, вот уже лет двести терзающие Британские Острова, вывезли оттуда легенду о древнем, но вроде бы уже христианском, конунге, собиравшем своих ратников за специальным круглым столом для совещаний. Все ратники имели равное право голоса и свободно высказывали свое мнение по тому или иному вопросу. Входя в помещение последним, Владимир подумал что, несмотря на отсутствие формального права трепать языками без спросу, общими своими настроениями воеводы его весьма напоминают древнюю бриттскую вольницу. Из десяти воевод семеро были в летах — усмиряли когда-то Новгород, дрались со шведами, греками и печенегами вместе с Владимиром, но вот уже лет десять, как бездействовали, иногда лениво отдавая приказы другим. Они обросли многочисленными приспешниками, семейными связями, и жиром, и в данном своем состоянии никуда не годились. Странно, что он раньше этого не замечал. Или не хотел замечать. Он считал их своими друзьями, как считал друзьями своих соратников его предок Олег. Олега, по тайным семейным преданиям, продали с потрохами, отомстив за жестокость и вероломство. Владимир поежился. Жестокости и вероломства в его собственной жизни тоже хватало. Возмездие, подумал он вяло. Возмездие не в том, что воеводы его слабы и, возможно, продажны, и не в том, что за все грехи ему вдруг предъявили счет — к этому он всегда был готов. Но в том, что счет этот предъявил ему собственный сын.

То, что рассказали ему вернувшиеся из Новгорода гонцы, было не просто возмутительно — беспрецедентно. Посадники и ранее ссорились с Киевом, но вступительные препирания затягивались обычно на месяцы — и господа, и вассалы давали себе время подготовиться к конфликту. У Ярослава же, как оказалось, все было готово. Он одним махом и отказал Киеву в дани, и объявил Землю Новгородскую независимым государством. И управлялось это государство, судя по рассказу послов, эффективно, без задержек, все целиком и сразу. Начавши спускаться по реке, у первого волока послы сошли с ладьи, чтобы пересесть на коней. Оказалось, что ярославовы гонцы их опередили по берегу, и в лошадях в трех поселениях подряд им было отказано. Олегов Указ, безоговорочно действовавший целое столетие, не распространялся больше на новгородские территории!

Что-то надо было предпринимать в очень скором времени, иначе остальным сыновьям, вдохновленным примером ловкого брата, тоже чего-нибудь захочется выкинуть. Включая, между прочим, даже Бориса. Сердце Владимира сжалось — Борис, безвольный, неприкаянный, и самый любимый — нуждался в постоянной опеке, и защита от соблазнов была этой опеки частью. Нельзя допустить, чтобы Борис совершил подлость. Поэтому Ярослава следует остановить любыми путями. То есть — смертоубийством большого количества народу, оказавшегося так или иначе на стороне мятежного сына. Не хочется. Неужто нет другого пути?

Молодых воевод было трое.

Ляшко — болярский сынок, которому никто никогда ни в чем не отказывал. Парень неплохой, но бестолковый.

Ходун — мрачный, суровый варанг.

И Талец. Неприятный Талец. Враждебный Талец — печенег. Собственно он и воеводой-то не был, но мог, в случае надобности, за золото и обещания, мобилизовать большие печенежские силы. Тальца приходилось терпеть и с печенегами приходилось дружить — позорно и унизительно. Но лучше было иметь при себе Тальца, чем самому ездить к печенегам в кочующие станы для переговоров или посылать кого-то. Когда Алешка еще служил Владимиру, в посольство всегда ездил он — молодой, внимательный, и совершенно спокойный. Спокойно смотрел там, у печенегов в стане, на унижения славянских и варангских наложниц, спокойно выслушивал необходимые пояснения перед распитием — этот кубок, говорили вожди печенегов, сделан из черепа Святослава, отца Владимира. Алешка не менялся в лице, не трусил, но и не хватался за сверд. Когда Владимир во время оно спросил его, как ему это удается, Алешка пожал плечами.

— Этих черепов они понастригли тысячи, и каждый из них — непременно череп именно Святослава. Настриги себе столько же и пей из них брагу, говоря, что это черепа отцов и сыновей печенежского воинства. Или римских императоров, побежденных блистательным Рюриком. Кто тебе мешает.

Но Алешки не было среди воевод, увы. На то были особые причины.

Владимир обвел взглядом почтенное собрание. Утопить их всех в Днепре, что ли, подумал он. Взять себе других, молодых и храбрых. Умных. И худых! Эка брюхи у всех повылазили. Ни в какие доспехи не влезут, даже в праздничные, не говоря уж о боевых.

Хорошо бы, чтобы имело место предательство. Можно было бы по-настоящему разозлиться, как в добрые старые времена, и перетряхнуть всю эту пригревшуюся, заютившуюся свору, не погибшую вовремя в бою, ибо погибают лучшие, не ушедшую на покой, ибо уходят независимые, не проявившую себя никак в качестве стратегов, ибо проявляют себя инициативные. А эти умеют только жрать, глупо смеяться над скабрезными шутками, и бледнеть от страха, когда на них прикрикнешь.

— Дела наши плохи, ребята, — сказал он. — Кто-то донес Ярославу, что у нас войско не готово ни к походу, ни к обороне. И Ярослав осмелел.

Слова эти были сказаны без всякого умысла, почти в шутку, но, оглядывая с безучастным видом соратников, Владимир вдруг заметил, как один из них — Возята, опрятный старик с маленькими глазками и разлапистой бородой — вдруг изменился лицом. Окаменели у Возяты скулы, пожелтела кожа на щеках. Глазки мигнули. Тут же Владимир понял, что неожиданно попал в точку. И предательство, которого он хотел, имеет место на самом деле. Почему-то это его не обрадовало. И даже не очень разозлило.

— Добрыня, — сказал он. — А позови-ка мне стражу.

Добрыня, усмиренный до почти подобострастности давешним уроком, молча и быстро вышел. Пока он ходил за стражей, Владимир, устроившись поудобнее на лавице, обводил взглядом собрание, лицо за лицом, по кругу, и молчал.

— Кто же этот подлец! — воскликнул наконец воевода Путята.

Тут половина воевод заговорила, выражая бессвязно верноподданническое возмущение свое.

— Этого следовало ожидать, — тихо, но очень отчетливо произнес молодой болярский сынок Ляшко.

— Почему же? — спросили его.

— Потому, что есть среди нас молодцы, кому родная земля — звук пустой, смыслом не наполненный, — объяснил Ляшко коряво. — Ибо не здесь они родились, не впитали с млеком материнским наше житье-бытье.

Ходун закатил глаза, указывая таким образом на несерьезность речей Ляшко. А печенег Талец улыбнулся криво и нагло, презрительно глядя в сторону. Остальные воеводы загудели одобрительно.

До чего все-таки дурак этот Ляшко, подумал Владимир. Вон какой кряжистый вырос, а до сих пор не понял, что публичным тявканьем, да еще таким нескладным, шаблонно-лубочным, до большой власти не доберешься.

— Тише, — попросил он негромко.

За столом примолкли.

Двери распахнулись и Добрыня вошел в сопровождении дюжины воинов из числа его команды. Владимир, дав им всем вступить в палату, растянул паузу до неприличия — даже те, кто решительно ни в чем не был замешан, почувствовали себя неловко.

— Возята, — тихо сказал Владимир. — Послужил ты Ярославу, сыну моему, послужи и мне.

— Я? Я ничего не знаю! — закричал Возята визгливо. — Я не доносил!

Владимир засмеялся. Некоторые воеводы, робко и нервно, но с явным облегчением, последовали его примеру.

— О доносе речи вообще-то и не было, — сказал Владимир. — Добрыня, будь другом, дай-ка мне… вон… лежит…

Добрыня взял с подставки в углу и положил перед Владимиром дощечку и свинцовую палочку. Владимир начертал на дощечке несколько слов.

— Косуль, — обратился он к одному из почтенных воевод. — Прочти-ка, что здесь написано.

Он толкнул дощечку по столу к Косулю. Тот заулыбался смущенно.

— Так ведь, князь, грамоте-то я не обучен. Как со свердом дело иметь, так это я мигом, парень не промах, а вот с грамотой не то.

— Со свердом ты не имел дело уже восемь лет, — бросил небрежно Владимир, с хвоеволием ощущая прилив настоящей злости, которую он с хвоеволием же и сдержал.

— И давно я у тебя хотел спросить, — продолжал он, — да все недосуг было… Чем ты занимаешься целыми днями, как время проводишь? Воинов своих ты нечасто собираешь. Дети у тебя давно взрослые. Жена старая, любовницы нет. Уж не колдовством ли промышляешь?

— Что ты, что ты, князь!

— А коли не колдовством, так чем же? Говорил я тебе лет двадцать назад — научись, Косуль, грамоте. Ты тогда занят был, всегда в седле, свердом туда-сюда… хшшш, хшшш… — Владимир показал рукой, как делал Косуль свердом. — Но вот эти самые восемь лет — как ты от утра до ночи проживаешь, каким действом от скуки отвлекаешься?

— Я… думаю, — ответил Косуль.

— О чем же? — осведомился Владимир с интересом.

— Обо всяком. О жизни.

— И что же ты надумал, расскажи.

Косуль затравленно посмотрел на князя, обвел глазами подобострастно насмешливые лица воевод, и опустил глаза долу.

— Много разного.

— Например?

Косуль некоторое время озирался, надеясь отчаянно, что кто-нибудь чудом переведет разговор в шутливое русло. Но воеводы продолжали смотреть насмешливо, боясь не поддержать Владимира. Давно он с ними так не говорил. Многие вдруг вспомнили другого Владимира — не старого и рассудительного, но молодого и беспощадного. Картины ужасов, связанные с его тогдашним правлением, на удивление отчетливо проступили в памяти.

— Возята, — обратился Владимир снова к предателю. — Давно ли были у тебя ярославовы гонцы?

— Не вели казнить, князь, — попросил Возята.

— Велю, если на вопросы не будешь отвечать. Давно ли?

— Месяц как отбыли обратно, — честно признался Возята.

— Ах, хорла, Новгород! — сказал вдруг Владимир с досадой. — Упрямое семя, астеры! Укрепились в осинах своих, в бору! Страх потеряли! Языческие обряды совершают…

Пауза снова повисла над столом. Ляшко, стоящий всегда за справедливость, паузу нарушил.

— Никогда астеры Русь не полюбят. Ненавидят они нас.

— Да, — неожиданно согласился Владимир. — А только недолго им нас ненавидеть. Дети и внуки их будут нас любить.

Он поднялся со лавицы и вдруг метнулся к темному окну. Этот проход по помещению — из света в тень, из тени в свет — помнили все старые воеводы. Это был — их Владимир, не знающий ни страха, ни рассудка, ни жалости. Когда-то они, молодые, пришли на смену старым, таким, какие они сейчас. О том, что стало с некоторыми из старых, не хотелось даже думать.

— Будут любить, — повторил Владимир. — Ибо сами станут Русью! Нет никакой Земли Новгородской, нет никаких астеров! Есть Русь!

Трое или четверо воевод украдкой переглянулись.

Вышгород слишком близко, подумал Владимир, радуясь собственному энтузиазму. Для провинции что Вышгород, что Киев. Надо соорудить себе Камелот подале. Шарлемань умница был — Шапель от Лютеции в трех днях езды. Вот так и надо сделать. И тогда никто не посмеет сказать, что князь чтит свой город другим в ущерб. Есть Русь! Вот только с хувудвагами плохо. Бывает, что не пройти, не проехать. Как осуществлять правление при таких хувудвагах?

— А что, Возята, — обратился он к изменнику насмешливо. — Хороши ли хувудваги нынче в Новгороде Великом?

— А?

— Хувудваги хороши ли?

— Да что ты, князь, — забормотал Возята, — хувудваги худые все. Сынок-то твой, он не то, что ты… в управлении… и хувудваги плохи, и мосты поразвалилися…

Владимир сделал резкое движение. Сидящие в голове стола отшатнулись. Снова схватив дощечку, князь затер написанное рукавом, и перевернул дощечку на другую сторону.

— Не помню, — сказал он, оглядывая собравшихся. — Давно не был… Как астеры называют хувудваг? Слово какое-то… дурацкое… страда? Нет, то италийцы…

— Дорога, — подсказал кто-то.

— Точно.

Он стремительно начертал несколько слов.

— Грамотен ли ты, Возята? — спросил он.

— Даждь-богом клянусь, князь…

— Я спрашиваю — грамотен ли?

— Грамотен.

— Даждь-бог научил грамоте?… Нет, дьячок наш, ровесник твой… ладно. Читай, что написано… — Владимир вдруг посмотрел на сжатый свой кулак. Разомкнув пальцы, добавил, — … рукою моей.

Возята затравленно оглядел остальных. Ему решительно никто не сочувствовал, а ратники Добрыни смотрели на него и ждали.

— «Расчищайте дороги и чините мосты», — прочел он. — «Я иду».

Теперь уже все воеводы переглянулись.

— Это как же? — спросил нетерпеливый балованный Ляшко. — Сам ты, князь, в посольство идешь в Новгород? Уговаривать будешь сына?

Игнорируя реплику Ляшко, Владимир сказал, глядя Возяте в глаза (тот уже не смел их опускать):

— Вот тебе, Возята, двенадцать ратников. Обмотай грамоту мою потуже шелком, да вези ее посаднику, сыну моему, в Новгород. Только ты хорошо вези. Грамоту не потеряй и сам не потеряйся. А то недолго и облик человеческий потерять, как начнут тебя в темнице на части разнимать. Довезешь — отдай Ярославу в белы руки, а только домой не возвращайся, а уж оставайся в Новгороде Великом. Как мы город тот великий поуменьшим, придя по… как бишь они?… по дорогам, так, глядишь, и тебя отыщем, и будет тебе за послушание награда немалая. А ежели не отыщем в Новгороде, а в другом каком месте, то никакой тебе награды не будет, а одни только горести и неприятности обильные.

— Но как же, — вмешался было, позабыв урок, Добрыня, но Владимир прервал его окриком, давно в этом тереме не слышанном, но памятным многим:

— Cohort! Alea iacta est!

Этот латинский оборот, некогда любимый князем, по легенде придумал Цезарь, также почитаемый Владимиром.

— Положение, ребята, военное, — объявил князь. — Теперь не правитель я ваш милостивый, но военачальник строгий. Посему вменяется вам, хорловым детям, рты растворять в моем присутствии только, когда я вас спрашиваю, и исполнять все, что я вам говорю, не задавая вопросов. Никаких. Вообще. Собирайте дружины. Шесть недель даю я вам, хорловы дети. Боляре же Кряж да Нельс, дружины свои собрав, передадут их под начало Ляшко и Ходуна, а сами по выбору — либо поступят в эти свои дружины ратниками, либо пусть отправляются по домам. А ежели долго станут сбираться, так ведь есть на примете четыре осины упругие. А дружину киевскую поведу я сам. Через шесть недель сбор в Берестове, как всегда. Идите, молодцы. Добрыня и Талец, останьтесь.

Возята вышел, неся дощечку с письменами, и за ним вышли ратники. Воеводы один за другим покинули помещение, не смея переглядываться. Талец с независимым видом сидел, рассматривая рукоять своего сверда, будто была это не рукоять, но диковинный какой-то предмет, привезенный на диво из Египта и никогда Тальцем ранее не виденный. Добрыня, все совещание простоявший, как и положено главе княжеской охраны, возле двери, сел на лавицу.

— Разрешаю говорить, — Владимир кивнул.

— Ты сказал, что дружину киевскую поведешь сам, — медленно произнес Добрыня, хмурясь.

— Да.

— Но дружина моя.

— Да. Соберешь ее ты, после того, как сходишь, куда я тебе велел. А поведу ее я.

— А я как же?

Печенег Талец чуть приметно улыбнулся.

— Как хочешь, — сказал Владимир. — Оставайся лучше в Киеве с Косой Сотней за порядком следить. Новгородцы тебя, как сам ты заметил, любят с оговорками. Хапнут тебя в плен, узнаешь, что они о тебе на самом деле думают.

— Но я всегда водил дружину…

— И напрасно, — отрезал Владимир. — Нет в тебе, Добрыня, умения дружину водить. Отрядом командовать можешь, а дружину ты водил только потому, что племянник твой — великий князь. Не умеешь ты думать за всех, Добрыня. Вот и сейчас — надо было бы тебе меня спросить — а ежели ты, князь, дружину ведешь, то кто же все войско поведет? Но подумал ты не о войске, и не о походе, а о своем положении. Потому и не верят тебе воины.

— Ты, князь…

— Молчи. Где Борис?

— Здесь он. В тереме.

— Приведи его сюда, но не сразу. Пусть подождет у дверей, и ты с ним.

Оставшись один на один с Тальцем, Владимир вскочил с лавицы и уселся боком на край стола — точно напротив печенега.

— Приведешь мне, — приказал он, — не лучших воинов, но самых сорви-голов. Которые сами друг дружку боятся. По которым никто плакать не будет. Ударят они по Новгороду, и отойдут. Еще ударят и еще отойдут. А остальное войско пойдет на Литву, но развернется и на плотах ночью переправится через Волхов.

— Стало быть, урок сыну твоему желаешь ты оплатить кровью людей моих? — насмешливо спросил Талец. — Бывало такое и раньше.

— Бывало, — согласился Владимир. — Но есть и разница. В этот раз войско мое поведешь ты сам. А ударным отрядом печенегов поставишь командовать кого-нибудь еще. Можно Ляшко, он мне надоел.

Черные брови Тальца почти совсем закрыли черные же его глаза. Он перестал играть рукоятью и задумался.

Никогда дотоле печенег не водил варанго-славянское войско. Сам Талец, человек не знатный, презираемый печенежскими вождями, не рассчитывал, что станет когда-нибудь во главе кампании, и вельможные витязи будут подчиняться его приказам.

— А ты тоже ко мне под начало пойдешь? — спросил он недоверчиво.

— Дальние планы все мои, — ответил Владимир. — Но в планах краткосрочных ты волен приказывать и мне, и другим. Давно я не ходил никуда с ратью, многое изменилось, а ты месяц как из похода вернулся, все знаешь и помнишь.

Талец провел пальцами по иссиня-черным густым волосам, тыльной стороной руки тронул бритый гладко печенежский подбородок, покусал губу, и сказал:

— Опасное дело ты задумал, князь. Опасное и кровавое.

— Такая наша доля княжеская, — заметил Владимир автоматически, думая о другом.

— Три года назад умерла Анна, — напомнил Талец.

Глаза Владимира сверкнули.

— Ты это к чему?

— Добрая женщина была.

— Вы, печенеги, женщин за людей не считаете.

— И вы, ковши, не считали, пока Анна на Русь не прибыла. Долго жили Владимир с Анной. Но умерла Анна. И вот прошло три года, и стал наш князь жену свою забывать. И снова превращается в язычника.

— Неправда! — горячо возразил Владимир. — Не смей!

— Неуживчив ты, князь, везде тебе тесно. На всей Руси тесно, решил ты Русь расширить. Скинул греческое ярмо. Как это вы, христиане, говорите? «На круги своя». Долго нежились астеры, страх подрастеряли…

— Ты вот что, Талец, — сказал Владимир. — Ты не забывайся. Все вы, холопы, мизинца моей Анны не стоите. Иди, посмотри, что там с Добрыней и Борисом.

* * *

Дешевый крог отличается от респектабельного в основном оборудованием и планировкой. В дорогих крогах ставни не болтаются на одной петле, но открываются настежь, когда крог нуждается в проветривании, и запираются наглухо, когда возникает необходимость быстро прогреть помещение. В печи всегда хорошая тяга. Деревянный настил в добром кроге постоянно подметается, чистится, и моется, моются столы и ховлебенки — пролитое пиво не успевает забродить в щелях. Горшки и протвени всегда чистые. Прислуга одевается во все свежее. Вот, в общем, и все. В худом кроге пол посыпают опилками, и опилки гниют вместе с полом. Стены пропитаны нездоровыми парами, исходящими от печи, в которой непрерывно разогревается какое-то бесформенное, бугристое, неопределенного цвета варево. Брага, отдающая сивухой, льется на столы, которые никогда не протирают. Бодрящий свир производится из непонятных ингредиентов с противным запахом. А посетители неряшливы, неаккуратны, и склонны браниться по малейшему поводу.

Но даже такие кроги украшают, как могут — в основном квадратными разноцветными флажками, хотя некоторые хозяйки для пущей важности вешают на окна сальные занавеси — на Снепелицу. И даже в таких крогах, бывает, развлекают народ не один, и не два, а целых три пьяных гусляра, нестройно играющие и поющие, как правило, что-то очень простонародное, какие-то нелепые подражания ранним песнопениям Баяна.

Именно в таком кроге и сидел в тот вечер несчастный Борис, сын правителя, посадник без посада. Ему не хотелось возвращаться домой. Отец заметит и опять начнутся скучнейшие нравоучения. Борису тридцать один год. Ему давно положено чем-нибудь править — а хоть бы и всей Русью, и Землей Новгородской в придачу. Пока Владимир сберется освободить место — и постареть недолго! Но ведь освободит когда-нибудь? А тут как раз братья. Которых их жены науськивают. Только Ярослав без жены — самый подлый и есть! Вот если бы отец, прежде чем уходить на покой или умирать, убил бы их всех — вот тогда бы и была настоящая жизнь.

Тем не менее, в детинец стоит сегодня возвратиться. Там празднуют Снепелицу не так, как здесь, там брага чище, пиво вкуснее, вино есть. А то пьешь, пьешь, вкус все гадостнее, а в голове не играет, а только шумит монотонно.

Двое варангов подошли к крогу и молча переглянулись. Выследив княжьего сына, они проследовали за ним от самого торга. Теперь, по их подсчетам, он должен быть достаточно пьян, чтобы не оказать сопротивления. Варанги вошли внутрь.

Чернявый сидел у самой печи и действительно выглядел нетрезвым.

— Срочное дело, — сказал один из варангов, подсаживаясь к чернявому.

— А?

— Дело очень срочное. Есть тут неподалеку дом, и в нем живет женщина, замышляющая козни против князя. Ее нужно похитить и скрывать три дня, а потом доставить князю. Получается большой выкуп, но нам нужен надежный человек, который бы ее эти три дня стерег. Не откажешь ли?

Чернявый пьяно посмотрел на варанга.

— Кр… красивая? — спросил он.

— Говорят, что да. Дочь италийского купца.

— Далеко?

— Здесь рядом.

Чернявый кивнул и поднялся. Варанг поддержал его под локоть. Второй варанг присоединился к ним. Втроем они вышли из крога, сели в крытую повозку, и поехали в южном направлении.

* * *

— Князь.

— Да? Нашли Бориса?

— Нет еще. Ищем. Скоро найдем. Тут к тебе пришел вот этот, — рапортовал Добрыня, показывая на Васса. — Говорит, что по важному делу.

Владимир кивнул.

— Охрана готова, если что, — тихо сказал Добрыня.

Владимир кивнул. Добрыня вышел.

Владимир знал Васса как одного из приближенных Марьюшки. Предчувствуя неприятное, он сел опять к столу, подпер подбородок кулаком, а Васса сесть не пригласил. Васс не возражал. Он сразу приступил к делу, стоя напротив.

— Не подумай, князь, что я пришел к тебе по собственному почину. От меня ничего не зависит. Я всего лишь посланник. И я не согласен с теми, кто меня послал.

— Покороче, — попросил Владимир.

— Твой отказ Болеславу стал известен многим. И многим не понравился.

— И эти многие заинтересованы в том, чтобы изменил я решение свое, — предположил Владимир. — В противном случае сделается какая-нибудь гадость. Говори, что за гадость.

Васс поклонился.

— Не прогневайся, князь. Я тут не при чем.

— Еще короче.

— Сын твой Борис…

Владимир похолодел. Бориса ищут по всему детинцу уже около часа.

— Что же?

— Без применения насилия, князь… задержан и отведен в место тайное. Мне оно неизвестно.

— Это не беда, — сказал Владимир очень спокойным голосом. — Сейчас тебя, Васс… Васс, да?… так тебя кличут?… сейчас возьмут тебя, Васс, под белы руки, отведут в место не то, чтобы очень тайное, но такое, о каком люди говорить не любят, приложатся к тебе каленым железом, и выяснят, что известно тебе, а что неизвестно, и, возможно, неизвестное тебе окажется вдруг известным. Всем на радость.

— Нет. Этому не быть.

— Быть.

— Не быть.

— Не серди меня, Васс.

— Меня ведь не просто так послали. Если я не вернусь к пославшим меня целым и невредимым, то…

— Ну?

— Быть Борису одноруким. Я тут не при чем. Они так решили.

— Добрыня! — крикнул Владимир.

Добрыня тут же ввалился в совещательную палату.

— Здесь я, князь.

— Кто и где видел Бориса последним?

— Не знаю. Его уж искали, оказывается, чтобы о празднестве напомнить, не нашли.

— Где искали?

— Как обычно.

— Выйди.

Добрыня вышел.

Еще десять лет назад… нет, не десять… но, в общем, сколько-то лет назад… совершенно точно… Владимир не стал бы ни о чем с Вассом разговаривать. Ратники бы жгли дом за домом, в то время как Васс умирал бы медленно под пытками, и продолжалось бы это до тех пор, пока не нашелся бы Борис, живой или мертвый, и длилось бы дальше, по инерции, еще некоторое время. Для урока. Справедливость была тогда в глазах молодого Владимира выше и отцовской любви, и отцовского долга. Око за око — это для людей простых придумано. Княжий сын стоит пяти тысяч жизней.

Но со временем, много раз преданый союзниками и соратниками, видевший другую сторону справедливости людской часто и вблизи, князь уяснил, что и пять тысяч жизней — мало. Жизнь любимых существ дороже всего населения мира.

— И что же от меня требуют? — спросил он.

— Просят, князь. Всего лишь просят.

— Что же просят?

— Чтобы дал ты согласие на свадьбу и благословение свое не замедлил бы приложить.

Скоты, хорлы, подумал Владимир.

— И тогда мне вернут Бориса? — спросил он.

— Не сразу.

— Через день?

— Когда о свадьбе будут знать в Константинополе, Риме, Шапели, Новгороде и Сигтуне. Когда родится у Предславы сын или дочь.

Владимир закусил губу и прикрыл глаза.

— А дотоле?

— А дотоле будет Борис содержаться хорошо, и отказа иметь ни в чем не будет, но о местонахождении его никто…

— Понятно, — перебил Владимир. — И даже хартию подписать не попросят?

— Нет.

— А когда свадьба?

— Завтра утром.

— С Предславой я могу поговорить?

— Князь, — сказал Васс. — Я предан тебе всей душой. Не по своей воле я тебе все это говорю, поверь.

— Ответь на вопрос.

— Мне больно тебе отвечать. Так хотят они. С Предславой тебе говорить не дадут. Если бы я знал, где они прячут Бориса, клянусь, сам бы его освободил и привез тебе. Также велено мне было тебе сказать, что как только тебя, да хоть кого постороннего, заметят в Вышгороде до завтрашнего вечера, то с Борисом… сам понимаешь…

— А завтра вечером?

Васс промолчал.

— А Предслава?

Васс покачал головой. Так, подумал Владимир. Стало быть, сразу после свадьбы ее увезут в Гнезно. Что ж, есть у меня есть верные люди… и добрые кони… Путь в Гнезно известен… Нет, подумал он с отчаянием. В том-то и дело! Нет у меня верных людей! Старые зажрались, а новых вырастить да обучить я поленился. Ах Марьюшка, ах змея! А придумал все это, конечно же, Святополк. Который тут же в темнице сидит. Радуется, небось. Это он Марьюшку научил всему.

Нет, я что-нибудь придумаю.

— Князь, я должен идти.

— Иди.

* * *

Твердой походкой Васс спустился в гридницу, прошел к выходу, презрительно глянув на охранников, спустился с крыльца во двор и остановился у одного из праздничных столов. Ему налили вина, и он с удовольствием выпил весь кубок. Поручение было выполнено, он был жив и свободен, и престиж его в глазах членов кружка Марии, а то и в глазах Содружества, должен был непременно теперь подняться. Не подняться — взлететь. О нем заговорят. Это даст ему большее влияние и большие возможности. А когда Святополк станет великим князем, можно будет и о посадничестве подумать. Да не в Смоленске или Ростове каком-нибудь, а в Новгороде! После чего, чем черт не шутит, со Святополком можно будет поиграть в политику. А там и киевский престол недалеко. Княжит же вестимо нынче сын рабыни, которого он только что он так ловко пугнул, в Киеве! А у Васса в предках холопьев нет. Васс весь благороден, целиком, со всех сторон, да и Рюриковичам он родня, пусть и отдаленная.

А как же Мария? Что ж. Мария либо станет женой Васса, либо, что скорее, уйдет в монахини. Грустно, он многим ей обязан, но тут уж ничего не поделаешь.

Васс так был занят приятными этими мыслями, что не обратил особого внимания на человека, желавшего с ним выпить, стукнув кубком о кубок. Он только кивнул, рассеянно улыбнулся, и уже поднес кубок к губам, когда вдруг сообразил, что перед ним Борис.

Васс обмер.

Выражение лица Бориса было обычное для него — пьяное, не очень доброе, но и не злое. Он явно не знал, что он похищен. Даже не догадывался.

Что же это значит?

Ага. Так.

Опять где-то кто-то что-то напутал. Опять либо схватили не того, либо вообще никого не схватили. Васс понял, что погиб.

Впрочем, он был жив и свободен. Это следовало учесть и использовать.

Не разыграл ли Владимир скоморошье представление, притворившись, что верит Вассу, что Борис похищен? Нет, решил Васс, князь не притворялся. Значит, не знал. А как узнает — войско будет в Вышгороде через два часа. Болеслава возьмут под стражу, Предславу запрут в светелке, Марию продадут в рабство в Халифат… а с Вассом поступят, как поступают с незначительными примкнувшими — приложатся несколько раз каленым железом и — в расход.

Что же делать?

Васс направился к выходу из детинца, стараясь держаться непринужденно и чуть не столкнувшись в непринужденности этой с Житником, направляющимся к столам. Они молча кивнули друг другу. Что делает Житник, правая рука Ярослава, действительный правитель Новгорода, в Киеве, где его каждую минуту могут узнать, а темных дел за ним числится много? И как держится — будто у себя дома. К тому ж слух этот, о том, что Ярослав якобы объявил отцу войну… Впрочем, сейчас не до Житника. У выхода Васс дал конюху, державшему его лошадь, монету, вскочил в седло и полетел в Вышгород. Недостающие хартии все еще лежали в сундуке у Марии, но с них у Васса есть копии. А основная часть — дома.

Привязав коня в роще, где по утру его должны были забрать люди Марии, Васс нашел лодку, которой он и Мария иногда пользовались, и переправился через Днепр на аржу севернее Вышгорода. Пешком дошел до своего домика.

Старая холопка, гречанка, знавшая Васса с детства, открыла ему дверь. Вот эту будут пытать, это точно. Взять ее с собой? Невозможно. Даже думать не о чем. Немыслимо. Пусть пытают. Она ничего не знает.

Васс заперся в спальне и быстро сложил все хартии и грамоты в походную сумку. Успеть бы, пока Борис не наткнулся в детинце на Владимира (наверняка уже наткнулся), пока не начал действовать Владимир, или пока Мария не прознала, что схватили вовсе не Бориса (возможно, уже прознала). А те двое, усатый поляк с дурой своей, небось милуются там сейчас… Ничего, скоро им покажут, мстительно подумал Васс. Получат они хвоеволие сполна, под самые зенки. Да, интересная в этом году выдалась Снепелица, ничего не скажешь. Кстати, в честь чего или кого празднуют Снепелицу? Кто ж его знает, кто такие грунки помнит в наше-то время… В честь какой-нибудь языческой богини наверное… какой-нибудь покровительницы киевского кретинизма…

— Меня до послезавтрашнего вечера не жди, — сказал он холопке. — Если кто будет спрашивать, так и скажи — уехал хозяин мой до послезавтра по очень важному делу. Поняла?

— Да, господин.

Пригоршню монет Васс сунул в карман, а золото — на тысячу кун, половину новгородской дани Киеву — ссыпал в суму и прочно затянул тесемки. О ладейном плавании в одиночку речи не было. Оседлав лучшего из трех своих коней, Васс вскочил на него и поскакал на юг, по противоположному теперь берегу, через понтоны. Он не остановился ни у первой подставы, ни у второй, чтобы не оставлять лишних следов, хотя вычислить, куда он направляется, было нетрудно — и Мария вычислит, как только обнаружит, что Васс исчез. Васс надеялся, что к тому моменту искать его, или пытаться догнать, будет поздно.

* * *

Никому нельзя верить, подумал Владимир, все еще сидящий один в совещательной. Добрыня и раньше был не шибко большого ума, а теперь окончательно поглупел и стал невыносимо скучен и предсказуем. Скучным людям нельзя доверять. Они все делают скучно и медленно, а когда вдруг грянет гром, они также скучно и медленно удивляются, чего это он, а потом скучно же возмущаются, взывая к справедливости и пониманию в присутствии людей, не способных ни обеспечить первое, ни одарить вторым.

Предслава, дочь моя, где ты. Где прячет тебя стареющий польский вояка, где хочет браком с тобою сочетаться на заре? Понятно, что недалеко от Вышгорода. Нужно ехать в Вышгород. Однако, меня предупредили… мне угрожали… Борис… да. До утра еще много времени. Или мало. Очень мало.

Дверь отворилась и в помещение вошли Добрыня и Борис. Владимир вскочил и подбежал к Борису.

— Как ты? — спросил он. — Здоров? Цел?

— Да, — недоверчиво протянул Борис, подозревая, что над ним издеваются. — А что? Я почти ничего не пил сегодня.

— Где ты его нашел, Добрыня?

— Во дворе. Отлучался он куда-то, но вернулся.

— Отлучался на Подол?

— Вот уж сразу и на Подол, — заворчал Борис. — Ну и что, что на Подол. Подол — не такое плохое место. Есть и хуже места.

— Это точно, — подтвердил Владимир. — А никуда, помимо Подола, не ездил? Ни с кем?

— Ежели ты меня, отец, распекать опять собрался, так подожди до завтра. Сегодня праздник.

Владимир вздохнул с неимоверным облегчением. Борис развязно сел на лавицу, подпер голову рукой, и стал смотреть на сапоги Владимира. Добрыня остался стоять.

Как только меня не станет, или, что вернее, как только я потеряю власть, по любой причине, его убьют, подумал Владимир.

— Борис, — сказал он. — Как твоя дружина — готова к походу?

— Распустились слегка, — сообщил Борис. — Ну да ничего. Я их быстро в должный вид приведу, ежели надо. Ты знаешь — порядок я восстанавливать умею.

Что он мелет, подумал Владимир. Постыдился бы. Ах ты, чадушко мое любимое. Выпорол бы я тебя прямо при всех, с превеликим хвоеволием.

— Большую я тебе, Борис, ответственность назначить решил, — доверительно произнес он, — да вот не знаю, справишься ли.

— Я ответственности не боюсь, ты знаешь, — твердо сказал Борис.

— Ты-то может и не боишься, но мне-то не легче от этого. Ну да ладно. А сказывают, Борис, что вверх по течению Днепра и от Вышгорода на северо-восток объявилось войско печенежское. Мне бы идти ему навстречу, да занят я очень. А больше некому. Готов ли ты к походу?

— Ого, — вмешался Добрыня. — Войско?

— Заткнись, — отрезал Владимир. — Готов ли ты, Борис?

— Всегда я к походу готов, — ответствовал Борис. — Ты меня знаешь.

— Ну так вот. И моя безопасность, и Киева, и всей Руси, зависит от храбрости твоих молодцов. Иди же и отрази печенегов. Завтра прямо с утра выступай.

— Считаю за честь, — объявил Борис, переполняясь боевой отвагой. — Уж не подведу я тебя, отец! Давно я не хаживал я по полю брани. Забыл, что такое утехи кровавые, забыл! Беспощаден к врагам, милостив к своим! Ну ничего, вот и случай выдался вспомнить все.

Владимир подошел к сыну и обнял его.

— Дурной ты у меня, — сказал он. — Неприкаянный. Ну, пойдем со мной. Добрыня, иди с нами.

Втроем они поднялись к Владимиру в спальню.

— Раздевайся да ложись, — велел Владимир сыну. — Тебе нужно хорошо выспаться перед походом. Время позднее.

Борису очень хотелось еще выпить, но возражать было не с руки. Грозен враг, и долог поход. Он не удивился, не спросил, почему это он сегодня спит в спальне отца.

Выйдя из спальни с Добрыней, Владимир запер дверь на ключ, а ключ всучил главе охраны.

— Войско? — спросил Добрыня.

— Что-то у нас в Киеве замышляется, — ответил Владимир. — Пока мы с Ярославом хвоями будем мериться в новгородском лесу, не было бы здесь смуты. Никому доверять нельзя, а это плохо.

— А что же за войско печенежское?

— Нет никакого войска.

— А что же…

— Нужно, чтобы Борис уехал от греха подальше. Дружина у него — сам знаешь. Дойти куда-нибудь, ежели с привалами, они дойдут, большей частию, не считая заблудившихся. Выпьют, ограбят два-три селения, и обратно повернут. Как раз месяца четыре и пройдет. Кого бы поставить в Киеве на это время, чтоб разобрался что к чему — вот закавыка. Нужен верный человек. Ах ты, хорла! Святополк наверняка знает больше моего. Пойти, что ли, расспросить его? В ножки поклониться? А что, оно того, наверное, стоит.

— Ты шутишь, князь! — возмутился Добрыня. — Кланяться предателю! Совсем гордости на Руси не стало.

— Да и не было никогда, — заметил Владимир. — Во всяком случае в детинце. Совершенно лишняя грунка — гордость. Ты вон со своей гордостью порты подвязывать разучился.

Добрыня невольно схватился за гашник.

— Пойду я к Святополку, проведаю пасынка моего поляколюбивого, а ты вот что… Ты постой у двери, пока я не вернусь. Никуда не отлучайся, ни под каким предлогом. Чтоб никто не входил и не выходил. Даже если все вокруг гореть будет. Понял?

— А ты…

— Понял? — грозно рыкнул Владимир.

— Понял.

— Вот и хорошо, раз понял.

Гости допивали и доплясывали. Светила луна. Окинув взглядом празднество, Владимир обошел, как давеча Добрыня, терем, кивнул стражнику, и оказался возле ряда земляных темниц. Обычно вдоль ряда ходили стражники. В этот раз они не ходили — бегали. Владимиру это не понравилось.

— Что за учения тут происходят? Эй! — он остановил одного из бегущих рысцой ратников.

— Не прогневайся, князь!

Владимир сразу все понял. Центральная, самая просторная землянка, стояла пуста, дверь отсутствовала. Побег во время празднества, на виду у всех, из темницы был совершенно невозможен без участия самой охраны. Дверь как будто высадили изнутри, вместо того, чтобы просто сломать засов, подумал Владимир, подходя. Чем? Тараном? Как таран поместился в землянку, где для того, чтобы выпрямиться, учитывая солидный рост Святополка, следовало лечь на пол по диагонали? Темница Святополка особая — пол и стены выложены досками для пущего комфорта, имеется печь с дымоходом, для обогрева. Дымоход узкий. Непонятно.

Раз стражники бегают, а не слоняются в растерянном унынии, значит, с момента побега прошло не более четверти часа. Беглец скорее всего еще в городе — в степь или на хувудваг ему теперь, при общем народном гулянии, нельзя — много народу шляется там и сям, погоне есть, кого расспросить. Дождется, пока все уснут. Неизвестно, кто состоит в заговоре и кто беднягу укрывает в данный момент.

Есть только один человек, на которого, в тысячный раз за вечер вспомнил Владимир, действительно можно положиться — Алешка. У Алешки много знакомых в Киеве, и все они — нужные люди.

Владимир проигнорировал умоляющие взгляды охраны, сам оседлал коня, перекрестился на маковку Десятинной, и выехал из детинца рысью.

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ. КАК УСТРОИТЬСЯ НА СЛУЖБУ К КНЯЗЮ

Подойдя к статуе и по-хозяйски положив, подражая Александру, руку на ребро пьедестала, Илларион объяснил Маринке:

— А это греческая богиня потех полюбовных. Ее родили из пены морской и она сразу стала совсем взрослая и всех очень полюбила.

Десятилетняя белобрысая Маринка с большим интересом рассматривала статую. Давеча она честно, как обещала Иллариону, дождалась, пока дома все уснули, и вылезла в окно, чтобы Илларион показал ей дом поповского сына, как обещал.

— А почему у нее голова отвалилась? — спросила она.

— Отбили варвары, — объяснил Илларион.

— А это кто такие?

— Очень страшные люди. У них коричневые лица и волосы и нет культуры. Они ненавидят все красивое. Но потом их победили, и они все убежали.

— Куда?

— Куда бегут люди, которых победили? — риторически и снисходительно спросил Илларион, удивляясь маринкиному невежеству. — К шведам, конечно.

Маринка решила, что Илларион врет, но ничего не сказала. В целом дом ей нравился, хоть и было как-то непривычно — слишком просторно, почти как в церкви, когда нет службы, потолки — будто не люди здесь живут, а великаны. Гораздо больше ей понравился маленький и уютный сад во внутреннем дворе, где стояли качели и смешные маленькие лесенки, по которым, наверное, очень удобно лазить и осматривать все кругом с высоты. Также ей очень нравился фантазер и чудило Илларион, но в этом она не желала признаваться даже самой себе. А в том, что она сама нравилась Иллариону, сомнений у нее не было. Так и должно быть.

Затем Илларион показал ей свою собственную в этом доме комнату, но она не поверила, что он иногда в этой комнате живет и ночует. То есть, комната именно детская, и кровать подходящих размеров, и игрушки везде, но не могли же хозяева этого необыкновенного каменного дома просто так взять и пустить Иллариона к себе жить. Нет, здесь жил какой-то другой мальчик, сын богатых и знатных родителей, возможно хозяев этого дома, а Иллариону позволялось сюда заходить, когда обитатели куда-нибудь отлучались.

Маринка мечтала, когда вырастет, выйти замуж за витязя, который увез бы ее в какую-нибудь волшебную страну. У них был бы свой терем и несколько детей. Время от времени, слезно с нею прощаясь, витязь уезжал бы в какой-нибудь доблестный поход, чтобы победить ильдом и свердом всяких страшных чудовищ, а она бы его ждала в светелке, красиво опустив подбородок на ладонь и уперев локоть в подоконник. А Илларион жил бы где-нибудь поблизости, вздыхал бы по ней, навещал бы ее в отсутствие витязя и дарил бы их детям сласти и подарки.

Они вернулись в самую большую залу, со статуей богини потех, и Маринка, шлепая босыми ногами, взбежала на возвышение и уселась на любимый диван Матильды. С возвышения помещение выглядело по-иному, стало более домашним и доступным.

В соседнем, ближайшем ко входу зале, раздались голоса. Маринка забеспокоилась, но Илларион, подойдя и сев рядом, обнадежил ее.

— Не обращай внимания, — сказал он. — Это не дом, а проходной двор генуэзский. Миа мадонна гостеприимна до неприличия.

— Кто? — не поняла Маринка.

— Миа мадонна. Жена Александра. Она глупая, но добрая.

Он чинно скрестил руки на груди и благосклонно посмотрел в сторону проема.

Вошли двое — один большой, статный, нетвердо держащийся на ногах, другой поменьше, чуть моложе, худой.

Хелье, увидев Иллариона, приветливо махнул рукой. Одет он был щегольски, в полном, Яваном подобранном, соответствии со вкусами знатной киевской молодежи.

— Если бы я тебя не знал, — сказал он Иллариону, подходя, — я бы решил, что хозяйка уже родила, и сразу двойню, и сразу почти взрослую. Знакомь с красной девицей, не сиди, как зяблик.

— Ага, да… — нерешительно протянул Илларион.

— Не ага-да, а знакомь. Мужчина ты или нет.

— Это Маринка, — представил подругу Илларион.

— А Маринке, стало быть, не положено знать, как зовут гостя?

— Его зовут Хелье, — объяснил Илларион Маринке. — А Швелу они, скорее всего, утопили в колодце.

— А вот этот большой — Дир, — добавил Хелье. — Дир, не откочевывай далеко, пожалуйста. Где хозяюшка сиих палат, Илларион? Нам с нею говорить следует.

— Ее сейчас нету.

— Вижу. Дир! Не сбей статую! Когда вернется?

— Не знаю.

— И холоп… как его? Швела. Холоп Швела тоже не знает. А если печенеги придут? Ладно. Мы тут подождем немного, вдруг она прибудет. Надеюсь, мы вам с Маринкой не помешали. Маринка, Илларион — парень хороший, ты его не обижай.

— Хоромы что надо, — заметил Дир, озираясь по сторонам. — Прямо кня… ик… княжеские. Хорошо живет твой шапар. Все греки богатые.

— Не все, — заметил Илларион.

— Цыц, — сказал Дир. — Ты, эта, парень… не спорь со стар… старшими. Ухи над… надеру.

Илларион струхнул, но все же решил доказать свою правоту и начал было рассказывать про Миху, но тут в соседнем помещении кто-то вскрикнул хриплым мужским голосом. Хелье и Дир обернулись, нахмурились (Дир нахмуривался медленнее), и одновременно пошли к проему.

— Ты никому не веришь! — кричал рассерженный Александр, раненый в бедро и поддерживаемый с одной стороны беременной Матильдой, а с другой озабоченным Владимиром. — Тебе все говорили о Неустрашимых! Все, кроме меня, потому что мне сказали, что как только о Неустрашимых заходит разговор, ты впадаешь в ярость. Все говорили, хорла! А теперь я, стало быть, обязан красть Предславу из Вышгорода! Против ее воли, потому что тебе, самодуру, не хочется, чтобы она жила вдали от тебя с поляком!

— Ты же сам говорил, что это часть заговора! — возразил Владимир.

— Да, но ты-то об этом не знал! И с Ярославом — говорил я тебе, повремени с данью, мы обо всем договоримся миром, дай только срок! Но для тебя на этих сраных двух тысячах гривен свет клином сошелся! Ну и что, получил ты их?

— Алешка, перестань орать! — велел Владимир.

— Да больно же, хорла! Матильда, не напрягай мышцы, тебе нельзя. Где Швела? Вот, князь, назло тебе сейчас заболею и сдохну, пусть тебя дурак Добрыня выручает.

— Не ворчи, — сказал Владимир. — Что делать теперь, Алешка?

— Предславу надо выкрасть, это ты правильно придумал. Если туда теперь с ратью двинуть, Неустрашимые начнут действовать всерьез. А это очень не ко времени, очень! Мы не готовы.

— Кто это — мы?

— Не важно. Неустрашимые тоже не готовы. Но они готовее нас. А, хорла, еть!

Он припал на одно колено, держась рукой за поврежденное бедро.

— Да где же Швела, чтоб его черти взяли! — возмутился он. — Матильда, милая, будь другом…

— Что ж, я поеду один, — сказал Владимир.

Хелье бесшумно остановился в тени возле проема, а Диру жестом велел остановиться позади себя.

— Куда поедешь? — спросил Александр.

— В Вышгород.

— Не дури, Владимир. Придумаем что-нибудь.

— Завтра свадьба. Времени нет. Рассчитывать мне больше не на кого. Не Добрыню же посылать, в самом деле. Его горлохваты только и умеют, что девок в толпе для него выискивать.

Что ж, подумал Хелье мстительно. Она ведь хотела, чтобы я служил Владимиру. Вот и буду служить. Хорла, жалко, что Матильда здесь. Хвой с ним, с амулетом. Видеть ее мне совершенно не хочется, как оказалось.

— Ты не прав, князь, — сказал он, выступая вперед из проема и направляясь к группе. — Тебе есть на кого положиться.

За Хелье следовал Дир.

Владимир схватился за сверд. Александр поднял голову. Матильда побледнела.

— Кто такие? — спросил Владимир.

— Верные слуги твои, — ответил Хелье твердо. — Ты хочешь вернуть Предславу в Киев. В терем. Мы беремся это сделать. Ради тебя. Прямо сейчас.

Стоя за спиной Хелье, Дир улыбнулся. Происходящее ему нравилось и отвлекало от неприятных мыслей.

Владимир оглядел двух друзей, приподняв левой рукой ховрег. Подвох? Провокация? Неустрашимые?

— Назовите свои имена, — велел он.

— Меня зовут Хелье.

Пауза.

— А меня Дир. Ик! Прошу прощения.

— Твой друг пьян, — заметил Владимир.

— А твой трезв, да толку от него мало, — парировал Хелье. — Не будем терять времени. Решай, князь. Мы готовы.

Князь чуть помедлил.

— Каким образом ты собираешься сделать то, что собираешься сделать? — быстро спросил он.

— Это уж моя забота, — уверил его Хелье.

— Нет. Отвечай.

Хелье наклонил голову и поднял одну бровь.

— Отвечай, — велел Владимир, повышая голос.

— Я беру это на себя. Какая разница, как я это произведу.

— Разница есть. Я тебя никуда не посылаю, никаких приказов не отдаю, на предложение не соглашаюсь. Мне просто интересно, каким именно способом ты собрался выкрасть мою дочь из Вышгорода.

— Я редко ошибаюсь, князь. Возможно потому, что не берусь за дела, в которых могу ошибиться, — сказал Хелье, перефразируя в очередной раз Старую Рощу. — Предупреди стражу в детинце, чтобы нас впустили, когда вернемся. Предслава будет у тебя в тереме до рассвета.

Владимир заколебался. Уверенный тон Хелье невольно внушал доверие — отцу в безвыходном положении. Но ведь совсем мальчишка еще!

— Повзрослел ты, малыш, — вдруг удивился вслух Александр, все еще коленопреклоненный. — Я знал, что из тебя выйдет толк. Я тоже редко ошибаюсь.

— А тебя не спрашивали, — резко сказал Хелье.

— Хелье! — подала наконец голос бледная Матильда.

— Решайся, князь, — повторил Хелье.

— Да, — поддержал друга Дир. — Решайся. Быстро тут! А то время теряем. Ик!

— Ты знаешь этих молодцов? — спросил Владимир у Александра.

— Одного знаю.

— Князь! — напомнил Хелье.

— Я еду с вами, — сказал Владимир.

— Э, — предостерег его Александр.

— А мы не против, — ответил Хелье.

— Совсем не против, — подтвердил Дир. — Ик!

— Владимир…

— Я еду, Алешка.

— Он едет, Алешка, — весело подтхватил Дир. — А ты не едешь. Лечи ногу.

— Не ходи с ними… А, хорла! — Александр вскрикнул и сморщился от боли.

Хелье кивнул князю и направился к выходу. Дир не очень ровно повернулся и не очень твердо последовал за ним. Владимир, еще мгновение поколебавшись, пошел за Диром.

— Илларион! — крикнул Александр.

В проеме появились стоявшие недалеко и, очевидно, подслушивавшие, Илларион и Маринка.

— Кто это с тобой?

— Это Маринка.

— Подойди. Нет, Маринка, ты пока там постой. Илларион, слушай внимательно. Ммм… больно!.. Спустишься в подвал. Сразу как войдешь, справа, агромаднейший сундук. Откроешь. В правом ближнем углу сундука шкатулка и глиняная бутыль. В шкатулке иголки и нитки. В бутыли оливковое масло. Живо волоки все это наверх, в спальню. Матильда, дай человеку ховрег.

Матильда послушно протянула Иллариону ховрег. Илларион чуть не столкнулся со спускающимся по лестнице заспанным Швелой со свечой в руке, проскочил мимо него, и ринулся вниз, в подвал.

— Швела, — позвал Александр. — Иди сюда. Быстрее. Подставь плечо. Так. Напрягись. Идем наверх. Матильда, останься и развлеки гостью. Маринку. Дай ей пряник.

Выйдя из дома, Владимир начал было отвязывать лошадь.

— Не надо, — остановил его Хелье. — Пойдем.

— А у вас нет лошадей?

— Будут, — сказал Хелье.

Через два квартала Дир прислонился к стене и нагнулся. Его вырвало.

— Как-то оно… — заметил Владимир, задумчиво глядя на Дира.

— Протрезвеет, — уверил его Хелье. — Два часа пути. Протрезвеет.

— Два?

— Доверься мне, князь.

— Подожди-ка, — попросил Владимир, останавливаясь.

— Да, князь?

— Поклянись, что не состоишь в заговоре. Ни в каком.

— Церкви у нас разные, но вера одна, — сказал Хелье. — Клясться — грех. Ни в каких заговорах я не состою.

— Мы действительно едем за Предславой?

— Не только.

— Ах вот оно что.

— У меня есть к тебе предложение, князь.

— Какое же?

— Я бы предпочел рассказать тебе о нем по пути.

— Рассказывай сейчас.

Хелье вздохнул.

— Князь. Если бы мы хотели тебя убить или схватить, связать, и передать людям Марии или печенегам, мы бы это давно сделали. И не сегодня, а две недели назад. Дир, иди, не отставай.

Наглец, подумал Владимир. Впрочем, он просто пользуется создавшимся положением, и, надо отдать ему должное, не очень злоупотребляет. Другой бы на его месте уже предъявил бы дюжину условий и требований. Насколько я могу судить о людях, а я могу, парень хороший. Может, и вправду что получится? Так или иначе, я хотел ехать в Вышгород. Намеревался ехать один. Эти двое не помешают, по крайней мере. Но куда это мы идем?

Дир пошел увереннее. В молчании вышли они к пустому ночному торгу. У северной его кромки кого-то мирно грабили двое печенегов, но Хелье и его спутники спешили и вмешиваться не стали. Быстрым шагом пройдя Жидове, Хелье свернул к Днепру. Сторож, присматривавший за пришвартованными и вытащенными на берег лодками, дремал. Хелье разбудил его, сунул ему две монеты, и пожелал спокойной ночи.

— Э, — удивился сторож.

— Верну лодку через три часа, — объяснил Хелье. — Получишь целую гривну.

Сторожу идея понравилась.

Дир чуть не свалился в Днепр, неудачно рассчитав расстояние между уровнем земли и верхом кормы. Владимир, еще раз поколебавшись, легко запрыгнул в лодку. Хелье отвязал единственную швартову и велел Диру взяться за весла. Дир взялся безропотно.

Светила луна. К середине реки они вышли резво. Хелье остановил Дира жестом, щурясь в темноту на другом берегу и выжидая, пока их отнесет течением на юг на какое-то расстояние. Он снова дал Диру знак. Владимир позволил себе расслабиться. Кажется, его действительно не собирались ни убивать, ни связывать.

— Дир, быстрее, — сказал Хелье.

Дир стал грести быстрее. Вскоре лодка с разгону въехала килем на берег. По указанию Хелье, Дир вытащил ее из воды полностью и оттянул вглубь, в какие-то чахлые кусты. Хелье пошел напрямик от Днепра и через четверть аржи нашел знакомую сторожку. Сторож не спал.

— Седлаем всех троих, — сказал Хелье тихо, показывая на стойла, и затем, громко, сторожу — От Марии.

Дир и Владимир вошли в стойла и принялись за дело.

— Эй, — возразил сторож. — А только не было указания сразу трех. По одной только можно.

Его проигнорировали. Сторож забеспокоился.

— Нельзя, нельзя, — сказал он, подбегая к Хелье. — Только одну можно.

— Что ты врешь, смерд, — откликнулся Хелье, продолжая седлать. — Ты что, не видишь, что нас трое. Как же мы втроем на одной лошади уедем?

— Нельзя, — повторил сторож. — Я вот сейчас побегу куда-нибудь да расскажу все. Так и знай, болярин.

Сторож повернулся, собираясь бежать.

— Дир! — позвал Хелье.

Дир появился, все еще не очень твердо стоя на ногах.

— Держи этого, — велел ему Хелье.

Дир схватил сторожа за руку выше локтя. Совсем как Житник, подумал Хелье.

— Там в доме должна быть веревка, — предположил он, — или простыня, которую можно порвать на веревки, а если нет, вырви этому молодцу язык, растяни его в веревку, и привяжи его к чему-нибудь. На обратом пути, ежели вспомним, так освободим.

Дир, не удивляясь и не переспрашивая, поволок вяло сопротивляющегося сторожа к дому. Когда сторож вдруг рванулся, пытаясь освободиться от железной хватки, Дир тряхнул его и дал ему подзатыльник. Сопротивление прекратилось.

Втроем они выехали на тропу бодрой рысью, Хелье на несколько шагов впереди. Облака иногда закрывали луну, но сигтунец смоленских кровей дорогу помнил хорошо. Дир трезвел — хотел было затянуть песню, но вспомнил, что путешествует рядом с Великим Князем, и счел песнопения неуместными. Постепенно ему стало стыдно и неудобно.

— Князь, — сказал он.

— Да?

— Ты меня прости, я давеча нетрезвый был, говорил всякое. Я не со зла. Я тебе предан, князь.

Владимир промолчал.

— Для меня, — продолжал Дир, — великая честь — скакать вот так, рядом с тобой, служить тебе. В Ростове я с детства мечтал хотя бы увидеть тебя.

— Что за человек твой друг? — спросил Владимир.

— Хелье? Хороший парень, верный. Он мне жизнь спас.

— Вот как?

— Да. И он тоже очень тебе предан.

— Он ведь не местный?

— Это не важно.

— Как же так?

— То есть, важно, конечно, но не в случае Хелье. Если он и варанг, то очень необычный. Он — наш варанг, — уверенно заключил Дир.

— А что за предложение у него было ко мне?

— Не знаю. Он что-то говорил…

Дир прикусил язык. Вот ведь нельзя мне, заметь, болтать попусту, подумал он. А вдруг Хелье совсем не нужно, чтобы Владимир знал, что он, Хелье, мне что-то говорил?

— Прости, князь.

Владимир все понял и даже улыбнулся. Молодые, бесхитростные ребята. Вот она, смена, вот оно, новое поколение, не то, что воеводы теперешние, или добрынины горлохваты.

— Не быстро ли мы скачем? — осведомился он. — Эдак лошадей загнать можно. Хелье!

Хелье обернулся, кивнул, и придержал коня.

— Да, князь?

— Коней не пожалеть ли?

— Скоро подстава.

— Ну да?

Хелье кивнул.

— Откуда кони, что за сторожка, и что за подстава?

— Не имею права говорить, — отрезал Хелье.

Владимиру это не понравилось, но он ничего не сказал.

Когда они подъезжали к подставе, конь Хелье хрипел, пыхтел, и исходил потом — неумелый наездник совсем его замучил. Кони Владимира и Дира выглядели намного свежее. Со сторожем подставы трудностей не было — он отсутствовал, уйдя по своим каким-то более важным делам.

— У тебя было какое-то предложение ко мне, — напомнил Владимир, седлая коня.

— Да. Не хочешь ли ты жениться, князь? — спросил Хелье, затягивая подпругу.

— Не хочу, — ответил Владимир серьезным тоном. — А что?

— Есть для тебя невеста. Молодая, красивая, умная, ужасно родовитая, стратегически для тебя выгодная. Отец согласен, а саму невесту никто спрашивать не будет, но, скорее всего, она не против, ей все интересно.

— Кто же? — спросил Владимир, забираясь в седло.

Неотесанные, подумал он. Ни тот, ни другой не собрались подержать мне стремя.

— Дочь короля Швеции. Это я его поручение выполняю. Он велел тебе предложить.

— Именно мне?

Хелье попытался вспомнить, были ли указания от Олофа не говорить Владимиру о том, что не только его одного сватают, но не вспомнил.

— Нет. Еще Ярославу. Но Ярослав отказался.

— Почему же?

— Не знаю. Он странный.

Владимир не выдержал и засмеялся.

— Так что же, князь?

— Нужно подумать, — сказал князь. — За предложение спасибо. И отдельно за выполнение поручения. Дипломат из тебя никакой, но честность твоя мне нравится.

Понтонная переправа через Десну поразила Владимира тем, что он никогда о ней не слыхал раньше.

У кромки леса, за которой начиналось открытая полуаржа, отделявшая лес от терема, Хелье остановил коня и спешился.

— Князь, — сказал Хелье. — Не сочти за дерзость. Мы с Диром сейчас пойдем к терему, а ты останешься здесь. Было бы хорошо, чтобы кони не ржали.

— Такого уговора не было, — заметил Владимир.

— Или же, — заключил Хелье, — ты пойдешь один и предпримешь все, что сочтешь нужным, а мы с Диром вернемся сейчас же в Киев. Терем хорошо охраняется, и у лучников есть приказ стрелять во все, что движется. А если еще Предслава заупрямится, даже если тебе удастся к ней проникнуть…

— Постой. Хорошо. Предположим, идете вы, вдвоем, а я остаюсь здесь вас ждать. Предположим, ты знаешь способ быстрого тайного проникновения внутрь. Ты нашел ее. Что ты собираешься делать, если она заупрямится?

— Я сделаю все, что от меня зависит, чтобы доставить ее тебе целой и невредимой.

— Ты применишь к моей дочери силу?

— Ты не хочешь этого?

Владимир некоторое время молчал, а затем сам взял поводья у Хелье и Дира.

— Обещай, что сделаешь все возможное, чтобы она была цела, — сказал он.

— Обещаю.

— Как долго? — спросил Владимир.

— Думаю, что за час управимся, — ответил Хелье, глядя на небо.

С востока к луне подползало массивное облако, похожее на арсель печенега. Хелье поправил сверд, оглядел критически Дира, запахнул ему сленгкаппу, чтобы не видна была белая рубаха, выждал момент, когда облако начало закрывать луну, и сказал:

— Пойдем.

А может — пусть она выходит за Болеслава, подумал Владимир. Это ее дело, в конце концов. А я просто старый себялюбец. Он помедлил. Тем временем луна окончательно скрылась за облаком, а Хелье и Дир перешли на бег.

* * *

Когда-то у Вышгорода была самая настоящая городская стена, но вот уже лет двадцать, как она развалилась, и ее, развалившуюся, растащили по бревну местные смерды для хозяйственных своих нужд.

— Слушай внимательно, Дир, — сказал Хелье. — Время от времени здесь ходит дозор. Если он будет проходить, пока мы здесь, сделай, чтобы он некоторое время никуда не ходил. Кулаком, не свердом. И чтобы никакого шума. Понял?

— Да.

— Теперь вот что. Присядь на корточки лицом к стене. Не у самой стены. Правильно. Я встану тебе на плечи, и ты распрямишься. Потом возьмешь меня руками за икры и поднимешь еще выше. Силы хватит?

— Не бойся, — успокоил его Дир, самодовольно усмехаясь. — Залезай.

Хелье влез ему на плечи и Дир медленно и ровно распрямился. Ухватив Хелье за щиколотки, он также медленно и плавно распрямил руки, вытягивая их вверх.

— Спускай обратно, — яростным шепотом сказал Хелье.

Дир послушно опустил его обратно к себе на плечи и присел. Хелье соскочил на землю.

— Не то окно, — пояснил он с досадой.

Подсознательно, не отдавая себе в этом отчета, он был настроен, как оказалось, залезть в окно Марии.

Они переместились влево от узкого проулка между строениями.

— Стало быть, так, — сказал Хелье тихо. — Я тебе свистну, очень тихо. Ты ответишь, также тихо. Свистеть умеешь?

— Да.

— Я спущу ее тебе вниз. Сброшу. Не с самого карниза, но все равно прямо в руки тебе мне ее спустить не удастся. Тебе нужно будет ее поймать. Если она сломает ногу или руку, Владимир нас не простит. Никогда. А если не сломает, быть тебе, Дир, во главе Косой Сотни, вместо Добрыни.

— Ну да? — удивился Дир.

— Это в самом неинтересном случае. А в лучшем тебя сделают посадником в твоем дурацком Ростове.

— Ростов хволить не смей!

— Хорошо. В твоем умном Ростове. Понял?

— Да.

— Вперед.

Они повторили маневр. Карниз оказался чуть выше, чем Хелье предполагал — пальцы едва доставали до кромки. Он помахал Диру рукой. Дир подумал и встал на цыпочки. Захватив карниз, Хелье повис на нем и ногой оттолкнул Дира. Дир отошел в сторону. Хелье качнулся и закинул ногу. Мгновением позже он сидел на карнизе.

Ставня оказалась прикрыта но, на счастье Хелье, не заперта. Внутри темно. Хелье припомнил, на каком расстоянии от окна находится ложе и вытащил сверд. Ножны мешали. Он отвязал их и кинул плашмя вниз. Луна все еще пряталась за облаком. Кажется, ножны упали Диру на голову. Дир смолчал.

Действовать следовало так. Быстро отворить ставню. Прыжок в комнату. До ложа пять длинных шагов. Пробег сократит их до трех. Четвертый шаг — прыгаем на ложе и прикладываемся к голове любовника рукоятью. Затем объясняем дуре, что лучше бы она шла добровольно. Если она говорит — нет, в пререкания с нею не вступаем, вяжем ее, чем попало, запихиваем ей чего-нибудь в рот, и спускаем ее Диру.

Зачем-то сосчитав до трех, Хелье плавным и быстрым движением отворил ставню и прыгнул внутрь, на ходу меняя захват на рукояти с внутреннего на внешний. Три беговых шага, прыжок — он лежал на ложе с поднятой рукой, сжимая рукоять. Ложе оказалось пустым.

Провал? Опять провал? Как в Балтике, как в Хольмгарде… как с переговорами, как с Матильдой, как с той, убиенной, имя которой он старался забыть — продолжалась полоса неудач. Хелье готов был завыть от досады, но тут скрипнула дверь нужника, и он, быстро сообразив, что никакие полосы не вечны, переместился бесшумно с кровати на пол, к двери, и дальше, в угол.

Предслава в длинной ночной рубахе, со свечой в руке, прошла к ложу, щурясь сонными глазами, и поставила свечу на прикроватный столик. Луна как раз появилась из-за облака. Хелье прихлопнул свечу лезвием сверда, плашмя, и очень тихо и быстро сказал:

— Не двигайся и не кричи. Нас тут много.

Предслава попыталась обернуться на слове «кричи». Хелье схватил ее сзади. Она стала вырываться. Он удивился ее силе и разозлился. Бросив сверд и заваливая ее на кровать лицом вниз, сам сверху, он схватил ее за волосы и ткнул в простыни.

— Шею сверну, хорла, — пообещал он. — Мне сейчас не до твоих глупостей.

Он попытался вывернуть ей руку, не до конца, а слегка, для устрашения — и получил локтем в ребра. Больно. Уже не стесняясь и не сдерживаясь, Хелье приподнялся, уперся коленом Предславе в круп, и, продолжая держать ее за волосы одной рукой, другой схватил ее за запястье и, дернув, завернул ей руку за спину. Приподняв колено, он подложил под него ладонь Предславы и надавил сверху, тем же коленом. Взяв ее за волосы другой рукой, он повторил маневр. Взяв оба запястья яростно дергающейся дочери Владимира во внутренний захват, Хелье огляделся. Лунный свет освещал комнату плохо. Хелье пошарил свободной рукой по покрывалу и простыне и неожиданно ладонь его наткнулась на нечто, напоминающее — перевязь ли, веревку ли… гашник! Это было очень кстати.

Предслава начала было кричать, но Хелье больно стукнул ее ладонью по уху. Одной рукой, помогая себе зубами, он намотал гашник на запястья Предславы, отпустил ее волосы, и быстро завязал и затянул гашник двойным кнорным узлом. Успокоившись, он методично оторвал ровный кусок простыни, скомкал его, и перевернул Предславу на спину. Предслава молчала.

— Открывай рот, — велел он.

Глаза ее мерцали в темноте. Очевидно, она смотрела на него с ненавистью.

— Открой рот, хорлаа дурная! — приказал он ей тихо и сердито.

— Подлец! — выкрикнула Предслава не до конца — Хелье тут же сунул льняной комок ей между зубов.

Уперев колено ей в бедро, чтобы она не очень моталась из стороны в сторону, он оторвал от простыни длинную полосу, приподнял Предславе голову, и обмотал полосу несколько раз вокруг, закрывая ей рот и щеки, чтобы она не вытолкнула кляп языком.

Переместившись к ее боку и стоя на коленях, Хелье поднял Предславу на руки и слез с кровати. Увидев, что ее несут к окну, Предслава завертелась, пытаясь освободить ногу. Когда он попытался выпихнуть ее, придерживая, на карниз, она уперлась ногой в раму. Пришлось сделать шаг вбок и назад, и сжать кистью и плечом ее колени, чтобы они были вместе. В этот раз ноги Предславы прошли сквозь окно и дальше, и Хелье, усадив похищаемую на подоконник, подвинул ее вперед на карниз, взяв сзади за бедра. Она решила, что ее собрались скинуть вниз и стала заваливаться назад и мычать громко.

— Молчи, — сказал Хелье тихо. — Будешь молчать — будешь цела и здорова. А то ведь действительно скину. Надоела ты мне.

Предслава замерла на карнизе, шумно и часто дыша носом. Хелье вернулся, подобрал сверд, рванул с ложа оставшуюся простыню, оглядел комнату, вылез, протиснувшись между рамой и Предславой (она даже сделала номинальную попытку подвинуться, чтобы дать ему место), и сел рядом с девушкой. Она смотрела на него страшными глазами. И вообще она была хороша, и он чуть ее не пожалел. Только что их тела находились в близком контакте, терлись друг о друга. Он ощущал тепло ее тела. У нее была очень гладкая, шелковистая кожа. Хелье продел простыню ей под мышки со спины и взялся за оба конца. Предслава замычала так громко, что пришлось дать ей подзатыльник. Намотав оба конца простыни на правую руку и сжав кулак, он резким движением столкнул дочь Владимира с карниза, одновременно откидываясь назад и хватая левой рукой кромку подоконника со стороны комнаты. Простыня была не шелковая, но льняная, и, растягиваясь, уменьшила силу рывка. Теперь Предслава, ударив пятками в стену, зависла под карнизом.

Плавно разогнув спину, Хелье двинул правую руку с намотанной простыней, концы в кулаке, вперед, и Предслава таким образом стала съезжать ниже. Используя кромку, Хелье подтянул колени к подбородку, лег на бок, и перевернулся на живот. Держась левой рукой за раму со стороны комнаты, он напрягся всем телом и медленно пододвинулся к краю карниза так, что сперва от локтя, а затем и от плеча, рука, держащая простыню, свесилась вниз. Хелье тихо свистнул и услышал в ответ такой же тихий свист.

— Видишь ее? — спросил он тихо.

— Да, — раздалось снизу.

— До ног достаешь?

— Нет.

— Жаль.

Хелье подумал, что правая рука сейчас просто отвалится к свиньям.

— Лови, — сказал он.

И разжал кулак.

Дир поймал Предславу за бедра, спружинил, и поставил ее на землю. И поднял голову, чего делать не следовало. Предслава тут же дала ему ногой в пах и побежала, мыча. Дир чуть не зарычал от невыносимой боли, согнулся, и бросился за ней, ковыляя. Облако снова наползло на луну, но он успел догнать княжну и подставить ногу. Она упала, едва успев чуть повернуться, и ударилась плечом и щекой, а не грудью и носом. Дир слегка подвыл, а затем поднял ее на руки и понес обратно.

Хелье, наблюдавший за действием с карниза, кинул на землю сверд, переместился, спустил ноги, повис на руках, и упал вниз. Терпимо.

— Куда ее теперь? — спросил подошедший Дир.

Хелье молча показал рукой на лес. Оба одновременно посмотрели на небо. Луна еще раз выглянула и снова скрылась. Почти бегом направились они к лесу. Небо совсем закрылось облаками. С реки пошла полоса тумана.

Дир бежал ровно, неся Предславу, на которую размеры и сила несущего произвели, очевидно, должное впечатление. Тощий Хелье не внушал ей ранее страха — ему можно было сопротивляться. В случае Дира, легко бегущего и несущего ее, Предславу, вроде бы между прочим, сама мысль о сопротивлении казалась ей абсурдной.

Дир добежал до кромки леса и без труда нашел место, где Владимир ждал исхода предприятия не привязывая лошадей (на случай необходимости быстрого отступления). Дир встал прямо перед Владимиром, с Предславой на руках. Сквозь случайно оставшийся проем в облаках, луна, всю историю человечества склонная к драматизму и умеющая выбирать эффектный момент, тускло осветила именно кромку леса.

Владимир и Предслава посмотрели друг на друга. Владимир ничего не сказал, а Предслава возможно и сказала бы, но мешал кляп.

— Поставь ее на ноги, — попросил Владимир. — Погони нет?

— Вроде бы нет, — сказал Дир.

— А где Хелье?

— Поотстал. Сейчас догонит.

Владимир вскочил на коня.

— Давай ее сюда.

Дир схватил Предславу за бедра и легко поднял ее вверх. Владимир подхватил было дочь под мышки, чтобы усадить впереди себя, но Предслава замычала и отказалась закидывать ногу.

— Держи ее, не отпускай, — велел Владимир, оценивший силу Дира. Освободив одну руку, он треснул Предславу по щеке сзади. — Ногу перекидывай, хвита, — сказал он.

Никто и никогда, ни при каких обстоятельствах, не называл так Предславу ранее. Шок сделал ее покорной. Мгновение спустя она сидела в седле.

Дир вскочил на коня.

— Где же дружок твой? — нетерпеливо спросил Владимир.

— Надо бы посмотреть, — предположил Дир. — Не случилось ли чего.

В этот момент Хелье появился возле, а луна спряталась, и ни Дир, ни Владимир не увидели перемены в облике сигтунца. В седло сигтунец забрался с трудом, но Дир приписал это недостатку опыта Хелье в области верховой езды.

— Все в порядке? — спросил Дир.

— Да, — ответил Хелье не сразу.

На этот раз Владимир поскакал первым. Дир и Хелье скакали позади, стремя в стремя.

— Чего это ты задержался? — спросил Дир.

Хелье промолчал.

Лошади, оставленные ими ранее на подставе, успели отдохнуть.

У переправы, в сторожке, Хелье свердом разрезал веревки, коими связан был сторож.

Сели в лодку. При малейшем нежелании следовать очевидным намерениям выкравших ее, Владимир раздраженно хватал Предславу за волосы. Дир взялся за весла, а Хелье сел у самой кормы.

Лодочный сторож получил обещанную гривну и не задал ни одного вопроса, и даже делал вид, будто не замечает ничего особенного. Предслава, видя, что и здесь, на киевском берегу, никто не собирается развязывать ей руки и вынимать кляп, впала в апатию.

У торга, на том же месте, где и ранее, печенеги, возможно те же самые, грабили очередную жертву. И снова никто не подумал вмешаться. Было не до того.

Подъем к детинцу занял около часа. Стража, услышав голос Владимира, поспешила распахнуть ворота. Не получив указаний от князя, Хелье и Дир решили, что им вменяется следовать за ним. В палатах Владимир, держа Предславу за предплечье, остановился у лестницы, ведущей в верхние уровни.

— Подождите меня здесь, ребята, — сказал он и поволок Предславу наверх.

Слуга осведомился, не желают ли добрые молодцы утолить жажду.

— Желаем, — подтвердил Дир.

Четыре светильника горели в помещении, и Дир, присмотревшись, увидел наконец, что друг его бледен.

— Хелье.

Словно опомнившись, Хелье нехотя потянул пряжку, снял сленгкаппу, и, повернувшись боком к светильнику, осмотрел этот самый бок. Рубаха была в крови.

— Где это тебя? — спросил Дир озабоченно.

— Царапина, — сказал Хелье более или менее равнодушно.

Он стащил рубаху через голову. Дир присел на корточки рядом.

— Да, вроде ничего особенного, — согласился он. — Кровищи много, но это даже хорошо.

Вошел слуга с кружками и кувшином. Дир повернулся к нему.

— Принеси воды и чего-нибудь… целебное что-нибудь…

Вскоре Хелье сидел на лавице, сжимая зубы, а Дир промывал ему рану. Не очень глубокая, дюйма четыре в длину. Очень умело перевязав Хелье, Дир сел рядом на лавицу.

— Кажется, — сказал Хелье сквозь зубы, — я убил человека. Не знаю точно.

— Когда? — спросил Дир.

— Когда мы к лесу бежали. Наверное, какой-то дозорный. Видно было плохо. Он наскочил сзади, из тумана. Может, ему тоже было плохо видно. Зацепил меня свердом.

— Так. И?

— Очень плохо видно было. Он лупил на удачу. Я, отчасти, тоже. В общем, я попал ему в живот. Он упал. А я пошел дальше. Даже не проверил, жив он или нет.

— Ну и что?

— Что — ну и что? — Хелье дико посмотрел на Дира. — Убил человека, понимаешь?

— А он бы тебя убил, если бы ты его не убил.

— Это ничего не значит. Нельзя убивать. Грех.

Дир даже растерялся слегка.

— Чего — грех?

— Сказано — не убий. Не сказано — не убий, если только тебя не вознамерились убить около Вышгорода, а кругом туман.

— Не знаю, что тебе сказать, — Дир пожал плечами. — Не понимаю, о чем ты. А как же в бою?

— Также.

— А ранее ты никогда никого не убил?

— Нет.

— Чудной ты, — Дир пожал плечами. — Конечно, убивать нехорошо. Иного парня родители нянчили, учителя учили, кормили его до отвала, одежду ему пряли много лет подряд, а ты его тюк, и все тут. Но бывает необходимо.

— Бывает? — спросил Хелье.

— Да.

Хелье промолчал.

Владимир спустился по лестнице — помолодевший, деятельный, и злой.

— Какую награду хотите, ребята?

Дир посмотрел вопросительно на Хелье. Хелье пожал плечами. Видя, что друг его говорить не расположен, Дир взялся за переговоры сам.

— Слыхали мы, князь, что есть в Киеве отряд славных воинов назначения особого…

— Косая Сотня? — Владимир ухмыльнулся. — Что ж. Считайте, что вы приняты, оба. Помимо этого, я бы хотел вас отдельно отблагодарить. Более того. Дать вам в подчинение дюжину отборных головорезов, каких сами выберете. И быть при мне.

— При тебе, князь?

— При мне. Служить мне лично. Верные и храбрые мне нужны. Кто из вас Предславе щеку рассадил?

— Она сама, князь, упала…

— Да. Надо было еще и выдрать ее как следует. Хорошо. Хелье, чего это ты разделся?

— Ранен он, князь.

— Ого.

— Царапина, — сказал Хелье. — Не будем об этом.

Владимир подобрел.

— Ну, не будем, так не будем, — согласился он, улыбаясь. — Пойдем, ребята, покажу я вам ваши хоромы новые.

— А… — начал было Дир.

— У вас в городе есть жилье, — сказал князь. — И вы его сохраните. Платить за постой буду я. Но жить вы отныне будете здесь. Пойдем, пойдем.

Хоромы оказались во внутреннем уровне терема — две просторные комнаты, соединенные дверью. Обстановка спартанская — топчаны, ховлебенки, стол.

— Обслуживать вас будет один холоп, — объяснил Владимир. — Белье менять, за нужником следить, и прочее. Никуда не отлучайтесь, предварительно мне не сообщив. Платить вам будут щедро.

Глаза Дира радостно сверкали. Хелье казался равнодушным. Он потрогал рукой топчан и сел на него, не прося позволения и морщась от боли.

— Завтра в полдень, — сказал Владимир, — двинем ратью в Вышгород. Хватит. Осиное гнездо пора прикрывать. Вы поедете с ратью. С Добрыней. А сейчас спите. Приятных сновидений.

— Э, князь… — позвал его Дир.

— Ну?

— А это… как же… на верность? Присяга?

— Верность вы уже доказали.

— Но ведь нельзя же, князь, без присяги.

Владимира эта наивность провинциала позабавила.

— Что ж, — сказал он. — Присягай. Я слушаю.

Дир посмотрел на Хелье и с удивлением увидел, что друг его улыбается в первый раз по возвращении из Вышгорода, и улыбка чем-то похожа на улыбку князя. Он снова обернулся к Владимиру.

— Ну? — князь наклонил голову.

Дир потоптался, потом подошел ближе к Владимиру, подумал, и встал на одно колено. Годрик когда-то рассказывал ему про ритуалы Камелота. Никаких причин, чтобы старым бриттским ритуалам отличаться от новых киевских, вроде бы не было.

— Клянусь тебе и присягаю, князь, — произнес Дир. — И буду верен общему делу… защищать… невинных от врагов… ты, князь, велик…

Он запнулся. Никакие другие слова на ум ему больше не приходили.

— Замечательно, — одобрил Владимир. — Я тронут. Все?

— Не помню. Но ты должен меня посвятить… или одобрить… не помню…

— Посвящаю и одобряю. Теперь все?

— Нет, одобрить ты должен не словом, но свердом.

— Это как же?

— Надо положить сверд мне на плечо плашмя.

— Не понимаю. Положить? А если он упадет?

— Нет. Ты должен держать сверд одной рукой, а клинок чтобы лежал у меня на плече.

— Теперь понял.

Владимир вытащил сверд и сделал, как просил Дир.

— Посвящаю и одобряю, — сказал он торжественно, и добавил от себя, — Дир, да будешь ты отныне мне присягнувший и за меня ратующий… корысти не ведая, а лишь верность блюдя и почитая. Встань, о посвященный.

Дир поднялся. Владимир вложил сверд в ножны.

— Все. Хелье, а ты будешь присягать? — спросил князь.

— Потом как-нибудь, — сказал Хелье. — Мне бы прилечь.

— Ложись, ложись. Холоп сейчас принесет белье. Ну… как это Алешка говорит?… Буона нотта.

Владимир вышел.

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ. ПРИНЯТИЕ МЕР

Добрыня, подчиняясь приказу, спал у входа в покои Владимира, растянувшись вдоль порога. Владимир взял его за плечо.

— А? — сказал Добрыня.

— Вставай. С добрым утром. Скоро рассвет. Моя очередь сторожить негодяя. Проснись, Добрыня, проснись.

— Да. Я ничего, это я дремал.

Добрыня сел, крякнул, и поднялся на ноги.

— Ключ давай сюда.

Добрыня протянул Владимиру ключ от покоев.

— Слушай внимательно. К полудню чтобы вся твоя свора была готова к выступлению. Погрузишься на ладьи и пойдешь в Вышгород. Найдешь там Марьюшку нашу замечательную, если она не убежала еще. Если убежала — черт с ней. Потом найдем. Найдешь Святополка. Охрану их, и всех кто сунется — не щадить. Дальше сам знаешь. Если посчастливится тебе взять Болеслава — хорошо. Нет — так нет. Ловить мы его не будем, пусть катится. По старой дружбе. Понятно?

— Да, князь.

— К полудню к тебе и твоим горлохватам присоединятся двое. Один большой, туповатый, но хваткий. Второй поменьше, тощий, но серьезный. Возьмешь их под начало, держать будешь возле себя, пусть пройдут… как это ты называешь?… проверку боем. На всякий случай. Они не очень опытные, так что не гони их в самую гущу. Постарайся мне их сохранить. Обоих. Понял?

— Да. Как их зовут?

— Хелье и Дир.

— Варяги?

— Сколько раз тебе говорить — не коверкай слова, как на торге! Варанги, а не варяги. Из них только один варанг, Хелье. Второй из каких-то тусклых мест, вроде бы изяславовы владения, но это не важно. Если их замутит, не позорь ребят, не чести их, и горлохватам своим запрети. Ребята хорошие. Все понял?

— Да.

— Иди, собирай рать свою страшную.

Владимир вошел в покои. Борис храпел, вздрагивая в похмельном сне. Уснул он на постели Владимира не раздеваясь, в сленгкаппе, не сняв сапоги.

* * *

Дир проснулся к полудню, оделся, и перешел в комнату Хелье. Хелье не спал — сидел у окна с мрачным видом.

— Пойдем, — сказал Дир. — Пора.

— Иди, если хочешь, — ответил Хелье.

— А ты?

— А я не пойду. Скажешь там, что я приболел. Рана меня мучает. Выздоровею, но не сегодня.

— А она мучает?

— Не то, чтобы очень. Но ни на какие действия я сейчас не способен. А жечь города я вообще не намерен.

— Ты это о чем?

— А для чего, по-твоему, Владимир Косую Сотню посылает в Вышгород? Для приятной прогулки?

— Ну так там же, вроде, мятеж.

— Что там мятеж, ты узнал от меня. А хоть бы и мятеж. Оставь меня в покое.

— Хелье, не дури…

— Я по городу погуляю. К Явану зайду, а то он там сидит один.

— Слушай…

— Иди, Дир, иди.

— Ну, как знаешь. А только… Ежели надумаешь…

Дир подумал, посмотрел еще на Хелье, и вышел.

Рана действительно болела, и Хелье действительно чувствовал слабость. Но дело было, конечно, не в этом. Дир не уловил тонкостей. Зато их прекрасно уловил Владимир, когда Добрыня сообщил ему, что второй новобранец, варанг, не явился на сбор.

В комнату постучали.

— Открыто, хорла, — крикнул Хелье раздраженно.

Князь вошел и прикрыл за собой дверь. Хелье кивнул ему, но не поднялся с лавицы.

— Болит? — спросил Владимир, присаживаясь рядом.

— Не очень, — сказал Хелье.

Владимир помолчал, поразглядывал прячущего глаза Хелье, и произнес задумчиво,

— Я думал, друг твой тоже откажется. А он не отказался.

— Да.

— Но ведь так нужно? — сказал князь полувопросительно.

— Кому нужно, тот пусть и делает.

— Но ведь есть приказ.

— И что же?

— Приказам следует подчиняться.

— А я, князь, тебе ничего не обещал, не так ли. Я не одобренно-посвященный, я сам по себе.

Упрямый какой, подумал Владимир. Как нужны такие люди, особенно сейчас. Сказал, что сделает, и сделал. Мне бы десять таких молодцов да год сроку, чтобы их приручить.

— Для чего же ты оказал мне вчера услугу?

— То услугу. Служить тебе я готов. А душегубствовать ради тебя без разбору — нет. И жить я здесь у тебя не собираюсь. Где жил, там и буду жить.

Да, подумал Владимир, таким тоном и такими словами со мной никто не разговаривал лет пятьдесят уж как. И ведь неглуп парень, знает, что делает. Не от глупости дерзость, но от разума. Нравится он мне. Совсем еще мальчишка.

— Делай, как знаешь, — сказал он. — Алешка тебя помнит… Был ты, стало быть, у Ярослава.

— Был.

— Как он тебе?

Хелье все-таки удивился и поднял брови.

— Не стесняйся, — сказал Владимир. — Дело такое, брат Хелье. Молодой ты совсем, подкупить тебя не успели, развратить тем более. А мне вот положиться стало не на кого. Да что положиться — поговорить не с кем. Даже с Алешкой. С сыновьями моими и подавно. Дочери все наглые. Добрыня туповат стал. Странные дела у нас творятся. Говори — понравился тебе Ярослав? Говори не таясь.

— Ничего, — честно ответил Хелье. — Смелый он и рисковый. Хоть и странный.

— Хорошо он тебя принял?

Куда уж лучше, подумал Хелье. За нос водил. Посмешищем сделал прилюдно. В темницу посадил. Безоружного Житнику на растерзание отдал. Промолчать, что ли? Сделать ему ясные шведские глаза? А что, сделаю.

Владимир посмотрел в шведские глаза и улыбнулся.

— Отдыхай, — велел он. — А то сходи домой, там отоспишься. Где ты живешь?

— В Жидове. В доме купца Авраама.

— Знаю такого. И дом знаю. В общем, понадобишься ты мне скоро, Хелье. Казначея я предупредил. Зайдешь к нему, это в пристройке напротив входа, дверь синяя. Анастас его зовут. Он тебе выдаст двадцать гривен. Нужно будет еще — приходи, не стесняйся. Из города не уезжай, и из дому надолго не отлучайся. Согласен?

— Согласен.

— До встречи. А я пока пойду Алешку проведаю.

* * *

Прошедшим вечером, в Снепелицу, Святополка, сбежавшего из темницы, приняли в узком кругу в тереме Марии радушно. Болеслав обнял зятя, а сестры, Мария и Предслава, поцеловали. Святополк радовался, говорил возбужденно, перечислял свои невзгоды так, будто время, проведенное в темнице, было глупой, нелепой шуткой. Передние зубы его потемнели, часть волос выпала, был он худой и длинный. Он отказался от вина, поднесенного ему Эржбетой, и сказал, что пока жена его и ее духовник находятся в неволе, пусть и на свежем воздухе, пить он не будет.

Хлынул ливень, и продолжался до рассвета. Затем небо расчистилось и одновременно посветлело. Ночное совещание, вызванное докладом о промашке с Борисом, на этом прекратилось — сколько можно переливать из пустого в порожнее. Прибыли варанги, привезли какого-то пьяницу, и оказался он вовсе не Борис. Васс теперь спит, а когда проснется, будет в ярости по этому поводу, мол, ничего-то вы не умеете, дураки безмозглые. Святополк, еще не успевший опомниться от свалившейся на него свободы, перевозбужденный, очень усталый, ушел спать первый.

Болеслав вернулся в комнату, в которой три недели кряду был совершенно счастлив, но возлюбленной своей он там не обнаружил. Более того, остатки разодранной простыни на постели и на полу, распахнутая ставня и сломанная свеча говорили о вмешательстве в его дела враждебных сил.

Мария еще не спала. Нужно было собирать и опрашивать охрану. Оказалось, сделать это некому — Васс отсутствовал. Как, ведь он же спит? Нет, его нет в его покоях. А где он? Неизвестно.

Это показалось Марии странным. Она кинулась к сундуку и обнаружила недостаток хартий.

Мария разбудила Эржбету. Быстро одевшись в обычное женское платье киевского покроя, Эржбета произвела дополнительный осмотр и присоединилась к Марии и Болеславу.

— Подлец он, — сказала Мария. — Отвратительный подлец. И трус.

— Он не трус, — откликнулась Эржбета.

— И Предслава и хартии!

— Прости за дерзость, княжна, но ты не права. Не думаю, что Васс стал бы похищать Предславу прямо со второго уровня, — сказала Эржбета. — Он же не совершенный дурак. Зачем? Вывел бы ее на улицу, тихо и мирно. Она ему доверяла вполне.

Болеслав молчал.

— Скоро мы все узнаем, — пообещала Мария. — Созывай стражу.

— Нельзя.

— Почему?

— Если Предславу уже передали Владимиру, и ввиду того, что с Борисом наши ухари промахнулись, то, сама понимаешь…

— Договаривай.

— Владимир будет здесь с минуты на минуту с ратью. Человек пятьсот, включая Косых. Что мы можем им противопоставить — сорок наших пьяниц?

Болеслав ничего не сказал.

Прибежал стражник с докладом. В поле между теремом и лесом обнаружили труп одного из дозорных. Заколот свердом.

— Ты права, — обратилась Мария к Эржбете. — Ждать больше нельзя. Закрываем зверинец. Болеслав, бери с собой человек десять, озолоти их, берите лучших коней, бери Святополка, и езжайте оба в Гнезно. Когда здесь все образуется, я дам тебе знать.

— Нет, — возразил Болеслав. — Я остаюсь. Я спасу ее.

— Ты, Болеслав, не мальчик, — сказала Мария строго. — Волосы седые. Мешки под глазами. Что ты городишь! Тебя схватят, остаток жизни ты проведешь в темнице, а Хайнрих займет все Полесье и посадит править там какого-нибудь римского дьякона.

— Пусть.

— Нет, не пусть. Предславу ты сейчас не спасешь.

— Спасу.

— Не говори глупости. Будет тебе Предслава, но не сейчас. Дай мне два месяца. Иначе ты ее погубишь, и меня вместе с нею.

Аргумент не то, чтобы подействовал, но по глазам Болеслава было видно, что он сомневается и раздумывает. А когда Болеслав раздумывал, он почти всегда принимал правильное решение.

— Нужно немедленно найти Васса, — сказала Мария. — Как бы узнать, где он прячется.

— Он не прячется, — Эржбета даже улыбнулась. Как наивны бывают великие мира сего! — Он скачет, и скачет очень быстро.

— Куда же?

Даже Болеслав, как ни был занят своими мыслями, улыбнулся — вместе с Эржбетой. Он встал и пошел будить Святополка и собираться в путь.

— В Константинополь, — объяснила Эржбета. — Продавать хартии.

Глаза Марии раскрылись очень широко. Она отвернулась, посмотрела широко открытыми глазами на окно, и сказала с чувством:

— Пес его еть!

Встреча назначена, подумала Мария, холодея. Назначена скоро. И если после всего, что я успела пообещать и даже выполнить, я явлюсь на эту встречу не только без хартий, но даже без амулета, меня примут за самозванку. Самозванцев Неустрашимые уничтожают без снисхождения. Исключений не бывает. Страшно подумать.

Вот стоит Эржбета и смотрит на меня, и думает о том же самом. Даже не думает — смотрит на меня, будто я уже не в счет. Меня уже нет. Возьми себя в руки, сказала она себе.

— Ты теряешь время, княжна, — напомнила Эржбета.

— А что можно сделать?

— Можно послать меня в погоню.

Мария повернулась к Эржбете. Очень синие глаза смотрели на нее совершенно спокойно, губы сжаты. Безупречный овал лица. Русые волосы в лучах утреннего солнца кажутся рыжими. А может, они на самом деле рыжие? Высокая, тонкая, гибкая, решительная Эржбета. Ни разу не подвела. И как-то страшно. Что-то есть в этой женщине зловещее, безжалостное, холодное. Не душа, не рассудок, не сердце — что-то… Рука не дрогнет. И зарежет, и отравит кого хочешь. Вот ее Неустрашимые и наймут — меня зарезать. А этот бык польский стареющий все о дуре Предславе думает. А Васс предатель. А от Святополка никакого толку. Вот ведь соратники у меня, подумала Мария.

— Это верно, — согласилась она. — В погоню, это да, это разумно. Сколько тебе нужно сопровождающих?

— Мне не нужны сопровождающие.

— Не дури.

— Я бы не отказалась, но увы, княжна, людей, на которых можно было бы положиться, в нашем распоряжении нет.

Властители не любят, когда им такое говорят — такие заявления ставят под сомнение правомочность их методов. Но Мария уже не была властителем, не так ли.

— Кличко? — сказала Мария полувопросительно.

— Дурак и подлец, — резюмировала Эржбета. — За медяшки продаст.

— Пчелка?

— Всегда ищет, где выгодней.

— Горясер?

— Нерасторопный, медлительный, и слишком всегда на виду из-за этого.

— Но ехать одной — безумие.

— Я не вижу другого выхода.

Мария лихорадочно думала. Эржбета ждала, холодно на нее глядя.

— Вот что, — сказала Мария. — Меня скорее всего запрут в тереме. В Киеве.

— Да.

— Я постараюсь выйти.

— Да.

— Но дело может затянуться.

— И это верно.

— Сейчас я напишу письмо одному человеку. Путь в Константинополь не краток, и ты этого аспида догонишь. А не догонишь — тоже не беда, найдешь его в Константинополе. Я хочу ехать с тобой.

Так оно вернее, думала она, переполняясь надеждой.

— Не успеем. Васс скачет быстро.

— Это так. Но есть кое-что, о чем он не знает.

— О чем же?

— Хартии он собирается продать Базилю, не так ли?

— Только ему, лично в руки.

— Базиля нет в Константинополе.

— Так.

— Базиль у болгар. Возвратится дней через десять только.

— Откуда тебе это известно?

— Владимиру докладывал гонец. А потом доложили мне. Так что время есть. Два дня. Если через два дня я не выйду, ты поедешь… ты отнесешь мое письмо человеку, верному мне. И он поедет с тобой. Доверяй ему во всем.

— Кто же это?

Мария схватила чистую хартию и стала быстро на ней писать. Эржбета недоверчиво ждала.

— Через два дня, — сказала Мария, сворачивая хартию и перевязывая ее голубой лентой. — К вечеру. Пойдешь на Подол, в Жидове, в дом Авраама.

— Уж не к Явану ли? — насмешливо спросила Эржбета. — Это он и есть, Яван — надежный человек?

— Нет, — ответила Мария. — Надежный человек живет нынче в доме Авраама. Он не родственник им. Ты его знаешь.

— Знаю?

— Да. Ты даже хотела его убить. Две попытки сделала, пока я тебя не отговорила.

Эржбета побледнела.

— Это что же, шутка такая?

— Нет.

— Немыслимо.

— Ничего. Привыкнешь.

— Нет, я его не возьму.

— Возьмешь. Нам действительно не на кого больше положиться. А он парень верный. Да и свердом вертеть умеет. Я тебе рассказывала.

— Не велика наука.

— Эржбета, не серди меня.

Эржбета несколько раз прошла по комнате.

— Я согласилась, что не буду ему мстить. Теперь ты хочешь навязать его мне в сопровождающие. Что дальше? Может, мне сразу от него ребенка родить?

— На твое усмотрение.

— Если он поедет со мной, я за себя не ручаюсь.

— Слушай, Эржбета. Он поедет с тобой. Вы догоните Васса, или найдете его в Константинополе, что вернее. Вы отберете у него все, что нужно отобрать. Также было бы хорошо, если бы Васс не мог ничего передать императору устно. Базиль ему, конечно, не поверит, но донос запомнит. Вы вернетесь в Киев, или в Вышгород — решишь сама, судя по обстоятельствам. Хартии принесешь мне. После этого можешь делать все, что хочешь.

— Ты предоставляешь его мне, и я могу…

— Я сказала — все, что хочешь.

После некоторого раздумья, Эржбета решилась.

— Хорошо. Пусть так и будет.

— А теперь иди и прячься, пока есть время. Если нас схватят, меня запрут в светелке, а вот тебя…

— Да. Этой опасности подвергаются все, кто тебе служит, Мария.

— И я это ценю, — сказала Мария с разоружающей искренностью.

Эржбета поклонилась и вышла.

Мария подошла к окну. По коже побежали мурашки. Она была готова, но все равно испугалась. Впрочем, страх никак не повлиял на ее решимость. А испугаться было легко. Чуть ли не вся поверхность Днепра на подходе к Вышгороду покрыта была ладьями. И чтобы ни у кого не оставалось сомнений в том, кто именно пожаловал в Вышгород и с какой целью, на мачтах трех передних ладей развевались стяги Косой Сотни.

Болеслав и Святополк сели в повозку. Десять конных ратников пристроились по обеим сторонам. Возница хлестнул лошадь, и в этот момент у повозки отвалилось колесо.

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ. О НЮАНСАХ ЭПИСТОЛЯРНОГО ЖАНРА

День спустя Эржбета вернулась в Вышгород, наняв возницу с телегой в рыбацком поселке, располагавшемся в одиннадцати аржах выше по течению Днепра. День выдался теплый и солнечный. Зрелище открылось впечатляющее. Терем и пристройки сохранились, включая романскую башенку, служившую римско-немецким союзникам Марии часовней, зато мельница, дома, амбары и крог сгорели до тла. По пепелищу ходили с потерянным видом люди, тут и там раздавался плач. Где-то еще тлело и сыпалось, воздух пах едко и зловеще.

— Как хочешь, болярыня, а я дальше не поеду, — сказал возница. — Ни в Киев не поеду, ни здесь не останусь. У кого духу хватит на такое смотреть, болярыня…

Эржбета порылась в суме и протянула вознице кошель. Возница глянул в него и поразился.

— А… эта… — пробормотал он.

— Вылезай и иди домой. Это тебе за лошадь и телегу.

На то, что было в кошеле, можно было купить три лошади, а телеги, как известно, делаются бесплатно из старых брошенных ладей и кнеррир. Рыбак вылез и тут же быстро пошел обратно, почти побежал. Эржбета взяла вожжи и хлестнула лошадь.

Выехав из Вышгорода, она направилась на параллельный тропе хувудваг. Съехав в нужном месте на обочину, она сняла юбку, подтянула вверх рубаху, накинула сленгкаппу, а в голенище сапожка сунула нож. Продравшись сквозь заросли к тропе, она вступила на нее и вскоре вышла к Десне. Понтонный переход стоял нетронутый. Поправив нож в сапоге, закинув кожаный мешок за плечо, Эржбета ступила на шаткий настил и двинулась вперед. Миновав Десну, вскоре вышла она к подставе, вернее, к тому, что осталось от подставы. Стойла повалены, стены сторожки разнесены в куски, а кровавые ошметки на двух близко друг к другу растущих березах и забрызганные кровью листья говорили о незавидной участи, постигшей сторожа. Люди под начальством у Добрыни служили особые. Всего этого вполне можно было ожидать. Эржбету зрелище не слишком впечатлило. Все это она уже видела раньше. Неприятно было лишь чувство потери — власти, сети ухищрений, связи, всего того, что они с Марией и Святополком планировали когда-то вместе. Стараешься, делаешь, а потом приходят горлохваты и в один день уничтожают все. Свиньи, смерды тупые. И даже одну из лошадей убили — зачем? Она бы им самим пригодилась.

Ладно. Надо перебираться на другой берег Днепра, а как стемнеет, идти в Киев. И ждать до завтрашнего вечера, как договорились. Если Марию отпустят, она даст знать.

* * *

Пока вышеописанные исторические происшествия занимали все внимание их участников, другие, менее приметные, более повседневные события шли нестройной группой из прошлого в будущее. Ремесленники думали о том, как бы продать дело и инструмент и уехать вместе с семьей куда-нибудь на время сбора дани. Землепашцы скептически оглядывали всходы. Скотоводы читали коровам и свиньям красноречивые лекции о пользе послушания. Дьяконы поражались невежеству и тупости паствы. А тиуны разбирали многочисленные жалобы истцов, взывавших к немедленному установлению справедливости в свою пользу.

В Ладейном Конце жители целого квартала устроили облаву на известного вора по имени Дуб. У Дуба были друзья, совершавшие вместе с ним налеты и пировавшие после налетов на окраине, в количестве пяти человек. Также у Дуба была подружка, именем Пташка, которую повязали вместе с Дубом.

Ограбления, воровство и вымогательство часто сходили Дубу с рук. Связываться с ним и его дружками опасались — воры были злопамятны и мстительны. Старожилы только вздыхали о славных прошлых временах, о которых всегда вздыхают старожилы, когда во всей округе резидентствовали исключительно честные и непреклонные храбрецы — уж они бы не допустили, чтоб Дуб так вальяжно себя чувствовал, уж получил бы он от них хвиты под завязку.

Но в этот раз Дубу не повезло. Жертвой его стал печенег по прозвищу Сивый, двумя годами ранее женившийся на самой видной и состоятельной девушке квартала. Семья девушки долгое время относилась к Сивому с подозрением и опаской, но вскоре привыкла. Сивый оказался парнем работящим и не злым, жену свою любил без памяти, отца ее почитал и презентовал ему различные подарки без всякого повода, да и вообще отличался миролюбием необыкновенным. В печенежские притоны не совался, шумных и наглых родственников толпами в дом не водил. Единственной его слабостью была страсть к дорогой и красивой одежде.

На него напали после захода солнца, когда он возвращался домой после испытаний только что построенной ладьи. Увидев богатого печенега, Дуб, один из его друзей, и Пташка решили, что у него есть, что взять. Сивого схватили и поволокли в заброшенный двор. Там его раздели до гола, слегка пометелили, а потом Дуб и его дружок взяли его за руки с двух сторон и предоставили Пташке бить печенега проклятого, кровопийцу, хорла, чем попало (доской, например) по чему попало. Пташка с праведным хвоеволием выполнила поручение и заслужила от Дуба похвалу, как «честная киевлянка». Изуродованный труп нашли на следующий день, и кто-то, не захотевший себя назвать, сообщил семье, что видел, как именно Дуб волок давеча печенега. После этого свидетель куда-то исчез.

Обратились к тысяцнику, но он был очень занят другими делами. Отчаявшись, семья и те соседи, которым Дуб основательно надоел, отважились, повязали его и Пташку своими силами и привели к тиуну. Появился и видок, тот самый свидетель, ладейник из Пскова, приехавший посмотреть, как ладейное дело развивается в Киеве.

Во дворе дома тиуна стали собираться люди, всегда присутствующие на всех судах — индивидуумы, которым решительно нечего делать ни днем, ни ночью в этой жизни. Многие отчаянно протестовали против самой постановки вопроса — суда над славянином, пусть он и вор и душегубец, за убийство печенега, пусть он и ладейник. Подбадривало и придавало храбрости протестующим отсутствие во дворе и в доме тиуна печенегов, решивших не вступаться за память Сивого, коего они не считали своим (а может, просто не знали ни о нем, ни о его несчастье).

Дуб смотрел на тиуна презрительно. Пташка, подражавшая Дубу во всем, также презрительно кривила толстые губы и надменно щурила маленькие глазки. Она не была от рождения ни злой, ни глупой, ни жестокой, а просто принадлежала к достаточно распространенной категории женщин, живущих только личной выгодой и видящих эту выгоду в копировании поведения и образа мыслей мужчины, с которым в данный момент их свела судьба.

Тиун задавал вопросы семье, и семья возмущенно предоставляла доказательства негодяйства Дуба. Тиун задавал вопросы Дубу, и тот хамил в ответ. Хамила и Пташка, стараясь пользоваться фразеологией Дуба. Оба утверждали, что ни к чему не причастны.

— Знаком тебе заброшенный двор, о котором говорит семья убитого? — спросил тиун.

— Мало ли дворов кругом, — презрительно отвечала Пташка. — Всех не упомнишь.

— А где ты была в ту ночь?

— Не помню я. Не обязана я каждую ночь помнить.

— И не встречала ли ты той ночью печенега? Не обязательно того, о ком идет речь. А вообще?

— Ха! — сказала Пташка, кривя верхнюю толстую губу. — Печенегов в Киеве каждую ночь встречают. Житья никакого нет от печенежской дряни. Одного ухайдакали — так сразу кричат и плачут на весь город. Долго ли будем от них страдать? А есть люди, которые только рады.

— Чему рады?

— Тому, что нам от печенегов страдания великие. Вон она стоит, глаза долу, печенежская подстилка.

Вдова зарыдала. Братья вдовы, трое, закричали, что сейчас свернут этой хорле ее хорлову шею. Четверо ратников, охранявших судопроизводство, положили ладони на рукояти свердов. Тиун поднял руку.

— А вы гавкайте громче, — презрительно сказал Дуб братьям. — Шавки приогородные. Гав, гав.

— Да, гавкайте, — подтвердила Пташка. — Гав, гав, гав. — Она обидно засмеялась.

Ничего непонятного во всем этом деле не было. Неприятное было. В обязанности тиуну вменялось по возможности не принимать непопулярных решений. Толпа во дворе и группа наблюдающих в помещении (истцы, ждущие своей очереди) безусловно разнесут по всему городу слух, что человек нашей плоти и крови осужден и продан истцам в холопы за то, что вступился за свой народ и наказал печенегов, разобравшись с одним из представителей подлого этого племени. Как водится, слух обрастет, в нарушение заповеди о лжесвидетельстве, большим количеством выдуманных деталей. Будут говорить, что все тиуны подкуплены печенегами, что печенеги правят городом и скоро будут править всей Русью. В самой по себе болтовне ничего плохого нет. Плохо то, что подданые менее охотно платят дань власти, которая по их мнению не может или не желает защитить их от чужаков. И еще хуже то, что случаи, когда печенеги действительно подкупали и запугивали тиунов имеют место на самом деле и всем известны. А тиуну семью надо кормить.

Три брата вдовы выглядели очень решительно. Пока они уверены, что решение будет в их пользу, они сдерживаются. В противном случае ратники могут не выдержать натиска. Тиуну жить хочется.

Итак, нужно принимать решение. Тиун с тоской оглядел собрание, делая вид, что ему скучно. На самом деле он сожалел ностальгически о тех днях, когда, юный и симпатичный, он мечтал стать просто охотником. Хорошие были времена. Идешь себе по лесу. Бежит мимо лисица. И так она, сволочь, себялюбиво бежит, будто насмехается. Тут ты прилаживаешь стрелу и всаживаешь ей в пасть или в глаз. Чем не жизнь! Так ведь нет же — грамоте учиться пошел. Ну и как, есть тебе теперь счастье, грамотей хвоев?

Он уж набрал было воздуху, чтобы объявить о решении в пользу истцов. Мол, Дуб и Пташка отдаются в холопы пострадавшей семье на всю их бестолковую жизнь без права откупа, имущество, какое есть, в пользу семьи, и в пользу князя от истцов двадцать сапов. Дубу, судя по настроению братьев, не жить. Деньги у братьев есть, за убийство холопа заплатят свои шесть гривен, и все тут. А девку продадут. Выпорют, изнасилуют, и продадут.

Вдруг с лавицы у стены поднялся здоровенный детина и шагнул вперед. Очередной истец. Не терпится ему.

— Сядь, — велел тиун. — Очередь твоя еще не пришла.

— Повремени, добрый человек, — попросил тиуна детина. — Здесь не все чисто, в деле этом.

— Ты кто таков? — спросил тиун.

— Константином кличут, — объяснил детина, утрируя простонародный прононс. — Я вот что…

— Что тебе нужно?

— Видоков только одного и позвали, — сказал детина. — А ведь неизвестно, что он за человек. А меня не позвали. А может я тоже кое-что видел.

— Что же ты видел?

— Разное, тиун. Где видок, свидетельствовавший в пользу страдающей стороны? Вон он, уж уходить вознамерился. А обожди-ка, милок. Пойди сюда, не бойся.

Собрание заинтересовалось происходящим. Видок неохотно подошел ближе. Константин обнял его за плечи и подвел к столу тиуна.

— А скажи-ка нам, милый, чем занимаешься ты, когда тебя в видоки не просят? — спросил он ласково.

Видок вопросительно посмотрел на тиуна. Тиун пожал плечами.

— Так известно чем, — удивился видок. — Я все больше по ладейному делу. Как и истцы.

— Давно ли промышляешь ты делом ладейным, сокол ясный?

— Давно, — подтвердил видок, не очень понимая, к чему клонит детина.

— А скажи пожалуйста, уж больно интересно… я завсегда ладейным делом интересуюсь… скажи, а то никто не хочет говорить… я уж спрашивал тут всех… чем отличается киль, ну, скажем, шведского кнорра от, к примеру, киля псковской движки?

— Ты что же это, мил человек, за дурака меня принял? — спросил видок не очень уверенно.

— Ты на вопрос ответь.

— А какое это имеет отношение к делу? — спросил тиун, раздражаясь.

— Увидишь, тиун, увидишь. Ну так что же, ладейник? Кнорр и движка? Чем отличаются кили?

— Э… У движки киль… как бы… плотнее. Основательнее.

— А много ли ты движек видел, видок?

— Много.

— А не строил ли ты их сам?

— И такое бывало.

— Из Пскова ты, говоришь?

— Да.

— Это странно, — сказал Константин. — Я вот и во Пскове был только один раз, и движек не строил. Но знаю, что у движки никакого киля нет. Их с плоским дном делают. Да и не в Пскове их вовсе делают, а в Ростове.

Собрание ахнуло. Тиун растерялся. Братья вдовы смутились.

— Это все глупо! — крикнул один из них. — К чему все это! Глупо же.

— Тише, — сказал тиун.

— Но ведь глупо!

— Ты сказал, — продолжал Константин, обращаясь к видоку, — что видел, как вот эти двое, — он кивнул в сторону Дуба и Пташки, — и еще один схватили Сивого и потащили, а тебя не заметили. А ты шел себе по улице.

Видок промолчал.

— Да или нет?

— Да.

— Тоже странно. Как это можно не заметить человека с ховрегом, идущего по узкой улице ночью тебе навстречу.

— У меня не было ховрега.

— А у них были?

— Нет.

— Нет?

— Нет.

— И было это ровно шесть дней назад?

— Да.

— Очень странно. Шесть дней назад, с вечера, все небо было в тучах, а ближе к утру пошел дождь.

Собрание стало прикидывать — действительно получалось именно так, как говорил Константин.

— Но ты говоришь, — продолжал Константин, — что впотьмах, у реки, без луны и без ховрега видел, что именно эти двое там были, он и она. Я не утверждаю, что ты лжесвидетельствуешь, вовсе нет. Тебе просто кажется всякое разное, и ты забывчив очень. Тебе, например, кажется, что ты ладейник. И кажется, что ты чего-то там видел шесть дней назад. Еще тебе кажется, что братья вдовьи тебе не заплатили, чтобы ты сюда пришел и рассказал о том, что тебе кажется.

Собрание загудело возмущенно-весело.

— Врешь! — крикнул один из братьев.

— Тиун, — попросил Константин. — Не позорь князя решениями поспешными. Княжеский суд справедлив и беспристрастен. Печенеги — тот еще народ! Но если печенег невиновен — он невиновен. А если виновен славянин — то он виновен. Это так! Но вот эти двое, — он снова указал на Дуба и Пташку, — невиновны. Совсем. То есть, виновны, конечно, но не в том, в чем их тут обвиняют.

— Что ты имеешь в виду? — спросил тоскливо тиун.

— Они виновны всего лишь в краже. Видишь сленгкаппа на добром молодце какая богатая? Эту сленгкаппу он украл. Я знаю, что он украл, потому что украл он ее у меня. И случилось это ровно шесть дней назад, ночью. Но не здесь, а в Берестове. С внутренней стороны, в правом нижнем углу сленгкаппы вышиты две буквы латинские, C и I, ибо род мой хоть и славянский, но происходит от Цезаря Первого Великого, Рубикон преступившего и всех после этого победившего. Во всяком случае есть в роду нашем такое поверие.

Он подошел к Дубу, который смотрел на него с удивлением, и сорвал с него сленгкаппу. Захватив нужный угол рукой, он показал означенные буквы сперва тиуну, а затем части собрания, поднеся сленгкаппу к лавицам у левой стены.

— По сути, — сказал он, — именно я должен быть истец. И должен я требовать с этих двух уплату. Но я им прощу их негодяйство, если согласятся они работать на меня и моих товарищей две недели. Товар мы везем в Ростов. Нужны нам и руки работящие, и общество женское. Люди мы простые, по рекам ходим.

— Врешь! — крикнул один из братьев. — Тиун, не слушай его!

— Этого, — Константин указал на видока, — за лжесвидетельство я бы выпороть приказал, и гривну взыскать в пользу князя. А с семейством пострадавших — уж прямо не знаю, что и делать!

— Ты подлец! — закричал другой брат.

— Еще одно слово в таком низменном тоне, — заверил его Константин, — и я попрошу у тиуна разрешения на Божий суд. И пусть в поединке решится, кто из нас прав.

— С которым из нас ты собираешься вступать в поединок? — запальчиво спросил младший из братьев.

— Со всеми троими, — сказал Константин уверенным тоном. — Одновременно. И не откладывая. Сходите за свердами, а то вот ратники вам одолжат. А? Ну так вот, — обратился он снова к тиуну, — уж не знаю, что делать с этими… Позор! Ведь действительно убит человек, и, по-видимому, хороший человек! Любящий супруг, работящий парень, никому зла не делавший. И ведь действительно где-то ходят по улицам его убийцы, пьют, жрут, сладко спят. Убитая горем вдова. Сочувствующие ей братья. Все здесь взывает к справедливости и возмездию. Но вот эти трое удальцов, любящие братья, решили вместо справедливости принести в жертву этих двух — может, и не самых достойных киевлян, но уж точно в данном негодяйстве не повинных. И это их действо позором покрыло и обесценило и горе вдовы, и память о хорошем человеке. Я бы их тоже выпороть велел, вместе с видоком. Чтобы справедливость обманом не добывали даже если очень хочется. А этих — отпусти, тиун. Если они, конечно, согласны следовать за мной. Согласны, негодники?

Дуб кивнул. Пташка, посмотрев на Дуба, не кивнула, и на всякий случай презрительно посмотрела на Константина.

— А ведь он прав, — произнес тиун запоздало.

Истцы, ждущие своей очереди, стали вскоре проявлять нетерпение. Братья грозили пожаловаться Великому Князю. Пока оформляли двухнедельное холопство, пока писец отмечал что-то в увесистой ведомости, братья и вдова о чем-то совещались. Вдова время от времени рыдала.

Во дворе братья подошли к Константину, ведущему перед собой Дуба и Пташку. Константин загородил от братьев предмет их ненависти большим и мощным своим телом.

— Ты нам за это ответишь, — пообещал старший брат.

— В любое время, в любом месте, — ответил Константин.

Он был на голову выше братьев, намного шире в плечах, а у бедра его висел внушительных размеров сверд.

— На твоем месте, — сказал младший брат, — я бы побоялся сегодня вечером лечь спать.

Константин взял его за плечо. Брат попытался вырваться, но хватка у Константина была стальная.

— Ошибаешься, — возразил Константин. — Я вам так скажу, добры молодцы. Вы когда меня видите на улице, бегите в другую сторону. Ежели в кроге увидите, прячьтесь. Ежели на торге увидите, скрывайтесь. Хоть раз замечу одного из вас — сожгу и дом ваш, и вас вместе с домом. А сестренку вашу халифам в рабство продам. И мать вашу тоже.

Константин усилил хватку и брат взвизгнул.

Открытая повозка прокатилась на юг вдоль восточного берега Днепра и свернула на юго-восточный хувудваг. Дуб и Пташка молчали настороженно.

— Будете вы, негодники, жить тут неподалеку, в одном дне пути, в поселении неприглядном, — говорил Житник, известный Дубу и Пташке под именем Константин. — Шесть недель. Работать не нужно, а нужно только пить, есть, и спать. И дам я вам на это денег. И ни в чем вам не будет отказа. А по окончании шести недель сделаете то, о чем я вас попрошу — и дам я вам еще денег, много. Столько, сколько вы никогда еще не видели. И будете вы свободны, как журавли в поднебесье курлыкающие.

— Уговаривались на две, — заметил Дуб.

— Да, — сказал Житник. — Это точно. А только ведь не всяко слово верно в присутствии тиуна. Понятно, к примеру, что Сивого ухайдакали именно вы. Также понятно, что не просто так я вас от холопства уберег.

— А что нужно делать? — спросил Дуб.

— Всему свое время, — отвечал Житник. — Настанет час, все узнаете. Бежать от меня даже не думайте. Не люблю.

* * *

Закатное солнце скрылось за Горкой, но небо было светлое, и контрасты света и тени усиливали эффект. Горел авраамов дом.

Жители Жидове и близлежащих кварталов сбежались поглазеть на пожар. Горело лихо, весело, и с музыкальным почти треском, как бывает только, когда дом намеренно поджигают с четырех сторон и изнутри.

Яван, Дир и Годрик стояли в полуквартале от пожара — подходить ближе было бессмысленно, да и жарко. Ближе суетились только жители домов вокруг, с ведрами и бочками, опасаясь, что огонь перекинется и на их жилища. Дир был в кольчуге, которую давеча не снял специально, чтобы покрасоваться. Яван казался абсолютно спокойным. Годрик держал в руках потертые гусли, обнаруженные им в отсутствие хозяев в подвале дома. Пожар он обнаружил не сразу и едва успел выскочить, но гусли не бросил. Гусли были киевской делки, шлемообразные, десятиструнные, не похожие на стандартное новгородско-скандинавское пятиструнное крыло, и Годрику очень нравились.

Вскоре к обитателям, теперь уже бывшим, авраамова дома, присоединился Хелье.

— Когда загорелось? — спросил он.

— Недавно, — нехотя сказал Яван.

— Сплошные пожары, — заметил Хелье.

Весть о пожаре в Вышгороде пришла в Киев быстро, да и дым был хорошо виден из любой точки города. Хелье бросился к Диру, который только что вернулся в детинец вместе с Косой Сотней. Дир поведал, что Марию увез сам Добрыня и, по всей вероятности, она теперь где-то в детинце. Больше Дир ничего не знал. Хелье отправился к Владимиру. Ему сказали, что Владимир отсутствует. О местонахождении Марии с ним говорить отказались.

Еще некоторое время они молча смотрели на горящий авраамов дом.

— Ладно, — сказал Яван. — Дир, твое хозяйство я переправил с помощью Годрика к Куранту-Умельцу. У него три комнаты свободны.

— Мне князь дал комнату в своем тереме, — сообщил Дир, стараясь говорить как бы между прочим, без особой гордости, но с достоинством. — И Хелье тоже.

— Я в тереме жить не буду, — сказал Хелье. — Я не холоп какой, чтобы у властителя в доме столоваться.

Дир с удивлением посмотрел на него.

— Ладно, — Яван пожал плечами. — Годрик, брось ты эту рухлядь. Пошли, ребята, к Куранту.

— В Римский Крог зайдем по пути, — сказал Хелье. — Я там сленгкаппу оставил. Как на улице заорали про пожар, все повыскакивали, и я вместе со всеми.

— Зайдем, зайдем, — пообещал Дир покровительственно. — А насчет терема ты, Хелье, не прав.

— Глуп ты все-таки, Дир, — заметил Хелье. — Сколько народу давеча в Вышгороде положил?

— Служба…

— Холопство это, а не служба.

— Хелье!

— Служить надо с умом. Князь думал, что ты, как я, откажешься. И мне об этом сказал. Но ты напялил на себя этот хорлов невод железный и побежал людей убивать.

— Князь?…

— Да. Проверял он нас, Дир, на что мы годимся. Ты оказался годным только на душегубство.

— А ты?

— А мне князь сказал, что когда будет важное дело, он даст мне знать.

— А мне?

— А тебе нет.

Дир опечалился.

Втроем, сопровождаемые Годриком с гуслями, они направились к Римскому Крогу в четырех кварталах от авраамова дома. Потерзавшись сомнениями, Дир все-таки снял с себя кольчугу и уложил ее в небольшую походную суму.

Народу в кроге было мало — действительно, как сказал Хелье, все побежали смотреть на пожар. Сели за столик, а Годрик, постояв в стороне, отошел к стене, сел на пол, и стал чистить гусли рукавом. Приблизился чашник и осведомился, что угодно дорогим гостям в смысле подчевания. Крог был из дорогих — чистый, опрятный, и слишком светлый, чтобы быть уютным.

Яван охотно пил вино из греческих виноградников и был на удивление спокоен, будто это вовсе не его дом горел в десяти минутах ходьбы от крога. Дир думал о том, что ему сказал Хелье. Хелье помалкивал, предчувствуя перемены. События сгущались.

— Не горюй, Дир, — Яван хлопнул его по плечу. — Будет и тебе честь и слава.

— Не знаю, — усомнился Дир.

— Еще не поздно. Сходи к Владимиру и скажи, что тебе нужно поразмыслить. Месяц отпуску. А за месяц, глядишь, появится важное дело, князь даст Хелье знать, ты присоединишься к Хелье, и покроются имена ваши славой.

Дир проворчал что-то неразборчиво.

— А самое главное и смешное на самом деле то, что выгоду от всех этих событий получают только межи, — продолжал Яван. — Вот уж заговор — всем заговорам заговор.

— Нет никакого заговора, — сказал Дир раздраженно, думая о своем.

— Нельзя отрицать очевидное. Великие мира сего знают и поступают в соответствии.

— Перестаньте припираться, — поприсил Хелье. — Может, великие и поступают, но нам до этого дела нет. Отношение великих к нам простое — они говорят «я дам тебе знать», и на этом дело кончается. Есть ли заговоры, нет ли их — нас не спросят, а устроят все, как им нравится.

— К тебе пришли, — сказал Яван будничным тоном.

— А?

Хелье обернулся и резко отодвинулся, чуть не опрокинув лавицу.

— Нам нужно поговорить, — произнесла возникшая рядом с ним Эржбета, глядя на него сверху вниз. — Пойдем со мной. Времени мало.

Внимание ее привлек перстень на пальце Хелье. Хелье заметил взгляд.

— У меня время есть, но с тобой мне разговаривать не о чем.

— Есть, уверяю тебя, — сказала она спокойно. — Вон в том углу столик свободный.

Хелье посмотрел на Дира и Явана. Дир улыбался, а Яван разглядывал Эржбету с подозрением.

— Здравствуй.

— Здравствуй, — откликнулась она. — Не до тебя сейчас.

Она ушла к угловому столику. Сигтунец встал и направился за ней. Убийца, подумал он. Убийца невинных женщин. Ишь, шагает, хорла. Но кто я такой, чтобы ее осуждать. Я нынче сам убийца. Тоскливо-то как.

— Что тебе от меня нужно? — спросил Хелье, присаживаясь и неприязненно глядя на Эржбету.

— Не бойся.

— Я ничего не боюсь.

— У меня к тебе поручение. Вот.

Снова глянув на перстень, подарок Марии, она протянула ему перевязанную голубой лентой депешу. Хелье с опаской взял ее в руки, повертел, развязал ленту, и развернул письмо. Писано было по-шведски.

«…как еще одно доказательство твоей преданности», —

писала Мария.

«Порученица моя нуждается в надежном сопровождающем. Зная о твоей храбрости и находчивости…»

Сердце Хелье отчаянно забилось. Он взглянул на подпись и обмер. На какое-то мгновение он забыл обо всем. Рука Марии писала эти строки. Это было главное. И единственное. Совладав с собой, он продолжил чтение.

«…расскажет о подробностях. По возвращении, при успешном окончании миссии, я докажу тебе, что умею быть благодарной. Благоволящая тебе Мария, помнящая о событиях в Хардангер-Фьорде трехлетней давности».

У Хелье возникло сильное желание поцеловать строки, написанные ее рукой, но он сдержался.

— Что я должен делать?

— Собираться в путь. Выезжаем на рассвете.

— Могу ли я осведомиться, куда именно мы направляемся?

— Это я тебе скажу, когда мы отъедем на достаточное расстояние от Киева.

— На ладье или в повозке?

— Сперва на ладье. А там видно будет.

— А цель какая?

— Ты очень любопытен.

— Это плохо?

— Да.

— Послушай… э… Эржбета, да?… странное какое имя. Не то польское, не то венгерское. Да, так вот. Сперва я поговорю с Марией.

— Нельзя.

— Почему?

— Потому что Марию заперли в светелке.

— Ну и что?

— Тебя к ней не пустят.

— Посмотрим. Что за светелка? В детинце? В тереме?

— Сядь. Сядь! И не кричи так. Ты все испортишь.

— Но Мария…

— Не кричи. Тише. Мария не останется взаперти долго. И дело вовсе не в этом. Но жизнь ее в опасности.

— Жизнь?

— Честь. Свобода. Ты выручишь Марию, если поедешь со мной и не будешь задавать дурацких вопросов. Красивый перстень.

Хелье покраснел и убрал руку под стол. Письмо не могло быть подделкой — о Хардангер-Фьорде знали только Мария и он сам.

Марию заперли в светелке. Ее жизни грозит опасность. Эржбета — приближенная Марии, это он и раньше знал. Мария просит о помощи. Мария доверяет ему. И благодарность ее будет безгранична. Пожалуй, надо ехать. А то, что теперь ему придется иметь дело с убийцей — что ж. Не такая уж это тяжелая плата за его собственное поведение. Путешествие обещает быть опасным — вот и хорошо. Есть все шансы наскочить на чей-нибудь клинок или поймать спиной стрелу — вот и славно. Безграничную благодарность следует заслужить.

— Ладно, — сказал он. — Посиди здесь. Я сейчас.

— Постой. Ничего никому не говори.

— Не скажу.

Подойдя к друзьям, которые наблюдали за ним все это время, он посмотрел на обоих, улыбнулся, и сказал:

— Мне нужно отлучиться.

— Надолго? — спросил Дир. — Мы подождем.

— Недель на шесть.

— Ого, — удивился Яван.

— А как же служба? — спросил Дир. — Ты должен ждать, пока князь не даст тебе знать.

— Как нибудь.

— Подожди, Дир, — попросил Яван. — Служба, надо же… Хелье, я не собираюсь вмешиваться в твои дела. У меня только один вопрос. Та, с которой ты сейчас говорил. Она едет с тобой?

— Я бы не хотел это обсуждать.

— Значит, едет. Так вот — никуда ты не едешь с нею, либо мы едем все вместе.

— Почему же? — спросил Хелье.

— Потому что эту бабу я достаточно хорошо знаю. Она пожертвует твоей жизнью за булавку для заколки волос. Нет, я не имею в виду, что она стяжательница и продажная тварь. Просто если завтра у нее недостанет булавки, а волосы заколоть нужно, и кто-нибудь пронырливый предложит ей эту булавку в обмен на твою жизнь, она не задумается ни на миг. Зови ее сюда. Нет. Сядь. Эй, красавица! — крикнул Яван. — А подойди-ка к нам!

Эржбета вспыхнула, глаза ее сверкнули. Тем не менее она поднялась, пересекла помещение, и остановилась у стола.

— Ты, я смотрю, не унимаешься, — сказал ей Яван. — Тебе все равно кто, когда, и зачем. Ты на его рожу-то поглядела? Он вчера только по деревьям лазил и девчонок деревенских за косы таскал. А ты его, стало быть, с собой, и сразу в темные дела.

— Я никого не беру с собой! — возмутилась Эржбета. — Что ты городишь! — Она повернулась к Хелье. — Что ты им наплел, гаденыш?

— Ничего он не наплел, — веско возразил Яван. — Это и так ясно. Едешь ты в Константинополь. И едешь ты туда, чтобы отнять у Васса то, что он схвитил у Марии. Тоже мне, вселенская тайна. Сегодня утром прискакал гонец от моего отца. Смеялся, рассказывал, как Васс лошадей и людей мучает по пути.

— Ты знаешь, Яван, что бывает с людьми, которые громко рассуждают о таких грунках? — спросила Эржбета, глядя на Явана зловеще.

— Мне тут давеча дом спалили, — сообщил Яван. — Самого чуть не убили. Одним врагом больше, одним меньше, какая разница. А тебе я так скажу. Либо мы с Диром едем с вами. Либо ты поедешь одна.

Эржбета продолжала злобно смотреть на Явана. С другой стороны, путь был опасный. Придется несколько раз иметь дело с незнакомыми людьми, нанимать ладьи и лошадей, останавливаться на постой, может даже уходить от печенегов. Надежных людей, как справедливо сказала Мария, в ее распоряжении нет. Что ж. Вот только язык у Явана длинный. Впрочем, его никто не слушает.

— Язык у тебя длинный, торгаш, — заметила она.

— Это все хорошо, — вмешался Дир, думавший все это время о своем, — но как-то мне неудобно, заметь, теперь отлучаться. Служба.

— Ну и оставайся, — сказал Яван.

— Дир, тебе нужно ехать с нами, — объявил вдруг Хелье.

Все посмотрели на него.

— Насколько я понимаю, нам следует спешить, не так ли, — продолжал сигтунец. — Также, возможно, многие заинтересованы в том, чтобы наше путешествие прервалось бы на самом интересном месте. А?

Он посмотрел на Эржбету. Эржбета улыбнулась неприятно.

— Нам нужен человек, который бы смог грести за четверых, — объяснил Хелье. — А также опрокидывать повозки, а опрокинутые повозки ставить на колеса. А также выбивать двери плечом, вырывать с корнем деревья и волочь на себе раненых не замедляя шаг. Нам в любом случае придется такого человека где-нибудь найти. И было бы лучше, если бы мы могли этому человеку довериться. Лучше Дира мы не найдем, а время ограничено.

Резонно, подумала Эржбета.

— Кроме того, — добавил Хелье, — у Дира есть холоп по имени Годрик. Вон он у стены сидит. Неоценимый человек. Находит пропитание для всех в местах, где пропитания нет. Улаживает любые неувязки с одеждой и оружием. Сам ни в чем не нуждается. Просыпаешься — готов завтрак. Только подумаешь, что неплохо бы помыться — в полуарже уже найдена баня, и в этой бане уже топится печь. Не знаю, когда лично Дир последний раз точил сверд, может, год назад, но сверд у него всегда свеженаточен. А одежда чистая.

Дир с удивлением смотрел на Хелье.

— Хорошо, пусть увалень едет с нами, — согласилась Эржбета.

— И Яван тоже.

— А он-то зачем?

— Яван знает море, как никто из нас, — объяснил Хелье. — Он этим путем сорок раз ходил. Подозреваю, что у него есть знакомые лихие люди, и на суше, и на море, а это никогда не вредит. Есть, Яван?

— Есть.

— Яван знает о море все. О том, как люди себя ведут на море. О штормах. Об управлении ладьей и людьми при шторме. А мы с Диром ничего не знаем. И ты не знаешь.

— Я только два дня, как служу, — вмешался Дир.

— Но успел уже наделать дел, — заметил Хелье.

Поразмыслив, Дир спросил:

— А кому нужно, чтобы мы не доехали? И за кого мы, собственно, едем рисковать шкурой?

— Насколько я понимаю, — сказал Хелье, — Новгород очень заинтересован в том, чтобы предприятие наше закончилось провалом. А рискуем мы… не все ли тебе равно, Дир? Как сказал Яван, наши имена переврут и покроют славой летописцы, и сотни благородных семей будут драться люто за честь считаться нашими побочными потомками.

— Я такого не говорил, — возразил Яван.

— Ну так я говорю. У Явана есть, видимо, причины убраться на время из Киева, которые он не желает обсуждать.

Яван наклонил голову в знак не то одобрения, не то удивления. Межи — сложный народ.

— И все-таки служба — она служба и есть, — предположил Дир не очень убежденно.

В этот момент в крог вошли двое ратников. Вид их говорил о том, что пришли они не пить и веселиться. Оглядевшись, оба направились прямо к спорящим. Эржбета, менее увлеченная спором, чем остальные, заметила их первой. Как бы невзначай она запустила пальцы правой руки в рукав левой, одновременно прикидывая, что бежать лучше всего через боковую дверь крога, предварительно уложив одного из ратников. Но ратники искали вовсе не ее.

— Здравствуйте, люди добрые, — сказал один из них. — Мы ищем человека по имени Дир. Знаете такого? Его срочно требует к себе Добрыня. Нам сказали, что видели его, когда он направлялся к этому крогу. В кольчуге.

— Нет, — сразу откликнулся Яван, предупреждая ответ Дира. — Я знаю Дира. Но он сюда не заходил.

Краем глаза Хелье заметил, как верный Годрик, сидящий у стены, оставил гусли и медленно, не очень заметно, поднялся, сунув руку в карман.

Дир уже хотел что-то сказать, и наверняка выдал бы себя фальшивой интонацией, но Хелье его опередил, приходя на помощь Явану.

— А зачем он вам нужен? — спросил он.

— А это не твое дело, парень, — ответил ратник. — Дело тайное, государственное. Так не видели?

Яван, Дир и Хелье отрицательно покачали головами. Эржбета виновато улыбнулась.

— Стало быть, печенег соврал, — обратился ратник к товарищу.

— Наверное, этот подлец его подкупил. А, хорла!

— Точно! Бежим за печенегом, пока он не спрятался.

Ратники выбежали из крога не прощаясь.

— Я еду с вами, — заявил Дир.

— Вот как? — удивился Яван. — А мы-то думали у тебя служба. А оно вон чего. Нехорошо от службы отлынивать.

— Мало того, что душегубствовал, — сказал Хелье, — так еще и натворить чего-то успел, и с начальством поссориться. Ужасно ты неуживчивый тип, Дир. Я это сразу заметил.

— Ничего такого особенного…

— Потом расскажешь, — сказал Хелье. — Следующий вопрос — деньги. У меня есть сто пятьдесят сапов. С собой. И все. Путь дальний.

— Двадцать гривен, — сообщил Яван. — Я мог бы сходить и принести еще, но, боюсь, много времени займет.

— Пожалуй, — сказал Хелье. — Дир?

Дир, пристыженный, красный, дернул себя за ус, поморщился, поглядел исподлобья на присутствующих, и позвал:

— Годрик!

Годрик подошел к столику.

— Сколько у нас денег? С собой?

— Тридцать кун и шесть римских динариев.

Все повернулись к Эржбете.

— Пятьдесят сапов, — сказала она. — И по пути есть несколько тайников.

— Достаточно, — определил Хелье. — Пойдем, что ли, нанимать ладью. Как раз стемнело.

Практичный Годрик, все слышавший и почти все понявший, знал, что лучше всех в ладьях для таких путешествий разбирается Яван и не стал оспаривать выбор торговца, несмотря на то, что сам бы он выбрал посудину поменьше и поновее. Старое судно напоминало чем-то драккар, но было шире. Борта подгнили, палуба скрипела, пахло плесенью. Эржбета, в привычной ей мужской одежде, держалась независимо. Она легко ступила на палубу сразу за Годриком и села у стьйор-борда, кутаясь в сленгкаппу. Дир и Хелье вступили на палубу и стали прилаживать весла. Яван, поторговавшись и расплатившись с хозяином судна, взошел на палубу последним.

Вскоре все убедились в правильном выборе Явана. Как только Дир и Хелье вывели ладью на середину Днепра, а затем Годрик и Дир, следуя указаниям Явана, подняли и развернули парус, шаткая на первый взгляд посудина полетела вниз по реке со скоростью, сравнимой со скоростью доброго коня, следующего ровной рысью.

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ. САМУИЛОВА РАТЬ

Ближе к полуночи Хелье и Дир завалились спать, Яван и Годрик остались править, а Эржбета задремала, пристроившись у кормы, подтянув колени к подбородку, и обхватив их руками. Ладью покачивало на пологой волне Днепра, мачта поскрипывала, вода шелестела под килем — чем не колыбельная. В три часа пополуночи Яван разбудил Хелье, и тот сменил его у руля. Изменились направление и сила ветра, и Годрик некоторое время, бормоча себе под нос, ворочал парус и делал Хелье знаки — куда поворачивать руль. Ближе к рассвету, Хелье растолкал Дира и разбудил Явана, и снова уснул. На этот раз уснул и Годрик.

Взошло солнце. Дир высказался по поводу пустоты в животе и томления духа в связи с этим, и предусмотрительный Годрик, порывшись в своем походном мешке, протянул хозяину краюху хлеба, и тут же снова уснул.

Хелье открыл глаза незадолго до полудня, убедился, что никто не спит, потянулся, перегнулся через борт, зачерпнул рукой воды и протер лицо.

— Где мы? — спросил он.

— Дроздецк в двух часах пути, — сообщил Яван.

— Это сколько аржей от Киева?

— Около двухсот.

— Нас там накормят? — вмешался Дир.

— Вряд ли, — сказал Яван. — Дроздецк нынче населен в основном печенегами.

— А где мы будем завтракать? — не унимался Дир.

— Завтракать мы не будем, — ответил Яван.

— Обедать?

— И обедать скорее всего не будем.

— А ужинать? — упавшим голосом спросил Дир.

Яван засмеялся.

— Что ты ржешь, — возмутился Дир. — Я жрать хочу, сил нет.

— Поймай рыбу.

— Чем?

Яван красноречиво посмотрел на него. Дир перевел взгляд на Хелье и понял по выражению лица сигтунца, что он одобряет эту мысль. Диру так хотелось есть, что он не удержался и посмотрел на Эржбету, пересевшую ночью ближе к носу ладьи. Эржбета презрительно пожала плечами.

Не стесняясь присутствием Эржбеты, Хелье отошел к корме и с удовольствием поссал в кильватер. Как управлялись поссать остальные, включая Эржбету, пока он спал, он не знал. Как-то управлялись.

Годрик выволок из-под палубы холщовый мешок, вытащил из него гусли, кои он спас давеча от пожара, и уединился у борта, тихо перебирая струны и даже вроде бы разговаривая с инструментом. Хелье подсел к нему.

— Хозяин твой всегда такой, когда голоден? — спросил он.

— Да. Это не страшно. Скоро будет селение.

— Откуда ты знаешь?

— Слева по ходу дерево с подпаленными ветками. Кто-то не очень умный разводил костер. Значит, где-то здесь люди живут.

Хелье приподнялся и вгляделся.

— Где? Не вижу.

— Впереди, слева.

Хелье вгляделся пристальнее.

— Все равно не вижу.

Годрик не ответил.

— Не знаю, не знаю, — усомнился Дир. — На что мы будем годны, ежели загнемся от голода посередине реки.

— Терпение, друг мой, терпение, — сказал Яван безразличным тоном. — Хелье, у тебя остались в Смоленске знакомые?

— Нет, — ответил Хелье. — Я там был-то только два раза, и лет мне было очень мало.

— Есть в Смоленске добротные дома?

— Есть, но мало. Все больше по старинке, каждый строит свой, как умеет.

— А в детинце?

— Не помню. Внутри не был, снаружи, вроде, видно, что одна церква торчит каменная.

— Ага.

Наступил полдень, но на реке было прохладно. Яван всматривался в левый берег. В какой-то момент он подошел к борту, что-то высмотрел, и сказал:

— Годрик, поворачиваем.

Ладья пошла к берегу. Диру очень хотелось спросить, нет ли там, куда они идут, еды, но он молчал, суеверно боясь спугнуть саму возможность.

Хелье понял, что Годрик не кривил душой, когда говорил о подпаленных ветках. Как он их разглядел с середины реки, да еще только на одном дереве — понять было трудно.

Парус убрали. Дир взялся за весла и стал грести с такой неимоверной силой, что никакого паруса не надо. Ладью загнали в камыши, кладь оставили под палубой. Разувшись (Эржбета не возражала, не обращала на себя, в отличие от большинства женщин в походных ситуациях, особого внимания, и соскользнула с ладьи в воду по бедра сразу вслед за Яваном и Диром), все пятеро путников выбрались на берег и вскоре вышли к небольшому срубу вполне приличного вида. Яван стукнул несколько раз в дверь.

Открыла им крепкая, кряжистая тетка с лицом мясистым и в какой-то мере приветливым, хотя углы рта у нее загибались к низу, что, как правило, не является признаком добродушия.

— А! Яван! — сказала она приветливо. — Заходи, милый. Заходите все. Дай я тебя обниму, соколик. Уж год нас не навещал.

— Здравствуй, тетя Цветана, — поприветствовал ее Яван. — Вот, знакомься, спутники мои.

Каких только людей не увидишь в славянских землях, подумал Годрик, заходя последним и неся гусли.

Не межиха, не печенежка, но и не славянка, да и кряжистая больно, в дело не годится, но, наверное, накормит, подумал Дир.

Далеко бежали болгары от Базиля, подумала Эржбета.

Хм, подумал Хелье.

Славянское наречие, на котором говорила высоким мелодичным своим голосом кряжистая Цветана, было похоже и на киевский певучий говорок, и на польское мягкое языкошуршание, и даже на новгородский монотон, но Хелье понимал меньше половины слов, и слова эти никак не удавалось связать в подобие смысла. Дир, вроде бы, понимал больше. А с Эржбетой сложно — не поймешь, что она себе думает.

— Что же это у вас девушка в мужском наряде? — спросила Цветана. — Нехорошо.

Эржбета произнесла, не глядя на Цветану, короткую фразу на непонятном языке, и Цветана изменилась лицом и примолкла.

— Хозяюшка, — попросил Дир. — Очень есть хочется.

— Да, да, — рассеянно сказала Цветана. — Это мы мигом. Скоро муж мой вернется, — и вышла в соседнее помещение, где, по-видимому, хранились припасы.

— Что ты ей сказала? — недовольно спросил Дир. — Эка напугала бедную.

— Поставила ее на место, — ответила Эржбета. — Много воли забирают нынче жены изгнанников.

Яван, подумавши, попросил всех оставаться в главном помещении, служившим одновременно гостиной и столовой, а сам последовал за Цветаной.

Возможно он ее уговорил и успокоил. Во всяком случае, когда оба вернулись со снедью, хозяйка выглядела почти также радушно, как изначально, но на Эржбету старалась не смотреть.

Жареная рыба и кролик, много странных ягод — понятно, как и отсутствие земледельческих производных, вроде хлеба и лука. Но была и солонина (неужто кто-то здесь скотину растит, в этих краях, подумал Хелье) и греческое рубиновое вино (чем здесь могут торговать, на что выменивают вино у афинян?) — откуда? Впрочем, все это вскоре объяснилось.

— Сколько я тебе должен, тетя Цветана? — спросил Яван.

— Ничего, милый, ничего. Благодетель наш, батюшка твой, давеча навещал, на целый год всякого разного оставил.

— А все-таки хотелось бы отблагодарить.

— Сочтемся, дружок, как нибудь сочтемся.

Это был, как понял Хелье, просто ритуал. Яван не собирался платить, а Цветана, может, и взяла бы плату, если бы не опасалась выглядеть в глазах Явана неблагодарной. Когда она вышла за следующей порцией припасов, Хелье спросил:

— Давно ты ее знаешь?

— С детства, — сказал Яван. — Я как-то у нее полгода прожил, когда мне было лет семь.

— А отец твой ее подкармливает.

— Не только ее. Все поселение.

— Здесь целое поселение?

— Разрозненное, — объяснил Яван. — Домов двадцать, и все друг от дружки на пол-аржи. Так было изначально придумано. Чтобы подозрений не вызывать.

— У кого?

— У подозрительных.

— А кто они такие, здесь живущие?

Яван промолчал.

— Болгары, — сказала Эржбета. — Остатки самуилова войска.

— Греки тоже есть, — возразил Яван.

Эржбета не ответила.

Цветана вернулась и присоединилась к гостям за столом. Гости ели, если не с жадностью, то с большим желанием. Через четверть часа Эржбета, отставив блюдо и выпив полстакана вина, вышла.

— Нехорошая баба, — заметила Цветана, мрачно глядя на дверь.

— Тетя, я ж просил тебя! — возмутился Яван.

— Что бы ты ни говорил, а баба нехорошая. Злая.

Дир не терял времени. Не участвуя в разговоре, он монополизировал солонину и ветчину, съел половину рыбных изделий, выпил две бутыли вина и теперь приканчивал третью. Годрик лакомился кроличьим мясом, сидя, по обыкновению, на полу в уголку.

— Долго мы здесь пробудем? — спросил Хелье, раздирая зубами солонину.

— Не спеши, — сказал Яван. — Скоро пузы наши проснутся. Эржбетино вон уже, как видно, проснулось. И мужа тети Цветаны надо дождаться, а то он обидится, а мне это ни к чему. Коль скоро межи правят миром, а я сам меж, не пользоваться положением глупо.

— А межи-то здесь при чем? — спросил Хелье.

— А как же, — удивился Яван. — Вот мы в глуши, на много аржей вокруг ни одного селения, а здесь — пожалуйста, стол и крыша. Это все часть управления миром. Недовольных надо подкармливать. У них рождаются дети, детей обучают благодарности, и куда бы не поехал меж по делам, в любую страну, найдется ему всегда стол и дом, и охрана, и хвоеволие. Задаром ничего не делается, на это только христиане вроде тебя уповают.

— Это точно, — неожиданно поддержал Явана Дир. — Думают, их Бог ихний защитит.

— Насчет защиты — это как сказать, — заметил Яван. — Не переходите на славянский, тетку наши разговоры ввергнут в уныние. Так вот, пока что христиан весьма эффективно защищает Базиль Второй. Не всех, но боеспособных и тех, кто его войско снабжает продовольствием.

— Не слушай его, Хелье, — сказал Дир, ослабляя гашник. — Меня Базилем с детства пугали, а по мне, так лучше десять Базилей, чем печенеги. Печенеги гораздо противнее.

Хелье почувствовал, что пузо, как и предупреждал Яван, начинает просыпаться.

— Яван, почему у тебя такое имя странное?

— Какое?

— Да так. Странное. Иудейское?

— Да.

— Это ведь тоже самое, что Иоханн или Иоанн?

— Нет.

— А что оно означает? В переводе?

— Греция.

— Что — Греция?

— Яван в переводе с иудейского означает — Греция.

— Странно. А почему тебя так назвали?

— А у меня отец — человек весьма странный. Межи вообще люди странные.

— Вот как, — сказал Хелье уважительно. — А где здесь посрать, чтобы никому потом неудобно не было?

Яван засмеялся.

— Позади дома есть тропинка, пройдешь по ней, там дальше заводь, ежели помыться нужно. Вода там не быстрая и должна быть теперь теплая.

— Там наверное Эржбета теперь.

— Нет. Эржбета пошла к трем осинам, судя по шороху. Там одна крапива. Так ей и надо.

Хелье встал и поспешно вышел.

Заводь действительно оказалась очень уютная и не грязная. Солнечный свет просеивался сквозь листву и хвою, ветра не было. Пузо ужасно на Хелье обиделось. Мыться пришлось основательно, стоя по пояс в заводи. Мешал сверд, который Хелье держал в правой руке, но без сверда зайти в воду он не решился, боясь, что кто-нибудь из местной фауны, проживающий в заводи, укусит его за арсель и уйдет, не испытав на себе мощь варангской мести.

Выбравшись из заводи и подождав немного, чтобы дать ногам и арселю обсохнуть, Хелье натянул порты и сапоги и вдруг замер. По тропинке шел незнакомый человек. В руке у человека имелся длинный грубый посох, которым человек водил перед собой, нащупывая путь. На человеке свободно болтался длинный балахон. Головной убор и обувь отсутствовали. Притворяться слепым здесь было не для кого, следовательно, человек действительно был слеп. Хелье затаил дыхание.

Люди, не общающиеся со слепыми ежедневно, как правило не знают, как себя вести в их присутствии, и первая реакция — всегда животная. Затаись, сделай вид, что тебя нет, и следи за поведением незнакомой особи. Такое поведение вполне наивно — слепые с опытом прекрасно чувствуют постороннее присутствие, а обижаться на зрячих за глупое поведение обычно ниже их достоинства. Слепой сошел с тропы и начал ссать в гущу папоротника. Хелье, решив, что, будучи занят, слепой не услышит шороха, осторожно шагнул на тропу и, пройдя несколько шагов, побежал к дому. Его не окликнули.

В доме меж тем появился еще один человек — очевидно, муж Цветаны, костлявый пожилой тип с повязкой на глазу, добродушный и застенчивый.

— Вот, наконец-то Хелье вернулся, — обрадовался Яван. — Теперь и я пойду. Хелье, познакомься, это Отара Дерзкий.

— Дерзкий? — смущенно сказал Отара. — Дерзким меня никто не называл, поди, лет уж пятнадцать.

— А помолчи-ка, — попросила Цветана неприятным голосом.

Отара Дерзкий смущенно заулыбался. Яван вышел.

Дир, почавший уже, наверное, шестую бутыль, хмельной и любвеобильный, развязал гашник окончательно и почувствовал себя абсолютно свободным от любых условностей. Привалившись к сидящей рядом Эржбете и беря ее шею и плечи в захват, он провозгласил, — «Полюбил я тебя!» и попытался ее поцеловать. Эржбета очень ловко вывернулась из медвежьих объятий Дира, схватила со стола кружку и въехала Диру кружкой в морду.

— Хорла еть! — сказал Дир удивленно, мигая глазами и трогая пальцами нос. Из ноздрей хлынула кровь. — Убью, — решил Дир вслух.

Хелье и Годрик схватили его с двух сторон за руки.

— Хо-хо, — сказал Дир.

Он поднялся. Хелье полетел в одну сторону, Годрик в другую. Эржбеты уже не было в доме. Дир ринулся вдогонку. Хелье, вставая и потирая ушибленное плечо, поразмыслил, стоит ли догонять Дира.

— Не стоит, — сказал Годрик, отвечая его мыслям. — Мерзавку эту он вряд ли догонит, а проветриться ему нужно. Далеко не убежит.

Хозяева, заинтригованные сценой, сидели тихо, пытаясь вникнуть в смысл произносимых Годриком слов.

Хелье присел к столу и налил себе вина. Годрик вернулся в угол к своим гуслям.

— Славные гусли, добрый человек, — заметила Цветана.

— А ты играешь? — спросил у Годрика Отара.

— Молчи, — приказала Цветана мужу, дергая его злобно за рукав.

— Не понимаю, — сказал Годрик, не отрываясь от созерцания инструмента.

— Он спрашивает, играешь ли ты, — перевел Хелье.

— Нет, куда уж мне.

— А он говорит, что играл когда-то.

— Так все говорят.

— Дай ему гусли, пусть сыграет.

Некоторое время Годрик раздумывал, но в конце концов решился, встал, подошел к столу, и подал гусли Отаре.

— Играй, коли не шутишь.

Отара взял гусли, положил себе на колени, и, чуть посомневавшись, провел по струнам указательным пальцем.

— Совсем расстроены, — сокрушенно сообщил он.

— Отдай их обратно немедленно, — велела Цветана. — Слышишь? Отдай, тебе говорят.

Отара потянул нижний колок, снова провел по струнам пальцем и, игнорируя приставания жены, очень быстро настроил все десять струн. Помещение огласилось мажорной диатонной гаммой.

— Хе, — сказал Отара.

Приглушив четыре струны пальцами левой руки, Отара снова провел по струнам. Получился мажорный аккорд. Отара убрал один палец, и аккорд дополнился седьмой ступенью. Годрик заинтересовался. Отара еще немного побренчал, и вдруг затянул скрипучим голосом какой-то совершенно дикий напев:

А бугры-то, а бугры-то, а сидели ду,

Ах, пыльца-то, ах пыльца, да дочно девица.

— Заткнись немедленно, — яростно прошипела Цветана.

— Да я чего, я гостей развлекаю, — оправдался Отара.

— Ты их не развлекаешь, а выводишь из себя, и меня тоже. Посмотри на себя только. Послушай себя только.

Хелье захотелось дать ей по уху. Годрик протянул руку, и Отара вернул ему гусли.

Пять веков отделяет последователей Баяна от Монтеверди, и еще пять веков легли между Монтеверди и веристами. Та же хронологическая дистанция поместилась между Эриком Рауде и его дальним родственником из Генуи. Расцвет Византии и начало расцвета Киевской Руси происходили во времена, когда античное искусство давно себя изжило, а христианское еще толком не началось. Привычные античные формы не могли быть плодотворными, истощились, а меценатов, способных воспринять формы новые, еще не было. Время от времени человечество склонно уходить в пресыщенное и примитивное язычество и, маясь скукой, лениво и жестоко расправляться, вялой потехи ради, с теми, кто такое положение грунок по каким-то причинам не устраивает.

Вернулась Эржбета, сама налила себе вина, и с удовольствием выпила.

— А где Дир? — спросил Хелье.

— Я его зарезала, — сообщила Эржбета равнодушно.

Хелье чуть ей не поверил, но вовремя опомнился. Годрик не обратил внимания на реплику.

Хозяйка ушла в кухню, а Отара попросил еще побренчать, но Годрик гусли ему не дал.

Яван и Дир появились вместе. Дир слегка протрезвел и был умыт.

— Прости меня, — сказал он Эржбете. — Мне тяжело, от меня женщины ушли.

В путь путникам хозяева дали целую торбу провианта и Дир, чувствующий себя виноватым, взялся ее тащить. Он же вывел ладью на середину реки, пока Яван и Годрик возились с парусом.

Сложив весла, Дир сел ближе к носу ладьи и подставил лицо ветру. Его собственный нос к счастью не сломался от удара кружкой. Хелье стало его жалко, и он подсел рядом.

— Не мое дело, конечно, — сказал он, — но если это не тайна великая, расскажи, за что ты умудрился впасть в немилость.

Дир помолчал, поразмышлял, и в конце концов заговорил.

— Сперва мы сражались с предателями.

— Это кто такие?

— Мятежники. В Вышгороде.

Хелье не стал оспаривать эту точку зрения.

— А потом из города начали бежать. На повозках, верхом, и пешком. И нас послали на все тропы, хувудваги, и во все концы, чтобы мы, заметь, не позволили улизнуть мятежникам. Меня с двадцатью ратниками отправили на северный хувудваг, узкий очень. Нескольких мы завернули обратно, и нескольких пропустили, потому что они были не из Вышгорода, а из других мест.

— А как их отличали?

— По выговору. Ну и вот. Стоим мы себе, и едет повозка, и человек десять охраны. Мы загораживаем путь. Спрашиваем, кто такие. Нам говорят — купцы. Я и еще один ратник, мы не поверили. Купцы говорят по-другому. А повозка крытая. Мы подъезжаем с двух сторон, я смотрю сзади, а парень спереди. Ну я и вижу, кто в повозке сидит.

— Кто же?

— Хелье, обещай, что никому не скажешь.

— Не скажу. Хотя, наверное, судя по тому, что за тобой приходили, все и так уже известно.

— Вряд ли. В общем, посадник ростовский в повозке сидел. Бывший.

— Ростовский?

— Святополк, — сказал Дир, понижая голос.

— Он, вроде, в Турове был посадником.

— То недавно. А перед этим в Ростове.

— И что же?

Дир помолчал, покусал усы, и сказал:

— Он всю мою семью… из долгов выкупил. А то быть бы нам холопами. И отцу, и матери, и дяде, и мне с братьями.

Хелье кивнул.

— И что же дальше?

— Он на меня смотрит, а я на него. Я сказал, что, действительно, купцы из Тмутаракани, нужно пропустить. А ратник вдруг говорит, что купцы-то может и купцы, а только едет с ними польский князь, которого велено ловить. Я говорю, что ж, польский князь пусть выйдет, а остальные пусть едут. Князь запротестовал. Тут же все повынимали сверды. Охрана мятежная струхнула. Князя мы вынули, остальных пропустили, а только ратник при этом как-то странно посмотрел. На меня.

— Понятно, что не на твою лошадь, — сказал Хелье.

— Что делать, Хелье, дружок. Бывают положения, когда не знаешь, что лучше — долг родовой или долг перед князем… Владимиром… столько долгов… а христиане еще хотят нам в добавление ко всем долгам долг перед Богом ихним на шею повесить, аки ярмо.

Хелье засмеялся и хлопнул Дира по плечу.

— Дал, стало быть, Святополку уйти.

— Стало быть, дал.

— Но кто-то заметил.

— Я вот и думаю, что второй парень заметил. Может, он тоже из Ростова. А может и нет. Не выдержал и донес.

— Не унывай, — сказал Хелье.

Годрик пробовал водить по струнам, придавливая некоторые из них пальцами. Получалось плохо, но неожиданно три звука подряд совпали с тремя нотами известной ему с детства песни. Годрик не замедлил повторить комбинацию. Напевая себе под нос, он попытался подобрать остальную мелодию, но не сумел.

Остаток дня прошел без приключений. Ладья, выбранная опытным Яваном, быстро продвигалась на юго-восток, прошла изгиб и повернула, следуя направлению Днепра, на юг. К утру предполагалось доехать до следующего поворота, где Днепр, следуя капризам своим и ландшафта, круто поворачивает на юго-запад.

В середине ночи к Хелье, сидевшему у руля, присоединился Яван, поправив в очередной раз парус. Остальные спали.

— Что это все-таки за люди, у которых мы были давеча? — спросил Хелье.

— Неустроенные люди, — ответил Яван.

— Это понятно. А все-таки?

Яван закутался в корзно, поерзал, повертел головой, и сказал:

— Лет пятнадцать назад Самуил, правитель болгар, сшибся с Базилем Вторым. У Базиля войско, ты наверное слышал, воспитывается сызмальства. Не успел родиться, тебя уже на учения посылают. Женятся люди, конечно, и детей заводят, но семью видят раз в год. И жены привычны, и дети послушны. Относительно, конечно. Тоскливо бывает.

Яван замолчал, будто вспоминая что-то, к делу не относящееся.

— Ну?

— А у Самуила войско — все больше сопляки да женатые всякие подмастерья. В общем, врезал им Базиль. Так врезал, что земля задрожала. И решил Базиль не отпускать побежденных с миром, чтобы потом опять с ними не воевать, но и у себя не оставлять, чтоб не тратить средства попусту. В общем, выколол он им всем глаза.

— Хорла еть… — пробормотал Хелье. — Листья шуршащие…

— Но не всем. Каждому сотому велел он выколоть только один глаз, чтобы этот сотый в качестве поводыря вел всю сотню обратно к Самуилу.

Хелье представил себя на месте такого сотого и похолодел.

— Привели. Самуил тут же и помер, возможно от досады, но, говорят, от горя и тоски. А ослепленные остались неприкаянные. Не все жены хотят содержать мужей-слепцов, в работу они не годны — что делать? Тогда некоторые одноглазые стали ходить по домам и по селениям, собирать тех, кто согласен был уйти в глушь и жить отдельно от мира. Из всех тысяч собрали человек сорок. И пошли себе. И уж не знаю, где и как, но еще человек двадцать к ним присоединилось из того самого греческого войска, что их давеча косило — калеки, у кого руки нет, у кого ноги. Базиль платит только вдовам, а женам калек и самим калекам не очень. Потому калеке, потерявшему во славу Базиля конечность, объясняется, что славный его час был там, на поле брани, а нынче он вроде бы лишний, и нечего мешать другим жить и видом своим смущать новобранцев, собирающихся в новое войско для новой славы. И подружились слепые болгары с увечными греками. Пришли куда-то, сами не знают, куда. Кое-как какие-то хибарки себе соорудили. У кого-то даже жены с ними прибыли, но по большей части все были одинокие. А властители со всех сторон знали о поселении, но не трогали его, решив, что так лучше. Мол, отделились, обособились, и леший с ними. Пусть живут. А дома ставили разрозненно, чтобы печенеги не решили, что там и вправду поселение, и не повадились бы грабить. Хотя глупо это, поскольку грабить нечего.

Яван замолчал и прищурился на луну. Ладью качнуло. Он встал и поправил парус. Вернувшись к Хелье, он добавил:

— Земледелием бывшим воякам заниматься не с руки. Слепые, увечные, да и плуг никогда в руках не держали, подмастерья хвоевы. По большому счету, кроме как на поле брани дубинами да свердами махать, они вообще ничего не умеют. Так и живут, кормясь кто чем может. У некоторых дети почти взрослые, на которых отец мой рассчитывал, мол, будут ему благодарны, а только еще год, два, и сбегут дети в места, где веселее. Отец мой и еще несколько купцов население подкармливают, по очереди. А Цветана, конечно же, ведьма страшнейшая, но полгода меня кормила, поила, одевала и спать укладывала, пока отец мотался по городам да весям — какое-то у него было очень срочное и запутанное межеское дело.

Хелье подумал, что Яван чего-то недоговаривает. Что-то было у Явана в прошлом, какая-то тайна. Не ведут себя так купеческие сыновья, не кидаются в сомнительные предприятия ради двухнедельной дружбы.

Воздух потеплел сразу после восхода, а к полудню стало жарко. Чувствовалась близость юга.

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ. ТЕМНИЦА

Темница, в которой содержался Болеслав, не была темницей в полном смысле этого слова. Каменный прямоугольный дом соорудили много лет назад из остатков каких-то забытых древних военных укреплений, переложив их тут и там планками и повесив двери и засовы. Подвал отсутствовал. Заключенные содержались в двенадцати отсеках, по одному на каждого. В каждом отсеке имелось одно окно, настолько узкое, что в решетках отсеки не нуждались. Все двенадцать дверей выходили в проход, в конце которого располагалась еще одна дверь, ведущая в свободу и независимость. По местному уставу, в проходе всегда находился один охранник. Остальные охранники слонялись вокруг темницы. До Вышгорода тридцать аржей, а до ближайшего поселения, откуда большинство охранников было родом, четыре. Раз в день из поселения прибывал на громыхающей телеге пекарь, поставляющий охране и заключенным провиант. Отдыхала и жила охрана, сменявшаяся раз в две недели, в деревянной хибарке неподалеку.

Люди Добрыни доставили Болеслава в каменный этот сарай неделю назад, на «временное пребывание, вплоть до дальнейших указов и пожеланий», обойдясь с ним подчеркнуто вежливо, и только один раз ткнув поммелем в спину, чтобы не останавливался, а шел, куда ведут, а предаваться размышлениям можно и на ходу.

Всю неделю Болеслав думал. Было о чем.

Сперва он рассчитывал, что как только Владимир и Добрыня рассортируют дела, связанные с разгромом вышгородской скоморошной оппозиции, князь вызовет его к себе. Предстояло длительное объяснение, с вероятным компромиссом в конце. Болеслав надеялся все оправдать действительной своей искренней любовью. Владимир сам любил когда-то и должен был его понять. Болеслав заключит мир с Хайнрихом Вторым, не будет больше воевать, остаток жизни посвятит благосостоянию и счастью Предславы и Полонии. Он виноват, кругом виноват, но он любит Предславу.

Прошел день, и другой, а от Владимира не было никаких вестей. Сомнения посещали Болеслава и ранее, теперь же они переросли в уверенность — Владимир воспринял и мятеж, и Болеслава в мятеже участие, серьезно, и намерен его, Болеслава, наказать.

Наказать?!

Болеслав требовал от Рима, чтобы его признали королем. Рим, в почти полном подчинении у Хайнриха, отказывал, но все менее уверенно. Болеслав, на равных воюющий с самым могущественным на данный момент монархом Европы, был властитель значительный, и как смеет Владимир, византийский вассал, потомок диких варангов и не менее диких восточных славян, давать ему, Болеславу, уроки, как мальчишке! (В роду у Болеслава было не меньше варангов и восточных славян, чем у Владимира, но дело не в этом). Кроме того Болеслав, хоть и прибыл на Русь инкогнито, тем не менее является послом своей державы, представителем — прибыл без войска, следовательно, неприкосновенен! Владимир допустил дипломатический просчет, и теперь в Европе поднимется буча возмущения. А то, знаешь ли, кто угодно начнет хватать князей и бросать их в темницу — будет разброд! И Хайнрих, и Базиль просто обязаны заявить протест Владимиру!

А Предславу заперли, небось, в светелке. И я, старый воин, исполин, герой, не смог ее защитить! Из-под носа выкрали.

Все-таки, подумал он благородно, это значит, что Предслава в безопасности. Если бы Владимир ею не дорожил, ее бы не выкрадывали, а схватили бы вместе со всеми.

На четвертый день, когда возмущение прошло окончательно, Болеславу показалось, что о нем могут просто забыть. Все. Эх! Лучше бы Святополка посадили, а меня отпустили, подумал он.

Еще подумалось, что его попытаются освободить. Кто? Неустрашимые, которым он нужен, да Святополк, который не зря же разгуливает теперь свободно, да хоть бы и польские воеводы, которые должны ведь рано или поздно спохватиться, что главный отсутствует!

Впрочем, касательно поляков, подумал он, все вовсе не так радужно, как хотелось бы думать. В Полонии меня больше боятся, чем любят. И не поспешат на выручку, какое там. Куда там. Неустрашимые же не так сильны и деятельны, какими хотят казаться. Если бы желали и могли править Европой — давно бы правили. А Святополк слишком недавно вышел из темницы, чтобы прямо сейчас рискнуть снова в нее попасть.

На пятый день, из-за бездействия, а пуще из-за скудной и скверной еды и малого количества солнечного света, Болеслава посетила апатия. Весь день провел он, слоняясь из угла в угол, размышляя вяло, и вяло же раздражаясь, а вечером его, как и всех заключенных, заставили вынести и опорожнить в ста шагах от острога помойно-сральный бочонок, и унижение это ввергло его в неописуемое уныние.

На шестой день стражники, развлекаясь, пустили к нему в отсек бабку по имени Крольчиха, старуху злую и не в своем уме, которая показывала на него костлявым грязным пальцем и кричала, «Смирись! Попил кровушки, змей, хватит, смирись!» Четыре часа продолжалась эта пытка. Стражники, следившие за происходящим сквозь узкое окно по очереди, заходились смехом. Бабку привели и запустили Болеславу в отсек и на следующий день. И на восьмой день заключения — тоже.

На восьмой день бабка повернулась к узкому окну арселем, уставила на Болеслава палец, и закричала «Смирись, паршивец!», а затем добавила тихо,

— В проходе всегда один охранник, и мы ничего с ним сделать не можем. — Некоторое время бабка молчала. — Попил кровушки! — закричала она. — Слева от двери, — сказала она тихо, и голос ее мало отличался от бормотания, но стояла она совсем близко к Болеславу, — слева от двери, когда я выйду, будет лежать нож. Не кидайся его сразу подбирать. Он выкрашен под цвет пола.

Пол в отсеке был земляной.

— А… — сказал Болеслав.

— Закройся руками, будто не можешь больше слушать и смотреть, — шепнула бабка. — Смирись!!.. Охрану снаружи мы берем на себя, но человека в проходе уберешь сам, когда он принесет тебе ужин. Ключ от внешней двери у него. Завтра к вечеру. Для тебя будет лошадь и охрана. Смирись! — и бабка замахнулась на Болеслава, а тот закрылся.

— Э… — сказал он. — Кто ты?

— Смирись! Неустрашимые никогда не отступают от своих слов. Предслава будет твоя. Святополк тебе это обещает. Попил кровушки, аспид!!! В будущем месяце ты предпримешь большой поход на Хайнриха Второго. Победишь ты или нет — не важно. Важно, чтобы Хайнрих сосредоточил все силы у твоих границ. Смирись!!!

Она еще некоторое время стращала Болеслава, а потом охране надоело, и бабку выпроводили.

Всю ночь Болеслав думал о побеге, щупал нож, пристроенный в сапоге, лежал на соломе, не раздеваясь. Наступило утро. Ему принесли хлеба и воды. Он посмотрел в глаза человеку, которого вечером ему предстояло убить — не в бою, не в поединке, но в неловкий момент, ударом в спину, скорее всего. Парень оказался молодой и симпатичный, из каких-то северян, возможно из Турова или Ростова.

До полудня Болеслав не находил себе места, мучился, напряженно думал, даже грезил наяву. Страшные картины вставали перед глазами. Вот он убивает охранника, ищет связку ключей, а ее нет нигде! Он бежит по проходу к внешней двери, а там охрана только что расправилась с пришедшими его вызволять. Но дверь не открывается. Тогда охрана таранит дверь бревном, и Болеслав ждет, когда они ворвутся в проход. Или же — ключи есть, он пытается бежать, но оступается, падает, стукается головой и на несколько минут теряет сознание, а в это время прибывают подкрепления, люди Добрыни расправляются со всеми, и с ним тоже. Его везут в Киев, бросают в темницу в детинце, казнят, или даже просто растягивают для порки на площади.

Кто такая эта бабка Крольчиха? Переодетый наемник Неустрашимых?

В полдень дверь отворилась снова и на пороге возник собственной персоной великий князь Владимир с обнаженным свердом. Встав возле двери и опираясь на сверд, он сказал холодно и сухо:

— Иди.

Болеслав подумал, что план побега раскрыт. Либо его намерены перевезти в другое место, либо это конец. Он поднялся с соломы и прошел мимо Владимира, все время мысленно примериваясь — нельзя ли прыгнуть вбок и отобрать сверд. Оказалось, нельзя.

Вторая дверь распахнута была настежь. Солнечный свет ударил в лицо и глаза заслезились. Болеслав поспешно прикрыл их ладонью, чтобы не ослепнуть. Один из охранников держал под узцы молодого красивого коня.

Владимир вышел вслед за Болеславом.

— Садись на коня и скачи, — велел он. — Не желаю больше тебя видеть. Никогда.

Болеслав чуть помедлил и забрался в седло. Владимир, проходя мимо, невзначай протянул ему собственный хлыст, и Болеслав принял и этот подарок Великого Князя. Владимир молча вытянул руку, указывая направление.

Для ловушки слишком сложно, подумал Болеслав. Хлестнув коня, он не оборачиваясь поскакал в указанном направлении по широкой тропе. Через четверть часа конь выскочил на хувудваг. Солнце было почти в зените. Болеслав потянул носом воздух, определился по частям света, и поскакал к западу.

А Неустрашимые и Святополк ничего не знают. Сегодня вечером придут меня освобождать. В час ужина, подождав, когда скрипнет первая дверь, перебьют охрану, сами потеряют двух или трех, ворвутся — а меня нет. Может, подождать, поехать обратно, спрятаться, предупредить? Можно. Но опасно. Я нужен Полонии, и Полония нужна мне.

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ. КОРСУНЬ

В одном из торговых мест в дельте Днепра Яван, подискутировав с подозрительными какими-то типами, дал им в придачу к старой ладье солидную сумму денег и получил взамен обыкновенный драккар. То есть, Хелье подумалось, что драккар обыкновенный. На самом деле Яван приметил в драккаре какие-то особые качества. Что-то с килем, или с мачтой.

Дир с географией знаком был плохо, а Годрик еще хуже, но и Хелье, и Эржбета уверены были, что судно пойдет в Константинополь обычным путем, вдоль берега. Вместо этого Яван сходу взял курс на горизонт. Эржбета забеспокоилась первой.

— Кратчайший путь, — объяснил Яван.

— Ежели на тот свет, то, наверное, да, — сказал Хелье. — Куда это мы ползем?

По сравнению с ладьей скорость драккара была небольшая, но берег остался далеко позади и грозил скрыться за горизонтом.

— В Корсунь, — ответил Яван.

— Зачем нам Корсунь?

— Надо.

— Нет, не надо.

— Если мы пойдем вдоль берега, на нас тут же нападут пираты.

— Надо было нанять охрану.

— Долго и дорого. Мы же, вроде бы, спешим, — заметил Яван.

— Мы опрокинемся и утонем.

Яван рассмеялся.

— Что, страшно? — спросил он. — Не волнуйтесь, девицы и молодцы. Не опрокинемся.

Дир слушал и молчал. По его лицу видно было, что чувствует он себя неуютно.

— Ты всегда этим путем в Константинополь ходишь? — спросила Явана Эржбета.

— Когда очень тороплюсь.

— А когда не очень?

— А когда не очень, я в туда не езжу. Сижу себе в Киеве на Подоле, межей считаю.

Годрик завернул гусли в запасную рубаху и убрал под палубу. Качка усиливалась. Эржбета и Дир вдруг одновременно побледнели. Дир первым перегнулся через борт.

— Нечего было столько жрать намедни, — прокомментировал Яван.

Эржбета хотела что-то сказать, но вместо этого присоединилась к Диру.

— Годрик, руль вправо, — скомандовал Яван, берясь за парус. — Хелье, двигаться можешь?

— Могу.

— Тебя не мутит?

— Меня никогда не мутит.

— Замечательно. Бери весло. Двигайся к Годрику. Выставь весло, чтобы оно было вторым рулем. Не так. Чуть дальше. Правильно. Держи, пока я парус выправлю.

Ночью началось страшное. Драккар кидало из стороны в сторону, вскидывало на неимоверную высоту и сбрасывало в глубокую пропасть, заливало сверху и с боков. Годрик сокрушался, кутал гусли в промасленную материю и кожу и снова прятал под палубу. Эржбета и Дир сидели рядышком, вцепившись руками в борт. Несколько раз Яван с Годриком убирали парус, чтобы не перевернуться и не сломать мачту, а Хелье, следуя их указаниям, передвигался от руля к носу, от носа к стьйор-борду, от стьйор-борда корме, перемещал балласт, тащил Дира, мало что соображающего, на противоположный борт для равновесия. К утру все неожиданно успокоилось. Таврическое Море, одно из самых капризных в мире, решило дать путникам передышку. Парус развернули и при сильном, но не яростном, ветре, по гладкой, а не зубчатой, волне, пошли напрямик к Корсуни. Дир съел почти весь запас провианта, но к вину не прикоснулся. Годрик был очень рад, что гусли не пострадали. Эржбета, бледная, но независимая, с достоинством попросила спутников отвернуться. Яван чувствовал неимоверное облегчение — ночью ему было страшно, и он клял себя, что не пошли вдоль берега.

К вечеру на горизонте проявился, наконец, берег, и еще через три часа, в сумерки, драккар вплыл в небольшую, очень уютную гавань, над которой высились эффектно городские стены.

Пока Годрик швартовал драккар, к путникам приблизились три ратника, одетых очень легко, но с увесистыми свердами.

— Кто такие и зачем пожаловали? — последовал строгий вопрос.

— Мы друзья Антония, — ответил Яван, возясь с торбами и делая вид, что ему теперь не до глупых вопросов. — Сообщите Антонию, что прибыл Яван с компанией.

Ратники переглянулись, потоптались, и ушли.

— Кто такой Антоний? — спросил Хелье.

— Не важно, — ответил Яван.

Пока ждали Антония, совсем стемнело. Вскоре к посланцам Марии приблизилась группа людей с ховрегами.

— Яван! — сказал кто-то, очевидно, Антоний. — Какой серьезный да суровый ты стал! А это друзья твои? Хорошо, хорошо…

Антоний оказался средних лет мужчиной крепкого сложения. Говорил он с греческим акцентом. Он и Яван обнялись.

— Нам очень нужно в Константинополь, — объяснил Яван. — Кто из твоих идет туда в ближайшее время?

Антоний поразмыслил.

— Ряха и Антиной пошли вокруг, — сообщил он загадочно. — Ул вот ходил к болгарам, скоро должен вернуться. Завтра к полудню ждем. До вечера он будет отдыхать, а к вечеру как раз и сберется. Ну, пойдем в город, чего тут стоять. Ночевать будете, как всегда, в Драгоценной?

— Хозяйка та же? — спросил Яван.

— Та же.

— Тогда именно там и заночуем.

Драгоценная оказалась крогом с пристройкой, в которой имелись комнаты в наем. Хозяйка была старая, толстая, порочного вида — из тех людей, для которых корысть составляет весь смысл жизни. В кроге толпились подозрительные личности в грязной одежде, пили и ели стоя, столов не хватало на всех. Яван переговорил с хозяйкой на непонятном языке и получил в обмен на несколько монет ключи от двух комнат.

Эржбета потребовала себе целую комнату. Никто не возразил. Дир, зайдя и увидев постель, стащил с себя рубаху и сапоги, повалился ничком, и тут же уснул. Второе ложе было широкое, и Хелье с Яваном на нем прекрасно уместились. Годрик устроился в углу на соломе.

Хелье уснул последним.

Наутро все пятеро позавтракали в кроге, после чего Хелье изъявил желание побродить по городу.

— Вернись до вечера, — сказал Яван. — Вечером отплываем.

— Куда это ты? — спросила Эржбета мрачно. — Лучше б здесь сидел. Ищи тебя потом.

— Люблю гулять в одиночестве, — ответил Хелье.

Здравствуй, Корсунь независимый, гордый Херсонес, город славный и древний! Всем-то до тебя есть дело, всем-то ты нужен.

В легендарные времена, после Троянской Войны, но, возможно до того еще, как Гомер составил об этой войне игривый свой опус, хаживали сюда греки, строили, по своему обыкновению, гладкие здания из камня. Успел ты, город, побывать и независимой греческой республикой, и диктатурой богатых. Хаживали и римляне, и ссылали неугодных, как, к примеру, будущих римских пап Клементия и Мартина. Византия приняла Корсунь во владение и вскоре сослала к берегам Моря Таврического неугодного императора Юстиниана Второго, предварительно отрезав ему часть носа. Живали здесь и хазары, и строили крепости, а наблюдали за строительством Рим и Константинополь. Приходил Владимир Красное Солнышко с войском, брал город штурмом, и, говорят, именно здесь нашли на него и слепота, и откровение, и прозрение, и крещение, а потом передал он владение городом той же самой Византии. И по сию пору им владела Византия, но не плотно, поскольку плотно владеть Корсунем было во время оно невозможно, да и не очень нужно. Располагаясь на отшибе мира, будучи конечной точкой запутанного лабиринта путей, Корсунь был облюбован всеми недовольными окрестных держав, как убежище. Сюда съезжались люди мечтательные и люди разочарованные, здесь рождались вольнодумцы, здесь шли споры великие о том, кто на самом деле правит миром земным. Сюда же шли скоморохи, актеры, мастера ремесел, и здесь же, как часто бывает в вольнодумных отдаленных городах, устраивали себе притоны пираты и разбойники, говорящие на ста разных языках. Встречались и проповедники. Святость и порок сосуществовали в Корсуне столетиями, время от времени вступая в конфликт, иногда кровавый. Проезжий человек мог за один день, проведенный в Корсуне, полюбоваться на причудливые сгустки архитектуры, дикую смесь Рима, Византии, и романского севера, познакомиться с весьма образованными людьми, вкусно поесть в одном из прибрежных крогов, посетить один из четырех действующих театров, поразиться новой манерой игры актеров, быть ограбленным на улице, завести любовный роман с местной девушкой или женщиной, отдохнуть в прекрасном парке на плато, помыться в бане римского образца или в парной новгородского, пообщаться с варангами, русами, греками, римлянами, франками, хазарами, арабами, иудеями, болгарами, придти на мессу, посетить греческую службу, купить редкий фолиант, и услышать неимоверное количество местных легенд о славных древних временах, которые не чета нашим.

Хелье город очень понравился, и он подумал, что здесь неплохо бы остаться жить. Кругом было много молодых людей и девушек, и смотрели они приветливо, и не судили по лицу и одежке. Ограбить его попытались всего один раз, но при нем был сверд, поэтому ничего у грабителей не вышло, и вынуждены они были ретироваться, прибитые и в порезанной одежде.

На небольшой уютной площади Хелье залюбовался на танец, исполняемый двумя очень тоненькими, очень трогательными девчушками под руководством толстого но весьма подвижного наставника — и тут к нему вдруг обратились по-славянски. Выговор обратившегося был замечателен своею безупречною ясностью и чистотой.

— Позволь, добрый человек, задать тебе вопрос. Прошу у тебя прощения, если досаждаю.

— Нисколько, — ответил Хелье.

Обратившемуся было чуть за тридцать. Ростом он был немногим меньше Дира, волосы имел светлые, а тонкий с небольшой горбинкой нос, большие серые глаза, высокие скулы, мелкий но выразительный рот, и изящное (как показалось Хелье) телосложение говорили о знатном происхождении. Одет человек был богато и со вкусом, хотя наблюдатель более опытный, чем Хелье, сразу бы отметил легкое несоответствие между покроем одежды и ее состоянием. Покрой был безупречный, но костюм — явно не с иголочки.

— Ты не из Киева ли сюда прибыл?

Спьен, подумал Хелье. Вот оно. Нас хотят остановить.

— Нет, — ответил он. — Из Пскова.

— Но ведь ты был в Киеве проездом, не так ли?

— Был. Но давно.

Человек кивнул вежливо.

— Понимаю. Есть ли в Киеве доброе вино?

Вопрос удивил Хелье.

— Есть, конечно, — сказал он. — И даже дома есть. На улицах. И люди, и церкви.

Спрашивающий улыбнулся.

— Да, — согласился он. — Но, видишь ли, по наличию доброго вина можно определить и все остальное. Ценители достойного виноделия как правило — люди с хорошим вкусом. И если они достаточно многочисленны, то в добавлении к доброму вину в городе почти наверняка наличествуют фолианты, хорошая кухня, театральные представления, и интересные разговоры. Есть с кем пообщаться. А мне скорее всего придется скоро перебраться в Киев. С одной стороны, это не так уж плохо. Корсунь мне надоел ужасно. Здесь неимоверное количество плебеев с дурными манерами, они постоянно путаются под ногами и громко разговаривают. С другой стороны, в Киеве их может оказаться не меньше, но больше, а это было бы неприятно. Позволь представиться. Меня зовут Гостемил. Родом я из Мурома. А тебя?

Хелье решил, что это все-таки не спьен.

— Хелье. Родом из Смоленска.

— Судя по выговору, ты провел некоторое время у шведов.

— Да.

— Иначе бы ты звался Олегом. Есть ли у тебя время, Хелье?

— До вечера.

— Это хорошо. Пойдем, я покажу тебе мой самый любимый притон.

— Притон?

— Крог. Но я их называю притонами. Крог — слишком банально.

Любимый притон Гостемила находился на полукруглой площади, украшенной неработающим но очень изящным фонтаном.

— Присядем? — предложил Гостемил, указывая на лавицу и столик, вынесенные на улицу. — Здесь подают очень неплохое вино.

Тут же к ним выбежала служанка и осведомилась, что угодно дорогим гостям.

— Друг мой, — сказал Гостемил служанке, — умоляю тебя, принеси нам вина, не сопровождая действие сие потоком бессмысленных слов.

Служанка поклонилась и удалилась.

— С простым народом следует вести себя строго, — объяснил Гостемил. — Иначе общение с ними становится утомительным.

Хелье засмеялся.

Гостемил оказался весьма приятным собеседником. Поговорили о древней Римской Империи, об архитектуре, в которой Гостемил оказался чрезвычайно сведущ, о сравнительных достоинствах скандинавских и славянских песнопений. Гостемил обратил внимание на рукоять сверда Хелье.

— Ты, наверное, много упражняешься, — сказал он.

— Да. По часу в день. Привычка.

— Вот как? Не утомляет?

Назойливого любопытства Гостемил не проявлял — это, очевидно, было ниже его достоинства, но Хелье, не считавший годы, проведенные в Старой Роще, тайною великой, рассказал ему об обычаях и порядках легендарного поселения, последнего оплота викингов, и Гостемил заинтересовался.

— Жаль, что тебе нужно сегодня уезжать, — сказал он. — Я бы с удовольствием взял у тебя несколько уроков владения свердом, хоть это и очень утомительно. Это может мне пригодиться в будущем. Впрочем, если ты вернешься в Киев и не будешь против, мы это как-нибудь устроим. Не даром, конечно.

Хелье улыбнулся. Очевидно, Гостемил так и не поверил, что он, Хелье, живет во Пскове.

— А зачем тебе? — спросил он.

— Скорее всего, мне нужно будет поступить на какую-нибудь военную службу, — сказал Гостемил, грустя. — А уж на военной службе всякое может пригодиться. Последнее время я очень стеснен в средствах. Я должен был бы поехать в Константинополь и слегка развеяться, а вместо этого выбрал этот неуклюжий плебейский город. Я мог бы стать священником, но мысль о том, что мне придется целый день иметь дело с плебеями всех мастей меня совершенно не радует, увы. Поэтому, увы, военное дело — то, что мне нужно. Увы.

— Почему же увы?

— Как тебе сказать, Хелье… Ты еще очень молод и представления о людской деятельности у тебя пока что очень… за неимением лучшего слова — радужные. На самом деле видов человеческой деятельности, которыми может заняться благородный мужчина, не рискуя заскучать, мало. Вернее, совсем нет. Я бы предпочел путешествовать — по цивилизованным местам, естественно — и получать эстетическое, как говорят греки, хвоеволие от тех или иных проявлений человеческого гения и божественного провидения. Но для этого нужны большие средства, коими в данный момент я не располагаю.

— Слушай, Гостемил, — сказал Хелье, которому стало жалко терять связь с таким интересным человеком, — ты, пожалуй, когда будешь в Киеве, наведывайся иногда в Римский Крог. Я там часто бываю.

— Римский Крог? — переспросил Гостемил. — Хорошо. Какое, однако, вычурное название, не находишь? Я так и думал. Киев — город очень молодой еще, и поэтому очень вульгарный. Впрочем, какая разница, плебеи везде есть. Зайдем ко мне? У меня не прибрано, но дело не в этом. Ты слышал легенду о скифах?

Жил Гостемил в просторном доме, чистом, с изящной меблировкой, с одним весьма презентабельного вида слугой из местных. Хелье, обычно по-юношески стеснявшийся новых для него жилых помещений, чувствовал себя очень свободно — гостеприимство Гостемила отличалось искренностью. Фолиант о скифах оказался ужасно интересным. На каждой третьей странице помещался рисунок, и Гостемил объяснял, что вот это — наверняка римская подделка, а вот это похоже на правду. Затем он попросил Хелье дать ему краткий урок владения свердом. У Гостемила оказалась очень крепкая рука и мгновенная реакция, и он тут же научился у Хелье нескольким приемам.

— У меня был учитель, — сообщил он, — но, как ты сам понимаешь, учитель — одно, а Старая Роща — совсем другое. Благодарю тебя. Продолжим, если приведется, в Киеве.

Ближе к вечеру Хелье вернулся в крог. Знакомые Явана, пираты (Хелье был уверен, что они пираты) отдохнули, поели, погуляли, и были готовы к отплытию. Пиратское судно выглядело внушительно, как и сама команда. Годрик смотрел на команду с опаской, Эржбета и Дир делали вид, что ничего особенного не находят ни в судне, ни в экипаже, Яван рассуждал с капитаном на каком-то непонятном наречии. Годриковы гусли заинтересовали пиратов, а недовольство Годрика и нежелание его передать гусли кому-то в руки посмотреть — рассмешили. Отчалили в сумерки.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ. ПРИБЫТИЕ В КОНСТАНТИНОПОЛЬ

Пиратская посудина средиземноморского типа являлась прямым потомком знаменитого трирема, грозного военно-морского монстра античности, и имела вместительный трюм, куда гости не допускались. Хелье мучился любопытством и в конце концов спросил Явана, что же там, в трюме, все-таки, везут. Яван замялся.

— Рабов? — предположил Хелье.

— Да.

Стало еще интереснее.

Небо было ясное и днем, и ночью, волны небольшие, ветер вполне попутный. Ночью гости спали в удобной нише ближе к корме, все вместе на всякий случай, и следующей ночью тоже. Улучив момент, Хелье поднялся и, оставив спутников, прошел по палубе вперед, ища капитана. Капитан бодрствовал у мачты. Был он из ломбардцев, и Хелье заговорил с ним на наречии, которому научился по верхам во время паломничества в Рим. Капитан отвечал скупо, сопел недружелюбно, посматривал подозрительно на перстень у Хелье на пальце, но в конце концов смягчился. Вспомнили и Ломбардию, и враждебную ей Венецию, и Рим. Хелье делал восхищенные глаза и махал восторженно рукой, когда не мог вспомнить нужное слово или выражение. Проболтали они почти до утра.

Следующей ночью Хелье снова подсел к капитану, и тот встретил собеседника радушнее, чем давеча. Капитан рассказал о том, как гадка и вероломна Византия, какие кругом подлые и продажные люди, а Хелье сочувственно кивал и возмущался вместе с капитаном. Затем Хелье поведал капитану, как умел, одну из норвежских саг, в которой заменил происхождение антагонистов (они были в оригинале бритты) на греческое. Сага повествовала о том, как норвежцы с помощью недюжинной силы, верности, и коварства, поставленного на службу силе и верности, всех антагонистов победили и пожгли, и привела капитана в восхищение. Капитан спустился в трюм и вернулся с бутылью. Выпили. Капитан продолжил рассказ про подлых греков. Луна уже заходила, когда капитан неожиданно предложил Хелье воспользоваться услугами миньотта белиссима. Ну, не в полном смысле миньотта, хотя конечно, тутте ле донне из северных деревень соно, в некотором смысле, вполне именно таковы, но совершенно точно белиссима, не хочешь ли, а то можно? А хоть бы и норвежку.

И пошел ко входу в трюм, маня Хелье за собой. Хелье идея заинтересовала, и он последовал за капитаном.

Запалили ховрег. Капитан отодвинул надсмотрщика, дремавшего возле двери, вступил в трюм, и снял со стены длинный хлыст. Хелье придержал сверд и наклонил голову — проход был узкий и низкий. Он сразу понял, что из затеи ничего не выйдет — в трюме стояла невыносимая вонь. Хелье закрыл лицо от переносицы вниз краем сленгкаппы.

У правого борта помещались мужчины-рабы. Все они были прикованы к кольцам, вделанным в борт, железными цепями. Выглядели они не здорово, находились в разных степенях одетости, и одежда висела на них грязными рваными тряпками. Все черноволосые и короткобородые — очевидно, капитан совершил недавно налет на печенежское поселение. Бороды еще не успели отрасти. Слева помещались женщины, разные — молодые и постарше, плотные, рыхлые, тонкие, светлые, темные, рыжие. Очень грязные. И прикованы они были странным образом — каждая третья. А к ней приковывались, за ноги, две других. Тут и там в трюме стояли отхожие бочонки. Некоторые женщины проснулись и сели. Многие были совершенно голые. Капитан прошел вдоль левого борта, высматривая что-то, светя себе ховрегом и помахивая хлыстом. Кто-то из мужчин напротив попытался что-то выкрикнуть и капитан, не глядя, махнул рукой. Длинный хлыст задел сразу нескольких мужчин, последовало два вскрика, и все стихло. Еще несколько женщин проснулись. Капитан остановился возле одной, почти полностью одетой в явно скандинавского покроя костюм. Она тихо произнесла ровную фразу ровным голосом, и Хелье понял, что капитан ошибается — женщина происходила из богатой новгородской семьи. Ну, может, не из самого Хольмгарда, но явно какая-то новгородчина. Черты лица правильные, глаза синие, большие и ясные, тонкие руки, ноги чуть коротковаты. Капитан глянул на нее с похабным одобрением, щелкнул языком, и посмотрел на Хелье, приглашая разделить восхищение. Хелье соображал плохо из-за густого запаха и сказал об этом капитану. Капитан понял неправильно и объяснил, как мог, что мыть живой товар каждый день не представляется целесообразным, долго, нужно каждого по одному выводить на палубу, а лучше всего их помыть да причесать перед самой продажей, чтобы они имели товарный вид. Он взял женщину за волосы и поднял ее на ноги. Лицо ее застыло маской — от боли, но она не вскрикнула. Хелье вдруг захотелось убить капитана. А капитан расхваливал товар. Тогда Хелье подошел к нему совсем близко и поведал доверительным тоном, что в Константинополе ждет его строгая ревнивая жена, которая всегда знает, были ли у него с кем-нибудь сношения, и всегда устраивает ему сцены и грозит, а возразить ей нельзя по той причине, что родители ее дженте рикка, деньгами обложились со всех сторон. Капитан понял, заулыбался, хлопнул Хелье по плечу, сочувственно покачал головой, и отпустил женщину.

Весь следующий день Хелье провел в дичайшем напряжении, ругая себя за глупость. Нашел кому сказать про богатых родителей жены, живущих в Константинополе! А ну побросают теперь пираты, а их двадцать человек, всех его спутников в воду, несмотря на дружбу Явана с капитаном, а у него, Хелье, потребуют, чтобы назвал место проживания жены, чтобы послать кого-нибудь и попросить выкуп за жизнь и свободу муженька. Еще и перстень этот, как доказательство того, что жена богата. К счастью, все обошлось, и к вечеру, еще до захода солнца, пиратская посудина вошла в Босфор.

Золотой Рог, залив, омывающий северную часть Константинополя, был до отказа набит судами всех мастей, и место швартовки пришлось долго искать.

Не будь Хелье подготовлен киевскими впечатлениями, он на несколько дней потерял бы дар речи — настолько великолепен был древний город, созданный по указу первого христианского императора. Огромные здания, огромные стены, величественная София, роскошная широкая улица, соединяющая Софию с Буколеонским Дворцом, по которой слонялось огромное количество ослепительно красиво одетого народа, и везде, в сумерках — огни, огни, огни, ховреги, светильники. Огромное количество, как и предполагалось, конных экипажей. Неимоверный шум и веселье на улицах. Деревянные дома отсутствуют, везде только камень. На всех улицах деревья. Перед Софией роскошный парк. Хелье хотелось сбегать и посмотреть на знаменитый Ипподром, но он постеснялся об этом сказать.

Откуда-то сбоку, из темноты, хриплый густой голос заканючил вдруг по-шведски:

— Земляк, не обессудь! Три дня я ничего не ел. Я кровь проливал за Олофа, Владимира, и Базиля, и мне жить негде.

Все это было сказано нестерпимо фальшивым тоном. Хелье вгляделся в темноту, но там, вроде бы, никого не было.

Неподалеку от входа в город, несмотря на поздний час, несколько торговцев зазывали посетителей, разложив свои товары прямо на земле. Хелье чрезвычайно понравился воздушный змей, холщовый, с интересным рисунком, изображающим деву у колодца — не Электру ли? У змея имелся длинный синий хвост. Хелье, немного подумав, купил змея, расплатившись с торговцем золотой монетой. Сдачи торговец не дал, но Хелье не стал спорить.

Дир остался совершенно равнодушен к великолепию города, сказав, что в Ростове, дай им только волю, еще и не такое построят.

Тут же в гавани, где Явана знали, как оказалось, многие, было выяснено, что они чуть не опоздали, несмотря на спешку. Император Базиль Второй все еще отсутствует, но ожидается завтра во второй половине дня.

— Ничего себе, — сказал Хелье, когда Яван сообщил спутникам то, что ему сказали.

— Увы.

— Ночуем у твоего отца? — спросил Хелье.

— Нет, — ответил Яван. — Во-первых, неизвестно, здесь ли он. Ехали мы быстро и вполне могли его обогнать. Во-вторых, неизвестно, сюда ли он собирался. Мог и повернуть, у него дела везде есть. В третьих, ему совершенно не нужно знать, что я из Киева уехал, а дом спалили. Начнутся вздохи да причитания, а я их терпеть не могу. В четвертых, мы здесь, судя по всему, не в гостях, а по делу. А для людей деловых имеются комнаты в наем. И в этот раз я буду спать один, а не с тобой вповалку. И еще неплохо было бы в баню сходить, здесь неплохие бани, особенно где берут дороже, как раз сейчас у них вечерний прием. Но сперва нужно найти жилье и, наверное, составить план действий, не так ли?

— Так.

— И, между прочим, мне пришлось дать одному негодяю тридцать сапов лишних, чтобы у него поубавилось интересу к богатым женам в Константинополе и к их мужьям, путешествующим на лихих посудинах.

Хелье покраснел до корней белесых своих волос. Так стыдно ему еще не было никогда в жизни. Он ничего не сказал.

Ужинать и ночевать устроились в италийском кроге (некоторые кроги в Константинополе организовывались в соответствии с обычаями какой-нибудь иной страны, и в них приезжие из этой страны могли чувствовать себя, как будто никуда не уезжали, а местные имели возможность побывать, будто бы, в другой стране, никуда не уезжая). В траттории было относительно чисто и не очень людно. Вино оказалось настолько дрянным, что Хелье чуть не разочаровался в Константинополе — до момента, как он это вино попробовал, он и представить себе не мог, что в этом городе что-то может быть не самого высшего качества. Годрик отошел и сел в угол со своими гуслями.

— Нужен план действий, — сказал Яван. — Насколько я понимаю, нам нужен не сам Васс, но хартии.

— И амулет, — добавила Эржбета нехотя.

— Какой еще амулет?

— Серебряный, с цепочкой.

— Первый раз слышу, — сказал Хелье.

— И я тоже, — присоединился Дир.

— С одной стороны число три, — сообщила Эржбета таким голосом, будто собиралась есть ложкой горчицу. — С другой сверд и полумесяц.

— Откуда у него этот амулет? — спросил Хелье.

— От Марии. Глупый вопрос.

— А у Марии откуда?

— Не твое дело.

— Давно он у нее?

— Давно.

В конце концов, есть же на свете похожие амулеты, подумал Хелье. Бывают в мире совпадения. Мария не может знать Матильду. Нереально. Глупо. Абсурд.

— Ну, хорошо, — сказал он. — Как мы будем искать Васса? Расспрашивать народ?

— Нет, зачем же, — возразила Эржбета строго. — Вассу совершенно не обязательно знать, что за ним следят.

— Он в любом случае что-нибудь заподозрит.

— Подозревать — не значит знать.

— Ладно. А как?

— Я знаю места, где он мог остановиться. И я знаю места, где он мог спрятать хартии и амулет.

— Если он подозревает, что за ним следят, — сказал Хелье, — именно в этих местах он не будет ни останавливаться, ни прятать хартии. Если он, конечно, не законченный дурак. А он, вроде бы, таковым не является. Туповат, но не так чтобы разительно.

Эржбета промолчала.

— Я его вам найду, — сказал Яван. — Завтра к утру, если он в городе, мы будем точно знать, где именно.

— Каким образом? — спросил Хелье.

— У межей везде есть связи. А вы пока спать ложитесь. Комнаты нам дали, белье свежее. Завтра будет трудный день.

Все молча согласились и почти одновременно поднялись из-за стола.

Закрывшись в отведенной ему комнате, Хелье не стал раздеваться, а сел на постель и начал ждать. Вскоре дверь в комнату Явана открылась и закрылась, раздались шаги. Хелье неслышно вышел, прикрыл за собой дверь, и последовал за Яваном.

На улице Яван огляделся, поправил сверд, и повернул на северо-запад. Хелье двинулся за ним на расстоянии пятидесяти шагов. Затем расстояние пришлось сократить — светильников становилось все меньше. Начались какие-то мрачные закоулки, грязные, обшарпанные, малолюдные, и иллюминированные только светом тут и там светящихся окон. Яван все больше углублялся в противную эту часть города, и Хелье даже подумал, не повернуть ли ему назад — пусть Яван идет, куда хочет, сам. Но любопытство взяло свое. Что за связи?

Иногда по пути попадались им подозрительные личности. Один раз Хелье чуть не ступил в кучу навоза, хотя лошади и повозки были в этой части города редки.

Прямо по ходу показалась черная полоса, контрастирующая с домами и небом. Городская стена, понял Хелье. Не доходя до стены, Яван свернул в какой-то проулок, который вывел его в маленький римского типа сквер с остатками мраморного фонтана посередине. Яван постучался в одну из дверей. Ему открыли, и он исчез в доме. Хелье прислонился к стене и стал ждать.

* * *

Новый привратник оказался отвратительным, грязным типом с корыстными глазами. Яван сунул ему в руку монету.

— К госпоже, — сказал он.

Вдвоем они прошли по темному коридору. Тип открыл неприметную дверь, которую Яван не помнил, справа по ходу, и, сказав, «К тебе, госпожа» пропустил Явана внутрь. Дверь за Яваном закрылась.

Комната освещалась тремя свечами в медном подсвечнике. За небольшим столом сидела сурового вида женщина средних лет, с черными с проседью волосами, большими темными глазами, полной грудью, и руками в золотых перстнях.

— А, вот кого не ждали, — сказала она насмешливо. — Явился. Здравствуй, Ликургус, здравствуй.

— Здравствуй, Юстиния.

— Садись, садись напротив. Не зря ты приехал, не зря. И вовремя. Погадать тебе, что ли?

— Не нужно. Ты знаешь, я не люблю.

— Знаю, знаю, победитель. Любишь ты селения жечь, всходы конем топтать, невинных…

— Юстиния, с твоим мнением по этому поводу я уже знаком.

— …а гадать не любишь, нет, не любишь. Один только раз дрогнуло сердце твое, и спас ты аж десять человек от огня. Сам Базиль проклятый удивился такому действу. И вот теперь ты снова по делу к нам пожаловал, военачальник.

— Уж я давно не военачальник.

— Думаешь, с годами проходит? — спросила она. — Нет. И тебе отвечать придется за все, как и Базилю, наравне, хоть он тебя и выгнал.

— Юстиния, мне нужно знать…

— Вижу. Ищешь ты человека. Не один ищешь, друзей с собой привез. Человек, правда, дрянь, но ведь и ты не лучше. И хочешь у человека этого забрать то, что тебе не принадлежит. Ну, правда, и ему тоже не принадлежит. Но все-таки.

Яван даже не возмутился. Он просто ждал, пока она выговорится. Женщина имела в своем подчинении дюжину притонов, и все воры Константинополя и окрестностей платили ей долю. С ней бы давно расправилось правосудие, если бы не делилась она частью доходов своих с вершителями оного. Даже колдовство и ворожбу она бросила — за ненадобностью. Ан вишь ты — попрекает. Военачальник… У военачальников есть приказ, и они ему подчиняются. И жива она осталась только потому, что он, военачальник Ликургус, этому самому приказу не подчинился.

— А кровопийца-то опять в Болгарию ездил. Мало Базиль нашей крови пил, еще захотел.

Теперь Базиль ездил в Болгарию в основном собирать дань. Воевать в данный момент там было не с кем.

— Вот деньги. — Яван положил на стол кожаный кошель. — Золотом. Скажи мне, где он, и где прячет хартии. Знаешь?

— Знаю, Ликургус, знаю. Да и скажу, пожалуй. А только деньгами ты в этот раз меня не купишь. Денег мне твоих не нужно.

Какого-то купца ограбили, очень богатого, решил Яван. Не моего отца ли? Вряд ли. Она бы по-другому со мной разговаривала.

— Что же тебе нужно? — спросил он.

— О! Мне много чего нужно. Жизнь мне моя нужна, та, что ты и твои убийцы отняли у меня, военачальник. Старая, добрая, размеренная жизнь.

— Это когда ты не греков грабила, но болгар? Оно как-то привычнее, наверное.

— Придержи язык, Ликургус. Согласен ли ты?

— На что?

— Заплатить.

— Назначай цену.

— Не очень и высокая, цена-то, — заметила Юстиния. — Но денег не возьму. Пойдем со мной.

— Куда?

— Да здесь же, вон за той дверью.

Чего это она задумала, подумал Яван. Странно.

Юстиния тяжело поднялась. Была она телом полна и неловка. Дошла до двери и открыла ее.

— Заходи, Ликургус. Не поправляй сверд, не нужен он тебе сейчас. Опасности нет.

Яван и не думал, что опасность есть — до того момента, когда ее, опасность, упомянули. Он поднялся, посмотрел внимательно на Юстинию, и вытащил сверд.

— Не веришь мне, стало быть, — сказала Юстиния, улыбаясь злобной улыбкой. — Ну, это ничего. Заходи. Свечи захвати.

Яван взял со стола подсвечник и вошел вслед за Юстинией в большую комнату, хорошо прибранную, с просторным ложем и красивым большим окном.

— Дверь прикрой.

Яван прикрыл.

— Оглянись по сторонам, нет ли кого.

Никого кроме них в комнате не было.

— Убедился? Запри дверь.

Яван запер.

— Положи сверд. Положи, военачальник.

Яван вложил сверд в ножны, стянул перевязь через голову, и опустил оружие на пол.

— Садись на ложе.

Яван поколебался, но все-таки сел. Юстиния стояла рядом, насмешливо на него глядя.

— Такая моя цена. Будет у нас с тобой дочь, Ликургус, и будет она красива, а ты, Ликургус, будешь к ней привязан.

— Э, нет, — возразил Яван, поднимаясь, и тут же почувствовал слабость в ногах.

— Не спеши, военачальник. Сядь.

Яван попытался шагнуть вперед, но получилось наоборот — в следующий момент он снова сидел на ложе. Слабость расползлась по телу. Он упал на спину. Его взяли под мышки и перетащили к изголовью.

— Не бойся, ничего плохого не будет, — пообещала Юстиния, стаскивая с него сленгкаппу, развязывая тесемки на рубахе, и легко отодвигая бессильную его руку, пытавшуюся ей помешать.

Она стащила с него сапоги. Затем порты. Затем рубаху. Он лежал на спине, голый, и был не в силах двинуться с места.

Тяжелая Юстиния встала рядом с ним на колени, на ложе, присела на пятки, и развязала тесемки на своей накидке. Комната вдруг стала преображаться, раздвигаться вширь и вверх, забелела мрамором. Вместо грубой холстины на ложе возник тонкий шелк. Сама Юстиния посветлела и порусела волосами, стала легче телом. Большие тяжелые груди с большими пигментными пятнами слегка уменьшились. Правда, когда она развязала пояс и стащила с себя порты, нижняя часть ее тела оказалась такой же тяжелой, как раньше. Лицо Юстинии стало менее зловещим, толстые брови утончились, а глаза перестали быть бездонными. Губы ее коснулись его шеи, прошли по груди, приостановились на животе.

— Нет, — сказала она, выпрямляя спину, глядя на него сверху вниз. — Я честнее тебя, Ликургус. Слово свое я держу. И коль скоро ты согласился на мое условие…

Он хотел крикнуть, что ни на что он не соглашался, но не смог даже рта открыть.

— …то и я твое условие выполню. Прямо сейчас, чтобы ты не подумал чего. Посейдонов Проход знаешь? Прикрой глаза, а потом открой, если знаешь. Правильно. Второй дом от угла, фронтон над дверью. Там спрятано то, что ты ищешь. Не только спрятано, но охраняется. А человек, которого ты ищешь, там не живет. Но он обязательно туда вернется. Там много разных комнат, и я не знаю, в какой именно спрятано то, что ты ищешь. Запомнил? Прикрой глаза, если запомнил. Ну вот и хорошо. С друзьями твоими, правда, худо нынче. Темное дело замышляется. Против них. Но это ничего. Всех не перебьют, кто-то да проснется ведь. А теперь — перестань сопротивляться.

Она села на него сверху, и тело ее не показалось ему тяжелым. Было очень странно, и было приятно. И были видения.

Светило солнце на лугу, и они шли по лугу, обнявшись — он и Юстиния, и ему казалось, что он ее любит. Были какие-то мраморные ступени, они поднимались по ним — голые, свежие после прогулки. Были какие-то фонтаны, большие светлые помещения. Потом почему-то стало страшно. Яван невольно схватился было за сверд, но сверда не было. По мраморному полу ползли змеи, а Юстиния прижималась к нему и хихикала похабно. Резко потемнело, и из бокового проема вылезло нечто совершенно страшное и несуразное — огромное, зеленое, с жуткими красными глазами. Чудовище медленно направлялось к ним. Яван хрипло закричал, пытаясь отшатнуться, но Юстиния, наделенная вдруг чудовищной, нечеловеческой силой, держала его крепко, и сколько он не рвался — не мог шевельнуться. В проеме позади чудовища видны были языки пламени. Яван понял, что это конец.

И в этот момент с другой стороны помещения зазвучал голос — юношеский баритон, резковатый, насмешливый.

— Интересно ты проводишь время, — сказал Хелье, свободно шествуя к ним по залу, не обращая никакого внимания ни на извивающихся змей, ни на чудовище. Он был одет, и у бедра его болтался сверд. — Одевайся, пойдем.

— Хелье, — слабо позвал Яван.

— Ты, Яван, очнись, — строго сказал Хелье. — Сейчас не до глупостей. У нас дело есть. Слышишь? Эй!

Подойдя вплотную, он хлопнул Явана по щеке.

Хватка Юстинии ослабла, и сама Юстиния вдруг поникла, отпустила Явана, отшатнулась, стала пятиться задом, и вдруг побежала. Исчезло чудовище, исчезло пламя, исчезли рептилии, исчез мрамор. Яван лежал на спине на ложе, в спальне Юстинии, а рядом с ним сидел Хелье, намеревающийся еще раз треснуть его по щеке.

Яван резко сел на постели. Холщовая простынь.

Хелье усмехнулся.

— Если бы я за тобой не пошел, ты бы здесь неизвестно сколько бы еще провалялся, — сказал он. — А тебе нужно узнать кое-что, связи свои использовать, не так ли. У межей везде связи. Помнишь? Вот. Только что-то никаких межей в этом доме нет. Хозяйка явно из болгар, дура какая-то, выскочила мне навстречу, ах, говорит, ах, и куда-то скрылась. А уж остальные обитатели дома — любо-дорого, воры, убийцы какие-то, сводники. Ну и знакомство у тебя. Неужто не мог получше да почище хорлов терем найти?

— Одежка моя где? — спросил Яван.

— Вон там, на ховлебенке.

Яван вскочил и стал быстро одеваться.

— Спешим, — сказал он.

— Куда?

— Обратно в крог. Только бы успеть. Где мой сверд?

— Вон лежит.

— Кидай его сюда.

Яван выскочил из спальни, пробежал через пустую приемную Юстинии, в коридоре сбил с ног привратника. Хелье едва поспевал за ним.

Луна освещала сквер и близлежащие улицы. Вдвоем бежали они обратно, к морю, к крогу. Редкие подозрительные личности шарахались в стороны.

— Что за спешка? — спросил Хелье на бегу.

— Только бы успеть. Не отставай. Сейчас, возможно, придется драться.

Снова появились огни. Некоторые части города вели ночной образ жизни. Тут и там сновали повозки, народу на улице прибавилось.

Яван влетел в крог, на ходу вытаскивая сверд. Хелье вбежал за ним. За одним из столов сидел Дир в одной рубахе и что-то пил.

— Где это вы были? — спросил он.

— Где Эржбета? — спросил Яван, переводя дыхание.

— Спит она.

— Все было спокойно?

— Да. Правда, ломились какие-то двое, наверное к Эржбете, но попали ко мне. Наглые твари. Ну я их об стену пару раз долбанул, выволок и выкинул на улицу. Хозяйка проснулась, вышла, увидела, и вот мне от щедрот налила задаром вина. Гораздо лучше, чем та дрянь, которой нас тут давеча поили. Попробуйте, ребята.

Яван упал на стул и вытер лоб. Хелье вложил сверд в ножны и тоже присел к столу.

— Обошлось, — сказал Яван. — Будем надеяться, что обошлось.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ. ПЛАНЫ И ДЕЙСТВИЕ

Хелье и Дир ушли спать. Яван бодрствовал всю ночь, мучаясь неопределенностью, угрызениями совести, сомнениями, не находил себе места. Он не мог вспомнить, сколько ни старался, что произошло до появления рептильных видений и прихода в них Хелье — что успело произойти, и насколько это теперь связывает военачальника Ликургуса с Юстинией, не закабален ли он? Бежать? Но мир так мал, не говоря уж о том, что Юстиния, возможно, будет контролировать его сны — сновидения, которые бывают при множестве забот, по Екклесиасту. От снов никуда не спрячешься, не уедешь, не зальешь их вином, не растеряешь в беспорядочных отношениях с противоположным полом, не оттенишь блеском золота.

Утром сели завтракать. Яван поведал, что знает, где хранится спрятанное, и объяснил, как туда пройти. И замолчал.

Какое-то время молчали и остальные, а затем Хелье, видя, что все чего-то ждут, решил — пора брать дело в свои руки. Раз больше никто не желает. Ни Эржбета, ни Яван.

— Вот что, — сказал он, и все посмотрели на него, как по команде, и перестали есть, даже Дир. — Раз мы все, что нужно, знаем, следует составить план дальнейших действий. Совершенно очевидно, что город кишит спьенами.

— Ну да? — удивился Дир.

— Чьими спьенами? — спросил Яван, желая проверить на всякий случай, совпадает ли его мнение с мнением Хелье.

Эржбета промолчала.

— Во-первых, спьенами Неустрашимых, — сказал Хелье. — Это само собой разумеется, этой дряни везде полно.

Эржбета подняла брови и обратилась снова к хлебу, огурцам, грудинке, и яблокам.

— Затем, конечно, есть спьены из Киева, то бишь добрынины ухари, а также из Новгорода. Есть также запад и север, но они нас не очень смущают. И, к сожалению, у самого Васса наверняка есть несколько человек в городе, которые следят за тем, чтобы кто-нибудь не начал следить за Вассом. Так? — спросил он, глядя на Эржбету.

Эржбета кивнула мрачно.

— Если Васс обнаружит, что мы здесь, и поймет зачем, провал обеспечен. Он примет меры. Васс знает в лицо меня и Эржбету.

— Меня тоже, — сказал Яван.

— Жаль. Если он просто увидит кого-то из нас, беда небольшая. Но если он увидит нас всех вместе, вряд ли мы его потом найдем. Посему в город нам следует выйти по отдельности и стараться поменьше попадаться людям на глаза — до того момента, когда мы начнем действовать, а действовать мы будем очень быстро. Единственный, кого не знает Васс — Дир. Учтем это. Далее. Нужен план быстрого ухода из города, на все случаи. Кораблики нам более не подходят.

— Почему же? — спросил Яван.

— Потому что пока мы дойдем до корабликов, погрузимся и отчалим, пройдет немало времени. Нас просто убьют. Странно, что уже утро, а мы все еще живы, хотя даже не удосужились переменить крог, прежде чем завтракать. Есть другой способ, и я о нем позабочусь.

Он выдержал паузу. Никто не возразил. Дир смотрел на Хелье во все глаза.

— Далее, — продолжил Хелье. — Яван вполне мог приехать в Константинополь по своим делам. Меня знает только сам Васс. А вот Эржбету, помимо Васса, могут знать многие из его, Васса, людей. Здесь, в этом городе. Васс здесь не в первый раз — и Эржбета тоже. Не так ли?

Подумав, Эржбета сказала:

— Так.

— Эржбета могла бы не выходить из крога, не из этого, из другого, но приехать в Константинополь и сидеть безвыходно в кроге — подозрительное поведение, а люди болтливы, и несмотря на внушительные размеры города, сплетни распространяются здесь так же быстро, как в Киеве. Поэтому давайте предположим, что она приехала, чтобы приятно провести время с новым любовником. Это, само собой, Дир. Вдвоем они прогуливаются не очень близко к дому, где хранится нужное нам, но и не очень далеко от него. В семи кварталах.

— Это глупо, — сказала Эржбета.

— Почему же? — спросил Дир, неприязненно на нее глядя.

— Да, это глупо, — согласился Хелье. — Зато правдоподобно, как большинство глупостей. Далее. Если все-таки Васс прячет хартии не там, где мы предполагаем, и не зайдет в дом, а явится прямо во дворец, нужно, чтобы кто-то ждал его у входа. Это последняя мера, отчаянная попытка спасти положение, и я бы взял это на себя, но Васс выше и тяжелее меня, и мне, чтобы отнять хартии и скрыться, придется вытащить сверд, что приведет в недоумение дворцовую охрану. А Дир не знает Васса в лицо. Остается Яван. Нужно незаметно встать где-нибудь сбоку, незаметно пойти Вассу наперерез, выяснить, в руке ли у него хартии, в суме ли, в кармане ли, или за пазухой, незаметно вывести его из равновесия, забрать хартии, и уйти. Яван, хотелось бы, чтобы до всего этого не дошло. Но возможность есть. Возьмешься?

— Возьмусь, — согласился Яван.

— Прекрасно. Каким образом ты собираешься это сделать?

— Разберусь на месте.

— Тебе приходилось делать такое раньше?

— Да.

— Хорошо. Далее. Судно императора и сопровождающие корыта появятся на северо-востоке, как обещано, во второй половине дня. Глашатаи тут же разнесут приятную эту весть по городу. Васс выждет некоторое время и пойдет — сперва забрать хартии, затем в Буколеон. Мне и Диру нужно тут же бежать к дому, в котором находится тайник, и схватить Васса там же. Но не раньше, иначе мы себя выдадим. Нам нужен сигнал. И Явану тоже. Сигнал, который все мы увидим, одновременно. Сигнал нам даст Годрик.

Он снова замолчал.

— Каким образом? — спросил Дир.

— Годрик, — позвал Хелье.

Годрик поднялся с пола и подошел к столу.

— Змеев пускать умеешь? — спросил Хелье.

— Змеев? Наверное. Давно не пускал. С детства.

— Видел ли ты Софию?

— Кто это такая?

— Это церковь. Большая такая.

— Та, что у моря?

— Да.

— Тогда видел.

— Тебе нужно будет забраться повыше. Лучше всего к самому куполу. Но так, чтобы тебя не видели. Да? Понял?

— Да. А зачем?

— Ты будешь следить, не входит ли человек, внешность которого мы тебе опишем, в некий дом на некой улице. И если он войдет, ты запустишь змея. Прямо от купола. Подождешь некоторое время, а потом выпустишь веревку и спустишься вниз. И постараешься, чтобы тебя не поймали. А если поймают, не говори им, кто ты.

— Это опасно, — сказал Годрик.

— Да, — сказал Хелье.

— Не хочу, — заупрямился Годрик. — Я не маленький, чтобы змеев пускать. С кошелька придержателем такого договора у нас не было.

— А я вот тебя выпорю! — пригрозил Дир.

— Хозяин мой гневается напрасно, — заметил Годрик.

— Совершенно верно, — подтвердил Хелье. — Все гораздо проще. Если ты не согласишься, твой хозяин просто отдаст тебя мне. Отдашь, Дир?

— С хвоеволием великим, — сказал Дир. — Надоел он мне ужасно. Хамье бриттское.

— Это как же! — возмутился Годрик.

— Так, — сказал Хелье.

— Да у тебя же и денег-то нет никаких.

— Нет.

— Тебе не на что меня содержать!

— Правильно. Поэтому я и не собираюсь.

— А зачем же я буду тебе служить?

— Исключительно из рвения и преданности.

— Нет, так не пойдет.

— Пойдет. Дир, даешь его мне?

— Даю.

— Нет, не надо, — сказал Годрик. — Так и быть. Будем змеев пускать, как дети малые.

— Будем.

— А как он отличит человека на таком расстоянии? — спросила Эржбета с сомнением.

— Да, действительно, — спохватился Дир. — С такой высоты, да так далеко.

Хелье посмотрел на Дира и засмеялся.

— Отличит, — заверил он. — Как ты, Годрик, запустишь змея, слезай вниз и беги к Тибериевым Воротам. Там и встретимся. Яван, если через полчаса после взлета змея Васс не появится у дворца, значит все хорошо, и тебе нужно быстро идти к Тибериевым Воротам. У них мы все и встретимся.

* * *

Патриарх закрыл молитвенник и, не вставая, воззрился на дьякона.

— Слушаю тебя внимательно.

— Прости, что тревожу тебя, патриарх. Там какой-то странный человек… лезет.

— Где и куда лезет?

— Наверх.

— Наверх?

— Под купол.

— Зачем?

— Не знаю.

Патриарха это позабавило.

— Вооружен? — спросил он.

— Нет. Но при нем…

— Что?

— Змей.

— Змей?

— Змей.

— Это который был хитрее всех зверей полевых?

— Нет, — серьезно ответил дьякон. — Каких дети запускают.

Патриарх отвел глаза, стараясь не засмеяться.

— Ну, значит, ему захотелось запустить змея с большой высоты.

— Может и так. Но что же делать?

— А разве нужно что-то делать?

— Ну как же. Он ведь…

— Что?

— Оскорбляет… святыню…

— Чем же?

— Тем, что лезет.

— У тебя, дьякон, дел сегодня совсем нет?

— Как же нет? Много дел. Император возвращается.

— Так тебе есть чем заняться? Помимо ситуации с тем, который лезет?

— Есть.

— Займись.

Дьякон постоял, посомневался, поклонился, и пошел прочь из кабинета. У двери он остановился.

— И все-таки…

— Да?

— Может, позвать охрану?

— Обязательно, — сказал патриарх. — И в Киев еще надо бы сообщить, пусть шлют подкрепление. А то если каждый начнет лазить да змеев пускать… совсем страх потеряли…

— Но все же, Патриарх…

— Не серди меня, дьякон. Мне нужно приветственное слово Базилю говорить, я как об этом подумаю, у меня язык деревенеет. Ужас, как мне Базиль наш опостылел. Может, ты скажешь? Ты скажи!

— Это не входит… в обязанности.

— В мои ведь тоже не входит, а надо. А змеепускателей ловить, наверное, входит — а не надо. Постигаешь?

— Постигаю.

— Ну вот и иди.

Дьякон вышел. Патриарх поднялся со скаммеля и представил себе, как он подходит к Буколеону, как останавливается, как видит Базиля, и стало ему тошно. Пойти, что ли, купить змея, забраться к куполу, да запустить? О! Мысль! На змее написать крупно — «Приветствую тебя, о Базиль!» И всё. Патриарх грустно улыбнулся.

* * *

Ладья императора с эскортом показалась на горизонте в три часа пополудни.

Годрик, сердитый, мрачный, прятался за перилами у самого купола. Он заметил ладью первым в городе и ему стало тоскливо — возможно, скоро придется пускать змея. Ладья двигалась неспеша.

Город совершенно не нравился Годрику. Слишком много больших каменных сооружений, слишком пестрая и бесстыжая толпа на улицах, шум, лошади кругом, цены высокие. Чувствовалось, что охотничьи традиции здесь слабые и примитивные.

Пропащий я человек, подумал Годрик. Вытащив из сапога нож, он попробовал пальцем острие. Единственное оружие. Змей лежал в сложенном виде у ног. Прибьют меня здесь, как не было, подумал он. Памяти не останется. Эх, жизнь!

Он потрогал рукой перила. С мрачной злобой, работая острием, он нацарапал на перилах «Годрик был здесь». Полюбовался. И начал собирать змея. Было мало места, и это мешало.

* * *

За четыре часа до этого Хелье, закинув походный мешок за плечо, пошагал к Тибериевым Воротам, которые находились в юго-восточной части городской стены. При дневном свете город выглядел еще более великолепным, чем ночью. Особенно поражали таверны, траттории, корчмы, кроги — день был теплый, даже жаркий, и столики и лавицы выносили и ставили прямо на улице. Профессионально улыбались посетителям чашники, одетые в специальные балахоны, в каждом кроге своего цвета. Столики чистые, посетители красиво одеты, архитектура прелестная, с выдумкой — арки, фронтоны, портики, балюстрады. Что еще нужно начинающему эпикурейцу? А ведь я, судя по всему, эпикуреец, подумал Хелье. Я бы возле такой таверны, на солнышке, сидел бы днями напролет, беседовал бы с другими посетителями, тянул бы то вино, то пиво, почитывал бы фолиант какой-нибудь. Эх. Не будь Мария княжной, я бы ее сюда привез, и жили бы мы с нею вместе до глубокой старости. В театр бы ходили.

О театре он подумал потому, что оказался рядом с одним из четырех театров Константинополя. Над входом красовались барельефы, изображающие маски. Внутри, подумал Хелье — амфитеатр, небось, сцена, восторженная публика, актеры, идет представление. Интересно, бывают ли представления во время дождя? Или делают перерыв и ждут, пока дождь кончится? Жалко, что времени мало, а то бы я все это разузнал. Какая тут плата за вход?

Он вздохнул и зашагал дальше.

Еще одна интересная деталь — большое количество радостных лиц на улице. Радость — сестра надежды. Константинополь: город надежд. Многие надежды, конечно же, рушатся, но тут же появляются новые. Вообще приятно, когда много людей вокруг, и часть их радуется. Все-таки люди не должны жить разрозненно. Отшельники не правы. Хотя, кто его знает — может, иногда от толчеи нужно отдыхать?

Очень красивые, мощные, высокие дома, с выдумкой построены. Римский стиль, но и местная окраска есть — пестрее всё, праздничнее, несмотря на изящество линий, на резные архитравы, на колонны — вот не припомню, какого ордена, дорического? коринфского? Дьякон мне объяснял когда-то разницу, да я подзабыл с тех пор. А под ногами — отшлифованные камни, теплые.

Вот идет красивая пара, он и она. Он чуть старше, она чуть практичнее, но они рады присутствию друг друга, и наверное им все время очень хочется остановиться и обняться. Может, они свернут в какой-нибудь закоулок и обнимутся. А вот стоит какой-то, хвой его знает, философ, не философ, что-то он такое себе придумал и восхищается придумкой, глаза сверкают, но не смотрят, погружен в себя. А вот торговка спешит на торг с торбой — радостная, разодетая как кукла, смешная. Вот марширует вояка — гордый весь, а сверд такой тяжелый, что кроме как рубить наотмашь — ни для чего не годится. И тоже чему-то рад. А вот явно член городской администрации, под мышкой дощечки, озабочен. Ну, эти никогда ничему не радуются, разве что несчастьям коллег. А вот художник. Нет, действительно художник — стоит с дощечкой и что-то украдкой рисует, может, лица прохожих? Два дьякона спорят. О чем? Поди ж ты, греческий я плохо понимаю, но, вроде, о теологии. У нас в Сигтуне дьяконы спорят о том, кто кому сколько должен. Потому и народ дикий. А вот девочка лет двенадцати просто радуется солнцу. До чего прелестный город, хорла еть!

Один из прохожих заинтересовал Хелье своим видом. Одет прохожий был в ниспадающее прямоугольное. Волосы его, неприкрытые, иссиня-черные, стрижены были коротко, а борода свисала до уровня пупа. Цвет кожи — светло-коричневый, но не загарный, а, очевидно, врожденный. Нос толстый, чем-то отдаленно напоминает носы межей. Глаза глубоко посажены и округлы.

Араб, понял Хелье. Здесь же под боком халифы. Да, ничего себе.

Он остановился, чтобы посмотреть вслед арабу, и к нему тут же обратились по-гречески заискивающим тоном. Хелье обернулся. Перед ним стоял нищий и что-то просил. Хелье сунул ему в руку монету. Нищий монету взял, спрятал, но продолжал просить. Хелье пошел своей дорогой, но к нему присоединились еще двое нищих и затруднили движение. Хелье дал каждому по монете. Они еще некоторое время следовали за ним, но вскоре отстали.

В следующем квартале путь ему загородил еще один нищий, по виду — из варангов.

— Земляк! — действительно, варанг, по-шведски говорит. — Земляк, не обессудь, а! Три дня я ничего не ел! Я кровь проливал за Олофа, Ярислифа, и Базиля, а теперь мне негде жить.

— Пошел в хвиту, — зло сказал Хелье и проследовал напрямую, положив руку на поммель.

Нищий варанг тут же отстал. Хелье стало стыдно. Он повернулся, догнал варанга, от которого пахло перегаром и затхлым потом, и дал ему золотую монету. Варанг несвязно его поблагодарил.

Какое мне дело, думал Хелье с досадой, шагая на юго-запад, правду он говорит или нет. Я не судья, не вершитель судеб, не Бог — мое дело дать, или не дать, когда меня просят. А сам этот пьяный боров, ежели соврал, так это меж ним и Богом все, пусть он Богу объясняет, сколько дней он не ел и за кого чего проливал, и стоила ли игра теперешних его барышей. И ежели вспомнить, откуда у меня у самого деньги есть… честно говоря, и вспоминать не хочется. Мария италийский браслет подарила за то, что я к ней в окно влез, а я продал его межам. То есть, яванову отцу, через Явана. Что честнее — просить, как этот варанг, на улице, или лазить в окна?

Тибериевы Ворота стояли распахнутые настежь. Константинополь вообще плохо охранялся — в хорошей охране не было нужды. Городом в данный момент правило войско Базиля, а с войском шутки плохо заканчиваются.

Хелье вышел за ворота, заприметил конюшни, о которых говорил Эрик, и направился к ним. Остановив первого попавшегося конюха, он осведомился, где искать Гильома Франка.

— Старого Франка?

— Да.

Ему указали направление, и все сомнения в правдивости рассказа Эрика тут же отпали.

Конюх Гильом Старый Франк оказался средних лет конюхом с тусклыми серыми глазками.

— Да? — осведомился он невежливо. — Чего тебе толком надо?

— Мне вскоре понадобятся лошади и повозка, — доверительно сказал Хелье, тщательно подбирая италийские слова. Почему-то он был уверен, что ни скандинавских, ни славянских наречий конюх не знает.

— Ничего удивительного, — ответил Гильом на том же наречии, которым владел гораздо лучше, чем Хелье. — Многим нужно.

— Я еду далеко.

— Это не имеет значения.

— Со мной едут еще четверо.

— И это не важно. Лошади хорошие, повозки новые. Заплатишь по уставу — и езжай себе хоть в Индию.

— Мне в Индию не нужно. Мне нужно в Киев.

— И это можно.

— И мне нужно знать, где искать следующую подставу.

— Подставу? — удивился Гильом. — Какую подставу?

— Саффетта дей кавалли. На тайном хувудваге.

— Говоришь ты, сынок, непонятно. Какие такие тайные хувудваги?

— Страды. Стради секрета. Секрети. Стради, хорла. Вернее, уна страда секрета. Секрето.

— Не понимаю. Ну, ты иди, я занят.

— Нет, ты меня слушай, Гильом. Я еду по поручению, миссионе дипломатика, Неустрашимых.

— Это твое дело, по чьему поручению. Плати и езжай себе.

— Заплачу, не бойся.

— Я и не боюсь.

— Но следующая… стаффетта… локанда… дове си оффрива иль сервицио ди стаффетта дей кавалли должна быть мне известна.

— Ага.

— Я по поручению.

— Очень хорошо. Все, я пошел.

— Гильом, Гильом!

— Все, я сказал.

Сколько сразу планов рушится! Неужто Эрик все это придумал?

Хелье взял Гильома за шиворот и приблизил его лицо к своему.

— Ну вот что, сыр взболтанный. Постарайся понять, пока я тебе глотку не перепилил. Поручение. Неустрашимые. Стаффетта дей кавалли.

Свободную руку Хелье положил на поммель.

— А! — вдруг понял Гильом. — Вот о какой стаффетте ты говоришь! Ну тогда все понятно. Так бы сразу и сказал. Отпусти меня, милый человек. Да. Есть такое. А только ничего не могу тебе сказать, пока не увижу знак.

— Какой знак?

— Идентифицирующий. Неустрашимые имеют при себе знаки.

— Письмо, что ли?

— Можно и письмо. Но лучше знак. А то я ничего не смогу.

— Что же это за знак такой?

— Не знаю.

Точно, вспомнил Хелье, Эрик упоминал какой-то знак. Подумав, он взялся за сверд.

— На цепочке, — объяснил Гильом. — Серебряный.

Вот тебе на.

— Будет тебе знак.

— А когда будет знак, тогда и будет — как говоришь? Подстава. Стаффетта.

Подстава, подумал Хелье, будет в любом случае. Придет Дир, и если подстава начнет вдруг не быть, он, Дир, просто на Гильома сядет. И будет сидеть на Гильоме до тех пор, пока подстава снова не вернется в бытие.

Удовлетворенный удачным исходом дела, Хелье вернулся в город и тем же путем направился к крогу. Купол Софии был хорошо виден, и змея над ним пока что не было.

Дойдя до театрального входа, Хелье остановился и прикинул, будет ли виден ему змей над куполом из амфитеатра, и решил, что будет. Наверное, у меня теперь такое же радостное лицо, как у многих местных, подумал он, подходя к привратнику. Привратник держался с достоинством. Хелье осведомился у него по-славянски о плате за вход, получил ответ по-гречески, не понял, дал привратнику монету, не получил сдачи, и вошел во внутрь.

Дневное представление было в самом разгаре. Амфитеатр поразил Хелье гигантскими размерами. Тут и там виднелись на разных уровнях свободные места. Хелье забрался повыше, чтобы видеть купол Софии, сел, и попытался сходу вникнуть в действие. Сходу не получилось.

Актеры перемещались по круглой сцене, подавали реплики, публика время от времени реагировала, то заходясь смехом, то сочувствуя и возмущаясь. Одеты действующие лица были в современные, но не греческие, а римские костюмы, хотя у некоторых имелись в наличии античные щиты и широкие декоративные сверды. Такими свердами только мух давить. Все актеры были в масках, и, очевидно, цвет масок должен был символизировать характер, социальный статус, и даже, показалось Хелье, половую принадлежность, персонажей.

Комедию давали, конечно же, по-гречески. Хелье, знавший около сотни греческих слов, не понимал почти ничего. Он только уяснил, что главный герой — холоп, любящий позубоскалить над господином, и что оба они влюблены в одну и ту же девушку, которую изображал мальчик-подросток в белой маске. Возможно, предположил Хелье, греческий перевод римской пьесы стилизован под античность. Произнося реплики, актеры отчаянно жестикулировали, иллюстрируя свои чувства и поясняя мысли. Досмотрев и дослушав сцену до концовки, Хелье поводил глазами по амфитеатру и нашел неподалеку от себя зрителя с более или менее скандинавским лицом. Хелье тотчас пересел к нему. Зритель оказался славянином из Турова, живущим в Константинополе девятый год. Он объяснил Хелье, что комедия эта написана римским драматургом Теренцием много веков назад, но несколько изменена, чтобы было современнее.

— Почему тогда просто не придумать современную комедию, вместо того, чтобы менять Теренция?

— Наверное, никто не умеет. Кроме того, Теренций хорош тем, что любой актер знает все его комедии наизусть. Это очень удобно, когда они репетируют.

— Что значит — репетируют?

— Играют без зрителей.

— Зачем?

— Это как упражнения. Чтобы не на представлении со зрителями все сделать правильно.

Точно, подумал Хелье. Вот ведь я тупой какой — конечно, они сперва упражняются, а иначе они просто будут друг на друга наталкиваться на сцене. Или один будет говорить медленно, а другой быстро, и тогда все пойдет прахом. Вообще все это ужасно интересно. А над куполом Софии кто-то запустил змея. Кто это до такого додумался?

Через мгновение он сообразил, кто именно додумался до такого и, не попрощавшись и не поблагодарив славянина из Турова, кинулся к проходу и побежал вниз.

Сколько же это он там уже болтается, этот змей, не опоздал ли я? Кретин, дите малое, любитель театра!

Дир стоял на противоположной от входа в дом стороне Посейдонова Прохода, точно напротив нужной двери. Куда делась Эржбета — неизвестно. Нельзя было терять момент. Действуя по вдохновению, Хелье махнул Диру рукой, чтобы тот подходил ближе, а сам, поправив походный мешок на плече, направился прямо к двери, возле которой помещался, закрывая собою вход, какой-то негодяй, очевидно нанятый Вассом.

— Тебе чего? — спросил негодяй неприветливым тоном.

— Дир, — позвал Хелье негромко.

Дир подошел и дал негодяю по морде. Негодяй упал.

Одновременно вытащив сверды, Хелье и Дир вбежали в дом. Налево — помещения первого этажа. Светло и просторно. Пусто. Прямо — лестница. Хелье взбежал по ней, и Дир взбежал за ним. Справа — помещение, арки, четверо ухарей. Слева — помещение, арки, Васс, поспешно что-то складывающий в дорожную суму.

Хелье кинулся налево, и Дир последовал за ним.

Васс поднял голову, посмотрел в угол, где на ховлебенке лежал сверд, и сделал движение. Хелье преградил ему путь.

— Хартии в суме? — спросил он.

— Сколько вам двоим нужно? — быстро спросил Васс. — Тысячу сапов? Две тысячи? Ко мне! — крикнул он по-гречески.

Четверо сделали попытку устрашающе ворваться в комнату, но проем пропускал только двух. Дир парировал удар сверда и сбил одного из врывающихся с ног. Второй врывающийся споткнулся о первого и упал.

Один из нападавших, увидев происходящее, вернулся в помещение справа. Оставшийся замер в проеме и, когда Дир шагнул к нему, побежал вниз по лестнице. В этот момент из помещения справа вылетела стрела и свистнула рядом с ухом Хелье. Схватив левой рукой стул и прикрываясь им, как щитом, Дир отправился в направлении источника выстрела. Хелье приставил острие сверда к горлу Васса.

— Пять тысяч, — предложил Васс.

— Хартии в суме?

— Семь тысяч.

Хелье протянул руку к суме.

— Десять. Каждому.

Васс отдал суму.

— Ты совершаешь большую ошибку, — сообщил он.

— Амулет.

— Ты…

— Давай сюда амулет, хорла!

Васс отступил на шаг и вдруг нырнул под локоть Хелье. Хелье отскочил в сторону, а Васс, кинувшись в угол, схватил сверд.

— Это ты зря, — сказал Хелье.

— Смерть твоя пришла, сопляк, — объяснил Васс. — Следовало соглашаться на предложение. Кто знает, может быть я и заплатил бы тебе.

— Теперь уж ничего не поделаешь, — ответил Хелье.

Васс атаковал его так яростно, как будто очень спешил куда-то и хотел покончить с противником как можно быстрее. После первых пробных ударов и обманных движений Хелье уяснил, что имеет дело с опытной рукой. Клинки заходили вверх, вниз, горизонтально, вперед и назад, время от времени сталкиваясь со зловещим скрежетом. Противники несколько раз сменили позиции. Но вот Васс сделал обманное движение, ступил чуть в сторону, и нанес сокрушительный удар. Сверд вонзился в пол и в тот же момент поммель упал обухом ему на затылок, и он, распростершись на полу, замер. Хелье ногой отодвинул подальше выроненный противником сверд, открыл свой походный мешок, кинул в него суму Васса, наклонился над потерявшим сознание и рывком сдернул с его шеи амулет.

— Дир, — позвал Хелье.

Дир с кем-то разделывался в соседнем помещении. Услышав зов, он быстро закончил дело и присоединился к Хелье.

Выбежав на крыльцо, Хелье чуть не получил лезвием в ребра, увернулся, перекатился, и крикнул Диру, чтобы тот не выходил. Нападавший ринулся было к Хелье и вдруг упал вперед. Из спины у него торчала стрела.

Хелье посмотрел вокруг, ища глазами нежданного союзника, но никого не увидел кроме какой-то нищей старухи, ковыляющей прочь шагах в семидесяти.

Дир вышел на улицу, вложил сверд в ножны, и с интересом посмотрел на человека, лежащего лицом вниз со стрелой в спине.

— Все, — заключил Хелье. — Идем к Тибериевым Воротам. А где Эржбета?

Дир посмотрел в сторону, покусал губу, и признался:

— Ушла куда-то.

— Как это — ушла?

— Сказала, что сейчас придет, или придет к Тибериевым Воротам. Я только хотел ее спросить, чего это она задумала, а ее уж нет. Я было начал ее искать, а тут вижу — змей.

— Вот же неуемная баба, — зло сказал Хелье.

* * *

Эржбета выждала час после взлета змея, вышла из-под портика, под которым стояла, никем не замечаемая, и направилась к дому, который хорошо знала. Не к тому, в котором Хелье и Дир разделывались с Вассом, а к другому, памятному ей по прошлым посещениям города. Хелье — ловкий парень, и в успехе задуманного Эржбета почти не сомневалась. У Васса забрали все, что нужно было забрать. Терять Вассу теперь было больше нечего, никто за ним не следил, и он вполне мог посетить этот дом, в котором они с Эржбетой провели столько веселых дней и ночей.

И она не ошиблась. Двое охранников стояли у двери — другие, те, из прошлых времен. Ее узнали и пропустили внутрь.

— Что тебе нужно?! — крикнул Васс, увидев Эржбету.

— Не кричи. Мы оба в дурацком положении, и оба вынуждены искать новых хозяев, — сказала она спокойно. — Надеюсь, на этот раз мы найдем себе разных работодателей и не поссоримся.

— Зачем ты вообще все это затеяла? Где хартии? Где амулет?

— Я не хотела, чтобы ты подумал, что я совершенная дура. Ты погубил Марию, но извлек из этого дела выгоду. Думал, что извлек. Думал, что Базиль сразу возьмет тебя к себе. Я об этом знала — что, по-твоему, я должна была делать? Я сделала так, чтобы у тебя не было передо мною преимуществ.

— Я не погубил Марию.

— Ты прекрасно знаешь, что погубил. За пять дней в Киев просто не успеть.

— Так что тебе от меня нужно?

— Ничего. Но мы расстаемся — возможно навсегда. Ты ничего не хочешь ни сказать, ни сделать?

Васс криво улыбнулся.

— Сделать?

— Я не шучу. Другого случая у нас, возможно, уже не будет.

Васс улыбнулся широко.

— Ты права, — сказал он. — Посиди здесь, я предупрежу охрану, чтобы никого не пускали.

Он вышел и спустился вниз. Эржбета прошла в спальню. С этой комнатой было связано у нее очень много приятных, почти счастливых, воспониманий. Обстановка за годы не изменилась. Прямоугольник от света, проникающего через высокое окно, высветил знакомый узор на полу — витиеватые стилизованные лилии. Деревянная подпорка в виде коринфской колонны возле ложа. Прикроватный столик, на котором тогда, когда они с Вассом целыми днями не покидали ложе, всегда стояло блюдо с ягодами.

Васс вошел в спальню, подошел к ней и поцеловал ее в губы, и она ответила на поцелуй. Они опустились на ложе. Продолжая целовать ее, Васс откинулся на спину. В тот же момент он почувствовал острие ножа у своей груди.

— Ты ничтожный трус, — сказала Эржбета тихо. — Продажная тварь. Предатель.

— Что ты, что ты… Эржбета!

— И нет тебе прощения.

Лезвие вошло в грудь Васса по рукоятку. Он вскрикнул и через несколько мгновений замер.

Эржбета подождала еще немного, затем издала несколько протяжных стонов, чтобы услышали охранники, вскрикнула и поднялась с ложа. Васс лежал неподвижно, глаза закрыты. Женщина тихо вышла из комнаты, демонстративно оправляя на себе одежду, и стала спускаться по лестнице. Но ей не дали выйти самой. У самого выхода ее схватили за руки с двух сторон, пихнули в рот кляп, накинули на голову мешок, кисти рук связали за спиной.

На улице стояли густые сумерки. Один из охранников Васса подогнал ко входу открытую повозку, запряженную резвой лошадью. Вдвоем они подняли Эржбету и опустили горизонтально на дно повозки. Один из них тут же сел рядом с ней и прижал голову Эржбеты к полу. Второй взялся за вожжи. Повозка устремилась к Буколеону но, не доезжая до него, повернула на северо-запад, проехала обе пары ворот, точно следуя давешнему приказу Васса — они ведь не знали, что его больше нет в живых — и повернула еще раз — к Золотому Рогу.

* * *

Дворцовая охрана за те пять лет, что Яван, он же военачальник Ликургус, не бывал здесь, сменилась почти полностью, да и сам Яван изменился значительно. Огненно-рыжие волосы его потемнели, приобрели каштановый оттенок с медным отливом. Короткая борода и усы погустели, плечи и грудь раздались, а зеленые глаза утратили жестокий блеск и потеплели. Яван был молод и деятелен, но он был другой, и не очень опасался, что его узнает охрана.

Свита Базиля — иное дело. Бессменные военачальники, одним из которых он был когда-то сам — эти помнят его хорошо. Когда Базиль в окружении этой своей свиты шел по широкой аллее к Буколеону, Яван счел благоразумным спрятаться за колонну. Император и свита проследовали внутрь дворца.

Вскоре над куполом Софии взлетел и запрыгал на ветру змей. Яван улыбнулся. Придумка Хелье ему нравилась.

Прошло около часа, и Яван решил, что Хелье с Диром сделали все, что нужно, и ждать Васса больше не надо.

Человек обязательный, Яван направился к Золотому Рогу. Хелье решил ехать по земле, но водные люди не были в этом виноваты, и им следовало заплатить, как обещано. Обнадеженные значительным авансом, они бездельничали целый день вместо того, чтобы куда-нибудь плыть и кого-нибудь грабить, зарабатывая таким образом себе и, в случае некоторых, своим семьям, на жизнь. Не амортизировался такелаж — страдало корабельное дело. Не терялись и не тупились ножи — страдали оружейники. Все это требовало компенсации, или, как стали говорить несколькими веками позже, возникла требующая оплаты неустойка.

Яван направился в порт. Сгущались сумерки.

Пройдя Роговы Ворота, также неохраняемые, как любые ворота в этом городе, и выйдя на пристань, Яван без труда нашел нужное судно, попросил дежурившего на пирсе пирата, чтобы тот позвал капитана, заплатил за простой, хлопнул капитана по плечу, и пошел обратно к Роговым Воротам. На несколько мгновений Яван задержался у таверны, раздумывая, не выпить ли ему киевского бодрящего свира, который был в то десятилетие в большой моде повсеместно, как и вообще все киевское, решил, что не надо, и уже направился было дальше, как вдруг, заприметив что-то, остановился и вернулся к таверне. Стоя у стены, под навесом, невидимый с пристани, Яван заприметил то, что видел множество раз до этого — продажу рабыни пиратам. Вот только рабыня была на этот раз не совсем обычная.

Эржбету вытащили из повозки и показали капитану, сняв на несколько мгновений с ее головы мешок. Яван услышал хохот капитана. Сомнений в том, что это именно Эржбета, которую он узнал по осанке и телосложению, больше не было. Капитан расплатился и передал Эржбету своим подручным, которые тут же поволокли ее на палубу и затем в трюм. Привезшие новую рабыню тут же уехали на своей повозке, а Яван задумался.

Можно было вернуться и обвинить капитана в вероломстве. Пассажиров, пусть и бывших, пусть за них уже заплачено, не обращают в рабство — это нарушение кодекса чести, хотя, конечно, никакой чести у пиратов никогда не было, что бы они по этому поводу не думали и не пели, и как бы не бахвалились.

Можно было попытаться выкупить пленницу, но Яван, не будучи по натуре ни чересчур злопамятным, ни меркантильным, все же очень хорошо помнил главное зло, причиненное ему Эржбетой, зло, изменившее всю его жизнь, и не горел желанием платить за ее свободу сумму, на которую ремесленник, обремененный семьей из десяти человек, может безбедно прожить год.

А можно было просто уйти.

И Яван просто ушел.

Размеры города давали предприимчивым людям возможность заняться, чуть ли не в первый раз в истории, внутригородским извозом. Сразу за Роговыми Воротами три владельца повозок предложили Явану свои услуги. Выбрав одного из них, бывший военачальник быстро прибыл на противоположную окраину, к Тибериевым Воротам. Хелье и Дир его уже ждали. Годрик стоял в стороне, любуясь гуслями.

— Едем, — сказал Яван.

— Нет еще, — откликнулся Хелье. — Эржбета куда-то пропала.

— Не пропала. Ее продали в рабство. Нашим знакомым.

— Не до шуток, — заметил Хелье.

— А я и не шучу.

— В рабство? — переспросил Дир. — Ничего себе…

— Да уж, — сказал Яван.

— Что же теперь делать? — спросил Дир, глядя несколько озадаченно на Хелье.

— Ничего.

— Ничего, — подтвердил Яван. — Что же тут можно сделать? Тут уж ничего не сделаешь.

— Как это — ничего?

— Ничего. К справедливости пиратов взывать глупо. Выкупить ее у нас денег не хватит, мы поистратились.

— Ну, просто отбить ее у них. А? Яван? Хелье? Чего замолчали?

— Это те самые, что нас сюда везли, да? — спросил Хелье.

— Они, — подтвердил Яван.

— Их двадцать с лишком, Дир, — сказал Хелье. — А нас трое. Четверо, если с Годриком.

— Годрик умеет драться.

— С пиратами драться не буду, — заявил Годрик.

Все-таки наверное придется попытаться, подумал Хелье. Жаль. Так ей и надо, гадине. Убийца.

— Так ей и надо, убийце, — сказал Яван.

— Вы по-моему не в себе, ребята, — возмутился Дир. — Где это видано, чтобы спутника в беде бросали? Сразу видно, кто вы такие — варанг да меж! Сигтунец да ковш! Это что, тоже часть общемирового межеского заговора — бросать попутчицу, да еще и беззащитную?

Хелье и Яван одновременно фыркнули презрительно.

— И неча мне тут фыркать! — сказал Дир строго. — Что бы она ни делала раньше, сейчас она беззащитная. Хорошо. Если вы оба трусы…

На него строго посмотрели.

— …или просто равнодушные твари и скоты, мать вашу хорлу еть, я пойду один. Поеду. Ее выручать. А вы здесь подождите. Если не вернусь к полуночи, езжайте в Киев без меня.

Он пошел к конюшням, и вскоре они услышали, как он кричит строго на конюха.

— Надо ехать, — решил Хелье.

— Да, — согласился Яван. — А как не хочется! Вот ведь стерва — сама же и напросилась. Сказано ей было рядом с Диром ходить. И Дир, дурак, тоже хорош — сам же ее от себя отпустил, а теперь мы должны рисковать.

— Нет в мире справедливости, — пожаловался Хелье печальным тоном. — Что ж, поедем. Иначе все пойдет прахом, не так ли.

Они направились к конюшням.

— Что же это вы меня, разыгрывали, что ли? — спросил Дир просветленным голосом.

Интересно все-таки, подумал Хелье, кто это так ловко уложил стрелой в спину того дурака, который на меня напал по выходе из дома Васса? Нет, не может быть. Не может женщина так стрелять.

Конюху заплатили и оставили в залог Годрика. Хелье спросил, где шляется Гильом Старый Франк. Оказалось, он до полуночи не вернется.

— Ну вот, теперь я себя не так глупо чувствую, — сказал Хелье. — Время-то, оказывается, есть. Едем выручать спутницу, рисковать шкурой, кормить крабов на дне Золотого Рога, а так бы просто беспутно сидели в траттории и пили всякую дрянь.

— Но Дир все равно глуп, — заметил Яван, вскакивая в седло.

— И неотесан, — добавил Хелье, сидя в седле. — Варанг, меж — надо же. Эй! Ростовская рожа! Чего копаешься!

Дир присоединился к друзьям. Годрик присел в углу конюшни с тремя походными мешками и гуслями, и задремал.

За два квартала от крога, в котором они ночевали, Хелье махнул подельникам рукой и свернул в проулок, ведущий на параллельную улицу.

— Ты куда? — крикнул Яван.

— У крога нас наверняка ждут, — откликнулся Хелье.

Ишь ты, подумал Яван. Все учитывает парень.

Кто это нас ждет, подумал Дир, но не стал возражать.

У Роговых Ворот давешний возница стоял в ожидании клиентов. Хелье и Дир спешились.

— Возьми поводья, — велел Яван вознице. — Подержишь коней до нашего возвращения. Мы быстро. Вот тебе задаток.

Возница поймал монету на лету.

— А ты что же? — спросил Дир.

— А я на лошадке, — ответил Яван. — Люблю лошадок. У меня с ними понимание взаимное. Идите вперед.

— План… — начал было Хелье.

— Внезапность, — сказал Яван. — У нас был трудный день, мы все устали. Любой план провалим.

— Что ж, внезапность так внезапность.

Хелье и Дир пошли быстрым шагом. Только один пират сидел на берегу. Остальные, примерно половина команды, сидела и полулежала на палубе. Вторая половина, очевидно, бесчинствовала где-то в городе. Посланцы Марии подошли к краю пирса. Пират поднялся.

— Чего надо? — спросил он по-гречески.

Ни Хелье, ни Дир не понимали по-гречески, поэтому Дир просто столкнул пирата в воду. Тут же оба выхватили сверды и одновременно прыгнули на палубу. Пираты засуетились и начали подниматься на ноги. Раздался топот копыт. Не Яван, но грозный военачальник Ликургус, со сверкающими глазами, с обнаженным клинком, галопом подлетел к судну. Лошадь перескочила на палубу, заскользила, и встала на дыбы, опрокинув стразу двух пиратов. Накинувшиеся было на Дира и Хелье слегка растерялись, и трое из них тут же упали за борт — двоих выбросил Дир, одного Хелье. Остальные пятеро успели выхватить сверды и поднять топоры. Лошадь Явана металась по палубе и казалась неуправляемой, хотя на самом деле управлялась очень умелой рукой. Еще один пират упал за борт. Один из оставшихся примерился свердом, целясь лошади в ногу, но Дир схватил его сбоку и швырнул в ноги остальным, и навалился на всю группу. Хелье, не теряя времени, выхватил из стенного крепления ховрег и спустился в трюм.

Проснувшийся дежурный только к этому моменту собрался выходить из трюма. Хелье оглушил его поммелем. Звякнули ключи. Хелье поддел их свердом и, оттопырив мизинец руки, держащей ховрег, нацепил на него всю связку.

Помимо еще не проданных рабов и рабынь, в трюме наличествовали двое пиратов, развлекающихся с рабынями, но в данном своем очень пьяном состоянии и неудобном положении они не могли оказать серьезного сопротивления. Хелье оглушил обоих.

Эржбета оказалась прикованной к стене в самом дальнем конце трюма. Она поднялась ему навстречу. Хелье вложил сверд в ножны, присел возле нее на корточки и попробовал один из ключей. Затем второй. Третий ключ подошел.

— Вперед, — сказал он.

Из полумрака на него смотрели чьи-то умоляющие глаза. Земля Новгородская, вспомнил Хелье.

— Стой, — сказал он.

Эржбета остановилась. Хелье присел рядом с новгородкой.

— Ты всех будешь освобождать? — спросила Эржбета.

— Нет, только ее. А если ты будешь говорить мне под руку, — огрызнулся Хелье, подбирая ключ, — то закую тебя опять. Ты смотри у меня.

Новгородка попыталась помочь — поддержать цепь, повернуться, чтобы Хелье было удобнее — в общем, начала мешать.

— Еще раз двинешься, оставлю тебя здесь, — пообещал Хелье.

Яван конный и Дир пеший охраняли палубу от попыток пиратов забраться на нее. Двое пиратов вплавь добрались до соседнего пирса, вылезли на него, но не спешили подходить.

Новгородка хромала и двигалась с трудом.

— Яван, возьми ее, она еле идет, — сказал Хелье, выбираясь из трюма на палубу.

Яван наклонился с седла, взял новгородку под мышки, и усадил перед собой.

— Бежим, — сказал Хелье.

Возница получил обещанную ему сумму. Хелье и Дир вскочили на коней, Эржбета забралась на круп позади Хелье.

— К Софии, — сказал сигтунец.

— Зачем? — спросил Яван.

— Не на Русь же мы ее повезем.

— Кого?

— Которая перед тобою сидит. Мы ведь спешим, не так ли.

У Софии Хелье спешился и стащил с помощью Явана новгородку с седла. Он и Яван одновременно поморщились. Пахло от нее отвратительно, соображала она плохо, и проявляла невнятное беспокойство. Положив ее руку себе на шею, Хелье втащил ее по ступеням к главному входу и несколько раз стукнул в дверь ногой. Ничего не произошло. Пришлось стучать поммелем.

Наконец загремели засовы и тяжелая дверь медленно отворилась. Сонное лицо дьякона высунулось в проем. Спешившийся и подошедший Яван сказал по-гречески:

— Эту женщину украли пираты.

— Она из благородной семьи, — подсказал Хелье.

— Она из благородной семьи, — перевел Яван. — Пусть она проведет здесь ночь, а наутро, помолившись и помывшись, расскажет вам, кто она и откуда, и вы решите, что делать дальше.

— Может, лучше в крог ее отведете? — засомневался дьякон.

— Что он говорит? — спросил Хелье.

— Говорит, что лучше ее в крог отвести.

— Скажи ему, что тоже самое ему скажет Святой Петр у ворот Рая.

Яван перевел. Хелье наклонил голову и саркастически посмотрел на дьякона. Освобожденная не понимала, что происходит, и полными беспокойства глазами смотрела то на дьякона, то на Хелье, то на Явана.

— Как зовут тебя, добрая женщина? — спросил дьякон сварливо.

— Иоанна, — неожиданно ответила новгородка.

— Ну вот видишь, все и устроилось, — сказал дьякону Хелье.

Яван перевел.

— Я должен поговорить с патриархом, — возразил дьякон.

Яван перевел. Хелье разозлился.

— Ага, — сказал он. — Здесь есть поблизости дом, где живут послы Папы Римского. Сейчас мы ее туда отведем… Яван, переводи… они с удовольствием ее примут, после чего мир узнает, уж мы об этом позаботимся, как поступает с попавшими в беду церковь Константинополя, и чем ее прием отличается от приема, оказываемого Римской Курией.

Дьякон злобно посмотрел на Явана. Яван сделал круглые глаза и пожал плечом, имея в виду, что его дело маленькое, он просто толмач. Тогда дьякон злобно посмотрел на Хелье.

Самостоятельные решения ему приходилось принимать редко, и этим положением он был весьма доволен. Нет, он не видел ничего предосудительного в оказании помощи этой женщине. Более того, оценив ее потрепанный вид и полные беспокойства глаза, он ее пожалел. Но что, если решение приютить ее окажется неправильным и он получит от начальства нагоняй? Тем не менее, дьякон занимал достаточно высокий пост в церковной администрации, чтобы понимать — Курия Романа не замедлит воспользоваться любым случаем, чтобы представить константинопольскую ветвь папской администрации в глупом виде, и ответственность ляжет на него, дьякона. Его пошлют миссионерствовать в дикие страны, может даже к персам — кому такое понравится?

— Хорошо, — сказал он. — Давайте ее сюда.

Иоанна едва не упала, когда Хелье передавал ее дьякону. Сердце дьякона окончательно переполнилось жалостью. Он поддержал женщину и, будучи менее брезглив, чем Хелье и Яван, не обратил никакого внимания на запах. Он ввел ее в Софию, придержав дверь ногой.

— Хороший человек, — серьезно сказал Яван.

Хелье пожал плечами.

До Тибериевых Ворот они добрались без приключений. Эржбета соскользнула с крупа лошади Хелье. Конюх заворчал и запричитал по поводу состояния коней — кони были в поту и пене.

— Гильом Старый Франк вернулся? — спросил его Хелье.

— Ты только посмотри, что вы сделали с конями, — сказал конюх.

Хелье схватил его за шиворот.

— Да, вернулся. Вон он, в центральных стойлах.

— Дир, — позвал Хелье.

Вдвоем они подошли к Гильому. Хелье вытащил из кармана серебряный амулет на цепочке и покачал им возле галльского носа конюха.

— Двадцать пять аржей вот по этой страде, — объяснил конюх. — Смотрителя зовут Аристарх.

— Если не двадцать пять, а двадцать семь или двадцать три, и если его зовут не Аристарх, мы вернемся, — пообещал Хелье.

Конюх поджал губы.

В повозку впрягли двух молодых игривых топтунов. Яван сел подальше от Эржбеты. Дир отчитал Годрика и дал ему вожжи, а сам пристроился у борта повозки, завернул голову в сленгкаппу, и уснул.

Чуть за полночь Хелье сменил Годрика и повозка пошла быстрее. Двадцать пять аржей преодолели еще до светла. Показалось селение. Конюх Аристарх оказался местным смердом, содержавшим по совместительству конюшню и большой дом с несколькими пустыми комнатами наверху. Неустрашимые были предусмотрительны. Амулет Аристарха сразу удовлетворил, и он стал распрягать лошадей.

— Вы можете пока что отдохнуть наверху, — сказал он.

Дир и Яван не возражали. Хелье посмотрел на Эржбету.

— Торопиться некуда, — сказала она. — Время есть. Больше, чем нужно.

Разошлись по комнатам. Хелье растянулся на льняной простыни — Неустрашимые располагали значительными средствами.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ. ПРЯДЬ О СПАСЕНИИ

Он сразу уснул, а проснулся от того, что почувствовал чье-то присутствие рядом. Открыв глаза, он увидел Эржбету, сидевшую на краю постели.

— Я тебя не поблагодарила, — сказала она. — Ты меня спас. Меня никто никогда не спасал. А ты спас.

Хелье закрыл глаза и снова уснул. Эржбета снова его разбудила, на этот раз поцелуем в губы. Истома прошла по телу медленной теплой волной. Эржбета поцеловала его в шею. Очевидно, именно в этот момент в Хелье окончательно проснулись все чувства, и он ощутил неприятный запах, исходящий от тела женщины. Могла бы и помыться, тут недалеко ручей.

Он сел на постели.

— Давай проведем здесь весь день, — сказала она, развязывая ему тесемки на рубахе.

— Мы же спешим.

— Нет.

— Нет времени.

— Есть. Сколько угодно.

— Мария там…

— Не волнуйся.

— Я не волнуюсь. Но есть поручение, и его нужно выполнять.

— Поздно, — сказала Эржбета.

— Что — поздно?

— Мы опоздали.

— Не понимаю.

Он отодвинулся от нее.

— Что значит — опоздали?

Эржбета заколебалась.

— Говори, — потребовал Хелье.

Эржбета вдруг оскорбилась, отодвинулась от него, и посмотрела злобно.

— Встреча Неустрашимых назначена на восьмой день месяца, — сухо сказала она. — Восьмой день наступает через три дня. За три дня мы в Киев не успеем.

— Три дня!

— Да.

— И что же?

— Мария не придет на встречу.

— Потому, что она заперта в светелке?

— Не будь наивным. Вся охрана терема кормится за счет Марии. Если бы она хотела выйти из светелки, она смогла бы это сделать в любой момент. Но она не захочет.

— Почему?

— Она думает, что сможет таким образом спастись.

— От чего?

— От возмездия.

— Какого еще возмездия?

— Всякий, взявший на себя ответственность участвовать в событиях как член одного из шести семейств, должен на встречах предъявлять доказательства, что он имеет на это право.

— Какие?

— Амулет.

— А если не предъявит?

— Подлежит уничтожению.

Хелье вздрогнул.

— Марию убьют прямо в светелке, — сказала Эржбета холодно и жестко. — Мы не можем ей помочь.

— Что-то ты не то говоришь, — возразил Хелье. — До Константинополя мы доехали в два раза быстрее, чем любой гонец. За шесть дней. Если встреча назначена через три дня, не означает ли это, что у нас было всего девять или десять дней на все, с самого начала?

— Да.

— Но это же глупо. Понятно, что мы не успевали. Ты об этом знала.

— Нет.

— Что — нет?

— Не знала.

— Как это — не знала?

Эржбета колебалась.

— Я думала, — сказала она наконец, — что Константинополь ближе.

Не сплю ли я, подумал Хелье. Вроде нет, не сплю.

— Ты же бывала в Константинополе раньше.

— Да, — мрачно согласилась она. — Но раньше мне не приходилось лететь туда, сломя голову. Я каждую ночь где-нибудь останавливалась, а днем ехала неспеша.

— И ты подумала…

— Что если поспешить, то мы успеем. Я ошиблась.

— А когда ты поняла, что не успеем?

— В Корсуни. Бывают неудачи…

— К лешему философию. Три дня?

— До встречи Неустрашимых?

— Да.

— Три с небольшим. Встреча в полдень четвертого дня.

Хелье сполз с ложа и распрямился, потягиваясь. Сонный, он соображал с задержками, и это его раздражало.

— Три дня, — повторил он, натягивая сапоги.

— Что это ты? — спросила Эржбета, все еще сидя на постели. — Собрался куда?

Хелье не ответил. Проверив содержимое мешка и убедившись, что хартии и амулет на месте, он опоясался свердом и вышел. Эржбета вышла за ним. Не стучась, Хелье зашел в комнату Явана. Яван бормотал и ругался во сне. Хелье тронул его за плечо.

— Яван. Слушай внимательно.

Яван сел на постели. Свет от свечи, которую держала стоящая в дверном проеме Эржбета, падал на бледное заспанное лицо.

— Нужно спешить, — сказал Хелье. — И я спешу. Один. Объяснять некогда. Не торопись, езжай малой скоростью в Киев. Там и встретимся. Если Эржбета чего-нибудь выкинет, сверни ей шею, она мне надоела. Дира в обиду не давай. Всё.

— Куда ты?

— Эржбета тебе все объяснит. А если заупрямится, выколи ей глаз. Пусть идет к болгарам.

Хелье прошел к двери и так посмотрел на Эржбету, что она сама посторонилась, давая ему дорогу.

В конюшне он разбудил Аристарха, дал ему монету, спросил о местонахождении следующей подставы, получил вразумительный ответ, сам оседлал лучшего коня, вскочил на него, и галопом вылетел на тропу, которая вскоре вывела его к хувудвагу, идущему вдоль побережья. Ехать предстояло через выжженные Базилем земли болгар где, в связи с потерей общего контроля над страной, хувудваги наверняка кишели разбойниками, но другого выхода не было.

* * *

Мария проснулась на рассвете и еще раз перечла письмо, прибывшее в светелку ночью таинственным образом, когда она дремала у окна. Кто-то проник в светелку. Кто-то. То, что пребывание в светелке вовсе не уменьшает опасность, Мария знала. И все-таки иллюзия лучше, чем отчаяние. Но вот и иллюзия разрушилась.

«В связи с событиями в Вышгороде», —

говорилось в письме, —

«встреча переносится в Пыльный Конец, в известный крог. Время остается неизменным».

Подпись отсутствовала, но писано было рукой Эймунда. Мария хорошо знала этот почерк.

Где же Эржбета и Хелье? Ведь Эржбета мне обещала, а Хелье такой преданный и действенный. Неужели они оплошают? Опоздают? Не сумеют? Девять дней прошло — за девять дней можно добраться до края света и вернуться, а Константинополь совсем рядом!

Может, на них напали по пути. Может, Васс сумел от них ускользнуть. Может, спьены Владимира приняли меры. Встреча — сегодня в полдень. Я погибла. Я погибла. Надежды нет. Никто не придет. Никто не спасет. В полдень! До Пыльного Конца еще дойти надо, а это целых полчаса. А уже рассвет! И уже три дня я мучаюсь, и тревога все нарастает, и некому довериться.

Через два часа после рассвета раздался стук в дверь. Мария вздрогнула всем телом. Но это всего лишь холопка принесла завтрак.

Пришел холоп — чистить нужник.

— Послушай, — сказала Мария.

— Да, княжна.

— Позови-ка мне охранника, который за дверью.

Охранник, молодой красивый парень, вошел и почтительно остановился у двери.

— Как тебя зовут?

— Сольдей.

— Сольдей, ты был когда-нибудь в Константинополе?

— Нет, княжна. Сожалею об этом. Говорят, очень красивый город.

— А знаешь ли кого-нибудь, кто был?

— Как же, знаю. И вояк, и купцов.

— Сколько туда ходу?

— Недели две или три, княжна.

— А если очень спешить?

Сольдей задумался.

— Ну, — предположил он, — ежели уж очень поспешать… Дней десять-двенадцать, наверное.

— Туда и обратно?

— Нет, только туда.

— Ты что-то путаешь, — сказала Мария, холодея. — Ты, Сольдей, путаник, да? Я сама знаю людей, которые туда ездили и возвращались за неделю!

Сольдей замялся, хмыкнул, и улыбнулся.

— Шутишь, княжна?

— Нет, с чего ты взял?

— Да как же. Да ведь до Константинополя около тысячи аржей.

— Ну и что?

— Как — ну и что? Это же в день получается… сколько?… очень много получается в день. Это надо либо по воздуху лететь, либо рысью все время скакать, нигде не останавливаясь.

— Врешь, — почти крикнула Мария.

— Помилуй, княжна.

— Пошел вон. Нет. Вернись. Ты наверняка знаешь?

— Что?

— Что за неделю не обернуться гонцу?

Сольдей неловко засмеялся.

— Да, — сказал он. — Да.

— Вон отсюда.

Сольдей вышел.

Либо Эржбета такая же дура, как я, подумала Мария, либо этот дурак ничего не знает, и нужно кого-нибудь еще спросить, либо я погибла. Не на кого положиться! Не на кого!

* * *

За городом, в полуарже от Золотых Ворот, еще старых, олеговых, а не будущих блистательных, на небольшом холме помещалась сторожка. Когда-то она была военным стратегическим пунктом. Дежуривший в ней ратник обозревал местность и первым замечал, когда вдруг с юга к Киеву приближалось войско. Если такое случалось, ратник вскакивал на коня и во весь опор скакал в Киев. Тут же запирались ворота, и Золотые, и все остальные, гарнизон вооружался, залезал на стены, и сдерживал врага до тех пор, пока не прибывало могущее противостоять врагу войско.

С тех давних пор надобность в сторожке отпала. Спьены работали лучше дежурных и доносили воеводам о планах вражеской стороны еще до того, как войска супостата приводились в движение. Помимо этого, во время, описываемое в нашем повествовании, не Киев боялся осады, но соседи боялись киевской агрессии.

Тем не менее, сторожка продолжала существовать, и в ней всегда дежурил ратник. Дань традиции ли, суеверие ли — все киевские князья продолжали оплачивать этот внешнегородный южный пост.

В день, о котором ведется речь, ратник проснулся через три часа после восхода солнца и вышел из сторожки поссать. Привычно оглядывая степные просторы, открывшиеся ему, освободив от портов хвой, он расслабился, вздохнул полной грудью, и вдруг внимание его привлекло нечто. Он вгляделся. Над горизонтом, в той стороне, куда вел юго-западный хувудваг, поднималось что-то, вроде бы облако, но темнее. Пыль, подумал ратник, вглядываясь.

Пыль просто так не поднимается. Кто-то едет, решил ратник. Должен ли я что-то делать? Он попытался вспомнить, что ему говорил воевода. Ежели идет войско, скачи в Киев, в детинец, и докладывай. Но это явно не войско идет. Если бы войско, пыли было бы больше. Значит, не войско. Что делать, если кто-то идет, или едет, но не войско? Вроде бы на этот счет никаких инструкций не было. Значит, ничего делать не нужно.

Заржала привязанная к стояку лошадь. Ратник оглянулся на нее, подошел, потрепал по холке, и снова воззрился на горизонт.

По широкому хувудвагу летел к Киеву одинокий всадник. Конь под всадником хрипел, почти не мигал, исходил пеной. Воля всадника не позволяла коню ни замедлить безумный бег, ни споткнуться, ни даже просто грохнуться наземь и тут же умереть. Глаза коня налиты были кровью, губы разодраны, невыносимая боль терзала ему ноги, но он не смел выйти из бешеного ритма. Сам всадник, с повязкой, закрывающей нижнюю часть лица, защищающей нос и полуоткрытый рот от пыли, с дорожным мешком, привязанным к гашнику, с кровоточащими ладонями, с режущей болью в коленях, в паху, под мышками от натертостей, с пересохшим горлом, сам не знал, жив ли он, мертв ли, но знал, что есть небо, есть земля, есть хувудваг, и есть цель. Пространство пульсировало вокруг, то сжимаясь, то редея, время вело себя странно, свет и звук существовали в искаженной, захлебывающейся гармонии, и только одно слово раздавалось в воспаленном мозгу — успеть, успеть, успеть. Более ста лет существовал юго-западный хувудваг, учрежденный Олегом, укрепленный Владимиром, видел он и пеших, и конных, и мирных и военных, паломников и спьенов, видел приходы и уходы войск. Но не видел он такого — когда сущность жизни земной отходит на второй план, и есть только взгляд Создателя, всадник, и цель.

Хелье вихрем пролетел сторожку. У Золотых Ворот стража в количестве десяти человек с удивлением заметила надвигающийся на них вихрь. Удивление было огромно и на какое-то время стражники потеряли дар речи. Никто не бежал за луком, никто не вытаскивал сверд. В последний момент, боясь, что вихрь их сметет, они кинулись от него в разные стороны.

Пролетев ворота, Хелье направил коня по Пыльному Спуску на Горку, и конь, снова став конем, а не сверхъестественной силой, служащей неведомым целям, пришел в себя и замедлил бег. Сначала ехали рысью, потом перешли на шаг, а в ста локтях от детинца конь рухнул, изо рта у него хлынула кровь, безумный глаз широко открылся. Хелье, непостижимым образом успевший соскочить, упал, поднялся с трудом, и сперва пошел, а затем побежал, к воротам, на ходу отвязывая мешок. Он показал стражникам дощечку, данную ему Владимиром для прохода в детинец в любое время, и они сразу его пропустили, иначе бы им пришлось туго и неизвестно, сколько из них осталось бы в живых.

Вбежав в терем и щурясь в полумрак, Хелье определил лестницу, о которой ему говорила Эржбета, и взбежал по ней на третий уровень. Нужная ему дверь нашлась сразу — возле нее стоял стражник. Хелье показал ему дощечку.

— Ну и что? — спросил Сольдей.

— Я к Марии.

— Нельзя.

— Что нельзя?

— Мария под стражей.

— А стража — это ты.

— Правильно.

— А у меня вот — дощечка. От Владимира.

— Это дает тебе право входить в детинец, а также выходить из него. А светелка тут не при чем. Нужен приказ.

Хелье кивнул и вытащил сверд.

— Сейчас тебе будет приказ, — сказал он.

Но в этот момент дверь распахнулась и Мария, бледная, испуганная, остановилась на пороге. Увидев Хелье, она вскрикнула и чуть не потеряла сознание. Взяв себя в руки, она повернулась к Сольдею.

— Пошел вон, — сказала она. — Хелье, заходи.

Как только она заперла дверь, Хелье вывалил, не разбирая, содержимое мешка на пол. Серебряный амулет и несколько золотых монет звякнули, рассыпаясь. Хартии разлетелись по комнате. Мария схватила амулет и стала быстро подбирать хартии, сверяясь и сортируя их в нужном порядке. Говорить Хелье больше не мог. Он бросил сверд на пол и, в чем был, повалился на постель Марии. Она едва сдержалась, чтобы не засмеяться истерически. Облегчение, сменившее отчаяние, было вселенского размаха. Она спасена. Она спасена. Спасена.

Собрав хартии в кожаный кошель и повесив себе на шею амулет, Мария снова открыла дверь.

— Беги за служанкой, быстро, — велела она Сольдею.

Служанка оценила обстановку и поняла, памятуя о прошлом разе, что именно ей следует делать. Вскоре в светелке появилось корыто, бочонок с теплой водой, простыни, и галльский бальзам. Мария, покрывшись тонкой легкой накидкой и сунув кошель под мышку, вышла из светелки.

— Пойдем, — сказала она Сольдею.

Тот повиновался.

У выхода из терема им пришлось подождать, пока Владимир поправит подпругу, взгромоздится на коня, и уедет за ворота по каким-то своим великокняжеским делам.

ИНТЕРМЕЦЦО

Потрескивают сучья, летят искры, огонь освещает часть поляны, а время, как всегда, неизвестно какое. Юстиния, не константинопольская, но здешняя, молодая, вульгарная, циничная, насмешливая, обгладывает куриную ногу, с остервенением вгрызаясь в почти безвкусное мясо.

Бесшумно появляется Селена, молча садится рядом, скрестив ноги, и молча смотрит на огонь. Некоторое время они ждут, а затем прибывает Ликургус в легком боевом снаряжении, волосы схвачены широкой темно-синей лентой, походная сумка через плечо. Не поздоровавшись, он садится напротив женщин.

Пауза.

ЛИКУРГУС. Не знаю, зачем я вам опять понадобился.

ЮСТИНИЯ (сквозь зубы, зло). Другого проводника у нас нет. А жаль.

ЛИКУРГУС. Да, мне тоже жаль. Какие мы все жалостливые.

Пауза.

ЛИКУРГУС (Юстинии, мрачно). Если ты еще раз попытаешься выйти на меня там… (машет рукой в неопределенном направлении)… я ни спрашивать ничего не буду, ни вообще терять время, а просто отправлю тебя на тот свет тут же. Чуть парня хорошего не ухайдакала. Он чудом остался жив — прошагал через весь зал между твоих рептилий. Он ни в чем не виноват.

ЮСТИНИЯ. А мне до него дела нет.

ЛИКУРГУС. А я еще не кончил говорить.

ЮСТИНИЯ. А мне все равно, кончил ты или…

ЛИКУРГУС. Тихо! (Пауза). Так вот, чтобы этого больше не было. Я сам себе хозяин. Никакого зова чтобы по ночам. Понятно?

СЕЛЕНА. Ты несправедлив, Ликургус. Юстиния тебе добра желает.

ЛИКУРГУС. Пусть желает абстрактно, не вмешиваясь.

СЕЛЕНА. Не зарекайся. От гнева Базиля тебя спасли.

ЛИКУРГУС. Когда это?

СЕЛЕНА. Не помнишь?

ЛИКУРГУС. Нет.

СЕЛЕНА. Тогда просто поверь на слово. Может и еще раз помощь понадобится.

ЛИКУРГУС. Помощь ваша не бескорыстна, к сожалению.

СЕЛЕНА. А помощь вообще бескорыстной не бывает. Разве что по глупости.

ЛИКУРГУС. Глупость миром правит. Совместно с иудеями. Вот вы две думаете, что служа этим… волхвам… выгоду свою блюдете. И будет вам счастье и хвоеволие, как только волхвы достигнут цели своей, но это не так. На самом деле вам просто нравится служить волхвам. Как мне нравится служить Базилю. А выгоды нет никакой.

Пауза.

ЮСТИНИЯ. Ладно. Пойдем, что ли?

Юстиния и Селена поднимаются и одновременно смотрят на Ликургуса. Ликургус не двигается с места.

ЛИКУРГУС. Как трогательно. Меня ждут. А вот не пойду я никуда.

СЕЛЕНА (растерянно). Как это не пойдешь? А что же? А как?

ЮСТИНИЯ (возмущенно и испуганно). Ты что, шутить вздумал?

ЛИКУРГУС. А что вы мне можете сделать?

СЕЛЕНА. Это как-то даже странно.

ЛИКУРГУС. Ладно. (Поднимается на ноги). Пройдемся. Не ропщите, а то на вас смотреть противно.

Он поднимает с земли ховрег и сует его в огонь. Осматривает зажженный ховрег. Втроем они идут по короткой тропе, следуют через узкий деревянный мост, перекрывающий какой-то ручей, и выходят к заграждениям. Тут же множество теней приближаются к ним со всех сторон. Селена и Юстиния прижимаются друг к дружке. Юстиния берет Ликургуса за плечо.

ЛИКУРГУС (размахивая ховрегом). Кышь отсюда!

Тени отстают и рассеиваются. Еще через пятьдесят шагов, у первого заграждения, появляется ратник.

РАТНИК (мрачно, явно труся). Кто идет?

ЛИКУРГУС. Полководец Ликургус с наложницами.

РАТНИК (с облегчением). А, полководец. Безобразить не будешь? А то ведь мне потом за все отвечать.

ЛИКУРГУС. Ага.

РАТНИК. Не безобразь, ладно?

ЛИКУРГУС. Хмм.

РАТНИК. Мне главное, чтоб не безобразили. Ну, хорошо, проходи. А только ты там не очень долго, ладно? За чем пришел, то и делай, и сразу назад. А то беда будет.

ЛИКУРГУС. Какая беда?

РАТНИК. Какая-нибудь.

ЛИКУРГУС. Ага.

Еще через сто шагов случается второе заграждение, но ратника здесь нет. Да он и не нужен, ратник, да и не смог бы он здесь находиться, сбежал бы.

ЮСТИНИЯ (шепотом, Селене). Ты не находишь, что, не смотря ни на что, он очень мил?

СЕЛЕНА (подавляя страх, саркастически). Ты хочешь сказать, что у тебя безупречный вкус?

ЮСТИНИЯ. Это само собой. Но все же?

СЕЛЕНА. Не люблю рыжих.

ЮСТИНИЯ. Он потемнел.

СЕЛЕНА. Не очень.

У третьего заграждения — сразу два ратника, но они спят. За заграждением — деревянный настил, локтей восемь шириной, ведет прямо к воротам. Стены, своды, крыши, лабиринт коридоров, помещения. Где-то раздается гусельный перебор и топот ног — там пляшут. Тут же рядом кто-то что-то горячо доказывает, и кто-то другой лезет драться, возражая. Но вот, пройдя через какой-то проем в небольшое, чистое, и даже неплохо обставленное, помещение, трое находят того, кого искали.

Человек этот не молод и не стар, не строен и не толст, не уродлив и не красив, имеет отвислые усы и бритый подбородок. Он совершенно лысый, но это его не портит и не красит. Сидит он на ховлебенке, закинув ногу на ногу. Одет в длинное темное.

ЛЫСЫЙ ЧЕЛОВЕК. Наконец-то. Бонза!

Из угла выскакивает маленький человечек с бегающими глазами.

ЛЫСЫЙ ЧЕЛОВЕК. Запри дверь.

Ликургус оглядывается — вроде бы, мгновение назад никакой двери в помещении не было, а был проем. Нет, человек по имени Бонза закрывает и запирает именно дверь.

ЮСТИНИЯ (торжественно). Приветствуем тебя, Великий Сакр!

Селена низко кланяется. Ликургус оглядывает помещение. Несколько скаммелей. Селена и Юстиния продолжают стоять. Ликургус пожимает плечами и перемещает тяжесть тела с левой ноги на правую, а левую руку небрежно кладет на поммель.

САКР. Вести плохи, не так ли.

Женщины молчат. Сакр вздыхает.

САКР. Не выпьешь ли чего, полководец?

ЛИКУРГУС. Если просто воды, то не отказался бы.

Перед ним возникает стол, а на нем — стеклянный кубок, наполненный водой. Возникает из ничего. Из воздуха. Ликургус колеблется лишь мгновение, но все же колеблется, и это не остается незамеченным.

САКР. Боишься, полководец?

ЛИКУГРУС. Не боюсь. Так просто, с непривычки, подумалось что-то. Глупость какая-то.

Ликургус выпивает кубок до дна.

ЛИКУГРУС. Родниковая вода.

САКР. Бонза. Что-то мне военачальник наш не внушает доверия. (Ухмыляется зловеще). Спьен он или нет — это все равно, а вот проверь, не христианин ли.

Бонза кидается к Ликургусу. Ликургус хмурится, но позволяет маленькому человеку приподнять нагрудный щиток и пощупать грудь. Проделав это, Бонза кидается к Сакру и приседает.

БОНЗА. Обыкновенный амулет. В войске Базиля все военачальники такие носят, хозяин. У тебя самого такой же есть.

Бонза кидается в темный угол и исчезает из поля зрения. Ликургус некоторое время стоит неподвижно, а садится на один из ховлебенков. Бонза снова куда-то метнулся. Сакр незаметно кивает — во всяком случае, думает, что кивнул незаметно.

ЛИКУРГУС (спокойно и веско). Скажи рабу своему что нож, который у него в руке, ему лучше самому съесть. Если я его этим ножом накормлю, будет грустно. (Пауза). Я не напрашивался сюда приходить. Мне ничего от тебя не нужно. Но, предупреждаю, любые враждебные действия по отношению ко мне будут стоить жизни произведшим их. Убить меня можно, особенно ежели с помощью колдовства. Но даром это сделать не получится.

Сакр в упор смотрит на Ликургуса. Ликургус разглядывает, скучая, потолок. Понятно, что он имеет в виду все, что говорит. Поэтому Сакр не глазами, но рукой, указывает Бонзе на темный угол, и Бонза туда кидается.

САКР. Я просто проверял тебя, полководец. Вижу, что не ошибся.

ЛИКУРГУС. В хвиту такие проверки. А христианин я или нет — это мое дело. Никого не касается. Здесь, во всяком случае.

СЕЛЕНА (растерянно). Ты не можешь быть христианином.

ЮСТИНИЯ. Не может он.

СЕЛЕНА. Он же иудей.

САКР. Вот как?

ЛИКУРГУС. Что же, если я иудей, так мне и порядочным человеком быть нельзя? И тут иудеев притесняют, надо же.

Неловкая пауза.

САКР. А разве только христиане — порядочные люди?

ЮСТИНИЯ (поспешно). Великий Сакр, у Ликургуса скверный характер, но сердце доброе.

СЕЛЕНА (овладев собой, сквозь зубы). И огромный хвой.

Пауза. Ликургус едва сдерживает смех. Сакр поднимает руку, призывая всех к молчанию.

САКР (надменно). Оставим это. Обратно он же вас ведет?

ЮСТИНИЯ. Да.

САКР. Тогда его лучше увести и запереть где-нибудь до той поры.

ЮСТИНИЯ. Не нужно, Великий Сакр.

ЛИКУГРУС. Да, Сакр, не нужно. (Ухмыляется не менее зловеще, чем Сакр).

ЮСТИНИЯ. Его здесь на самом деле нет. Он спит и видит сон. А потом все забудет.

САКР (качая головой и усмехаясь). Все камешками балуемся. Не по чину тебе, Юстиния.

ЮСТИНИЯ. Не я.

САКР. Неужто Селена?

СЕЛЕНА (скромно потупясь). Да.

Некоторое время Сакр молчит, рассматривая Ликургуса. Неожиданно Ликургус широко улыбается и подмигивает Сакру. Сакр делает вид, что совершенно равнодушен.

САКР. Хорошо. Оставим это. Вы выяснили, кто владеет седьмым амулетом?

Пауза.

ЮСТИНИЯ. Нет.

СЕЛЕНА. Он скорее всего утерян.

САКР (сердясь). Амулет не может потеряться. Такого еще не было за все время существования этих амулетов. По-моему, вы ничем не занимаетесь, просто валяете дурака! Амулеты все заговоренные, от них синий свет идет, от каждого, на тысячу аржей! Луч от полумесяца преломляется об сверд. А на обратной стороне число. Утерян, надо же!

СЕЛЕНА (робко). Мы нашли семью, которой он изначально принадлежал. Один из младших сыновей передал его своей любовнице. След любовницы утерян.

САКР. Вы знаете, что с вами за это сделают волхвы?

ЮСТИНИЯ. Но ведь это не мы передали амулет любовнице!

САКР. Ликургус, что в данном случае ты находишь смешным?

ЛИКУРГУС (сдерживая смех). Нельзя дарить любовницам амулеты. Им серьги нужно дарить. Или кольца. Или просто деньги.

СЕЛЕНА. Не все любовницы корыстны. Некоторые предпочитают историческую ценность материальной.

ЛИКУРГУС. Особенно когда с материальной задержки.

САКР. Сейчас же прекратите эту праздную перебранку!

Ликургус пожимает плечами, садится, закидывает ногу на ногу. Селена улыбается, прячет глаза.

САКР. Он что, не знал, что это за амулет?

ЮСТИНИЯ. Скорее всего нет.

Сакр качает безнадежно головой. Ликургус улыбается.

САКР. Вот и имей после такого… имей после этого дело с бабами! Как давно его передали? Амулет?

ЮСТИНИЯ. Меньше года назад.

САКР. Придется задействовать камешки. Но не тебе. Пусть волхвы стараются.

ЮСТИНИЯ. Я не могу их отдать волхвам. У меня не будет защиты.

САКР. Зачем тебе защита? Ты прекрасно защищена негодяями, которые платят тебе дань. Сплошные поборы. Со всех берут — с игроков, с проституток, с владельцев лавок, даже с администрации что-то взять иногда умудряются. Где ты только таких находишь!

ЮСТИНИЯ. От волхвов они меня не защитят.

САКР. Нужна ты волхвам, можно подумать! Чтоб были камешки. Сама ты с ними только играть умеешь. В сны к добрым людям забираться…

Юстиния с удивлением смотрит на Сакра.

САКР. Да. «Люди добрые», надо же. Нахватаешься с вами разных словечек… Идите к волхвам. Идите. А Ликургус здесь подождет.

ЮСТИНИЯ. Но…

САКР. Ничего я с ним не сделаю. Ну, попотеет он во сне, ну крикнет раза два или три. Какой мне смысл ему вредить? Идите, волхвы ждут.

Юстиния и Селена поднимаются и, несколько раз по пути обернувшись, выходят.

САКР. Уф! Надоели. Пусть поколдуют. Нельзя было их пускать во все это. Правы люди Востока — женщина на погибель человеку создана. Пустили баб в правление. Дожили. И ведь в правление идут не все бабы, большинству баб оно не надобно, а только скандалистки. Хотят быть как мужчины. Не равные мужчинам, а именно как мужчины.

Пауза. Сакр морщится, держится рукой за щеку, мрачно смотрит на Ликургуса.

САКР. Ты нужен нам, Ликургус. Не стану этого скрывать. Тебе нужно перейти на нашу сторону. Ты должен нам служить.

ЛИКУРГУС. Интересное слово — должен. Не успеешь родиться — и всем уже должен. Императору, семье, мытарю, краю родному, соратникам. Все эти долги наверняка межи придумали. Как опытные ростовщики. (Пауза). Я даже не знаю, кто вы такие.

САКР. И не догадываешься?

ЛИКУРГУС. Догадываюсь. Противно.

САКР. И все же… Ты и так наш, Ликургус. Ты знаешь нас, ты нас понимаешь.

ЛИКУРГУС. В мои намерения не входит служение злу.

САКР. А разве мы — зло? Подумай.

ЛИКУРГУС. Я очень долгое время имел дело со злом и знаю его признаки.

САКР. Вот как?

ЛИКУРГУС. Да.

САКР. Что же это за признаки? (держится некоторое время за щеку, морщится). Скажи, сделай милость. Только не говори о них, как говорят христиане.

ЛИКУРГУС. Это первый признак.

САКР. А?

ЛИКУРГУС. То, что ты сейчас сказал, и есть первый признак.

САКР (отнимает руку от щеки, с интересом). Это как же?

ЛИКУРГУС. Представь себе, например, что только христиане и могут отличить зло от обычных невзгод и от добра? Зло в первую очередь скажет — только не так! Объясни мне все это, глядя с моих позиций. То есть, расскажи обо мне так, как думаю я. А ведь никто о себе плохо не думает. Зло не думает, что оно — зло.

САКР. Глупости.

ЛИКУРГУС. Возможно.

САКР. Ты упрощаешь. Это похоже на один из наших методов, и это не зло. Это просто способ управления умами.

ЛИКУРГУС. Не понял.

САКР. На первый взгляд, люди очень полагаются на ясность ума и не доверяют подсознанию, в то время как именно от подсознания зависят их убеждения, и именно через подсознание властитель должен уметь на них влиять. Когда ты будешь властителем, Ликургус, тебе придется применять этот метод постоянно.

ЛИКУРГУС. Властителем я становится не собираюсь. И все равно не понимаю. Приведи пример.

САКР. Пример?

ЛИКУРГУС. Да.

САКР. Э… Ну, допустим, ты хочешь убедить в чем-нибудь большое количество людей. Допустим, в том, что Иисус Христос был не Сын Божий, как утверждают христиане, но обычный человек. Ты составляешь какое-нибудь спорное утверждение, например, Иисус очень любил прислушиваться к мнению женщин. На самом деле неизвестно, любил или нет. Перед тем, как высказать это утверждение, ты придумываешь к нему начало, которое как бы косвенное, не имеет отношения к теме, но на самом деле самое главное и есть. Фраза получается такая — «Только очень наивные, суеверные и невежественные люди, вроде христиан, думающих, что Иисус — сын самого главного бога, могут утверждать, что он не принимал во внимание мнение женщин». Тут христиане начинают возмущаться. Мол, ничего неизвестно. А ты настаиваешь. А меж тем, поскольку внимание слушающих — на второй части фразы, первая часть уходит беспрепятственно в их подсознание. И даже если человек не считает, что христиане, во всяком случае, все христиане, наивны, суеверны, и невежественны, и даже если он сам христианин, образ, созданный первой, менее заметной частью фразы, остается в подсознании. Или же, попроще — «Болгар следует оставить в покое! Даже такие жестокие и продажные люди, как христиане, признают право болгар на существование». Ударение здесь на болгарах, которые есть ли, нет ли — важно только Базилю. А в подсознании уже отложилось, что христиане жестоки и продажны.

ЛИКУРГУС. Да, я знаю эту манеру вести разговор.

САКР. И что же ты о ней думаешь?

ЛИКУРГУС. Обыкновенное зло. Повседневное.

САКР. Вовсе нет. Это просто способ убеждения. А разве христиане убеждают иначе? Ты вспомни!

ЛИКУРГУС. Я не знаю, как убеждают все христиане. Я не знаю всех христиан.

САКР. Но ты согласен, что вместо того, чтобы ждать какого-то совершенно абсурдного Царствия Божьего, нужно действовать сейчас, на пользу себе и людям?

Пауза.

ЛИКУРГУС. А второй признак зла — расплывчатость.

Пауза.

САКР. Хочешь, мы сделаем тебя Папой Римским?

ЛИКУРГУС. Это что — серьезное предложение?

САКР. Абсолютно серьезное. Технически это несложно. Но ты должен быть наш.

ЛИКУРГУС. До чего ты, Сакр, наивный человек, все-таки.

САКР (держась за щеку, машет рукой). Знаю, знаю. Расплывчато оно. Конечно расплывчато. Злом открытым, с рогами, клыками, копытами и хвостом, соблазняются лишь очень специальные люди, а таких мало. Такое зло слишком очевидно, потому не является собственно злом. На него можно показать пальцем и сказать — вот! И все поймут. Действительное зло берет тем, что подражает добру и уверено в своей правоте. Но при чем здесь мы?

ЛИКУРГУС (удивился). А вы разве не уверены в своей правоте?

САКР. Вовсе нет. Но нужно пытаться. Мир живет только идеями. Если идея жизненна, люди за ней идут. Потом идея умирает, ибо ничто не вечно. И нужно искать следующую. А учение Христа, которое тоже, кстати говоря, всего лишь идея, желает все идеи похоронить, чтобы новые не рождались.

ЛИКУРГУС. Но ведь если ничто не вечно, то и рождение новых идей — тоже не вечно.

САКР. А это именно зло и говорит в тебе. Зачем пытаться, все равно конец один.

ЛИКУРГУС. Я просто развил твою мысль. Я не считаю учение Христа идеей.

САКР. То, что движет последователями Христа есть просто слепая вера, Ликургус. Фанатизм. Они, последователи, ничего не хотят узнавать, поскольку и так все знают. Они чванливы и самоуверенны, и они невежды. Пока у них есть влияние, многого мы не добьемся.

ЛИКУРГУС. Кто это — мы?

САКР. Человечество.

ЛИКУРГУС. Я не знал, что человечество в целом чего-то добивается. Чего именно?

САКР. Все дело в христианской нетерпимости.

ЛИКУРГУС. Христиане, насколько мне известно, терпимее других и пытаются узнавать что-то об этих других, в то время как большинство человечества желает знать только себя и о себе.

САКР. Вот! Это правильно. Люди не хотят ничего знать о других. И никакое учение их от этого не отучит, ибо это заложено в самой природе человека, Ликургус. И когда ты станешь Папой, ты будешь пользоваться…

ЛИКУРГУС. Я не стану Папой.

САКР. Почему? Да, нужно будет принять крещение… Ты уверен, что не крещен?… И сперва побыть какое-то время кардиналом… Формальности… И тогда у тебя будет возможность познать правду об этом мире, Ликургус.

ЛИКУРГУС. Как! Всю правду?

САКР (раздражаясь). Все познать невозможно, да и стоит ли стараться, но очень даже стоит познать все в каком-то конкретном деле. Самые уважаемые люди на земле — люди, знающие свое дело.

ЛИКУРГУС. Нет. Самые уважаемые те, у кого денег много.

САКР. Деньги лишь средство. Власть, Ликургус. Власть дает человеку право на все — на уважение, на любовь, на сочувствие. Детям тиранов везде почет. Внукам тиранов везде рады.

ЛИКУРГУС. Но власть можно приобрести и удержать только насилием над ближними.

САКР. Именно. И самое главное дело на земле — насилие.

ЛИКУРГУС. Я так не считаю.

САКР. Знаю. Ты проявил когда-то слабость. Ты отучишься от этого. Ты нам нужен, Ликургус.

ЛИКУРГУС. Мало ли что.

САКР. Мы с тобой люди военные. Вспомни, Ликургус. Миром правит не мудрость, не доброта — миром правит сила, а единственное применение силе — насилие. Иначе зачем же сила. А доброта и мудрость лишь иногда прилагаются к силе, как украшение. Кто становится великим правителем? Великий полководец. Кого помнят и славят летописи? Всегда — военачальника. Что есть власть? Власть есть возможность дать в рыло. Чем большему количеству людей ты можешь дать в рыло, тем больше у тебя власти. Государственная власть есть возможность дать в рыло абсолютно всем. Насилие — основа мирового порядка. Не будь насилия — кто бы стал стараться быть лучше других, работать больше других, строить, изобретать? Как построить терем, не прибегая к насилию? Просто за деньги? Но ни у кого таких денег нет. А терема есть во всех городах. А как прокладывать хувудваги? Ни за какую плату не пойдет свободный человек, которому не угрожают насилием — равнять землю, осушать болота, и сыпать щебень в новгородской глуши — его можно только принудить к этому. А сколько найдется дураков, добровольно решивших стать смердами? Нет, смерды должны рождаться, и их следует принуждать не уезжать в город. Кстати, по учению Христа — работать вообще не нужно, оказывается. Он так и говорит.

ЛИКУРГУС. Вроде бы, он говорит это тем, кто сам хочет такой жизни. Пить и есть от случая к случаю.

САКР. Правильно. Всем предоставляется выбор. А это — отсутствие порядка, разгул, смертоубийство. Некому станет обрабатывать поля. Христианство развращает, это религия слабых, религия жертв, попытка представить поражение, как триумф.

ЛИКУРГУС. У тебя с этими полями что-то такое… поле да поле…

САКР. Да ты пойми, если им, смердам, разрешить жить там, где они хотят — они же все побегут в города.

ЛИКУРГУС. Ну уж и все.

САКР. Почти все. Что в таком случае прикажешь делать, Ликургус, — доказывать им, что долг каждого жить там, где родился? Убеждать их, любовь к родному краю, ограниченному палисадником, им прививать? Долгом перед страной назвать? А они плевать хотели на такой долг. Ты только что сам такие долги осмеял. И это справедливо! Вон иудеи, родственники твои и Спасителя, с этим-то свободным выбором — по всему миру расселились! А если вообще все расселятся?

ЛИКУРГУС. Не понял.

САКР. Коли все население мира переберется в самые благополучные веси? Они перестанут быть благополучными! Земли не хватит, еды не хватит. А остальные страны опустеют. Нет, каждый должен жить там, где ему положено. И достичь этого можно только насилием. Сиди там, где на свет произошел.

ЛИКУРГУС. Очень убедительно рассуждаешь. Логика хороша, когда на болгар ходишь. Злоупотреблять логикой нельзя.

САКР. Вот оно, невежество! Да как же можно злоупотребить логикой?

ЛИКУРГУС. По логике, добро и зло совершенно равнозначны и ничем друг от друга не отличаются. И нельзя даже определить, если руководствоваться только логикой, что есть добро, а что зло. Логика, возведенная в религию, есть соблазн.

САКР. Ты наивен.

ЛИКУРГУС. Нисколько. Мы с тобою люди военные, как ты заметил. А военные всегда практичны. Что это ты все лик свой кривишь?

Пауза.

САКР. Зуб болит. Первый моляр. Сил никаких нет. Бонза, выйди. Выйди!

Бонза кидается к выходу и исчезает. Пауза.

ЛИКУРГУС. Давно болит?

САКР. Неделю уже.

ЛИКУРГУС. Что ж твои волхвы его заговорить не могут?

САКР. Сделали все, что могли. Самым страшным наговором лечили. Не помогло. Случай особенный.

ЛИКУРГУС. Да ну. Что ж тут особенного — зуб болит.

САКР. Особенно болит. Уж те же самые волхвы чего только не врачуют! Любые болезни лечат. Есть даже один, так он просто рядом с больным стоит, а больному уж легче. А вот с зубом моим не то. (Пауза). Ликургус… мы люди военные… на войне-то оно все бывает. Ежели какой воин зубом мается — как лечат?

ЛИКУРГУС. Вырывают.

САКР. На войне-то?

ЛИКУРГУС. Цирюльник есть при каждом полку.

САКР. И сразу легче становится?

ЛИКУРГУС. Не сразу. Через час примерно.

САКР. Ты бы посмотрел.

ЛИКУРГУС. Что?

САКР. Зуб мой.

ЛИКУРГУС. Зачем?

САКР. Не знаю. Может, вырвешь мне его?

ЛИКУРГУС. Но ведь я не цирюльник.

САКР. Все равно — ты знаешь, как. Посмотри, голубчик, а? Я уж к кому только не обращался. И к бабам-знахаркам. И к лекарю римскому. И книгу мудрую читал. А то, может… как бишь книга о христовом учении называется?

ЛИКУРГУС. Библия.

САКР. Что там по поводу болезней?

Ликургус пожимает плечами.

САКР. Ну, все-таки?

ЛИКУРГУС. Насколько я помню, ежели без цирюльника или лекаря, то все болезни лечатся одинаково.

САКР. Это как же?

ЛИКУРГУС. Молитвой и постом.

САКР. А если есть цирюльник?

ЛИКУРГУС. Тогда надо вырвать.

САКР. Так и сказано? В Библии?

ЛИКУРГУС. Я не помню. Может быть.

САКР. Посмотри, а? Ликургус!

Ликургус подходит к Сакру.

САКР. Вот. Сейчас. (Разевает рот, оттягивает пальцем нижнюю губу). Дыдиф?

ЛИКУРГУС. А?

САКР. Я говорю, видишь? Вот. (Снова оттягивает губу).

ЛИКУРГУС. Вижу. Что вы тут все едите такое. Гадость. И смолу небось не жевал никогда.

САКР. А что, поможет?

ЛИКУРГУС. Теперь уже нет. Раньше думать надо было.

САКР. Ликургус, вырви его мне, а? Моченьки нету.

Ликургус некоторое время раздумывает.

ЛИКУРГУС. Ладно. (Роется в походной сумке, вытаскивает жгут). Дверь настоящая? Не исчезнет?

САКР. Настоящая. А что?

Ликургус приоткрывает дверь и привязывает конец жгута к ручке. Идет к Сакру, делая на ходу петлю.

ЛИКУРГУС. Открывай рот.

САКР. А больно будет?

ЛИКУРГУС. Да, но недолго. Открывай.

САКР. Но ты постарайся, чтобы не очень больно было. Ладно?

ЛИКУРГУС. Постараюсь. Открывай. (Прилаживает петлю на зуб). Держи рот открытым. Так.

САКР. Ай, ай, больно очень.

ЛИКУРГУС. Терпи. Как махнешь рукой, так мы его и дернем, твой зуб. Только по твоему сигналу. Встань. Отойди дальше, чтобы жгут натянулся.

САКР. Больно!

ЛИКУРГУС. Знаю. Потерпи. Так. Натянут. Значит, соберись с мыслями, думай, что выдержишь любую боль, и когда будешь готов, махнешь мне рукой. Понял?

САКР. Понял.

Ликургус идет к двери и неожиданно ее пинает, не дожидаясь сигнала.

САКР. А?! А!!!

Он кидается на Ликургуса, намереваясь его задушить или разорвать. Но Ликургус готов — острие сверда упирается Сакру под горло. Некоторое время оба стоят, глядя друг на друга, замерли. Ликургус опускает сверд.

ЛИКУРГУС. Просил — сделано.

САКР. Ды не пофофал фифава!

ЛИКУРГУС. А?

САКР. Сигнала не подождал, хорла!

ЛИКУРГУС. Я б его до следующего урожая ждал. Пополощи водой да выплюни.

Сакр полощет рот водой.

ЛИКУРГУС. Легче?

САКР. Не знаю. Вроде легче.

Некоторое время Сакр плюется, ругается, ходит из стороны в сторону. Ликургус вкладывает сверд в ножны и садится на стул.

САКР. Ликургус, ты имеешь какое-нибудь отношение к Неустрашимым?

ЛИКУРГУС. Нет. А что?

САКР. Это хорошо. Ты можешь мне помочь.

ЛИКУРГУС. Я не помогаю тайным обществам, и тем более тайным обществам, связанным с колдовством.

САКР. Какое там колдовство! Что-то было раньше, да вышло все. Единственное, что осталось — связь, всех со всеми. Я не сказал — нам помочь. Я сказал — мне. Надоело мне все это, Ликургус.

Он полощет рот и плюет. Ликургус с удивлением смотрит на Сакра. Сакр кивает головой, встает, прохаживается.

САКР. Да, надоело. Беспросветно. Вся эта болтовня по поводу древних родов, великих свершений, милости волхвов, и прочее.

ЛИКУРГУС. Разве ты здесь не главный?

САКР. Что мне от того? Всем заправляют волхвы. А я так, рядом, приказы отдаю. Я хочу уйти, Ликургус. Но не могу.

ЛИКУРГУС. Почему?

САКР. Потому что я связан. Волхвы за мной следят. Не глазом, но умом. Знают, где я. И если что заподозрят, будет плохо. Мне нужно освободиться от надзора, Ликургус. Мне понадобится твоя помощь. (Полощет рот).

ЛИКУРГУС. Моя?

САКР. Да. Не думай, что это Юстиния тебя выбрала. Это я тебя выбрал. Поскольку в той, другой, жизни я тебя хорошо знал. А ты меня. Если я назову свое имя, оно тебе ничего не скажет. Тем не менее, это так. Не пытайся вспомнить — не вспомнишь. (Полощет рот). Все предусмотрено. Ты правда не христианин?

ЛИКУРГУС. Не скажу.

САКР. Не говори. И все-таки. Всего-то мне и нужно от тебя — чтобы ты за меня помолился.

ЛИКУРГУС. Сейчас?

САКР. Нет. Когда проснешься.

ЛИКУРГУС. Но я же ничего не буду помнить.

САКР. Это — будешь. Это в моих силах.

ЛИКУРГУС. Помолился — кому?

САКР. Сам знаешь. Если ты, конечно, христианин. На что я надеюсь очень. Очень! (Полощет рот).

ЛИКУРГУС. Почему ты сам не можешь за себя помолиться?

САКР. Когда кто-то со стороны, так оно крепче как-то. Доходчивей. Это даже среди людей так — если кто-то говорит что-то о тебе, так верят больше, чем ежели ты сам о себе говоришь. Особенно если что-то хорошее. Если плохое — и так поверят. Я хочу, чтобы волхвы потеряли надо мною власть. Я не по своей воле к ним пришел, и больше с ними дела иметь не желаю. Я хочу быть свободным. (Полощет рот).

ЛИКУРГУС. Как-то странно.

САКР. Не задаром. Если пообещаешь за меня помолиться, я тебе кое-что расскажу сейчас, и ты это тоже запомнишь. Это то, что знают волхвы. Они никогда не знают ничего наверняка, потому что наверняка знать никому не дано. Они могут только предполагать. Помашут руками над огнем, плеснут чего-нибудь, и вроде бы что-то видят. Предполагают. Обещай, что выполнишь просьбу, и я скажу тебе, что будет дальше — там. И пользуйся себе, только никому не рассказывай.

Ликургус медлит.

САКР. Не раздумывай долго. Сейчас вернутся эти… две… возможно с волхвами…

ЛИКУРГУС. Что ж. Согласен.

САКР. Значит, ты все-таки христианин.

ЛИКУРГУС. Я этого не сказал.

САКР. Ну, не важно. Стало быть, есть у тебя два пути. Можешь кинуться в ноги Базилю, и он тебя помилует. Но прежнего доверия уже не будет. (Полощет рот). А можешь уехать к своему отцу в Киев. Снова принять имя, данное тебе при рождении. И заниматься управлением дел отца твоего.

ЛИКУРГУС. А почему я должен кидаться в ноги императору?

Сакр полощет рот, осторожно трогает пальцами губу, морщится, снова полощет рот.

САКР. Вина твоя большая.

ЛИКУРГУС. Какая вина?

САКР. Ты не помнишь?

ЛИКУРГУС. Нет.

САКР. Показать?

Ликургус молчит.

Возникает видение, сперва прозрачное, призрачное, затем все более отчетливое. Звучит боевая буцина. Какие-то ратники с луками в руках отступают к селению, расположенному в холмистой местности, отстреливаясь нестройно. В какой-то момент они вдруг бросают луки и уже не отступают — бегут в селение. Бегущих настигает волна византийских всадников и подминает их, почти не замедляясь. На большом вороном коне, привстав на стременах, полководец Ликургус указывает свердом направление — в селение. Вскоре селение вспыхивает пламенем. Остаточные поселяне выбегают из домов, и всадники рубят их свердами, не разбирая возраста и пола. Но вдруг Ликургус командует «Стой!»

Полукруг из десяти всадников замирает. В центре полукруга — женщина, присевшая на корточки и закрывшая голову руками. Ликургус спешивается.

ЖЕНЩИНА. Скорее, скорее. Я не могу больше ждать.

ЛИКУРГУС. Встань.

ЖЕНЩИНА. Не могу. Скорее.

ЛИКУРГУС. Встань, добрая женщина.

ОДИН ИЗ ВСАДНИКОВ. Командир, что ты делаешь?!

ЛИКУРГУС. Молчать. Встань, женщина.

Видение исчезает. Сакр пытается набрать в рот воды, но кубок пуст. Сакр с раздражением швыряет кубок на пол, трогает губу.

САКР. Железное правило в том болгарском походе было — уничтожать всех, встретившихся на пути, и либо закапывать, либо спускать вниз по реке. Таким образом никто из местных не мог никому рассказать, что произошло на самом деле. Неизвестное страшит сильнее любых ужасов. Было селение — и не стало его. Исчезло. Но Ликургус это правило нарушил. И об этом стало известно императору. За Ликургуса вступился патриарх. Кстати, почему?

ЛИКУРГУС. Что — почему?

САКР. Почему патриарх вступился за военачальника, да еще иудея? Не знал, что Ликургус иудей?

ЛИКУРГУС. Знал. Ты тоже знаешь, а ведь только что собирался сделать меня Папой Римским.

САКР. Не я. Мы. Но это совсем другое дело. И все-таки — почему?

ЛИКУРГУС (пытаясь вспомнить). Дочь? Друг? Нет, не помню.

САКР. Деньги?

ЛИКУРГУС. Нет. Точно — нет.

САКР. Откуда такая уверенность?

ЛИКУРГУС. Отец лишил меня всего, как только я поступил на службу.

САКР. По религиозным соображениям?

ЛИКУРГУС. Не думаю. Ни религия, ни традиция иудеев не запрещает сыновьям становиться воинами.

САКР. В иудейских войсках.

ЛИКУРГУС. Таковых войск в данный момент не существует. В любых войсках.

САКР. А как же с запретом на убийство?

ЛИКУРГУС. Это личное, а не семейное или общинное, дело. Отец был против избрания мною внекоммерческой профессии. И боялся меня.

САКР. Почему боялся?

ЛИКУРГУС. Думал, что я могу поступить с семейным состоянием не так, как ему хотелось бы. Настроить кораблей и стать путешественником. Нанять воинов и стать завоевателем. Или же накупить фолиантов и стать книжником. И еще его, возможно, волновало мое знакомство с зодчими-христианами.

САКР. Значит, не в деньгах дело. В чем же?

ЛИКУРГУС. Не знаю. Предполагаю, что патриархом руководили обыкновенные христианские чувства.

САКР. Так не бывает. В священники идут люди, желающие быть властителями умов.

ЛИКУРГУС. Чтобы быть властителем умов, не обязательно принимать сан. Есть пути проще и легче.

САКР. Какие же? Деньги?

ЛИКУРГУС. Деньги и лесть. Умы продаются и покупаются, но сперва надо договориться, а без лести ни с кем не договоришься.

САКР. Да, пожалуй. Так вот. Императору придется поклониться.

ЛИКУРГУС. А второй путь?

САКР. Ехать в Киев, к отцу. Он там обосновался прочно, в Константинополь не скоро сберется.

ЛИКУРГУС. Не люблю торговлю.

САКР. Правда? А почему?

ЛИКУРГУС. Если бы дело было только в покупке, доставке, и продаже — другое дело. Или в производстве и продаже. Но нужно обязательно расхваливать товар, и при этом все время врать, иначе ничего не купят. Не люблю.

САКР. Почему же непременно врать?

ЛИКУРГУС. Человеку по большому счету нужно очень мало. Главное дело торговца — все время убеждать людей в обратном.

САКР. Ты меня не дослушал.

ЛИКУРГУС. Продолжай.

САКР. Переехав в Киев к отцу, ты получишь возможность принять участие в больших событиях. Гораздо крупнее, чем налеты на болгарские селения.

ЛИКУРГУС (улыбаясь). В качестве торговца?

САКР. Нет. В качестве воина и дипломата.

ЛИКУРГУС. А что это за события?

САКР. Не могу сказать точно. Неустрашимые примут в них участие, но вообще-то это схватка последователей Христа с язычниками.

ЛИКУРГУС. И кто же победит?

САКР. Не знаю.

ЛИКУРГУС. Что-то здесь не сходится. Учение Христа в северных странах очень поверхностно. В глубине души северяне по прежнему язычники.

САКР. Киев — еще не север.

ЛИКУРГУС. Но близко.

САКР. А собственно, при чем тут география?

ЛИКУРГУС. Не знаю точно, но предполагаю, что многое связано с погодой. Учение Христа требует умственных и духовных усилий, а добывание пищи на севере связано с огромным количеством отвлекающих факторов. Люди севера одновременно медлительны и суетны, как люди юга — подвижны и суетны. Возможно поэтому учение Христа быстрее всего распространилось на пограничье.

САКР. Судя по действиям Базиля — не очень прочно оно распространилось.

ЛИКУРГУС. Базиль соблазнил поданных легкой наживой. Отбирать у соседей легче, чем создавать самому. Но это временное явление.

САКР. Учение Христа выгодно властям.

ЛИКУРГУС. Напротив. Власть любит брать на себя функции Создателя. Учение Христа определяет власть, как зло, с которым необходимо мириться, не очень обращая на него внимания.

Пауза. Сакр озадачен.

САКР. Вот оно что! Не знал. Это все в Библии написано?

ЛИКУРГУС. Да.

САКР. Надо бы прочесть. Все времени нету, занят я очень. Кажется, сюда идут. Запомни, Ликургус, это может тебе пригодиться — владимирово дело в большой опасности.

ЛИКУРГУС. Эка удивил.

САКР. Спасти же его может только один человек. И зовут человека Элиас. Запомни. Элиас.

ЛИКУГРУС. Может спасти или спасет?

САКР. Не знаю. Никто не знает.

ЛИКУРГУС. Элиас… Кто он такой? Откуда? Молодой, старый, швед, славянин, грек?

САКР. Не знаю!

ЛИКУРГУС. Не много ж ты сказал. С такими знаниями далеко не уйдешь, их и продать-то нельзя, не то, что самому пользоваться.

САКР. Сейчас ты пойдешь с бабами обратно. Но не тем путем, каким пришел, а другим. Заграждения там железные, и в одном из отсеков вас ждет ровдир. Гривастый такой, молодой, когти здоровенные, рычит — дервья дрожат. На хвосте кисточка кокетливая.

Ликургус подозрительно смотрит на Сакра.

САКР. Но ты его не бойся. Юстиния знает наговор, и съест он только Селену. Так задумано. А ты повторяй все время одно и тоже слово — Снепелица. Повторяй и повторяй себе, и он тебя не тронет.

ЛИКУРГУС. За что же Селену так? Она стерва та еще, конечно, но все-таки… И откуда здесь ровдир?

САКР. Кто ж его знает. Приволокли. Возможно из Рима. Гладиаторские бои давно запрещены, но существуют специальные подпольные общества.

ЛИКУРГУС. Как же он зимой-то? Ровдир?

САКР. Сейчас лето. Зимой, наверное, околеет. Но пока живой и очень злой. Самки у него нет, приходится охотиться самому. Запомни слово. Снепелица. Ну, свою часть договора я выполнил. Выполни и ты свою, Ликургус. Я очень на тебя надеюсь. Пожалуйста.

ЛИКУРГУС. Я постараюсь.

Входят Селена, Юстиния, и два волхва в длинных черных робах.

САКР. Приветствую вас. Камешки отдала?

ОДИН ИЗ ВОЛХВОВ. Да, Великий Сакр.

САКР. Можете идти. Ликургус, помни, что я тебе сказал.

Ликургус, поправив сверд, выходит из помещения. Женщины следуют за ним. Пройдя по лабиринту ходов и коридоров, втроем они выходят в отсек, напоминающий оранжерею. Здесь растут разных видов цветы и экзотические растения. В следующем отсеке, под открытым небом, растут пальмы в кадках. Дверь за Ликургусом и женщинами захлопывается, слышен лязг засова. Ликургус твердым шагом идет вперед. Женщины жмутся друг к дружке. Навстречу Ликургусу ленивым шагом выходит ровдир, разевает пасть, и издает задумчивый рык. Ликургус выхватывает сверд.

ЛИКУРГУС. А ну пошел отсюда!

Ровдир озадаченно смотрит на Ликургуса, неуверенно рычит. Ликургус замахивается свердом, и ровдир не очень поспешно убегает куда-то, явно обидевшись. Ликургус выводит женщин за ворота. Теперь они идут по лесу и вскоре находят тот самый мост, который они переходили раньше. Перейдя мост, они оказываются у костра, который все еще тлеет.

* * *

Яван проснулся на рассвете. Голова болела очень. Пришлось спуститься вниз и сунуть ее в бочку с холодной водой.

Какой-то странный сон видел я давешней ночью, подумал Яван. Какие-то тени… Элиас… Элиас спасет дело Владимира… и за кого-то мне надо помолиться… попытаюсь вспомнить…

ДЕЙСТВИЕ ТРЕТЬЕ. АЛЛЕГРЕТТО

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ. СОБЫТИЯ В БЕРЕСТОВЕ

Неподалеку от поселения, в маленьком домике, почти избушке, сидел на ложе человек необычной наружности. Лет ему было около тридцати, но значительные залысины, бледные губы и округлые глаза очень его старили. Чем-то похож он был на многих будущих монархов Европы, людей неопределенной этнической принадлежности, с очень ранних лет обремененных одновременно властью и пороком. Приехавший наблюдать за сбором войск в Берестове, человек вовсе в Берестово не спешил, предпочитая терзаться в одиночестве страстью, разлукой, и неудовлетворенными амбициями.

Существо, возбуждавшее в человеке страсть, было женского полу. Удовлетворению страсти препятствовали, во-первых, происхождение существа — от того, кому существо будет отдано в жены, зависело соотношение сил всего континента, и, во-вторых, опять же происхождение — существо приходилось человеку двоюродной сестрой. Страсть к очень юной, худенькой двоюродной сестре, дочери конунга — порочна ли такая страсть? Пикантна ли?

Рагнвальд услыхал топот копыт и поднял голову.

Две лошади… две? точно, две… остановились у домика, женский голос сказал «подожди меня здесь» и в незапертую дверь вошла женщина. Рагнвальд некоторое время вспоминал, кто она такая, и наконец вспомнил.

— Здравствуй, — сказала она.

— И ты, и ты, — откликнулся он. — Чем бы я услужить тебе мог? Ты по поручению княжны?

— Нет, — сказала Эржбета. — По собственному почину.

— Да, — согласился он. — Присядешь?

— Присяду.

Эржбета присела на походный сундук.

— Хочу я оказать тебе услугу, Рагнвальд.

— Кто у тебя сопровождающий?

— Не обращай на него внимания. В его обязанности входит только — меня сопровождать, как ты это верно подметил. Слушать, о чем мы тут говорим, он не будет.

— Почему?

— Не расположен. Итак, услуга великая, и ты, конечно же, оценишь ее.

— Мне не нужны ничьи услуги, — ответил Рагнвальд равнодушно.

— Не суди столь поспешно, Рагнвальд. Кто знает? Иногда понимаешь, что услуга была нужна только после того, как тебе ее оказали. Еще в Сказании про Аргонавтов есть об этом упоминание.

— Я не сведущ в Библии, — сообщил Рагнвальд.

— Понимаю, — сказала Эржбета. — Так вот, Рагнвальд, все мы зависим от поведения великих мира сего. А на это поведение можно влиять, если располагать нужными знаниями.

— Не понимаю тебя, — сказал Рагнвальд.

— Сейчас поймешь. Я разъясню.

— Это весьма учтиво с твоей стороны, — протянул Рагнвальд, тоскуя.

— У польского конунга Болеслава есть сын, не так ли.

— Так, — сказал Рагнвальд, подозрительно глядя на Эржбету.

— А у конунга шведского Олофа есть дочь.

Глаза Рагнвальда сузились, кулаки сжались. Он приподнялся.

— Есть, — сказал он.

— А Болеслав — союзник Святополка.

— Мне нет никакого дела до Святополка.

— Тебе, может, и нет. Но почему-то до него есть дело твоему повелителю.

— У меня нет повелителей, — возразил Рагнвальд.

— Человеку, считающему, что он твой повелитель.

— Никто не смеет так считать.

— Человеку, который выполнял бы функции твоего повелителя, если бы такой благородный человек, как ты, нуждался бы в повелителе, вот ему зачем-то понадобился Святополк. И он решил укрепить свой со Святополком союз, поженив Мешко и Ингегерд.

— Но еще не поженил.

— Именно этим тебе и следует воспользоваться.

— Может быть.

— Ты мог бы предпринять кое-что для того, чтобы этот брак не состоялся.

— Что же?

— Предоставь это мне.

Рагнвальд усмехнулся презрительно.

— Тебе или Марие?

— Мне лично, — объяснила Эржбета, улыбаясь.

Рагнвальд на некоторое время задумался, но вскоре пришел к выводу, что в этом деле все средства хороши.

— А что ты собираешься делать?

— Я расстрою этот брак.

— Каким образом?

— Не скажу.

— Почему?

— Каприз.

Рагнвальд снова присел на ложе и подпер подбородок кулаком.

— Хорошо, — сказал он. — Предположим, я согласился. Что я должен буду сделать взамен?

— Совсем мало. В сущности, совершеннейший пустяк. Формальность.

— Я слушаю.

— Ты должен будешь на мне жениться.

Рагнвальд даже не рассердился. Он несколько раз мигнул, покачал головой, и в конце концов засмеялся.

— Никто не берет тебя, да? — спросил он.

— Дело не в этом. Мне не нужен муж.

— Совсем не нужен?

— Я не желаю никому принадлежать. Я сама по себе. Мне нужна полная свобода. Поэтому ты мне очень подходишь.

— Не понимаю.

— Ты на мне женишься, даришь мне во владение какую-нибудь землю, у тебя земли много. И мы друг другу не мешаем. Женатый, ты будешь иметь возможность приглашать Ингегерд к себе — погостить. Ничего зазорного.

— Сомнительно. А ты?

— А я буду владеть частью твоей земли, и тоже буду кого-нибудь приглашать. Если после этого мы вместе с тобой подумаем, за кого бы таким же способом выдать Ингегерд — будет совсем замечательно.

Рагнвальд еще немного поразмыслил. Предложение звучало заманчиво. Дать ей какое-нибудь захолустье… бесхозных земель много… Выдать Ингегерд… Ингегерд… за кого?

— За кого?

— У меня есть на примете один, кого она совершенно точно не заинтересует, как женщина, но который мог бы на ней жениться.

— Кто же?

— Не скажу.

— Почему?

— Мне это не выгодно. Как-нибудь потом. Сейчас мне нужно только твое согласие.

— Хорошо, — сказал Рагнвальд. — Я согласен.

— Я очень рада, что все уладилось. Теперь дело за малым.

— Да?

— Нужна подпись.

— Моя?

— Свою я уже поставила.

Эржбета вынула из кошеля хартию и положила рядом с собой на походный сундук. Рагнвальд встал, подошел к ней, наклонился над хартией и присвистнул.

— Ого, — сказал он.

В правом верхнем углу красовалась печать — сверд и полумесяц.

— Это не шутка, — произнес он, подумав. — Это договор.

— Да, — подтвердила Эржбета. — Мы могли бы пойти к тиуну, но Неустрашимые надежнее. Последствия невыполнения договоров караются жестоко.

Рагнвальд взял договор в руки и внимательно просмотрел пункты.

— Здесь ничего не сказано о сроках, — сказал он.

— Мы оба заинтересованы в скорейшем выполнении договора, не так ли, храбрый Рагнвальд?

Рагнвальд подумал.

— Да, пожалуй, что так. А только подписывать я не стану. Сейчас — не стану.

— Почему же?

— Мне нужно время подумать.

— Времени нет. Святополк торопится, и тот, который… ты знаешь… тоже.

— Один день. Приходи сюда завтра, в это же время.

Эржбета поднялась и посмотрела Рагнвальду в глаза. Ему стало не по себе — в безжалостных холодных зеленых глазах человеческого было мало.

— Хорошо, — сказала Эржбета.

— У тебя не все в порядке с происхождением? — спросил он.

Эржбета усмехнулась.

— Не пытайся проникнуть в мои тайны, храбрый Рагнвальд. Это опасно, а выгоды для тебя в этом нет никакой. До завтра.

Она вышла. Рагнвальд еще раз просмотрел договор.

Рискнуть? Чем он рискует? Главное — чтобы брак Мешко и Ингегерд расстроился. Без этого никто его жениться не обязывает, не так ли. Но все равно надо подумать.

* * *

В Берестове, небольшом поселении в шестидесяти аржах на юго-восток от Киева, работали сразу восемь крогов. В обычное время это были просто сараи, но во времена военных сборов их срочно чистили, ставили печи, вешали ставни, и втаскивали подгнившие, но еще прочные, дубовые столы. Всему населению поселка находилась работа. Рук не хватало. На сборы со всех близлежащих селений съезжались желающие заработать — ремесленники, портные, оружейники, пивовары, и, конечно, купцы. Воеводы приводили войска, и войска перед походом нуждались в увеселении. За околицей спешно ставились шатры и столичные хорловы терема посылали в эти временные филиалы женщин похуже, цинично полагая, что людям военным все равно, как выглядит объект желаний. Вояки из благородных родов кривились, но в конце концов смирялись.

Добрыня пребывал в своем доме в Берестове четвертый день и чувствовал себя неуютно, не зная, как воспринимать отношение к нему Владимира, оставаться ли в Киеве, идти ли в поход в качестве рядового воина, как издевательски предложил ему князь. Иногда он выходил погулять, разговаривал с воинами, обменивался мнением с воеводами по поводу радения и подготовки — и чувствовал себя нелепо. К вечеру четвертого дня он против обыкновения направился в крог. Охрана его, хорошо обученная, следовала не сразу за ним, и не рядом с ним, но зонально. Все двадцать человек распределились в радиусе полу-аржи от начальника таким образом, чтобы не привлекать внимания, но иметь возможность подавать друг другу сигналы. Таким образом, все, что двигалось поблизости от Добрыни, ходило, бегало, ползало, прыгало, качалось, лезло с луком и стрелами на возвышение, — учитывалось, проверялось, и, если нужно, быстро обезвреживалось.

У второго перекрестка Добрыня послушал, как старики, старухи, и две женщины среднего возраста не журили, но поощряли группу тощих угловатых мальчиков-подростков, играющих в жестокие пятнашки (водящий должен был ударить кого-то из неводящих палкой по ногам) — «Будущие воины растут! Защитники наши!»

Какие к лешему защитники, подумал вдруг Добрыня. Берестово, несмотря на близость Киева — такая отчаянная глухая и нищая дыра, что ни одному, даже очень малого значения воеводе, не говоря уж о конунгах, никогда и в голову бы не пришло на него, Берестово, покуситься, и защищать Берестово с момента его основания лет двести назад было решительно не от кого, а вот поди ж ты — защитники.

Ну, может, в будущем, когда расширится до размеров реки и получит название мутный ручей, протекающий, вихляя, поперек главной улицы, и поставят возле вон тех сараев детинец, и возведут церкву, и соорудят торг, и проведут несколько хувудвагов — к Константинополю, Новгороду, и Риму — и понаедут купцы, и назначат из княжеского рода посадника — вот тогда да. Сомнительно, однако, что все это произойдет еще при жизни этих мальчишек, или, к примеру, их внуков.

А что будущие воины — это да, наверное. Периодические сборы в Берестове поднимали в жителях поселения боевой дух, особенно в тех жителях, которые никогда ни в каких походах не участвовали, и мальчишек воспитывали здесь соответственно. Будут, будут мальчишки в войске, будет им и учение, и поход, затвердят они, что нет у них своего ума, а если и есть, то только во вред он, зато есть долг перед краем родным против краев неродных, долг перед предками, отцами, братьями, сестрами, и всеми остальными родичами, и в чем этот долг состоит в каждый отдельный момент точно известно только воеводе, а посему воевода и является для сопливого новобранца олицетворением во плоти края родного, предков, отцов, братьев, и всех остальных, и слово его — закон, и человечий, и Божий. А кто ослушается, тот, во-первых, трус, и, во-вторых, предатель. И научатся мальчишки жадно вгрызаться в сухую корку или находить подножный корм, научатся походному мужеложству, получать первые раны, научатся, из тех, кто выживет после первых ран, смертоубийству других таких же сопляков, защитников другого края, у которых тоже есть воевода, который предки и отцы в одном лице, и они тоже дослуживаются до десятника.

Зайдя в крог, Добрыня заказал себе, и выпил, очень много браги и пива и стал сентиментален. Возможно именно поэтому девушка, подсевшая к нему, показалась ему отчаянно милой — пухлая, розовощекая, молоденькая, вызывающе одетая. Он рассказывал ей о великих походах, о князьях прошлых лет, о предыдущих войнах с Новгородом, о своих друзьях, погибших на поле брани, не чета нынешнему поколению, а она слушала внимательно, смотрела восторженно и улыбалась. Добрыня решил взять ее к себе на ночь.

Светила луна, ночь выдалась теплая. Две улицы отделяли дом Добрыни от крога. По старой привычке Добрыня жевал укроп, держа пучок в левой руке. Девчонка перебирала рядом с ним босыми ногами и заглядывала ему в лицо снизу вверх, чем ужасно Добрыню разохотила.

Он хлопнул стражника, охранявшего вход, по плечу, подмигнул второму стражнику, и повел девчонку наверх, в покои. Спальня Добрыни отделана была роскошно. Ковер, бархат, золото — все это плохо сочеталось с простым деревенским домом с временами протекающей крышей. Добрыня лег на ложе спиной и потянул девчонку на себя.

— Развяжи мне рубаху, и свою тоже развяжи.

Девчонка повиновалась, сидя верхом на большом Добрыне. Стянув с себя рубаху через голову и обнажив молодые груди, она заерзала и попросила Добрыню подвинуться ближе к середине ложа, а то у нее нога свисает. Добрыня подвинулся, и тут же сквозь перину, снизу, в спину ему воткнули длинное лезвие.

Глаза старого воина широко открылись. Рот распахнулся, хриплый гулкий рев готов был вырваться из горла, но Пташка закрыла ему лицо подушкой. Тело Добрыни дернулось несколько раз и замерло.

Пташка слезла с Добрыни, сняла со стола свечу, прошла, как ее наставляли, мимо окна, и снова поставила свечу на стол. Дуб, лицо и грудь в крови, выбрался из-под ложа.

— Умыться бы, — сказал он. — И пить очень хочется. Три часа ты его окручивала. Могла бы и быстрее. Я уж уходить хотел.

В этот момент на лестнице раздались шаги, дверь открылась, и в комнату вошел Житник.

— Здравствуй, — поприветствовал его Дуб.

Житник подошел к ложу, потрогал пульс Добрыни, и обернулся.

— Все как условлено, — заверил его Дуб.

— Да, — отозвался Житник.

Вытащив сверд, он сделал неожиданный резкий выпад, всаживая клинок Дубу под ребра. Дуб очень удивился, начал было что-то соображать, и умер до того, как его тело стукнулось об пол и замерло. Житник вытер сверд о рубаху Дуба и вложил его в ножны.

— Это правильно, — сказала Пташка, испуганная и осторожная. — Сволочь он был, я давно хотела сказать.

— Не волнуйся, — попросил Житник. — Все хорошо. Вот деньги, держи.

Пташка подошла ближе, протягивая руку. Житник обнял ее и быстро, без излишней жестокости, свернул ей шею. Распахнув дверь ударом ноги, он крикнул:

— Эй, кто там! Охрана! Сюда, аспиды!

Прибежали охранники.

— Так-то вы охраняете хозяина? — сказал Житник, делая страшные глаза.

Охранники, увидя три трупа, растерялись.

— Вам за это знаете, что будет? — спросил Житник. — Прихожу, а Добрыня лежит мертвый и девка его мертвая, а вот этот гад — вы только на рожу его посмотрите. И меня хотел убить. Пришлось принимать меры. Как он здесь оказался? Отвечайте!

— Не погуби, кормилец, — сказал один из стражников.

— То-то, «не погуби», — проворчал Житник. — Что теперь делать, а? Вот скажите, что делать?

— Не знаем, батюшка.

— Не знаете… Ну, хорошо. Идите и приведите кого-нибудь из воевод. Кого найдете. Быстро, иначе языки повырываю, носы отрежу!

Стражники кинулись вниз по лестнице. Житник подождал немного, а затем вышел за ними сам, повернул за угол, и остановился в тени. Вскоре он увидел, как, сопровождаемый стражниками, идет к дому Добрыни Ляшко, молодой воевода из боляр. Житник подождал, пока трое войдут в дом, и быстро пошел прочь.

Ляшко, увидев и оценив, быстро принял меры. О случившемся нельзя было сообщать прямо сейчас, не оповестив князя. Опасно. Смерть начальника охраны, человека, от страха перед которым частично зависела прочность здания державы, должна быть представлена торжественно, и преемник должен быть готов. Ляшко велел стражникам закатать тело Добрыни в ковер, а сам, орудуя ножом, поднял несколько досок пола. Под полом находилось подсобное помещение, по центру которого стояли сани. Подумав немного, Ляшко велел стражникам опустить труп прямо на сани. Туда же скинули два других трупа. С помощью стражников Ляшко уложил доски на место. Велев стражникам никого не впускать и молчать под страхом расправы, он пошел искать гонца для доставки вестей в Киев, лично Владимиру.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ. О ЛЮБВИ

Дир скрывался от гнева Добрыни где-то за городом, Яван, заглянув в Киев и походив вокруг того места, где стоял еще недавно отчий дом, тоже куда-то отлучился. Эржбета… да… А вестей от Марии не было.

…Отоспавшись, Хелье вышел из детинца, поразмыслил, не пойти ли к Владимиру и не попросить ли прощения за самовольную отлучку, но решил сперва подождать и посмотреть, не проявит ли Мария благодарность. Сняв себе комнату в доме ремесленника, он терпеливо ждал целую неделю, а на восьмой день встретил в Римском Кроге знакомого по Корсуню — Гостемила.

Гостемил искренне обрадовался встрече и тут же предложил Хелье переехать к нему, снимающему целый дом неподалеку от Михайловского Храма, к западу от Горки. Слугу своего Гостемил отпустил, и в Киев приехал один.

За четыре дня, проведенные с Гостемилом в его доме, Хелье дал ему девять уроков владения свердом, и Гостемил, весьма способный ученик, рассыпался в благодарностях. Один раз, ночью, Хелье навестил Дир, и Гостемил, проснувшись и накинув специальную робу, предназначенную очевидно именно для приема неожиданных гостей в Киеве в ночное время, вышел к друзьям и принял участие в разговоре. Дир Гостемилу понравился неимоверно.

— Такой большой, устрашающего виду, — говорил Гостемил, радуясь, — а на самом деле совсем ребенок.

Диру это определение пришлось не по душе, что привело Гостемила в восхищение.

— А ты славянин ли, Гостемил? — спросил Дир с подозрением.

— Славянин, друг мой, славянин! — добродушно уверил его Гостемил.

— Славяне славянам рознь, — заметил Дир, не сдаваясь. — Происхождение — еще не все.

— Это, к сожалению, именно так, — подтвердил Гостемил. — Из-за этого я часто бываю вынужден свое происхождение скрывать, увы.

— Стыдишься, что ты славянин? — гневно спросил Дир. — В Константинополь глядишь? Бывал я в Константинополе. Ничего особенного.

— Нет, — сказал Гостемил, удивляясь.

— Зачем же скрываешь? Происхождение?

— Не всегда скрываю. Но часто.

— Зачем? — настаивал Дир.

— Да вот видишь ли, друг мой, многие, как только слышат о моем происхождении, так сразу семенить и раболепствовать начинают, и общение с ними становится трудным и скучным.

— Ты, значит, высокого роду?

— Да.

— Что же это за род такой?

— Высокий, — Гостемил улыбнулся лучезарно.

— А прозывается как?

Гостемил пожал плечами.

— Моровичи, — сказал он просто.

Дир как-то сразу сник и присмирел. Делая последнюю попытку доказать надменному отпрыску древнего рода, что тоже не лыком шит:

— Болярские сынки живут славно и богато, — сказал он. — А как родную землю защищать, так их не сыщешь, все в разъездах.

Хелье подумал, что Гостемил сейчас обидится. Но Гостемил не обиделся.

— Это правда, — сказал он. — Не люблю я войну.

— Вот поэтому ты и не настоящий славянин, — сказал Дир. — Настоящий славянин — это человек со свердом.

— Да, наверное, — ответил рассеянно Гостемил, поправляя робу таким образом, чтобы она сидела на нем изящно. — Путь человека со свердом невзрачен и кустист.

Дир не нашелся, что на это ответить, и некоторое время пребывал в подавленном недоумении. Выпив еще бодрящего свира, он спросил Гостемила, не хочет ли он одолжить у него на время Годрика, а то самому Диру нынче не с руки содержать при себе холопа. Ненадолго. Месяца на три, может быть. Гостемил неожиданно согласился.

* * *

Ход мысли отвергнутых влюбленных всегда одинаков. Сперва они начинают сомневаться в себе — мол, возможно я недостаточно хорош для нее. Затем им на ум приходит, что пока они страдают в отдалении, нерегулярно питаясь и сочиняя или вспоминая нелепые вирши, предмет вожделения не теряет времени, и время работает отнюдь не на отвергнутых. Нехитрое логическое построение это приводит в конце концов к мысли, что в жизни любимой женщины есть кто-то еще, и сразу вызывает желание на этого кого-то посмотреть, дабы знать наверняка — действительно ли меня предпочли лучшему?

Васс остался в Константинополе, следовательно, «кто-то еще» был не Васс. Неизвестно, кстати, был ли Васс любовником Марии ранее — поразмыслив, Хелье пришел к выводу, что никаких доказательств любовной связи Васса и Марии у него нет. А вести все не приходили. Значит, не Васс. Кто же?

Он решил поговорить со стражниками, многие из которых знали его как человека, оказавшего князю услугу. Под большим секретом и за четверть гривны ему объяснили, что почти каждый вечер Мария в сопровождении служанки выходит из детинца и направляется вниз и вправо, а возвращается когда к полуночи, а когда и позже. Последняя надежда разлетелась в пыль. Стало ужасно обидно.

То есть как! Я, стало быть, еду в Константинополь, рискую жизнями — своей и своих друзей, не сплю с Эржбетой, скачу быстрее ветра в Киев, лошадка погибла, а она вон чего. Я мог не ехать в Константинополь, силком меня не тянули, а спать с Эржбетой не больно-то и хотелось, и все же, и все же! Она, Мария, мне жизнью обязана, если верить Эржбете. И вот.

С другой стороны, любовь ведь бескорыстна. Должна быть. И преданность тоже. Вон Годрик служит Диру. Но Годрик — холоп, это у него должность такая. А я не холоп. Я благородного происхождения. Мои предки пол-Европы мучили. Годрик служит, поскольку родился холопом, а я по собственной воле служил ей, а это чего-нибудь да стоит.

Он еще раз вспомнил, как хорошо было ему с Евлампией. Да, но, к примеру, ходить с нею по улице в Киеве было бы, наверное, неудобно. Она бы всего стеснялась, краснела бы, глаза долу, дергала бы меня за рукав. Тут Хелье стало стыдно. А ведь, наверное, так же про меня думает Мария.

Тоска и отчаяние переполняли грудь. Хелье решил обо всем рассказать Гостемилу.

— Я должен посвятить тебя в некоторые тайны, — сказал он ему за поздним ужином.

— Нет, не нужно, — откликнулся Гостемил. — Спасибо за доверие.

— Мне некому больше открыться.

— Не открывайся. Что за страсть такая — открываться? Оставь, прошу тебя. Не утомляй себя и меня.

— А мне это необходимо.

Гостемил пожал плечами.

— Друг мой Хелье, — сказал он. — Судя по растерянному выражению лица твоего, ты запутался в какой-то любовной истории.

— Да.

— Тебе отказали, и ты страдаешь.

— Да.

— А тайны связаны с доказательствами твоей безграничной преданности предмету и черной неблагодарности со стороны предмета.

— Откуда…

— Откуда мне все это известно.

— Да.

— Из поэмы Ибикуса.

— Которой?

— Любой.

Помолчали.

— Так нельзя рассуждать… — начал было Хелье.

— Можно, уверяю тебя. Если женщина заставляет тебя страдать еще до того, как ты ее познал, что же будет после того, как ты ее познаешь? Это не дело, брат Хелье. Многие думают, что женщину можно приручить, познав ее. Это заблуждение!

— Я ничего такого…

— Тем более!

— Я из-за нее ездил к грекам! — выпалил Хелье, желая поделиться чувством обиды и несправедливости.

— Ну вот, видишь. Ездил, утомлялся. А как только ты ее познаешь, тебе захочется познать ее еще раз, и в обмен на обещание она пошлет тебя к печенегам, к арабам, к черту, и ты поедешь, и это будет глупо. Нельзя баловать женщин услужливостью, они от этого становятся нестерпимо циничны и надменны, вне зависимости от сословия.

— Хорошо тебе рассуждать, — возразил Хелье. — Ты, похоже, вообще равнодушен к женщинам.

— Я-то? — Гостемил улыбнулся недоуменно. — С чего ты взял?

— Мне так кажется.

— Я просто придерживаюсь приличий. Не обязательно показывать всему миру то, что можно и не показывать. Мир обидчив очень, да и завистлив. К чему его в искушение вводить понапрасну.

— Ты любил ли когда-нибудь?

Гостемил улыбнулся и подмигнул.

— Любил.

— И что же?

— Ничего.

— Она тебе отказала?

Гостемил рассмеялся.

Что говорить с человеком, который любит только себя, подумал Хелье. Эка высокородные обособились, никто им не нужен, живут себе беззаботно из поколения в поколение. Это потому, что давно их здесь не трясли. Правильно Дир сказал — воевать они низших посылают, а сами вот. А у нас в Сигтуне любой высокородный — вчерашний ниддинг или сын ниддинга.

Но, конечно же, прав Гостемил отчасти. На что я могу рассчитывать в лучшем случае? Быть ее слугой, которого иногда из каприза допускают до ложа? А я, в общем, согласен, подумал он мрачно. Амбиций у меня никаких особых нет, ни к власти, ни к карьере я не рвусь, к богатству страсти не испытываю. Без семьи могу вполне обойтись, ничего хорошего в семейной жизни все равно нет, сплошное беспрерывное упражнение в терпимости. Вот и буду ей слугой. Должна же она наконец сжалиться надо мной, а?

Да, возможно. Но тем временем она ходит к кому-то по вечерам. Она к нему, а не наоборот. Какой-то ухарь, хорла, щупает ее каждый вечер потными лапами. Какое-нибудь ничтожество. К грекам ради нее не ездившее.

Следующим вечером Хелье занял наблюдательную позицию под липой недалеко от входа в детинец. Солнце зашло. Запели вечерние птицы, замяукали где-то нервные киевские коты, зажглись некоторые звезды. Хелье изгрыз себе ногти, сидел, стоял, полулежал под липой, не сводя глаз с ворот. Наконец послышались голоса — стражники кого-то буднично приветствовали. И вскоре Мария действительно вышла за ворота в сопровождении служанки. Выждав интервал и успокоившись, ибо настало время действовать активно, Хелье последовал за ними. Улицы вокруг детинца летом больше напоминали лесные тропы — деревья росли очень густо, их не вырубали, листва отбрасывала тень на дома, в которых иначе, из-за жары, было бы противно жить.

Женщины свернули на поперечную улицу. Вскоре к ним присоединились двое ратников, и Хелье понял, что тот, к кому заходит Добронега, резидентствует не в непосредственной близости детинца. На Горке особой нужды в охране не было — кругом стража, достаточно крикнуть, и дюжина ратников тут же прибежит, и будь ты хоть сам Свистун Полоцкий со товарищи, до тиуна дело не дойдет. Печенеги, бесконечно наглые и заносчивые на Подоле, никогда здесь не появлялись.

Держась все время в тени, Хелье следовал за Марией, служанкой, и ратниками. Еще раз свернув, группа направилась круто вниз по спуску. Хелье подумал, что если где-то здесь ждет Марию повозка, то сегодня он ничего не узнает, а на следующий день придется сесть на коня. Сама мысль о верховой езде была отчаянно неприятной, хотя натертости в паху и на тыльной стороне колен давно исчезли, а ладони зажили.

Но нет. Выйдя на пологую улицу, группа прошла по ней пол-аржи и свернула в какой-то двор. Не доверяя калитке, которая могла в самый неудачный момент скрипнуть, Хелье перелез через забор.

Небольшой дом, в окнах свет, ставни открыты. Группа скрылась в доме. Хелье вытер вспотевшие руки о порты, переместился к стене, и пошел вдоль нее, заглядывая в ставневые щели. Какие-то варанги, какие-то женщины в странных одеждах. Пьют и разговаривают. Хелье обошел дом сзади и двинулся вдоль противоположной стены. Сквозь третью по счету ставню он увидел, наконец, Марию.

Соперник его был на голову выше ростом, чем Хелье, шире в плечах, благороднее лицом, и заметно старше. Лет тридцать, решил Хелье, а может сорок. Судя по роже — варанг. Голый до пояса. Держит Марию своими лапами. Целует. Отпускает. Идет к окну.

Хелье поспешно натянул себе на голову темно-синюю сленгкаппу, выбранную им самим на торге и похожую на плащи, которые он видел в Константинополе, присел под окном и затаил дыхание. Скрипнула ставня и соперник выглянул наружу и посмотрел по сторонам. Ничто в темном дворе его не насторожило. Он снова прикрыл ставню, выждал какое-то время, а затем резко ее распахнул. Хелье, уже хотевший было подняться на ноги, был рад, что не поднялся. Ставня снова закрылась, а затем жидкий свет, пробивавшийся сквозь щели, исчез. Хелье поднялся. В помещении было темно. Он приник ухом к ставне.

— Вроде никого, — сказал голос соперника по-норвежски.

* * *

Мария смотрела широко открытыми глазами в темный потолок. Сползший с нее Эймунд сопел ей в плечо, конец его белесой бороды щекотал ее ребра. Ей нравилось, что она может вызывать сильные чувства в этом сильном человеке, de facto повелителе самого могущественного тайного общества континента, по желанию сажающего конунгов и князей на престол. Этому человеку мало было Норвегии — он отказался от нее. Ему мало было и Руси. Он совершенно точно намеревался в скором времени стать повелителем мира. А когда они оставались вдвоем, Мария повелевала им. И это было приятно. Он был третий, и лучший, мужчина в ее жизни. Ей было двадцать лет. Женщина в ней пробуждалась изредка и засыпала снова. Эймунда это не смущало, а Мария об этом не догадывалась, хоть и чувствовала временами некую неуверенность и неудовлетворенность. За исключением особых страстных натур, молодые женщины всегда думают, что как бы ни было хорошо, лучшее все равно возможно.

Казалось бы — повелитель континента, куда уж лучше. Но ведь это не все? Власть — не всё? Или всё? Ей нравилось, что Эймунд радуется встречам с ней, хочет остаться с ней наедине, ждет момента. Иногда ей было приятно с ним. Всё или не всё? А мальчишка, который так ее любит — как бы было ей с ним? Никак. Это невозможно. Это было бы унизительно. Это был бы разврат.

Она провела ступней по мускулистой ноге Эймунда. Приятно. Потрогала бороду. Тоже приятно. Он обнял ее одной рукой и слегка прижал. Не очень приятно. Провел рукой по ее боку. Приятнее. Потрепал по волосам. Неприятно.

— А если бы, — спросила она, — на давешней встрече оказалось бы, что у меня нет ни списков, ни амулета, что бы ты сделал?

— Хмм? — спросил он сонно. — Ты это к чему?

— Вот предположим, что я все придумала. Про амулет и хартии. Чтобы привлечь к себе внимание. Что бы ты сделал?

— Не болтай, — сказал он. — Такими вещами не шутят. Это страшное преступление.

— Ты бы меня не защитил?

— Но ведь амулет у тебя был. Чего ж придумывать то, чего не было. И ты откуда-то знала ведь, что существуют Неустрашимые. И знала, где их найти.

— А вдруг мне это сказал кто-нибудь, и я решила воспользоваться?

— Не болтай, — повторил Эймунд. — Легкомысленная ты бываешь порой, я даже диву даюсь. Как в тот раз, с племянником Олофа. Чуть все не раскрылось. Кто бы мог подумать — бабу послать на такое дело. Как ее? Эльжбета? Эржебет?

— Эржбета.

— Будто верных людей не стало.

— Вернее Эржбеты никого нет. Не сомневайся.

— Вернее-то может и нет. Но как ей это удалось — неизвестно. Парень был очень крепкий. Оно правда, что Неустрашимые сразу о тебе узнали. Но все равно глупо.

— Что тебе сказал Святополк?

Эймунд помолчал немного, но все-таки ответил:

— Брат твой менее легкомысленный, чем ты. Он сразу понял, что к чему, и ухватил главное. Понял, что пока есть Борис, толку не будет. Колебался недолго.

— Я бы тоже недолго колебалась. Борис меня два раза чуть не погубил. Гаденыш. Пьяница.

— Бориса я все-таки возьму на себя. Ты не вмешивайся.

— Я и не собиралась. Я вообще против всего этого. Я не люблю, когда людей убивают, когда их можно просто спрятать подальше.

— Сына князя не спрячешь. Да и хлопот много. Помнишь главное правило? Неустрашимые действуют так, чтобы их потом ни в чем нельзя было обвинить. Хорошо, что Борис с войском идет. В Киеве к нему было бы не подступиться. А в чистом поле много чего можно придумать. Я уж придумал.

Мария поворочалась, изменила положение, и положила голову на грудь Эймунду.

— Что же ты придумал? — спросила она нехотя.

* * *

Слушая у ставни, Хелье несколько раз облился холодным потом. Неровное мычание, вскрик, опять мычание, вздохи. Разговор. Нужно было уйти, уехать, никогда больше не возвращаться в Киев, затаиться в глуши. А то и в Корсунь махнуть, или в Константинополь. Но он продолжал слушать, кусая губы до крови, морщась, дрожа от ненависти и растерянности. Недоумение его росло. Нет, подумал он, дело не в том, что она такая. Она вовсе не такая. Это этот мерзавец такой, а она ему подыгрывает. Со мной было бы по-другому. Она не падшая, не пропащая, она хорошая, но ее развратили, испортили эти гады. Неустрашимые. Это из-за них я ездил в Константинополь. Они могли бы ее убить, если бы я опоздал. А теперь она снова с ними. А я — вот, подслушиваю у ставни. Амулет — знак Неустрашимых. Но ведь это чудовищно. Какое отношение к Неустрашимым имеет моя мать? Моя семья? Мои братья?

Ему очень хотелось уйти, но он все-таки не ушел, а продолжал слушать, слушать, слушать. С политики любовники переключились на сплетни, а со сплетен на философию, иллюстрируемую случаями из жизни, а потом снова была любовь, и снова разговоры, и не было этому конца.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ. ЧЕЛОВЕК ВЕРНЫЙ, НО СЛАДИТЬ С НИМ СЛОЖНО

Ранним утром Владимир, спавший последнее время плохо, сидел на солнышке возле терема, привалившись к стене, закинув руки за голову, а ноги, обутые в легкие сапоги, положив на край низкой повозки. Босиком было бы лучше, но не подобает князю выставлять на показ, при низших сословиях, свои пятки и деформированные в бурной походной молодости пальцы ног.

Следовало еще раз поговорить с Предславой, которая упрямилась, отказываясь отвечать и выходить из светелки, и вообще вела себя непочтительно. Дался ей Болеслав! Неужто на Руси мужиков не стало? Вон среди охранников двое стоят — рослые, молодые, красивые. Ежели неймется, принимала бы у себя ночью вон того, который чуть пониже ростом, с глупым лицом. Потом, конечно, все бы открылось, и я бы посадил его в темницу, а она бы следующего… Кстати, не беременна ли она? Вот бы удружил Болеслав! Внуков и внучек у меня — всех не перечтешь, по именам едва ли треть знаю и помню, но сына или дочь Предславы уж я бы нянчил сам. А он, или она, небось говорил бы басом, как Предслава в детстве.

Наверное, есть своя прелесть в каждой стадии жизни, и валять дурака с внуками тоже, небось, приятно. А если бы еще уехать куда! Взять с собою Бориса, беспутного пьяницу, ему все равно, где пить, и Предславу с дитем, если таковое наличествует, и прямым ходом куда-нибудь, где меня искать не будут, но где золото в ходу? В Иберию, например. Или в Индию. Нет, в Индии грязно и скучно. Иберия — в самый раз. Там редко бывает холодно, и это радует. Надоел холод собачий, каждый год одно и то же — все кутаются, кутаются, печи топят, моются редко. Свиньи.

Ты смотри, кто к нам пожаловать изволил. Алешка. С Илларионом. Смешной парень Илларион. К Алешке липнет все время, когда последний раз Ипполита видел — неизвестно, ночует у Алешки, ест у Алешки, и Алешка очень не против. А жена алешкина учит парня бриттскому своему наречию. Язык сломаешь.

— Чем обязан? — спросил Владимир в ответ на вежливый поклон от Алешки и на поспешный, после легкого шлепка, поклон от Иллариона.

— Мне нужно срочно отлучиться, — сказал Алешка, как всегда развязно. — Жена сегодня недомогает, Швеле я не верю, а отец мой занят приготовлениями к какому-то бывшему языческому празднику, уж я не помню, какому. Присмотри за Илларионом.

Владимир мигнул от неожиданности.

— Ты, Алешка, совсем оборзел, — заметил он. — Князь Киевский в качестве временной няньки — такого, пожалуй, в истории еще не было.

— А теперь будет, — заверил его Алешка. — Важно создать прецедент. Князей киевских тоже раньше не было, а теперь вот сидишь ты у стены, на солнце греешься. Что тебе, жалко? Или ты занят очень? Илларион тебя любит. Искренне. Это следует ценить.

— Сволочь ты, — сказал Владимир. — Учишь ребенка непочтительности.

— Нет, Александр не сволочь, — вступился Илларион. — Это он обо мне заботится. И ты позаботься. О детях обязательно нужно заботится, в них вся надежда и есть.

Владимир снял ноги с телеги.

— Надолго отлучаешься? — спросил он.

— До полудня, — ответил Алешка, зевая. — Ну, может, чуть позже полудня вернусь. К обеду точно буду. Не съест тебя Илларион за это время, не бойся.

— Я его отдам кому-нибудь из холопов.

— Нельзя, — сказал Александр.

— Совсем нельзя, — подтвердил Илларион.

— Да почему же?

— Неотесанные они, — объяснил Александр. — Чуть что — сразу драться и кричать страшным голосом. Требуют, чтобы дети сидели смирно и молчали.

— Что же в этом плохого?

— У меня тонкая натура, — сообщил Илларион. — Я не могу все время сидеть и молчать. Я очень подвижный и ансивный.

— Какой-какой?

— Экспансивный, — подсказал Александр. — Экстраверт. Как чего в голову взбредет — сразу хочет поделиться со всем человечеством. Не то, что ты — все в себе таишь, пока оно бродить не начнет. Ну, я пошел. До свидания, князь. Илларион, будь с князем вежлив и проявляй снисходительность к его слабостям.

Алешка хлопнул Иллариона по плечу и пошел себе. И пошел, и пошел. Эка вышагивает, орясина. Что это у него за дела такие всегда? Какие-то свои тайные помыслы. Единственное, что я точно знаю — он не против меня, он за. Это так. Но вот кому он на самом деле служит? Не Константинополю, это точно. Не Хайнриху — Хайнрих греков ненавидит. Не Роберу ли? Не Римской ли Курии? И откуда у него такие громадные средства?

— Откуда у Алешки столько денег, а, Илларион?

— Не знаю, — сказал Илларион. — Я очень долго над этим думал. Ночами не спал.

Владимир засмеялся.

— Жрать хочешь? — спросил он.

— Хочу.

— Не дам, — отрезал Владимир. — Экстравертов полагается кормить с запозданием.

— Это не честно.

— Зато действенно. Ладно, не куксись. Ишь, щеки растопырил. Пойдем, пожрем чего-нибудь.

Накормив Иллариона и заодно себя очень вкусной и сладкой кашей, приготовленной польским поваром, и замечательным же киселем, и рассказав ему смешную сказку про ведьму, питавшуюся исключительно индусами, Владимир решил, что все-таки пора поговорить с Предславой. А Илларион очень кстати под рукой. При нем легче сохранять спокойствие.

— Пошли, Илларион, дочь мою драгоценную проведаем.

По пути в светелку Владимир остановил пробегавшего мимо холопа, собиравшегося проучить помощника повара за нерадивость, и отнял у него розгу.

Не меня ли он собирается сечь, подумал Илларион. Пусть только посмеет. Я Александру пожалуюсь.

У светелки Владимир сказал стражнику «кыш!», украдкой перекрестился, и открыл дверь. Предслава, простоволосая, заспанная, в одной рубахе, сидела на постели и смотрела в окно. Увидев Владимира, она отвернулась к стене.

Илларион вошел за Владимиром и понюхал воздух. Пахло не очень противно.

— Перестань дуться, — попросил Владимир. — Давай поговорим.

— Мне не о чем с тобою говорить, — отрезала Предслава.

— Так уж и не о чем, — усомнился Владимир. — Все-таки я старый и опытный, людей хорошо знаю, да и в средствах не стеснен. Верно, Илларион?

— Зачем тебе эта розга? — спросил Илларион. — Розга — это плохо. Ты брось розгу.

Владимир поднял брови удивленно.

— Вот как? А как же конунг Соломон?

Илларион не понял, при чем тут конунг Соломон, и насупился.

— Конунг Соломон сказал, — объяснил Владимир, — щади розгу только если ненавидишь дитя.

— Ну и глупо, — резюмировал Илларион. — Если ненавидишь дитя, отступись и не трогай его, а розги не при чем.

— А если любишь?

— А если любишь, — резонно возразил Илларион, — то как же у тебя на любимое дитя рука подымется, посуди?

— По-твоему получается, что розги вообще не нужны.

— Иногда нужны. Вот Михе розги нужны.

— Ну, с Михой мы потом побеседуем. А с этой мне что делать?

— С какой?

— Да вон, на ложе сидит, арселем широким простыни примяв?

— А в чем она провинилась?

— Тебе Алешка не сказывал?

— Сказывал, а только он говорит, что это не ее вина.

— Алешка так говорит? А ты слушаешь?

Илларион прикусил язык. Да, подумал он, лишнее сказал. Сейчас он действительно меня выпорет. Вон розга в руке как подрагивает.

— Я слушаю, но верю не вдруг, — ответил он дипломатично.

— Стало быть, не веришь ты, что нет за ней вины?

Илларион промолчал.

— А вот мы сейчас узнаем, — пообещал Владимир, подходя к ложу.

Предслава поглядела на него и отодвинулась было, но он поймал ее за волосы.

Ну, сегодня не меня, подумал Илларион.

Взяв розгу в зубы, Владимир опрокинул Предславу на спину и перевернул ее на живот. Она закричала, и это прибавило ему азарта. Одной рукой вдавливая ее в ложе, другой он потянулся задрать ей юбку, но тут вдруг Илларион повис на этой руке, крича:

— Не смей! Не смей!

Владимир резко выпрямился. Предслава тут же вскочила, слетела с ложа, и отбежала в угол, затравленно глядя на Владимира. Князь выплюнул розгу на пол.

— Ты чего это, — спросил он, глядя на Иллариона строго.

— Не смей ее бить, вот и все, — сказал Илларион.

— Ты дурак, Илларион. Я ж не калечить ее собирался, а так, розог пять-шесть по арселю, для ума.

— Для ума книжки греческие читают, — возразил Илларион. — А бить нехорошо.

— Ты не понимаешь, Илларион, — Владимир говорил, глядя на Предславу. — Мне с нею побеседовать надо.

— Ну и беседуй. А бить зачем.

— Так она не слушает, что ей говорят! — крикнул Владимир. — Какая уж тут беседа!

— Наверное, ей неинтересно, — предположил Илларион. — Так бывает. А бить нельзя. Когда мне неинтересно, а Ипполит меня бьет, я все равно не слушаю, а только страдаю.

Владимир сел на ложе и подпер подбородок кулаком.

— Что же мне делать, Илларион? Она меня не слушается.

— Это по-разному. Когда меня Маринка не слушается, я ее пугаю.

— Как же ты ее пугаешь?

— Я ей говорю, что больше не приглашу ее в дом Александра, потому что она меня только позорит.

— Хм, — сказал Владимир. — И она начинает слушаться?

Илларион подумал.

— Нет, — честно признался он.

— Так какой же смысл ее пугать?

— Для порядку.

— Нет сладу с бабами, — серьезно и с чувством сказал Владимир. — Хочешь замуж за Болеслава? А? Говори, гадина.

Предслава воззрилась на него.

— Говори, пока я добрый. Говори, пока ребенок здесь. Говори, сволочь.

— Хочу, — ответила Предслава, не смея верить.

— Зачем?

— Я его люблю.

— Мало ли что. Я вот люблю баранину, но мне вредно, и я ее не ем.

— Неправда.

— Ну разве что изредка.

— Каждый второй день лопаешь.

— Ну, лопаю. А обо мне ты подумала? Как я тут буду без тебя. Подумала?

— Я не единственная твоя дочь.

— Он тебя в два с половиной раза старше. Мало ли кругом молодых. Вон Ляшко… нет, Ляшко дурак… ну вот подожди, Илларион подрастет… А хочешь, призовем какого-нибудь смазливого, высокородного — из Швеции или из Италии… И он будет тут жить. У нас. А то ведь Гнезно далеко. Захочешь ты, к примеру, обратиться ко мне за советом, а нельзя. Далеко. Илларион, скажи ей.

— Страсть, как далеко, — сказал Илларион.

— То есть, — предположила Предслава, — мне лучше молодость свою ради тебя загубить, да?

— Ну уж загубить. Ты подумай, дура — не зря ведь сказано — чти родителей своих. Подумай. Не зря.

— Я чту.

— Не чтишь.

— Чту. Я против тебя плохого не замышляла, в сговоры ни с кем не вступала, любила тебя и служила тебе. Ты мой отец. Мужа ты мне не заменишь.

— Ну какой он тебе будет муж! — возмутился Владимир. — Он всегда в походах, а когда дома, так ведь не сладок! Он уж двух жен в могилу загнал. Его родные дети не любят.

— Тебя тоже. Касательно же жен…

— Хорошо, хорошо, — поспешно сказал князь, боясь, что она заговорит об Анне. Анну он в могилу не загонял, это точно, но Анна все равно умерла, не так ли. — Езжай, — сказал он устало. — Охрану тебе дам, грамоту сопроводительную… эх…

Не веря ушам своим, Предслава выпрямилась и подошла к отцу.

— Фу, — возмутился Илларион. — Сейчас она будет тебя целовать. Фу.

Он стоял и старался не смотреть, как дочь с отцом обнимаются, как дочь рыдает, как отец гладит ее по голове. Стыдоба.

— Пойдем, Илларион, — сказал Владимир упавшим голосом. — Пойдем я тебя на ладье покатаю.

Илларион оживился.

— На червленой? — спросил он.

— Можно и на червленой. Пропади оно все пропадом.

Гонец из Берестова подлетел к самому входу в терем, непрерывно выкрикивая страшную новость. Все, кто был в детинце, и стражники, и купцы, и монахи, замерли. Владимир, оставив Иллариона, подбежал и с размаху хлопнул гонца по потной щеке.

— Что ты орешь на весь огород, скот! — сказал он. — Докладывают сперва князю! Что мне с вами делать со всеми, бараны! Эка липец выдался в этом году.

* * *

Детей нельзя обижать просто так, поэтому на червленой ладье они все-таки покатались. Владимиру было не по себе. Каков ни был Добрыня — он был огромной частью его, Владимира, жизни. Всей сознательной жизни. Часть эта не всегда была светлой и приятной, иногда от этой части хотелось даже избавиться, иногда мечталось — как бы это было хорошо, мир без Добрыни, жизнь без Добрыни — но никуда не денешься! И вот Добрыни больше нет. И в жизни образовалась пустота, и чем она заполнится — еще неизвестно, и заполнится ли. Такие были у Владимира мысли — еще не рациональные, отрывочные, вязкие.

Швела поклонился Владимиру в гашник. Александр, с мокрыми после бани волосами, в длинной робе, сидел в своем зале со статуями, пил бодрящий свир, и что-то читал, какой-то очень умный фолиант. Он был уже осведомлен.

— Сядь, князь, — сказал он. — Сядь, не мельтеши, с мысли сбиваешь. Выпей вот бодрящего свира. Илларион, иди в сад, поиграй там.

Владимир сел на римский скаммель и отрешенно посмотрел на обезглавленную статую. Кто ж это все-таки так постарался, подумал он. Я помню эту статую с головой. Вот ведь варвары. На жену его думать глупо — она брюхата. У Швелы-управляющего отношение к вещам трепетное. Небось Илларион, сам, лично. Но как? Если бы он ее просто столкнул с пьедестала, она бы вся рассыпалась. А тут только голова. Все-таки я как-нибудь спрошу у Алешки. Добрыня… Добрыня…

— Плохи дела, Владимир, — сказал Александр. — Выход есть, но тебе он не понравится.

— Добрыня…

— Подожди. Добрыня — это частности.

Владимир вытаращил на него глаза.

— Частности?

— Да, — жестко сказал Александр. — Когда у нас с тобой найдется время погоревать о Добрыне, погорюем, не бойся. Я его, между прочим, тоже знал с очень давних пор. Но сейчас времени нет. Положение твое, князь, безвыходное.

— Да… — неопределенно сказал Владимир.

— Не да, а действительно безвыходное. Дело в том, что, похоже, ты потерял власть.

Владимир затравленно посмотрел на него. Ему и самому приходила в голову такая мысль, но он не хотел ее, гнал от себя, пытался над ней смеяться. Он, Владимир, потерял власть? Глупо.

— Правитель остается правителем до тех пор, пока его воспринимает всерьез бесспорное большинство, — сказал Александр, морщась. — Н-да, оригинальная мысль… Ну да ладно… Ты больше не правитель. Просто потому, что в этом городе, как видишь, уже начали драться за престол. То есть, тебя как бы нет. Святополк прячется и ждет вестей. Мария ждет вестей. Болеслав у себя в Гнезно, если, конечно, он именно туда уехал, ждет вестей. Неустрашимые колеблются — кого поддержать. Ярослав… — Александр покривился. — Даже говорить не хочется. Я его давеча хвалил, и именно поэтому теперь опасаюсь. И Новгород…

— О чем говорить? Ярослав в Новгороде…

— Ярослав не в Новгороде, но дело не в этом. Есть еще и правитель Новгорода. Не Ярослав, Ярославу Новгород не особо-то и нужен, но настоящий властелин Новгорода.

— Это кто?

— Житник.

— Первый раз слышу.

— Это потому, что ты больше не правитель.

— Что ты мелешь!

— Кто-то из них убил Добрыню. Все равно кто. Тебе нужно кое-что понять. Уж постарайся. Тебя убьют скоро — любые из этих сил, просто между делом. Понимаешь?

— Ты что, пугаешь меня, что ли?

— Между делом. Когда у них найдется на это время. Тебя. И Бориса.

— При чем тут Борис? — спросил Владимир, холодея.

— Путается под ногами. Мешает.

А ведь похоже, подумал Владимир, еще больше холодея. Когда именно я потерял власть? Недавно. Когда я отдал приказ собирать войска, власть у меня еще была, это точно. Сегодня власти нет. Что будет с Борисом! Он где-то там… охотится на печенегов… там его и найдут! Надо ехать, спасать… Но как? С кем?

— Как мало верных людей! — пожаловался он.

— Да, — подтвердил Александр. — Позор какой-то. Все продажные. Тебе нужно собираться в Берестово. Один больше никуда не ходи. Я все время буду с тобой. — Он вдруг выругался. — Diabolo! Мало. Меня одного — мало. Еще бы кого-нибудь, или двух. Ладно. Я могу тебя спасти. Не власть твою, но тебя. И Бориса. Понимаешь?

— Я поговорю с воеводами.

— Добрыня тоже говорил с ними — и видишь, чем кончилось. Теряя власть, правитель теряет также и неприкосновенность. Никакие воеводы не защитят тебя от стрелы, пущенной с пятидесяти шагов, от ножа или сверда ночью, от яда, подсыпанного в блюдо в обеденное время.

— Что ты предлагаешь?

— Я предлагаю… Можно было бы сбежать. Не впервой. Но тебе бежать нельзя. Тебя никто не примет к себе. Посему тебе нужно исчезнуть.

Владимир улыбнулся.

— Сделать так, чтобы тебя не искали. Тоже самое нужно произвести с Борисом.

— Не понимаю.

— Имя у тебя будет новое. Средства я тебе предоставлю какие угодно. И Бориса с собой возьмешь.

— Алешка, это несерьезно. Я не могу бросить страну. Она погрязнет в междоусобицах, утонет в крови, задохнется.

— Страна бросила тебя. Недели три назад. Пойми ты это.

— Дай-ка мне чего-нибудь выпить. Покрепче. — Немного подумав, он добавил: — Надо бы завещание написать.

— Напиши. Скажи-ка мне, князь… Тот парень, который тебе Предславу… Хелье… э… ты его к себе на службу определил?

— Да. Но он, неблагодарный, исчез куда-то, вместе с другом своим. Я им дал комнаты в тереме. Дом, где они жили раньше, сгорел. Пес их знает, где они. Ты прав, люди хорошие.

— Где Хелье, я знаю.

— Знаешь?

— Его видели в Римском Кроге. Он часто туда наведывается.

— Пьяница. Такой молодой, а уже по крогам ходит. Человек верный, но сладить с ним сложно, как оказалось.

— Мы за ним пошлем, когда придет время. Пиши, князь, вот тебе чистая хартия.

* * *

Неделю в Киеве царило странное напряженное затишье, какое бывает перед большим событием, а на восьмой день в Десятинной ударили в колокол. Страшная весть облетела город еще до того, как биричи объявили о ней на площадях. Это не укладывалось в головах населения, большинство которого родилось уже во время правления Владимира, этому трудно было поверить — даже печенеги примолкли, а кроги стояли пустые.

Сразу за вестью по городу побежали темные слухи о том, что весть для чего-то скрывали, что тело закатывали в ковер и опускали в подпол, и волокли в санях.

— Какие еще сани? — с недоумением спрашивал кто-то, но ему не отвечали, было не до того.

Тело Великого Князя доставлено было не в Десятинную, но в Михайловскую церковь. Ипполит давал указания. Выставили стражу.

К вечеру к Михайловской неожиданно прибыл Святополк в сопровождении пяти дружинников. Он желал видеть тело. Ипполит отвел князя в сторону и некоторое время тихо с ним говорил. Святополк мертвенно побледнел и, взглянув на закрытый гроб, не стал настаивать, чтобы его открыли.

О болезни князя и скорой кончине ходила молва, говорили разное. Говорили, что князь был отравлен. Говорили также, что он был убит и обезображен. Вскоре стали говорить, что сделано это было по приказу Ярослава Новгородского.

Мария, бледная, осунувшаяся, пришла в Михайловскую одна, без служанки, и о чем-то долго шепталась, споря, со Святополком.

На улицах раздавался плач. Плакали не только женщины — плакали воины, ремесленники, купцы. Плакали священники — греки вместе со славянами. Плакали прижившиеся в Киеве мигранты из разных стран. Оставшиеся в городе дружинники ходили подавленные.

Не все эти слезы были искренни, не все исходили от души. Оплакивали не человека — символ, не отца — князя, не благодетеля — правителя. В состоянии подавленности, в мрачном беспокойстве, первые приказы были все-таки отданы и мрачно выполнены. Половину Косой Сотни взяли под стражу. Остальная половина затаилась. Им было не до плача — каратели при перемене власти часто становятся первыми жертвами.

Но были и искренние слезы.

В самом дальнем углу жилой пристройки, отделенной от Михайловского Храма плетнем, босая тощая Маринка утешала лежащего на полу, пузом вниз, Иллариона, робко и неумело гладя его по голове. Общегородской плач ее напугал, а не расстроил, а с Владимиром она лично не общалась. Илларион скулил, сопливился, чесал взлохмаченную голову, и тер, привставая, грязным кулаком глаза и щеки.

Князя хоронили с почестями. Глава Десятинной Анастас заявил было о своих правах, но Ипполит так на него глянул, что Анастас поспешно замолчал и отошел в сторону. Ипполит прочел молитву, и еще молитву, по-гречески.

Прошло три дня.

На четвертый биричи объявили о принятии присяги новым правителем, Великим Князем Святополком. Благословился на правление он в Десятинной, у Анастаса.

* * *

В Римском Кроге в тот день посетителей было мало. Разделывая изящным пониардом седло барашка, Гостемил говорил:

— Вопреки сложившемуся у людей вульгарных мнению, никакая пища, друг мой Хелье, не является на самом деле вредной. Все дело в количестве поглощаемого и скорости поглощения.

К столику подошел гусляр и, проведя рукой по струнам, хотел было затянуть песнь.

— Ах, нет, друг мой, — прервал его Гостемил. — Ни в коем случае. Ты уж пожалуйста не пой. Поешь ты очень скверно, к тому же всему свое время. Когда нам захочется послушать плохую музыку, мы сразу дадим тебе знать. Отойди, пожалуйста.

Хелье слушал, комментировал, пробовал по совету Гостемила разные кушанья, и находил, что новый его знакомый — удивительно приятный человек. Отвлекает от дурных мыслей по поводу амулетов, норвежцев, кончины Великого Князя, и прочего всякого.

Гонец из детинца сразу привлек к себе внимание. Он вел себя так, как будто хотел скрыть, что он — гонец из детинца, и, возможно, именно в связи с этим это тут же стало всем понятно. Подойдя к хозяйке, он начал что-то выспрашивать у нее, и в конце концов она кивнула в сторону столика Хелье. Гонец сделал вид, что ему нет до Хелье никакого дела, сел неподалеку за свободный столик, выпил бодрящего свира, громко сказал «эх, хорошо-то как!» чем снова привлек к себе внимание всего крога, и, когда все глаза устремлены были на него, встал, и независимым шагом направился к сигтунцу, будто только сейчас его увидел и что-то в увиденном его заинтриговало.

— Тебя зовут Хелье? — спросил он, садясь и оглядываясь по сторонам.

— Да, только не кричи так, — ответил Хелье, а Гостемил улыбнулся.

— Тебя приглашает к себе один вельможа знатный, — сообщил гонец, делая большие глаза. — Тебя и друга твоего.

— А зачем?

— Это тайна.

— Как все-таки комичны простые люди, — заметил Гостемил, подумал, и добавил, — Впрочем, благородные бывают не менее комичны.

— Кто же этот вельможа? — спросил Хелье.

Гонец наклонился совсем близко к Хелье и тихо сказал:

— Друг почившего Великого Князя.

Хелье нахмурился.

— Грек? — спросил он.

— Не знаю, — честно признался гонец.

— А где он живет?

— А зачем тебе это знать?

— Но ведь он приглашает меня к себе. Как же я к нему пойду, не зная, где он живет.

— А я тебя туда поведу.

— А я хочу идти сам.

Гонец нахмурился.

— Ну, хорошо, — согласился он. — Живет он… есть такая улица, все дома каменные…

— Понял, — сказал Хелье. — Передай ему, что он негодяй и видеть я его не желаю, и пусть он утонет в пруду.

— Хелье, — сказал укоризненно Гостемил. — Так нельзя, это невежливо. Я понимаю — на улице жарко, идти неохота, и горе там, на улицах. Но отказываться в данном случае — дурной тон.

— Мне все равно.

Гостемил поморщился и налил себе бодрящего свира.

— Хорошо, — сказал Хелье гонцу. — Передай ему, что я вовсе не считаю его негодяем, но идти к нему не расположен, и пусть, если он начнет тонуть в пруду, то выплывет.

— Это Александр? — спросил его Гостемил.

— Да, — ответил Хелье. — Откуда ты знаешь?

— Ты мне про него рассказывал. С его стороны было бы приличнее придти сюда самому, но он об этом, наверное, просто не подумал. Также, возможно есть обстоятельства, о которых сей добрый простолюдин, поставщик вестей, забыл нам сообщить.

— Я не слуга Александру, — возразил Хелье. — Чего это я буду к нему бегать.

— Из любопытства, — подсказал Гостемил. — Хотя, конечно же, лень. Жара на улице, идти куда-то… теперь… а тут прохладно, тихо.

А ведь Александр не имеет никакого отношения к убийству племянника Олофа, подумал Хелье. Вот я дурак — возненавидел человека ни за что. Впрочем, возненавидел я его за то, что он увел Матильду… которая, как оказалось… А что, схожу-ка я к Александру. С другом.

— Пойдем, — сказал он Гостемилу.

— Куда?

— К вельможному греку.

— Нет, я уж лучше здесь тебя подожду. На улице жара такая…

— Сказано — меня и друга моего. Так что придется тебе со мной идти.

— Да? — неуверенно спросил Гостемил. — Ах ты… ну вот… сидели, разговаривали… Эх!

Он тяжело вздохнул и встал.

— Суетный какой город, этот Киев, — сказал он. — Все время надо куда-то ходить, с кем-то встречаться, кому-то врать… А у женщин запросы большие… подарков требуют… и внимания… Ну, пойдем. Чай, у нас теперь тут новый великий князь, следует посмотреть на настроения народные иногда.

Настроения народные выглядели покамест весьма неопределенно. Помимо крогов, вернулись к работе некоторые ремесленники, купцы открыли лавки, но большинство, на взгляд Гостемила, продолжало «шляться по улицам без толку». Святополк, едва успев сказать перед народом речь о том, как он будет с некоторыми поправками продолжать дело великого отца, ускакал в Берестово воодушевлять войска, оставив город на тысяцника. Стремительно росло количество краж и грабежей.

Швела поджал губы, поклонился нехотя гостям, и сказал, что хозяин ждет. Хелье и Гостемил прошли в помещение с обезглавленной статуей. Александр поднялся им навстречу.

— Здравствуй, Хелье, — сказал он. — Позволь, но это…

— Это мой друг, — объяснил Хелье. — Зовут его Гостемил. Ты нас звал?

Гостемил поклонился вежливо и изящно.

— Что-то он похудел, вроде бы, друг твой, — заметил Александр. — Друзья мои, подождите меня здесь, пожалуйста, мне только жену проведать, она наверху, ей нездоровится. У меня к Вам есть очень важное дело, нужны верные люди… Пожалуйста подождите.

Александр быстро вышел.

— Он, очевидно, ожидал увидеть Дира, — предположил Гостемил, рассматривая статую без головы.

— Наверное. Что-то мне хочется уйти отсюда. Я ему не мальчик…

— У тебя что, дел много важных сегодня?…

— Положим, особых дел нет, но все-таки. А тебе не кажется, что все это унизительно? Позвал, мы пришли, а он вдруг уходит. Что за наглость!

— Наглые люди тоже бывают интересны, — откликнулся рассеянно Гостемил, обходя статую кругом. — Забавная грунка. Очевидно, подделка. Под, опять же, римскую копию с греческого оригинала.

У вернувшегося Александра выражение лица было странное — будто ему указали на глупую ошибку и ему стало стыдно. В руке он держал свернутую в трубку грамоту.

— Из какого ты роду, Гостемил? — спросил он.

— Интересная статуя, — заметил Гостемил задумчиво. — А? Что?

— Из какого ты роду?

— Моровичей. А ты?

— Из тех самых… Моровичей… а? ты что-то спросил?

— Я тебе ответил. Ответь и ты мне.

— Ага, — сказал Александр. — Да, собственно, род мой не очень известный. Славяне из Греции, греки из Италии. Я сын местного священника, да, так вот, это те самые Моровичи, легендарные? Потомки скифов?

— Уж больно ты развязен, друг мой, — холодно сказал Гостемил, не глядя на Александра. — Что тебе за дело до рода моего.

— Прости, это не праздное любопытство.

— От Авента Храброго произошел наш род, — Гостемил провел по ноге статуи ладонью.

Хелье никогда об Авенте Храбром не слыхал, и с интересом посмотрел на Гостемила.

— Именно, — подтвердил Александр. — Авент Храбрый с друзьями, римский вассал.

— Ничьими вассалами мы никогда не были, — холодным тоном, ни разу дотоле не слышанным Хелье, сказал Гостемил. — И не намерены быть впредь. Служить — служим, но всегда добровольно.

— Разногласия с Олегом были.

— Не было.

— Были.

— У нас не могло быть разногласий со шведской сволочью, ибо ни о чем мы с нею не договаривались, — спокойно, почти лениво, с оттенком равнодушного презрения к нижестоящему ответил Гостемил.

— Не сердись, Гостемил, — предложил Александр миролюбиво. — Ни огорчить, ни тем более оскорбить тебя у меня и в мыслях не было. Род твой настолько древний и благородный, что любое общение с тобою для меня — честь великая.

Гостемил кивнул с великолепным достоинством. Хелье восхищенно смотрел на друга.

— Так вот, друзья мои, — сказал Александр. — Оставил Владимир мне вот эту грамоту. И о вас там написано. Об обоих. И я — всего лишь исполнитель последней воли Великого Князя. На, Хелье, читай.

Хелье развернул грамоту.

— Я не понимаю славянское письмо, — сказал он. — Гостемил, не прочтешь ли?

— Нет, зачем же, — возразил Гостемил, снова воззрясь на статую. — Не мне писано, не мне и читать…

— С позволения хозяина грамоты, — поспешил добавить Хелье.

— Конечно, конечно, — согласился Александр.

Гостемил с сожалением оторвался от созерцания статуи и взял грамоту у Хелье.

— Здесь не с начала, — сказал он брезгливо.

— Да, — Александр кивнул. — Начало касается только меня лично. Пожалуйста, читай вслух.

— «…и, друг мой Александр», — начал читать Гостемил, — «…доверься в деле спасения и укрытия сына моего Бориса человеку, которого ты знаешь, сигтунцу по имени Хелье. Человек он верный, а вот сладить с ним трудно. Но уж ты попытайся. И пусть возьмет с собою, если нужно, друга своего». Тут дальше какие-то грязные сплетни, — сообщил Гостемил, — а про меня, вроде бы, ничего нет.

— Ближе к концу, — подсказал Александр.

— А, — сказал Гостемил. — Вижу.

Хелье был, противу ожидания, настолько польщен, что чуть не пропустил мимо ушей следующее:

— «Если сведет тебя случай с кем-то из Моровичей, а особливо с младшим их сыном, верь этому роду. Не обманут они, хотя на службу уговорить их будет трудно — горды».

Хелье нахмурился.

— А это точно Владимир писал? — спросил он напрямик, глядя на Александра.

— Точно, — согласился Гостемил, разглядывая грамоту. — Это его рука.

— А откуда ты это знаешь? — Хелье повернулся к Гостемилу.

— Я по его письмам читать учился, — ответил Гостемил. — На.

Он протянул грамоту Хелье и тот, с сожалением на нее посмотрев и пообещав себе при первом же удобном случае выучиться славянскому письму, вернул ее Александру.

— Как вы поняли из письма, друзья мои, речь идет о спасении жизни Бориса, сына Владимира, — сказал тот. — Но это не все. Его нужно увести прямо из войска. И это не все. Действовать следует таким способом, чтобы его никто потом не стал искать. Я с вами совершенно откровенен. Я бы очень хотел сделать все это сам, но к сожалению, по причинам, о которых я не имею права вам сказать, я должен оставаться в Киеве еще некоторое время.

Удивительно, подумал Хелье. Живут себе люди, живут, и вдруг положение, нужно куда-то бежать, и кого-то спасать, и зовут меня, поскольку у всех остальных, крайне заинтересованных, всегда находятся какие-то иные совершенно неотложные дела.

— Насколько я понял, нужно куда-то ехать, — сказал Гостемил. — Возможно, далеко.

— Не очень, — уверил его Александр. — Аржей тридцать.

— Ну вот, — тоскуя, протянул Гостемил. — А я только переехал в Киев, еще и обжиться как следует не успел. Эх! Что ж, Хелье, поедем, что ли. Спасем княжеского сына. Речь ведь, насколько я понимаю, идет о престолонаследии. Кто-то боится, что Борис займет без спросу престол, да? Как все-таки примитивны люди.

— Дня два еще есть, — попытался утешить его Александр.

— Нет, — возразил Хелье. — К сожалению нет. Ни двух дней, ни даже одного. К сожалению, Борис попал в поле внимания Неустрашимых.

— Э… — сказал Александр. — Это догадка такая?

— Нет, это так на самом деле и есть.

— Откуда ты знаешь?

— Знаю. По причинам, о которых я не имею права тебе сказать.

Некоторое время Александр и Хелье смотрели друг другу в глаза.

— Хорошо, — согласился Александр. — Есть несколько способов…

— Есть один, — сказал Хелье. — Но для этого мне понадобится амулет.

— Какой амулет? — Александр нахмурился.

— Ты знаешь, какой. И нужен он мне прямо сейчас. Не волнуйся, я тебе его верну.

Возникла тяжелая пауза.

— Откуда ты знаешь об амулете? — спросил Александр строго.

— Как-нибудь на досуге, не сейчас, и даже не завтра, ты спросишь об этом свою жену.

— Хорошо, — неожиданно быстро согласился Александр, будто не хотел продолжения этого разговора. — Что еще нужно, помимо амулета?

— На всякий случай деньги, гривен пятьдесят или сто. Возможно, придется кого-нибудь подкупить. И хорошие лошади.

— Все-таки выслушай меня. У меня есть план…

— У меня тоже есть план, — сказал Хелье веско. — И нам пора начинать действовать. Соглашайся, или ищи себе других.

Александр задумался.

— Я тебя чем-то обидел в Сигтуне? — спросил он наконец.

— Да.

— Чем же?

— Длинный ты очень. Долговязый. Не люблю.

Александр даже не нашелся сперва, что на такое сказать.

— Друг твой Гостемил одного со мной роста, — сказал он наконец.

— Так то Гостемил. А то ты.

Гостемил едва сдержался, чтобы не засмеяться.

— Хорошо, — сказал Александр. — Посидите здесь, пожалуйста. Не позвать ли Швелу, он вам сбитень принесет?

— И три сапы даст. Может, сразу на кухню нас определишь, к холопам, — спросил Хелье, — а то мы тут тебе интерьер портим своим присутствием?

— Трудно с тобой сладить, Хелье, — сказал Александр.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ СЕДЬМАЯ. ТРИ СТАРШИХ БРАТА

Сколько он себя помнил, Святополк всегда желал дружбы, любви, и покоя, вместо которых в его жизни постоянно наличествовали враждебность, недоверие, и необходимость делать что-то натужно-муторное и противоречащее его натуре и убеждениям. Нынешние события усугубили нехорошую тенденцию — вместо простых радостей где-нибудь в укромном уголке альда, может быть на взморье, с женой, возможно с детьми, он получил власть над одним из трех самых могущественных городов континента, и вместе с властью — дополнительных врагов и дополнительные заботы.

Он не роптал — он решил подчиниться велению судьбы и принять на себя обязанности Великого Князя. Он знал о государственной власти все, что полагается знать правителю — за плечами были многие годы наблюдений за действиями Владимира, Мстислава, Ярослава, и личный богатый опыт правления — Ростовом и Муромом. Ничто в делах правителя не было для него загадкой, ничто не требовало ни выдумки, ни даже энтузиазма. Там, где любой из братьев его тут же проявил бы индивидуальность, наваливая одну чудовищную ошибку на другую, допуская глупые просчеты, ведущие к бессмысленной жестокости, Святополк просто механически выполнял функции. Следовало перевезти тело Владимира из Михайловского Храма в Десятинную и похоронить пышно, и он это совершил. Следовало быть помазанным на власть в Десятинной, и он это сделал. Следовало задобрить Анастаса и подтвердить его контроль над казной — и это было произведено. Следовало обратиться к народу с воодушевляющей речью — сделано, несмотря на то, что речь получилась какая-то вялая, хотя все атрибуты торжественной речи были, вроде бы, в наличии, все вызывающие надежду, умиление, и патриотизм словосочетания произнесены, все кроги в округе ссужены значительными суммами с приказом поить всех посетителей до звезд третьего дня.

К удивлению Святополка, первым его конфликтом в качестве князя получился конфликт с Марией. Заядлая интриганка требовала, чтобы он, Святополк, доверил ей часть государственных дел, дал ей право составлять и утверждать законы и участвовать в переговорах с церковью. Требования показались Святополку дикими хотя бы потому, что он больше не нуждался в Марие, как в союзнице и парламентарии — Неустрашимые в лице Эймунда состояли с ним в непосредственном контакте. Мария оказалась лишней. О связи ее с Эймундом Святополк не знал.

Войска в недоумении торчали в Берестове, разлагаясь и бесчинствуя. Уже начали мало-помалу гореть дома тех, кто еще вчера восхищался «защитниками родного края», уже никто не платил служительницам хорловых шатров — зачем платить, если можно взять и так, и зачем идти к шатрам в поле, где еще заблудишься с перепою, когда тут вон сколько баб в поселении — пусть и замужняя, или пигалица несовершеннолетняя, не смеет она отказать защитнику. Всё это необходимо было остановить, а затем, скорее всего, дать бой Ярославу, который не дурак ведь, знает, что время смутное, и обязательно прибудет с полками. Вот и выехал Святополк в Берестово, выслав перед тем гонцов в противоположном направлении — воротить с пути Предславу и забрать жену из захолустной ссылки. Ибо негоже жене Великого Князя быть забытой, какими бы захватывающими не казались населению события.

Войска, повергнутые в недоумение, нестабильность, и частично в искреннее горе известием о смерти предыдущего Великого Князя, встретили Святополка без особого восторга, но и открытой неприязни не выказали. Святополк собрал воевод, и все до одного признали в нем нового повелителя. Старые воеводы в большинстве были убиты горем. Молодые — Ляшко, Ходун, и печенег Талец, казались равнодушными. Дисциплина, тем не менее, начала восстанавливаться.

Почти каждый правитель при вступлении в должность получает по крайней мере один шанс не быть инструментом судьбы, но, вежливо обняв судьбу за гладкие пухлые плечи, шепнуть ей в розовое ухо, «Зачем тебе трудиться? Отдохни и доверься мне, я сделаю все, как нужно, и ты останешься в полном твоем хвоеволии». И Святополк не был исключением — шанс ему был предоставлен.

Во время всех вышеописанных событий не прекращали действовать спьены. Донесения прибывали одно за другим. По приезде в Берестово, Святополк распорядился, чтобы донесения доставляли непосредственно ему. Никто не возразил.

Первое же донесение, доставленное новому главнокомандующему, было о том, что Ярослав с дружиной быстро продвигается к Киеву. Святополк ждал этой вести и почувствовал облегчение. Опасность лучше неизвестности. С опасностью можно бороться, а неизвестность побуждает лишь к притеснению ближних. Численность дружины Ярослава смешная — сто человек. То бишь, вполне может сойти за просто эскорт. Мол, везет примерный сын дань отцу своему, одумался и осознал. Судя по поспешности, Ярослав, конечно же, едет оценивать обстановку, и совершенно неизвестно, сколько ратников может, в случае благоприятной обстановки, присоединиться к нему на подступах к Киеву.

Второе донесение содержало сведения о псевдо-законном наследнике, грозе печенегов Борисе. Потешное войско определилось на привал у реки Альт.

— Какой еще Альт? — спросил Святополк раздраженно. — Нет никакого Альта.

— Есть, — заупрямился спьен. — Тридцать аржей от Киева, князь, вверх по Днепру.

— Скальд, — догадался Святополк.

С какими это он шведами разговаривал, подумал он. Скальд — древнее скандинавское название. Сейчас речка называется по-славянски. Не помню как. Там остатки первой крепости Аскольда. Символично. Интересно, знает ли Борис о смерти отца? И если знает, что думает? И коли думает разное, то не присоединится ли он ненароком к ярославовой сотне? Войска бывают потешные, пока у них цели нет.

Пришла и третья весть, и вот она-то выбила Святополка из колеи напрочь. Гонец, коему поручено было перевезти жену Святополка в Киев, обнаружил в доме, где она проживала, два трупа. Священник, бывший с польских еще времен всегда при ней, умер от ножевой раны, а сама она от яда.

Святополк заперся в тереме. Воеводы, сочувствовавшие ли, злорадствовавшие ли, не решались его тревожить.

* * *

Франкский рыцарь Жискар, вызвавший дома гнев легко раздражающегося Робера, повелителя королевства, оставленного немцами из жалости потомкам Шарлеманя, решил попытать счастья на востоке и состоял теперь при Ярославе. Эскорт Ярослава остановился на ночлег, а сам Ярослав, взяв с собою десять ратников и новоиспеченного воеводу Жискара, высадился на берег, вошел в близлежащее селение и конфисковал там десять лошадей, мотивируя это тем, что он посадник новгородский и действует в соответствии с олеговым указом. Хозяева лошадей хотели, но не решались, протестовать — ратники выглядели делово и сурово. К рассвету кавалькада, не скрываясь, прибыла по олегову хувудвагу в столицу.

Ярослав рассчитывал встретить здесь по меньшей мере половину претендентов на престол — многие из братьев жили гораздо ближе к Киеву, чем он — но не встретил ни одного. Святополк, успевший произвести все нужные действия и взявший, как оказалось, власть себе, тоже отсутствовал. Ворота детинца никто не охранял. Сопровождаемый соратниками, Ярослав вошел в терем, миновал гридницу, и сразу, сопровождаемый Жискаром, проследовал в отцовскую занималовку.

По терему шлялись растерянные слуги и служанки, с тоской поглядывая на новгородцев в кольчугах.

Захлопнув дверь, Ярослав задвинул засов и оглянулся. Жискар, поджарый и подвижный брюнет, сел на скаммель и задремал. Удивительно, но, кажется, в занималовку никто не заглядывал с момента, как Владимир уехал в Берестово. Слой пыли на всех горизонтальных поверхностях был толщиной в палец.

Что надеялся найти в кабинете правитель Новгорода? Он и сам не знал. Но почти сорок лет владимирова правления Русью — не шутка. Взятие и удерживание власти вопреки всем враждебным и даже дружественным силам Европы — это серьезно. Есть чему поучиться.

Оружие, амулеты, памятные сувениры — к свиньям все это. А вот фолианты да хартии — это да. Это стоит внимания.

Хартий и грамот оказалось много — с гербами и без, с печатками, с рисунками. Ярослав методично перебирал их, время от времени вглядываясь в тексты. Некоторые были писаны рукою Владимира, и к ним Ярослав присматривался тщательнее.

Жискар приоткрыл один глаз.

— Не мешало бы позавтракать, — заметил он, смягчая щелкающие шведские согласные. — Путан бордель, я устал и голоден, мон сюзерен.

Ярослав проигнорировал требование.

Шкатулка с гербом привлекла его внимание. В шкатулке оказалась свернутая в тугую трубку грамота. Ярослав развязал тесемку, глянул на первый лист, и сразу понял, что ничего более полезного и интересного здесь, в тереме, не найдет.

Завещание писано было твердой рукой, без спешки и суеты, основательно.

«…И ты, сын мой, поучись на моих ошибках и удачных свершениях, и запомни, что сейчас прочтешь. Человек ты не праздный, твердый…»

Ярослав представил себе Бориса — не праздного и твердого. Ну, дела. Это Борис-то не праздный? Ладно. Почитаем. И примем к сведению.

«Опытом располагая, бойся правил, сын мой. В отличие от Заповедей, правила, человеком выдуманные, могут только вредить, ибо всегда найдутся люди, которые скажут — нет, вот же правило, в то время как именно это правило мешает принять правильное решение».

Ярослав улыбнулся, представив, с каким серьезным видом читает Борис это издевательство, как запоминает — выдуманные, могут только вредить, ибо… Шутник Владимир!

«…А будешь речь держать, так не говори народу всякую истину, а только ту истину, которую объяснить можно быстро и доходчиво, как детям, потому те истины, кои долгому объяснению подлежат, народ, что дети, воспринимает с недоверием или враждебно и, как ни смешно, часто в этом оказывается прав».

А ведь действительно, подумал Ярослав. Объясни вот теперь народу, зачем я здесь с сотней ратников. Если правду говорить, так это долго ораторствовать придется, да и неприглядно выглядит эта самая правда.

«…настоятельно. Нет никакой Земли Новгородской, нет Суздаля, нет Ростова — есть Русь. Большие цветущие города бывают двух видов. Есть те, которые расположены на пересечении многих путей. И есть столица Империи.

Многие служили мне, и многие отошли от службы, а многие пришли на службу, но верных людей всегда мало. Обрати внимание, призови к себе, приласкай, одари вот этих, я их тебе сейчас перечислю, кои кусаются иногда, но раз сказавши да, делают, что обещали, и делают хорошо:

Алешка мой, он же Александр. Служить он тебе не будет, и приказам подчиняться тоже не будет, а кому он служит — неведомо мне. Так повелось, и не пытайся у него дознаться. Но если тебе понадобится помощь — попроси его. Не откажет он, а умения ему не занимать.

Сигтунец по имени Хелье, если найдешь его, и если захочет он, постарайся повелителем справедливым и радушным быть. Он тебя не выдаст, а в трудный миг нет лучше человека, на которого положиться тебе можно будет, хоть и молодой он совсем.

Межеский сын Яван, человек с темным прошлым, о коем прошлом не дознавайся. Одари его и держи, ежели сможешь, советником при себе, когда дань собираешь да награды раздаешь. Будет он тебе советовать — не обманут тебя, сколько дани собрали, столько в казну и поступит, ибо умеет Яван расчеты делать да знает по межеским своим смекалке и опыту хитрости, к коим прибегают боляре, дань собирающие, да смерды и ремесленники, дань платящие, чтобы блюсти свои интересны, а не княжеские, и хитрости эти раскроет он в пользу казны киевской.

Печенегов же притесняй, ежели воли себе много заберут, но с умом и опаской. Власть княжеская держится до тех пор, пока бытует в народе мнение, что может она, власть, защитить народ от печенегов. А усмиришь ты их, и решит народ, что власть княжеская в тягость им. Это не так, и не в печенегах тут дело, но в чем дело, долго объяснять, а народ, как уж было сказано, долгих объяснений не приемлет.

Только что писал тебе о правилах, мол, бойся их. Но народу правила нужны, правила, одинаковые для всех. Установи виру за провинности, и пусть ее платят все, вне зависимости от положения…»

Я уж думал об этом, вспомнил Ярослав.

Неожиданная мысль осенила его. Неужто именно Борису, любимому сыну, первенцу от христианской жены, писано это? Не предвидел ли Владимир… и не Святополка же он имел в виду, в конце концов… не приемыша… а тогда — кого?

«…правая рука. У всякого правителя есть такой человек. Следи за тем, чтобы не соблазнялся этот человек тщетой и властью, в противном случае не ты им будешь править, а он тобой…»

Да, это правильно, подумал Ярослав. Знаю по себе. Но при чем тут Борис? Борисом может править восьмилетняя девочка. Помашет кружкой и кувшином с брагой, и он пойдет туда, куда она ему скажет.

— Я, мон сюзерен, пойду поищу чего-нибудь поесть, — сказал Жискар. — Как по-славянски «Эй, кто нибудь!»?

Ярослав перевел. Жискар вышел, и Ярослав, снова заперев дверь, вернулся к чтению.

«…и услал я его, негодника, далеко — к Мстиславу, в Тму-Таракань. В приложении найдешь ты полностью те наставления, какие он по просьбе моей там написал, надеясь на помилование. Сам ты вовсе не должен быть мудр, но полезно правителю окружать себя людьми мудрыми…»

Ярослав сел на лавицу, устроился поудобнее, и продолжил чтение. Дойдя до конца текста, он отложил завещание и взялся за приложение, написанное в тмутараканской ссылке.

«Продли тебе Господь веку, князь светлейший! Здравствовать тебе в Киеве, граде, тобою украшенном и укрепленном! Да будет твое правление мудрым и справедливым.

Не стремись узнать слишком много о малом, дабы не показалось тебе малое главным.

Но и не поленись узнать о малом достаточно, если это малое — часть жизни твоей, дабы не одолевали тебя ненужные сомнения по сомнительным поводам.

Ум есть орудие мудрости, а жалость — орудие милосердия. Злые люди бывают умны, а порочные жалостливы. Но не знает мудрости зло, а порок милосердия.

Власть дана тебе Богом, дабы творил ты народу своему благо. Не соблазняй народ свой обещаниями, не вводи в искушение лестью, не приучай его к гордости. Народы страдают от других народов, но гордые народы страдают еще и от гордости своей, и чем больше гордятся, тем меньше трудятся и едят, и меньше платят дани князю своему. А князь, которому платят мало дани, сапогу дырявому подобен.

Не уподобляйся деспоту домашнему, который внушает жене то, чего не смог внушить другим. Либо жена тебя станет бояться, либо презирать будет. Напротив — внушай народу то, что не смог внушить супруге, ибо когда говорит князь, народ молчит. Ибо не каждый день лицезреет народ князя своего, и всякое слово княжеское народу дорого. Но не злоупотребляй этим. Говори народу только то, что ему интересно, ибо когда народ скучает во время речей княжеских, то начинает он князя рассматривать и находит в нем смешное. А когда народ смеется над князем, это плохо, ибо смеяться он должен не над князем, а над врагами и теми, кто плохо платит дань.

В пору благоденствия народного бери дани столько, сколько могут тебе дать. Излишки развращают.

Но в пору бедствий будь щедр и раздавай все, что есть у тебя. Иначе будет бунт.

Не ищи войны, и от войны не бегай. Знай силу врага твоего. Воюй только с теми, кто слабее тебя. С теми, кто сильнее, не воюй, но хитри, проси и плати. Ибо не победишь ты в битве того, кто сильнее тебя. Такого никогда не было, ибо это невозможно.

Собираясь в поход, не говори ни идущим с тобою, ни остающимся, что на твоей стороне Бог, ибо нет Создателю нужды вставать ни под твои знамена, ни под знамена супостатов твоих. Не знает Он сторон, но знает людей праведных и неправедных. И ежели думаешь ты, что победишь, ибо праведен — неправеден ты вовсе. А победить можешь, если ты сильнее врага твоего.

Если сильный победит тебя, не упорствуй, не губи понапрасну жизни ратников своих, но беги. Нет позора в бегстве от сильного, но есть позор в неспасении жизней там, где их можно было спасти. Беги и смотри, как стать тебе сильнее врага твоего.

Страх сильнее любви только на первых порах.

Помни всегда о Создателе своем. Только через Него можешь ты великим быть. С Ним всегда будет разум твой ясен, суждение трезво, речь стройна. Напоминай о Создателе народу твоему. Нет народу ничего худшего, чем забыть, что он, народ, суть дети Божьи. Когда люди забывают об этом, они начинают быстро перемещаться с места на место, и у них появляется много дел, но дела эти суетны, ничем не начинаются, а кончаются забвением и неразберихой.

Благоволи к летописцам и мыслителям. Кроме них, кто еще скажет тебе правду? И вызови меня наконец в Киев из этой дыры, хорла, скука здесь дичайшая, никаких сил нет».

Ярослав скрутил завещание и тмутараканские инструкции в трубку, перевязал шнуром, и спрятал за пазухой. Отодвинув засов, он распахнул дверь. Подошедший в этот момент к двери Жискар, жующий что-то на ходу, выронил кубок с бодрящим свиром.

— У, ла-ла, ла-ла, ла-ла! — сказал он возмущенно. — Путан бордель! Такой хороший напиток. Вив ля Франс, посмотри, конунг, ты мне порты залил. Пойдем, там что-то вроде столовой комнаты, очень вкусные вещи есть.

* * *

Предслава, которую давеча вернули с дороги, отоспавшись, очень удивилась присутствию в тереме незнакомых ратников. Еще больше она удивилась, когда, следуя приказу, ратники довели ее до светелки и заперли в ней, пообещав, что «князь скоро придет с тобою говорить».

* * *

Стараясь не привлекать внимания, ярославова сотня вошла в город и расположилась в детинце.

В виду безвластия задвигались и забурлили темные силы города. Печенеги с Подола начали открыто, не стесняясь, задирать на улицах всех подряд и приставать к женщинам. В Северном Конце объявился вдруг, не скрываясь, Свистун Полоцкий со своей буйной лесной ватагой. Стали запираться ставни, большинство женщин сидело по домам, и в дома эти стучались люди, которых туда вовсе не приглашали, и развязно требовали гостеприимства. Многие купцы не решались выйти на торг. Город задрожал нехорошей, панической дрожью.

Из княжеского терема последовал сухой, суровый приказ.

Сотня разбрелась по городу по двое и по трое, заходя в кроги и хорловы терема и расспрашивая всех, кто управлялся отвечать вразумительно.

— Где тут тати и разбойнички собираются, матушка? — спрашивал ратник.

— А вон тамо, сынок, вон возле того амбара.

Или:

— У тетки Сквалыги в четвертом доме от угла.

Или:

— В Лошадном Кроге.

Население всегда прекрасно осведомлено, где именно и кто собирается. Ратники начали действовать.

Оказалось, что возмутителей порядка в городе не очень много, человек двести, в общей сложности, а остальные примыкают и присоединяются исключительно из чувства безнаказанности. В нескольких концах ратники учинили разгром. Разбойники и тати почти нигде не оказали сопротивления, но бежали, схватившись за головы. Свистун Полоцкий, видя, что ошибся, благоразумно ушел за пределы города.

Труднее пришлось с печенегами. Эти ходили группами по пять-десять человек, а на зов сбегались другие. Помимо этого, многие кроги на Подоле состояли в разной степени зависимости от главарей печенежских шаек, которые брали с них дань в обмен на обещание, что остальные шайки их не тронут.

Молодой подмастерье Железняк, сын знаменитого кузнеца, два месяца копил деньги, чтобы погулять с размахом с девушкой по имени Клуша, в которую был влюблен. Молодые люди сидели в кроге, пили бордящий свир, и Железняк приготовился уже удивить Клушу — в суме у него лежали необыкновенной красоты серьги. Но улыбка исчезла с его лица, когда в крог вошли развязно несколько печенегов и сразу завладели вниманием всех посетителей, несмотря на то, что напрямую к ним, посетителям, не обращались. Громко обмениваясь эмоциями на лающем своем наречии, печенеги сели двумя группами и стали переговариваться через два стола, отделявшие группы друг от друга, хотя вполне могли уместиться за одним большим столом в углу у окна. Мало-помалу посетители славянского происхождения стали покидать крог. Трое печенегов пересели к Железняку и Клуше и предложили с ними выпить. Затем один из них положил руку Клуше на плечо и осведомился у Железняка о достоинствах и недостатках девушки. Железняк поднялся и сделал знак Клуше подняться тоже, но ей этого сделать не дали. Началась словесная перепалка. Быть бы Железняку битым а Клуше поруганной, но в этот момент два ратника из сотни вошли в помещение и сразу указали печенегам на безобразные их манеры. Печенеги, которых было в пять раз больше, чем ратников, одновременно поднялись с мест. Ратники, делая отвлекающие движения свердами, вынуждены были отступить и занять оборонительную позицию, а Железняк воспользовался моментом и вместе с Клушей и остальными посетителями выскочил из крога. Одного из ратников ранили ножом, другой бежал через окно. Вскоре после этого загорелись два дома. Их владельцев печенежские вожди заподозрили в доносе ратникам.

Тогда ярославовы десятники, быстро выяснив, где живет один из главных руководителей печенежской своры, отправили к нему домой дюжину воинов. Делегацию попытались остановить у двери двое печенежских охранников. Ратники лишили их мобильности.

Дом главаря был добротной постройки, каменный, с инженерной выдумкой. Печенеги таких не строят.

— Они вообще не строят, — заметил один из ратников.

В доме обитала многочисленная семья главаря, и мать-старушка, высоко чтимая в семье и уважаемая в печенежской прослойке, воззрилась грозно на гостей в кольчугах, выставив вперед кривоватый указующий перст.

— А ну пошли вон отсюда, славянская падаль! — сказала она по-печенежски. — Вон! — повторила она по-славянски.

— Не понимаю наречия, — заметил один ратник по-шведски.

— Да ничего особенного, — откликнулся другой ратник, тоже по-шведски, но со славянским прононсом. — Возмущается.

Подойдя к уважаемой женщине, он залепил ей оплеуху, и она тут же убрала перст и посмотрела на ратника затравленно и зло.

Тут же на него накинулись, казалось, все домочадцы, вооруженные кто чем. Ратники вытащили сверды и усмирили домочадцев, никому не дав уйти. Поплутав по дому, они обнаружили главаря в покоях.

— По-славянски говоришь? — спросил один из ратников.

— Говорю, — ответил главарь, зловеще глядя на ратника. — Вас мало, а нас, печенегов, больше тысячи в городе. Нам бы лучше договориться.

— Не вся тысяча — разбойники, — резонно заметил ратник. — Лихих людей всего-то десятков пять-шесть. Не сомневайся, мы зарубим их всех, и дань с крогов и хорловых теремов собирать для тебя будет некому. Остальные твои соплеменники — вполне мирные люди. Не прочь позлорадствовать, понауськивать криками, но драться они не будут. Даем мы тебе, дяденька бритый, час сроку. Чтобы все печенеги сидели по домам, носу на улицу не показывали. Иначе, сам понимаешь, что будет.

— Что же будет?

— А хвитец будет. Полные хвитарики в Годариках. Тебе и всем печенегам.

Следующего главаря навестили через четверть часа. Третий главарь печенегов с друзьями и домочадцами оказал сопротивление. Часть друзей ратники перебили, а дом подожгли.

Последним в яростной цепи инцидентов было убийство в одном из чисто славянских концов города. Мстители-подростки заприметили молодого печенега, провожавшего любимую девушку, славянку, домой. Печенег этот никогда не участвовал ни в каких конфликтах, работал в лавке плотника-славянина, и хотел жениться на девушке. Печенега прикончили тут же, забив дубинами, а девушку, обозвав печенежской подстилкой, избили и изнасиловали прямо на улице. Жители наблюдали за действом через щели в запертых ставнях. Ратников не было по близости потому, что улица находилась в отдалении от преступных частей города.

Тем не менее, как мы уж сказали, инцидент этот был последним. Порядок в городе был восстановлен меньше, чем за четверть дня. Ярослав принял доклад у десятников, кивнул, и вернулся к своим делам. Следовало послать гонцов — к Глебу в Муром, к Хайнриху, где бы он не находился, к Базилю в Константинополь. Первые дипломатические ходы. И следовало известить о новой власти окрестных боляр и всех братьев, готовых встать под его, Ярослава, знамена.

Расположившись в гриднице, Ярослав изучал грамоты, прикидывал дальнейшие планы, посматривал из окна на город. В Киеве он не был давно, на посадничество отбыл подростком. Все в тереме, где он провел детство, казалось теперь меньше размером, но никаких сентиментальных чувств у князя не вызвало. Меж тем день выдался жаркий. Ярослав отворил дверь, остановил проходящего мимо холопа, и велел принести бодрящего свира. В этот же момент он заметил приближающуюся к двери странную пару — Жискар вел под руку, по-рыцарски, молодую женщину, улыбающуюся лучезарной улыбкой.

— Вот, конунг, тебе очаровательный посетитель, — объявил Жискар. — Уверяет, что она тебе сестра, но я бы не сказал. Если бы она действительно была твоей сестрой, на тебя бы было приятнее смотреть.

— Здравствуй, Ярослав, — сказала Мария.

— Здравствуй, — ответил князь, ждавший этого визита. — Заходи.

— А можно мне присутствовать? — осведомился Жискар.

— Нет, — ответил Ярослав. — Я не видел сестру лет пятнадцать, а то и боле. Нам нужно побыть вдвоем, поговорить, поделиться впечатлениями.

Жискар поклонился, подмигнул Марие, и вышел.

Брат и сестра некоторое время смотрели друг на друга, вглядываясь в знакомые черты, без особой симпатии оценивая перемены. Правила приличия требовали, чтобы они бросились друг другу в объятия, но вокруг никого не было, и посему не было надобности следовать правилам. «Бойся правил», вспомнил Ярослав совет Владимира. Он учтиво предложил Марии сесть и сел сам. — У тебя есть ко мне какие-то вопросы, — сказал Ярослав.

— Да. Что ты здесь делаешь? Тебе положено сидеть в Новгороде и ждать вторжения.

— Меня известили о…

— Отец умер неделю назад. Срок недостаточный, чтобы добраться сюда из Новгорода. Может тебя и известили, но о чем-то другом. В любом случае, ты здесь в данный момент лишний. Уезжай, если не хочешь неприятностей.

По ее тону было понятно, что слова ее — простая дипломатическая формальность. Она вовсе не для этого здесь — не для того, чтобы предупредить его о неприятностях и порекомендовать скорый отъезд.

— Какие у меня могут быть неприятности, что ты, сестренка. Я человек мирный. Ни с кем не враждую. Всех люблю.

— Ты тверд в своем решении остаться?

Да, ей нужно, чтобы я остался, подумал он. Она хочет использовать мое присутствие. Интересно, каким образом.

— Я еще ничего не решил, — сказал он.

— Ярослав, будь со мною откровенен.

— Это мое самое горячее желание.

— Ты рассчитываешь занять престол?

— Что ты, сестренка! Святополк — старший в роду, Борис — старший сын, крещеный сразу после рождения. Куда уж мне.

— Я желаю говорить с тобой серьезно. Святополк не оправдывает надежд.

— Чьих?

— Святополк слаб и мало интересуется властью. А Борис пьяница. Из тебя бы вышел очень хороший Великий Князь. Уж ты поверь мне.

— Может быть, — произнес Ярослав задумчиво. — А какое ко всему этому отношение имеешь ты?

— Ты не догадываешься?

— Догадываюсь. Потому и спросил — чьих именно надежд не оправдал Святополк — надежд ли Содружества Неустрашимых, или твоих личных?

— Какая разница?

— О, весьма значительная, сестра. Неустрашимые — подлая клика, но я бы предпочел иметь дело с ними, чем с тобой.

— Это почему же?

— У них, насколько я знаю, все держится на круговой поруке. Так?

— Так.

— Поэтому, как бы им ни не хотелось, обещания свои они выполняют и не позволяют себе быть неблагодарными.

— И что же?

— Я не хотел бы попасть в прямую зависимость от твоих капризов, сестренка. Предположим, ты сделала меня Великим Князем. Ведь не задаром же! Будет наверняка какой-нибудь договор, по которому часть власти будет принадлежать тебе. Постепенно, имея большое влияние на Неустрашимых, ты будешь прибирать власть к рукам. Всю. И все бы ничего. Есть много правителей, которые довольствуются только лишь званием, а не самой властью. Но. Зная Неустрашимых и зная тебя, могу предположить, что меня в качестве номинального правителя терпеть будут не очень долго.

— Это было бы черной неблагодарностью с моей стороны, — сказала Мария.

Ярослав сделал удивленные глаза.

— Вот как? Ты действительно так считаешь?

— Да. А что?

— Да так, ничего…

— А все-таки?

— Тебе неинтересно.

— Нет, ты скажи…

— В общем, это, наверное, выдумки, — сказал Ярослав, улыбаясь. — То есть, это наверняка выдумки, что ты и подтвердила только что.

— Ты о чем?

— Да вот слышал я о каких-то странных событиях. Возможно, речь шла не о тебе. Да! Именно так! Как это мне раньше в голову не приходило! Это какая-то другая Мария, точно.

— Да что же за события?

— Да, говорят, у какой-то Марии, которая вовсе не ты, и возможно даже не княжна, пропали какие-то грамоты, хартии — кто ж теперь точно может сказать, что там было. Медальоны какие-то, амулеты, фамильное серебро, гербы… Да…

— И что же?

— Это ведь не с тобой произошло?

— Нет. Но все равно интересно.

— Ага. Ну так, что же, что же… Какой-то сопляк, вроде бы, куда-то ездил за всем этим… пропавшим… какой-то совершенно неизвестный никому паренек, пылкий юниор какой-то. Ничего особенного. К грекам ездил. Что ж тут такого? Ну, правда, по пути его могли убить, и у греков тоже. Но ведь это от случая зависит. Идешь, к примеру, по улице, и что-нибудь на голову падает. Случайно. Часто и не случайно падает, надо сказать. Но все-таки.

— Да, действительно.

— Ну и вот. За десять дней, что ли, обернулся — это, скажу я тебе, не особо удивительно. Вот если бы за три дня, тогда да. Тогда бы сказал я — кудесник! А так — подумаешь, десять дней. Образец расторопности, как же. Да за последние сто лет не менее пяти человек проделывали тоже самое. Но все-таки старался парень. А эта Мария — не ты, а та, другая какая-то Мария, привезенное приняла, а поблагодарить посланца своего забыла. Но это, безусловно, не ты — ты ведь только что сказала, что не бываешь неблагодарна.

— Откуда тебе все это известно? — спокойно спросила Мария, улыбаясь.

— О! — ответил Ярослав, улыбаясь. — Я же говорю — слышал где-то. Наверняка вранье. Мало ли, что в народе говорят.

— Слышал и сразу осудил. Не разобравшись.

— Извини. Был очень занят. Так это неправда?

— Всему свое время, только и всего. Человек, которого ты упомянул, заслуживает благодарности. Просто время для этого еще не пришло.

— Подарить какую-нибудь землю, или хотя бы купить ему дом побогаче, много времени не занимает. Средства у тебя есть, хартии для оформления дарственной тем более. А так — парень снимает комнату где-то в городе, кормится у друзей.

— Оставим этот вопрос до лучших дней, брат мой. Скажи, ты согласен… ну, хотя бы в принципе… заручиться поддержкой Неустрашимых?

Ярослав улыбнулся.

— Они тебя ко мне послали сделать какое-то предложение?

— Послали? — Мария удивилась. — Меня никто не посылает. Я всегда действую по своему почину.

— Вот как? Но ведь Неустрашимые… э…

— У Неустрашимых есть повелитель. Его выбирают раз в десять лет. Это всем известно.

— Этот повелитель — не ты?

— Нет, — сказала Мария.

— Какая жалость. А я так надеялся, что это ты. Вижу, что ошибся. Я часто ошибаюсь, это большой мой недостаток.

— Но, — возразила Мария, — повелитель — это не всегда тот, кто повелевает, не правда ли? Тебе это должно быть очень хорошо известно.

— С чего это?

— Ну, как. Есть город Новгород.

— Да, есть такой.

— У него есть повелитель. Его иногда называют — посадник. Знакомо?

— Да. И что же?

— И это ты.

— Согласен.

— Но ведь ты — не тот, кто действительно повелевает?

— Как это — не я? А кто же?

— Тот, кто при тебе состоит. Его зовут Константин. Говорят, он сын Добрыни.

Ярослав странно посмотрел на Марию.

— Но тогда, — рассудительно заметил он, — твое предложение неуместно. Тебе нужно было сразу идти к нему.

— Во-первых, я не знаю, где он.

— Я мог бы тебе сказать.

— Во-вторых, тебе Неустрашимые нужны больше, чем ему. У него уже есть власть.

Некоторое время Ярослав молчал.

— Сестренка, — сказал он наконец. — Подойдем к окну, я хочу тебе кое-что показать.

Мария улыбнулась светски, встала, и присоединилась к брату.

— Смотри, — сказал Ярослав. — Видишь дым?

— Да.

— Это дом один сгорел давеча. А вон еще один, дымится. Знаешь, почему?

— По неосторожности? Забыли потушить печь?

— Нет. Сколько у тебя с собою охраны?

— Десять человек.

— А ведь ты как правило ходишь по городу одна, или со служанкой.

— И что же?

— Почему на этот раз с тобой охрана?

— Время беспокойное в городе.

— А ты вглядись. Видишь?

— Что?

— Народ. Вон на той улице. А вон еще. Из-за деревьев плохо видно. Но людей на улицах много. И все спокойны. Никто никуда не бежит. Никого не грабят. Почему?

— Почему же?

— Три часа назад в городе не было власти, поэтому горели дома, а жители заперлись на все засовы. Пустые улицы и горящие дома. А теперь — нет. Потому что в городе есть власть. И власть эта — моя. И знаешь, Мария, мои люди мне очень хорошо служат. Поэтому я многое могу. Например, я могу прямо сейчас взять под стражу всех Неустрашимых, находящихся в Киеве. И спокойно дождаться Эймунда. И сказать ему, что данная ветвь Содружества более не существует. Но мне это не нужно. Я также не собираюсь идти на поводу у Содружества. Тоже не нужно. А вот о равноправном союзе с Содружеством я бы подумал. Но для этого Неустрашимые должны сперва оказать мне какую-нибудь услугу, а вовсе не наоборот.

Мария внимательно смотрела на Ярослава. Она помнила его совсем не таким. В отрочестве он был медлительный, нерешительный, вялый, трусливый. Сейчас в глазах посадника новгородского была стальная решимость, весьма напоминающая решимость Владимира. Я неправильно действую, поняла Мария. С ним нужно было говорить совсем по-другому. А теперь уже поздно — он знает, он видел, он все взвесил, оценил, и принял к сведению.

— Я подумаю о союзе, — сказала она, вставая. — Ты очень изменился, брат мой. Я подумаю… Впрочем, услугу тебе я оказать могу. Она тебя ни к чему не обяжет.

— Я тебя слушаю.

— Насколько я знаю, ты в хороших, действительно братских отношениях с Глебом.

— Да, пожалуй, что так.

— Он несколько раз гостил у тебя в Новгороде.

— И такое было.

— Ты ему доверяешь.

— Да.

— Его хотят убить. До него дошла весть об отце, и он едет в Киев. Обычным путем. Его убьют по дороге. Но тот, кто должен это сделать, еще не выехал. Твой гонец может его опередить и предупредить Глеба.

Ярослав побледнел.

— Тебе это точно известно?

— Совершенно точно.

— Это ты отдала такой приказ?

— Нет. Я не люблю смертоубийства.

— Хорошо. Спасибо.

— Я пойду. Но к разговору этому мы еще вернемся, надеюсь.

— Когда тебе будет угодно.

— Благодарю тебя.

* * *

Живописные остатки аскольдовых укреплений на берегу не произвели никакого впечатления на группу из десяти варангов, прибывшую к Скальду по важному тайному делу. Группа вооружена была топорами, палицами, и свердами, но также веревками, а у одного из варангов имелась в походной суме плотничья пила. Варанга этого привел к Эймунду в последнюю минуту один из членов группы, объяснив, что это его кузен, очень хорошо разбирающийся в таких делах, плотник изрядный. Эймунд оглядел новоприбывшего, задал ему несколько вопросов, нашел, что человек ловок и сметлив, дело свое любит, а то, что никогда не участвовал он в военных схватках — беда небольшая. Длинный тонкий шест, принесенный плотником, восхитил Эймунда. К шесту с помощью зажимов прилаживалась веревка с петлей, и, держа шест одной рукой, а веревку другой, человек затягивал петлю на конце шеста. Очень кстати.

Тут же плотник принес ощутимую пользу, найдя, что четыре топора, имевшиеся в наличии, наточены арсельно, и, вынув из сумы необычного вида точильный камень, показал свое умение. После его заточки топором можно было на лету разрезать волос, что парень и продемонстрировал. Эймунд, ценивший людей умелых, остался парнем чрезвычайно доволен.

Выбрали заросли погуще, чтобы менее заметны были следы вырубки, и срубили несколько молодых деревьев, тут же заточив их в колья. Сориентировавшись на местности, выбрали еще один сгусток флоры, у кромки поля, и высокую гибкую березу в нем. Ловкий малый, точильщик топоров, и здесь оказался очень полезен — он без всяких усилий, обмотав конец веревки вокруг пояса, проворно залез к самой верхушке и там веревку приладил и стянул хитрым узлом. Оставшиеся внизу ухватили веревку и стали отходить, пригибая березу к земле. Когда вершина оказалась на расстоянии человеческого роста от земли, плотник спрыгнул вниз. Под руководством плотника и под наблюдением Эймунда, орудуя палицами, варанги вогнали в землю колья под углом и намотали на них веревку. Дерево таким образом осталось пригнутым к земле. Тут же к нему приладили вторую веревку, вдвое длиннее первой. После этого вся группа спряталась в аскольдовых укреплениях, выставив часового, дабы не быть застигнутыми врасплох. Рагнвальд, правая рука Эймунда и один из членов группы, сурово поглядывал на плотника, завладевшего вниманием и благоволением начальника, но придраться было не к чему — парень действительно оказался очень полезен делу.

— Слушайте, дети мои, — сказал Эймунд. — Что бы ни случилось, когда мы сойдемся полукругом у шатра, какие бы непредвиденные обстоятельства не возникли у нас на пути, первым делом следует умертвить военачальника. И пусть тот, кто окажется к нему ближе всех, сделает это. И пусть он же, если не будет ранен, взвалит его на плечи и несет бегом к лодкам, и не ждет нас, оставшихся и сражающихся, но отчаливает и идет водою к Днепру, и дальше, вниз по течению, к уговоренному месту. А если ранен окажется, то пусть тот, кто не ранен, и ближе всех, взвалит на плечи. И дальше все тоже самое. А как только отбежит он на хорошее расстояние, такое, что догнать его уже невозможно до тех пор, пока он не сел в лодку и не отчалил, либо я, либо, если меня убьют, кто-то из вас, увидав, крикнет по-латыни — «Сатис!» И тогда мы все перестаем сражаться и отходим к лодкам, прикрываясь. Поняли ли вы меня, дети мои?

* * *

Вести из Киева дошли до Бориса утром. Войско продолжало двигаться к городу весь день, а ближе к закату стратегически расположилось на ночлег в поле, а не в лесу, ибо поле труднее поджечь, чем лес, да и приглянулось это поле кому-то, кто стал агитировать остальных за остановку именно здесь.

Борису было все равно, где останавливаться на ночлег, и он согласился с мнением большой части войска. Князь пил, истериковал, временами впадал в ступор, и действовал на нервы своим воеводам.

Разбили шатры. Двое самых главных воевод уединились с Борисом в его шатре.

— Веришь ли ты в судьбу, Борис?

Борис выпил, подышал, вытер потный лоб шершавым рукавом, и сказал так:

— А?

— Веришь ли ты в судьбу?

— Как не верить, — ответил Борис. — Как не верить!

— Подумай, князь. Вот у нас войско, и вот мы будем завтра или послезавтра в Киеве.

— Да, — сказал Борис. — Осиротел Киев.

— Святополк в Берестове.

— Да, — подтвердил Борис. — В Берестове.

— Ярослав в Новгороде, — настаивал воевода (весть о прибытии Ярослава в Киев еще не дошла до борисова войска).

— В Новгороде, — согласился Борис.

— Тебя Владимир любил больше всех детей своих.

— Да, — сказал Борис и заплакал.

— Горе твое огромно.

— Да, — подтвердил Борис, плача.

— Тебе нужно продолжить дело отца. Ты не только любимый сын. Ты ведь еще и старший сын.

— Я-то? — удивился Борис, размазывая кулаком слезы.

— Старший законный сын. Первенец крещеный. Престол принадлежит тебе. Святополк не по праву занял его.

— Святополк-то?

— Не по праву. Во грехе он зачат, и даже, говорят, не Владимиром, но братом его.

Борис вытер лицо рукавом.

— Это не важно, кем он зачат, — сказал он, всхлипывая. — Раз отец признал его, значит он и есть старший сын.

— Отец хотел, чтобы после него правил ты.

— Хотеть он мог, — уныло согласился Борис, — но что толку?

— Ты должен править Русью, Борис. Мы за тебя горой.

Борис насупился.

— Да? — сказал он. — Править?

— Именно.

— Но Святополку эта мысль не понравится.

— А мы его не спросим.

— Святополк приведет войско и меня посадят в темницу.

— Мы отобьемся. Займем Киев, запрем ворота, и будем ждать подкреплений. Народ тебя любит.

Действительно, Борис был — народный любимец. Неприкаянных слабых сыновей всегда любят и жалуют, ибо неприкаянные и слабые дают возможность проявить снисходительность. А люди обожают быть снисходительными.

— Но ведь это будет война со Святополком, — сказал недоуменно Борис.

— Да. И что же?

— Но Святополк — мой брат. Как же я с братом воевать буду?

— Владимир с братьями своими воевал.

— Так то до Крещения.

— И после тоже. И Святополк, бывало, и Мстислав, и Изяслав — все против братьев ходили.

— Не знаю. Нет. Не пойду я против брата.

— Мы будем с тобой.

— А что мне-то до вас. Вам он не брат.

Воеводы переглянулись.

— Слушай, Борис, — подал голос тот, кто все это время молчал. — Горе твое велико, но ты не заговаривайся. Что значит — что тебе до нас? Мы за тебя кровь проливали…

— Когда это? — удивился Борис.

— Готовы были пролить, — раздраженно поправился воевода. — Это одно и тоже. И сейчас готовы. Пойдем в Киев, и станешь ты Великим Князем. Будь ты мужчиной, Борис. А то ведь обидимся мы да и бросим тебя здесь, и уйдем к какому-нибудь другому князю.

Борис вдруг выпрямился, откинул назад волосы, поднял брови, и с неожиданным презрением сказал:

— Я вас не держу.

В голосе его явно мелькнула владимирская интонация. Воеводы снова переглянулись.

* * *

На закате с киевской стороны к стану подъехал всадник. Безошибочно определив княжеский шатер, он направился прямо к нему. Остановив коня, он соскочил на землю, поправил походную суму на плече, и обратился к сторожившему вход ратнику:

— Мне нужно срочно видеть князя.

— Князь не расположен никого видеть, — ответил ратник. — Время такое.

— Это все равно, расположен или нет. У представителей нашего рода есть право видеть славянских князей в любое время.

— Что же это за род такой, — насмешливо спросил ратник. — Уж не Лыбезные ли? Или, чего доброго, сами Моровичи?

Всадник молча показал ему амулет с родовым знаком. Ратник побледнел и низко поклонился.

— Прости меня, болярин милостивый. Я сей же момент докладываю о твоем прибытии.

— Отойди от входа, — велел прибывший.

Ратник, чуть поколебавшись, шагнул в сторону. Прибывший вошел в шатер.

Помимо Бориса, лежащего ничком, в шатре был еще один ратник. Прибывший присел на корточки рядом с Борисом и тронул его за плечо. Борис поднял голову.

— О! Гостемил! — сказал он. — Сколько лет, сколько лет, друг мой! Горе у меня, Гостемил! У всей страны горе!

Он обнял Гостемила, положил голову ему на плечо и зарыдал.

— А эти, — пожаловался он, рыдая, — хорлы подлые… хотят, чтобы я на брата войной шел. Как жить, Гостемил, как жить!

— Рад тебя видеть, Борис, — сказал Гостемил. — У всех у нас теперь горе. Вели этому человеку выйти. Побудем вдвоем, это отвлечет тебя от дум нехороших.

— Да, конечно, — согласился Борис и, повернув красное от слез и выпитого лицо, крикнул, — Вон отсюда, орясина!

Ратник выскочил из шатра.

— Сядем, Борис.

— Сядем, Гостемил.

— Темное дело затевается, Борис.

* * *

Солнце село в черную тучу, и сразу после этого все небо затянулось тяжелыми грозовыми слоями, и стало совсем темно, только в семи шатрах горели лучины да ховреги, да тут и там по полю потрескивали костры. Хлынул дождь. Костры погасли. Несколько ратников сунулись в остатки аскольдовых укреплений в поисках укрытия, но ничего путного не обнаружили — от укреплений остались только части стен. И никого там не было, в укреплениях.

Некоторые побежали к деревьям у кромки поля, но тут дождь вдруг кончился. Чтобы опять развести костры, требовалась хвоя, но никто не стал ее искать — несмотря на то, что воздух посвежел, ночь стояла теплая. Повалились спать.

Несколько теней, перемещаясь по полю, приближались к княжескому шатру, припадая к влажной пачкающей одежду земле. Эймунд, прикинув расстояние до шатра, всего пятнадцать шагов, еще раз проверил петлю на конце шеста. Следовавший почти сразу за ним варанг держал наготове вторую, сигнальную, веревку. Неожиданно свет внутри шатра погас.

Эймунд замер, помедлил, и только после этого сообразил, что лучше бы было не медлить, а теперь глаза тех, кто в шатре, начали привыкать к темноте. Ну, тут уж ничего не поделаешь.

Он подполз ближе, поднял тонкий шест, и осторожно опустил петлю на верхушку шатрового кола. Потянул конец веревки, придерживая шест. Петля затянулась. Прочно. Еще прочнее. Намертво.

Молодец этот плотник! Не зря он здесь. Надо его будет наградить отдельно.

Эймунд вытащил сверд, распрямился, и махнул рукой. Варанг позади него дернул два раза за веревку. В следующий момент шатровый кол резко накренился и вместе с шатром взлетел диагонально вверх. Эймунд бросился вперед. Слева и справа к нему присоединились остальные.

Ему тут же пришлось поменять на мече захват. Вместо ожидаемых двух-трех человек в шатре оказались шестеро. Семеро. Нет. Восемь? Десять?

Варанги навалились на предполагаемых только что проснувшихся, но только что проснувшиеся вели себя так, будто специально готовились к стычке и все это время бодрствовали. Палицы, сверды и топоры противостояли палицам, свердам, и топорам. Эймунду показалось, что он узнал Бориса, в пяти или шести шагах, слева по ходу, и он ринулся туда, расталкивая, рубя наотмашь, опрокидывая противников, и был уже у цели, когда вдруг кто-то, проявив невиданную ловкость, поймал его клинок на свой, да таким умелым способом, что сверд чуть не выскочил у Эймунда из руки. Эймунд отскочил в сторону, пригнулся, вгляделся. Видно было плохо. Сверкнула молния, и на мгновение все вокруг осветилось, как днем. Эймунд увидел своего противника — высокого, стройного, неуместно изящного и, как показалось ему, улыбающегося самодовольно. Эймунд сделал обманный выпад и, крутанувшись вокруг себя, махнул свердом. Непостижимым образом противник увернулся от удара и вдруг сказал:

— Ага, а теперь надо вот так.

Эймунд ударил диагонально. Удар был парирован, посыпались искры, и в следующий момент жгучая боль в плече заставила Эймунда разжать пальцы. Сверд упал, и упал на колени Эймунд.

— Борис убит! Борис убит! — закричали по-славянски.

Еще раз сверкнула молния и при ее свете Эймунд увидел ловкого плотника, который, подчиняясь его, Эймунда, давешнему приказу, уносил труп Бориса к реке. К лодкам. Вот же молодец, подумал Эймунд. Все заняты дракой, а он помнит главную цель предприятия. Надо взять его себе на постоянную службу, такие люди редки.

Где же мой противник? Куда-то исчез. Интересно, порубят меня здесь или нет? Ага, войско начинает просыпаться. О! Ховрег.

— Сатис! — крикнул он.

Он собрал все силы и, держась за плечо, кинулся к реке. Остальные, кто остался в живых, тоже бежали, туда же. Шесть человек прыгнули в две лодки и оттолкнулись от берега.

— Где плотник? — хрипло спросил Эймунд.

— Уже отчалил. Мы видели.

— Молодец. Ай да парень! Как его зовут?

Оказалось, никто этого не знал. Кузен плотника остался лежать на поле.

* * *

Хелье подбежал к лодке, рассчитывая, что Гостемил прибудет сразу за ним, и ошибся — Гостемил, верхом обскакав по периметру стан, прибыл на место до Хелье и теперь помог сигтунцу втащить и положить труп Бориса на дно лодки. Одновременно взялись они за весла. Течение помогло — вскоре легкая лодка вылетела из Скальда в Днепр. Труп Бориса ожил и занял сидячее положение.

— Возьми весло, князь, — сказал Хелье. — Ты сильнее меня. И тяжелее, — добавил он с неприязнью.

— Хелье, будь почтительнее, — велел Гостемил.

— Спина болит, — возразил Хелье. — Он на голову меня ниже, а вон сколько мяса нарастил. Садись, князь, сюда. Садись. Вот весло.

— Спасибо вам, ребята, — сказал Борис. — Не забуду. Выручили. Куда мы теперь?

— Туда, — Хелье указал точку на другом берегу Днепра. — Да налегайте на весла, высокородные, хорла! Возможна погоня.

— Не думаю, — сказал Гостемил.

Тем не менее, гребки участились.

— Ух, — вздохнул Борис, качая головой.

— Как я его! — вспоминал Гостемил, восхищаясь своими давешними действиями. — Хелье, поверишь, все именно так, как ты меня учил, я все сделал правильно, и, как видишь… вот! Сначала он сверху, а я так. Потом он выпал с отступом, потом резанул, а я пригнулся и подался в сторону. Тут он прыг вперед, а я с поворотом, концом сверда вперед, и точно ему в плечо! И даже попутно успел дать подножку одному дураку из простонародья. Он, как услышал, что я кричу, будто Борис убит, так по сторонам засмотрелся, а тут молния, он тебя и приметил. И сразу за тобой — тело князя отбивать у варангов.

— А Эймунд? — спросил Хелье.

— Я же говорю — в плечо я его, по твоей методе.

— Да, — сказал Хелье.

— Что-то не так?

— Все так. Но если бы ты случайно, отступя от методы, проткнул бы его или зарубил, было бы спокойнее.

— Ты же сам сказал, что убивать — последнее дело. Что нужно иметь достаточно умения, чтобы обходиться без смертоубийства.

— Всё так. И всё-таки, особливо ежели случайно… Он меня запомнил, хорла. А перспектива иметь Неустрашимых в качестве врага мне нисколько не импонирует. А вы налегайте на весла, налегайте. Вот так, правильно.

— Эх, — сказал Гостемил, — Беда с этими веслами. Наверное мозоли сделаются, хуже, чем от упражнений со свердом. Все-таки активная жизнь очень утомительна. Созерцание гораздо удобнее.

— Я вот все думаю… — произнес Борис.

Гостемил и Хелье молчали, ожидая продолжения. Продолжения не было — Борис просто уведомил их, что мыслительные процессы ему не чужды.

Местом они ошиблись, но ненамного.

— Дальше пешком, — сказал Хелье. — Где-то вон там.

Полторы аржи они следовали вдоль берега, перешли вброд какой-то ручей (Гостемил пожаловался, что теперь из-за мокрых портов натрет себе в паху). За ручьем ждали их три лошади, привязанные к тополю.

— Ну, что же… теперь я поеду один, — сказал Борис.

— Ты поедешь с нами, — возразил Хелье.

— Куда?

— Куда мы тебя отвезем.

— Ты не приказываешь ли мне?

— Нет. Я говорю тебе то, что есть.

— Я думал, вы меня спасали бескорыстно.

— Не рассуждай, — сказал Хелье.

— Гостемил…

— Борис, — вмешался Гостемил, — мы доставим тебя в надежное место, и очень скоро ты будешь совершенно свободен и в полной так называемой безопасности. Если ты сейчас отправишься куда-нибудь один, не пройдет и двух часов, как тебя схватят и убьют.

— Но я должен быть в Киеве…

— Совершенно незачем, — возразил Хелье. — В Киеве и так народу много, к тому же там беспорядки и безобразие.

— Да, ужасно, — подтвердил Гостемил. — И качество кухни ухудшилось. К сожалению, средства не дают мне возможности выписать личного повара из Познани или Рима, а врожденная деликатность не позволяет делать каждому повару выговор до того, как он начинает готовить. Впрочем, — добавил он, поразмыслив, — это не деликатность, а скорее лень.

— Так куда же мы направляемся? — спросил Борис.

— Есть в предместье избушка, — объяснил Хелье.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВОСЬМАЯ. НУЖНЫ ДОКАЗАТЕЛЬСТВА

К утру Эймунд причалил к левому берегу Днепра в трех аржах южнее Киева, по договоренности, возле домика с соломенной крышей. Святополк, с неохотой согласившийся на предприятие, обещание выполнил — ждал Эймунда, и с ним ждали десять конников. Шестеро варангов вылезли из лодок на берег. Святополк подошел к ним.

— Что же? — осведомился он, не здороваясь.

— Плотник не прибыл еще? — спросил Эймунд, ища что-то или кого-то глазами.

— Какой плотник? — холодно спросил Святополк.

— С телом. Борис убит, а тело везет… вез… плотник.

— Это такая шутка? — спросил Святополк.

— Какие шутки, что ты, князь, — голос Эймунда звучал несколько растерянно. — Разве сюда не приставала ладья? С плотником…

Он понял, что если еще раз скажет «плотник», Святополк решит, что у него, Эймунда, помутился разум.

— В общем так, — сказал он. — Дело сделано. Теперь самое время идти в Киев с войском, ибо Ярослав…

— Приказы здесь отдаю я, — сухо сказал Святополк. — И планы составляю тоже я. Ты не справился с поручением и весьма нелепым способом пытаешься это скрыть, не так ли.

— Я не справился… — Эймунд поперхнулся от возмущения. — Я потерял четверых!

— Это не делает честь твоему умению следовать планам.

— Бориса нет в живых.

— Не верю, — возразил Святополк. — Где тело? Что-то действительно произошло, это точно, судя по виду твоих горлохватов. Но дело явно кончилось провалом. Теперь Борис объединится с Ярославом и вдвоем они обвинят меня в попытке братоубийства. Великую службу ты мне сослужил, Эймунд. Пользы от дальнейшего общения с тобою и Неустрашимыми я, честно говоря, не вижу. Тайное общество, которое занимается лишь производством шума — хороша тайна, хорошо общество!

— Я предъявлю тебе доказательства, — почти крикнул Эймунд, сверкнув глазами. Он уже понял, что обманут, понял, что плотник подослан — но что ему оставалось делать и говорить?

— Сделай милость, — сказал Святополк.

Эймунд некоторое время переступал с ноги на ногу и кусал усы и губы.

— Пойдем в домик, поговорим, — предложил вдруг Святополк. — Наедине.

Эймунд прищурил один глаз.

— Что ж, пойдем. Рагнвальд!

— Лучше без него, — сказал Святополк. — Разговор очень важный и очень тайный.

Эймунд колебался только мгновение. Гордость взяла свое. При нем сверд, и если его решили убить, тихо это сделать не получится. Он последовал за Святополком.

Войдя в домик, он быстро оглядел помещение. Два подслеповатых окошка. Свет пасмурного дня едва пробивается. Стол, две лавицы. Святополк сел на одну из них. Эймунд остался стоять.

— Я никогда не просил Содружество ни о чем, — сказал Святополк. — Вы сами навязали мне содействие. Был заключен договор, подписанный нами обоими, в котором говорится, что никакие действия, как-либо касающиеся меня и моего будущего правления, не будут предприниматься без моего ведома. Так?

— Да, — ответил Эймунд. — То, что мы сделали с Борисом, было с тобою согласовано.

— Я пока что не знаю, что вы с ним сделали, и сделали ли что-нибудь.

— Я представлю…

— Это потом. На что я точно не давал согласия, так это на убийство моей жены.

— Твоей жены!

— Не надо смотреть на меня такими глазами, я не испугаюсь, Эймунд. Я вообще не из пугливых. Меня, видимо, решили подчинить. Применив обычные методы. Единственное, чего я не знаю — сделано ли это было тобою лично, или кем-то еще.

— Ты пожалеешь об этом, Святополк, — сказал Эймунд. — Не вижу смысла продолжать разговор. Прощай.

— Дир, — позвал негромко Святополк.

Между дверью и Эймундом возникло препятствие. Человек был на голову выше Эймунда и раза в полтора шире в плечах.

— Дир, — обратился к нему Святополк, — я не закончил разговор с сиим мужем, а он хочет уйти. Это невежливо.

Дир кивнул и взял Эймунда за горло. Эймунд хотел крикнуть, но не смог.

— Будешь сидеть и слушать, что, заметь, говорит тебе Великий Князь, — сказал Дир тихо. — Иначе я тебе зубы изо рта в арсель переставлю.

Не выпуская горло Эймунда, он доволок его до лавицы, швырнул на нее, и, схватив рукоять эймундова сверда, вытащил его из ножен. Оглядев и оценив сверд, он одним движением, чуть присев, вогнал его в земляной пол по самый кильон и снова отступил в тень.

— Что… сказал Эймунд и закашлялся. — Что это значит.

— Это значит, — объяснил Святополк, — что я считаю себя свободным от договора. Более того. Если тело Бориса не будет мне представлено, и пойдут слухи, и меня обвинят в убийстве брата, я представлю все это на суд Неустрашимых, которые не замедлят избрать себе другого предводителя в этих весях.

Святополк замолк. Эймунд заставил себя успокоиться и подумать.

— Тело Бориса я тебе найду, — пообещал он. — Его украли.

— Да, — сказал Святополк. — Наверное. Все воруют, ничего без присмотра оставить нельзя. Кто же его украл?

— Человек Ярослава, — ответил Эймунд после паузы.

— Зачем?

— Чтобы поссорить тебя со мной. Я знаю этого человека в лицо, и мои люди тоже его знают. Я его найду и он расскажет мне, где находится тело. Я найду этого человека сегодня. Поеду в Киев и найду. Он наверняка там, у Ярослава.

— Ты поедешь в Киев, но только со мной.

— Пока мы тут ждем твое войско из Берестова, мерзавец улизнет.

— Не думаю, — заверил его Святополк. — Я же не все войско поведу в Киев, это было бы глупо. Человек пятьсот всего.

— А они…

— Они скоро сюда прибудут.

— Все равно, пятьсот человек двигаются медленнее, чем двое или четверо.

— Это так.

— Я поеду…

— Ты — не поедешь.

— Хорошо. Но я пошлю Рагнвальда и остальных.

— Если хочешь. Позови его сюда.

— Позвать Рагнвальда?

— Ну да, — сказал Святополк. — Не мне же его звать. Я не бирич и не холоп твой.

— Но ведь…

— Что?

— Ведь я твой пленник.

— Ты? Вовсе нет.

— Но как же.

— Я уберег тебя от нарушения правил приличия, — объяснил Святополк. — У нас с тобою есть общее дело, и негоже тебе бросать его, не закончив. Либо ты предоставляешь доказательства, либо признаешь, что план твой не удался. В любом случае ты сразу становишься совершенно свободен.

Темнит, подумал Эймунд. Что он задумал?

— А с Рагнвальдом я должен говорить при тебе? — спросил он, оглядываясь на темный угол.

— Если желаешь. Но, возможно, между вами есть какие-то тайны, в которые тебе не хотелось бы меня посвящать. Что ж, я отойду в угол, к Диру, а вы с Рагнвальдом отойдете в противоположный, и шепчитесь там себе в хвоеволие. Только к двери не подходи, а то Дир расстроится.

— Как мне его позвать?

— Кого?

— Рагнвальда.

— Дир, открой дверь, — велел Святополк.

Дир открыл, и Эймунд, подойдя ближе, крикнул:

— Рагнвальд!

Длинный Рагнвальд независимой походкой подошел к домику.

— Войди, — подсказал Святополк.

— Войди, — громко сказал Эймунд.

Дир прикрыл за Рагнвальдом дверь. Рагнвальд бросил удивленный взгляд на рукоять сверда, торчащую из земляного пола. Святополк присоединился к Диру, а Эймунд с Рагнвальдом отошли в другой угол.

— Пойдешь в Киев с теми, кто на берегу, — сказал Эймунд тихо. — Найдешь там нашего плотника, свяжешь его, и спрячешь где-нибудь за городом. Расспросишь. Смотри только не убей и не калечь сильно. Если он тебе ничего не скажет, жди моего прибытия. Уж я душонку его подлую клещами вынимать буду.

Рагнвальд перевел взгляд на Святополка. Святополк и Дир стояли в тени, видно было плохо.

— Где же я его тебе найду? — спросил он. — Киев большой.

— Он наверняка человек Ярослава, — раздраженно и тихо сказал Эймунд. — Вот же, хорла, братики эти, поставили меня в положение. В живом и подвижном виде упомянутое тело Ярославу нужно еще меньше, чем Святополку. Кстати, наверняка все это было подстроено, чтобы поссорить меня со Святополком, Рагнвальд, и цели этой Ярослав, не в укор ему, а в похвалу буде сказано, очевидно достиг… Да, так вот. Пойдешь в детинец, расспросишь охрану.

— Ярослав охрану сменил, — напомнил Рагнвальд. — Ни одного из наших там наверняка нет.

— Слуг расспроси. Действуй, как считаешь нужным.

— А если меня в детинец не пустят?

— Спрашивай за воротами. Впрочем, сейчас я сделаю так, чтобы пустили. Перестань таращиться на рукоять. Это я всадил сверд, в ярости. А потом придающая силы ярость прошла, и обратно вытащить его я в один прием не смог.

— Но ведь…

— Что?

— Ты хотел сегодня же послать меня в Полонию.

— Разве?

— Да.

— Зачем?

— Чтобы вместе с Мешкой ехать в Сигтуну.

— Да, действительно. Не к спеху сейчас, — ответил Эймунд с досадой. — И вообще не нужно. Судя по поведению князя, он больше не нуждается в наших услугах. И его союзники — не наши союзники. Поэтому — не нужно. Перестань таращиться на рукоять!

— Свадьбы не будет?

— Не будет. Во всяком случае не сейчас. С Болеславом очень трудно договориться без посредничества Святополка. Вот и имей дело со славянами. Кстати, когда будешь брать плотника… постарайся, чтобы об этом не узнали люди Ярослава.

— Постараюсь, — ответил радостно и тихо Рагнвальд. — А зачем, позволь спросить?

— Что это ты расцвел вдруг?… Зачем… Мало ли с кем понадобится нам в ближайшее время искать союза.

— Не понял.

— И не надо. Езжай и делай, что велено.

— А ты?

— А я побуду с князем. Прослежу, чтобы он не напутал чего, не натворил дел. Славяне — очень ненадежный народ.

— А все-таки, если я в детинце ничего не узнаю?

— Спрашивай за воротами. Не мне тебя учить. Иди. Нет, подожди. Ты заметил ухаря, который рядом со Святополком стоит?

— Да.

— Будешь выходить, глянь ему в лицо. Запомни его хорошо. Запомни надолго. Его нужно будет обязательно найти. Не сейчас, а потом. Но найти обязательно. Мне необходимо будет с ним поговорить.

Рагнвальд кивнул и пошел к двери. По пути он чуть не споткнулся о торчащую из земляного пола рукоять.

* * *

Подкреплений не было. Ярослав на них и не рассчитывал так скоро. Гонец доложил, что Святополк переправляет часть войска через Днепр всего в трех аржах к югу, намереваясь, очевидно, заступить на юго-западный хувудваг. Ярослав и Жискар забрались на стену детинца. Да, перемещения на юге действительно имели место.

— Запереть, что ли, ворота? — размышлял Ярослав вслух. — А, Жискар? Выстоим до прибытия подкреплений?

— Большой город какой, — сказал Жискар рассеянно. — Красивый… Есть красивые женщины… А городскую стену нужно строить из камня.

— Да, — согласился Ярослав. — Именно. Что ж, посылай биричей, пусть собирают народ на торге.

— На торге? — удивился Жискар. — Что есть торг?

— Foire, — объяснил Ярослав. — Э… Le… la?… marché.

— О! Это который внизу?

— Да, на Подоле. Иди, иди. Через два часа чтоб все собрались. Сколько тут жителей? Тысяч семьдесят, восемьдесят. Поместятся.

* * *

Морковник Грыжа, живший неподалеку от Подола и услышавший от сиплого бирича, что князь будет нынче же говорить на торге, вернулся в дом, съел обед, без излишней жестокости побил жену, приговаривая «А вареники-то перепрели, хорла, перепрели вареники-то», умылся наскоро и проследовал на торг. Народу там оказалось ужас сколько, и Грыже, человеку в принципе не злому, но увлекающемуся, пришлось действовать плечами, локтями, и даже коленями, чтобы пробить себе путь в первые ряды. Удивительно, как в городе умещается столько разного народу, думал Грыжа, придерживая рукой кошель в кармане портов, чтобы не схвитили. И все разные. Вот стоят сынки боляр, держат в руках пучки укропа — это чтобы досадить новым властям, мол, вот при Добрыне, отце народном, было замечательно, а теперь вон чего. Вот просто тупые ремесленники. Вот старики и старухи, им близко не подойти, они немощны. Вон священники в длинном. Вон купцы. Как много всяких. Вон холопы. Да. А вот и князь. Ишь как едет на коне, с ратниками. Интересно, слезет он с коня, перед тем, как говорить, или нет? Грыжа тронул за плечо стоящего рядом ремесленника.

— Три медяка закладываю, братец, что князь не слезет с коня.

— Пес ети твою мать, — взволновался ремесленник. — Напугал! Чего ему слезать?

— На ногах-то говорить удобнее.

— Это тебе удобнее, потому у тебя коня нет.

— Люди добрые, киевляне, дети мои! — крикнул князь и спрыгнул на землю.

— Видишь? — сказал Грыжа.

— Так он сначала заговорил, а только потом слез.

— Нет, ты проиграл.

— Нет, не проиграл.

— Три медяка проиграл.

— Мы не договаривались.

— Нет, договаривались.

Кругом заинтересовались спором.

— Дети мои, — сказал Ярослав. — Сюда идет Святополк с тысячами воинов. Город не удержать, да и не хочу я, чтобы жители Киева гибли понапрасну. Мы уйдем. Мы дадим Святополку бой, но не в Киеве. Киев слишком хорош для этого. Дети мои, оставляю я вам киевскую казну нетронутой, дабы не наложил на вас Святополк дань непосильную, найдя ее пустой.

— Пусть катится обратно к своим астерам, — сказали в толпе не очень громко. Где-то захихикали. Никому и в голову не пришло, что Ярослав мог услышать. Но он услышал.

— Дети мои, — сказал Ярослав, качая головою. — Я плоть от плоти вашей.

Никто не понял, что это реплика на сказанное в толпе.

— … И Святополк тоже. Я хочу, чтобы вы жили хорошо. Святополк тоже этого хочет. Разница лишь в том, что я знаю, как это устроить, а Святополк не знает. Я не хочу кровопролития на ваших улицах, и потому ухожу. Святополк хочет, и потому идет сюда.

Те, кто все еще слушал князя, переглянулись в недоумении — к чему это он?

Что-то я не то говорю, подумал он. Или они как-то не так реагируют. Тупые. «Не говори народу всякую истину…» вспомнил он. Ага. Нужно говорить так, чтобы было интересно народу. Сказку им рассказать, что ли. В истории не было еще правителя, который, вместо речей, всем надоевших и в конечном счете бессмысленных, рассказал бы народу сказку. Или прочел бы какие-нибудь вирши. Не стать ли первым? Впрочем, нужно оставить здесь о себе хорошее впечатление. А вирши не все любят, да и сказки тоже. Говорят, что народ — как дети. Врут. Народ — как баба капризная. Сколько дней Святополк их тут поил? Мне докладывали, да я запамятовал. Не больше четырех.

Морковнику Грыже попали локтем в ребро. Он хотел уже было высказать возмущение по этому поводу, но тут увидел, что попавший — печенежский подросток лет четырнадцати. Подросток знал, что попал именно локтем именно в ребра Грыже, и попал потому, что привык передвигаться в пространстве экспансивно, не заботясь о том, причиняют ли его методы передвижения неудобство другим, и извиняться не собирался. Грыжа промолчал.

— Всех хозяев крогов прошу пожаловать в детинец, — сказал Ярослав. — Плачу им вперед, пусть поят всех желающих бесплатно следующие пять дней. Не забывайте меня, дети мои. Надеюсь…

Восторженный гул раздался повсюду и заглушил последние слова, «…мы встретимся еще раз, при более благоприятных обстоятельствах. Да благословит вас всех Создатель».

Морковник Грыжа обрадовался доброй вести вместе со всеми, но радость его омрачилась ноющими ребрами. Не очень сильно они и ныли, но Грыжа чувствовал себя униженным. Славянского подростка он тут же оттаскал бы за уши, а с печенегами связываться опасно. Вот, вроде бы, Ярослав их усмирил — но Ярослав уезжает. Морковник топтался на месте, а толпа валила мимо него, в основном к крогам. Кто-то наступил ему на ногу. Грыжа повернул голову, увидел какого-то тощего ремесленника, совсем замухрышку, и рассвирепел. Взяв наступившего за грудки, он закричал страшно:

— Ты что же это не смотришь, куда ковыляешь, метелкина жила? А? А?! Ты куда со своим ликом звериным вперся, топаешь честным людям по ногам, а? Вот из-за таких, как ты, и страдает народ!

Он ударил ремесленника наотмашь, и еще раз. Их бросились разнимать, то есть, отрывать Грыжу от ремесленника. Разняли.

— Вот, посудите, люди добрые, — сказал Грыжа. — Вот я стою, никого не трогаю, а он намеренно мне на ногу наступает. Идет, не смотрит. Мол ежели он ремесленник, а я морковник, то наплевать ему. А морковники не хуже ремесленников!

— Это как сказать, — заметил кто-то. — Разные бывают морковники. И разные ремесленники. Я вот знал одного ремесленника, так он такая сволочь был, хоть плачь.

— А я морковников знал целых три, — заметил кто-то еще. — И тоже аспиды, каких поискать.

Заспорили об этом. Какая-то баба сказала, что все они хороши, и ремесленники, и морковники, походят, поедят, попьют, перины подавят, да потом и бросят. Тут же подключились еще несколько баб, со сходным мнением. Замужние самодовольно улыбались, мол, многое и от самих баб зависит, не каждую бабу бросить легко. Бабе требуется умной быть и предусмотрительной, чтобы все предусматривать умом своим. Иная баба ни мордой, ни арселем не вышла, а своего не упустит. Ремесленник с разбитым ликом повлекся прочь. Грыжа махнул рукой и пошел было к крогу, но тут вдруг обнаружил, что кошелек у него все-таки схвитили, очевидно в тот момент, когда он бил ремесленника. Он совсем расстроился. Вот же, подумал он, ворье одно, вор на воре, хорла. Что же делать, там же было немало монет, теперь придется одалживать у межей, а они из-за частых перемен в детинце подняли ставки. Вот житье ведь, хорла.

Мимо шел вороватого вида малый лет десяти, таща на веревке деревянную лошадь на колесах, на которой восседала тощая пигалица того же возраста.

— Это ты у меня кошелек украл? — спросил Грыжа зло. — А?

— Ничего я не крал, — ответил малый. — Воровать нехорошо. Я не ворую.

— Да, как же, поверил я тебе. А ну выверни карманы, посмотрим, крал ты или не крал. Стой! Ты куда!

Грыжа поймал малого за ухо. Малый завизжал.

— Выворачивай карманы, тебе говорят.

Малый, скуля, вывернул карманы. Пигалица смотрела на сцену равнодушно, сидя на деревянной лошади. В карманах малого оказалось немало различных грунок — камешки разных размеров, пряник, гвоздь, и прочее из той же категории, и одна серебренная монетка.

— Вот, видишь, а говоришь не крал, — упрекнул его Грыжа.

— Ничего я не крал, — закричал малый. — Это мне дали монетку. Это моя монетка.

— Украл, украл, — Грыжа покачал головой и сунул монетку в карман.

— Отдай назад! Не твое! Мы на нее пряников…

— А ну пошел отсюда! — рыкнул на него Грыжа. — Пошел, говорят тебе!

Справа по ходу появились пятеро варангов, вышагивающих обходным путем, очевидно на Горку. Малый, пигалица и Грыжа одновременно поглядели на них и на всякий случай разошлись в разные стороны.

По пути домой Грыжа проходил мимо Михайловского Храма и подумал — не зайти ли? И зашел. В Храме было пусто. Грыжа направился прямо к дьякону, возящемуся у алтаря.

— Здравствуй, милый человек, — сказал он священнослужителю.

Дьякон обернулся.

— День добрый.

— А хотелось бы мне спросить у тебя, милый человек. Вот вы, хитрые греки, учите нас, что воровать нехорошо.

— Я не грек, — хмурясь, сообщил дьякон.

— Ты не ври, дружок, — в свою очередь хмурясь, сказал Грыжа. — Я к тебе с открытой душою вперся, а ты сразу врать начинаешь. Так вот, слушай. Вот вы нас учите, что воровать плохо, нельзя. А люди все воруют. Может, плохо учите? Вот у меня кошелек сегодня украли. Так вот, раз вы, греки, все то время, что я на свете живу, учите народ, что воровать нельзя, а он все ворует, так может, чтобы вы лучше учили, вам надобно каждую кражу возмещать? Вот у меня в кошельке было монет на полгривны. Вот подай мне эти полгривны теперь.

— Шел бы ты, добрый человек, домой, — сказал дьякон неприязненно. — У нас тут дел очень много, главный к князю собирается.

— Ага, вот давай его сюда, главного, я с ним поговорю.

— Главный по-славянски не понимает.

— Ага, как деньги с нас брать, так ничего, а как заплатить причитающееся, так по-славянски не понимает. Вы, греки хитроарсельные, разжирели на наших-то трудах да хлебах. Нет, пусть идет сюда, я уж ему объясню как-нибудь.

— Ты, дядя, когда последний раз деньги церкви давал?

— Вчера давал, — не моргнув глазом сказал Грыжа.

— Вчера церковь закрыта была. Крышу мы чинили.

— Я другой церкви давал.

— Иди домой, добрый человек.

— Домой мне, значит. Ах вы, кровопийцы. Ах вы аспиды.

— Я ведь, добрый человек, охрану позову.

— Зови. Какая охрана, охрана вся в детинце.

— Владыка! — крикнул дьякон. — Владыка!

Владыка на зов не вышел. Вышел Александр.

— Что кричишь, дьякон? — спросил он.

— Вот, Александр, пока ты там с отцом… вот.

— Что тебе надобно, добрый молодец?

— А вот, — возмущенно сказал Грыжа, — деньги мне положены, две гривны, а не отдают.

— За что же?

— Задолженность.

Александр глянул на дьякона, и дьякон отрицательно покачал головой.

— Ага, — сообразил Александр. — А за что задолжали они тебе?

— За крышу. Я вчера им крышу чинил.

Александр снова посмотрел на дьякона. Дьякон развел руками и закатил глаза. Тогда Александр взял Морковника Грыжу за локоть и поволок к выходу.

— Ай! — закричал Грыжа.

— Не кричи, — велел Александр.

Грыжа замолчал. Хватка у Александра была стальная. Сын Ипполита вывел Грыжу на крыльцо, отправил его вниз по ступенькам подзатыльником, и зашел обратно в храм. Грыжа поплелся домой.

Нет справедливости в мире, думал он, теребя в кармане серебренную монетку. Сколько хотят, столько и берут. По праву сильного. Притесняют нас, честных тружеников.

Он все-таки зашел в крог, поскольку все-таки нынче наливали, не взимая плату, а как мимо такого пройти? Глупо. Ему налили, и он выпил — отчаянная гадость.

— А получше нет ли чего, чашник? — спросил он.

— Есть.

— Так налей мне.

— За получше платить надо, дядя, — сказал чашник.

— А князь обещал всех бесплатно поить.

— Да. Тебя ж и поят. Вот это пойло — сколько хочешь, столько и пей. А ты думал, тебе греческого нальют задаром-то?

Грыжа огляделся вокруг. Остальные посетители тоже пили морщась. Пили и морщились. И здесь нас обманывают, подумал Грыжа. Плюнув на пол, он вышел из крога. Тут в нем проснулся исследовательский интерес. Пройдя мимо своего дома, он направился к другому крогу — посмотреть, чем поят там. Крог располагался у подножия Пыльного Спуска, и картина здесь была иная. Здесь наливали доброе вино — из Греции и из Корсуни. Но сесть за столик Грыже не захотелось — все посетители крога были печенеги. Они очень шумели и веселились, а когда Грыжа вошел, некоторые воззрились на него враждебно. Вот так вот, подумал он. Этим всегда нальют хорошо, иначе они крог сожгут.

* * *

Коней, любезно предоставленных Святополком, привязали у переправы, в том месте, где еще недавно стояла сторожка со стойлами. Единственная торчавшая возле берега лодка, которую чудом до сих пор не украли, обнаружила течь. Еле дотянули до Безымянного Острова, расковыряли прохудившееся место, заткнули деревянной пробкой. Пробку произвели из срубленного тут же на острове деревца. Рагнвальд поймал себя на мысли, что плотник, которого они ехали ловить, сделал бы все это быстрее и лучше. Возможно даже построил бы новую лодку за это время.

Переправились на неохраняемый Подол и оттуда официальным степенным шагом поднялись на Горку. У входа в детинец Рагнвальд торжественно вытащил грамоту, обращение Святополка к Ярославу, но единственный стражник только пожал плечами и отвернулся. Послание писано было по-славянски, и сколько не ломал над ним голову Рагнвальд по пути сюда, ничего понять ему так и не удалось. Можно было зайти в церковь и найти грамотного дьякона, но все последствия такого поступка учесть не представлялось возможным, и Рагнвальд благоразумно решил отказаться от этой идеи.

Делегация проследовала во двор, а затем в терем. Один из членов ее вернулся и заговорил со стражником. Вскоре он убедился, что стражник ничего не знает.

Через некоторое время делегация вышла из терема. Рагнвальд нес в руке новую грамоту — от Ярослава Святополку, тоже писаную по-славянски. Вообще-то в славяноязычной стране писать по-славянски — обычное дело, а все равно обидно, что нельзя прочесть. Почему-то Рагнвальд был уверен, что если бы он умел читать на этом языке, князья обменялись бы депешами, используя еще какой-нибудь язык, латынь или греческий. Что-то было в манере обоих князей от политического артистизма. Дипломатический юмор, введенный в этих краях Владимиром, находил отклик в душах обоих князей — и оппортуниста Святополка, и авантюриста Ярослава.

Памятуя о совете Эймунда расспросить прохожих за воротами, Рагнвальд стал вглядываться в лица. Как на зло, все лица, попадавшиеся ему на пути, были славянские. Либо все шведы уехали в Польшу, либо, из-за долгого пребывания на Руси, Рагнвальд начал путаться в таких вещах. Можно было и славянина спросить, почти все киевляне в той или иной степени знают шведское наречие, но Рагнвальд славянам не доверял.

Тут его осенило. Нужно зайти в дом Эймунда. Там наверняка кто-то остался, а задача Неустрашимых — знать все обо всем. Вместе со своими спутниками он свернул вправо, затем влево, спустился ниже, и зашел в знакомый двор.

Ставка Неустрашимых в Киеве стояла нетронутая событиями. Лихие люди помнили, что обитатели этого дома незваных гостей не жалуют, и рвут в клочья, и, возможно, даже едят, поскольку по слухам ни один незваный гость, раз зайдя в дом этот, не вышел и не был вынесен обратно. А ярославова сотня, оценив чистый и спокойный вид дома, не устроила здесь проверку.

Почти все обычные посетители дома оказались на месте и занимались обычными делами — депешами, планами, а больше разговаривали и дегустировали. Даже холопий состав не сменился и не уменьшился — в полупустом городе! Рагнвальд почувствовал легкий прилив гордости за тайное общество, членом которого он состоял. Молодцы мы, подумал он. Сейчас я все узнаю.

Но нет, Неустрашимые тоже ничего не знали. Тощий молодой плотник? Никакого понятия. Тело? Нет, не видели, не слышали, а что? Нет, в детинец недвижное тело не поступало. И из детинца не выступало.

Рагнвальд решил было, что Неустрашимые все это время валяли дурака, но ему тут же доказали, что это не так, перечислив поименно почти всю ярославову сотню, а также всех купцов, ремесленников, смердов, укупов и холопов, побывавших в детинце или возле детинца за последние три дня.

Возвращаться ни с чем к Эймунду было опасно. Рагнвальд поманил к себе Ларса и Тикку.

— Идите на Подол. Купите себе лодку и езжайте обратно к Скальду. Борис на полголовы ниже меня ростом. Выберете более или менее подходящий из оставшихся трупов. В богатой одежде, чтобы было похоже. Борис темноволосый, найдите темноволосого. Лицо разобьете палицей до неузнаваемости. Привезете к Подолу.

Ларс и Тикка кивнули и быстро вышли. Рагнвальд велел остальным своим людям отдыхать в столовой зале, а сам пошел в свою комнату забрать кошель с деньгами и кое-какие хартии. Прикрыв за собой дверь, он направился было к сундуку, когда голос, зазвучавший из другого, темного, конца помещения, остановил его.

— Добрый день, Рагнвальд, — сказала Эржбета.

— Здравствуй, — откликнулся он после паузы, выпуская рукоять сверда.

— Как поживаешь? Как себя чувствуешь?

— Чем обязан?

— Фи, какой ты прямолинейный. Пасмурно на улице, не находишь? Это для Киева редкость в это время года. Ну, оно, правда, в соответствии с событиями. Народ оплакивает Великого Князя. А вот в Ломбардии… ты был когда-нибудь в Ломбардии?

— Нет. Не люблю немцев, притворяющихся италийцами. А ты?

— Все мы кем-нибудь притворяемся. Например, если бы ты видел себя теперь — удивился бы. Сама невинность.

Неужели она все знает, подумал он. И неужели она посмеет объявить смену обстановки результатом своих действий? Верх наглости.

— А должен бы выглядеть виноватым?

— Нет. Обязанным.

— Кому? Чем? Каким образом?

— Брак Мешко и Ингегерд не состоится, не так ли?

— Не знаю, — сказал он.

— Знаешь.

— В любом случае это не имеет к тебе отношения.

— Зря ты так думаешь.

— Ты ничего для того не сделала.

— Опять зря.

— Нет, не зря. Я знаю из-за чего расстроился брак.

— Из-за чего же?

— Это тайна. Не могу тебе ничего говорить.

— Брак расстроился из-за того, что Святополк и Эймунд больше не друзья.

— Это-то понятно. А вот почему? — спросил он, поднимая брови и наклоняя голову влево.

Эржбета усмехнулась.

— Не потому, — сказала она, — что вы, растяпы, не смогли вовремя найти Бориса в свалке, которую устроили у всех на виду, посреди поля. А потому, что… Догадался?

Вот оно что, подумал он. Умна баба!

— Не сходится, — сказал он. — Я не верю, что ты имеешь к этому отношение.

— К чему?

— Сама знаешь, к чему. Если не разыгрываешь меня.

— К отравлению? Чьей-нибудь жены?

— Да, — сказал он с досадой. — Ну, хорошо, ты знаешь. Но — не сходится. Я не верю, что жену Святополка отравила именно ты. Тебя и близко там не было.

— Не верь, дело твое. Так даже лучше.

— Поэтому я не считаю себя обязанным.

— Хмм, — сказала Эржбета. — Ты в детстве играл в лицовки-домики?

— Это как? Это что-то славянское.

— Возможно, в Норвегии была похожая игра. Например, все девочки представляют себе, что они Клеопатра. Или княгиня Хелья Псковитянка. А все мальчики, что они король Артур, Рюрик, или легендарный Бова-венгр. Тут важно договориться, потому что девочки, будучи княгиней Хельей Псковитянкой, хотят, чтобы мальчики были не Рюрик, и не Аякс, а древляне, чтобы их было удобнее закапывать живыми в землю. А мальчики не согласны. Чтобы играть правильно, нужно найти компромисс, то есть, договориться миром — где мы находимся и кто есть кто.

— И что же из этого следует?

— Давай сыграем.

Рагнвальд закатил глаза, покачал головой, и присел на край сундука.

— Давай договоримся, — предложила Эржбета. — Давай представим себе, что мы не в древнегреческом асилиуме для спятивших мытарей, но в Киеве, а год на дворе от Сотворения Мира шесть тысяч пятьсот двадцать третий.

— Хмм.

— Ты не согласен?

Рагнвальд пожал плечами.

— Вот и хорошо. А то я было подумала, ты вступишься за мытарей. Давай теперь представим себе, что я Эржбета, а ты Рагнвальд, мужчина, верный своему слову.

— Ага, — сказал Рагнвальд. — Хмм.

— Придумаем теперь какое-нибудь тайное общество, действующее на разных территориях одинаково эффективно. Назовем его… как бы его назвать? Ну, скажем, Содружество Неустрашимых. Понимаю, название глуповатое, но тайные общества почти всегда называются глупо. Теперь представим, что у этого общества есть традиция — все договоры на хартиях с символом Содружества являются действительными вплоть до выполнения, если на хартии наличествуют подписи всех участников договора. Невыполнение договорных обязательств карается смертью. Это слишком, я знаю, но ведь это мы играем просто. На самом деле мы — спятившие мытари, Ромулус и Ремус, шестидесяти восьми лет от роду, грязные, склочные, и ужасно жадные. А в договоре, представь себе, не сказано «…если Эржбета предпримет действия, в связи с которыми брак расстроится». Там, напротив, написано просто «если брак расстроится». И все. Если бы Мешко на голову упал валун с крепостного вала или горы, или посикуха твоя сбежала бы из дому и умотала бы с Эриком Рауде к черту на рога в Исландию — ты все равно должен был бы исполнить все обязательства. Как тебе такая игра?

— Ах ты гадина, — протянул озадаченный Рагнвальд. — Ты специально составила договор в таких… выражениях…

— Не переживай, друг мой Рагнвальд, — Эржбета улыбнулась. — Я ведь не требую много. Вот дарственная, а ближайшая церковь — четверть аржи отсюда.

Десятинная, понял Рагнвальд. Надо же. То есть, конечно же, то, что брак не состоится — это благо. Не будет огромный поляк ласкать тоненькую Ингегерд. Но вот, изволь — мне предъявлен счет. Венчайся, ярл, прямо сейчас, в церкви. Обманули меня, как мальчишку. Кстати, крещен ли я? Ну, наверное, родители ярла постарались, крестили новорожденного. Нынче все ярлы крещены. Эх.

— А свидетели? — спросил он.

— Мы с тобой, Рагнвальд, и раньше обходились по большей части без свидетелей, и на этот раз, думаю, обойдемся.

— Священник будет возражать.

— А мы ему вместо одной гривны дадим две. Расходы беру на себя.

— Он будет настаивать.

— Что ж. Тогда ты возьмешь его за горло, я въеду ему ногой в муди, и возражения исчезнут.

— Обижать священников — плохая примета.

— Тянуть время и обижать меня еще более плохая примета.

Рагнвальд вздрогнул. Неприятная какая баба. Зловещая. Ладно, нужно ей поскорее дать, чего просит, и отделаться. Земель у меня много, а холостой я или женатый — это в моем положении все равно.

— Хорошо, — согласился он. — А первая брачная ночь будет?

— Конечно. У Ингегерд, и не с тобой, — сказала Эржбета, — если ты будешь продолжать тянуть время. Я это устрою. Ты опять скажешь, что не я это устроила, но какое это будет иметь значение? Готов ли ты, жених мой героический, обожатель и растлитель посикух?

Он подавил в себе порыв злости.

— Готов.

— Идем.

Рагнвальд велел своим варангам идти к детинцу и ждать его там.

По пути к Десятинной он уговаривал себя, что ничего особенно неудобного во всем этом нет. Правда, если кто узнает, и сведения дойдут до Ингегерд, она может обидеться — вот, мол, женился, и так далее. Чем скорее я ее увижу, тем лучше, решил он, слушая, как высокая Эржбета, идущая с ним в ногу, напевает неожиданно приятным, слегка простуженным меццо:

— Ой ты полоцкая доля завидная… А не буду я тебе женою, страстный мой… Не лежать тебе со мной на ложе княжеском…

Гвидо Аретинусу, монаху-бенедиктинцу, было в то время всего двадцать лет, и идея замены невм более удобной нотной грамотой еще не пришла ему в голову, но диатонную гамму использовали музыканты половины мира, от Гибралтара до Новгорода. И только в Скандинавии все еще приняты были старинные музыкальные методы, несмотря на большое количество певцов, бывавших кто в Венеции, кто в Константинополе, кто в Киеве и знакомивших население с киевскими и новгородскими веяниями. Голос Эржбеты, как мы уже сказали, казался Рагнвальду приятным, но ни мелодии, ни слов он оценить не мог — плохой слух, да и мелодика была ему непривычна, а славянский язык, да еще специальный, былинный, понимал он плохо.

Страсть Рагнвальда была так велика, что он даже подумал — если изменю я страсти своей, повенчавшись с этой мерзавкой, то разразится гром и разверзится у меня под ногами земля. Но ничего такого не случилось, а священник Анастас оказался очень сговорчив и расторопен, взял две гривны, потребовал еще одну, поскольку купель прохудилась и надо чинить, молниеносно крестил Рагнвальда в веру греческую, назначив ему имя Матвей, обвенчал молодых людей, пошутил по поводу соотношения державного и церковного бюджетов, и отпустил молодоженов с миром.

Выйдя из Десятинной, Эржбета насмешливо погладила Рагнвальда по плечу, поцеловала в щеку, и исчезла. Задумчив, дошел Рагнвальд до ворот детинца, где ждали его варанги, и уж собрались идти на Подол и там ночевать, как вдруг Рагнвальд, еще ничего не поняв и не сообразив, сделал людям знак рукой. Привыкшие повиноваться военачальнику без раздумий, варанги метнулись в разные стороны и исчезли в густой предвечерней тени обочинных деревьев.

* * *

— А вот в этом месте стену детинца пробивали два раза, — объяснял Илларион Маринке, уверенный, что ей это интересно. — Сначала это были печенеги… — Он с опаской оглянулся, хотя знал, что печенеги здесь, у самого детинца, почти не встречаются, — а потом страшные уймы на летающих драконах.

— Драконов не бывает, — рассеянно откликнулась Маринка, сидя верхом на деревянной лошадке на колесах, подарок Александра, кою лошадку Илларион тащил за веревочку.

— Это сейчас не бывает, потому что всех перебили. А раньше бывали. И каждый уйма летал на собственном драконе, как конник на коне двукрылом. Но Добрыня и Путята отобрали у уймов нескольких драконов и сами стали на них летать, и дали уймам ресист ильдом и свердом. Это такой очень страшный бой. Девочкам не понять.

— Как же, — презрительно сказала Маринка.

— Вот так, — уверил ее Илларион.

Тут он нечаянно выпустил веревку и лошадка задним ходом пошла под гору. Маринка завизжала. Разогнавшись, лошадка дала крен, наскочила на бугорок, повернула и уехала, неся на себе визжащую Маринку, в придорожные кусты, и там спряталась. Было слышно, как Маринка в кустах падает с лошадки и, возможно, бьется обо что-то башкой своею дурацкой.

Иллариону стало жалко и лошадку, и даже Маринку, и он побежал к кустам. Нет, лошадка оказалась, вроде бы, цела, и Маринка тоже, во только морда у нее (Маринки) была расцарапана слегка, и из ссадины на щеке сочилась кровь. Вытерев щеку и увидев кровь, Маринка зашлась грудным глубоким славянским плачем.

— Дура, — сказал Илларион. — Не реви, хорла, я сейчас подорожник отыщу и дырку в твоей щеке поганой залатаю, будешь, как новенькая, чтоб тебе лопнуть.

Не переставая реветь, Маринка с интересом наблюдала как Илларион, углубясь в придорожные заросли, со смыслом выбирает подорожник, чистит его рукавом, лижет, и идет обратно. Отодвинув «взрослое, красивое» височное маринкино кольцо, которое ему мешало, Илларион лизнул маринкину ссадину, плюнул брезгливо, и прилепил ей к щеке подорожник.

— Держи его так. Держи же, дура кривая.

Маринка понемногу успокоилась. Илларион занялся лошадкой, у которой, как оказалось, повредилось правое заднее колесо, и посвятил лошадке больше времени, чем Маринке, но сделать ничего не смог. Придется Александра просить починить. Лошадкино устройство гораздо сложнее, чем маринкино, и требует большего умения.

Бросив взгляд на проезжую часть, Илларион увидел Хелье, шагающего вверх к детинцу с отсутствующим видом.

* * *

Хелье шел к детинцу наудачу, без всяких предлогов, просто рассчитывая совершенно случайно встретить Марию у самых ворот или в округе — игнорировал возможную опасность, руководясь безумной логикой влюбленных. Шансы встретить Марию, мизерные (Случай не любит логического к нему, Случаю, подхода) были приблизительно равны шансам встретить кого-нибудь из команды Эймунда — это если команда эта вообще находится в городе, а не сбежала от гнева заказчика после провала куда подальше.

Хелье думал, что вот он сейчас встретит Марию, она подойдет к нему и тихо скажет «Ты самый верный и самый храбрый из всех, кого я знаю, я люблю тебя, пойдем куда-нибудь, закроемся где-нибудь, и, умоляю тебя, будь со мною трогательно нежен, я тебя боюсь». Примерно так.

Он понимал, что это глупости, но ведь, с точки зрения людей практических, любовь вообще — глупость, а? Он улыбнулся этой расхожей мысли, как старому другу («вот так вот, Гостемил, не все такие безнадежные циники, как ты») и неожиданно сообразил, что его обступили. Со всех сторон.

Очень некстати.

Это были, конечно же, они. Так и действует логика Случая — ждешь одного, а получается другое.

Они не были готовы к сопротивлению, они ведь думали, что он просто плотник. Старая Роща сказала «хмм» и расправила плечи. Хелье сделал три полуоборота, два из них с наклоном, обманным движением освобождая себе пространство и время для выхватывания сверда. Они тоже вытащили сверды. Эффектный прием Старой Рощи — организация круговой обороны в одиночку — был ими оценен, и они приняли меры. Прорыв через окружение не удался — клинок Хелье все время натыкался на умело подставляемые клинки. Рагнвальд и трое из пятерых тоже прошли учение именно в Старой Роще.

Его могли бы зарубить, или обезоружить, но практичный Рагнвальд не любил ненужный риск. Позади сигтунца взметнулась утяжеленная сеть и накрыла его вместе со свердом, лишая мобильности. Он рванулся и тут же кто-то попал ему кулаком в ухо, свалив на землю. Сверд у него отняли, а самого подняли и быстро перенесли в тень зарослей, где скрутили уже основательно.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ. БЛАГОДАРНОСТЬ

Несмотря на римское влияние и два или три века частичной христианизации, бритты все равно варвары, а уж бриттские холопья тем более, а имена у них вычурно неблагозвучные. Дознавшись у одолженного Годрика, что имя его означает на старобриттском «власть Господня», Гостемил возмутился до глубины эстетской своей души.

— Это никуда не годится, — сказал он. — Есть ведь Заповедь соответствующая. Чтоб не в суе. Пока ты у меня служишь, я тебя буду звать… хмм… Одолженный? Нет, слишком длинно. Сивый? Глупо, не подходит. Вот что. Отныне я буду звать тебя Геракл. Понял, Геракл?

— Понял.

— Ну вот и прекрасно. Нового повара нашел?

— Да.

— И где же мой скромный элегантный ужин, Геракл, позволь тебя спросить?

— Он не успел еще.

— Ну а как успеет, ты мне его сюда подашь, ужин, заплатишь повару, а потом выпорешь его за нерадивость.

— Слушаюсь, господин.

— Как на твоем наречии «пошел вон, пес паршивый»?

— Get thee away, mangy cur.

— А как — «Удались с глаз моих»?

— Remove thyself from my sight.

— Замечательно. А как — «Послушание есть первейший долг холопа»?

— I’m a revolting Kievan moron, — ответил Годрик, не моргнув глазом.

— А если тебе башку… noggin, да?… Если тебе твой noggin оторвать?

— Obedience is a serf’s primary duty.

— Вот так-то оно лучше. Ну, стало быть, remove thyself from my sight, thou mangy cur, and see about that dinner, there’s a good fellow.

Новый повар готовил совершенно прелестно. Каждое блюдо следовало жевать неспешно, оценивая букет вкусовых качеств и аромат. Виноторговец из Жидове, один из отказавших Явану купить родительский дом, сразу понял, что имеет дело с человеком разборчивым и посылал Гостемилу самые лучшие вина, получая солидную прибыль — Гостемил торговаться не любил. Из-за всего этого жевания и дегустирования ужин затянулся на два часа. Для более полного хвоеволия не хватало неспешной беседы с Хелье, но Хелье куда-то запропастился. Возможно, он изменил своим правилам и задержался в каком-нибудь хорловом тереме? Кто знает. Гостемил умылся, пожевал смолу, со вкусом прочел несколько виршей Горация, посвятил время прогулке перед домом, вернулся, разделся до гола и улегся на белоснежную простыню, не укрываясь и не закрывая ставни.

Проснулся он поздно, снова умылся, сходил на двор поссать, съел завтрак, оделся по-домашнему, и деликатно постучал в комнату Хелье. Никто не ответил. Поколебавшись, Гостемил открыл дверь. Комната была пуста, постель застелена.

— Геракл! — позвал Гостемил, входя в гостиную.

Годрик пришел на зов.

— Хелье не возвращался?

— Нет, господин.

— Но ведь это не в его привычках — проводить где-то ночь, ничего никому не сказав?

— Нет, господин. Насколько я знаю — нет.

— Значит, что-то случилось?

— Скорее всего именно так, господин.

— Что же делать?

— Нужно наводить справки.

— Наведи, а, Геракл?

— Как же это, господин, я пойду наводить справки, коли я холоп?

— Как-нибудь.

— Нет, так нельзя.

— Ты хочешь сказать, что это я должен идти их наводить? Справки?

— Увы, господин.

— Ты безусловно прав. Но до чего утомительно! А сверд нужно с собою брать?

— Судя по всему, да, поскольку, возможно, господин будет подвергаться опасности, выручая друга.

— Невыносимо это, — сказал Гостемил. — Ну, что ж, как видно, придется. Ты точно не пойдешь?

— Помилуй, господин…

— Ладно, понял. Эх! А ведь так все хорошо устраивалось. На постоянную службу, оказывается, поступать не надо, а надо раз в полгода нести службу срочную и чрезвычайную. Полгода можно было сидеть дома днем и развлекаться вечером. А тут — вот, пропал человек, иди ищи его теперь. И сверд этот…

Следуя рекомендации Хелье, Гостемил посвятил около часу упражнениям со свердом. Приобретенные навыки жалко терять. Окатив себя водой, он тщательно оделся, опоясался, и зашагал на север, обходя Горку с востока, к дому Александра. Он был уверен, что самому ему в данный момент никакая опасность не грозит — вряд ли его кто-то запомнил там, на поле. А вот Хелье дурные варанги лицезрели у реки Скальд весь день.

— Нет дома, — сказал Швела.

— Жена?

— И жены нет.

— А кто есть?

— Сопляк есть с подружкой.

На всякий случай Гостемил хлестнул Швелу по щеке, чтобы тот впредь был повежливее, и вошел в дом, повинуясь какому-то инстинкту, связывающему людей, побывавших вместе в переделке. В гостиной Илларион и Маринка бегали друг за другом, стараясь не столкнуть с постамента какую-то тонкой работы вазу. Гостемил оглядел детей. Дети остановились. Ваза упала и раскололась на великое множество частей.

— Здравствуйте, дети несмышленые, — вежливо обратился к ним Гостемил. — Не знаете ли вы, когда вернется хозяин дома сего?

Дети молчали.

— Хорошо, — сказал Гостемил. — Тогда так. Я ищу человека по имени Хелье.

— Его повязали давеча, — сразу ответил Илларион.

— Его повязали, — объяснила Маринка. — Он шел, а они его повязали.

— И унесли.

— Куда?

— Мы не видели.

— Ага. А как выглядят те, кто его вязал?

— Большие такие.

— А сколько их было?

— Много.

— А все-таки?

— Много.

Много так много. Что ж. В общем, понятно. Нужно дождаться Александра. Сесть вон на то сидение на возвышении, элегантное, и ждать. Час, два, день, месяц. А за месяц, и даже за час, может многое произойти. Поднимутся цены, сменится правительство, германцы завоюют Полонию и Индию. И знаменитый изгой Эрик Рауде привезет из Винлянда десять необыкновенно красивых винляндок с золотыми волосами и плохими зубами, а какой-нибудь венецианский умелец воспроизведет наконец легендарную лиру, которой Орфей завораживал сирен, и будут на ней диатонно бренчать, не модулируя, наши консервативные гусляры.

А также можно предположить самое вероятное и действовать самому. Неустрашимые осведомлены обо всем. Сигтунца узнали на улице, и, если он еще жив и содержится в темнице, то следует выяснить, в какой именно. Дальнейшее понятно. Возможно, все это связано с большими расходами, придется подкупать людей, но тут уж ничего не поделаешь. Гостемил вздохнул. Он боялся за Хелье, и это было утомительно. И нужно было действовать, и это тоже было утомительно. В этот момент в залу спешным шагом вошел Александр.

— О, наконец-то, — сказал Гостемил. — Ты заставил меня ждать, друг мой. Это не очень-то вежливо с твоей стороны.

— Извини, — ответил Александр. — Я спешу. Что-то важное?

— Не очень. Хелье схватили и где-то спрятали. Зачем-то. Как бы худого не случилось. Я пришел, чтобы спросить, нет ли у тебя сведений.

— Схватили? Diabolo… Как не вовремя, а! Просто наваждение какое-то. Одно к одному. Мне нужно срочно отлучиться на две или три недели.

— Повремени.

— Не могу. Никак. Хотел бы, да не могу. Схватили и спрятали… К Эймунду соваться глупо. Но Добронега должна знать.

— Добронега?

— Мария.

— Это для нее он ездил в Константинополь? — спросил Гостемил.

— В Константинополь? — удивился Александр. Он помедлил, что-то соображая. — Ах вот оно что, — сказал он, улыбаясь. — Да. Для нее. И она, конечно же, знает, куда Неустрашимые прячут в этой местности людей, которых следует допросить. А допрашивать будет не иначе, как сам Святополк, когда вернется в Киев. Да, Мария знает. Швела!

Швела с невозмутимым видом появился в гостиной.

— Мой дорожный мешок, походный сверд, и длинную сленгкаппу. Быстро.

Швела вышел.

— Мария имеет отношение к Неустрашимым? — спросил Гостемил.

— Она одна из их предводителей, — ответил Александр. — Эх! Не могу я сейчас никуда ходить и ничего узнавать, — сказал он с досадой. — Вот вернусь, тогда — сколько угодно. Прости, Гостемил. Дело очень срочное.

— Да? — сказал Гостемил. — А тебе не кажется ли, что дело Хелье тоже вполне срочное?

— Кажется, кажется, хорла! Но я ничего не могу поделать, Гостемил, ничего! Сейчас — не могу. Поверь!

— Ладно, — Гостемил вздохнул. — Я сам все сделаю. Мария, говоришь?

— Не ходи к ней один. Ах, как не ко времени! Не ходи. Неустрашимые сразу вычислят, что ты тоже участвовал, на равных с Хелье, и тогда тебе не сдобровать.

— Это совершенно не важно, — заверил его Гостемил, вставая и поправляя сверд.

— Как это — не важно?

— Так. Когда нужно было спасать Бориса, Хелье ведь не очень задумывался, сдобровать ему или нет. И ты, спасая нынче, как я понимаю, Владимира, тоже не очень задумываешься.

— Шшш! — Александр сделал большие глаза. — Какого Владимира, ты о чем?

— Я, конечно, тугодум, — сказал Гостемил, — и вообще мне лень. Но ведь не дурак же. Если бы Владимир на самом деле умер, никто Бориса бы спасать не стал. Кому он нужен, вульгарный пьяница. Не беспокойся, тайна твоя тайной останется. До свидания, Александр.

— Подожди, Гостемил…

— До свидания.

Идя к детинцу, Гостемил прикидывал, как ему попасть к Марие. Подойдя к воротам, он решил что, возможно, сделать это будет проще, чем он думал. Ярославова сотня покидала детинец и город. Обоз с провиантом охранялся конниками. Гостемил дал обозу выехать за ворота и вошел в детинец. Несмотря на то, что был он здесь до этого всего один раз, в раннем детстве, он сразу понял, что вон то красивое здание с башенкой — княжеский терем, и там живет Великий Князь. То есть, в данный момент он там не живет. Но, возможно, там живет Мария. Хотя у Марии может быть отдельная резиденция в городе. Но сейчас в городе опасно, а в детинце охрана. Правда, охрана только что покинула детинец, но об этом еще никто не знает. Поэтому Мария должна быть в тереме.

По совершенно другим причинам Мария действительно была в тереме и первый же холоп, пересекавший по диагонали гридницу, показал Гостемилу направление.

За дверью светелки звучали голоса. Гостемил деликатно постучал, и голоса стихли. Отпрыск древнего рода Моровичей пренебрег приличиями и толкнул дверь. Она оказалась незапертой.

Мария и Эржбета одновременно воззрились на него. Гостемил изящно поклонился сперва Марие, в лице которой он безошибочно узнал общие для Рюриковичей черты, и затем Эржбете.

— Добрый день, княжна, и добрый день, добрая женщина. Княжна, прости, что тревожу тебя, возможно, понапрасну. Меня зовут Гостемил.

— Гостемил? — Мария подумала немного. — Из роду Моровичей?

— Твоя память несравненна, княжна.

— Я долго изучала историю древних родов. Моровичи муромские, не так ли?

— Именно так, княжна.

Мария улыбнулась приветливо. Гостемил стоял в непринужденной позе, с врожденным изяществом держа подбородок чуть выше, чем это полагалось по принятым в Киеве нормам, глаза его смотрели ясно и открыто, а улыбка была добродушно-насмешливая. Мария оценила и внешний вид, и манеру держаться. В больших городах большинство населения зависит от вышестоящих, и к самоуничижению быстро привыкают. Искусственность улыбки и мрачность в отсутствие таковой — дело привычное. Гостемил являл собою необычный контраст — он явно прибыл в Киев не для того, чтобы поклонами и раболепством сделать себе карьеру. Он не хитрил, как Васс, не брал наглостью и нахрапом, как Эймунд, и не хлопал глазами, глупо ухмыляясь, как Хелье. Он был весь — воплощенное достоинство.

— Чем же я могу быть тебе полезна, Гостемил? — спросила Мария.

— Княжна, я буду с тобою откровенен.

— Да, пожалуйста.

— Мой друг попал в чью-то немилость, его схватили и взяли под стражу. Я не знаю, где его содержат и как долго собираются содержать. Я предполагаю, что в твоих силах, княжна, освободить его. Я очень прошу тебя сделать это. Зовут моего друга Хелье.

На мгновение лицо Марии застыло маской, но тут же снова оживилось.

— Хелье? — переспросила она. — Да, я помню это имя.

— Его взяли под стражу по приказу человека по имени Эймунд. В этом я почти уверен. Надеюсь, что и это имя тебе знакомо, княжна.

— Да.

Главное достоинство бескорыстной службы в том, что такая служба ничем не обязывает тех, кому служат. К сожалению, полное бескорыстие — миф, подумала Мария. Попал мальчишка в беду, и вот, пожалуйста — друг его считает, что я обязана что-то сделать. А ведь как раз сейчас такое время, тревожное, деликатное, когда все силы нужны, ясность ума необходима, отвлекаться просто некогда — Ярослав, Святополк, Неустрашимые. Нельзя потерять контроль над событиями, занимаясь судьбой безродного мальчишки. Вытащу я его — как только появится возможность.

— Я постараюсь сделать все от меня зависящее, Гостемил, как только получу такую возможность, — сказала она. — Не могу ничего обещать. Но как только возможность представится, я все сделаю, не сомневайся. Действительно, Хелье оказал мне большую услугу однажды, и о таких вещах забывают не скоро.

— Княжна, если ты знаешь, где его держат, скажи об этом мне, и я больше ничего у тебя не попрошу.

— Не следует тебе, Гостемил, быть таким непримиримым, — сказала Мария, улыбаясь. — Так-таки ничего и никогда не попросишь?

— Обращение к великим мира сего с просьбами не входит в наши родовые традиции, — холодно ответил он. — Эта просьба, княжна, первая за столетие. Кажется, кто-то из моих предков что-то просил у княгини Ольги. Если ты знаешь, где Хелье, скажи мне.

— Не знаю, но думаю, что смогу узнать. Только не сейчас, Гостемил. Мне очень жаль, но сейчас такая обстановка в городе, что я вынуждена стараться не привлекать к себе внимание высокопоставленных особ, к которым ты просишь меня обратиться. Подожди неделю или две. Возможно за это время все и так уладится, без нашего с тобой вмешательства.

Наверное, подумал Гостемил, именно в этот момент мне должна… как это?… кровь ударить в голову. «Все и так уладится» — это просто замечательно. А что. Убьют Хелье в темнице — вот и уладилось, вот и делать ничего не надо.

— Как верный твой слуга, княжна, — сказал он, — спешу тебе заметить, что тебе следует носить менее обтягивающую поневу. Та, которая на тебе, не скрывает, но, напротив, подчеркивает низкую твою талию. Благодарю за прием. До свидания.

Он поклонился и вышел до того, как Мария успела прореагировать. Мария посмотрела на Эржбету — не хихикает ли. Эржбета не хихикала.

— Узнай, где живет этот человек, — сказала Мария мрачно. — На всякий случай.

— А что Хелье? — спросила Эржбета.

— Что — Хелье? Хелье придется подождать. Сейчас сюда прибудет Святополк. Хелье наверняка схватили по его приказу. А ему сейчас не до Хелье. Нужно дать Святополку время, чтобы он пришел в себя.

— Но Хелье тем временем могут убить.

— Эржбета, — сказала Мария, — возьми себя в руки немедленно! Решается судьба державы, моя, Неустрашимых, большие события следуют одно за другим. У меня сейчас нет времени заниматься глупостями!

Эржбета кивнула.

— Иди и узнай где живет этот Гостемил. Он отпрыск очень знатного рода, они были не в ладах с Владимиром, влияние у них в провинции большое, они могут нам пригодиться.

Эржбета еще раз кивнула и вышла.

ГЛАВА ТРИДЦАТАЯ. ОТПИХНУША ПРОЧЬ

Голова у Морковника Грыжи болела ужасно — сказывалось пойло, кое пил он за дарма, кое не в прок человеку разумному. Домой Грыжа решил пока не идти, а погулять по воздуху, дабы полегчало ему.

Небо очистилось, воздух потеплел, солнце садилось, омывая Горку и Подол прозрачной розовостью. Грыжа спустился к Подолу и некоторое время бродил возле торга, торгующего в тот день, по понятным причинам, не очень бойко. У реки заметно было какое-то движение, какие-то ладьи, ратники, конники, и просто люди праздные. Терять Грыже было нечего, кошелек у него уже украли, поэтому он пошел в эту толчею, дабы узнать, что происходит. Оказалось, недавно к Подолу причалил Святополк с несколькими дюжинами дружинников.

Грыже Святополк понравился больше Ярослава. Ярослав был какой-то мелкий, белесый, а Святополк — косая сажень в плечах, русоволосый, статный, настоящий князь. Да и варангов вокруг него крутилось больше, чем вокруг Ярослава, а уж варанги-то знают, кто настоящий, а кто нет. Стоящий рядом со Святополком варанг рукой показал направление. Грыжа посмотрел. С севера к Подолу шла лодка, и в ней сидели двое.

— Я же говорил тебе, — сказал Эймунд.

— Говорил, — ответил Святополк. — Ты мне много разного говорил.

Толпа густела, и вскоре дружинникам пришлось ее сдерживать, чтобы не упасть вместе с князем в Днепр. Лодка причалила к берегу. Один из гребцов, варанг из команды Эймунда, выпрыгнул на берег, другой остался в лодке. Святополк, Дир, Эймунд и Рагнвальд подошли ближе.

— Это что? — недоуменно спросил Святополк, кивком указывая на то, что лежало в лодке.

— Это Борис, — сказал Рагнвальд.

Эймунд промолчал.

— Это такая шутка? — осведомился Святополк. — Где же голова?

— Ее отрезали, — ответил сидящий в лодке. — Голову.

— Не болтай попусту, — сказал Святополк. — А ну, добры молодцы, везите это… то, что в лодке… подальше отсюда.

— Куда ж мы его повезем к ночи, — удивился варанг в лодке. — Нет уж, надо бы захоронить… по чести, все-таки князь…

Киевляне из тех, кто стоял ближе, вытягивали шеи, пытаясь разглядеть, что лежит в лодке. Держались они как-то странно. Странная выправка. Будь Грыжа чуть сообразительнее, он заподозрил бы, что большинство здесь стоящих киевлян на самом деле — те же дружинники, только переодетые.

Святополк повернулся к народу.

— Киевляне, — сказал он. — Вот эти люди уверяют меня, что то, что в лодке — убиенный Борис, хотя одежда на нем как у варанга, недавно прибывшего из Норвегии. Они хотят, чтобы мы то, что лежит в лодке, захоронили в Десятинной.

— Нет, примета плохая! — крикнул кто-то.

Толпа тотчас загудела.

— Нельзя без головы!

— Это не Борис!

— Какой там Борис! Это святотатство!

— Нельзя в Десятинной такое хоронить, будет голод и мор!

— Вот же времечко наступило, час от часу не легче!

Возгласы раздавались через безупречно равные интервалы. В обычной толпе так не бывает.

— Везите его отсюда, — приказал Святополк. — Никакой это не Борис. Это и есть твое доказательство? — обратился он к Эймунду.

— Если я скажу да, могу я считать себя свободным? — спросил Эймунд мрачно, глянув на Дира.

— Да, конечно.

— Хорошо. Да. Это оно, доказательство.

— Очень хорошо. Вези его.

— Нет.

— Эй, ребята, — сказал Святополк, обращаясь к народу. — Оттолкните-ка эту посудину от берега. Вместе с варангом.

Несколько пар крепких рук схватились за борта лодки и оттолкнули ее от берега. Варанг попытался выскочить, но ему не дали.

— А токмо нехорошо это! — возразил вдруг кто-то. — Какой бы он не был, с головой или без головы, он сын Владимира, и негоже его вот так вот отталкивать от берега!

Святополк обернулся.

— А ну, пойди сюда, милый человек, — попросил он.

Морковник Грыжа хотел было смешаться с толпой, но толпа отказывалась принимать его в себя и смыкаться вокруг — напротив, удерживала его от отступления, действуя согласованно, как по команде военачальника. Дир протянул руку и, схватив Грыжу за шиворот, подвел к князю.

— Откуда тебе знать, кто это? — спросил Святополк.

— Это Борис, — ответил Грыжа, оглядываясь на странную толпу.

— Откуда ты знаешь?

— Знаю.

— Ты не чародей ли? Или ясновидящий?

— Нет, я морковник. У меня давеча кошелек украли, церковники плохо народ наставляют, а возмещать не хотят.

— Ну раз ты так уверен…

Надо скорей разделаться со всем этим, подумал Святополк. Сборище затянулось, сейчас посыплются несанкционированные вопросы, все-таки здесь слишком много простых горожан.

— Кошелек, говоришь, украли?

— Украли, князь.

— Сколько в нем было?

— Четыре гривны, князь.

— Вот тебе, добрый человек, пять гривен, — сказал Святополк. — Садись в лодку и езжайте вместе с варангом куда-нибудь… похороните это… где-нибудь. Понял?

Грыжа сунул деньги в карман, кивнул, и помахал варангу в лодке рукой. Варанг взял весло и подогнал лодку ближе к берегу. Грыжа, крякнув, запрыгнул в лодку, наступил на обезглавленный труп, вскрикнул, перекрестился, сел, и взялся за второе весло.

— Куда это он? — спросил Дир тихо. — Куда везти собрался?

Святополк промолчал. Дир хотел было спросить Грыжу, но князь остановил его взглядом.

— Скинет небось в реку где-нибудь, — сквозь зубы сказал Эймунд.

Толпа молча, как в строю, смотрела, как отъезжает лодка, как гребут Грыжа и варанг против течения на север.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ПЕРВАЯ. НОЧЬЮ ЗА ГОРОДОМ

По пути домой Гостемил зашел в Михайловский Храм и провел там четверть часа. Как большинство эпикурейцев, он не был набожным человеком, считая, что часто докучать Создателю — неприлично. Но долго не заходить в дом Создателя — тоже плохо, невежливо. Извинившись перед Создателем за свой не слишком опрятный (по его, Гостемила, меркам) вид, он помолился, перекрестился на алтарь, и, бросив в кружку две золотые монеты на содержание штата обслуги, снова вышел на улицу.

Придя домой, Гостемил обнаружил, что Годрик собирает какие-то свои вещи в походный мешок.

— Ты чего это, Геракл?

— Хозяин мой вернулся, — сообщил Годрик. — В детинце будем жить.

— То, что он вернулся — прекрасно, но где мой обед?

— Повар куда-то сбежал. Я его выдрал, как ты велел, а ему не понравилось.

— Следовало нанять другого. Не могу же я все время по крогам ходить. Домашняя пища здоровее.

— Это как тебе угодно.

Гостемил настроился было немного поворчать, но неожиданная мысль осенила его.

— Позволь! Дир вернулся?

— Да.

— В детинце жить?

— Да.

— Значит, он состоит в охране или в дружине или в чем-то там таком?

— Да. Кошелька придержатель в большой милости у нового князя.

— Значит, надо пойти к Диру! Он может попросить помощи у князя. Или просто поможет мне сам.

— Нет.

— Зачем же нет?

— Он отбыл по особо важному поручению.

— Куда?

— Неизвестно. Это тайна.

— Когда будет обратно?

— Через неделю. Так он мне сказал.

Гостемил подумал, не дать ли Годрику по уху, но решил, что сейчас не до этого. Он все-таки поел — хлеба и сыра, и запил вином, поскольку в глубине души был человек практический и знал, что действия, предпринимаемые на голодный желудок, страдают невразумительностью и излишним экстремизмом. Свой походный мешок он собрал сам, скинул в него все деньги, которые получил от Александра, все свои планируемые шесть месяцев безбедного существования — они могли теперь понадобится, все без остатка, для подкупа и получения необходимой информации — натянул новые сапоги, опоясался свердом, и был совсем уже готов к выступлению, когда в дом постучались.

— Геракл! — позвал Гостемил.

— Некогда мне! — отозвался Годрик откуда-то из глубин дома.

— Сволочь, mangy cur, — пробормотал Гостемил, шагая к входной двери.

На пороге стояла Эржбета в мужском костюме.

— Чем обязан? — хмуро спросил Гостемил.

— Свободой и жизнью, — просто ответила она. — Пройдем в гридницу, мне нужно кое-что тебе показать.

— Мне некогда.

— Уверяю тебя, не пожалеешь.

— Нельзя ли потом?

— Никак нельзя. Ты поймешь, что нельзя. Пойдем.

В гриднице Эржбета вытащила из мешка хартию и разложила на столе. Оказалось — карта какой-то местности, не очень искусно составленная.

— Ну? — спросил Гостемил.

— Вот здесь, — сказала Эржбета, указывая красивым длинным пальцем на какое-то место на карте, — содержится под стражей Хелье.

Гостемил внимательно посмотрел на нее.

— Позволь, позволь, — сказал он. — Как это я раньше не сообразил. Ты — приближенная Марии?

— Да.

— Тебя зовут Эржбета?

— Да.

— Мне про тебя рассказывали.

— Что именно?

— Разное. Мельком. Ну да ладно. Почему я должен тебе верить?

— А у тебя выхода нет. Ты будешь расспрашивать, подкупать, угрожать, и провозишься две недели. А время ограничено.

Ловушка, подумал Гостемил. Или нет?

— Хорошо, — сказал он. — Где это все? — он кивком указал на карту.

— Пятнадцать аржей на запад. Вот здесь, видишь, две реки, Буча и Ирпень. В этом вот месте Ирпень можно перейти вброд. Темница надземная, охраняется дюжиной ратников. Раньше это был перевалочный пункт с подставой.

— Неустрашимые? — спросил Гостемил, морщась.

— Да.

Некоторое время Гостемил напряженно думал.

— А тебе-то что до всего этого? — спросил он.

Она улыбнулась зловещей улыбкой. Захотелось ее задушить.

— Хелье спас мне жизнь, — сказала она.

— O mamma mia, — пробормотал Гостемил. — Неоценимый человек. Такое впечатление, что если бы он не приехал на Русь из Сигтуны, половины населения Руси не было бы в живых.

— Я не шучу.

— Я тоже не шучу. Ты поедешь со мной.

— Нет.

— Поедешь.

— Это ты поедешь со мной. И, кстати говоря, у тебя есть еще время и возможность отказаться.

— Ты почти с меня ростом, — сказал он, недружелюбно на нее глядя. — А я не из мелких. Неестественно высокие женщины бывают порой так нелепы в своих побуждениях. Геракл! Геракл, сейчас же иди сюда, скотина бриттская!

Раздались шаги, Годрик вошел в гридницу. Увидев Эржбету, он поклонился и помрачнел.

— Ты сменил имя, Годрик? — спросила Эржбета.

— Я был несправедливо передан во временное пользование этому господину, — сообщил Годрик. — Кошелька придержатель временно не нуждался в моих услугах, но теперь нуждается в них сызнова.

— Ты ее знаешь? — удивился Гостемил.

— Знаю, господин.

— Ей можно доверять?

— Ежели с утра, то не очень, особенно пока она не поссала. Она, как поссыт, за корму арсель выставив и за снасти держась, так сразу добреет, — доверительно сообщил Годрик.

Гостемил захохотал и был вынужден сесть на стул.

— Крыса ты холопская, — сказала Эржбета.

— Мы с ней едем выручать Хелье, — объяснил Гостемил, переставая смеяться. — Не хочешь ли с нами проехаться?

— Нет, не могу.

— А если я тебе приказываю?

— Одолженный холоп, — наставительно сказал Годрик, — не есть холоп совершенный. Он имеет право отказать.

— А если я тебя выпорю?

— Не выпорешь.

Гостемил пожал плечами.

— Что ж, — сказал он Эржбете. — Поедем.

У Эржбеты оказалась своя лошадь. Сама Эржбета, как выяснилось, была прекрасной наездницей. Наверное, ездить верхом женщинам вредно. Впрочем, мужчинам тоже вредно, и делать это надо только в самых крайних случаях. Так думал Гостемил, следуя за Эржбетой сперва на север, а затем на северо-запад, через Липецкие Ворота, в рощи и степь. Солнце зашло, но вскоре взошедшая луна неплохо освещала хувудваг. К седлу Эржбеты пристегнут был колчан стрел и небольшой охотничий лук, а за гашником у нее висел теперь топор. На выходе из дома Гостемил хотел прихватить второй сверд — для Хелье — но Эржбета посоветовала ему не отягощать себя. Сверд, объяснила она, нужно будет отобрать у одного из стражей. Были и еще инструкции, не менее утомительные, но Гостемил не очень слушал. Западня или нет, думал он. И решил, что нет. Если бы меня хотели убить или схватить, а хоть бы и поместить в темницу по соседству с Хелье, все это можно было бы произвести гораздо более простым способом.

* * *

Униженный и злой, Эймунд выехал из Киева в сопровождении дюжины варангов — отряд Рагнвальда и ратники из ставки Неустрашимых — и шагом заступил на северо-западный хувудваг. Торопиться было некуда.

После неприятного разговора со Святополком сделался неприятный разговор с Марией. Княжну словно подменили — она была с ним холодна и надменна. Несправедливо! Да, он нарушил устав Неустрашимых, ввязавшись в несанкционированную советом Содружества авантюру. Да, он просчитался и проиграл. Да, грамоты о срочной встрече и выборах нового предводителя наверняка уже разосланы во все концы света. Это еще не повод отворачиваться от него! Шесть лет руководил он Содружеством. До его прихода к власти Неустрашимые были всего лишь одним из дурных бессмысленных тайных обществ, какими всегда полон мир, играли себе скромно в политику, интриговали. За шесть лет он превратил Содружество в могущественную силу. И вот — благодарность! Ради Содружества он пожертвовал властью над Норвегией, отказался от титула, которого много лет безуспешно добивается в своей Полонии суровый воин Болеслав, ради Содружества он пошел на разрыв с Хайнрихом Вторым, с которым дружил долгое время. Пользуясь властью, он дал Марие власть и влияние. Он освободил Святополка из темницы, прямо из под носа у Владимира! Он сблизил Святополка и Болеслава! Он женил Святополка на дочери Болеслава. Кстати, какая сволочь ее отравила? Мальчишка-плотник наверняка знает. Уж я из него все выну, что он знает. И кто его нанял, и кто действует против меня, и кто интригует против Содружества. И, кстати, все это можно будет потом представить на суд Неустрашимых. Неустрашимые не могут без меня обойтись! Ибо дела их плохи. Воспользовавшись передышкой на польском фронте, связанной с любовными похождениями Болеслава в Киеве, Хайнрих бросил войска в Италию и нанес норманнам и дураку Олафу сокрушительное поражение, от которого они не скоро оправятся. Положение придется долго исправлять — у Неустрашимых нет лучшего человека для этого, чем я.

Хувудваг загибался в сторону, обходя холм, и деревьев вокруг было мало. Что-то не понравилось Эймунду в контрастах лунного света и тени. Он поднял руку, и всадники остановились.

— Ховрег мне, — сказал Эймунд.

Один из варангов запалил ховрег и протянул ему. Эймунд спешился, бросил Рагнвальду поводья, и прошел чуть вперед, иногда пригибаясь и изучая поверхность хувудвага.

Земля не успела как следует просохнуть после давешнего дождя и пасмурного дня, и следы отпечатывались на ней отчетливо. Свежие. Две лошади, скачущие почти рядом. Рысью.

Половина Киева разъехалась кто куда в связи с переменами обстановки, и скоро вернется, но на поселение, пусть временное, уезжают все-таки на телегах, а чаще идут пешком. Следов от колес телеги не было.

Какая-то часть людей военных тоже расползлась по близлежащим селениям и весям, но это не только что случилось, и конники, а коней в Киеве все-таки мало, это не Константинополь, едут обычно шагом, а не рысью. Да и куда ехать по северо-западному хувудвагу? Речка Буча, за ней на много аржей ничего, кроме болот, какие-то домики нищие, хилые огороды, и так до самой Литвы.

Есть наверняка какие-нибудь беглые, но они ходят пешком. Есть беглецы от гнева Святополка, но они наверняка умотались неделю назад еще, в основном по воде.

Кто же это скачет к Буче, да еще так резво? Что за вылазки среди ночи на добрых конях? Не управился ли Святополк меня опередить и взять плотника себе? Но тогда почему только двоих послал он, а не две или три дюжины? Власть Святополка не распространяется на охрану у Бучи, охрана подчиняется лично мне.

Он вернулся, передал ховрег Рагнвальду, вскочил в седло, и махнул рукой энергично. Отряд взял с места резво, и пошел по хувудвагу сперва рысью, а потом галопом.

* * *

Спать, привалившись к стене — неудобно и противно. Но на земляном полу еще хуже. Удивительное дело — человек полночи проторчал в ледяной Балтике, стучал зубами от холода на продувных ветрах вдоль Днепра, нырял в этот самый Днепр в марте, а до этого все детство почти провел в промозглом слоистом тумане побережья Северного Моря — и ничего. А тут — одну ночь поспал на жирной киевской земле, в июле — и на тебе, озноб, кашель, в башке звенит, кровь горит в жилах. Старею, подумал Хелье, кашляя. Чтоб им всем лопнуть.

Кашель был непривычным в его жизни явлением. Он кашлял в детстве, раза два, и с тех пор забыл, как это противно. И дышится с хрипом. Задерживаешь дыхание — кашляешь громче и больнее. Просто сидишь, дышишь обычно — кашляешь. Стоишь — кашляешь. Ложишься — кашляешь и чихаешь, аж все тело передергивает. Ужас.

Сны сняться дурацкие, и сквозь сон слышишь собственный кашель. Ахха-ахха-ахха-ахха, кха. Фу, гадость какая. Вот вижу я во сне, как, вроде, какое-то поселение, и сижу я в окружении трех толстых и теплых баб, вальяжных таких, и они меня поят чем-то горячим и ласкают. Это хорошо, когда тебя ласкают. Поскольку не все ж мужчина должен стараться, иногда и бабам следует чего-нибудь такое, предпринять, пока мужчина развалился и лежит себе. Не всегда, но иногда. Для разнообразия. И все это на теплой лужайке перед каким-то домом с верандой. С террасой. Дом почему-то каменный, очень римского типа. Вдруг ни с того ни с сего без всякого шума из ближнего леса выезжает конница, а у командира на шлеме красное перо, и летят они на нас отважным таким галопом, а я не могу рукой двинуть, а бабы-то вдруг куда-то исчезли. Я кое-как поднимаюсь на ноги, а командир, полководец Ликургус, сверкает очами, машет топором (командир — топором? глупость какая), и вдруг спрыгивает с коня. Я выставляю вперед кулаки, а он вдруг говорит, ты что, Хелье, совсем озверел в этой глуши, это же я, Яван! А я ему говорю, а почему перо красное, это нечестно! А он говорит — это общемировой заговор межей против тебя. Тут вдруг откуда-то справа выбегает Дир, хохочет, и кричит — межи, межи! А потом вдруг спрашивает — ты зачем с Анхвисой спишь? И тут я соображаю, что две из трех баб — действительно Анхвиса и Светланка, только выглядят по-другому, и добрее. Я начинаю смеяться, кашляю, и просыпаюсь. Вокруг тьма, но в щели кое-какой свет пробивается. Хоть бы соломы постелили, что ли.

Длинный амбар, бывший перевалочный пункт, разделен был на четыре отсека, в каждом из которых имелось достаточно места, чтобы лечь, и каждый из которых имел отдельную дверь наружу. Окна отсутствовали. Дверь запиралась на засовы — снаружи, естественно. Стены прочные — сруб, по краям в обло, секции в лапу. Потолок тоже прочный, поперечные балки уложены часто, сверху перекрыто чем-то тяжелым, чуть ли не черепицей, будто городской престижный дом. Какой-то киевский рантье строил себе загородную резиденцию, но разорился, а Неустрашимые перекупили.

Положение выглядело более или менее безвыходным. Некоторое время Хелье пытался заговорить охранникам зубы, но охранники соображали с трудом, отвечали с неохотой, и интереса к судьбе пленника не проявляли. Кормили его, кидая через смотровую щель в стене, заменявшую окно, влажный хлеб, и три раза в день поили водой из лейки — нужно было подставить под струю рот. Сколько он еще просидит здесь — неизвестно. Понятно, что в живых его скорее всего не оставят, но только бы не мучили. Только бы не пытали. Ему очень не хотелось предавать Александра, и особенно Гостемила, но он знал совершенно точно, что рано или поздно, под пытками, он это сделает. Любой сделает. Для того, чтобы пытать правильно, не нужно быть специалистом. Человек — существо очень нежное, и границы, в которых он остается верным себе, узки и зыбки.

Утром и вечером Хелье молился, не истерически, но смиренно, прочитывая лишь Te Deum, дабы не надоедать Создателю многословием. В счастливые минуты жизни своей он вспоминал о Боге редко, и обращаться к Нему непрерывно теперь было бы просто богохульством, говорило бы, думал Хелье, о неискренности. Ага, мол, как прижали тебя покрепче, так сразу прибежал. А где был раньше. При этих мыслях Хелье краснел и чувствовал себя ужасно несчастным. Бог милостив, думал он. Это я бы так сказал, а Он так не скажет. Забывал раньше — дети иногда так забывчивы. Прости меня.

Кто за меня вступится, думал Хелье, дрожа всем телом, кашляя, прижимая подбородок к коленям. Никто. Мария давно и имя мое забыла. Дир ничего не знает. Александр тоже. Гостемил не найдет. Гостемил может найти Александра и сказать ему, что я исчез. И что же? Вряд ли Александр знает, где находится перевалочный пункт Неустрашимых. Мария знает. Может, Гостемил сходит к Марие? Я достаточно ему рассказал, чтобы он что-то понял про нас с Марией. Про «нас с Марией», надо же! Зазнался я совсем. Ну, хорошо, допустим Гостемил забеспокоился и действительно пошел к Марие. Именно к ней. Не поленился, не махнул на все рукой, не заинтересовался свежеприобретенным фолиантом. Пошел. Допустим, его туда впустили. Допустим, Мария нашла несколько минут для разговора с ним. Возмущенная, гневная, отдает она приказ о немедленном освобождении верного ее пажа. Гостемил, удовлетворенный удачным исходом дела, идет домой — наслаждаться деликатесами, читать фолианты, принимать омовения с благовониями, ругать чернь. Ходить по хорловым теремам. Неустрашимые ставят в известность о приказе Марии главного, и главный поспешает сюда. А главный — как раз тот самый и есть, который меня сюда засадил. Да, неприятно…

Недостижима покинувшая сей мир Евлампия, и почти также недостижима Корсунь. Хороший город Корсунь. Впрочем, политики злопамятны, а Неустрашимые злопамятны вдвойне. И ничего не стоит послать в Корсунь, город изгнанников, человека с колчаном стрел. И будь ты хоть самый лучший свердомахатель в мире, и охраняй тебя хоть все мужское население Корсуни, и половина женского — от стрелы, метко посланной с расстояния ста шагов, никто еще никогда не уворачивался. Есть в Корсуни дома, а у домов есть крыши, с которых так удобно следить за тем, что происходит на улице.

Вот сказал я Гостемилу — лучше бы ты отступил от моих методов и прикончил бы гада этого на месте… Как в воду глядел! Был бы на месте Гостемила Дир, или даже Яван — не сидел бы я теперь, кашляя, в этом сарае. И ухо болит — крепко, однако, приложились кулачищем волосатым. Сволочи.

Он все-таки задремал, и временами ему казалось, что в секции присутствует кто-то еще, и даже пытается с ним заговорить, и он просыпался и таращился в темноту, но никого кругом не было. И он снова засыпал. А потом ему почудилось, что кто-то неторопливо с кем-то беседует, и голос знакомый, и раздается он откуда-то сверху. Хелье закашлялся, а потом поднял голову и посмотрел вверх, и вдруг в глаза ему посыпалась труха.

* * *

Чтобы не привлекать внимания, коней они привязали, не доезжая до бывшей подставы. Кони не возражали — кругом было много сочной спелой травы. Эржбета попробовала тетиву, закинула колчан за плечо, дала Гостемилу в руки топор, который он тут же стал недоуменно вертеть и рассматривать, и велела следовать за собой.

На опушке они остановились. Сруб был хорошо виден в лунном свете. Пятеро из ратников резались в какую-то азартную игру при свете ховрега, остальные шестеро или семеро сидели кто где, некоторые дремали.

— Обойдешь сруб справа, где тень погуще, — сказала Эржбета. — Понял?

— Понял. И что же?

— Заберешься сзади на крышу.

— Там есть лестница?

— А как же, мраморная, с перилами и статуями.

— Стало быть, нету. Жаль.

— Заберешься на крышу. Как сумеешь. Там деревья рядом растут. Вычислишь, в какой части сруба Хелье. Пробьешь крышу по ту сторону балки. Кинешь ему веревку, вытащишь его. Эту сторону крыши и стены я беру на себя, а с той стороны тебе придется защищаться самому. Понял?

— Это как же?

— Что — как же?

— Защищаться?

— Есть топор. Что тебе еще нужно?

— А они…

— Они попытаются влезть на крышу. Как будут влезать — сбивай их обратно вниз.

— А нельзя ли просто открыть дверь? Там, вроде бы, засовы.

— Засовы на замках.

— А почему нельзя просто выбить дверь?

— Во-первых, ты не знаешь, какая дверь. Во-вторых, двери там очень прочные. И в третьих, смотри сколько их. Так они и дали тебе выбить дверь.

— Раз, два, три… восемь…

— Одиннадцать человек. Все, иди.

— А как я узнаю, где именно он сидит?

— Пес ети… Позовешь. Через крышу.

— Крыша соломенная?

— Была бы соломенная — топор не был бы нужен. Там балки частые. Ни пуха тебе, ни пера.

— Ага, — понял он. — То есть, к черту. А все-таки, зачем это тебе? Что-то я не очень верю в то, что он тебе жизнь спас. Может и спас, но ведь дело не в этом?

— А ну иди отсюда! — сказала она яростным шепотом.

Гостемил хотел было в ответ светски улыбнуться, но в роще было темновато, не разглядит она. Он стал обходить полянку по периметру, ступая осторожно. Один раз случилось ему наступить на какую-то ветку, которая треснула у него под ногой. Он замер. Никто из охраны не поднял головы. Гостемил перекрестился.

С противоположной стороны у самого сруба действительно росли крепкие деревья и было темно. Гостемил переместился ближе, и еще ближе. Вот и стена. Он вытянул руку вверх, но не достал до кромки.

Сунув топор за гашник, он обхватил осиновый ствол и стал по нему карабкаться вверх. Сперва было трудно, но вскоре он сообразил, что нужно работать не только руками, но и коленями, и ногами, и дело пошло быстрее. Вот и первая ветка. В этот момент топор выскользнул из гашника и Гостемил судорожным движением едва сумел его поймать. Он тяжело вздохнул. Мгновение спустя с этой стороны сруба появился ратник. Встав почти под самой осиной, ратник неспеша развязал гашник, поссал, оправил порты и рубаху, затянул гашник, и вернулся к своим. Гостемил поймал рукой следующую ветку, подтянулся, повисел некоторое время над землей, качнулся раз, другой, уловил ритм раскачиваний, и, качнувшись еще раз, выпустил ветку. Приземлился он не очень удачно. Черепица хрустнула под сапогом, обломки зашуршали и посыпались вниз.

Гостемил припал к пологой крыше и сказал негромко:

— Хелье.

Ответа не было, зато всполошились ратники. Гостемил поднялся, перебежал на несколько шагов по крыше, и повторил маневр. Внизу, под крышей, раздался кашель, и голос Хелье, слабый, сказал:

— Здесь.

Раздался где-то еле слышный тренькающий звук, и с другой стороны крыши на землю упало чье-то тело. Затем послышался крик — кричал какой-то ратник, нечленораздельно. Гостемил поднялся, вытащил топор, и ударил по крыше. И еще раз. И еще.

За поперечной балкой показалась чья-то голова, крикнувшая по-норвежски «Эй, ты!» Гостемил поднял топор. Пользоваться топором, как оружием, Хелье его не учил, но он решил, справедливо, что ничего особенно сложного в этом искусстве нет, главное — попасть. Ратник схватился рукой и встал ногой на поперечную балку, а в другой руке у него сверкнул в лунном свете сверд. Снова треньканье, ратник крутанулся на месте, вскрикнув, и на этот раз Гостемил успел заметить стрелу, торчащую у ратника из спины. Ратник покатился вниз по крыше, исчезнув из поля зрения, и было слышно, как он падает на землю. Гостемил ударил топором по крыше. Хрустнуло и затрещало. Тогда он бросил топор, схватил надломленную планку, и потащил ее на себя. В крыше образовалась дыра. Гостемил нагнулся над дырой, рванул соседнюю планку, выдирая ее с корнем, и в этот момент заметил, что к нему бежит ратник — по его, Гостемила, стороне крыши. Гостемил распрямился, схватился за топор, оступился, и нога его угодила в дыру. Он дал себе скользнуть в это отверстие, повис на руках и спрыгнул на земляной пол.

Рядом с ним закашлялся вскочивший на ноги Хелье.

— Где дверь? — спросил Гостемил.

— Вон там.

— Ничего не вижу.

— Иди прямо.

Гостемил пошел прямо. Снаружи ратники кричали, подбадривая друг друга. Кто-то лез на крышу. Гостемил нащупал дверь, отошел от нее на два шага, и затем, страшно зарычав, ринулся на нее плечом. Раздался треск и грохот, будто какой-то древнегреческий великан расщепил надвое старый дуб, куражась перед хихикающей сладострастной нимфой, дверь вылетела наружу и сбила с ног одного из ратников. Гостемил и Хелье выскочили один за другим на воздух, и справа к ним кинулись два ратника, и Хелье чувствовал себя голым — без сверда, но Гостемилу пришлось противостоять только одному — второй ратник, уже замахнувшийся свердом, упал со стрелой, пронзившей ему голову через глаз. Гостемил без труда обезоружил второго, отобрав сверд, в то время как Хелье, кашляя и плюясь, поднял второй освободившийся клинок.

Ну и силища у него, запоздало подумал Хелье. Ай да Гостемил. Кто бы мог предположить…

Пятеро ратников кинулись было за бегущими Гостемилом и Хелье, но остановились, когда один из них упал со стрелой в горле — сообразили, наконец, что побег прикрывается умелыми стрелками, прячущимися в роще.

В отдалении послышался топот копыт.

Добежав до рощи, Гостемил не замедлил бег, и Хелье следовал за ним. Где-то справа еще раз раздалось треньканье, сопровожденное вскриком какого-то ратника.

— Кто это там так лихо стреля… — Хелье закашлялся. — …стреляет?

Гостемил не ответил.

Лошади подняли головы и неодобрительно заржали.

— Прыгай за мной, — велел Гостемил, вскакивая в седло.

Хелье не стал переспрашивать, но сделал, как велели, вскочив на круп позади Гостемила. Через несколько мгновений к ним присоединилась Эржбета, и влезла с некоторым усилием, в седло. Женщины очень выносливы, но устают быстрее мужчин, когда нужно действовать с полной отдачей. Хелье не верил глазам. Было темно.

— Вперед, вперед, — сказала Эржбета простуженно. — Сейчас будет погоня.

Ушам пришлось поверить. Лошади прошли между редкорастущими стволами, выскочили на хувудваг, и полетели галопом. Сперва все шло хорошо, но при переправе через ручей позади послышался топот копыт.

— Быстрее, быстрее, — понукала Эржбета, вынимая из колчана стрелу. Последнюю.

— Бойко… — сказал Хелье и закашлялся. — Бойко стреля…

— Молчи.

Их было человек шесть или восемь, и у них были луки — стрела свистнула рядом с ухом Гостемила. Переправившись, беглецы снова пустили коней в галоп, а погоня приостановилась — теперь была их очередь переправляться. Еще одна стрела прошла где-то рядом, а затем Эржбета вскрикнула и стала сползать с седла.

— Свиньи неэлегантные! — возмутился Гостемил, осаживая коня. — Хелье, прыгай.

Хелье спрыгнул на землю и поддержал Эржбету, схватив коня под узцы. Гостемил развернул лошадь и вытащил сверд.

— Всем бедам не бывать, — объяснил он. — Ни кольчуги, ни щита. Эх!

— Я с тобой, — сказал Хелье.

— Из тебя теперь воитель посредственный, — заверил его Гостемил. — Спаси эту бабу неуемную, она того стоит, похоже. Это она меня сюда привела. Езжай, езжай. Быстро.

Хелье захотелось заплакать. Он бросил сверд, вскочил на круп позади Эржбеты, поддержал ее, обхватив одной рукой вокруг талии, и погнал лошадь дальше по хувудвагу. Оглянулся он только один раз, и увидел, как Гостемил с поднятым свердом летит навстречу погоне.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ВТОРАЯ. УБЕЖИЩЕ

Лес зарастал понемногу паутиной, солнце больше не жгло, но ласкалось, рыба в реке совсем спятила и сама кидалась в сети, птиц по ночам приходилось иногда отпугивать, чтобы не так орали, болтались яблоки на диких яблонях, а в монастырском огороде неподалеку с немалым хвоеволием копошились монахи. Обнаруживший солидную сметку в плотничьем деле, молодой сигтунец помогал монастырской братии, чинил двери и крышу, ставил перегородки, выстругивал планки — грубовато, но надежно — а гвозди всаживал одним ударом, несмотря на худобу. Примерно две трети поселения были греки, остальные славяне. С греками сигтунец изъяснялся, как мог, на латыни, со славянами зубоскалил, славяне переводили грекам, и греки смеялись и хлопали себя по животам. Но никогда сигтунец не проводил больше двух часов в день возле монастыря, а всегда уходил в брошенный сарай в полу-арже вниз по речке. Монахи знали, что там, в сарае, переоборудованном под временное жилище, умирает женщина.

Эржбета таяла на глазах. Хелье не знал, задела ей стрела легкое или нет. Кровь удалось остановить только к концу той ночи, разорвав для этого рубаху сперва на ней, потом на себе, и, не слушая стонов и ругательств, туго перевязав рану. Лошадь он упустил, когда стоны Эржбеты стали бессознательными — он спешился, снял ее с седла, положил на траву, и лошадь куда-то отлучилась и обратно не пришла. Хелье не любил лошадей, а они его. Какая-то вражда была между ними. К рассвету Хелье, неожиданно перестав кашлять, доволок Эржбету на своей сленгкаппе до этого самого ручья, непрерывно молясь и мыча от отчаяния. Он не мог ее потерять вот так вот, запросто. Это было выше его сил. В каком-то смысле это было бы повторением Евлампии, хотя никакой любви между ним и убийцей Евлампии не было и быть не могло. У ручья он поил Эржбету, пил сам, мычал, ждал восхода солнца, дремал, сопливился, искал и не находил сверд, а когда взошло солнце, заприметил небольшое строение возле холма, в пятидесяти шагах от воды. В строении оказались груды какой-то пришедшей в негодность утвари, и он всю ее выкинул наружу. Нашелся ворох соломы, которому он обрадовался. Он дотащил Эржбету до этого вороха. Она пришла в сознание, слабо и мрачно поглядела на него, и уснула обычным, не обморочным, сном. А потом она начала бредить.

Хелье терзался угрызениями совести, клял себя за то, что, возможно, стал причиной гибели Гостемила — доброго, умного, самоотверженного. Как он мог не поехать с ним тогда, как он мог его бросить! На руках у него была раненная Эржбета — но вот сейчас она все равно умрет, и что же?! А тогда — нужно было снять ее с коня, положить у дороги на траву, и, вскочив в седло, ехать рядом с Гостемилом, и умереть рядом с ним, по старой традиции викингов — со свердом в руке. А он не поехал. Правда, был он тогда слаб, трясся от озноба, еле волок сверд и с облегчением бросил его на землю, и не смог бы помочь Гостемилу никак. Но все-таки. Просто умереть рядом с другом — тоже помощь. Гостемил тоже хорош — полетел прикрывать отступление. В открытый бой рванулся, нет, чтобы всем троим скрыться в роще, а потом в чаще, пусть бы их сперва поискали хорошенько. Нашли бы, конечно, но не вдруг, и был бы хоть какой-нибудь шанс выстоять. В лесу, ночью, численное преимущество всегда иллюзорно.

И ведь, подумать только — все это из-за меня! По собственной глупости шлялся я возле детинца — нет, чтобы сидеть тихо у Гостемила дома, рассуждать об Аристофане или Сенеке, рассматривать картинки в фолиантах, пить греческое и корсунское. Нет — поплелся, авось любимую увижу. Дурак, себялюбец. Все только о себе думаешь. Вот помрет баба — хоть иди и топись.

К концу дня, когда сидение рядом с умирающей стало невыносимым, он отлучился — на четверть часа. И познакомился с монахом. И сказал ему, что умирает женщина, вон в том сарае. При упоминании женщины монах насупился и ушел. Но вернулся на следующий день, утром, с еще двумя монахами. Игумен, выслушав, дал разрешение. Монахи приволокли какие-то травы.

В славянских травах Хелье ничего не понимал. В Скандинавии он совершенно точно представлял бы себе, какие травы нужно подбирать, в чем мочить, на чем настаивать, сколько варить. А здесь, под Киевом, единственной полезной травой, которую он знал, был подорожник. Но подорожник — это так, лечит в основном симптомы, а не саму болезнь. Хелье с сомнением выспрашивал у монахов о действии трав, они говорили что-то не очень внятное, а зайти во временное жилище отказались. Хелье попросил у них бочонок и простынь. Во второй половине дня они принесли и то, и другое.

У Эржбеты не было сил сопротивляться. Ей хотелось закричать, чтобы он, Хелье, катился на все четыре стороны и дал ей спокойно сдохнуть, но она оказалась не в состоянии произносить длинные фразы. Сделав движение, чтобы оттолкнуть его, она почувствовала такую боль, что ей стало все равно, что с ней делают, лишь бы боль уменьшилась. Хелье мыл ее каждый день, осторожно, морщась, когда слабо морщилась она, сжимая зубы, когда она стонала. Все-таки она была рыжеватая, и длинное ее тело покрывали медно-коричневые веснушки. Прошло три дня. Эржбета чувствовала себя хуже, и даже стонать у нее не осталось сил. Хелье стирал простыню в речке два раза в день, поил Эржбету, осторожно и очень медленно приподнимая ей голову, и чувствовал, что сходит с ума. Прошло еще три дня. Положение не изменилось. Эржбета стала худая, как щепка.

Почти все это время Хелье молчал в присутствии Эржбеты, только иногда пытаясь ласковым голосом ее уговаривать, что, мол, не трусь. На седьмой день он сдался. Обмыв ее в очередной раз и передвинув осторожно на чистую простыню, он сел рядом, обхватил колени руками, и забурчал себе под нос какую-то старую сагу, примитивную и в музыкальном, и в версификационном смысле, сигтунскую подделку под норвежский оригинал, не менее примитивный, чем подделка. Подделка была даже чем-то лучше оригинала — в ней наличествовало славянское влияние, напевность с характерным легким проходом по квинтам. Эржбета не издала ни звука — она давно перестала говорить и стонать, целую вечность молчала, и только дышала жарко, коротко, иногда с хрипом, но Хелье почувствовал что-то и посмотрел на нее. Странно. На мертвенно бледном лице с впавшими щеками, с огромными влажными красными глазами, играла слабая, но все же улыбка. И тогда Хелье тоже улыбнулся — и сообразил, что первый раз за всю эту мучительную неделю улыбается спокойно, а не натужно. Улыбается не скалясь. Он тут же улыбнулся еще раз, по-другому, глуповато, и взъерошил себе волосы сбоку и на затылке. Повинуясь мгновенному порыву, он положил руку Эржбете на спутанные волосы, наклонился, и, едва касаясь, поцеловал ее в щеку возле глаза. Щека была горячая.

Лучше Эржбете на следующий день не стало. Хуже тоже не стало. Уходя к монастырю, Хелье погладил ее по горячему плечу.

Несколько монахов удили на берегу рыбу. Все они знали Хелье и сообщили ему, что один славянский монах отправляется нынче же в Киев за всякой нужной в монашеском существовании всячиной — не желает ли сигтунский умелец, чтобы ему что-нибудь из Киева привезли? Нет, умелец не желал. Он только подумал, что неплохо было бы попросить монастырского посланца зайти к Гостемилу в дом, осведомиться что там к чему, где хозяин, не возвращался ли — и не решился. Не решился ничего узнавать.

Прошел еще день, и ездивший в Киев монах вернулся. У двери сарая деликатно постучались и тут же отбежали в сторону. Хелье вышел.

— Тебя требует к себе настоятель, — сказал монах по-гречески.

— А?

— Настоятель. Настоятельно требует.

Хелье понял. Он последовал за монахом, и вдвоем они пришли в монастырь. Хелье проверил, как открываются и закрываются ворота, систему которых он собственноручно давеча улучшил. Настоятель принял его в своей самой просторной в монастыре келье.

— Брат Архип привез из Киева разное, — сказал он по-шведски с греческим акцентом и замолчал.

Хелье ждал, заложив руки за спину.

— Брат Архип привез из Киева лекаря, — сказал настоятель. — Это дорого, но внимая, что ты сделал для нас много. Пусть лекарь рассматривает и лечит твою женщину.

Хелье низко поклонился настоятелю.

— Я не знаю, как это посмотрит митрополит, — продолжал настоятель. — Лучше бы там, в миру, не знали, что у нас… ты обитаешь… Но вот все. Ведь ты уедешь, если она поправится?

И останешься, если она умрет, подумал Хелье. Не это ли он имеет в виду. Он кивнул.

— Хорошо, я доволен. Ступай. Лекарь ждет… — он сделал неопределенный знак рукой.

Лекарь оказался бодрым лысым греком с порочным лицом. Вдвоем с Хелье они проследовали к временному жилищу. Глаза Эржбеты беспокойства не проявили. Лекарь потрогал ей пульс, пощупал лоб, и снял с нее простыню. Предупредительный Хелье отодвинул его в сторону и очень осторожно перевернул Эржбету на бок. Лекарь осмотрел рану.

— Это частый случай, — сказал он. — Таких много. Рана глубокая. Гноилось все. Возможна дурная кровь.

— Легкое не задето? — спросил Хелье.

— Может и да. А может и нет. Бывает, что выживают с такими ранами. А бывает, что не выживают. — Он цинично улыбнулся. — Все бывает. Недавно был один случай. Очень интересный.

Хелье пожалел, что у него нет сверда.

— Н-ну, — сказал лекарь, ковыряя рану брезгливо ногтем. — Посмотрим, что тебе дать. То есть, ей. Посмотрим, посмотрим. Не бывать, холопьев филь, в палаты Полоцка… — Он стал рыться в своем мешке, напевая под нос. — Не возлежать тебе, подлец, со мною рядышком… И холопскою десницей до груди моей… высокопоставленной во веки не трожь ни-ни… Вот.

Хелье осторожно перевернул Эржбету на спину и укрыл простыней, а лекарь вынул из сумы глиняный виал размером с кулак Дира, запечатанный воском.

— Вот снадобье. Замечательное, надо сказать. Недавно его составили лучшие умы Константинополя. Оно сперва внутренности восстанавливает против болезни, а потом внешности. Ну, она попотеет день или три, а потом вдруг поправится. Нежданно.

Хелье взял виал в руку. Внутри виала булькнуло.

— Запах малодорный… одориферальный… конечно, — отметил лекарь. — Но действенно. Ты не бойся запаха. И она пусть не бойся. Три раза в день. Утром, вечером, и днем. Сразу после восхода солнца, сразу после заката, и в полдень. Ставни запирай.

— Здесь нет ставень, — с ненавистью сказал Хелье.

Лекарь огляделся.

— Действительно, — согласился он и засмеялся. — Нету. Но если бы были, обязательно нужно было бы запереть, это примариальное, наипервейшее дело. Высочайшие в этом умы на все согласны. Денег у тебя, конечно же, нет.

— Нет. Монахи заплатили.

— Заплатили, да не больно много. Все жмутся, жадные. Скуперделы.

— Скупердяи, — поправил Хелье мрачно.

— Это все равно. Ну, я пойду, у меня времени мало, все болеют нынче, а ты, если прибудешь в Киев, зайди, я живу у Липецких Ворот, там все меня знают, должок отдай. Должоки следует отдавать, — сказал он строго, — иначе лекари лечить перестанут.

Он ушел, а Хелье, сев рядом с Эржбетой, долго вертел виал в руках, и даже приложил к нему ухо, предварительно встряхнув. Осторожно поставив виал рядом с собой, он снял с него восковую крышку. Понюхал. Да, пахло мерзостно. Хелье посмотрел на Эржбету. Лицо ее ничего не выражало. Он просунул ладонь ей под голову, приподнял медленно, и прислонил край виала к ее губам. Постепенно наклоняя виал, он подождал, пока жидкость коснется ее губ. Губы приоткрылись. Хелье влил Эржбете в рот несколько капель мерзостной жидкости. Поставив виал в угол, он достал нож, одолженный у монахов, вышел, срезал ветку, и соорудил пробку для виала. Обмазав ее воском, он заткнул виал и снова поставил его в угол.

Дождавшись захода солнца, он еще раз дал Эржбете пригубить жидкость.

Ночью Эржбета застонала. Хелье проснулся, сел рядом, и пощупал ей лоб. Лоб был мокрый. Все ее тело было мокрое и горячее. Хелье стащил с себя рубаху, снял с Эржбеты простыню, и обтер ее всю рубахой, с ног до головы. Из раны что-то сочилось, какая-то гадость. Макнув рубаху в бочонок с водой, Хелье осторожно вытер рану, перевернул Эржбету на спину и снова укрыл простыней. Привалившись рядом, он некоторое время слушал ее прерывистое дыхание, а затем вдруг неожиданно крепко уснул.

Проснулся он на рассвете. Эржбета снова была мокрая и в первый раз за два дня нуждалась в помывке. Хелье намочил рубаху, протер Эржбету осторожно и тщательно, жалея, что нет с ним галльского бальзама, переместил ее на свою сленгкаппу, и побежал на речку стирать простыню. Развесив простыню на ветвях близкорастущего дерева, он вернулся во времянку и снова поил Эржбету пойлом лекаря. К полудню Эржбета открыла рот и вдруг сказала:

— Пить.

Хелье метнулся к бочонку, понюхал воду, поморщился, сказал «я сейчас», выплеснул воду из бочонка, и побежал к речке.

Поддерживаемая Хелье, Эржбета выпила полкружки воды, а затем еще полкружки. К полудню, получив дозу снадобья, она уснула, а к вечеру, проснувшись, сказала одно слово:

— Яблоко.

Хелье, прошедший школу в Старой Роще, знал, что ни о каких яблоках речи быть не может, и побежал к монастырю. Монахи как раз заканчивали вечернюю молитву. Хелье попросил у них каши. Монахи переглянулись. Один из них, кивнув, пошел на монастырскую кухню — варить кашу.

Через полчаса Хелье вернулся с плошкой каши и скормил больной, орудуя пальцами и поддерживая ее затылок коленом, четверть плошки. Она снова попросила пить. Последовала еще одна доза зелья. Ночью Эржбету вырвало. Утром Хелье снова ее обмывал, снова стирал простыню и, долив в кашу воды, разогревал ее прямо в плошке над костром. К середине дня взгляд Эржбеты приобрел начатки осмысленности.

* * *

Кончался август, листья желтели, ночью дули прохладные ветры. С помощью Хелье Эржбета выходила на воздух, подолгу сидела на почти осеннем солнце. Разговаривали они мало, и никогда — на отвлеченные темы.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ТРЕТЬЯ. ОТ ЛЮБЕЧА ДО КИЕВА И ОБРАТНО

Далеко от Киева Ярослав пока что уходить не собирался. Пропутешествовав вверх по течению на полтораста аржей со своей сотней, он сошел на берег в Любече, проследовал в детинец, потеснил там посадника с его дружиной (молодой болярский сын не очень возражал — невелика честь править городом, состоящим из одного детинца — и тут же примкнул к Князю Новгородскому), и занялся делами управления, будто уже был Великим Князем. Мало помалу к Любечу стали стягиваться дружины окрестных, а затем и дальних боляр, а спьены, которым Ярослав платил щедро, ездили во все концы, собирая новости. Случилось горе — молодой князь Глеб, земляк Гостемила, захотел присоединиться к брату, а дружины Мурома и Суздаля, склонные следовать за ним, были дружины значительные; Ярослав, чувствуя, что никчему это теперь, что лучше бы дать Святополку время окончательно поссориться с Неустрашимыми в Киеве, послал гонца навстречу Глебу с просьбой сидеть дома, но не то Неустрашимые опередили гонца, не то Глеб ослушался старшего брата — так или иначе, Глеба убили в дороге. Поговаривали, что сделал это бывший повар Моровичей, по прозвищу Турчин, но, очевидно, это было не так — Гостемил привез Турчина с собою в Корсунь, где Турчин и остался, прижившись у каких-то мятежных греческих аристократов, любителей экзотической северной кухни.

Также, два спьена перехватили и привезли посланца от Болеслава с грамотой. Грамота писана была в то время, когда Ярослав был еще в Киеве, и адресована ему, а досталась бы Святополку, если бы не спьены. В грамоте той Болеслав спрашивал раздраженно, в чем, собственно, дело, почему не едет Предслава, которую ему обещали! Ярослав задумался, вспомнил, что Владимир, по слухам, противился этому браку, взял чистую хартию, и написал по-славянски… нет, вспомнил он, не по-славянски, а… «нет никакой Земли Новгородской, есть Русь!»… и написал по-русски, «Пошел в хвиту». Подписался, поставил число, запечатал, и отдал грамоту посланцу.

Это был с его стороны, если оценивать ближайшее будущее, огромный дипломатический промах. Нельзя было обижать Болеслава! Но Ярослав находился в тот день в игривом настроении, и почему бы, решил он, не поморочить голову союзнику Святополка.

* * *

В конце сентября, в теплый еще день, из Любеча выехал только что переговоривший с князем всадник, которому Ярослав хотел было дать поручения, но вынужден был ограничиться ни к чему не обязывающими пожеланиями. Александр охотно выслушивал мнения политиков, со многим соглашался, ко всем светлым начинаниям относился с большой степенью доброжелательности, оказывал услуги и помогал то советом, то действием, но поступить на службу почему-то отказывался.

Радуясь солнечному дню, как зеркальному отображению жизнерадостной своей натуры, иногда снимая перчатку, чтобы подкрутить щегольский ус, Александр не ехал — путешествовал, не смотрел по сторонам — восхищался, не дышал — пил свежий воздух, не радовался — смеялся. Мрачноватый в юности и даже в молодости, теперь, в среднем возрасте, он давал волю своему солнечному мировосприятию. Он был счастливо женат, и жена собиралась в очень скором времени родить ему наследника. Он походя начал несколько значительных дел за последние три месяца, и радовался их частично удачному завершению. Ехал он не медленно и не быстро на юг, и к концу второго дня, за час до заката, оказался в интересном месте — своего рода междуречье. Справа шелестел Ирпень, а слева и сзади журчала дурацкая смешная Буча. Он прибыл сюда обходным путем, чтобы приехать именно ближе к вечеру. Он без труда нашел монастырь и, ориентируясь на него, поехал шагом вдоль берега, пока не заприметил небольшое строение, сарай, не сарай, и костерок возле, над которым болтался котелок. Александр соскочил с коня, привязал его к дереву, и остался рядом, в тени, не прячась, но и не слишком афишируя свое присутствие. Из избушки вышли двое, он и она. Она была выше его ростом. Он поддерживал ее под руку. Осторожно усадил рядом с костерком. Помешал варево, отлил из котелка в плошку. Дал ей в руки. Заботлив. Александр вгляделся, мигнул, и вгляделся еще раз. Женщину он явно где-то видел раньше, но вот не помнил, где именно. В детинце? Нет. На торге? Нет. На Подоле? В доме ювелира? В доме портного? Нет. Но очень знакомые лицо и фигура. Где же, где же. А! Да это же подружка его жены. Ирина? Нет, Ирина маленькая, а эта вон какая жердь. Какое-то странное имя, не то польское, не то венгерское, библейского происхождения. Вот, оказывается, о какой женщине мне говорили. Что ж, хорошая женщина. Смелая женщина.

Александр вышел из августовской тени и приблизился к костру. Хелье и Эржбета одновременно подняли головы.

— Вечер добрый, люди, — сказал Александр. — Как поживаете, о чем думаете, где правды ищете?

— Как ты нас нашел? — спросил Хелье. — И кто еще знает, что мы здесь?

— Никто не знает. А как нашел — расскажу, да и останется оно нашей маленькой тайной, — попросил Александр, сдерживая смех. — Что вы тут такое едите? Позвольте присоединиться. Не пропитания ради, а токмо лишь из любопытства. А я к вам с вестями и новостями.

Он присел напротив них у костра, наклонился к котелку, понюхал пары, пожал плечами.

— Ничего особенного, — сказал он. — Варангский отвар.

— Ты из Киева только что? — спросил Хелье.

— Нет. То есть, и из Киева тоже. Но после Киева был Любеч. Такая дыра, скажу я вам. Не знаю, зачем Ярославу понадобилось там жить. Но он там теперь живет. И просил передать привет.

— Что ж, передай и ты ему наш привет, — сказал Хелье.

— Ты в ближайшее время сможешь это сделать сам.

— Любеч — это крепость вверх по Днепру, да?

— Именно. И из Киева тоже вам привет передают.

— Кто? — спросил Хелье, суеверно не решаясь спросить.

— Да вот, видишь ли, есть у меня в Киеве один знакомый шарлатан. Людей лечит. Больше, конечно, мозги им заговаривает, но ведь это тоже не мало. Давеча довелось мне с ним встретиться, и рассказал он мне, как принесли к нему солидного мужчину с двумя ранениями, коего обнаружили какие-то смерды, проживающие в невежестве неподалеку от реки Буча. И что-то мне такое подумалось, по описанию. И спросил я, где резидентствует сей муж. И пошел его проведать. Оказалось — знакомый.

— Гостемил? — спросил Хелье тихо.

— Потомок древнего рода трясение по членам имел из-за горячки. Но выздоравливает. И поведал он мне кое-что. Я — обратно к шарлатану, спрашиваю, не лечил ли кто из его коллег еще кого-нибудь, привезенного от Бучи. Он подумал и говорит — не помню. Но потом вспомнил, что некий грек, еще больший шарлатан, ездил месяц назад в те края, и тоже какое-то ранение было. Ну, мало ли что, другой на моем месте пожал бы плечами, но я что-то такое… подумал… да и Гостемил кое-что рассказал. В общем, нашел я этого грека и, сам будучи частично греком, не проявил должного уважения ни к его профессии, ни к нему самому. И выведал у него все, что требовалось. Он упомянул монастырь, а неподалеку от Бучи в этих краях всего один этот монастырь и есть.

Хелье вздохнул счастливо. Радость переполняла его.

— Молодец Гостемил, — сказал он. — Какой молодец, а! Хочу его видеть.

— Это можно, — заверил его Александр. — Но не сейчас. Позднее.

— Почему?

— Видишь ли, друг мой… — Александр замялся.

— Тебе сейчас нельзя показываться в Киеве, — заметила Эржбета.

— Вот, — подтвердил Александр. — Видишь, женщины всегда видят самое главное во всем, только не каждый раз о том говорят, а по большей части говорят всякие глупости.

— Как там кузина моя? — спросила Эржбета.

— Кузина? А кто это, твоя кузина?

Эржбета промолчала.

— Но ведь, — возразил Хелье, — если мне в Киеве опасно, то каково же Гостемилу.

— Гостемилу, надо сказать, было бы еще опаснее, если бы не одно пикантное обстоятельство. Как оказалось, у него, Гостемила нашего, имеется в Киеве покровитель. Тайный, но очень могущественный.

— Это ты о ком? Это ты, что ли?

— Я-то? У тебя слишком хорошее мнение о моих весьма скромных возможностях, друг мой Хелье. Нет, нет, самый настоящий, с большим влиянием, покровитель. За Гостемилом ухаживает лучший киевский шарлатан, уж я докладывал. Состояние желудка Гостемила после ранения деликатное весьма, грубая пища ему нынче не подходит, посему у него служит лучший повар. Дом Гостемила убирается, моется и чистится двумя дородными тетками, очень работящими. А чтобы кому не пришло в голову свершить в доме этом негодяйство и повредить хозяину, у входа самый настоящий ратник устраивает проверку, спрашивая — кто ты, какого звания, и почему, и не идти ли тебе лучше своею дорогою. Кто бы мог подумать!

Зашло солнце. Эржбета с помощью Хелье перебралась во времянку и там уснула. Хелье снова вышел на воздух. Александр еще некоторое время рассказывал о киевских новостях. Автор крамольной былины о полоцких событиях был взят под стражу — не за былину, разумеется, это было бы мелко, но за драку в каком-то кроге и оскорбление болярина, и провел под стражей две недели, пока родственники его не продали все его имущество, не доложили своих денег, и не заплатили виру. Легкие осенние шапки с декоративным околышем снова вошли в моду. Дир командует дружиной.

Хелье вытаращил глаза.

— Какой дружиной?

— Малой ростовской. В войске Святополка. Друг твой нынче в большой милости, от Святополка не отходит, важные поручения выполняет.

— Так это…

— Нет, Гостемилу покровительствует не он. Подумаешь — вояка, подумаешь — правая рука Святополка. Конечно, не правая рука, а так, главный охранник. Но не как Добрыня был при Владимире, а попроще. Теперь вот что, Хелье, — сказал Александр, понижая голос. — Ярослав хочет тебя видеть. Уж не знаю, зачем это ему! Но хочет. И даже грамоту прислал. Вот.

Александр вынул из-за пазухи грамоту.

— Я не умею по-славянски читать.

— А вдруг? Может, это только по первости кажется, что не умеешь, а на самом деле очень даже? Ты попробуй.

— Да не умею я!

— А все-таки.

Хелье взял грамоту и повернул ее к свету костра. Писано было по-шведски, красивым, ровным почерком. Официальное приглашение на прием. Хмм.

— А зачем я ему?

— Это уж ты сам у него выясни.

— А когда?

— А когда хочешь. Но не советую откладывать. Я еду теперь в Киев. Не передать ли чего Гостемилу?

— А жена твоя где?

Александр хмыкнул.

— Все-то тебе знать надо. Ладно. Тогда начистоту. Что у тебя было с моей женой? Говори не таясь, зла я ни на кого не держу, это не в моих привычках.

— Ничего.

— Неправда. То есть, в Киеве ничего не было, это точно. А вот в Сигтуне, возможно, было.

— У нас с ней родились две дочери.

Александр чуть не поперхнулся, но быстро спохватился.

— Какие дочери, что ты плетешь!.. А. Понимаю. Шутим. Ладно. Когда я ее встретил, у нее никого не было, за это поручусь. Была в ней тайна…

Знаем, что это за тайна, подумал Хелье. А только не ее это тайна. Амулет ей дал я. Но зачем разочаровывать Александра? Человек он неплохой, обстоятельный.

— Ну, я пойду, пожалуй, — сказал Александр. — К полуночи бы в Киев успеть. А жены моей в Киеве нынче нет. Едет она в края теплые, и через неделю рассчитываю я ее догнать. Эх!

Он хлопнул Хелье по плечу.

— О Ярославе все-таки подумай. И вот что, Хелье. Об этом месте кроме меня действительно никто не знает. Но сменить его тебе пора. Можешь прямо возле Любеча обосноваться, а можешь еще где нибудь. Об одном прошу — если переселишься, дай мне как-нибудь знать. Оставь записку у меня дома, у Швелы, Швела передаст, найдет способ.

Хелье кивнул.

Зайдя во времянку, он некоторое время смотрел на спящую Эржбету. К полуночи она проснулась и захотела пить.

— А кто это — твоя кузина? — спросил Хелье, подавая ей кружку.

— А? Да так… Не важно.

* * *

Как ни утомительна активная жизнь и служба, полное вынужденное бездействие, как оказалось, еще утомительнее. Поэтому, решил Гостемил, следует действовать. Столько, сколько можно, и еще немного.

Две раны — бок и бедро — зажили быстро, но дело было не в них. Там, на хувудваге, в пылу стычки, он их едва заметил. Приведя конников Эймунда в замешательство, рубя направо и налево, он сымпровизировал нечто вроде круговой обороны в одиночку верхом. Этому Хелье его не учил, и теперь, по прошествии времени, Гостемил сомневался, возможен ли такой вид обороны. Скорее всего нет. На него накинулись, и тут же отступили. Двое, а может трое, упали с коней. Остальные решили, видимо, что имеют дело со сверхъестественной силой, и сейчас она, сила, их всех сметет. Но намеренно ли, случайно ли — две лошади столкнулись, одна из них встала на дыбы, подпруга лопнула, Гостемил вылетел из седла, и сверху к нему приложились чем-то тяжелым, дубьем каким-то, и дальше он ничего не помнил.

А очнувшись, он обнаружил, что лежит лицом вниз и не может двинуть ни рукой, ни ногой. И только к полудню его нашли два сердобольных смерда.

При нем был его дорожный мешок и в нем — туго набитый золотом кошель. Его погрузили на телегу и доставили в Киев, где им занялся знаменитый лекарь, излечивший однажды очень богатого печенега от трясучки. Раны промыли, снадобья приготовили, и Гостемил вскоре смог двигать языком. Он потребовал, чтобы его перенесли к нему домой. Кошель исчез, но дома имелись кое-какие ценные вещи — уверял он. Лекарь согласился и получил в награду фамильный кубок Моровичей. Гостемила положили в спальне и оставили на произвол судьбы.

К вечеру появился Годрик, оценил положение, покормил Гостемила, насколько это было возможно, обещал придти завтра, и ушел.

Часа за три, дюйм за дюймом, обильно потея и часто отдыхая, Гостемил привел в движение правую руку. Это было уже что-то. Открылась рана в боку, но это только добавило ему воли. Полночи он занимался левой рукой, а к утру имел в своем распоряжении обе руки, плечи, и часть торса, и мог слегка поднимать и поворачивать голову. В ногах чувствительности не было никакой.

Годрик действительно заглянул, принес поесть, и снова ушел.

Действуя руками, Гостемил транспортировал себя с постели на лавицу. Отдохнув, он ухватился за выступ в стене, подтянулся, и встал в полный рост. Ноги ничего не чувствовали. Гостемил сделал усилие. Ничего. Еще усилие. Сознавая, что хватка слабеет, он оттолкнулся от выступа и упал на руки. Дополз до гостиной. Два часа заняло у него спуститься в сад перед домом. С улицы прохожие наблюдали за передвижениями по саду.

К вечеру, пользуясь немощностью хозяина дома, два бойких подростка-печенега предприняли попытку ограбления. Гостемил, все еще сидевший во дворе, смотрел, как они, нагло переговариваясь и не глядя на него, идут к двери. Глиняная кружка полетела одному из них в голову. Упал, вскрикнув. Второй подросток накинулся на Гостемила с кулаками, и Гостемил, поймав его за рубаху, долго его мучил, лупя по щекам и для большей доходчивости стукая головой о садовый стол, но в конце концов отпустил. Они бы убили его, но за действиями наблюдали с улицы. Раздались восторженные крики, и подростки вынуждены были с позором ретироваться.

Слухи разнеслись по Киеву — мол, живет удалец в доме, сидит всегда в саду, ноги у него немощны, но в руках силища неимоверная.

Все-таки позвоночник поврежден не был. На пятый день упрямых усилий, Гостемил ощутил боль в левой ноге и обрадовался ей. Вскоре нога пришла в движение. Еще через два дня начала просыпаться правая нога. Каждый раз, когда Гостемил спускался в сад, за оградой собирался народ — поглазеть на перамбуляции странного но мужественного человека. Как-то раз, спустившись и путешествуя от стены к дереву, от дерева к дереву, и от дерева к столу, Гостемил бросил взгляд за ограду и нахмурился. Я ведь не скоморох какой и не актер, в самом деле. Что за глупости. Он нацелился на молодое деревце в руку толщиной, переместился к нему, взялся за ствол одной рукой, другой оперся о стол, напрягся, и вдруг, к благоговейному восторгу зевак за оградой, вырвал дерево с корнем. Зеваки замерли, открыв рты. Возможно, они подумали, что сейчас он это дерево съест. Гостемил, сев на садовый ховлебенк, переломил дерево в двух местах, отодрал мешавшие ветки и кору — и получилась не то палка, не то посох. Опираясь на это орудие, Гостемил направился к калитке. По мере того, как он приближался к ним, наблюдающие стали один за другим делать вид, что засмотрелись на сад и Гостемила не намеренно, но по рассеянности, и начали уходить, вспомнив о неотложных делах. Четверо самых упрямых остались стоять на месте. Дойдя до калитки и опираясь на посох, Гостемил обратился к ним с речью.

— Друзья мои, — сказал он. — Народ крещеный! Ни для кого не тайна, что человек в несчастии — захватывающее зрелище. Но во всем следует соблюдать меру. А упорно и поступательно интересоваться следует искусством, историей, естествознанием, и, конечно же, теологией. Это помимо зодчества. Вы знакомы с античностью? Ну так вот. Надеюсь, вы понимаете, о чем я, друзья мои?

Понимали они плохо. Тогда Гостемил, взявшись рукою за изгородь, другой поднял посох и замахнулся им. Теперь его поняли гораздо лучше и быстро разошлись, глупо и нервно улыбаясь.

Постепенно замаячила финансовая неувязка, а именно — не было денег. Годрик не заходил два дня подряд, есть было нечего, кроме яблок в саду. На третий день неувязки в сад вошел незнакомый среднего возраста гость и осведомился, прав ли он, ища здесь болярина по имени Гостемил. Представитель рода Моровичей кивнул. Гость вежливо попросил Гостемила подождать и исчез. Сверд лежал в спальне наверху, да и толку от сверда было нынче мало. Гостемил приготовился к худшему. Вскоре человек вернулся в сопровождении нескольких холопов с торбами. На садовом столе возникли как по волшебству столовые приборы, кубки, бутыли. Серебряные тарелки наполнились яствами.

— Кто же мне прислал все это? — спросил Гостемил.

— Мой повелитель, — ответил гость, — предпочел бы до поры до времени оставаться неизвестным. В виду твоих огромных заслуг, это всего лишь скромный знак внимания с его стороны.

Гостемил подумал, поколебался, и приступил к трапезе. Вино отменное, но с ним пришлось повременить — рано. Еда оказалась замечательная. Пробовал ли ты когда-нибудь, читатель, самоходную стерлядь по-суздальски, с горошком? Эх! А горивелки в огуречном соусе с курбасом? Ну и вот.

Посланец неизвестного доброжелателя стал навещать Гостемила каждый день, приводя с собой все новых людей. Дом убирали и мыли. Меняли простыни. Мало помалу обставляли комнаты новой мебелью такого качества и отделки, что даже Гостемил, человек разборчивый, не мог ни к чему придраться. Настойчивость доброжелателя настораживала. Может, родственник какой, думал Гостемил, разделывая горивелки ножом. И продолжал заставлять себя ходить, с каждым днем все увереннее. Боль в ногах не проходила, но он не обращал на нее внимания.

Годрик перестал заходить совсем.

В середине сентября Гостемила посетил Александр, сообщил, что Хелье, по всей видимости, жив, и он едет его искать — не передать ли чего?

* * *

К концу сентября резко похолодало. Святополк устал ждать вестей из Полонии. Ярослав, сидящий в Любече, раздражал его все больше, и в конце концов князь решил принять меры. Войска частично подтянулись к Киеву из Берестова, частично разошлись и разъехались по домам. Святополк велел Талецу привести столько печенегов, сколько тот сможет, и ранним утром выступил по западному берегу Днепра на север. Ярослав, которому вскоре обо всем доложили, вышел из детинца с дружиной и дал приказ подтягивать окрестные силы. Через четыре дня Святополк и Ярослав стояли друг против друга, войска разделял Днепр, в Днепре плавали задумчиво осетры и ерши, а жители окрестных поселений смекнули, благодаря врожденной прозорливости, что если дело затянется, их будут нещадно объедать, ибо воины не жнут, не сеют, а пищи поглощают значительно больше, чем лилии полевые. У каждого поселянина была, правда, возможность отправить в войско одного из великовозрастных своих сыновей, чтобы жалованием воинским хоть как-то компенсировать нехватку, но самые светлые умы понимали, что сколько сыновей в войско не отправишь, на полях от этого лишнее не вырастет, а сыновья в войске жрут не меньше, чем дома, хорла.

* * *

А тем временем от Киева, тоже на север, но по другому берегу, ехали шагом Эймунд и Рагнвальд. Извещенный что более не состоит руководителем Неустрашимых, Эймунд не поехал даже на встречу, где выбирали нового лидера, справедливо решив, что его не выберут.

Вовсе не Ярослав подослал плотника, чтобы провалить план по уничтожению Бориса. Если бы это действительно был Ярослав, освобождать плотника из темницы приехали бы не два человека, но сто. Кстати, неизвестно — убили мы того, который выехал нам навстречу, или нет? Было очень некогда, нужно было догонять плотника. Не проверили. А зря. Живой, он рассказал бы нам не меньше, чем плотник.

А если не Ярослав, то кто же?

Может, это тот, кто рассчитывает руководить Содружеством вместо меня? Нет, не сходится. Слишком очевидно.

Не Мария ли? Нет. Если бы она хотела со мной разойтись, оставив себе влияние, полученное благодаря мне — не убивать же из-за этого собственного брата, пусть и нелюбимого, пусть пьяницу, пусть и от другой матери.

Но кто же?

Вот как раз сам Святополк и остается. Надоели ему Неустрашимые, которые шагу тебе не дают ступить без из ведома. И он, Святополк, легко доказал Неустрашимым, что они ничего не умеют, что ему и без них хорошо, а чтобы тот, кто устроил заговор против Бориса, не вздумал ему мстить, он, Святополк, лишил его лидерства. Логично. По идее я теперь для Неустрашимых что-то вроде ниддинга, и они были бы рады, если бы меня, их опозорившего, кто-нибудь зарезал.

А Рагнвальд? Верный Рагнвальд со мной. Он всегда со мной. Мы с ним на всю жизнь связаны, и он разделит мою судьбу, какая бы она не была.

Но, позвольте, милые мои! Не все же Неустрашимые против меня? Среди шести семей отыщутся две сомневающиеся? И если я найду… возможность… помочь кому-нибудь из князей, конунгов, королей, помимо Святополка, — они пойдут за мною… И будет раскол в Содружестве. И что же с того? И очень хорошо! Пусть.

Кто же этот князь, конунг, или король, которого следует поддержать?

Он вдруг понял, что едут они в правильном направлении.

* * *

Разговор, который рано или поздно должен был меж ними произойти, все откладывался — Эржбета боялась ответа, а Хелье боялся ответить. Вместо этого Эржбета несколько раз пыталась внушить Хелье некоторые мысли — внушить, не говоря ни слова, а Хелье пытался игнорировать и внушение, и саму возможность разговора. Эржбета стала почти совсем здорова, но не хотела никуда уезжать, а Хелье думал, что пока что ему некуда идти, а там видно будет.

Впервые за много лет Эржбета чувствовала себя почти счастливой и даже просыпалась с улыбкой. Жизнь вне этого места казалась ей теперь слишком суетной, лишенной смысла и радости. Она не разделяла, как делают иногда склонные к демагогическим самоуговорам люди, Эржбету нынешнюю и Эржбету прошлую, не притворялась, что две эти женщины не имеют ничего общего. Эржбета, примеряющая красивые тряпки в доме Матильды, и Эржбета, радующаяся солнечному утру были безусловно одной и той же ипостасью, равно как и сегодняшняя Эржбета, думающая, что перережет и перестреляет всех недоброжелателей Хелье, если они посмеют ему вредить, и Эржбета из прошлого, рука которой ни разу не дрогнула, орудуя ножом, и чьи стрелы, попадая в цель на толщину пальца выше или ниже выбранной точки, считались рыжей амазонкой попусту истраченными.

Пойми, думала Эржбета, пытаясь мысленно убедить Хелье, оперируя, как ей казалось, близкими ему понятиями и представлениями. Пойми, то, что Александр упомянул, что у Гостемила есть покровитель — не случайно. А уж я-то знаю, кто этот покровитель. Не этот ли покровитель посылал меня узнать, где живет Гостемил? Ну зачем тебе Мария, скажи пожалуйста! У нее низкая талия, редкие волосы, неважные зубы, и она такая сволочь, каких поискать, холодная, равнодушная, и никогда она тебя не полюбит — ты происхождением не вышел. А я буду очень стараться, и как ты захочешь, так все и будет. У меня есть теперь своя земля, деньги, мы будем жить безбедно, ни от кого не завися, и рядом с тобою я сделаюсь лучше, добрее. Я уже добрее. Ты ведь ничего обо мне не знаешь. А это было бы тебе интересно — узнать обо мне. Я вообще интересная личность.

Я так не умею, думал Хелье. Не говори мне пожалуйста, что Мария стала любовницей Гостемила. Я знаю, тебе очень хочется мне это сказать, и понятно — почему. Но не говори.

И Эржбета — понимала.

И вот как-то ночью Хелье открыл глаза, потому что ему почудилось, что земля дрожит от поступи воинов. Это ему не понравилось — как все страстные натуры, он не любил организованных передвижений человеческой массы. Он приподнялся на локте. Нет, все было тихо. И он уснул опять.

А когда он проснулся, солнце было уже высоко, а Эржбеты рядом не было. И было ужасно тоскливо, будто он упустил что-то важное, чего не вернешь, и грустно, потому что ему, оказывается, тоже было хорошо все это время, несмотря на мучительные сомнения, а на губах ощущался след от прощального ночного поцелуя. Было ли что-нибудь помимо поцелуя, он не помнил. Скорее всего нет. Беглый осмотр тела и одежды ни в чем его не убедил. Простой проход войска, даже если бы он на самом деле имел место, вряд ли вырвал бы Эржбету из обособленного мира, который они вдвоем создали здесь, поблизости монастыря, у реки. Тут было что-то другое, какая-то тайная привязанность, наверное, хотя какие у Эржбеты могли быть привязанности.

Уеду в Корсунь, подумал Хелье. Любеч, Любеч — подумаешь. Видел я этот Любеч. Дыра.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ. К ВОПРОСУ О БАТАЛИЯХ

Компенсируя себя за необычно теплую весну, погода пожала плечами, сказала «Хмм, чего это…», и нахмурилась строго, и к середине октября каждое утро делались заморозки. Ярослав следил за тем, как прибывают войска на противоположной стороне, и не очень беспокоился. Во-первых, большинство прибывших были печенеги, а кочевники не любит ввязываться в драку при равных соотношениях сил. Некочевники тоже не любят, но, бывает, ввязываются. Помимо этого, спьены доносили о постоянном оттоке персонала, то есть, пока новоприбывшие осматривались, ветераны данной кампании, утомленные стоянием, бездействием, плохой пищей, отлучались и обратно не возвращались.

Меж тем вести из Новгорода беспокоили Ярослава. Житник, он же посадник Константин, произвольно менял порядки, внеурочно собирая дань, назначал тиунами людей, о которых Ярослав никогда не слыхал, и время от времени писал князю грубовато-льстивые грамоты.

Перебежчики Эймунд и Рагнвальд уверяли Ярослава, что у Житника связи с Неустрашимыми, но верилось плохо. Скорее наоборот — это у Неустрашимых были связи с Житником. Увы. Рагнвальд, после того, как заверил Ярослава, что предан ему, пропал куда-то и отсутствовал почти месяц. Эймунд каждый день посвящал несколько часов сидению на берегу и презрительному созерцанию войска напротив.

Были и удачи. Молодой болярский сын Ляшко пришел сам и привел Ярославу свою дружину в полном составе. Святополк, сказал он, благоволит печенегам и полякам, а это плохо.

Упреждая Святополка, Ярослав послал гонцов к Хайнриху Второму, предлагая союз против Болеслава и его союзников, в частности, Святополка. Ответа пока что не было.

Ляшко проявлял активность, муштровал своих воинов, и в конце концов, решив, что приобрел достаточно влияния на новом месте, потребовал разговора с князем с глазу на глаз. Князь принял его в детинце.

— Это очень важно, — напыщенно и проникновенно сказал Ляшко.

— Надеюсь, что так, — заверил его Ярослав. — Ведь ты не стал бы именно сейчас беспокоить меня по пустякам, милый мой.

— Речь идет об отношении воинства к воеводам и целям. Повторяется история с предыдущим правлением.

— Чего-чего? — строго спросил Ярослав. — Ты это о чем?

— Чужеродные опять главенствуют. Я здесь — единственный славянин среди воевод.

— Почему же, — удивился Ярослав, успокаиваясь. — Я ведь тоже в какой-то степени славянин. Не претендуя на чистоту происхождения, равную твоей, я тем не менее… в меру… являюсь…

— Помимо этого, войском управляет безродная шваль.

— Разве? — спросил Ярослав заинтересованно. — И кто же эта шваль, управляющая, как ты выразил, войском, хотя, вроде бы, для войска у нас недостаточно людей, две дружины всего.

— Я имею в виду подхалимов и оппортунистов, безродных чужаков, а по именам их называть — ниже достоинства благородного человека.

— Но ты все-таки назови, сделай милость, чтобы я знал, о ком идет речь.

— Эймунд и галльская сволочь Жискар.

— Он не галльская сволочь, — поправил воеводу Ярослав. — Он франкская сволочь. И почему он безродная шваль, с чего ты взял? Он ведь, вроде бы, потомок Шарлеманя. Косвенный. Во всяком случае, он так говорит. Что именно это означает, я не знаю.

— Какое нам дело до Шарлеманя! Шарлемань давно умер.

— Ну хорошо. А что же Эймунд? Ведь он как-то раз даже отказался быть конунгом. Куда уж благороднее.

— Иноземцы они, князь. Погубят они нас, потому что о нас совсем не радеют. Да и как они могут о нас радеть? Ведь нездешние они.

— А мне не очень-то и нужно, чтобы они радели, — возразил Ярослав. — Радею здесь я. А они пусть просто знают свое дело. Эймунда слушаются варанги, а их в дружинах треть. Жискар отличается трезвостию мысли, а это такая редкость в государственных делах, и особенно в делах военных.

— А я что же?

— А ты для представительства. Должен же быть в славянском войске хоть один воевода-славянин. Иначе просто неприлично. Я бы, конечно, предпочел бы более умелых воевод-славян, не лезущих к князю с глупостями, но они почему-то все у Святополка остались. Возможно потому, что присягали ему.

Ляшко побагровел.

— Я тоже, — сказал он. — Но я нарушил присягу, потому что Святополк погубит нас.

— То Жискар нас погубит, то Святополк. Тебя не поймешь.

— Князь, я пришел к тебе по доброй воле. Я верю в тебя, князь!

— А вот это хорошо, — одобрил Ярослав. — Это очень даже хорошо. Ты и дальше в меня верь. А в Святополка не верь, он нас погубит всех к свиньям.

— Князь, либо набери себе воевод-славян, либо возвысь меня над чужеземцами.

— Как же я тебя возвышу? А, знаю. Ты, когда вы втроем с чужеземцами собираетесь, вставай всегда на какое-нибудь возвышение. На бугорок какой-нибудь, или холм. А когда вы перед дружинами ерепенитесь, ты всегда выбирай себе лошадь покрупнее, чтобы сидеть повыше. И шлем себе заведи с высокой такой спицей на макушке. А на спицу повяжи ленту поярче. Это очень красиво, я видел такие шлемы. А на привале спицей можно в зубах ковырять, сняв предварительно ленту. Некоторые, правда, не снимают, но они шваль.

В конце октября выдалась очень холодная ночь. Войско Ярослава жгло костры и приплясывало. Спьены, ходившие окружным путем, заприметили большой обоз, следующий к Святополку и содержащий в основном брагу. И Ярослав решился.

Подождав до середины ночи, чтобы дать противнику выпить достаточно браги для согрева, он передвинул большую часть войска выше по течению, погрузил на лодки, и переправил на другую сторону. Ляшко и сам Ярослав переправились на ладье, держа коней под узцы. Высадившись, Ляшко помедлил, а потом сказал:

— Надо бы оттолкнуть лодки.

— Я тебе оттолкну! — грозно рыкнул Ярослав.

— Нет, надо, чтобы не думали, что можно обратный ход дать. Такая традиция есть, очень старая, — добавил он, не улавливая двусмысленности собственных слов.

— Займись делом, — велел Ярослав. — Тебя воины ждут.

Упрямый Ляшко, подождав, пока Ярослав займется отдачей приказаний другим воеводам, послал десять ратников обратно — отталкивать лодки.

Развеселившееся войско Святополка очень удивилось, когда в него вошли немецкого типа клином Ляшко и десять конников, и удивление возросло, когда подоспела пехота. Лучники не успели построиться, кто-то искал топор, кто-то в голос проклинал подлых астеров, кто-то хватался за сверд и грозился всех отметелить, и тут же падал, раненый или убитый. Справа и слева мутные пруды, подернутые ледяной коркой, мешали перегруппированию, а печенеги, дислоцированные за прудами, следили за схваткой, решив пока что не встревать. За конниками Ляшко прибежала пехота, и один из ее командующих крикнул хриплым баритоном, устрашающе непонятно:

— Вивь ля Франс! Путан бордель!

И Святополк дрогнул. Сперва стали отступать, а потом и побежали — к дышащей холодной влагой Буче и в другие стороны. Войско редело, частично погибая, частично рассредоточиваясь по территории.

Вот уже Ляшко и Эймунд преследовали Святополка, готовы были схватить его, скачущего галопом вдоль Бучи к мелкому месту — их кони были лучше, и считанные мгновения оставались до того, как кто-то из них протянет руку, вцепится в край княжеского корзно, и стащот князя с коня, но неожиданно сбоку на них налетел всадник без кольчуги, без шлема, на гнедой кобыле, и, вышибив Эймунда из седла прямо в Бучу, навалился на Ляшко. Болярский сын неминуемо погиб бы, если бы Святополк, повернув к реке и направив коня в воду, не крикнул:

— Дир! Брось его! Сюда, быстро!

Дир ограничился тем, что выволок Ляшко из седла, держа за горло, и отпустил. Ляшко рухнул наземь, а Дир поспешил за Святополком.

Громить стало некого. Малая часть войска Святополка переправилась через Бучу и пропала из виду, остальные части либо разбежались, либо просили взять их в полон и не выпускать до окончания всего этого, и хорошо бы у костра погреться. Киевский хувудваг стоял приглашающе открытый. В этот момент начался рассвет.

Осветились вершины сосен и кленов, сверкнула ледяная корка на близлежащем поле, и множество глаз посмотрело по направлению к киевскому хувудвагу. Ровным хорошим ходом со стороны Киева к Буче шла польская конница.

Ярослав, рассеянно следя за тем, как Ляшко спешно собирает, строит и приводит в готовность увлекшихся погоней и предвкушающих славный победный пир ратников, понял, что дело плохо.

Передовой отряд Болеслава был небольшой — тысяча человек, может быть, но подкрепление наверняка идет по пятам. Ярослав оглянулся. Да, совсем плохо.

Поляки подъехали к самому берегу и частично спешились, и Ярослав, обдумывающий дипломатические ходы, прозевал очередное проявление активности со стороны Ляшко.

— А, толстый польский боров, иди сюда, я тебе, хорла, по пузу-то надаю! — патриотически закричал Ляшко.

— Заткнись! — запоздало рыкнул Ярослав.

Но было поздно. Болеслав на другом берегу сразу вспомнил все обиды, вспомнил, что ему не отдали Предславу и послали в хвиту, вспомнил, что подписал давеча позорный мир с Хайнрихом, а Папа Римский в очередной раз отказал ему в титуле короля, а тут еще и несварение сделалось, и разозлился основательно.

— А ну, те, кто не трусит, за мной, а нет, так я один буду драться! — крикнул он по-польски, рассчитывая, что остальным переведут, и, вскочив в седло, погнал коня в воду. Конь очень не хотел идти, упирался, ржал, и брезгливо возил копытами, пытаясь отступить от кромки, но Болеслав шлепнул его хлыстом несколько раз и конь, выражая неудовольствие ржанием, полез в реку. Помедлив, несколько конников присоединились к Болеславу, и вскоре почти вся команда забралась в Бучу. Задний ряд прикрывал наступление стрельбой из лука.

— Ага! — крикнул Ляшко воодушевленно.

Ярослав, повернувшись к Эймунду, показал рукой на неприкрытый тыл. Эймунд пожал плечами, но повиновался. Часть воинства развернулась к тылу — очень вовремя, поскольку именно в этот момент с тыла ударили печенеги Талеца.

Даже Ляшко наконец понял, что дело плохо.

— Лучники! — крикнул он.

Ярослав, подъехав близко, сказал:

— До того, как сдаться в плен, крикни, если тебя не затруднит, «Спасайся кто может!» Эту честь, в виду твоих выдающихся заслуг перед страной и воинством, я предоставляю тебе.

* * *

Из полусотни лодок наличествовали всего четыре, а ладей нигде не было видно. Подоспевшие Эймунд и Жискар спешились.

— Где Рагнвальд? — спросил Ярослав.

— Не знаю, — честно ответил Эймунд.

На верном коне подлетел Ляшко, везя пленного, помещенного поперек седла.

— Что тебе нужно? Почему ты не сдался? — зло крикнул Ярослав.

— Я не из тех, кто сдается, — гордо и прямолинейно ответствовал Ляшко. — Вот, польского военачальника пленил.

— Чем же ты его пленил? — спросил Ярослав, забираясь в лодку.

Ляшко понял так, что это шутка такая, и отвечать не стал. Он не любил шутки.

* * *

Пленный оказался племянником Болеслава.

— Не мучить и вообще не трогать, — сказал Ярослав, подходя к детинцу. — Скоро прибудет парламентер.

Никто не понял, о чем говорит князь, но возражать на всякий случай не стали.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ПЯТАЯ. НАСТОЯЩИЙ ВОИН ДОЛЖЕН УМЕТЬ.

Игумен Иоанн, суровый грек, в молодости мессионерствовал в Скандинавии и теперь неплохо говорил по-шведски.

— Здравствуй, — сказал он.

Хелье поклонился. В теплой шерстяной монашеской робе, которую ему подарили, чтобы он не мерз, он отличался от обитателей монастыря только длиной волос.

— Зачем я тебя позвал, вот… Тут, видишь, брат Артем едет не откладывая в Киев…

— Ничего не нужно, — Хелье мотнул головой.

— Ты подожди! Не быстро спеши! Я даже помню, есть поговорка в этих краях даже… Как это, на местном наречии… Поспешишь… Поспешишь…

— И все пойдет прахом, — подсказал Хелье.

— Да, что то в такой душе. Так… Брат Артем едет в Киев, и надо бы, помимо разного… для кузни… купить. Разные приложения. Для кузни.

— Приспособления, — подсказал Хелье.

— Да, точнейше. Кузнец дал составление.

— Список?

— Да. В то время как брат Артем именно в этих делах не смыслит. Вообще совсем.

— Пусть едет сам кузнец.

— Нельзя, Хелье. Он обет дал за что-то… Славяне любят давать обеты. Это хорошо. Но не каждый раз. Прошу тебя ехать с братом Артемом. Ты знаешь, где купить и за сколько… для кузни. Тебя никто не обманет. Не отказывай.

Вообще-то, подумал Хелье, они меня всё это время кормят. И робу дали. А денег не требуют. Как-то глупо отказываться. Но ведь нельзя мне в Киев. Или можно? К Горке я близко не подойду. А так — повидаю Гостемила… нет, не хочется мне его видеть. Ну, стало быть — до Кузнечного Конца и назад, да? А то что-то одиноко здесь. Нужно и на людей посмотреть. Как они там, без меня.

— Хорошо, — сказал он. — Согласен.

— Да! Хороший ты. Хороший парень Хелье. Я сразу понял. Все деньги у брата Артема. Да, было кроме этого. Ты владеешь свердом?

Хелье промолчал.

— Нет, ты не замолчи. Ты скажи. Владеешь?

— Владею.

— Пойдем, я выдам тебе сверд. Лихих людей много в реках и на хувудвагах. Сверд в кладовой. Пойдем.

Монах-кладовщик отпер дверь. Много разной утвари. Игумен прошел в дальний угол, разобрал там какой-то хлам, вытащил оружие, и протянул Хелье.

Первый раз за три месяца Хелье ощутил рукоять в руке. Сверд оказался тяжеловат, и лезвие покрыто было ржавчиной, но, судя по всему, ржавчина не проела его пока что насквозь. Старые формы, старый сплав, небось олеговых еще времен. Хелье поискал глазами и тут же обнаружил точильный камень. Подобрав, он сунул его в карман.

Монашеская роба имеет много преимуществ. В частности, позволяет человеку ходить неузнаным в тех местах, где у него есть знакомые. А сверд скрывается под нею полностью, и при этом движения не затруднены.

Весь день, сидя у кормы, Хелье обхаживал ржавый сверд, неспеша, со знанием дела, импровизируя новый принцип заточки и чистки. Очищенный от ржавчины и заточенный, сверд оказался шедевром старого оружейного мастерства. Новгородской ковки, кильон имел резной, поммель украшали языческие узоры, до того виденные Хелье только на рисунках. Но тяжеловат. Сделан еще в те времена, когда главное назначение свердов было — рубить, как тупым топором, чем сильнее, тем лучше. Хелье сделал несколько упражнений — и разозлился на себя. Кисть ослабла за это время.

Ночью в прибрежном лесу возбудились и завыли волки.

— Ишь воют, проклятые, — сказал настороженно брат Артем, крестясь.

Хелье это рассмешило. Сделав круглые глаза, он поднял голову к луне и протяжно завыл по-волчьи.

— Прочь, сатана! — крикнул Артем, крестясь.

— Не бойся, не съем, — сказал Хелье.

— Оборотень!

— Сам ты оборотень! А еще я мяукать умею. Хочешь вместе помяукаем?

— Вот же послал Господь попутчика, — сказал тихо Артем.

— Не Господь, — строго возразил Хелье, — а игумен, и не попутчика, но сопровождающего. Бога не гневи. А то волкам скормлю.

К середине следующего дня прибыли на Подол, и оттуда отправились в Кузнечный Конец. В одной из кузен Хелье переговорил с хозяином и показал ему сверд. Кузнец пришел в восхищение и тут же предложил Хелье поменять его на другой, новый, прочный и легкий, рассчитывая продать старинное оружие какому-нибудь любителю за десять гривен. Хелье потребовал себе гривну.

— Да ты что! — возмутился кузнец. — Я тебе, милый человек, мой лучший сверд даю за эту старую рухлядь. Вы, чернецы, совсем с ума спятили!

— Не самый лучший, — возразил Хелье. — Самый лучший вон лежит, но я не люблю такие рукояти, об них руку натираешь сразу. Давай сверд и гривну серебра, получишь рухлядь.

Кузнец хотел опять возражать, но Хелье, прикинув расстояние до потолка, неожиданно подкинул рухлядь вверх с подворотом. Он давно не практиковался, но некоторые навыки застревают надолго. Олеговых времен клинок перевернулся семь раз, летя вверх, и девять раз, летя вниз, и вошел острием вертикально на локоть в земляной пол.

— Пес ети, — только и сказал кузнец.

Больше он не спорил. И все, что нужно было монастырской кузне, продал со скидкой и самого лучшего качества.

На торге, где брат Артем покупал какую-то утварь, Хелье, опустив капюшон на глаза, остановился возле скоморошьего заграждения. Скоморохи старались.

— А ты не знаешь? — услышал он знакомый голос.

Хелье обернулся осторожно. Александр что-то выпытывал у женщины, торгующей малосольными огурцами.

— Нет, — ответила женщина, сокрушаясь и поправляя с достоинством большую грудь.

— Это просто негодяйство! — вскричал раздраженный и, показалось Хелье, действительно отчаявшийся Александр. — Во всем Киеве ни одной повитухи не осталось!.. О!

Он заметил Хелье и сразу узнал его. Плохо, подумал Хелье. Что-то меня выдает.

— Здравствуй! — закричал Александр.

— Шшш, — сказал Хелье.

— Прости, — Александр понизил голос. — Жена рожает. Повитух нет! Я с ног сбился.

— А сам не умеешь?

— Нет. Глупо, правда?

А ведь может помереть Матильда, подумал Хелье. Только этих угрызений совести мне и не хватало.

— Я умею, — сказал он.

— Да ну?

— Учили.

«Настоящий воин умеет все, что умеет любой обычный человек, только лучше» — вспомнил Хелье один из лозунгов Старой Рощи. Сам он никогда не принимал роды, но три раза присутствовал, опять же в Старой Роще.

— Вообще-то это не мужское дело, — сказал Александр, яростно надеясь.

— Конечно нет, — ответил Хелье.

— Бежим.

— Мне нужно предупредить Артема.

— Ты в монахи постригся?

Хелье не ответил. Подойдя к брату Артему, он сказал тихо,

— Я вернусь через час. Выпей пока что бодрящего свира вон в том заведении, видишь? Вот тебе гривна.

Брат Артем хотел уж было возразить, но гривна свое дело сделала.

— Я думал, — сказал Хелье на бегу, — что ты с женой куда-то уехал.

— Вернулись мы. Не доехали.

— Ага.

— В связи с событиями. Скотина Хайнрих бьет норманнов в Италии, там сейчас опасно.

Добежали. Александр не стал стучать и ждать, пока Швела откроет дверь — просто выбил плечом засов.

Матильда лежала на спине в спальне и слегка подвывала. Да, подумал Хелье. Сейчас я в первый раз увижу ее голой, не в лучшем состоянии.

Он развязал веревку, стащил с себя робу, отцепил сверд.

— Ааааа?! — застонала Матильда, увидев Хелье.

— Тихо, — велел Хелье. — Александр, сними с нее покрывало, что ли, и говори ей какие-нибудь проникновенные слова.

Матильда попыталась перевернуться на бок и не отдать покрывало, но ничего у нее не вышло.

Тело Матильды разочаровало Хелье. Он ждал большего. Бедра оказались худые, арсель отвислый, талия недостаточно точно очерчена, а кожа неровна и негладка, и слишком бледная. Икры для такого тела были широковаты, колени костлявы, груди отвисали, а пигментные пятна вокруг сосков были большие, темного цвета, с крупными пупырышками. Впрочем, это сейчас он так думал. Годом раньше он наверняка всему этому умилился бы.

— Вставай на четвереньки, — велел он ей. — Вставай, вставай.

— Делай, как он говорит, — подтвердил Александр.

— Thou hast promised a midwife, — сказала она, исходя бриттской тоской.

— He be thine midwife today.

— Be this a manner of jest?

— Do as he sayeth. He seemeth to know what he doeth. No, seriously.

— Старая Роща, — подсказал Хелье. — Делай, что велят.

Матильда, поколебавшись, зашлась вдруг криком и встала на четвереньки. Хелье присел рядом.

— Вдохни глубоко, — сказал он. — Глубже. Так. Теперь дыши глубоко и тужься.

— Больно!

— А нечего было беременеть. Глубже. Тужься, хорла! Александр, нужны два ведра с горячей водой и одно с холодной.

Кость у Матильды была широкая, а бедра узковаты. Александр и Хелье провозились два часа, но вот показалась голова, а затем и плечи. Грязный лилово-розовый кусок мяса. Поддерживая мясо осторожно, Хелье взял поданный ему Александром нож и перерезал пуповину. Розовый кусок мяса молчал. Хелье шлепнул его по игрушечному арселю. Молчание. Хелье макнул его в теплую воду, затем в холодную, и снова в теплую, и снова шлепнул. Рот у куска мяса распахнулся и издал сиплый, требовательный, ужасно недовольный вяк, того типа, от которого у отцов сжимается в бесконечной жалости сердце, а у матерей просыпается чувство облегченного удовлетворения, а губы сперва складываются в трубочку, а затем растягиваются в дурацкую улыбку. Матильда снова лежала на спине.

— Поздравляю с рождением дочери, — сказал Хелье. — На.

Он протянул орущий кусок мяса Александру. Тот поглядел на мясо с опаской.

— Дочери? — глупо спросил он.

— Ну и муженька ты себе нашла, — заметил Хелье, передавая чадо Матильде. — Ничего не понимает, что ему не скажи. Я пойду, пожалуй.

— Подожди, — сказал Александр. — Дочери, надо же…

Матильда посмотрела на него в тревожном смятении.

— Хочешь — запихаем обратно, — предложил Хелье.

— Дочери.

Александр, длинный, широкоплечий, протянул длинные руки и с опаской снял орущее мясо с груди Матильды. Делая нелепые движения ногами и локтями, боясь уронить, Александр рассматривал получившееся мясо. Вдруг мясо перестало орать и чавкнуло. На лице Александра появилась совершенно дурацкая улыбка, глупее не придумаешь. Хелье понял, что сейчас Александр обратится к куску мяса и скажет какую-нибудь отчаянную глупость.

— Привет, — сказал Александр. — Как дела?

— Я пошел, — сообщил ему Хелье.

— Подожди.

Александр передал чадо матери и пообещал, что сей же момент вернется. Вдвоем они спустились в гостиную.

— К Ярославу не ходил еще? — спросил Александр.

— Нет, и не намерен. А что?

— Да так… Живешь все там же, у монастыря, да?

— Да. Но хочу в скором времени перебраться.

— Куда?

— В Корсунь.

— Да? Н-ну… Знаешь что? Никуда не уезжай, не предупредив меня.

Хелье промолчал.

— Вот тебе на житье пока что, — сказал Александр, протягивая кошель.

— Это за что же? — спросил Хелье, хмурясь.

— Это за прошлое и за будущее.

— Я у тебя на службе не состою.

— Поэтому я и плачу тебе, и даже не я, но…

— Понял.

— До поры до времени. Друг мой Хелье, ты очень меня сегодня выручил, очень. Я твой должник на всю жизнь.

Теперь еще и этот, подумал Хелье. Толку от этих должников.

— Я дам тебе знать, — сказал он, пряча кошель, — как в Корсунь соберусь. Не сейчас, конечно. Зиму я, пожалуй, здесь проведу. Не здесь вот, в Киеве, а там.

— Да, понимаю. Выпьешь?

— Меня Артем ждет. А впрочем, давай.

— Я тебе кое-что дам на хранение. Грамоту одну. Будет возможность — передашь по назначению.

* * *

Выйдя от Александра, Хелье потопал по пустой улице. Действительно, народу в Киеве поубавилось заметно. Ждут, пока все успокоится. Навстречу ему шла миловидного вида женщина, и, проходя мимо, иронически улыбнулась. Ага, подумал Хелье. Это потому, что она думает, что я монах, а при виде монахов женщины улыбаются иронически. Он оглянулся, чтобы оценить ее сзади, и внимание его привлек вид ее арселя. Порты и понева сидели на женщине плотно, были, возможно, ей малы, и облегали очень округлый, очень аппетитный арсель. Искушение сделалось огромное. Приподняв подол робы, Хелье разбежался и влепил женщине пендель. Напуганная и возмущенная, она обернулась, схватясь за арсель. Хохоча, Хелье просился бежать, подпрыгивая и вопя истошным голосом какие-то несуразности.

— Гад такой, черняк противный, мерзавец! — раздавалось вслед.

Он бросил взгляд на Горку и настроение сразу испортилось. Что-то надо делать, подумал он. Дура с округлым арселем здесь не при чем, но если так дальше пойдет, я ведь и с ума могу сойти.

Много месяцев без женщины, недавняя платоническая слишком-близость, безответная любовь — так нельзя. Нельзя!

Словно в ответ на его мысли на улице, на которую он свернул, обнаружились сразу два хорловых терема. Помимо этого, в связи с частичным запустением города, а также, возможно, отбытием многих мужчин в войско, и, возможно, отсутствием служителей порядка, вдоль улицы тут и там стояли у стен сами служительницы хорлового промысла, заговаривающие с прохожими, улыбающиеся им, подмигивающие, а были и стесняющиеся, и краснеющие.

У Хелье не было никакого опыта общения с продажными женщинами. Он выбрал понравившуюся ему девицу лет двадцати пяти и подошел к ней.

Она оказалась профессионалкой, то есть, занималась делом своим не от раза к разу, а постоянно. Она цинично улыбнулась и пригласила его зайти в дверь, возле которой стояла.

Она оказалась хорошо, гибко сложена, очень вульгарна, отдаленно миловидна, и попросила деньги вперед. Три гривны. Хелье ничего не знал о ценах на такого рода услуги и заплатил, не торгуясь.

Она быстро сбросила поневу, не стыдясь и не заигрывая стянула рубаху через голову и, сев на ложе, непривлекательно сняла с себя сапожки и порты. В комнате было отчетливо холодно.

— Ну? — сказала она, лежа на грязной холщовой подстилке, грязными пятками к нему. — Иди сюда, — добавила она равнодушно.

Он подошел. Профессионалка равнодушно раздвинула ноги и одной рукой механически подвигала левую грудь, завлекая. Приоткрыла рот. Хелье почувствовал сильное возбуждение и в тоже время ощутил себя последним дураком. Круто повернувшись, он вышел снова на улицу.

Напротив по диагонали жалась к стене и застенчиво улыбалась девушка лет двадцати двух с низкой талией и не очень красивым лицом, чем то напоминавшим — да, пожалуй, именно Марию. Хелье быстро пересек улицу.

— Сколько? — сразу спросил он.

— Одна гривна, — сказала она, улыбаясь и пряча глаза.

— Где?

— Там дальше, за углом.

— Идем.

Она пошла впереди, а он следовал за ней, провожаемый насмешливыми взглядами служительниц. А ведь я, кажется, порчу монахам репутацию, подумал он. Что ж. Тут уж ничего не поделаешь.

За углом оказался небольшой дом, явно семейный, не предназначенный для случайных любовных утех, и пустой. Девушка вошла внутрь, впустила Хелье, и заперла дверь на засов. Помещение состояло из трех комнат и одной кладовой, в которой наличествовал широкий ховлебенк. Здесь недавно топили, было тепло. Почему-то девушка провела его именно в кладовую.

— Садись, — застенчиво сказала девушка.

— Как тебя зовут? — спросил Хелье, стаскивая с себя робу.

— Лучинка, — ответила она.

Врет, подумал Хелье.

— А ты монах? — спросила она, уставившись на сверд.

— Нет, это так, вроде игры, — объяснил Хелье, отвязывая сверд. — Не обращай внимания.

Он положил сверд на пол. Лучинка заперла дверь кладовой на засов. Может быть, в доме был кто-то еще? Вроде нет. Слабый свет проникал через щели в двери. Места было мало, любую из стен можно было достать рукой, стоя посередине, но почему-то именно от этого возникло ощущение небывалого, звериного уюта.

— Плата, — вспомнила Лучинка.

Она нечасто этим занимается, подумал он, доставая кошель.

— Вот гривна, — сказал он.

Лучинка стала раздеваться неспеша, сняла с себя сперва сапоги, поневу, порты, и только после этого шерстяную накидку и рубаху, и осталась совсем голой перед Хелье, не очень его стесняясь. Видимо, здесь она чувствовала себя на своей территории. Тело у нее было тяжеловатое, округлое, но талия наличествовала. Груди слегка отвислые. Плечи пухлые. Роста среднего. Пепельно-соломенные волосы заплетены в тугую косу.

Хелье развязал гашник, стащил рубаху через голову, уронил порты к икрам, и сел, как она просила. Лучинка подошла к нему вплотную, по-деловому поставила одно колено на ховлебенк, взялась за плечи Хелье, водрузила второе колено с другой стороны его бедер, и коснулась его животом и грудями. Он взял правый ее сосок в губы и коснулся языком. Тело и кожа Лучинки источали уютное, очень мягкое тепло. Поводив бедрами, Лучинка медленно, с некоторыми усилиями, наделась ему на хвой и плавно задвигалась вверх и вниз. Упираясь спиной в стену, Хелье обхватил руками мягкие крупные ягодицы. Он посмотрел ей в лицо. Лучинка улыбалась, глаза ее не были закрыты, в них не было страсти, но происходящее ей, не то, чтобы нравилось, но было, вроде бы, приятно. Слегка. Наверное, это потому, что я не какой-нибудь старый потный похабный боров, подумал Хелье, придерживая Лучинку, не давая ей двигаться слишком быстро. Она не хмурилась и не возражала. Она была недостаточно возбуждена, иногда ему было больно, но почему-то очень приятно. И было жалко, когда, слишком скоро, наступил оргазм — не очень сильный, вопреки ожиданиям. Хелье даже не замычал, а только задышал чаще и прижался лицом к правой груди Лучинки.

Подождав, пока он перестанет дергаться, она слезла с него — приподнялась и ступила на пол. И потянулась за рубахой.

— Подожди, куда же ты спешишь, — сказал он.

— Время дорого, — объяснила она.

— Ты ведь будешь там стоять и ждать кого-нибудь. А я уже здесь.

— Здесь? А. Ты хочешь еще?

— Ну да.

Она улыбнулась лучезарно.

— Понравилось? — спросила она.

— Очень, — признался он.

Он сунул руку в кошель и вытащил сразу три гривны. Она искренне, без излияний, его поблагодарила, спрятала куда-то деньги, и затем повторила все те же движения, что и в первый раз — встала сначала одним круглым нежным коленом, а потом другим, на ховлебенк, потерлась о Хелье мягкой теплой грудью и животом, будто ритуал какой-то рутинный выполняла, но он тем не менее был ужасно всем этим возбужден. На этот раз дело пошло лучше, без спешки и преждевременности, и вскоре Лучинка начала слегка стонать. Притворяется, подумал Хелье. А может и нет. А какая разница?

Действительно, в случае Лучинки, разницы не было никакой. На большее рассчитывать не приходилось, а то, что происходило, было в самый-самый раз, и очень приятно, очень уютно, очень тепло. Хелье переполняла нежность. Он провел рукой по мягкой спине Лучинки, нащупал ленту, развязал ее, и в несколько движений расплел тяжелую соломенно-пепельную косу. Волосы у Лучинки были такие же мягкие и уютные, как ее тело. Хелье гладил их, восхищаясь, и ужасно хотел Лучинку поцеловать. И поцеловал, притянув к себе, заставив ее чуть согнуться. Губы у нее оказались мягкие, а язык прохладный. Она совершенно не была похожа на Марию, с чего он взял! А даже если и была похожа, то представлять себе сейчас Марию, как он рассчитывал изначально, было бы глупо — у Лучинки были свои немалые достоинства. Прижавшись губами к ее шее возле ключицы, Хелье снова пережил выброс семени. Он был почти удовлетворен. Он бы остался еще, или заплатил бы Лучинке за весь день, и они пошли бы куда-нибудь поесть, а потом сняли бы комнату в каком-нибудь кроге, но в заведении при торге ждал брат Артем, и ждал давно. Нельзя бросать попутчика. Хелье оделся, привязал сверд, натянул робу, и Лучинка тоже оделась.

— Выйди ты первый, — сказала она.

И тут она сама поцеловала его — в щеку. И он тоже ее поцеловал. В щеку.

И вышел.

Брат Артем был основательно пьян, приглашал Хелье выпить вместе с ним, клялся ему в симпатии и дружбе, и не желал никуда идти, но Хелье настоял. Ветер был вовсе не попутный, Хелье боялся один расправлять парус, взялся за весла, и пошел на север, стараясь держаться линии, где течение не такое сильное — как ему казалось. К концу путешествия мускулы будут огромные как у Дира, подумал он неодобрительно, а руки в мозолях. Брат Артем распевал какой-то греческий церковный гимн, привалившись к борту. Вскоре он уснул.

День выдался особый. Хелье только что исполнилось двадцать лет.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ШЕСТАЯ. ДИПЛОМАТИЧЕСКИЕ УСИЛИЯ

В Киев его тянуло ужасно, и рано или поздно, понял он, он туда поедет — если не примет какие-нибудь меры. Любеч — в противоположной от Киева стороне, и Ярослав зачем-то хочет меня видеть. Это лучше, чем просто бездействие. Это отвлечет. Может быть.

Он пришел к игумену Иоанну и сказал, что будет отсутствовать неопределенное время. Игумен налил в кружки бодрящего свира и они выпили.

— Не горюй так, — напутствовал игумен. — Может, все обставится.

Образуется, понял Хелье.

— Может быть, — ответил он. — А скажи мне, игумен, любил ли ты когда-нибудь?

Игумен улыбнулся греческими своими зубами, хлебнул бодрящего свира, и сказал так:

— Конечно любил, я ведь в степени смысла сын Эллады.

— Но потом ты решил, — развил Хелье эту мысль, — что любовь — суета.

— Нет, — игумен покачал головой, неодобрительно смотря в кружку. — Брату кружкомою голову надо отдернуть. Плохо моет.

— Но если не суета, то как же?

— Если тебе отвечают взаимно, то не суета. А если не отвечают — суета.

— Тебе не ответили?

— Почему же? Ответили.

— Но ведь ты монах.

— Сейчас да. А тогда я не был монах.

— А почему ты стал монахом?

— Призвание.

— Ничего не понимаю.

— И не надо. Что бы я тебе сейчас не молвил, все поймешь превратно, во вред тебе.

— А Бог справедлив?

— А?

— Справедлив ли Бог, игумен?

Игумен помолчал некоторое время.

— Думаю, что в степени смысла — да, — сказал он. — И еще думаю, что Он на лодке катается много, очень любит.

Оба засмеялись.

— Но я серьезно спрашиваю, — попытался возмутиться Хелье.

— Я, Хелье, сын мой, уже выбрался из возраста, когда народ серьезно спрашивает и отвечает.

— Устал?

— Нет. Просто убедился, увидел доказательства, что серьезно спрашивают глупости. Не всегда. Почти всегда. И сердце мое переполняется жалостью, когда я думаю, сколько пришлось толер… терпеть Наставнику… то есть, Учителю… которого постоянно серьезно спрашивали. Он им молвит о Царствии Небесном, а они спрашивают, как обмануть соседа или привести жену в повиновение безусловное. В Киеве есть парень местный, десять годов всего, у Ипполита учится, зовут Илларион. Знаешь?

— Знаю очень хорошо.

— Он знаменит в киевской церковной администрации тем, что поставил всех на тупик вопросом про пряники.

Хелье засмеялся.

— Вот ты видишь, — сказал Иоанн. — Ты смеешься, а не серьезнишься. Из этого я могу заключить, что вопрос про пряники важен более, чем многие серьезные вопросы.

— А что за вопрос? — спросил Хелье.

— Почему дети не получают пряников, если они поступают не как велит им владыка Ипполит, но по совести? Если перевести это на более… доставательный?… нам язык… нет, не доставательный…

— Доступный, — подсказал Хелье.

— Корректно. Доступны. Если перевести, на более доступный взрослым людям, то вопрос есть так — почему церковная администрация считает, что покупка детской души за пряники — не такой большой грех, чем покупка взрослой души за деньги? То есть, у каждого священнослужителя есть долг наперед администрации. Но ведь есть еще и долг христианина, а он важнее. Думаешь?

— Да ну, — сказал Хелье. — Все это глупости. Просто Илларион сластена и за пряники готов на все.

— Точнейше, — подтвердил Иоанн. — Но ведь пряники, сравнение с другими — очень невинная страсть.

Хелье помрачнел и побледнел. Да, подумал он. Тут он прав. Куда мне до Иллариона, Илларион по сравнению со мною — святой.

— Благослови меня, святой отец, — попросил он.

— Это всегда. Не откажу.

* * *

Брат Артем перевез Хелье на другой берег Днепра. Обнялись. В дорогу брат Артем дал Хелье краюху хлеба и огурец, хотя дороги-то было полчаса обычным шагом.

— Не очень там, в миру, буйствуй, — наставительно произнес брат Артем. — А как припечет, закручинишься, так всегда пожалуйста к нам. Не обидим. И вот еще что. Игумен велит, чтобы робу-то ты мне отдал, потому ты нам… э…

— Порчу репутацию, — сказал Хелье. — Это он прав.

Тут же на берегу он скинул робу, натянул шерстяную рубаху, купленную в Киеве, и закутался в сленгкаппу. Брат Артем перекрестил его и поехал обратно через Днепр.

Легкий мороз раздражал ноздри. Хелье следовал к Любечу маршевым шагом, напевая какую-то глуповатую песенку, слышанную им в Корсуне. Все дальше и дальше от Киева. С каждым шагом все дальше.

Показался холм с детинцем на вершине. Все как у взрослых, подумал Хелье, детинец вон, стенка, башенки, терем. Церковь еще не управились построить, ну да это не беда, славянские территории велики, поэтому время течет медленнее.

На подходе к холму его окружили всадники — восемь человек. Он схватился было за сверд, но в него целились из трех луков.

— Наконец-то! — сказал Эймунд, спешиваясь. — И как вовремя! Не бойся, здесь тебя никто убивать не будет. Веревку мне.

Один из всадников, наклонившись с седла, протянул ему веревку, но Хелье решил, что как только этот гад, любовник Марии, протянет руку за его, Хелье, свердом, он перережет ему глотку, а дальше — пусть с ним делают, что пожелают.

— Тебя нужно показать князю, — доверительно сказал Эймунд, приближаясь. — А, плотник? Думал ли ты, что такая честь тебе выпадет — сам Князь Новгородский назначит тебе наказание. И в твоих силах облегчить участь свою. Для этого…

— Новгородский? — переспросил Хелье.

— Молчи, подлец. Давай сюда сверд.

Левой рукой Хелье медленно вытащил сверд вместе с ножнами из-за пояса и протянул его Эймунду поммелем. Эймунд передал оружие одному из конников.

— Руки вперед, — сказал он.

Хелье протянул вперед руки, и Эймунд связал ему запястья, а конец веревки намотал на луку своего седла, после чего он стукнул Хелье кулаком в скулу, и сигтунец рухнул на землю.

— Это в счет будущего, — неопределенно произнес Эймунд.

Они было поехали в гору шагом, как вдруг с реки раздался чей-то басовитый голос:

— Ого-го-го-го-гооооо!

Всадники остановились и обернулись. Ладья шла точно поперек течения, явно нацеливаясь на Любеч.

— Посол от Великого Князя к посаднику новгородскому! — раздалось над рекой. — Пленника везу менять, хорла еть!

— Так, — сказал Эймунд. — Ларс, — обратился он к одному из конников. — Скачи за князем, быстро.

Ларс ринулся вверх по склону, к детинцу. Ладья приблизилась, заскочила килем на берег, и Дир в роскошной сленгкаппе выпрыгнул из нее и потянул за веревку связанного Рагнвальда. Эймунд побледнел от ярости.

— Где там наш поляк? — спросил Дир делово. — Меняю его вот на этого… Э! Хелье! Чего это они тебя, заметь, связали?

— Мучители они, — объяснил Хелье. — Смысл жизни у них — мучить людей. Ежели за целый день никого не свяжут — звереть начинают, на людей кидаться.

— Ага, — понял Дир. — Ну, ничего, я и тебя увезу вместе с поляком. Развяжите его.

— Ты глуп, — сказал ему Эймунд, сдерживаясь. — И я с тобою еще посчитаюсь.

— Ты мне зубы не заговаривай! Развязывай Хелье.

— А, его зовут Хелье?

— Да. Развязывай.

— Такого уговору не было.

— А уговору пока что вообще нет.

— Не меняют двух на одного.

— А я меняю.

— Тебя послал Святополк.

— И что же?

— Послы выполняют волю пославших их, не более.

— Ничего, ничего, — заверил его Дир. — Не бойся. Выполним и перевыполним.

— Эймунд… — сказал Рагнвальд.

— А ты заткнись, — велел ему Дир. — Развязывай Хелье, Эймунд, не то я сейчас твоего дружка мучить буду, кости его варангские ломать по одной. Ну? — он притянул связанного Рагнвальда к себе.

— Не имеешь права! — крикнул Эймунд. — Не смей! У тебя поручение и приказ!

— А я срал, — сказал Дир.

Взяв Рагнвальда за плечо и кисть, он сделал движение, и Рагнвальд взвыл.

— Эймунд! — крикнул он.

— Хорошо, постой, — попросил Эймунд.

— Развяжите мне руки, — потребовал Хелье. — Я не собираюсь никуда идти. Мне нужно видеть князя.

— Не торгуйся с ними, Хелье, — покровительственно сказал Дир. — Я здесь, и, стало быть, все в порядке. Ежели очень нужно, то я их тут, заметь, всех просто покрошу в кубышки.

Все эймундовы всадники были люди бывалые и смелые, но Дир был очень большой, а говорил спокойным убедительным басом. Кто знает — вдруг действительно покрошит? Вон ручищи какие здоровенные.

Эймунд ножом разрезал веревку, связывающую запястья Хелье и с раздражением снял конец ее с луки седла. И стал наматывать его на локоть.

Наверху открылись ворота и Ярослав, сопровождаемый Ляшко и Жискаром, стал спускаться вниз на белом коне. Белый конь — дань тщеславию, подумал Хелье.

Племянник Болеслава сидел позади Жискара на крупе. Подъехав к живописной группе, Ярослав сделал приветственный знак рукой. Все поклонились. Дир поклонился тоже и, взяв Рагнвальда за шею, пригнул его к земле. Ярослав закусил губу, пряча улыбку, зато Хелье засмеялся искренне, и все к нему повернулись.

— Не обращайте внимания, — сказал он. — Это я так. Все очень мило и как подобает в случаях.

Он опять засмеялся.

— Позволь, да ведь я тебя знаю! — удивился Ярослав, глядя сверху вниз из седла.

— Это, князь, тот самый плотник, о котором я тебя рассказывал, — тихо сообщил Эймунд.

— Да? Что ж. Ну, посол, вот тебе пленный, отдавай нам Рагнвальда.

— И второго я тоже возьму, — сказал Дир.

— Дир, не надо, — попросил Хелье.

— Надо. Честное слово — надо. Святополк будет к тебе милостив. Будешь служить у меня под началом. Много я с тебя не потребую, не бойся.

Хелье так возмутился, что не нашелся, что ответить.

— Нет, — сказал Ярослав. — Такого уговору не было.

— А уговору… — начал было Дир, и повторил бы весь монолог до конца, включая кубышки, если бы Хелье не прервал его:

— Я остаюсь, Дир.

— Остаешься?

— Здесь.

— Но зачем?

— Так надо.

— Тебя убьют.

— Вряд ли. Бери пленного и езжай.

Он попытался подмигнуть, но глаз болел.

— Вон у тебя под глазом как вспухло, — заметил Дир.

— Это мой личный счет, — сказал Хелье. — Мне и платить.

Эймунд криво улыбнулся.

— Не желаю я, — заупрямился Дир. — Хорошо, не хочешь ко мне под начало — не надо. Но поедем вместе. А?

— Я хотел бы… — сказал Ярослав.

— Помолчи, князь, — сердито перебил его Дир. — Я этому человеку жизнью обязан. А тебе — ничем. Помолчи.

Ярослав сузил глаза. Это было все, что он мог сделать в данный момент. В его распоряжении было полтораста воинов. На противоположном берегу ждали команды тысячи ратников.

— Дир, бери пленного и езжай, — сказал Хелье строго. — Меня не убьют. Не такие дураки.

— А! — что-то понял Дир. — О! — он прищурился заговорщически и улыбнулся. — Ладно. Тогда ничего. Тогда я поеду. Вот вам ваш Рагнвальд. Поляка давайте сюда.

Когда ладья отошла на достаточное расстояние от берега, Ярослав спешился и подошел к Хелье.

— Второй раз ко мне едешь, и второй раз цели не достиг. Понятно, почему ты отказался ехать с послом.

— Почему же? — нагло удивился Хелье.

— Потому что второй провал тебе бы не простили. Решил стать перебежчиком. Ты не дурак, поэтому наверняка что-то знаешь. С пустыми руками ты бы не сунулся ко мне, скорее бы с послом поехал и попытался бы убежать, не доезжая до другого берега. Говори.

— Что говорить?

— То, что мне нужно знать.

— Продажных женщин обижать стыдно, — сказал Хелье.

— Это ты к чему?

— Я сказал то, что тебе нужно знать. Не знаю, знал ли ты это раньше. Но знать нужно.

— Ясно. Хватит. Привяжите ему камень потяжелее и скиньте в реку, — сказал Ярослав.

— Не спеши, князь, — тихо посоветовал Жискар.

— Не вмешивайся, — огрызнулся Ярослав.

— Так-то ты людей к себе приглашаешь, князь, — заметил Хелье. — Вот оно, твое гостеприимство. Шлешь приглашение, приглашенный приходит, а ты ему камень на шею. — Он представил себе Гостемила в этой ситуации и добавил: — Как это с твоей стороны вовсе не элегантно!

— Приглашение? Друг мой, — сказал Ярослав, — я не приглашаю к себе наемных убийц. Иногда, увы, они приходят сами, без приглашения.

— Что и доказывает, что я вовсе не наемный убийца, ибо меня ты пригласил.

Ярослав вставил ногу в стремя.

— Чего ждете? — спросил он.

— Князь, — сказал Жискар.

— Ну?

Жискар кивком указал ему на Хелье. Ярослав обернулся. Сигтунец протягивал ему какую-то грамоту. Князь вынул ногу из стремени.

— Это что?

— Приглашение.

— Кто же его написал?

— Ты сам, кто же еще, — сказал Хелье.

Ярослав приблизился и взял грамоту из руки Хелье. Прочел.

— И что же? — спросил он мрачно.

— Это ведь ты писал.

— Я. Но адресовано приглашение вовсе не тебе. Его перехватили.

— Не мне?

— Нет. Вот, посмотри, — он повернул грамоту текстом к Хелье и указал пальцем на слово. — Написано — Хелье. Не будешь же ты утверждать, что Хелье — это ты.

— Почему же. Буду.

— Ты — Хелье?

Хелье кивнул.

Ярослав потрогал бороду. У великих мира сего этот жест означает державные раздумья.

— Кто может это подтвердить? — спросил он.

— Тот, кто доставил мне эту грамоту.

— Я могу, — сказал вдруг Ляшко.

Ярослав круто обернулся.

— Он Хелье, — сказал Ляшко. — Я его видел несколько раз в Римском Кроге.

— Это ничего не меняет, — сказал Эймунд. — Впрочем, посол этот… тоже его только что так назвал. Но все равно не меняет.

Ярослав оборотился к Эймунду.

— Нет, не меняет?

— Нет.

Ярослав обвел взглядом воинов. Взгляд его остановился на всаднике со свердом в руках и другим свердом у бедра.

— Верни сверд, — потребовал он.

— Князь… — предупреждающе произнес Эймунд.

Ярослав поднял руку по направлению к нему, и Эймунд умолк.

— Пойдем в детинец, поговорим, — сказал Ярослав.

* * *

В гриднице князь сел на лавицу, а воеводы встали полукругом. Князь поманил Хелье к себе, и Хелье оказался в центре полукруга, состоящего из Ляшко, Эймунда, Рагнвальда и Жискара. Хелье понравилась склонность Ярослава к театральности.

— Итак, — сказал Ярослав, — я ошибся. Я мог бы сказать — меня дважды ввели в заблуждение. Но это было бы полуправдой. Заблуждение — та же ошибка. Правитель не должен позволять вводить себя в заблуждение, тем более дважды. Но все мы люди, и все мы ошибаемся. Ответь — ты тот самый Хелье, который ездил в Константинополь?

Хелье кивнул.

— И тот самый, который присутствовал у реки Скальд?

Хелье снова кивнул. Эймунд оскалился.

— И в Вышгороде бывал, в окна лазил?

Хелье пожал плечами.

— Ты действительно прибыл в Новгород с предложением от конунга Олофа?

— У тебя превосходная память, князь, — заметил Хелье.

— Приношу тебе мои извинения, — сказал Ярослав. — Сердечно прошу тебя меня простить.

Ляшко, Жискар и Рагнвальд переглянулись, а Эймунд вдруг просветлел. Какой блистательный дипломатический ход, подумал он. О, я сделал очень правильный выбор! Князья, конунги — как дети малые, надуют щеки и ни за что свою вину ни перед кем не признают, разве что на плахе или под пытками. А этот взял и попросил прощения — у сопляка тощего безродного! Не сегодня-завтра он себе, князь наш, весь мир подчинит. Этот сопляк расплылся — эвон как, он уже любит Ярослава без памяти, он готов жизнь за него отдать. А ведь сопляк — парень крепкий, целеустремленный, целый день я с ним торчал у Скальда, а он помогал, показывал — и хоть бы бровь дрогнула. И сам же уволок Бориса на плече. И вот Ярослав его без всяких усилий очаровал. И ведь знал, перед кем извиниться! Ляшко вот князь будет без всякой провинности пилить, просто так, от плохого настроения, и никогда прощения не попросит, если не прав — потому что Ляшко никогда такой жест не оценит. А сопляка Хелье он купил сейчас, у всех на виду, всего, с потрохами. Это замечательно. Пусть он подчинит себе мир — я ему помогу, конечно же, еще как помогу! А когда подчинит, я буду править миром от его имени. Очаровывать он умеет и любит, а для правления деятельного слишком мягок и рассудителен. Поэтому в Хольмгарде есть Житник. А в мире вместо Житника буду я.

— Вот и Эймунд мне говорит, что конунг Олоф не прочь выдать замуж дщерь свою, — сказал Ярослав. — Впрочем, с тех пор, как ты мне это предложил, много времени прошло. Но если ты свое предложение сейчас подтвердишь — что ж, поедем в Сигтуну. Не откладывая.

Рагнвальд выставил вперед правую ногу.

— Ты хочешь что-то сказать? — спросил Ярослав.

— Да. — Рагнвальд расправил плечи. — Не ко времени это, конунг. Это поссорит тебя с Норвегией.

— Рагнвальд, запахни рот, — велел ему Эймунд.

— Я…

— Рот запахни. — Он повернулся к князю. — За Норвегию отвечаю я. Не бойся, не поссоримся.

— Я и не боюсь, — уверил его Ярослав. — Что ж. Завтра же утром едем.

— Нет, — сказал Рагнвальд.

— Рот…

— Князь, она некрасивая, и девочка совсем.

Возникло неловкое молчание.

— Это межгосударственный брак, — попытался спасти положение Жискар. — Мон сюзерен, не обращай внимания на.

Не слушая его, Рагнвальд повысил голос:

— Князь, я видел, как к тебе по ночам, здесь, ходит женщина!

Неловкое молчание стало еще более неловким.

— И что же? — спросил наконец Ярослав.

— Ты — обыкновенный мужчина.

На это ответить было нечего. Ярослав ничего и не ответил.

— Она совсем девочка, — упавшим голосом повторил Рагнвальд.

Не вставая, Ярослав подтянул одну ногу, поставил ее на лавицу, обхватил рукой, а подбородок положил на колено, и воззрился на Рагнвальда, ожидая, что, может быть, он еще что-нибудь скажет.

Рагнвальд шагнул к князю, как шагают мужчины, желающие сказать своим соперникам несколько угрожающих слов тихим зловещим голосом прямо в лицо. Хелье и Эймунд, ближе всего стоявшие к князю, одновременно заступили Рагнвальду путь.

— Пропустите, — потребовал Рагнвальд.

— Назад, — сказал Эймунд.

Рагнвальд отступил и положил руку на рукоять. Два сверда одновременно сверкнули, выхваченные из ножен. Хелье и Эймунд прошли подготовку в одной и той же школе.

— Не беспокойтесь, дети мои, — сказал Ярослав. — Рагнвальд не собирается меня убивать. Речь идет о его двоюродной сестре, и он просто обеспокоен ее благосостоянием и желает видеть в ее будущем муже человека достойного. Женат ли ты, Рагнвальд?

Рагнвальд затравленно посмотрел на князя.

— Нет, — пробормотал он. — То есть, да. То есть…

— На собственном примере убедясь, что такое постоянно отсутствующий муж — он даже не помнит, женат ли он — Рагнвальд не хотел бы, чтобы его родственница находилась в том же положении, что и его собственная жена, — сказал Ярослав. — Видимо, ему нужны уверения в том, что ничего подобного допущено не будет. Дети мои, оставьте нас вдвоем.

Поколебавшись, Ляшко и Жискар двинулись к двери.

— Дай мне свой сверд, — приказал Эймунд Рагнвальду.

Рагнвальд молчал. Хелье, стоявший рядом, был согласен с Эймундом. Они ждали.

— Не нужно, дети мои, — Ярослав улыбнулся. — За меня не беспокойтесь.

— Князь, — сказал Хелье, — этот человек…

— Идите, — строго велел ему Ярослав.

Когда они остались одни,

— Рагнвальд, — сказал Ярослав, — знаю тебя, как мужа храброго и достойного. Бывают в жизни порывы и страсти, но они приходят и уходят, а достоинство непреходяще. Поэтому я уверен, что никогда не бросишь ты тень на доброе имя своей родственницы. В приданое Олоф дает Ладогу — возьми ее себе. Поезжай туда прямо сейчас, построй себе там дом, детинец, городище — все, что захочешь. И никогда — никогда — не смей показываться мне на глаза.

Рагнвальд сжал зубы. На скулах заходили у него желваки.

— Ты, князь, жесток, — заметил он. — Но и в твоей броне есть бреши.

— Есть, — согласился Ярослав. — Поэтому говорю тебе открыто — упаси тебя Создатель, Рагнвальд, вместо Ладоги поехать в Хольмгард к Житнику и договариваться там с ним о чем бы то ни было.

Рагнвальд опустил голову. Он сразу понял, откуда Ярославу известно про этот альтернативный план.

— Ты написал ему, — сказал Ярослав. — Это было очень неосторожно с твоей стороны. И твое счастье, что грамоту перехватили и доставили лично мне. Есть люди на свете, которые даже рады, что они ниддинги, которые умеют как-то с этим жить. Например, Эрик Рауде. А ты, Рагнвальд, не сумел бы. Тебя очень беспокоит собственный престиж, и мнение о тебе посторонних людей.

Рагнвальд мрачно смотрел на князя.

— Что ж, — сказал Ярослав. — Был у дочери конунга и другой кузен, племянник самого конунга. Лет на пять ее старше. Они вместе росли. Что подумает она, когда узнает, что ты женат на убийце ее любимого кузена?

Глаза Рагнвальда, и без того круглые от природы, округлились еще больше. Отрицать бессмысленно — Ярослав явно слишком хорошо осведомлен.

— Откуда тебе это известно? — спросил он на всякий случай.

— А как ты думаешь.

— Эймунд, — понял Рагнвальд.

Ярослав промолчал.

— Я убью ее! — сказал Рагнвальд.

— Это ничего не изменит.

Рагнвальд стоял перед Ярославом понурый, уже не яростный, уже не безумный.

— Что же делать, — пробормотал он растерянно.

— Ехать в Ладогу.

* * *

Степь бескрайняя, степь равнодушная, только звезды светят огромные, и очень холодно. Гуляет ветер по степи, поддувает то сбоку, то сзади, а то в лицо. Противно зимой в степи.

Но ничего не поделаешь.

Две женские фигуры продвигались, подвывая ветру, поскуливая, но упрямо и неуклонно — на запад.

Богатый печенег, оказавшийся на поверку мужем неласковым, надменным, уехал сражаться под Любеч, оставив женщин своих на попечение престарелой своей матери, и жизнь Анхвисы и Светланки стала совершенно невыносимой. Старуха оказалась бойкая, злобная и коварная. Она и при хозяине, сыне своем, спуску женщинам не давала, все тыкала крючковатым грязным своим пальцем, все сверкала маленькими, кровью налитыми глазками, все требовала, чтобы муж их наказывал, а он ее слушался, и когда маленькая Светланка, поддерживаемая большой Анхвисой, заявляла о правах и протестовала, всегда становился он, подлец, на сторону грязной подлой своей матери. А как хозяин уехал, и вовсе разошлась старуха мерзкая, все кричала на них, все ей было не так, и лезла даже драться, и кнутом охаживала.

— Подстилки, шлюхи славянские! — кричала она хрипло. — Вот я вас, проклятое семя!

Выгоняла их спать под открытое небо, а сама храпела и пердела в шатре. Отгоняла их от стола, когда соседки-печенежки, сжалившись над долей соломенных вдов, приносили им поесть. Махала кнутом, каким погоняют лошадей, норовя попасть по груди, по шее, по лицу, по икрам. Наступала им на ноги, царапалась. Не мылась она никогда, и от нее отвратительно пахло. И пришлось Светланке с Анхвисой в одну прекрасную ночь, как стала старуха их гнать опять из шатра под звезды, придушить слегка свою мучительницу. Не до конца. Анхвиса села на старуху сверху, чтобы та не дергалась, а Светланка врезала ей пару раз, выбив последние зубы. После чего они старуху связали, заткнули ей рот тряпкой, взяли с собой в мешок столько золота, сколько можно было нести не особо утруждаясь, и ушли в степь.

Всю ночь они шли, дрожа от холода, не смея остановиться, и не зная, как далеко еще нужно идти. Когда начался рассвет, они увидели, что идут не на запад, но на северо-запад, и, поспорив немного о географии и астрономии, все-таки сменили направление. Погони не было. Ветер стих. Потеплело.

— Нет уж, с печенегами больше не связываемся, — сказала Светланка. — Дикий народ.

— Может, обратно к Диру? — спросила Анхвиса.

— Вот еще! Во-первых, он нам никогда не простит, что мы от него ушли. Сделает только вид, а потом всю жизнь пилить будет и насмехаться. И издеваться. А во-вторых, с ним опять нужно будет мотаться по весям, надоело. Нужно найти богатого домоседа, ласкового. У меня есть один на примете, в Киеве. Мы ему понравились как-то, он целый день с нас глаз не спускал. Не помнишь?

— Нет.

— У тетки Доробы.

— А! Кряжистый такой?

— Точно. Не слишком большого ума, и это хорошо, и он, вроде бы, добрый. И дома устраивает всякие вечеринки, приемы. Вот было бы здорово, а? Просто охвоительно было бы. Ну, если подвернется кто из знати, тогда еще лучше.

— Дир был из знати.

— Да ну тебя! Дир и Дир. Какая это знать — ростовская! Знать бывает в Киеве. На худой конец в Новгороде.

— Эти, пожалуй, на нас не позарятся, — объяснила Анхвиса.

— Это почему же?

— Ликами мы не вышли. Ты межиха, а я из полей-лесов. Морды у нас не знатные.

— Дура ты, Анхвиса. Не в морде дело, а в одежке.

— Сомневаюсь. Вот, помню, видела я богатую одну бабищу. Да, кстати, у той же тетки Доробы. Разодетая, расфуфыренная — Добронеге не снилось. Все на ней дорогое, камешки-сережки так и сверкают. А видно, что из простых. Сидит себе, как квашня, с ней заговаривают, а она стесняется и грудь свою мнет. А почему? Ликом не вышла. Лик очень простой.

— Лик от окружения зависит. Когда лик привыкает к окружению, — поучительно сказала Светланка, — он сам меняется, подделываясь под окружение. Ну да ладно, дойти бы до селения какого-нибудь, не упасть бы по дороге да не околеть.

— Это да, — согласилась Анхвиса, стуча зубами.

Они одновременно остановились и бросились друг другу в объятия.

— Бедные мы с тобою бедные, — запричитала Светланка. — Несчастные, неприкаянные.

— О-хо-хо-хо, — подвыла Анхвиса.

Они поплакали и пообнимались еще какое-то время, а затем продолжили путешествие. До селения они дошли.

ЭПИЛОГ. СМОТРИНЫ

— Подведем же итоги, сын мой, — сказала Рагнхильд, повернувшись по обыкновению профилем к собеседнику. — Тиран мертв, дети его в ссоре, любимый сын, которого он хотел сделать своим наследником, тоже мертв, ты правишь в Новгороде, пока только от имени Ярослава, но Неустрашимые признают в тебе равного.

— Более того, матушка, — ответил Житник, улыбаясь.

— Вот как? Ты можешь влиять на их решения?

— Еще лучше.

— Ты хочешь сказать, что ты — их лидер?

— Да.

— Тебя избрали?

— Совершенно законно. По законам Содружества.

— А что сталось с Эймундом?

— Он впал в немилость великую.

— Не без твоей помощи.

— Признаться, да. Что делать! Таков жребий властителей.

— До меня дошли какие-то темные слухи о смерти тирана. Будто бы его долго не показывали народу, хоронили в закрытом гробу, а в Киев доставляли закатанным в ковер в санях.

Житник улыбнулся.

— Какие сани летом? — настаивала Рагнхильд.

— Не обращай внимания, матушка. Издержки производства слухов. И ковер и сани действительно были. Но не в случае Владимира.

— Что за сани?

— Стояли сани под полом. Но лошадей в них не запрягали, конечно же.

— Хорошо. Далее. Что думает Ярослав?

— Не знаю. Это уже не важно. Новгородом владею я. А Святополк владеет Киевом.

— Да, жалко Святополка. Ты все-таки очень жесток, Житник.

— Нет, просто практичен. Весь в тебя, матушка.

— Что ж. В этом месте мы скорее всего видимся последний раз. Как переместимся, я дам тебе знать. Теперь это менее опасно. Езжай, и да хранят тебя боги.

Она повернулась к нему. Ему вдруг пришла в голову мысль что, возможно, мать его вовсе не слепа, но притворяется слепой.

В Новгород Житник возвращался в глубокой задумчивости. Ярослав стал опасен.

Они дружили ранее, шутили, много путешествовали вместе, доверяли друг другу свои секреты. Ему казалось, что он знает все слабости новгородского посадника. Он, Житник, возвысился благодаря Ярославу, правил в городе от его имени, и совершенно не рассчитывал, что в слабом, нерешительном, брезгливом себялюбце, любителе редких фолиантов и одиночества, проснуться вдруг амбиции. Что он вдруг сам поедет в Киев — улаживать разрыв с отцом, к которому его все это время толкал Житник. Что под Киевом он натворит дел. И даже, кажется, узнает, что сам Житник тоже в Киеве, и тоже активен. И даже воспротивится этому. Что ж. Он сам напросился. И он получит сполна. Его не устраивала роль дорогой игрушки, за которой присматривают и с которой сдувают пылинки — пусть познает, что на самом деле есть жизнь в большой политике. Ни знание, ни жизнь не будут недолгими. Сам виноват.

В детинце Житник узнал, что Горясер дожидается его вот уже третий час.

Войдя в палаты, Житник кивнул Горясеру, скинул слегнкаппу, уселся на ховлебенк, и сказал:

— Ну?

Горясер — небольшого роста, юркий молодой человек, улыбнулся наглой улыбкой.

— Привез я вести, господин мой, — сказал он. — Интересные вести. Дорогие вести.

— Ты получишь столько денег, сколько заслуживаешь, — откликнулся Житник. — Не помню, чтобы я когда-нибудь проявил скупость, когда дело касалось твоих услуг. Ты просто негодяй и вымогатель. Говори, что за вести.

— Под Киевом наступило что-то вроде перемирия.

— Вот как?

— Святополк и Болеслав вернулись в город и там хозяйничают, и, надо отдать им должное, весьма неплохо. Один из первых приказов Святополка — об устройстве публичных нужников и системе стоков.

— Ну да?

— Брезглив Святополк. А Болеслав меж тем строит монетный двор. Собирается чеканить монеты, и, поговаривают, со своим профилем. То есть, он себя считает полновластным хозяином города, а Святополка держит при себе просто из жалости.

Житник улыбнулся. Если это действительно так, то Болеслав еще более наивен, чем он, Житник, предполагал. Детей Рагнхильд недооценивать не стоит — как он, Житник, убедился на собственном опыте.

— Еще что?

— По слухам, Марьюшка завела себе нового любовника. Из какого-то знатного рода. Кажется, Моровичи.

— Моровичи? Я знаю многих. Как зовут любовника?

— Доказательств, что он действительно ее любовник, пока что нет. Зовут его Гостемил.

— Знаю такого. Не может быть. Он разве в Киеве?

— Да.

— Удивительно. Более убежденного домоседа я никогда не видел. Если это тот же самый Гостемил, которого знаю я, ему должно быть чуть за тридцать.

— Да.

— Ты видел его?

— Издали.

— Каков он собой?

— Высокий, стройный, надменная осанка, волосы светлые, нос с горбинкой, рот маленький.

— Похоже. Как меняются люди! Стало быть, надоело ему в Муроме, и решил он… Ладно, придется спросить у Неустрашимых. Что еще?

— В Киеве объявился новый городской сумасшедший. Говорит, хоронил Бориса безвинно убиенного. Убили его братья собственные, власть деля, а он его сам хоронил в Вышгороде, а Борис перед смертью очнулся и сказал ему, что хочет видеть Глеба, а ему сказали, что Глеб убит, и Борис заплакал и снова умер.

— Кто ему платит?

— В том-то и дело, что, вроде бы, никто. Я порасспрашивал народ, говорят это какой-то морковник.

— Мы заплатим морковнику и он будет говорить более связно, только и всего. Еще что?

— Ярослав покинул Любеч и едет.

— Домой?

— Нет. В Швецию.

— Что он там забыл?

— Смотрины. Он собирается там жениться.

— Ярослав!

— Да.

— На ком?

— На дочери конунга.

— Правильно, именно это я и хотел ему предложить. Но почему он не посоветовался со мной?

Горясер засмеялся.

— Что ты гогочешь, подлец? Говори.

— Он тебе больше не доверяет, господин мой.

— Совсем?

— Совсем. И когда вернется в Новгород…

— Договаривай.

— Будет трудно. Тебе.

— Что ж. Придется прибегнуть к убеждению.

— Если он не прибегнет к нему раньше тебя.

— Не посмеет, — заверил его Житник. — Кто едет с ним? Сейчас ты за ними последуешь.

— Не проси.

— А?

— Не последую, — сказал Горасер. — В городе — пожалуйста, сколько угодно. А в междугородье — слишком много открытых пространств, а вокруг Ярослава слишком много упрямого народу. Ты это знаешь, недаром ведь спросил — кто едет с ним.

— Кто же?

— Во-первых, небезызвестный Жискар.

— Вот ведь сволочь какая франкская! Кто еще?

— Ляшко.

— Несерьезно. Еще?

— Тот парень, который чуть не сорвал убийство Бориса. Хелье.

— Мне с ним пора познакомиться.

— Вы знакомы.

— Вот как?

— Помнишь, он якобы приезжал в Киев с миссией от Неустрашимых? Ты его и взял, а потом передал им обратно, чтобы они его прикончили за провал?

— Постой, постой. Тощий такой, вертлявый?

— Да.

— И это он чуть не сорвал план Эймунда?

— Он.

— Эка дела творятся. Кто еще?

— Сам Эймунд.

— Сам! А он знает, кто такой Хелье?

— Да. И не возражает. Ярослав их помирил.

Житник побледнел от досады. Пока он торчит в Новгороде, события на территориях идут своим чередом. Нет, Рагнхильд не права — из Новгорода править можно только Землей Новгородской. Если тебе хочется большего, нужен Киев.

— Как скоро он вернется? — спросил Житник.

— Ярослав? Я думаю, через месяц, полтора.

— Мы должны быть готовы, — сказал Житник. — Слышишь? Нанимай и подкупай, сколько хочешь, но мы должны быть готовы. Он ведь наверняка вернется не только с женой, но и с варангами. Приведет тысячи три, четыре. Свежих. Ты понял ли меня, Горясер?

— Понял.

— Иди.

* * *

Тридцать конников проследовали на северо-запад, мимо Новгорода, не заезжая в него. Пошел снег, восстановились санные пути. В небольшом селении у Лапландской Лужи наняли три драккара, пересекли Лужу с юга на север, и пошли вдоль берега. Балтика оказалась в ту неделю на удивление спокойной и мирной — хороший знак. Сошли с драккаров в Сигтуне.

Толстый Олаф, предчувствуя неудачу, бросил войско в Италии и с небольшим отрядом, переехав Альпы, кратчайшим путем проследовал через территории сперва Хайнриха, а затем Робера, в Ютланд. На десяти кнеррир норвежцы пересекли воды и высадились близ Сигтуны. Опоздали они всего на два дня.

Конунг Олоф принял конунга Ярислифа со свитой в деревянном своем дворце. Помимо славян, в свите Ярислифа присутствовал один неприятный норвежец, один уроженец франкских земель, и Хелье.

— Где ты пропадал все это время? — спросил Олоф, не рассчитывавший больше увидеть дальнего своего родственника.

— Ты хотел Ярислифа, вот тебе Ярислиф, — ответил Хелье. — Он хочет жениться на твоей дочери и заключить с тобою немаловажный, очень ответственный союз.

Ингегерд, присутствовавшая тут же, не проявила ожидаемого ярко выраженного интереса к жениху. Хелье отметил про себя, что она выросла и заметно округлилась с тех пор, как они виделись последний раз, а движения ее стали точнее и сдержаннее — что в равной степени можно было приписать взрослению и времени, проведенному в Старой Роще, куда, очевидно, и приезжал на свидания с нею пылкий порочнолицый Рагнвальд. Да, она вела себя сдержанно, и поглядывала на Ярислифа с недоверием, осторожно. Небольшого роста, красивый, мужественный, стройный, с длинными светлыми волосами и щегольской короткой бородой — князь, возможно, ей нравился. Возможно.

Также вопреки ожиданиям, сам конунг Ярислиф глаз не сводил со своей невесты. Едва закончив обмен любезностями с Олофом, он подошел к ней и заговорил. Она ответила. Он прокомментировал ответ. Она засмеялась и снова ответила, и теперь засмеялся конунг. Жених и невеста опоздали к ужину — гуляли в морозном вечернем саду за дворцом и болтали. Старый Олоф не верил своему счастью.

— Хелье, — сказал он. — Мы сделали с тобою огромное дело. Боюсь даже говорить, но, кажется, моя дочь может быть счастлива с этим человеком. Благодарю тебя, Хелье. Хочешь, я сделаю тебя ярлом?

— Не сейчас, — ответил Хелье. — Я должен сопровождать Ярислифа.

— Как же ты изменился, мальчик мой! Возмужал, раздался в плечах, окреп. И даже борода стала пробиваться. А одет ты просто замечательно. Где это ты такую сленгкаппу купил? И шапку?

— В Киеве, — ответил Хелье.

— Красивый небось город — Киев?

— Да.

— А где еще был?

— В разных местах.

— Эх! Ну и скрытный ты стал. Ладно. У Ярислифа ты в милости?

— Вроде бы да.

— Поговори с ним. Пусть берет Ингегерд и едет скорее. Неспокойно мне. Норвежец письмо прислал, и собирается тут скоро быть. Шестьдесят тысяч войска. Шутка ли.

— Я скажу Ярислифу.

* * *

Улучив момент, Хелье отозвал Ингегерд в сторону и, сняв с пальца перстень, надел ей.

— Ой, что это? — спросила она. — Какая прелесть! Это ты из Новгорода привез?

— Из Вышгорода. Носи или храни. Вдруг пригодится когда-нибудь.

Ни пиров, ни празднеств устраивать не стали. Наскоро составили несколько хартий, подписали их, и расстались. Крещение Ингегерд в веру константинопольскую и венчание должно было состояться в Новгороде. Помимо свиты, Ярослава сопровождали три тысячи всадников.

Когда ехали морем, Ярислиф, из приличия не севший в один драккар с Ингегерд, подозвал к себе Хелье. Они уединились у кормы.

— Похоже, ты оказал мне огромную услугу, друг мой. Мне бы хотелось тебя отблагодарить. Помимо места в войске или при мне — эти места твои, когда пожелаешь — отдельно мне…

— Да, я понимаю.

После некоторого молчания и созерцания Балтики, Хелье сказал:

— Хольмгард. Новгород. Есть такой город.

— Есть, — согласился Ярислиф.

— У самой окраины был там такой крог. Назывался Евлампиев Крог.

— Был такой, но он сгорел, — сказал Ярислиф. Город свой он знал неплохо и следил за тем, что в нем происходит.

— На том месте ничего пока не построили?

— Я долго отсутствовал, но при мне — нет.

— Если хочешь меня наградить…

— Да?

— Вели построить там церковь.

— На самой окраине? — с сомнением спросил Ярислиф.

Хелье кивнул.

Некоторое время Ярислиф внимательно смотрел на него.

— Обещаю, — сказал он.

Когда князь с невестой пересели в сани, уже в Новгородчине, показался незнакомый конник, приблизился к ним, весь в шерстяном и в латах, с лицом красным от холода, и обратился к князю по-немецки.

— Жискар, — позвал князь. — Что он говорит?

Жискар прошлой ночью в селении перепил браги, отстал от князя и войска, догонял их в одиночку пешком, и по дороге ему пришлось драться с волками и даже залезать на какое-то хвойное дерево, и он был раздражен.

— Говорит, что он посол великого императора дурных краутов, — объяснил он. — Только дурные крауты посылают послов, не знающих языка местности. — (Ярослав покраснел). — Ненавижу их. Корчевщики грязные. Говорит, у него к тебе какая-то грязная краутская корчевная грамота и он грязно хочет ее тебе вручить корчевными своими клещами. Путан бордель, везде успеют.

Князь взял грамоту из рук посланца и развернул ее. Хайнрих Второй согласен был на союз с Ярославом.

* * *

Но что же было дальше, спрашиваешь ты, читатель, в недоумении. Что сталось с новгородкой Иоанной, странное имя, которую Хелье по случаю освободил от пиратов? И кто заходит нынче к Гостемилу? И как сложилась дальнейшая жизнь князя и его невесты? А Дир? А Мария? А Эржбета? А Предслава! И что именно сталось с теми, о ком радел Александр, да и с самим Александром? И вернулся ли из путешествия Эрик Рауде?

Много, много всякого было. Терпение, читатель, терпение! Это все — следующая история. Читай ее, следующую, читатель, друг мой.

Конец романа

СЛОВАРЬ ДОБРОНЕЖНОЙ ТЕТРАЛОГИИ

Альд — мироздание

Аржа — мера длины, чуть меньше километра

Арсель — жопа (в том смысле, в каком употреблял это слово А. С. Пушкин, русский поэт девятнадцатого века)

Астеры — так называют новгородцев киевляне

Бальтирад — перевязь через плечо, в основном для носки меча, слово старофранкское (до завоевания франками Галлии).

Бжевака — новгородская придумка, предшественник сегодняшнего французского крем-брюле (взбитые желтки яиц, взбитые сливки, ваниль, мед (в последствии — сахар), верхний запеченый слой — карамель). В отличии от крем-брюле, бжевака не запекалась. Благодаря более густой констистенции, придающей ей сходство с английским кустардом (или кастардом, от custard), бжеваку можно было нарезать порционно, и ею же можно было кидаться, тоже порционно. Возможно, новгородцы добавляли в эту сласть тмин. Всё вышесказанное придумал сам автор, но, возможно, историки найдут какой-то эквивалент, ежели постараются.

Бирич — глашатай

Болярин, болярыня — люди благородного происхождения

Брошетт — куски мяса на коротком вертеле

Варанг — личность скандинавского происхождения (вне зависимости от места рождения)

Вестибулум — прихожая любых размеров в странах, сохранивших остатки влияния Римской Империи

Видоки — свидетели, в Земле Новгородской и в Киевской Руси

Викинг — воин, порвавший с окружением и посвятивший себя целиком военному делу

Волок — путь (как правило между двемя реками), по которому путешественники сухопутно передвигают (волокут) судна

Гашник — пояс

Гладиус — меч

Годарики (также Годарике) — скандинавское (больше норвежское, чем шведское) название восточно-славянских земель

Годсейгаре — землевладелец

Грамота — рукописный документ

Гривна — мера денег

Грунка — вещь, штука

Дерье — зад, в странах, на которые произвело большое впечатление наречие франков

Детинец — резиденция правителя города и области, с прилегающими постройками и дворами, обнесенная укреплениями для защиты от недоброжелюбно настроенных. Впоследствии стало употребительным слово «кремль».

Драпежник — польский вариант слова «ровдир».

Замек — замок, в Польше (Полонии)

Запона — предмет женской одежды

Зодчий — архитектор

Ильд — огонь

Каза — дом в Италии

Калита — большой кошель, либо плоская небольшая сума

Кап — корокий плащ во Франции

Кархваж — Карфаген

Кнеррир — множественное число от «кнорр»

Кнорр — торговое судно с более или менее плоским дном, в Норвегии, Дании, Швеции, Земле Новгородской, и Киевской Руси

Княгиня — жена князя

Княжна — дочь князя

Князь — правитель в Земле Новгородской и Киевской Руси

Ковши — так называют киевлян новгородцы

Конец — район города, не всегда на окраине

Конунг — правитель в Дании, Швеции, Земле Новгородской

Корзно — княжеский плащ

Корсунь — полулегендарный сегодня город в Крыму, к северу от Севастополя

Крог — заведение, где за плату кормят и поят, в Швеции, Земле Новгородской, и Киевской Руси

Крыдло — флигель, пристройка

Лапландская Лужа — Финский Залив

Мантелло — плащ в Италии и Франции

Мезон — дом во Франции

Нагрудник — часть женского туалета, надеваетя поверх рубахи и запоны.

Насущные контрибуции — так Дир переиначивает словосочетание «несущие конструкции», употребленное зодчим Ротко

Ниддинг — человек, официально объявленный изгоем в странах Скандинавии и на Руси

Палаццо — дворец, а также просто большое здание, в Италии

Пале — дворец во Франции

Панчине — скамья, в италийских землях

Пахолек — парень, в польских землях

Пегалина — новгородский кулинарный изыск, распространенный, но не очень любимый, вне пределов Земли Новгородской

Пейзан — человек, занятый полевыми работами, во Франции

Погжебач — кочерга, в польских землях

Понева — юбка

Ровдир — хищник. Часто — лев.

Рольник — крестьянин, в польских землях

Рут — дорога (во Франции)

Рю — улица (во Франции)

Сапа — монета определенного достоинства (в Киевской Руси)

Сверд — меч

Свир — алкогольный напиток (в Земле Новгородской и Киевской Руси)

Сентур — пояс (в странах, затронутых влиянием Римской Империи)

Сигтуна — столица Швеции

Скаммель — сидение (почти кресло) хорошей работы

Скога — уличная проститутка (в Киевской Руси)

Скожить — проституировать на улице

Скринда — плоская длинная тележка

Скуя — вертел

Сленгкаппа — плащ

Слотт — замок (в странах Скандинавии)

Спьен — шпион (слово, заимствованное старошведским, стародатским, и старославянским языками из древнегерманского, а в древнегерманский пришло, очевидно, из санскрита)

Стегуны под рустом — новгородское блюдо

Страда — большая дорога на территории бывшей Римской Империи

Страт — улица (во Франции, заимствовано из латыни)

Стьйор-борд — правый борт судна

Судариум — подобие шарфа или толстого шейного платка (на территориях бывшей Римской Империи)

Сунди роуст — старое йоркширское блюдо

Таврическое Море — ныне Черное Море

Толмач — переводчик

Торг — рынок

Тиун — человек, ведающий юриспруденцией

Фермье — фермер (во Франции)

Феррум — меч (из латыни)

Фейт — празднество

Фишу — шаль, накидка (во Франции)

Фрейденхаус — публичный дом (в Саксонии)

Хартия — лист (бумаги или бересты)

Хвелаш — половое сношение оральным способом. Слово используется только одним персонажем, и совершенно неизвестно, было ли оно в ходу, или придумано данным персонажем

Ховрег — факел

Хвербасина — один из новгородских кулинарных изысков

Хвест — пир

Хвита — женский половой орган (скорее всего от греческого «фита» и древнешведского «фитта»)

Хвоеволие — удовольствие

Хвой — мужской половой орган

Ховлебенк — лавка

Хольмгард — Новгород

Хорла — блядь

Хувудваг — большая дорога

Шансон де жест — героическая песня

Шез — скамья

Эйгор — поместье

Content

В. Д. Романовский-Техасец
ДОБРОНЕГА

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ. АЛЛЕГРО

ГЛАВА ПЕРВАЯ. САГА О ПОМОЛВКЕ

ГЛАВА ВТОРАЯ. СОДРУЖЕСТВО НЕУСТРАШИМЫХ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ. ЭРИК РАССКАЗЫВАЕТ БАЙКИ

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ. РАГНХИЛЬД

ГЛАВА ПЯТАЯ. ДИР

ГЛАВА ШЕСТАЯ. ХЕЛЬЕ И НОВГОРОД

ГЛАВА СЕДЬМАЯ. ОХОТА НА ВАРАНГОВ

ГЛАВА ВОСЬМАЯ. СТАРЫМ ИЗВЕСТНЫМ ПУТЕМ

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ. РОНДО

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ. СВАТОВСТВО

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ. ПРИБЫТИЕ В КИЕВ

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ. РАЗМОЛВКА

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ. ДОБРОНЕГА

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ. ПЕРЕМЕНЫ В ДОМЕ АВРААМА

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ. СНЕПЕЛИЦА

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ. КАК УСТРОИТЬСЯ НА СЛУЖБУ К КНЯЗЮ

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ. ПРИНЯТИЕ МЕР

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ. О НЮАНСАХ ЭПИСТОЛЯРНОГО ЖАНРА

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ. САМУИЛОВА РАТЬ

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ. ТЕМНИЦА

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ. КОРСУНЬ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ. ПРИБЫТИЕ В КОНСТАНТИНОПОЛЬ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ. ПЛАНЫ И ДЕЙСТВИЕ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ. ПРЯДЬ О СПАСЕНИИ

ИНТЕРМЕЦЦО

ДЕЙСТВИЕ ТРЕТЬЕ. АЛЛЕГРЕТТО

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ. СОБЫТИЯ В БЕРЕСТОВЕ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ. О ЛЮБВИ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ. ЧЕЛОВЕК ВЕРНЫЙ, НО СЛАДИТЬ С НИМ СЛОЖНО

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ СЕДЬМАЯ. ТРИ СТАРШИХ БРАТА

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВОСЬМАЯ. НУЖНЫ ДОКАЗАТЕЛЬСТВА

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ. БЛАГОДАРНОСТЬ

ГЛАВА ТРИДЦАТАЯ. ОТПИХНУША ПРОЧЬ

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ПЕРВАЯ. НОЧЬЮ ЗА ГОРОДОМ

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ВТОРАЯ. УБЕЖИЩЕ

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ТРЕТЬЯ. ОТ ЛЮБЕЧА ДО КИЕВА И ОБРАТНО

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ. К ВОПРОСУ О БАТАЛИЯХ

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ШЕСТАЯ. ДИПЛОМАТИЧЕСКИЕ УСИЛИЯ

ЭПИЛОГ. СМОТРИНЫ

СЛОВАРЬ ДОБРОНЕЖНОЙ ТЕТРАЛОГИИ