Жозефина Мутценбахер

История жизни венской проституки,

рассказанная ею самой

Предисловие издателя

Для людей несведущих различие между эротикой и порнографией не очевидно, да и не очень важно. Однако различие между ними есть, и в определенных случаях его нужно обязательно иметь в виду. Мы называем эротической ту литературу, которая отображает чувственные отношения между мужчиной и женщиной, подчиняясь законам эстетики, и описывает любовно-сексуальные чувства, тогда как порнография описывает любовно-сексуальные действия. Доводя данное определение до логического завершения, можно сказать, что эротика будит чувства, тогда как порнография будит похоть. Эротика – эстетична (сейчас мы оставим в стороне различие эстетики Прекрасного и эстетики Безобразного), порнография – физиологична; эротика – то, чем можно любоваться, порнография – то, от чего приходишь в сексуальное возбуждение. Основываясь на этих положениях, легко провести границу между эротикой и порнографией. Однако традиционное представление относит все произведения, затрагивающие область сексуальности, к некоему общему жанру без особого разграничения. Хотя внутри данного литературного потока нередко встречается то, что можно было бы назвать «анти-эротикой», расхожее мнение и это помещает в разряд эротической литературы, исходя лишь из предмета повествования – описания сексуальных отношений.

Представляемый здесь роман, открывающий трилогию о жизни венской проститутки, относится скорее к жанру порнографического, чем эротического, романа. Рассказ о жизни Жозефины Мутценбахер – это описание именно сексуальных действий, совершаемых героями, а не испытываемых ими чувств. Автор словно отбросил ненужную ему шелуху всех других событий в жизни своей героини, оставив лишь хронологию сексуального действа, превратившегося в эдакое совокупление «нон-стоп». Многие могут упрекнуть нас в том, что издавать подобные книги безнравственно. Однако не наше дело морализировать, поскольку мы в данном случае ставим перед собой совершенно иную задачу и выступаем в роли исследователей, объективно рассматривающих то или другое литературное произведение как явление социальной жизни. В этом смысле эротико-порнографическую литературу можно назвать самым точным эмоциональным срезом эпохи. Именно в произведениях этого жанра отображаются истинные нравы общества того или иного времени, ибо они показывают не фасадную, часто искусственно залакированную сторону жизни, а как раз ту повседневную и обычно скрываемую, которая налагает отпечаток на все, что делает человек в остальное время. Сокрытие всегда было неотъемлемым спутником этой стороны жизни, ибо порицание в этой сфере и по сию пору является самым сильным.

Кроме того, эротическая литература как никакая иная является «индикатором» мастерства автора – нужно быть виртуозом Слова, чтобы создавать настоящую эротическую литературу. Если в других жанрах слово является всего лишь инструментом точной передачи смысла, то в эротической литературе оно, помимо этого, является еще и средством, позволяющим читателю испытать описываемые эмоции, стать чувственно-физиологически сопричастным совершаемому на страницах действию. И тут любая «зазубрина» инструмента может уничтожить то, ради чего затевалось повествование, обрушить нарастающие эмоции читателя и вызвать у него разочарование сродни сексуальной фрустрации. Кроме того, в эротической литературе, как ни в какой иной, читатель выступает соавтором, ибо он во время чтения созидает дополнительный эмоциональный фон эротического возбуждения, позволяющий пережить волнение, которого человек может быть лишен в реальной жизни.

Как в любом жанре, в эротической литературе есть пограничные и досадные крайности, в которые впадают авторы. Это либо излишняя физиологичность в описании интимной близости, либо – бесконечные описания чувств, порой раздражающие читателя, уставшего ждать действия на фоне бесконечно длящегося томления, не позволяющего страсти найти выход, а читателю – испытать эмоциональный катарсис. И лишь те произведения, в которых соблюдено равновесие обоих подходов к отображению человеческой сексуальности – гармоничное сочетание описания и чувств, и действий – можно причислить к настоящей эротической Литературе.

Можно сколько угодно вздыхать, что автор писал так, как писал, а не иначе, однако мы имеем дело с уже свершившимся фактом. И одна из важнейших задач, стоящих перед Институтом соитологии, – публиковать тексты, чтобы читатель получил объективное представление о том, как воспринимали и описывали потаенную часть жизни в разные времена и в разных культурах.

Публикуя романы о жизни Мутценбахер, мы признаем, что они грешат уже названной крайностью: чувствам места практически не уделено, идет подробное описание сексуальных действий и лишь вскользь упоминается об испытываемых восторге, наслаждении, удовлетворении и т. п. Еще раз повторимся: мы не считаем нужным морализировать – хорошо ли, плохо ли поступали герои, мы даем возможность читателю увидеть, как вели себя люди в интимной сфере в прошлые времена и как их поведение отображалось в современной им литературе. Именно эта «консервация» времени и привела к тому, что немало романов, считающихся порнографическими, стали классическими. Это относится и к трилогии о жизни Жозефины Мутценбахер: с момента выхода в свет в 1906 году первого романа трилогии – «История жизни венской проститутки, рассказанная ею самой» – каждый год уже почти на протяжении столетия эти книги переиздаются в немецких и австрийских издательствах.

Благодаря переводу Евгения Воропаева, который сумел передать и безыскусный язык героини, и аромат эпохи, цикл романов о жизни «женщины для утех» Жозефины Мутценбахер теперь становится доступным и искушенному российскому читателю.

Соитолог Неонилла Самухина

Предисловие переводчика

к первому русскому изданию

«…да, мой дорогой, человек – всего лишь очень привязанная к мелочам бестия».

Феликс Зальтен

О, добр и ты!.. Не так ли в наше время

В сей блядовской и осторожный век,

В заброшенном гондоне скрыто семя,

Из коего родится человек.

А. В. Дружинин и Н. А. Некрасов[1]

«В чём повинен перед людьми половой акт – столь естественный, столь насущный и оправданный, – что все как один не решаются говорить о нём без краски стыда на лице и не позволяют себе затрагивать эту тему в серьёзной и благопристойной беседе? Мы не боимся произносить: убить, ограбить, предать, – но это запретное слово застревает у нас на языке… Нельзя ли отсюда вывести, что чем меньше мы упоминаем его в наших речах, тем больше останавливаем на нём наши мысли. И очень, по-моему, хорошо, что слова наименее употребительные, реже всего встречающиеся в написанном виде и лучше всего сохраняемые нами под спудом, вместе с тем и лучше всего известны решительно всем», – говорил в своё время Мишель Монтень и добавлял: «Не обстоит ли тут дело положительно так же, как с запрещёнными книгами, которые идут нарасхват и получают широчайшее распространение именно потому, что они под запретом? Что до меня, то я полностью разделяю мнение Аристотеля, который сказал, что стыдливость украшает юношу и пятнает старца».

Итак, наш почтенный читатель держит в руках книгу, в которой речь пойдёт о жизни в её физиологическом проявлении. При этом не следует забывать, что в руках у него классический роман, а не что-то другое. И прочитав этот роман, он с удивлением обнаружит, что литература не сводится к сухой фактологии, развлекательности или к занудному морализаторству. Литература богата как жизнь. А жизнь гораздо богаче литературы. На страницах романов о жизни венской проститутки Жозефины Мутценбахер речь пойдёт о разврате и о проституции. Проституция же является той социальной стороной жизни, о которой все знают и которой порой пользуются, но упоминать о которой в «приличном обществе» почему-то не принято. Интересно спросить – почему? Порнография, описывающая и изображающая указанное явление, тоже, казалось бы, находится вне рамок приличий, однако не становится от этого менее реальной (как и порождающие её проституция и половая жизнь в целом) стороной общественного бытия и приватной жизни человека. Оставляя историкам, социологам и исследователям нравственных категорий оценку причин возникновения и общественно-обусловленной роли проституции, позволим себе сказать несколько слов о порнографии как литературном жанре.

«Мировая литература останется неполной, если не причислить к ней „Фанни Хилл“, которой наша венская распутница может не без успеха составить достойную конкуренцию. Жозефина Мутценбахер исчерпывающим образом описывает тот физиологический ландшафт, который в других книгах пытаются завуалировать или оставить за рамками повествования, – пишет в своей статье литературовед Георг Хензель, и продолжает: – Наша героиня задирает обычный для той эпохи „фартук стыдливости“ и обнажает нашему взору почти всё то, что этот фартук, якобы, прикрывал. Едва ли осталось хоть одно место (прежде пуритански заменяемое троеточиями, дабы заставить читателя вообразить себе нечто большее, чем там было), которое бы она не описала с простой выразительностью, отчего отпадала всякая нужда в дальнейшей работе фантазии».

Порнографический жанр, безусловно, имеет свои культурно-исторические корни и опирается у каждого народа на общественно-социальные и национальные традиции, но апеллирует к той части человеческой сущности, которую принято называть физиологической. И апеллирует, заметим, по-разному. Например, китайская классическая поэзия, в отличие от фольклорной, совершенно исключала изображение не только физических аспектов любви, но даже эмоциональное и чувственное отражение этого проявления человеческой жизни в слове. Только дружба, дорога, пейзаж, медитация. Напротив, традиция индийская, основанная на древней мифологии, не только во всех деталях обрисовывала физиологическую область существования, но ставила её в центр религиозного и художественного внимания, тщательно и подробно разрабатывая её формы и вариации в бесчисленных памятниках культуры и объектах поклонения. В Европе вышеозначенное явление тоже возникло не вчера, а восходит к античности, когда творили Апулей, Овидий и другие. Так в поэме «О природе вещей» Тит Лукреций Кар говорил:

«Образом только людским из людей извергается семя.

Только лишь выбьется вон и своё оно место оставит,

Как, по суставам стремясь и по членам, уходит из тела,

В определённых местах накопляясь по жилам, и тотчас

Тут возбуждает само у людей детородные части,

Их раздражает оно и вздувает, рождая желанье

Выбросить семя туда, куда манит их дикая похоть,

К телу стремятся тому, что наш ум уязвило любовью».[2]

В христианскую эпоху тема эротики, особенно начиная с Возрождения, тоже не осталась без внимания. Причём имела как фольклорное, народно-бытовое проявление (немецкие народные шванки, припевы венских предместий, еврейский повседневный лексикон, русские сказки, собранные А. Н. Афанасьевым, некоторые карпатские истории и т. д.), так и художественно-литературное, связанное с творчеством профессиональных живописцев и писателей (Боккаччо, Шекспир, Гёте, де Сад, Лафонтен, фон Захер-Мазох, Пушкин, Лермонтов, Барков, Языков, Дружинин, Некрасов, Тургенев, Бодлер, Уайлд, Шницлер, Моргенштерн, Кузмин и многие другие).

«Почему бы не поставить Мутценбахер в один ряд с Артуром Шницлером?» – задавался вопросом критик одной влиятельной газеты.

Что же касается книги, которую читатель держит в руках сейчас, то здесь мы имеем дело не только с порнографией как жанром, но и с блестящей литературной мистификацией. Появление подобного рода литературы, как правило, сопровождалось всегда общественным скандалом, звучным резонансом в умах современников, всплеском критического остроумия на страницах периодических изданий и взрывами негодующего протеста со стороны той части морализирующей публики, которая не приемлет самого факта существования эротики. Книги сжигали и запрещали. Однако кроме всего прочего отличие нашей любезной героини от всевозможных языческих богинь заключается в том, что Жозефина в самом деле существовала.

Она появилась на свет во второй половине девятнадцатого столетия в венском предместье Хернальс и, прожив богатую любовными событиями жизнь, на склоне лет умерла в имении под Клагенфуртом.

Впрочем, подобные факты любителей чтения не очень заботят. А большинство исследователей данного текста сходятся в одном мнении: указанная книга принадлежит перу известного австрийского автора Феликса Зальтена, весьма плодовитого прозаика и театрального критика. Ко времени написания «Жозефины Мутценбахер» (1906) Феликс Зальтен уже создал целый ряд художественных произведений – «Мемориальная доска принцессы Анны», «Густав Климт», «Маленькая Вероника», «Крик любви», «Возлюбленная Фридриха Красивого» и многие другие. Однако свою «Жозефину» он написал анонимно, хотя уже вскоре после её выхода в свет вся читающая венская публика не сомневалась, что она принадлежит Зальтену. Это была типично венская классика, связанная с именами Артура Шницлера, Петера Альтенберга и Эгона Бара. Сам Феликс Зальтен занимал в то время пост президента австрийского ПЕН-клуба.

Наибольшую известность и славу далеко за пределами Дунайской монархии принесла ему книга «Оленёнок Бемби», экранизированная в Америке Уолтом Диснеем. Никого, кто читал книгу «Мутценбахер», не должен был миновать «Оленёнок Бемби» Зальтена в качестве обязательного чтения. И парадокс заключается в том, что оба героя этих книг – и Бемби-оленёнок, и Жозефина-распутница – имели целью своих похождений научиться у высших позвоночных свойственным тем от рождения боязни и страху.

«Но их организм не подчинился этому року, – пишет современный немецкий литературовед К. Х. Крамбах. – Они не чувствуют опасности, они игнорируют царящее в мире зло, которое является всё же основным звеном, главным компонентом морализма и доминирующих в обществе нравов. Оленёнку удаётся научиться тому, что если ты хочешь уцелеть в дебрях жизни, ты должен уметь постоять за себя и оставаться одиночестве. Воспитание принца Бемби в лесу завершается позицией героического отречения и самоизоляции.

Воспитание Жозефины Мутценбахер тоже начинается и достигает кульминации в «дебрях». Но она ищет и находит своё счастье. В каждой фазе её юной распутной жизни, в каждой позе, которую она принимает, в каждой группе, в которой она участвует, она думает только о том, чтобы получить удовлетворение и знает, как его достичь. Вместо того чтобы, – как то подобает героиням классических и ординарных романов о распутницах – погружаться в уныние и пессимизм безысходности как возмездие за порок, она действует стойко и неизменно сохраняет весёлость и жизнерадостность. Она скачет по ступеням лестницы от низкого сладострастия навстречу небу своего земного блаженства».

Она поступает так, потому что это её забавляет. Но она, естественно, и кое-что зарабатывает на этом. Она глубоко убеждена и сама пытается убедить других в том, что Жозефиной Мутценбахер стоит быть и жить. В этом нет ничего зазорного… А если такой образ жизни тому-то не нравится – пусть этим не занимается. Ни мужчина, ни женщина.

В книге «О рабстве и свободе человека» Н. А. Бердяев писал: «Не подлежит никакому спору тот факт, что половое влечение и половой акт совершенно безличны и не заключают в себе ничего специфически человеческого, объединяя человека со всем животным миром».

«Избавляя себя от одежды, ты слагаешь ли с нею свой страх? Как пропитанный ядом хитон, облекает сей страх твое тело и, приникнув к нему, отравляет, пусть ты даже на дню десять раз омовенье верши, умащая обильно несчастную плоть. В силах ль страх ты отринуть всецело хоть на два лишь пробега часов убегающей стрелки?.. А они вот способны!»[3]

Не тех ли, кто подобен венской Жозефине, имел в виду в своём стихотворении «Страх» Хуго фон Гофмансталь – другой знаменитый современник Феликса Зальтена?

«Порнография стала общественным явлением. Наконец-то умные головы уразумели, что литературное достоинство больше не следует связывать с определённым содержанием и сюжетом и даже ставить в зависимость от специфически устоявшегося способа выражения. А поскольку существует хорошая и скверная порнография, то в данном контексте можно указать на несомненный шедевр: жизнеописание Жозефины (Пепи) Мутценбахер, – писал критик Штуттгартской газеты. – С обескураживающей прямотой и подкупающей непосредственностью Пепи своим острым венским язычком выкладывает без обиняков всё, что ей бог на душу положит, совершенно безо всякой жеманности и утончённости».

* * *

Перед нами, читатель, не будем забывать, свидетельство другой эпохи. И в связи с этим любопытно было бы задаться с позиции сегодняшнего дня вопросом: «А что принципиально нового появилось в нашей жизни по сравнению с тою?» Или точнее: «Что изменилось в человеке? Стал ли он нравственнее, цельнее – или, наоборот, циничнее?» Ответ, думается, очевиден.

И, вероятно, не случаен тот факт, что сегодня сеть самых фешенебельных и шикарных борделей австрийской столицы называется именно «Josefine Mutzenbacher». Так реальная Жизнь отдает дань Литературе.

Евгений Воропаев,

Санкт-Петербург, 2004

ИСТОРИЯ ЖИЗНИ ВЕНСКОЙ ПРОСТИТУТКИ,

РАССКАЗАННАЯ ЕЮ САМОЙ

Говорят, что из молодых проституток получаются к старости хорошие богомолки. Ко мне это не относится. Я очень рано стала проституткой и испробовала всё, что только – в постели, на столах, стульях, скамейках, прижатой к голой каменной ограде, лёжа на траве, в углу тёмной подворотни, в chambresseparees,[4] в вагоне железнодорожного поезда, в казарме, в борделе и в тюрьме – вообще может испробовать женщина, однако я ни в чём не раскаиваюсь. Сегодня я уже в том возрасте, когда утехи, которые может предложить мне мой пол, отошли в область воспоминаний; я богата, я отцвела и очень часто совсем одинока. Но мне не приходит в голову, хотя я и становлюсь всё более благочестивой и набожной, приносить теперь покаяние. Из бедности и нужды, на которые я была обречена от рождения, я смогла выбраться и добилась всего только благодаря своему телу. Без этого жадного, с юных лет загорающегося любым чувственным наслаждением, в каждом пороке детства упражняющегося тела я бы окончательно опустилась, подобно своим подругам, которые умерли в воспитательном доме или зачахли истерзанными и отупевшими пролетарскими жёнами. Я же не задохнулась в грязи предместий. Я получила прекрасное воспитание, которым целиком и полностью обязана исключительно распутству, ибо оно было тем, что привело меня к общению с аристократичными и образованными мужчинами. Я на собственном опыте вскрыла и поняла, что мы, бедные, низкого происхождения женщины, не столь уж виновны, как-то хотели бы нам внушить. Я увидела свет и расширила свой кругозор, и всем этим я обязана своему образу жизни, который называют «порочным». Если сейчас я и описываю на бумаге свою судьбу, то делаю это только для того, чтобы скоротать этим часы одиночества и вызвать, хотя бы в воспоминаниях, то, чего мне недостаёт нынче. Я нахожу это занятие более подходящим, нежели исполненные раскаяния назидательные уроки, которые, вероятно, понравились бы моему духовнику, однако самой мне пришлись бы не по душе и только нагнали бы на меня безграничную скуку. А, кроме того, я нахожу, что жизненный путь подобных мне женщин нигде не описан. Книги, которые я просматривала позднее, ничего не рассказывают об этом. И, возможно, было б совсем неплохо, если бы аристократичные и богатые мужчины, которые развлекаются с нами, которые манят нас и, простодушно верят всем несусветным вещам, услышанным от нас, прочитав эти строки, всё-таки однажды узнали на примере одной из девочек, столь пылко заключаемых ими в объятия, как всё выглядит в действительности, откуда эта девочка родом, что пережила и что думает.

Мой отец был очень бедным подмастерьем шорника, имевшего свою мастерскую в Йозефштадте Mutzenbacher.[5] Мы жили далеко за городом, в Оттакринге,[6] в новом тогда ещё доме, эдакой доходной казарме, которая была сверху донизу заполнена бедняками. Все эти люди имели помногу детей, и летом слишком тесный двор уже не вмещал их ватагу. У меня было два брата, оба на несколько лет меня старше. Отец, мать и мы, трое детей, размещались в одной комнате и кухне, и, кроме того, имели ещё квартиранта, снимавшего у нас койку. Таких квартирантов перебывало у нас по очереди, пожалуй, около полусотни; они приходили и уходили, то мирно, то со ссорами и скандалами, и большинство из них бесследно исчезало так, что мы никогда больше о них ничего не слышали. Я запомнила главным образом только двоих из них. Один, подмастерье слесаря, был смуглым юношей печального вида с совсем маленькими чёрными глазами и лицом, вечно перепачканным сажей. Мы, дети, очень его боялись. Он был всегда молчалив и не говорил ни слова. Помню, однажды он пришёл домой во второй половине дня, когда я находилась в квартире одна. Мне в ту пору минуло пять лет, и я играла на полу комнаты. Мать с обоими мальчишками находилась на Княжеском поле, а отец ещё не вернулся с работы. Слесарь поднял меня с пола и усадил к себе на колени. Я хотела, было, закричать, но он едва слышно сказал:

– Сиди смирно, я тебе ничего не сделаю!

После этого он запрокинул меня на спину, задрал мне юбчонку и принялся рассматривать меня, голой лежавшую перед ним на его коленях. Я очень испугалась, но вела себя тихо. Заслышав шум в коридоре – вернулась моя мать – он быстро ссадил меня на пол и удалился на кухню.

Несколько дней спустя он опять пришёл домой раньше обычного, и мать попросила его приглядеть за мной. Он пообещал и вновь всё время продержал меня у себя на коленях, погрузившись в созерцание моей обнажённой средней части. Он не произносил ни слова, а только неотрывно смотрел в одно место, и я тоже не осмеливалась сказать что-либо. Подобное повторялось, пока он жил у нас, несколько раз. Я ничего не понимала в происходящем и по-детски даже не задумывалась над этим. Сегодня я знаю, что это означало, и часто называю юного слесаря своим первым любовником. О втором квартиранте, снимавшем у нас койку, я расскажу позднее.

Оба моих брата, Франц и Лоренц, были очень непохожими по характеру. Лоренц, старший, был на четыре года старше меня; он всегда был очень замкнутым, погружённым в себя, прилежным и благонравным. Франц, которому насчитывалось лишь на полтора года больше, чем мне, был, напротив, весёлым и держался гораздо ближе ко мне, нежели к Лоренцу.

Мне минуло приблизительно семь лет, когда однажды после обеда мы с Францем отправились в гости к соседским детям. Они тоже были брат и сестра, и постоянно сидели одни, поскольку у них не было матери, а отец проводил целые дни на работе.

Анне в ту пору шёл десятый год; это была бледная, худенькая белокурая девочка с заячьей губой. Её брат Фердль, тринадцатилетний крепко сбитый парнишка, тоже был совершенно светловолосый, однако с румяными щеками и широкоплечий.

Поначалу мы играли совершенно безобидно, когда вдруг Анна сказала:

– Давайте поиграем в папу и маму.

Её брат рассмеялся на это и сказал:

– Ей бы всё только в папу с мамой играть.

Но Анна настояла на своём и, подойдя к моему брату Францу, заявила:

– Итак, ты муж, а я жена.

А Фердль тут же подскочил ко мне, схватил меня за руку и объявил:

– Тогда я, значит, твой муж, а ты моя жена.

Анна немедленно взяла два чехла от диванных подушек, смастерила из них пару грудных младенцев, и одного передала мне.

– Теперь у тебя для этого есть ребёнок, – сказала она.

Я сразу начала укачивать тряпичную куклу, однако Анна и Фердль подняли меня на смех.

– Так дело не пойдёт! Сначала надо ребёнка сделать, потом побыть в положении, потом его родить, и только потом можно нянчить!

Мне, естественно, уже приходилось прежде слышать разговоры о том, что женщины находятся «в положении», что они-де ожидают ребёнка. В аиста я давно уже не верила, а потому, когда видела женщин с огромным животом, понимала, что сие означает, хотя и весьма приблизительно – более точными сведениями и представлениями об этой стороне дела я до сих пор обзавестись ещё не сумела. И мой брат Франц тоже. Поэтому мы беспомощно стояли в полной растерянности, не зная, с чего нам начать эту игру или каким образом в ней участвовать.

Но тут Анна, не теряя времени, подступила к Францу и схватила его за ширинку.

– Ну, давай! – сказала она. – Доставай-ка свой перчик.

С этими словами она расстегнула ему штаны и извлекла «перчик» на всеобщее обозрение.

Фердль и я следили за её действиями: Фердль – со смехом, я – со смешанным чувством любопытства, изумления, ужаса и ещё какого-то особенного, никогда не испытываемого мною возбуждения.

Франц стоял совершенно неподвижно и не понимал, что ему делать. Его «перчик» от прикосновений Анны очень туго поднялся вверх.

– А теперь пошли, – едва слышно прошептала Анна. И я увидела, как она бросилась на пол, задрала подол, под которым ничего не было, и широко раздвинула ноги.

В этот момент Фердль схватил меня.

– Ложись, – прошипел он и при этом я почувствовала его ладонь у себя между ног.

Я совершенно покорно улеглась на пол, подняла юбку, и Фердль принялся тереться упругим членом у меня между ног. Я не удержалась и засмеялась, ибо его «хвостик» изрядно меня щекотал, поскольку он елозил им по моему животу и вообще повсюду. При этом он пыхтел как паровоз, тяжёло навалившись мне на грудь. Всё это в целом казалось мне довольно смешным и нелепым, во мне возникло лишь небольшое волнение, и лишь им одним можно объяснить то, что я продолжала лежать и даже стала серьёзной.

Внезапно Фердль затих и вскочил на ноги. Я тоже поднялась, и он показал мне свой «перчик», который я спокойно взяла в руку. На кончике его была видна маленькая светлая капелька. Потом Фердль оттянул крайнюю плоть, и я увидела, как появился «жёлудь». Тогда я несколько раз, играя, открыла и закрыла кожицу крайней плоти, радуясь, когда «жёлудь» высовывался наружу точно лазоревая головка маленького зверька.

Анна и мой брат по-прежнему лежали на полу, и я видела, как Франц в судорожном возбуждении двигался вверх и вниз, будто затачивая свой инструмент. Щёки у него раскраснелись и он, совершенно так же, как до этого Фердль, тяжело дышал. Но и Анна тоже совсем переменилась. Бледное личико ее разрумянилось, глаза были закрыты, и я подумала, что ей стало плохо. Внезапно оба тоже затихли, несколько секунд неподвижно лежа друг на друге, а потом поднялись на ноги.

Какое-то время мы посидели вместе. Фердль держал ладонь у меня между ног под юбкой, Франц проделывал то же самое с Анной. Я сжимала рукой «хвостик» Фердля, а Анна – «хвостик» моего брата; мне было очень приятно, как Фердль перебирает по мне пальцами. Он щекотал меня, но уже не так, что мне хотелось бы смеяться, а так, что по всему телу моему растекалось чувство блаженства.

Это занятие прервала Анна. Она взяла обе куклы, одну из которых сунула себе на живот под одежду, а другую мне.

– Вот так, – сказала она. – Теперь мы в положении.

Мы принялись вдвоём расхаживать по комнате, выпятив вперёд животы и смеясь этому. Потом мы произвели наших детишек на свет, качали их на руках, давали своим «супругам» подержать и полюбоваться младенцами, одним словом, шалили точно невинные дети.

Анне пришла в голову идея покормить своего младенца. Она расстегнула кофточку, подобрала вверх сорочку и сделала вид, будто даёт ребёнку грудь. При этом я обратила внимание, что соски у неё уже едва заметно набухли; её брат подошёл к ней и начал поигрывать ими; Франц тоже вскоре занялся грудью Анны, а Фердль выразил сожаление, что у меня нет таких штучек.

Затем последовали разъяснения по поводу делания детей. Мы узнали, что то, чем мы только что занимались, называется «спариванием», что наши родители делают то же самое, когда лежат друг с другом в постели, и что у женщин от этого получаются дети.

Фердль был уже сведущим в подобных вопросах. Он растолковал нам, девчонкам, что наша «плюшка» ещё должна подрасти и что поэтому по ней можно пока гладить только снаружи. Далее он сказал, что со временем, когда мы станем постарше, там у нас появятся волосы, а потом у нас откроется дырочка и в неё можно будет засунуть весь член целиком.

Мне как-то в такое не очень верилось, однако Анна объяснила, что Фердль совершенно точно знает, о чём говорит. Он-де совокуплялся на чердаке с госпожой Райнталер, и тогда его «хвостик» действительно полностью вошёл в её дырку. Госпожа Райнталер была женой трамвайного кондуктора, проживавшего на последнем этаже нашего дома. Это была пухленькая черноволосая женщина, маленькая, симпатичная и всегда очень приветливая.

Фердль рассказал нам их историю:

– Госпожа Райнталер как-то возвращалась из прачечной. Она несла полную корзину белья, а я в это время стоял на лестнице. Так вот, когда я поздоровался с нею, она мне говорит: «Пойдём, Фердль, ты парень сильный и в самом деле мог бы помочь мне отнести тяжёлую корзину на чердак». Я, стало быть, поднялся с ней наверх и, когда мы оказались под крышей, она меня спрашивает: «Что бы ты хотел теперь получить за то, что помог мне?» – «Ничего», – отвечаю я. «Иди сюда, я тебе кое-что покажу, – говорит она, цепко хватает меня за руку и кладёт её себе на грудь. – Не правда ли хорошо?» Тут я, конечно, уразумел, к чему дело клонится, потому что мы с Анной раньше уже не один раз тёрлись, так ведь?

Анна утвердительно кивнула, как будто всё это было делом само собой разумеющимся. Фердль между тем продолжал:

– Однако я не сразу решился и только покрепче сжал её грудь. Она тотчас же распустила корсаж, вывалила голые титьки, позволила мне поиграть ими, а затем крепко ухватила меня за хобот, рассмеялась и сказала: «Если ты никому не проболтаешься, то мы могли бы и кое-чем другим заняться…» – «Я ничего не скажу», – ответил я. – «Правда не скажешь?» – спрашивает она ещё раз. – «Нет-нет, разумеется, не скажу». Ну вот, тогда она легла на корзину с бельём, притянула меня к себе рукой и воткнула мой хвост в свою плюшку. Он поместился весь, я совершенно точно это почувствовал. И волосы, которыми она была покрыта, я тоже почувствовал.

Анна не хотела, чтобы история на этом закончилась, поэтому она с напряжённым любопытством спросила:

– Хорошо было?

– Очень хорошо, – сухо ответил Фердль, – бодалась она как безумная, стискивала меня, и я должен был играть её сосками. А когда всё кончилось, она быстро вскочила на ноги, застегнула корсаж и сделала очень недовольное лицо. «Я смотрю, ты не промах, мошенник, – сказала она мне, – но если ты об этом проболтаешься, я тебе голову оторву…»

Фердль сделал очень задумчивое лицо. Однако Анна внезапно заявила:

– Тебе не кажется, что он и в меня войдёт?

Фердль посмотрел на неё, по-прежнему прижимающую кукольного ребёнка к голой груди, и, словно бы искушая, принялся её поглаживать. И Анна, в конце концов, решилась:

– Попробуй чуточку… – после чего, предлагая, добавила: – Тогда мы снова поиграем в папу и маму.

Франц сразу же подошёл к ней, а я после всех наставлений, полученных мною, и после истории, которую только что выслушала, теперь тоже с готовностью приняла это предложение. Однако Анна отвергла Франца.

– Нет, – сказала она. – Теперь Фердль должен быть моим мужем, а ты будешь её хахалем.

С этими словами она придвинулась к своему брату и запустила руку в прорезь его штанов, а тот незамедлительно нырнул ей рукой под юбку.

Я вцепилась во Франца, сделав это, как сейчас помню, в крайнем возбуждении. Когда я извлекла у него из штанов маленький голый писун и принялась открывать и закрывать крайнюю плоть, он стал перебирать пальцами у меня в дырочке. И поскольку мы оба теперь знали, как это делается, то уже в следующую секунду лежали на полу, и я рукой направляла его стерженек так точно, что тот елозил уже не по моему животу, а двигался прямо по моей расщелине. Это доставляло мне удовольствие, от которого я ощутила такое приятное напряжение во всём теле, что подавалась навстречу брату и извивалась, как только могла.

Так продолжалось до тех пор, пока Франц в изнеможении не навалился на меня всем телом и не затих в неподвижности. Мы пролежали так несколько мгновений, а потом услышали спор между Фердлем и Анной и посмотрели в их сторону, стараясь разглядеть, что у них происходит, однако Анна так высоко задрала ноги, что они соприкасались за спиной Фредля, и нам ничего не было видно.

– Он уже входит вовнутрь… – говорил Фердль, на что Анна возражала:

– Да, входит, но делает мне больно!.. Давай-ка, вытаскивай, мне больно.

Фердль её успокоил:

– Ничего страшного, это только вначале, потерпи малость, он, должно быть, войдёт целиком.

Мы растянулись на животе справа и слева от обоих, чтобы проверить, проник ли Фердль внутрь или нет. Он и в самом деле немного засунул. Как мы с удивлением увидели: нижняя часть плюшки Анны широко раскрылась, и Фердль, вставив в неё головку своего «хвоста», неуклюже водил им взад и вперёд.

Когда Фердль сделал резкое движение и его «хвост» выскользнул было наружу, я тут же его подхватила и снова ввела во входное отверстие Анны, которое уже было натёрто до красноты. Я крепко сжала «хвост» Фердля, стараясь втиснуть его как можно глубже. Сам же Фердль с усилием подтолкнул его в том направлении, которое я ему указала, однако Анна вдруг начала так громко кричать, что мы испуганно откатились в сторону. Она наотрез отказалась продолжать игру, и мне пришлось ещё раз принять Фердля на себя, потому что он никак не хотел успокоиться. Теперь и я тоже оказалась натёртой докрасна, но между тем подошло время, и мы отправились домой.

По пути в нашу квартиру мы с братом не проронили ни слова. Мы жили на последнем этаже этого дома, дверь в дверь с госпожой Райнталер. Войдя в наш коридор, мы увидели эту маленькую толстушку, о чём-то увлечённо судачившую с другой соседкой. Мы во все глаза уставились на неё и начали громко хихикать. Когда она собралась, было, обернуться на нас, мы быстро юркнули в свою дверь.

С того дня я смотрела на детей и взрослых, на мужчин и женщин совершенно изменившимся взглядом. Мне было всего семь лет, однако моё половое созревание вдруг бурно пришло в движение. Это, должно быть, читалось в моих глазах, по выражению лица и губам, вероятно в самой походке моей сквозило подстрекательское приглашение схватить меня и опрокинуть навзничь. Только так могу я объяснить себе воздействие, которое уже в ту пору от меня исходило и которое я впоследствии усовершенствовала. Оно, в конечном итоге, привело к тому, что незнакомые и, как мне кажется, рассудительные мужчины уже при первой же встрече со мной совершенно теряли голову и напрочь забывали всякую осторожность. Это воздействие я замечаю ещё и поныне, когда я уже немолода и некрасива, когда тело моё увяло, и следы моего былого образа жизни осязаемо дают знать о себе. Несмотря на это, есть мужчины, которые с первого взгляда на меня загораются пылом страсти и затем ведут себя в моём лоне как бешеные. Это воздействие, должно быть, активно проявлялось уже много раньше, когда я была ещё в самом деле невинной, и, вероятно, ему следует приписать то, что заставляло молодого слесаря обнажать срамное место пятилетней девчушки.

Несколько дней спустя мы, дети, остались дома одни, и Франц начал выспрашивать Лоренца, не знает ли, дескать, тот, откуда берутся дети и как их делают. На что Лоренц насмешливо спросил:

– Может, ты знаешь?

Мы с Францем засмеялись, и я извлекла маленький стерженёк Франца из ширинки его штанов, немного его погладила, в то время как Лоренц с серьёзной миной наблюдал за тем, как Франц щекотал мою щелку. Затем мы с ним улеглись на кровать и со всем пылом принялись разыгрывать сцены, которым научились у Анны и Фердля.

Лоренц не сказал ни слова, промолчал он и тогда, когда мы кончили, однако когда я подошла к нему и со словами: «Пойдём, теперь ты тоже можешь попробовать…» собралась, было, сунуть руку ему в штаны, он оттолкнул меня и нашему великому изумлению сказал:

– Я уже давным-давно знаю о совокуплении. Вы, верно, думаете, что я дурнее вас? Но этого нельзя делать. Это тяжкий грех, это не целомудрие, и тот, кто совокупляется, попадёт в ад.

Мы нисколько не испугались, и даже попытались опровергнуть подобное утверждение.

– Может быть, ты, в конце концов, думаешь, – спросили мы его, – что и отец с матерью тоже попадут в ад?

Он был твёрдо убеждён в этом, и именно потому мы отбросили от себя остатки страха и стали всячески насмехаться над ним. Однако Лоренц пригрозил, что пожалуется на нас отцу и преподавателю катехизиса, и с той поры мы никогда больше не предавались нашим маленьким удовольствиям в его присутствии. Несмотря на это, он знал, что мы с Францем, как ни в чём ни бывало, продолжали и дальше лежать друг на дружке, или возиться с другими детьми; но он уступил нам и хранил молчание.

Мы часто бывали у Анны и Фердля, и постоянно играли в одно и то же. Всегда сначала я совокуплялась с Фердлем, а Анна – с Францем, затем Анна делала это со своим братом, а я со своим. Если мы не заставали друзей на месте, или должны были оставаться дома, мы совокуплялись без них. Но не проходило и дня, чтобы мы не полежали бы друг на дружке. Наши общие разговоры, однако, крутились исключительно вокруг одного желания: когда-нибудь получить возможность совершить это с кем-либо из старших. Анна и я хотели себе настоящего, взрослого мужчину, а Фердль и Франц мечтали о госпоже Райнталер.

Однажды, когда мы в очередной раз пришли к Анне, там оказались гости – их тринадцатилетняя кузина Мицци и её брат Полдль. Мицци была симпатичной, уже вполне сформировавшейся девочкой, и её юные груди упругими явными холмиками стояли под тонкой блузкой. Речь, естественно, сразу зашла о том, что нас больше всего интересовало, и Полдль похвастался, что у его сестры на лобке уже есть волосы. Он совершенно спокойно задрал ей платье, и мы почтительно воззрились на треугольные тёмные заросли, которые находились там, где мы были ещё абсолютно гладкими. Потом были обнажены груди Мицци, которым мы все тоже дивились и гладили. Мицци под влиянием этого приходила во всё более возбуждённое состояние. Она закрыла глаза, откинулась на спинку стула и протянула руки к Францу и к своему брату. Каждый дал ей подержать то, что имел в штанах, а Фердль встал у неё между ног и хоботом играл с её щелкой. В конце концов, она вскочила на ноги, торопливо подошла к кровати, бросилась навзничь на неё и крикнула:

– Полдль, поди сюда, я больше не могу.

Её брат не заставил себя долго упрашивать и мигом запрыгнул на неё. А мы все обступили кровать и наблюдали за происходящим. В то время как Фердль дал держать распластавшейся в крайнем возбуждении Мицци свой «хвост», Франц доверил свой рукам Анны; я же с захватывающим интересом наблюдала за тем, как надо «совокупляться по-настоящему».

Мицци и её брат, которому было всего двенадцать лет, объяснили нам, что умеют делать это точно так же, как большие. Я с изумлением увидела, как Полдль целовал сестру в губы. Потому что до сих пор я даже не предполагала, что поцелуи тоже имеют к этому отношение. Кроме того, я также увидела, как, лёжа на Мицци, Полдль сжимает ладонью обе её груди и периодически ласково их поглаживает, и обратила внимание, что её соски от этого прикосновения упруго набухают. Я увидела, как стержень Полдля целиком исчез в пучке чёрных волос сестры, и даже потрогала его, дабы удостовериться, что тот действительно торчит в её теле. И внезапно я сама страшно разволновалась, ощутив собственными руками, как стержень Полдля, который, впрочем, был гораздо крупнее, нежели у Франца и Фердля, глубоко, до самого основания, проникает в тело Мицци, опять выходит наружу и снова погружается внутрь. Она же двигала бедрами навстречу брату, совершала горячие толчки, сучила ногами в воздухе, учащённо дышала и непрерывно стонала, так, что я было решила, что ей, вероятно, ужасно больно. Но потом я поняла, что на самом деле всё совершенно иначе, когда, с трудом переводя дыхание, она раз за разом стала выкрикивать:

– Сильнее! Сильнее! Ещё сильнее, так, так, хорошо, хорошо, хорошо, а-а-а!

Едва Полдль успел извлечь свой «хвост» наружу и спуститься с кровати, как к ней протиснулись Фердль с Францем. Мицци по-прежнему лежала с широко раздвинутыми ногами, с голыми бёдрами и обнажённой грудью. Она с улыбкой наблюдала за тем, как Фердль и Франц препирались между собой, кому из них первому обладать ею, и как раз тогда, когда выражение лиц обоих уже явно говорило о том, что они вот-вот готовы не на шутку подраться, она положила спору конец тем, что схватила моего брата и объявила:

– Пусть сначала малыш!

Франц бросился на Мицци. Однако начал тереть её таким образом, как привык делать это со мной и с Анной. Мицци приостановила его движения, поймала его кончик и ловко вставила в щель. Франц был основательно озадачен произошедшим и совсем перестал шевелиться. Вид у него был такой, будто он только своим хоботком чувствует, где находится. Однако Мицци эта пассивность мигом наскучила. Она принялась дергаться под ним, нанося контрудары, и «хвостик» Франца тут же выскользнул из неё и потом долго не мог найти дорогу обратно. Тогда я пришла на помощь. Протянув руку, я всякий раз, когда он собирался выскальзывать, подхватывала его и наставляла на верный путь. Тут, однако, возникло новое затруднение, поскольку Мицци очень хотелось, чтобы Франц непременно играл её грудями. Но когда он брал их в руки, щекотал и ласкал их, то тут же напрочь забывал о своей главной обязанности, а когда Мицци затем снова требовала от него заняться совокуплением, он забывал о её груди. Он никак не мог совместить эти манипуляции и справиться с ними одновременно, и Мицци с тяжёлым вздохом посетовала:

– Жаль, он ещё совсем ничего не умеет!

Тогда Фердль, нетерпеливо переминавшийся рядом с ноги на ногу, завладел бугорками Мицци, сжимал их и целовал соски с такой страстью, что они снова высоко набухли, и тем самым взял на себя половину работы Франца. Франц же стал производить быстрые и равномерные толчки, что, безусловно, очень понравилось Мицци. Она стонала, причитала, причмокивала и поддавала бедрами высоко вверх, при этом говоря нам:

– Ах, как здорово, ах, как здорово, маленький хоботок такой хороший!

Едва она кончила, как Фердль с изготовленным к бою копьём наперевес, не выпуская при этом из рук грудь Мицци, сбоку перемахнул на кровать и устроился между ног Мицци, которая с жадностью приняла его. И Фердлю я тоже помогла правильно найти отверстие, и развлекалась тем, что держала пальцы на его мошонке, благодаря чему я каждый раз точно чувствовала, когда его «хобот» до конца проникал в Мицци.

Фердль сразу, чуть только первый раз заскользнул внутрь, возвестил со знанием дела:

– Совершенно так же, как у госпожи Райнталер.

И он показал себя таким проворным и умелым в «бурении, толкании и оттачивании», что кровать под обоими ходуном заходила, а Мицци начала громко и учащённо дышать. Когда же оба кончили, Анна и я тоже захотели получить свою долю. Мицци встала с постели смеющаяся и свежая, как будто ровным счётом ничего особенного не произошло. А между тем она трижды, один за другим, приняла в себя три разных хобота и выдержала настоящую трёпку, которая продолжалась, должно быть, не менее часа. Она немного привела подол платья в порядок, однако груди оставила неприкрытыми и заявила, что теперь сама хотела бы посмотреть. Анна без промедления бросилась на кровать и позвала Полдля, который, похоже, ей вообще очень понравился. Однако Полдль снова занялся грудками своей сестры. Он поджимал их вверх кулаками, крепко сдавливал и брал соски в рот. Мицци прижалась спиной к шкафу, с упоением отдаваясь ласкам брата и в ответ обрабатывая руками его «стержень». Анна лежала на кровати в тщетном ожидании, потому что через несколько минут Полдль задрал юбку сестре и при её активном содействии снова посадил свою лозу в её почву. Оба совокуплялись стоя с такой горячей стремительностью, что шкаф шатался и грохотал.

Нам было до сих пор невдомёк, что делом можно заниматься и так, и мы с изумлением дивились на это новое искусство. Было само собой разумеющимся, что затем опять наступила очередь Франца. На сей раз он выполнил свою задачу получше, поскольку, стоя, вцепился в грудь Мицци, в то время как она не выпускала из рук его «паровозик» и следила за тем, чтобы тот не сходил с рельсов. И в завершение в этой новой позиции Фердль еще раз «оттянул» Мицци, которая с большим удовлетворением получила шестую порцию, не выказав при этом и признаков усталости.

Зато мы с Анной были крайне разочарованы. Она подошла к Полдлю, убеждая его, что в неё тоже нужно войти, а не обтачивать снаружи. Он задрал ей юбку, неглубоко ввел палец во влагалище и заявил, что пока ничего не выйдет. Но Анна ни в какую не хотела его отпускать. Взяв его «шлейф» в руку, она принялась всячески его массировать, поскольку тот свисал вниз совершенно обессиленным и мягким.

Я обратилась к Фердлю, однако не встретила с его стороны никакой благосклонной реакции. Он милостиво позволил мне только поиграть своим «хвостом», что я и сделала. Во время этого занятия он пощупал мою грудь, которая была совершенно плоской, и с сожалением заявил:

– Да у тебя и вправду нет титек.

Мне пришлось отказаться от мысли быть осчастливленной Фердлем, и я попыталась заполучить теперь хотя бы Франца. Но и с ним ничего нельзя было предпринять, поскольку он снова лежал на Мицци. Он, правда, не входил в неё, а только поигрывал грудями, однако когда я схватила его за штаны, и инструмент его опять встал, он настоятельно попросил меня помочь ему проникнуть в Мицци. Мне не захотелось заниматься этим, но он нашёл дорогу и без меня. И лёжа на полу, Мицци совершила седьмую экскурсию, которая, похоже, оказалась наиплодотворнейшей, потому что длилась более получаса.

Результатами этого дня мы с Анной были очень огорчены, и я печально брела домой, проклиная на чём свет стоит эту злополучную Мицци с её грудью и волосами на плюшке.

Зато в последующие недели всё было с лихвой навёрстано. Мицци и её брат жили достаточно далеко и лишь изредка могли приходить в гости. А в промежутках нас с Анной обоим нашим партнёрам вполне хватало. Игра в папу и маму была заброшена окончательно, теперь мы больше не играли, а совокуплялись совершенно безо всяких предлогов точно так же, как Мицци и Полдль. Мы совокуплялись стоя и лёжа, и часто – Анна в той же степени, что и я – даже страдали от боли, потому что Фердль и Франц теперь хотели, во что бы то ни стало попробовать ввинтить нам свои «стерженьки» под завязку. Однако дело у них не ладилось.

Такая жизнь продолжалась всё лето. Потом наши друзья переехали в другое место, и я снова увидела белокурую Анну лишь много позже. Но перед этим Мицци и её брат ещё раз появились тут, и вместе с ними пришёл большой парень, которому было уже пятнадцать лет.

Звали его Роберт, он уже прошёл выучку и поэтому незамедлительно взял на себя управление нашими забавами. Когда он показал нам свой «хобот», мы заметили, что у него уже росли волосы, и мы, три девчонки, долго играли с ним. Мы гладили его, ласкали его яички, держали его стержень, который был очень горячим на ощупь, в руках и радовались, чувствуя его чуть заметное конвульсивное подрагивание. Мы были от него в полном восторге, потому что член у него оказался такой большой и толстый, какого мы никогда не видели.

Мицци предложила ему начать с неё. Но он сказал:

– Нет. Сначала я хочу отыметь Пепи.

И я хорошо помню, какую огромную радость я испытала. Не теряя ни секунды, я тотчас же побежала к кровати, улеглась на спину и, сбросив с себя одежду, широко раздвинула ноги, чтобы принять его. Роберт подошёл к кровати, дотронулся до моего лобка и произнёс:

– О господи, да тут можно только снаружи обтачивать.

На что Мицци с ревностью ему крикнула:

– Ну, естественно, у неё же даже волос там нет, иди сюда, возьми лучше меня, мне ты сможешь вставить его целиком, давай же!

И с этими словами она улеглась на кровать рядом со мной и хотела, было, меня оттеснить. Однако Роберт ответил:

– Так дело не пойдёт, я хочу поиметь Пепи.

Я лежала, ни жива, ни мертва и только смотрела на него. У него всё лицо раскраснелось от старания, когда он начал медленно и постепенно втирать мне в щель палец, так что я испытала такую похоть, какой ещё никогда не испытывала. Он на мгновение задумался, а потом объявил:

– Сейчас я вам кое-что покажу.

После этого он кликнул Анну, которая тоже улеглась на кровать у стенки. Я оказалась посередине, а Мицци у внешнего края. Роберт забрался в кровать, однако не лёг на меня, а приказал мне:

– Перевернись!

Я послушно легла на живот, и он приподнял мне платье повыше, так, что обнажилась моя попка. Анна должна была переместиться повыше к изголовью кровати, и её плюшка располагалась теперь на уровне моих плеч. Анну он тоже раздел, а от Мицци потребовал, чтобы та оголила груди. Она скинула сорочку, и я увидела, что её соски остро торчат. Тогда Роберт просунул мне под живот руку и приподнял, чтобы моя попка была чуточку повыше. Он велел мне крепко стиснуть бёдра, и сзади ввел свой «хобот» таким образом, что ягодицами, в промежности и между складок расселины я ощутила жар его горячей колбаски, которая теперь оказалась зажатой между моими бёдрами, промежностью и попкой.

Роберт извлёк руку из-под моего живота и начал производить едва заметные толчки. Я ощутила такую приятность, что она растеклась у меня по всему телу. Внезапно я начала, как Мицци, стонать и вздыхать, отвечая попкой на его толчки. Головой я так глубоко зарылась в постель, что ничего не видела, а только чувствовала, как Роберт меня обрабатывает. Однако вскоре я к своему удивлению услыхала, как заохали и застонали Анна и Мицци. Я подняла глаза и увидела, как Роберт левой рукой играет в плюшке Анны и, должно быть, делает это очень здорово, ибо она подпрыгивала точно сама не своя. Правой же рукой Роберт играл с одним из сосков Мицци, который благодаря этому становился всё острее и выше. При этом он медленными толчками имел меня и тяжело дышал.

Фердль и Франц стояли рядом с кроватью и наблюдали за происходящим.

Тут Мицци не своим голосом закричала:

– Ах, ах!.. Я хочу что-нибудь в плюшку, ах, Францль, Фердль, вставьте же мне хоть кто-нибудь!.. Ах, я должна сношаться… Францик, маленький, ну иди же!..

Она ощупывала рукой пространство вокруг себя, и Франц поспешил дать ей свой «хвостик». Она потянула его к себе, в результате чего Франц тоже оказался на кровати и со всем прилежанием принялся сношать Мицци. При этом он снова оказался в выгодном и приятном положении, поскольку Роберт освободил его от обязанности заниматься грудками Мицци, не выпуская, однако, поводья из рук и успевая всюду.

Сладострастная горячность Мицци настолько переполняла её, что она опять вытянула руку, и на сей раз её брат, Полдль, дал ей свой «хобот». Она гладила его, Полдль очень возбудился от этого, и тогда она вдруг взяла его «хобот» в рот, зажала губами и принялась сосать.

Фердль, до сих пор простаивавший без дела, при виде всего этого больше не мог сдерживаться. Он через голову Мицци заполз в постель к своей сестре Анне, взял её за голову и сунул свой «леденец» ей в рот. Та не только спокойно смирилась с этим, но даже, похоже, ещё больше взвинтилась, и я видела, как она вылизывала и, причмокивая, целовала кончик, который двигался у неё во рту туда и обратно.

Таким образом, мы, все семеро, оказались занятыми. Роберт продолжал неторопливо обрабатывать меня, и от этого возникло такое ощущение, какого я в жизни ещё не испытывала. Оно было таким же хорошим, как этот толстый, горячий шлейф. Внезапно толчки Роберта стали резче и быстрее, и вдруг я с оторопью почувствовала, как мой живот обдало что-то мокрое и горячее. Я закричала. Однако Роберт, продолжая усердно оттачивать, нетерпеливо меня осадил:

– Лежи смирно, у меня накатило.

Я воспротивилась и хотела, было, сбежать:

– Да ты же меня обоссал!

На что он возразил:

– Нет, я только брызнул, так и должно быть.

И на этом он закончил.

Мы выпутались друг из друга, и все были крайне изумлены новостью, что Роберт брызнул струёй. В ответ Роберт заверил нас, что в этом нет ничего необычного, что Фердль, Францль и Полдль ещё слишком молоды и что поэтому, когда они доходят до апогея, у них появляется только малюсенькая капелька. А когда у них вокруг хобота вырастут волосы, они тоже будут брызгать не хуже него.

Неугомонная Мицци пожелала узнать:

– Ты теперь меня будешь сношать?

Однако мальчишки, Анна и я предложили посмотреть, как Роберт брызгает. Роберт был готов к этому.

– Вы должны хорошо поработать со мной руками, – заявил он.

Но мы не умели этого делать. Тогда он взялся показать нам, как это делается, уселся в кресло и принялся полировать себе член. Мы быстро усвоили, что к чему и устроили состязание по натиранию его жезла. Анна, Мицци и я, по очереди сменяя друг друга, обрабатывали его упруго стоящий член, а Мицци начала брать его в рот и сосать. Она исполняла это с такой вдохновенной жадностью, что длинная спаржа Роберта чуть ли не полностью исчезала у неё во рту. Мы обе наблюдали за ней, и Анна захотела сменить её в этом занятии. Однако Роберт ухватил меня за волосы и прижал мой рот к своему шлейфу. Теперь я оказалась при деле. У меня не было много времени на размышления, я вытянула губы и приняла предмет, с которым уже познакомилась другая часть моего тела. Но едва я почувствовала его у себя во рту, как меня охватило небывалое вожделение. Каждое движение туда и обратно, каждый выход и вход эхом отдавался в моей невскрытой ещё раковине, и наезжая и съезжая таким образом по шлейфу Роберта, я вдруг смутно начала представлять себе, как должно выглядеть подлинное соитие. После меня наступил-таки черёд Анны. Но едва только она успела немного полакомиться, как у Роберта ударил фонтан. Она отпрянула и выплюнула первый заряд, полученный ею. Роберт же схватил свой хобот и до конца оттянул вниз крайнюю плоть, а мы все сгрудились вокруг него, чтобы досмотреть пьесу. Вверх резко, крупными каплями устремилась густая белая масса, да так высоко, что целая клякса её попала мне на лицо. Все мы были в полном восторге и страшно взбудоражены.

Мицци тотчас же снова стала приставать к Роберту, умоляя его:

– Ну теперь-то ты будешь сношать меня, ты хочешь?

Однако шлейф Роберта обмяк и беспомощно свисал вниз.

– Ничего не получится, – сказал Роберт, – он у меня больше не встанет.

Мицци была просто вне себя. Она устроилась на полу между колен Роберта, взяла его хобот и сосала, целиком засунув себе в рот, целовала с причмокиванием и одновременно, снизу вверх почтительно поглядывая на парня, восклицала:

– Но когда он снова встанет, ты меня отсношаешь!

Между тем остальные, – Франц, Полдль, Фердинанд, – тоже захотели испробовать вновь открытое совокупление в рот. Таким образом, расплачиваться за всё предстояло Анне и мне, однако дело сладилось очень споро, потому что хоботки у них были ещё маленькими и гораздо тоньше, чем у Роберта.

Я выбрала брата Анны, Фердля, а Анна выбрала Франца. Фердль впал в такое неистовство, что засунул мне свой конец чуть ли не в горло. Мне пришлось ухватить его за корневище и потом самой нежно водить взад и вперёд. После десяти-двенадцати движений у него подкатило. Я ощутила конвульсивное вздрагивание, но наружу вышла лишь одна капелька. И всё же ощущение было такое, будто хобот находился глубоко в моей плюшке, и я почувствовала, что и на меня тоже что-то накатывает. Я не выпускала шлейф Фердля изо рта до тех пор, пока тот совсем не обмяк. А поскольку Анна всё ещё продолжала лизать Франца, я приняла Полдля, который в нетерпении поджидал. Полдль уже опробовал этот способ со своей сестрой. Он действовал исключительно умело, и я могла быть за себя спокойной, когда он входил и выходил так искусно, как будто находился в какой-нибудь плюшке. Меня охватил зуд и спазмы такого блаженства, которое я даже описать не могу. Не задумываясь, что делаю, я начала языком играть на свирели, которая была у меня во рту, и это привело к тому, что на Полдля тотчас накатило. Он крепко ухватил меня за затылок, прижимая к своему шлейфу, и пульсация его кровеносных сосудов только усилила чувство моего вожделения. Его хобот я тоже удерживала до тех пор, пока он не обмяк совершенно.

Затем мы оглянулись на Анну и Франца. Мицци же по-прежнему сидела на полу перед Робертом и посасывала его вялую колбаску. Но Анна вдруг перестала лакомиться и предложила:

– Давай попробуем ещё раз, может быть, он всё-таки войдёт.

Франц кинулся на неё, а мы поспешили к ним, чтобы понаблюдать. Произошло ли это оттого, что шлейф у Франца был таким маленьким, или оттого, что благодаря слюне, оставшейся на нём, он скользил лучше, или оттого, что многочисленные попытки бурения, прежде предпринятые Анной и её братом, уже, должно быть, укатали дорогу, но этого оказалось достаточно, чтобы процесс сдвинулся с мёртвой точки.

– Он внутри! – с ликованием воскликнула Анна.

– Внутри он! – вторя ей, крикнул Франц, а я поинтересовалась у Анны, доставляет ли ей это боль. Однако ответа не получила. Потому что оба совокуплялись с такой стремительностью, что напрочь утратили способность слышать и видеть. Лишь позднее Анна сказала мне, что это было прекрасно.

Тем временем успеха добилась Мицци. Она так долго дразнила и обрабатывала конец Роберта, что тот снова выпрямился и Роберт обрёл способность, наконец, отсношать её.

Мицци была как обезумевшая. Она сама держала себя за груди. Один за другим брала она пальцы Роберта и вкладывала себе в рот. Она опускала вниз руку, ловила шлейф Роберта, нежно сжимала и затем опять втыкала его глубоко в себя. Она так подскакивала под ним, что трещала кровать. Внезапно Роберт нагнул голову, захватил одну из грудей Мицци ртом и принялся лизать сосок, точно так же, как давеча мы поступали с его шлейфом. Мицци плакала и причитала от сладострастия:

– Сношай меня, сношай меня! – прерывающимся голосом выкрикивала она, – ты каждый день должен сношать меня… Этот хобот, этот славный хобот… Долби крепче…Ещё крепче, ещё, ещё!.. Возьми и другую титьку… Другую титьку тоже соси, крепче, быстрее, ах, ах… А завтра ты тоже будешь меня сношать? Приходи завтра вечером… Ты каждый день должен сношать меня… Иисус, Мария, Иосиф… а-а-а… ах!

Роберт издал звук похожий на хрюканье и брызнул. Мицци распласталась как мёртвая.

Роберт, без сомнения, был главным действующим лицом. Анна радовалась, что сегодня она, наконец, совокуплялась как взрослая. Только никто в этот день не придал этому факту значения. А Роберт рассказал нам, что живёт половой жизнью уже два года. Приучила его к этому мачеха. Его отец был парализован, а сам он спал в кухне. Однажды вечером, когда он находился в кухне, а отец ещё бодрствовал, туда вошла мачеха. Начинало медленно смеркаться, и она вплотную придвинулась к Роберту. Они сидели на кухонной лавке рядом друг с другом. И тут она принялась гладить его: сначала по голове, потом по рукам, по бедрам, и, в конце концов, запустила руку ему в штаны. Его конь тотчас же встал на дыбы, едва лишь мачеха коснулась его. Она некоторое время поиграла им, а Роберт, придя от возбуждения в неистовство, схватил её за грудь. Тогда она на секунду отпустила его, чтобы самой расстегнуть одежду, и позволила ему поиграть голыми грудями, затем подвела его руку к соскам и показала, как ему следует действовать. И при этом дышала так громко, что отец из своей комнаты крикнул, что-де там происходит. Мачеха быстро ответила: «Ничего, ничего, я просто сижу здесь с Робертом». При этом она снова взяла Роберта за хобот и поглаживала его.

Этой же ночью, когда отец спал, она вышла к нему в сорочке, забралась к Роберту в кровать, уселась верхом на него и воткнула в себя его маленький хобот. Роберт лежал на спине и не шевелился. Но когда титьки мачехи оказались прямо перед его лицом, он схватил их и принялся играть ими, а она склонилась ещё ниже, чтобы он мог брать в рот то одну, то другую её грудь. Ему это очень понравилось и он сношался с мачехой до тех пор, пока та не достигла пика и не рухнула тяжело на него всем телом.

Следующим вечером он снова сидел с ней на кухне, и они снова как вчера играли друг с другом; а ночью, когда отец заснул, она опять вышла и совокуплялась с ним. Так продолжалось и дальше. Один раз она, правда, не явилась, хотя перед этим он на кухне играл с нею. Он не мог заснуть, и, сидя в постели, видел залитую лунным светом соседнюю комнату и обе кровати, в которых лежали его родители. И тут он разглядел, что его мачеха сидела верхом на отце. Она, совершенно голая, поднималась и опускалась. Время от времени она наклонялась вперёд, попеременно давая груди в рот мужу, который из-за болезни не мог их потрогать. Роберт дождался, пока они кончат, потом крикнул мачехе, что ему худо. Она вышла к нему и сразу же поняла, что при лунном свете он, должно быть, наблюдал за всем сквозь тонкие занавески на стеклянной двери. «Ты что-нибудь видел?» – спросила она. Роберт ответил: «Да… я всё видел». Она тотчас же дала ему играть своими грудями и легла к нему в постель. «На сей раз ты должен лежать сверху», – сказала она. Такого Роберт ещё никогда не делал. Она показала ему, как он должен действовать, и сняла сорочку, оставшись совершенно голой. Роберт со всей прытью молодости кинулся сношать её, потому что сладострастие буквально переполняло его. Но едва он успел вставить хобот, как отец закричал из комнаты: «Что там Роберт хотел?». Мачеха крепче прижала его к себе и в ответ крикнула: «Он хочет меня». Однако отец не унимался: «Так чего ж ему нужно?». И мачеха, продолжая совокупляться, ответила: «Ах, ничего особенного, сейчас ему уже лучше». Вскоре отец заснул, и оба продолжили дальше своё занятие. Роберт рассказал, что несколько раз им тогда пришлось останавливаться, потому что кровать под ними ужасно громко скрипела. Когда же он кончил, мачеха захотела повторить всё ещё раз, и поскольку колбаска у него встала не сразу, она взяла её в рот и сосала так долго, что от блаженства Роберт чуть было не закричал во весь голос. А потом он, по её указанию, должен был встать с постели и сесть в кухонное кресло, а мачеха так крепко угнездилась на нём, что едва его не раздавила. В конце концов, она снова надела сорочку и отправилась к мужу. А Роберту весь следующий день пришлось пролежать в постели, настолько он за минувшую ночь обессилел. Тут отец увидел, что парню и в самом деле было очень плохо. И вот уже два года, как Роберт сношает мачеху чуть ли не каждый день.

Мы прониклись к нему огромным почтением, когда он рассказал эту историю, и все готовы были опять совокупляться, ибо во всём этом деле нас больше всего заинтересовало находиться сверху. Однако Роберт заявил нам, что есть и другие позиции. Он-де сношал мачеху и сзади, и я отметила, что это очень приятно, ведь он меня тоже уже так попользовал. Анна и Мицци загорелись желанием полежать сверху. Анна для этой цели выбрала себе Франца, потому что его колбаска оказалась единственной, которая подходила ей по размеру, а Мицци предстояло пройти «верховые» испытания со своим братом Полдлем. Я тоже с удовольствием бы к ним присоединилась, однако у Роберта и у Фердля не стоял столбик, и тогда я снова начала лизать Фердля, пока он не позволил мне на себя взобраться и не обточил мне расселину так, что на меня накатило.

Один Роберт больше не примкнул к совместному общению, потому что, как он выразился, ему надо было сохранить ещё кое-какой порох для мачехи, которая наверняка вечером снова к нему пожалует.

Вскоре после этих событий Анна и Фердль перебрались с отцом на другую квартиру. Теперь мы с Францем остались одни. Мы никогда не совокуплялись, поскольку из-за Лоренца и матери не могли вести себя в нашей квартире настолько вольготно и без стеснения. Я, как уже было сказано, спала в родительской комнате, и увлекалась тем, что тайком за ними подсматривала. Довольно часто мне приходилось слышать, как скрипит кровать, как пыхтит отец и стонет мать, однако в темноте не могла ничего разобрать. Всякий раз меня охватывало сильное возбуждение, и тогда я принималась пальцем играть в своей раковине, так что со временем приобрела навык достаточно хорошо удовлетворять себя самостоятельно.

Часто я также слышала очень тихие разговоры. Однажды вечером, а дело было в субботу, отец явился домой, когда все мы уже спали. Я проснулась и заметила, что он был навеселе. В комнате горела лампа. Мать поднялась с постели и помогла ему раздеться. Оставшись в одной рубашке, он начал ловить её за груди, мать от него отбивалась, однако он крепко сжал её в своих медвежьих объятиях и прошептал:

– Иди-ка сюда, старуха, раздвинь ноги.

Мать не хотела:

– Угомонись, ты пьян в стельку.

– То, что я пьян, ничего не значит…

– Нет, я не желаю.

– А? Что такое?

Мой отец был сильным мужчиной, с огромными усами и необузданностью во взгляде. Я увидела, как он загрёб мать, сорвал с неё ночную сорочку, сжал ей обе груди и швырнул на кровать таким манером, что тут же оказался на ней. Мать раскинула ноги поперек кровати и больше не сопротивлялась. Она только сказала:

– Погаси свет!

Отец же, повозившись на ней, прикрикнул:

– Да ты вставишь его, наконец?! Чёрт подери!

– Сперва погаси свет, неровен час, проснётся кто-нибудь из детей…

Он промычал только:

– А ерунда, они крепко спят.

И остался лежать на ней, а вслед за тем начались его толчки, и я услышала голос матери:

– Ах, как хорошо, послушай, какая большая у тебя сегодня кувалда, ах, помедленнее, лучше медленно вперёд и назад, и как можно глубже, как можно глубже…Теперь быстрее, быстрее… бы-ыстрее… а сейчас брызгай, брызгай, как ты умеешь!! А-а-а-а-а!

Отец издал мощное рычание, и потом оба затихли. Спустя некоторое время они погасили лампу, и вскоре я услышала, как они в два голоса захрапели. Я выскользнула из постели и на цыпочках прокралась к дивану, на котором спал Франц. Он бодрствовал. И хотя со своего места ничего видеть не мог, однако всё слышал. Через мгновение он уже был на мне. Но я перевернулась, улеглась на живот, как научил меня Роберт, и предложила обработать себя сзади. Мы действовали исключительно тихо, и нас никто не услышал. Но я при этом обратила внимание, что ночью и нагишом, как мы оба были, оказалось гораздо приятнее. Отныне мы понемногу совокуплялись, осмеливаясь на это по ночам и чувствуя себя увереннее, поскольку знали, что все спят.

Через несколько месяцев после нашего расставания с Анной и её братом у нас поселился новый жилец. Не тот, о котором мне предстоит ещё рассказать. Этот был уже немолодым мужчиной, лет приблизительно пятидесяти, но чем он занимался я, собственно говоря, даже не знаю. Он много времени проводил дома, сидел себе на кухне и болтал с матерью, а когда все уходили, я нередко оставалась наедине с ним. Поскольку у него была большая окладистая борода, то меня часто занимала мысль о том, сколько же у него в таком случае могло быть волос между ног. Однако когда я однажды в воскресенье увидела, как он моется на кухне, и к своему немалому удивлению обнаружила, что и вся грудь у него заросла волосами, то в некоторой степени испугалась его, что, впрочем, нисколько не умалило моего любопытства.

Он с самого начала обращался со мною приветливо, гладил по волосам, брал меня за подбородок, и я ласково льнула к нему, когда с ним здоровалась.

И вот однажды, когда мы в очередной раз остались одни, мной овладело неизбывное сладострастие, ибо мне пришло в голову, что сейчас можно было бы спокойно всё сделать.

Я пошла к господину Экхардту – так его звали – на кухню, снова позволила ему погладить себя и сама коснулась ладонями его пышной бороды, что привело меня в ещё большее возбуждение.

И, должно быть, в моём взгляде опять проскользнуло нечто такое, что привело его чувства в смятение. Он вдруг похлопал меня по платью тыльной стороной ладони, прямо в критическом месте. Я стояла перед ним, он расположился в кресле, и таким образом похлопывание пришлось на нижнюю, часть моего тела. Это могло случиться абсолютно непреднамеренно. Если б я ничего не предугадывала, сей факт даже не привлёк бы моего внимания. Но я улыбнулась ему, и улыбка моя, видимо, была очень красноречивой. Ибо теперь он дотронулся до меня уже чуть сильнее, но по-прежнему через одежду. Я сделала шаг вперёд и встала между его раздвинутых коленей, не противясь его прикосновениям, и только продолжала улыбаться. Тогда лицо его внезапно побагровело, он привлёк меня к себе и начал страстно целовать, подняв мне при этом юбку и перебирая пальцами по моей расселине. Однако это была совсем другая игра, чем та, что я до сих пор знала. Я не могу сказать, играл ли он одним пальцем или всеми пятью, но у меня родилось ощущение, будто меня имеют, будто он проник глубоко в меня, хотя он этого, разумеется, не делал. И тогда, припав к его груди, я тоже начала медленно его поглаживать. Он взял мою руку, повёл её вниз, и вот я уже сжимала его шлейф.

Он был таким огромным, что я не могла полностью его обхватить. Я тотчас же принялась двигать ладонью вверх и вниз по этому большому, пылающему жезлу, а господин Экхардт играл со мной и целовал. Так мы некоторое время тёрли друг друга, пока у него не ударил фонтан. Я почувствовала, как мою руку обдало чем-то очень тёплым, и услыхала звук тяжёлых капель, глухо падающих на пол, При этом у меня тоже подкатило, ибо, брызгая, он удесятерил интенсивность движения своих пальцев.

Когда всё было позади, он сидел в страшном испуге, а потом заключил меня в крепкие объятия и прошептал на ухо:

– Ты никому не скажешь?

Я отрицательно покачала головой. Тогда он поцеловал меня, поднялся с кресла и ушёл.

В течение нескольких дней я видела его только мельком. Он избегал моих взглядов, и, казалось, стыдился меня. Это странным образом отразилось на мне, так что я всегда убегала, стоило ему появиться. Но спустя неделю, когда я с братьями резвилась внизу во дворе – матери дома не было – я увидела, как он пришёл и поднимается по лестнице. Через некоторое время я юркнула следом.

Когда я вошла в кухню, сердце у меня колотилось. Он стремительно схватил меня, с жадной страстью, и руки, как я хорошо заметила, у него дрожали. Я бросилась в его объятия и тотчас же снова испытала наслаждение от обслуживания его пальцами. Мы уселись рядышком, и он дал мне свой шлейф. Сегодня я смогла обстоятельнее его рассмотреть. Он был вдвое длиннее и вдвое толще, чем у Роберта, и сильно загнут вверх.

Нынче, когда за свою жизнь я передержала в руках и во всех отверстиях своего тела не одну тысячу этих инструментов любви, я могу задним числом с уверенностью утверждать, что то был чрезвычайно красивый и справный экземпляр шлейфа, который совершенно иначе порадовал бы меня, будь только я в ту пору на несколько лет постарше. Я с жаром принялась полировать его, прилагая всё умение, которому научилась у Роберта. Когда я приостанавливалась от усталости или когда забиралась поглубже, чтобы потрогать кустики мягких волос, выбивавшиеся из штанов, он шептал мне:

– Продолжай, мой ангелочек, мышка моя, моё сладкое сокровище, моя маленькая возлюбленная, заклинаю тебя всеми святыми, продолжай, продолжай…

Я растерялась от непривычности слов, с которыми он обращался ко мне, вообразила себе на эту тему невесть что и продолжала трудиться, чтобы ему угодить, так старательно, что вскоре семя его ударило высоким фонтаном, едва не угодив мне в лицо, потому что я низко склонилась над его членом.

Через несколько дней, когда мы снова собрались ублажить друг друга, он опять говорил мне: «маленькое сокровище, ангелочек, мышка, сердечко, возлюбленная», и тут – я как раз гладила его шлейф особенно хорошо и при этом вертела попкой, потому что он обрабатывал мою плюшку так, что на меня в любой момент могло накатить, – он внезапно прошептал мне:

– О боже, если бы я только мог совокупиться с тобой!..

Я порывисто высвободилась из его рук, отпустила его, бросилась на землю, широко раздвинула ноги и замерла в ожидании. Он подошёл ко мне, наклонился и, тяжело дыша, проговорил:

– Но ничего не выйдет, ты ещё слишком маленькая…

– Ничего страшного, господин Экхардт, – ответила я ему, – ну идите же!

Он, ни живой ни мёртвый от сладострастия, лёг на меня, подсунул мне под попку ладонь, чтобы меня приподнять, и начал растирать хоботом мою плюшку. При этом я крепко держала его за шлейф и следила за тем, чтобы тот ходил по всей щелке. Он наносил толчки с такой быстротой, на какую был только способен, и спросил:

– Ты уже сношалась когда-нибудь?

Я бы охотно поведала ему обо всём, – о Франце, Фердле и Роберте, – но до сих пор не понимаю, что заставило меня сказать «нет».

Он же продолжал:

– Давай, ангелочек, признайся мне, тебе уже приходилось совокупляться? Я ведь, разумеется, вижу, что приходилось… только скажи мне с кем? Часто? Хорошо было?

Я работала попкой и уже тяжело дышала, ибо он лежал на моей груди, и кроме того чувствовала, как его шлейф начал судорожно подрагивать. Однако я беззастенчиво врала дальше:

– Нет, конечно же, нет… сегодня впервые…

– Хорошо тебе?.. – продолжал он спрашивать.

– Да, очень хорошо…

В этот момент он излился и так обильно оросил мне живот, что мокрота стекла мне в пах.

– Лежи так и не двигайся, – сказал он, встал на ноги и, достав носовой платок, насухо вытер меня. Затем продолжил меня расспрашивать: – Не делай вид, будто ты ещё совершенно ни о чём не знаешь, можешь не говорить мне это. Я и так уже обо всём догадался.

А когда я продолжала упорствовать в своей лжи, он заметил:

– Но в таком случае ты, может быть, когда-нибудь наблюдала за этим, что скажешь?

Это показалось мне выходом из затруднительного положения. Я утвердительно кивнула.

– И где же? – напирал он на меня.

Я кивнула в сторону комнаты.

– Ах, вот как, у отца с матерью?

– Да.

Теперь он захотел знать подробности:

– Как же они это делали?

И он не отставал от меня до тех пор, пока я всё не рассказала ему. И когда я говорила, он снова поднял мне юбку и снова играл с моей плюшкой так, что на меня ещё раз накатило.

Теперь я совершила это с взрослым, чем немало гордилась. Однако с Францем я хранила на эту тему молчание, и когда во время наших послеобеденных посиделок речь иной раз заходила о том, как всё это могло бы происходить с взрослым, я не подавала виду и всегда переводила разговор на госпожу Райнталер, потому что Франц изо всех сил старался попасться этой женщине на глаза и мечтал однажды помочь ей отнести бельё на чердак.

С тех пор, как я вступила в интимную близость с господином Экхардтом, я ещё больше стала засматриваться на взрослых мужчин, о каждом рисуя в своём воображении, как он посадил бы меня на колени, и радовалась тому, что отныне гляжу на них совершенно иными глазами. На улице нередко случалось, что мужчины, которых я пристально рассматривала, с удивлением оборачивались на меня. Иные даже останавливались, а один сделал мне знак рукой, однако я не рискнула за ним последовать, хотя и ощутила внезапный прилив сладострастия. Но с того момента, как этот незнакомец поманил меня, я начала часто уходить под вечер на Княжеское поле, потому что место там было довольно уединённое, и я надеялась гораздо скорее встретить там второго господина Экхардта. Однажды я загулялась дольше и забрела дальше, и когда пустилась в обратный путь, уже сильно стемнело. Навстречу мне неторопливо двигался какой-то солдат. Поравнявшись с ним, я с улыбкой взглянула ему в лицо. Он озадаченно посмотрел на меня и пошёл дальше. Я быстро огляделась по сторонам и обнаружила, что вокруг не было ни души. Тогда я обернулась. Солдат остановился и смотрел в мою сторону. Я улыбнулась ему и двинулась своей дорогой. Через некоторое время я обернулась снова, и теперь он сделал мне знак. Сердце у меня бешено колотилось, плюшка горела, меня снедало крайнее любопытство. Несмотря на это, из страха я вела себя сдержанно и только остановилась. Тогда солдат торопливым шагом сам подошёл ко мне. Я не пошевелилась. Он наклонился ко мне и с серьёзным лицом произнёс:

– Ты одна?..

Я утвердительно кивнула головой.

– Тогда пойдём, – прошептал он и напрямик двинулся к росшим в некотором отдалении кустам.

Я неуверенно трусила за ним, дрожа от страха, однако, не отставая ни на шаг, – я не могла иначе. Едва мы успели завернуть за первый куст, как он без лишних слов повалил меня на землю и уже через секунду лежал на мне. Я почувствовала, как его шлейф уткнулся в мою плюшку, и сунула туда руку. Однако он отстранил меня и стал пробовать самостоятельно, подсобляя себе рукой, воткнуть свою колбаску. Эти попытки доставляли мне сильную боль, но я не издавала ни звука. Он то проходился по моей расселине, и мне это было приятно, то снова обнаруживал вход и надавливал на него, а это служило причиной боли. Я продолжала молча противиться. В итоге он просто озверел и хотел вторгнуться силой. Одной рукой он направлял свой снаряд, а другой раздвигал мою плюшку. Я почувствовала, что кончик его хвоста уже находится у меня в отверстии, он бурил, бурил и бурил, и я думала, что он разорвёт меня. Я собралась, было, закричать, – такую сильную боль причиняла эта атака, – когда он вдруг неожиданно брызнул и затопил меня своей спермой. Тут же вскочив на ноги, он оставил меня лежать на земле и пошёл прочь, даже не оглянувшись.

Когда я затем выбралась из кустов и вышла на луговую дорожку, то увидела, как он стоял вдалеке и отливал.

Тем временем стало совсем темно, и я хотела поскорее добраться домой. Однако не успела я пройти и сотни шагов, как кто-то похлопал меня по плечу. Я испуганно вздрогнула. Передо мной стоял какой-то одетый в лохмотья мальчишка, немного пониже меня и, вероятно, немного младше.

– Эй, что это ты делала там с солдатом? – спросил он.

– Ничего! – сердито крикнула я ему.

– Так уж и ничего?.. – язвительно засмеялся он. – Я очень хорошо видел, чем ты занималась.

Меня охватил страх.

– Да ничего ты, мошенник, не видел, – заявила я, и уже не так уверенно, а скорее плаксиво добавила: – Дружок, я ничего не делала.

Однако он провёл рукой у меня между ног:

– Ты стерва, стерва, вот ты кто! Я всё видел, – ты там, в траве сношалась, ясно тебе?..

Он был разъярён и, стоя передо мной, беспрерывно поддавал мне кулаком в пах.

– Чего ты, собственно, от меня хочешь? – с мольбой в голосе спросила я, потому что прекрасно осознала, что отпереться мне не удастся.

– Чего я хочу? – Он подступил вплотную ко мне. – Я тоже хочу посношаться, ясно тебе?

Теперь я дала ему толчок в грудь.

Но он внезапно отвесил мне такую оплеуху, что у меня только искры из глаз посыпались.

– Я тебе покажу, как толкаться! – крикнул он. – С солдатом ты, значит, можешь, а меня отталкиваешь, да? Ну погоди, я пойду к тебе домой и всё расскажу твоей матери… Я ведь тебя узнал.

Я сделала прыжок в сторону и, обогнув его, помчалась, что было духу.

Однако он догнал меня, схватил за плечо и хотел снова меня ударить.

– Пойдём сношаться, – быстро проговорила теперь я, ибо потеряла надежду от него отвязаться.

Мы зашли за кустарник, легли в траву, и он задрал мне платье. Затем улёгся на меня и сказал:

– Я весь вечер караулил какую-нибудь девчонку, чтобы посношаться.

Ему было, вероятно, лет семь.

– Так как же ты увидел меня? – спросила я.

– Я как раз хоронился в траве, когда к тебе подошёл солдат, а потом прокрался за вами.

У него оказался совсем маленький остренький хвостик, который неплохо меня массировал, так что мне вдруг подумалось, что я была совершенно права, уступив его домогательствам, и не могла взять в толк, почему так упорно отказывала ему. Кончик у него был такой маленький и тоненький, с каким я никогда ещё не имела дела, и мне пришла идея, что этому мальчишке, возможно, удастся то, чего безуспешно пытался достигнуть солдат, а именно проникнуть в меня. Поэтому я ухватила его рукой и направила, куда следует. И, видимо, оттого, что меня уже начинал буравить толстый стержень солдата, а также потому, что во мне всё ещё было очень влажно и скользко от его семени, парнишка сразу же неглубоко вошёл внутрь. Теперь я покачивала бёдрами и подавалась навстречу его усилиям, и он действительно почти полностью проник в мою плюшку. Мне, правда, было чуточку больно от этого, но мальчишке дело пришлось по вкусу, и он застучал быстро, точно часовой механизм, а я была слишком горда тем, что сейчас, наконец, совокупляюсь как настоящая женщина, чтобы не перетерпеть боль.

Прошло достаточно много времени, пока парнишка кончил. Он тотчас же вскочил и скрылся в ночи, а я, наконец, поспешила домой. Отец с матерью ужинали в комнате, господин Экхардт лежал в постели на кухне, братья мои уже спали.

Я хотела незаметно проскользнуть мимо господина Экхардта, однако он едва слышно окликнул меня, чтобы я подошла к кровати. Он сунул мою руку под одеяло, и я нащупала его член. После нескольких поглаживаний он встал в полный рост, и поскольку под одеялом господин Экхардт лежал голый, я смогла быстро и обстоятельно исследовать его мошонку, ляжки, короче всё. Однако я не хотела, чтобы он до меня дотрагивался, потому что ещё была совершенно мокрая. Но он прошептал мне:

– Ты не хочешь совокупиться?

– Нет, – сказала я, – не сегодня.

И принялась старательно его оглаживать, чтобы на него поскорей накатило. Он сделал было попытку запустить мне руку под платье, но я от неё уклонилась.

– Что случилось? – спросил он.

– Мальчишки могут услышать… – ответила я.

Но благодаря ощущению, что его горячий, большой хобот возбудился у меня в руке, мной снова овладела похоть, и я больше ни о чём другом не могла думать, кроме того, чтобы он поднял меня своими мощными руками и усадил на свой хобот. Когда же он сделал это, я проворно подобрала вверх платье и стала тереться об эту горячую, толстую штангу. Господин Экхардт даже не обратил внимания, что я была мокрая.

– Ангелочек мой, – говорил он, – сокровище ты моё, – и именно в тот момент, когда на меня так стремительно накатило, что всё тело моё судорожно задёргалось, он тоже брызнул, да столь обильно, что всю оставшуюся ночь я ощущала на сорочке влагу.

Этот день выдался для меня очень богатым на события и стал почти таким же памятным, как тот, когда Роберт научил меня совокупляться по-настоящему и пристрастил к гурманству.

Франц выслеживал госпожу Райнталер, и я тоже вела за ней наблюдение, где только можно, чтобы потом всё рассказывать брату. Я часто видела её у ворот дома, разговаривающей и заигрывающей с различными мужчинами, и всякий раз полагала, что эти мужчины вступают с ней в половую связь. Особенно часто я замечала её с господином Гораком, и как показало будущее, по крайней мере, в данном случае, догадывалась я правильно. Господин Горак был пивным торговцем, он каждый день подкатывал к нашему дому на громадном пивовозе. Тут выгружались и загружались бочки, потому что в подвале находилось пивное хранилище. Господин Горак был крупным, дюжим мужчиной приблизительно тридцати лет, с красным, жирным лицом, маленькими светлыми усиками и гладко выбритым черепом. В ухе у него висела золотая серьга, что мне особенно нравилось. Мне вообще в ту пору господин Горак казался красивым и роскошным мужчиной. Он всегда носил белую пикейную куртку или серый летний костюм, и всегда имел при себе тяжёлую серебряную цепочку от часов, на которой, покачиваясь, болталась тяжёлая серебряная лошадь, что опять же вызывало у меня особое восхищение. Когда я однажды возвращалась домой из школы, госпожа Райнталер стояла у ворот с господином Гораком. На ней была свободно свисавшая кумачовая блузка, не заправленная в юбку. К тому же она была без корсета, и я увидела, как из-под блузки откровенно проступают её крепкие груди, оба полушария отдельно и в разные стороны, и сквозь тонкую ткань можно было даже различить соски. Господин Горак стоял перед ней, облокотившись на воз, и они, смеясь, о чём-то разговаривали друг с другом. Как раз в тот момент, когда я подошла ближе, господин Горак пытался ухватить её за грудь, а она отбивалась, шлёпая его по руке. Он несколько секунд боролся с ней, снова потянулся к груди и сильно сдавил её. Госпожа Райнталер отпихнула, было, его, но он наклонился и сделал вид, будто собирается залезть ей под юбку. Она громко взвизгнула, выставила перед собой руки и снова ударила его, однако при этом совершенно не сердилась. Я неприметно слонялась вокруг и наблюдала за ними, ибо такое поведение, естественно, заинтересовало меня. Я с большим удовольствием подошла бы поближе и послушала, о чём они говорят. Однако господин Горак больше не предпринимал атакующих действий, а завёл, похоже, серьёзный разговор. Потом он исчез в подворотне, и сразу за ним госпожа Райнталер. Я спешно юркнула следом и увидела, как госпожа Райнталер идёт в погреб. Я выждала некоторое время, затем на цыпочках спустилась вниз по подвальной лестнице. Хорошо ориентируясь здесь, я выбрала уголок у кирпичной стены, где заняла наблюдательный пост. С этого места я легко просматривала весь длинный коридор, который тянулся передо мной, в конце него располагалось подвальное помещение, освещенное через спусковой люк и заполненное бочками с пивом. Госпожа Райнталер и господин Горак стояли как раз в центре, они держали друг друга в объятиях и целовались, при этом он приподнял ей блузку, забрался под сорочку и теперь держал её грудь в руке. Это было налитое, белое как молоко и округлое полушарие, по которому теперь, пошлёпывая, бродили красные лапы господина Горака. А госпожа Райнталер, плотно прижавшись к нему и позволяя себя целовать, расстёгивала, как я видела, ему ширинку. Едва получив его хобот в руку, она начала дрожать и ещё крепче прильнула к нему. То был невероятно длинный, тонкий и на удивление белый шлейф. Он был таким длинным, что совершенно заслонил собой руку госпожи Райнталер, настолько высоко он над ней выдавался, и госпоже Райнталер потребовалось порядочно времени, когда она собралась обрабатывать его вверх и вниз по всей длине. Однако то, что он оказался настолько тонким, меня изумило. Господин Горак, который сопел так громко, что даже я могла его слышать, теперь посадил женщину на высокую бочку, извлёк из сорочки и вторую грудь, стал поглаживать и сдавливать обе, а госпожа Райнталер оперлась на стену, и до моего слуха донеслось, как она очень тихо сказала:

– Ну, давайте, входите же, я больше не выдержу.

Меня обуяло любопытство, как они это сделают, потому что такую позицию мне ещё не приходилось видеть. Господин Горак, которому его длинное, тонкое жало доставало едва ли не до болтающейся на цепочке серебряной лошади, перекинул ноги женщины через свои руки и таким манером, стоя, вонзил свое жало в госпожу Райнталер, которая сидела на бочке, прислонившись спиной к стене.

– Иисус, Мария, Иосиф, – тихонько вскрикнула Райнталерша, почувствовав вторжение жала. – Иисус, Мария, да вы мне этак и живот насквозь проткнёте…

Горак работал быстро, наклонив при этом голову, чтобы видеть голые груди своей партнёрши. Складывалось впечатление, что он вознамерился буквально распотрошить её, с таким напором и азартом он двигался в ней туда и обратно, а она то целовала его в коротко остриженные волосы, то зажимала его голову между грудей, то снова обращалась к нему или, задыхаясь от восторга, вскрикивала:

– Ах…ах… я этого не вынесу… на меня в любую секунду нахлынет… вот сейчас…сейчас… сейчас… так – сейчас опять подкатывает… ах, как же здорово… двигайтесь, потерпите ещё… не брызгайте… Иисус, Мария, если бы мой муж умел так сношаться… ах… как же замечательно… такого со мной ещё никто не выделывал… ах… я это даже ртом чувствую… ах… если бы я знала, что вы на такое способны, то уже давно отдалась бы!.. Ещё больше… о господи… надо было быть настоящей дурой, чтобы пройти мимо такого мужчины… ах, на меня уже снова накатывает… крепче… ещё крепче… вот так хорошо!.. Господин Горак… давайте-ка… как-нибудь попробуем совокупиться нагишом… а? Голыми… да…? В гостинице… да…?

Они ничего не ответил, а только продолжал безостановочно втыкать в её тело свой жезл, всякий раз давая ей такой толчок, что она подскакивала. Она начала жадно хватать ртом воздух, тяжело дышать, хрипеть и, наконец, издала едва слышный стон, по звуку напоминающий плач. В её дыхании появился свист, она полностью откинулась назад, так что зад её теперь завис в воздухе, свешиваясь через край бочки.

Он крепко подхватил её за ягодицы, отчаянно ввинтился в неё и, почти задыхаясь, вдруг прохрипел:

– Вот, сейчас!

С этими словами он в последний раз так глубоко вонзился в её тело, что она взвыла от восторга. Потом он больше не двигался; а спустя некоторое время медленно извлёк шлейф наружу и отпустил её.

Госпожа Райнталер встала на ноги, поправила волосы, затем обняла господина Горака за шею и поцеловала его.

– Послушайте, – сказала она, – да так, пожалуй, и вдесятером не суметь. Такого я в своей жизни ещё не встречала.

Он прикурил сигарету и спросил:

– Сколько же раз на тебя накатило?

– Точно сказать не берусь, – пожала она плечами, – но, по меньшей мере, раз пять.

Он снова взял её груди, покачал на ладонях, погладил их и потеребил соски. Она стояла перед ним в чувственной испарине.

– А сколько раз на тебя накатывает, когда ты спариваешься с мужем?.. – с улыбкой спросил он.

Она с негодованием и презрением в голосе бросила:

– На меня совсем не накатывает! Мой муженёк ни бельмеса в этом не понимает. Знаете, он совсем не умеет сдерживаться. Он просто укладывается сверху, всовывает свою колбасу и тут же брызгает. Меня это только раззадоривает попусту. И у меня всегда после того, как он меня попользует, такой аппетит разыгрывается, что потом я вынуждена рукой себе помогать.

Горак зычно расхохотался и продолжил играть её грудями.

– Почему же ты ему об этом не скажешь?

– Ах, совершенно бесполезно. Мы так часто ссорились из-за этого. Он всё время пытается убедить меня, что все мужчины совокупляются так и что по-иному просто не может быть. Ему ведь невдомёк, что я время от времени имею дело и с другими шлейфами.

Горак засмеялся, а она продолжала рассказывать:

– Поверите ли, я давно уже думала послать его к чёрту. Пока он соберётся исполнить второй номер, проходит уйма времени, и тогда я вполне могу сама себя удовлетворять. Да у него на второй раз совершенно не желает вставать. Так, иногда только, если я как следует покатаю его между пальцами и возьму в рот… – Она остановилась. – Да, да, – повторила она затем, – вот до чего тебя доводит такой мужчина. Только так он снова встаёт, я несколько раз брала его в рот. Но дьявол его забери! Как только он, наконец, встает снова, и я опять скоренько на него нанизываюсь, пиф-паф, он тут же выстреливает, все мои волнения и надежды тут же летят коту под хвост, и я, получается, опять зря старалась.

– Вы должны показать мне, – сказал Горак, – как это сношаться в рот. Я такого совершенно не знаю. – Он по-прежнему крепко держал её за сдобные, белые груди, которые мне чрезвычайно понравились.

– Не рассказывайте мне сказки, господин Горак, – игриво проговорила она, – всё вы, конечно, прекрасно знаете. Женщины исполняли вам это достаточно часто. Вы же можете поиметь любую, которая вам приглянётся.

Я в своём укрытии целиком разделяла её мнение на сей счёт, поскольку и сама сделала бы для него всё.

– Нет, – сказал он, – в рот я ещё ни с одной не сношался. Ну давайте же, покажите мне этот фокус.

Не выпуская её груди из рук, он снова прижал госпожу Райнталер к бочке. Она уселась, а он стал перед нею.

– Но в вашем случае в этом нет никакой необходимости, – заявила она. – У вас и так хорошо стоит.

– Он у меня совсем не стоит, – воскликнул господин Горак, извлекая наружу свой инструмент, который и в самом деле свисал вниз длинным, безвольным стеблем.

Она схватила его и принялась потирать ладонями, а он тем временем теребил её соски.

– Послушайте, вы опять реагируете на меня как свеженький, – отметила она, – у меня же больше нет времени, я должна идти.

Он так крепко стиснул ей грудь, что белая плоть проступила между его красными пальцами.

Внезапно она наклонилась, подняла его хобот и без предисловий взяла в рот. Он отпустил её грудь и шумно засопел. Теперь настал его черёд стонать «Мария и Иосиф». В этот момент я услышала, как кто-то спускается вниз по подвальной лестнице. Я невольно крикнула им:

– Сюда кто-то идёт!

Их точно обухом по голове ударило. Испуганно съёжившись, они оцепенело уставились на меня. Оба замерли на месте как статуи. Она с голой грудью, а он с высоко вздыбленным жезлом. Он первым пришёл в себя, резким движением спрятал в штаны свой хвост, застегнул их на все пуговицы, а потом торопливо помог госпоже Райнталер прикрыть грудь блузкой.

Я подошла к ним совсем близко, хотя бы уже потому, что сама испытывала страх перед неизвестным, который направлялся в подвал. Мы стояли, не произнося ни слова, и эти двое всё ещё с неподдельным ужасом и конфузом взирали на меня. Шаги между тем приблизились. В подвал вошел старший дворник. Завидев нас троих, он поздоровался с господином Гораком, взял метлу и снова поднялся по лестнице.

Теперь мы остались одни. Госпожа Райнталер прикрыла руками лицо, изобразив, что она бог знает как меня стесняется, а господин Горак был всерьёз так смущён, что смотрел в стену и не решался повернуться ко мне. Однако, заметив, что господин Горак не может со мной разговаривать и что я намереваюсь отсюда убраться, госпожа Райнталер кинулась ко мне и, прижавшись вплотную, прошептала мне на ухо:

– Ты что-нибудь видела?

Я тотчас же дала объяснения:

– Ну, это!

– Что… «это»? – ты абсолютно ничего не видела.

Однако я возразила:

– А то как же… Видела я всё, что вы с господином Гораком делали.

Выпалив это, я сама испугалась собственной дерзости и хотела убежать. Но она цепко схватила меня за запястье, и они оба в беспомощной растерянности уставились друг на друга. Затем господин Горак порылся в кармане, вручил мне серебряный гульден и, не глядя на меня, вполголоса произнёс:

– Вот возьми… но ни единому человеку ничего не рассказывай… понимаешь?

Я была вне себя от счастья, ибо подобного поворота событий никак, конечно, не ожидала, потому что была уверена, что получу хорошую взбучку, и боялась этого. Теперь мой страх мигом улетучился, поскольку я сообразила, что эти двое меня испугались. Я рассмеялась, сказала Гораку «премного благодарна» и хотела уйти. Однако госпожа Райнталер окликнула меня.

– Эй, погоди-ка ещё секундочку, – ласково сказала она.

Я остановилась, а она торопливо подошла к Гораку, отвела его подальше от меня в угол и принялась о чём-то возбуждённо шептаться с ним. Я внимательно наблюдала за обоими. Лицо Горака густо покраснело, он отрицательно покачал головой, однако она прервалась, обернулась и поманила меня пальцем:

– Иди-ка сюда, малышка.

Когда я подошла к ней, она склонилась ко мне, положила руки на шею и льстиво проговорила:

– Коли так, скажи мне тогда, что ты видела? Ну, говори же, говори… не стесняйся господина Горака… давай же, рассказывай… если ты скажешь… господин Горак что-то тебе подарит…или кое-что покажет тебе за это… ну?

Однако я всё же не решалась говорить в присутствии Горака. Я прильнула к груди госпожи Райнталер и прошептала ей на ухо:

– Сперва вы сидели вон на той бочке…

– Ну и?..

– … А господин Горак был между вашими ногами…

Она ещё крепче прижала меня к себе:

– … А дальше…?

Я схватила одну из её грудей и наглядно продемонстрировала, как Горак играл ею…

Она с придыханием проговорила опять:

– Ну, и что ещё?..

Я приложилась губами к самому её уху:

– … И потом вы взяли это господина Горака в рот…

Она покачала меня в объятиях и нараспев, будто разговаривая с малым ребёнком, спросила:

– Ну, и ты, может быть, знаешь… как это называется?..

В этот момент господин Горак подошёл ближе и встал рядом с нами. Я улыбнулась ему и увидела, как она сделала ему знак глазами:

– Так ты знаешь, как это называется?..

Тогда мне захотелось показать им, что я не совсем глупа, и сказала:

– Конечно.

Госпожа Райнталер, продолжая меня покачивать, пригласила:

– Ну, так говори, моя мышка… давай… говори же…

Я прижалась к ней, но, всё ещё колеблясь, отрицательно покачала головой:

– Нет, не скажу…

Тогда она у меня на глазах схватила господина Горака за ширинку. Я с напряжённым любопытством следила, как она извлекла из штанов его шлейф, туго и прямо как свеча торчавший вверх.

– Скажи всё-таки… Скажи…

Она погладила шлейф, откровенно усадила меня к себе на колени и сказала:

– Ну, так скажи всё-таки, если знаешь…

Но поскольку я продолжала упорно молчать, она взяла мою руку и водрузила его на столбец господина Горака. Я послушно позволила направлять себя, и теперь коснувшись его длинного жезла, удовлетворённо улыбнулась и посмотрела в красное лицо Горака. Затем начала тихонько-тихонько потирать его, вверх и вниз, и увидела, как у него задрожали колени. Госпожа Райнталер мягко, но настойчиво нагнула мою голову навстречу острию хобота. Головка члена оказалась в непосредственной близости от моего рта, и я чувствовала рукой, как лихорадочно пульсирует шлейф Горака. Я не смогла устоять перед искушением, разомкнула губы и предоставила возможность этому красивому белому столбику проникнуть в рот до самого нёба, медленно выдвинула назад и снова ввела обратно, и напоследок сделала так, как научилась у Роберта. Я чувствовала, как большие красные руки Горака скользят по моему лицу. Затем он наклонился и пощупал, развита ли у меня грудь. Ничего там не обнаружив, он взял сдобные полушария, которые над головой у меня услужливо протянула ему госпожа Райнталер. Сама она при этом забралась мне снизу под юбку и перебирала пальцами по моей расселине, да так хорошо, что я утратила способность видеть и слышать, и всё быстрее и быстрее стала втыкать в рот хобот. Правда, только его верхнюю часть, поскольку он был слишком большим, так что в меня помещалась лишь его четверть. Продолжая играть на пианино у меня между ног, госпожа Райнталер сквозь сбивчивое и учащённое дыхание сказала Гораку:

– Не брызгай… я хочу, чтобы и мне что-нибудь досталось.

Тогда он извлёк свой столбец у меня изо рта. Госпожа Райнталер спустила меня с колен, Горак моментально встал у неё между ног и глубоко вонзился в её дыру. Она громко вздохнула, повернула ко мне голову и, жадно хватая ртом воздух, прерывающимся голосом спросила:

– Ты…ах, ах… знаешь… ох, ох… как всё это называется?..

– Совокупление, – ответила я.

Теперь и господин Горак тоже забрался мне под юбку. Я подалась навстречу ему, и, обрабатывая госпожу Райнталер, он пощипывал и жал мою щелку своими большими красными руками, попеременно тёр её всеми пальцами, проверяя, не открылась ли уже моя дырочка. Он немножко продвинулся по пути, проложенному тогда за кустом мальчишкой. Я крепко удерживала его рукой, отдаваясь совокуплению с его указательным пальцем, и от блаженства у меня задрожали ноги. Ибо постоянные стоны, порывистое дыхание и сбивчивая речь госпожи Райнталер, её обнажённые груди, на которых яркой влагой мерцали алые соски, а также тяжёлое сопение Горака, приводили меня в ещё большее возбуждение, по сравнению с тем, в котором я и без того находилась благодаря долгому созерцанию.

Когда мы, наконец, кончили, господин Горак, застёгивая штаны, сказал:

– Однако девчонка, похоже, уже прошла известную выучку…

Госпожа Райнталер улыбнулась мне и заметила:

– Разумеется, я сразу её раскусила. Она маленькая потаскушка. – И повернувшись ко мне, спросила: – Сколько раз ты уже сношалась?..

Я, естественно, солгала:

– Ни разу… честное слово, ещё ни разу…

– Рассказывай больше, – не поверила она мне. – По тебе этого вовсе не скажешь. Как часто ты уже это делала? Только не ври.

– Никогда… я только иной раз наблюдала за этим дома, по ночам…

История, которую я в своё время уже рассказала господину Экхардту, мне и здесь оказалась кстати.

Мы с госпожой Райнталер вместе поднимались по лестнице, а господин Горак пока оставался в подвале. Теперь госпожа Райнталер представлялась мне чем-то вроде подруги и напарницы, и я немало гордилась ею и собой. Что ни говори, а это было уже нечто иное, чем совершаемое прежде с Анной и Мицци.

Мне вспомнился Фердль и то, что он сношал госпожу Райнталер на чердаке. Фердль и меня сношал достаточно часто, и это опять же устанавливало связь между нею и мной. Я больше не в силах была молчать. Льстиво увязавшись за ней, когда мы всходили наверх по лестнице, я сказала:

– Госпожа Райнталер… это неправда, – то, что я говорила раньше…

– Что ты имеешь в виду? – спросила она.

– Ну, то, что я этого никогда раньше не делала…

Она ответила мне с нескрываемым интересом:

– Стало быть, ты это уже делала?

– Да.

– Я именно так и предполагала. И часто?

– Да.

– Так как же всё-таки часто?

– Вероятно, раз десять, или того чаще…

– И с кем же?

Теперь я пустила в ход свою козырную карту:

– С Фердлем.

Она с безразличным видом переспросила:

– С каким ещё Фердлем?

– Ну, с большим мальчишкой, – объяснила я ей, – который жил в нашем доме, братом Анны. Вы ведь знали его.

– Я? – Она от удивления остановилась. – Я его никогда не знала!

Такой поворот дела, признаться, меня разочаровал, и я продолжала настаивать на своём:

– Да нет же, вы его наверняка знали…

Она искоса взглянула на меня:

– Никак не могу припомнить…

Тогда я сказала:

– Всё ещё не вспомнили? Он помог вам однажды отнести бельё на чердак…

Она заметно вздрогнула. И затем сказала:

– Так? Мне кажется, да… теперь я припоминаю…

Я не отставала и, сжав её руку выше локтя, прошептала:

– Госпожа Райнталер, Фердль мне кое о чём рассказал…

Она резко перебила меня:

– Заткни пасть! – и тема на этом была исчерпана.

Несколько дней спустя я встретила господина Горака, когда он шёл в подвал. Я громко прокричала ему в знак приветствия «целую руку», чтобы привлечь его внимание. Он обернулся в дверях подвала, увидел меня, вернулся и быстрым взглядом проверил, нет ли кого вокруг. Удостоверившись, что никого нет, он громко позвал меня:

– Пойдём вместе в подвал… хочешь?

Я была тут как тут.

Внизу, в подвале, он остановился в тёмном коридоре, схватил меня за голову и прижал к ширинке. Я взяла его шлейф обеими руками и потёрла его, на что он заметил:

– А ты, однако, очень неплохо это умеешь… откуда такие навыки?

Я ничего не ответила, а постаралась усердием отработать высказанную мне похвалу; я проявила изобретательность. Забравшись ему в штаны, я поглаживала ему яички, а второй рукой оттягивала вперёд и назад крайнюю плоть на головке члена.

– Возьми в рот, – чуть слышно попросил он меня.

Мне не хотелось; почему, я и сама не знаю, однако думаю, что просто предпочла бы принять его длинный жезл в другое место.

– Я дам тебе гульден, – пообещал он, – если ты снова возьмешь его в рот.

Однако я отклонила его предложение:

– Сделай мне то же, что госпоже Райнталер, – попросила я.

– Что? Я должен с тобой сношаться?

– Да.

– Но дитя, ты же ещё слишком мала для этого. – Он был крайне удивлён.

Я крепко держала его за шлейф, полировала его по всякому и тёрлась передком о его колено.

– О нет, – запальчиво возразила я, – я не слишком мала, вы уже вполне можете меня сношать.

– Да у тебя ведь даже волос ещё там нет, – выдвинул он новый резон.

– Это ничего не значит.

Я хотела, чтобы он побаловал меня, и не уступала.

– Да ты, может быть, уже когда-нибудь это делала?

– Конечно, и довольно часто…

Он рывком поднял меня, притянул к себе, так что я с раскинутыми ногами оказалась верхом на его бёдрах, грудь в грудь с ним, как принято носить маленьких детей. Одной рукой он поддерживал меня, а я обняла его при этом за шею. Другой рукой он точно шелуху откинул мои одежды, пальцами раздвинул мне щелку, и я почувствовала, как остриё его хобота воткнулось в мой вход. Я заплясала попкой вверх-вниз, чтобы лучше ощутить его и позволить ему проникнуть глубже. Его лицо находилось на одном уровне с моим, внизу он изо всех сил старался в меня протиснуться, однако через некоторое время оставил попытки и произнёс:

– Нет-нет, так не пойдёт. Погоди, может, по-другому будет удачнее…

Он поставил меня на землю, и я увидела, каким натёртым до красноты был его хобот. Он уселся на низкий бочонок, подкатил к нему вплотную ещё один, поменьше, затем развернул меня таким образом, чтобы я стояла к нему спиной. Тут я решила, что он собирается угостить меня так, как это когда-то сделал в кровати Роберт, и заранее радовалась предстоящему событию.

– Нагнись! – скомандовал он, я выполнила распоряжение и легла, опершись локтями на маленький бочонок. Моя попка при этом поднялась кверху. Оглянувшись, я увидела, что господин Горак смачивает хобот слюной. Он пояснил:

– Это для того лишь, чтобы легче вошло…

Затем он заголил мне зад и, согнувшись надо мной, оказался поверх меня точно в такой же как и я позе.

В полном изумлении, со страхом и ужасом я различила, что он приставил хобот к моему заднему проходу и медленно начал вбуравливаться. Я хотела закричать, однако он прошептал мне:

– Веди себя смирно, а если тебе будет больно, скажи.

С этими словами он сжал меня ногами и начал, осторожно зарываясь при этом хоботом в дырочку моей попки, превосходно играть пальцами на плюшке.

– Тебе больно? – спросил он.

Мне и вправду было уже немного больно, но в то же время его пальцы делали мне несказанно приятно, и поэтому я ответила:

– Нет.

Коротким толчком он проник глубже:

– Теперь больно?

Было, признаться, больно, однако игра его рук настолько захватила меня, что я не хотела отпускать его от себя и сказала:

– Нет, совсем не больно.

Тогда он сделал рывок посильнее, и я решила, что теперь весь его шлейф сидит в моём теле. Однако, как сказал он мне позднее, там была только его половина. Впрочем, и этого было вполне достаточно для моего возраста и для места, в котором он находился при его исполинском размере. До этого момента я всё же испытывала ужасное отвращение к тому факту, что мой задний проход сейчас высверливается таким образом. Но когда он последним рывком проник, наконец, достаточно далеко, я испытала странное чувство блаженства, отчасти мучительное, но всё же, собственно, не настолько, чтобы это можно было назвать болью. Нет, это был скорее страх перед болью, и блаженство ощущалось не непосредственно, а скорее как предчувствие чего-то большего, однако было таким сильным и волнующим, что я не удержалась от стона.

Горак сразу спросил меня:

– Тебе больно?..

Я не смогла ответить, потому что меня захлестнула волна возбуждения.

Но он извлёк шлейф и настойчиво спросил ещё раз:

– Тебе больно?

Его удаление было мне неприятно. Тогда я, встав на цыпочки, приподняла попку ещё выше и прошептала:

– Только оставайтесь внутри… только сношайте дальше…

В мгновение ока тёплый черенок снова оказался внутри меня, и я в упоении прошептала:

– Только сношайте дальше… ах… так… так…

Он наносил удары не с силой, а очень плавно скользил туда и обратно и при этом, ухватив меня посредине, играл с моей щелкой, играл так, что спустя некоторое время я решила, что он основательно забрался мне в норку. Странным образом я подумала сейчас о мальчишке, который отсношал меня в поле за городом, о Роберте, который тоже немножко меня приоткрыл, о господине Экхардте, и эти воспоминания только способствовали тому, что я возбудилась до крайности и мною овладела безграничная похоть.

Чтобы острее ощутить хобот, сидевший в моём теле сзади, я несколько раз плотно сжала ягодицы, что радикальным образом подействовало на господина Горака. Он начал убыстрять возвратно-поступательные движения инструмента, ещё ниже склонился надо мной и принялся нашёптывать мне на ухо:

– Да, сердечко моё… защёлкивай… да, моя мышка… ах… это… это, однако… очень хорошо… слышишь…Ты маленькая сладкая шлюшка… ты мне нравишься… приходи ко мне в подвал каждый день… договорились?

– Каждый день? – сладострастно спросила я и посильнее защемила ягодицами его хобот.

Он сделал судорожное движение и горячо прошептал:

– Именно так… шлюшка ты маленькая… мышонок ты мой… я хотел бы каждый день тебя обтачивать… ах, ах…

Мне нравился разговор, он ещё сильнее меня раззадоривал, и тогда я отозвалась.

– Вы каждый день хотите меня сношать, господин Горак? Но ничего не выйдет!

– Это почему же не выйдет? – Он заработал ещё интенсивнее.

– Но если, – выдохнула я, – если придёт госпожа Райнталер…

– Ах, оставь, – прошептал он, – ты с твоей маленькой дырочкой и с безволосой плюшкой мне намного милее…

– Я этому не верю…

– Даю слово.

Сейчас он тёр во мне так глубоко, что я чувствовала, как его мошонка легонько постукивает меня по ляжкам.

– Однако у госпожи Райнталер, – напомнила я ему, – у неё такие красивые сиськи…

– Плевал я на них, – прошипел он. – У тебя самой скоро сиськи появятся.

– О нет, ещё довольно долго придётся ждать…

– Совсем недолго! – утешил он меня, – только совокупляйся прилежно, тогда сиськи моментально вырастут.

От этого столь обнадёживающего утверждения я несколько раз подряд стиснула ягодицы и тут же услышала, как он сбивчивой скороговоркой запричитал:

– Ах… ах… сейчас… сейчас… сейчас…

Вот и всё, что он успел произнести. Но глубоко в себе я почувствовала что-то горячее, и знала, что сейчас он брызгал. Его шлейф вздрагивал и вздрагивал, его пальцы зарылись мне во влагалище, и при этом в теле у меня одна за другой прокатили горячие волны, которые я ощутила как прикосновение кончика влажного мягкого языка.

Я тоже тяжело задышала, исторгла стон и плотно сжала зад…

Когда он отпустил меня и я выпрямилась, из моей попки вниз по ляжкам потек сок, так что я стала совершенно мокрой. У меня было такое чувство, будто его копьё ещё продолжает орудовать во мне, поясница моя болела и от чрезмерного возбуждения сильно кружилась голова.

Господин Горак стоял передо мной точно пьяный, а его длинный, слезящийся и блестящий от влаги шлейф свисал у него из штанов. Господин Горак протянул мне носовой платок, я взяла и с осторожной нежностью насухо протёрла им его плоть.

– Послушай, – сказал он, – ты ведёшь себя как профессиональная проститутка… Ничего подобного мне ещё не приходилось встречать…

Вместо ответа я снова завела разговор о госпоже Райнталер.

– У неё красивые сиськи… такие пышные и такие белые…

На что он заявил:

– Однако ты мне милее…

Это переполнило меня гордостью, и я спросила его:

– Но если она всё-таки однажды придёт вниз?

– Ну, чего же ты хочешь?

– Вы кого тогда сношать будете? – допытывалась я, – её или меня?

– Разумеется, тебя, – заверил он, – само собой разумеется, тебя!

– Но что в таком случае скажет госпожа Райнталер?

– Пусть говорит, что хочет…

– Тогда я пошла…

Я направилась, было, к лестнице. Однако он удержал меня.

– Погоди, останься ещё, – попросил он. Теперь он снова сидел на бочонке и, удерживая меня между коленей, спросил:

– Итак, расскажи мне, ты раньше уже сношалась?

– Так, как сегодня, ещё нет.

– А как же?

– Вообще никак.

– Не ври. Ты же мне давеча сама говорила.

– Ну да…

– Стало быть, с кем?

– Я его не знаю.

– С незнакомым мужчиной?

– Да, с каким-то солдатом.

– И где же?

– На Княжеском поле…

– Так, и как же это происходило?

– Он повалил меня на землю и улёгся сверху…

– Почему же ты не кричала?

– Потому что испугалась его.

Он притянул меня к себе:

– Ну, а может быть, ты охотно пошла на это?

– О нет!

– Но со мной, – заметил он, – ты это с охотой делала?

Я обняла его и поцеловала милое красное лицо.

Когда я уходила, он шутливо крикнул мне вслед:

– Сервус,[7] маленькая любовница!

В эти дни я совершенно позабыла господина Экхардта. Я постоянно подкарауливала господина Горака, но некоторое время его не встречала. Между тем я продолжала по-старому баловаться с Францем, и ночами внимательно следила, не удастся ли мне снова застигнуть родителей. Однажды я увидела, как мать обслуживалась отцом сзади. Потом заметила, что тот снова лежал внизу, а мать – наверху, и один раз подслушала разговор. Помнится, меня разбудил пронзительный скрип кровати. Мать лежала совсем голая, а отец, закинув её ноги себе на плечи, ожесточённо трудился, и я услышала, как он вдруг произнёс:

– На меня вот-вот накатит.

Мать взволнованно зашептала:

– Погоди ещё… попридержись… да погоди же ты…

Но он брызнул. Это я поняла по тому, что он отпустил ноги матери, осел на неё всем телом и громко закряхтел. Мать после этого сразу сказала:

– Ну, спасибочки, удружил, а на меня нынче так ни разу и не нашло до конца.

Некоторое время оба лежали спокойно, но потом она начала канючить:

– Ты не мог бы исполнить ещё один номер?

– Возможно, позднее, – пробурчал отец.

Однако она не на шутку взъярилась:

– А? Что значит позднее?! Да позднее ты будешь уже так храпеть, что тебя пушками не разбудишь…

– Сейчас я не могу…

– Коли б ты попридержался, я бы тоже своё получила, – с упрёком бросила мать.

Отец попытался её утешить:

– Нужно только немножко подождать.

Она тяжело вздохнула, пару минут помолчала, а затем опять принялась нудить:

– Он никак у тебя не встанет?

– Сейчас нет.

– Ну, погоди! – проговорила мать. – Уж я заставлю его стоять по стойке «смирно»…

Я увидела, как она села в кровати и, склонившись над отцом, начала интенсивно обрабатывать его хвост. При этом отец несколько раз хватал, было, её за грудь, но потом отпускал и лежал совсем неподвижно. Это продолжалось приблизительно четверть часа. Затем он угрюмо сказал:

– Да оставь ты его, наконец, в покое, сама видишь, что ничего не получится…

Мать чуть не плакала:

– Что с ним ещё делать?..

– Тут уже ничем не поможешь… – проворчал отец, – оставь… сейчас он абсолютный покойник…

Мать жалобно причитала, но, тем не менее, продолжала и дальше теребить хвост. Затем бессильно сказала:

– У меня уже рука заболела… – и сразу же после этого добавила: – А попробую-ка я вот ещё что…

Она наклонилась и взяла вялую сосиску в рот. Я слышала, как она сосала, причмокивала и при этом сопела. Но через некоторое время она снова вспылила и в сердцах бросила:

– Ну не встаёт он ни в какую, ну не встаёт, хоть ты лопни! Господи, наказание божье жить с таким вот мужем… Только и умеет, что два-три раза пройтись у меня по влагалищу, а потом брызгает как окаянный и совсем не думает, что женщине тоже чего-то хочется.

Отец не произносил ни слова. Однако мать не отставала:

– И чего я только ни делаю, всё впустую… меня сношение так возбудило сейчас… а потом игра с твоим хвостом и то, что в рот беру…чего я только ни делаю… но для меня чаще всего этим кончается…я уже и сама не знаю теперь… просто свихнуться можно от этого… Что ты теперь скажешь, я ведь просила тебя не брызгать? А? …Ты, верно, по другим шляешься… мужики… они легко находят себе выход из положения, бегают к какой-нибудь проститутке… А я…что было бы, если б я нынче позволила другому себя отсношать?

– Делай, что хочешь…

– Ах, так? Ну ладно, я возьму это себе на заметку! Думаешь, я не найду никого, кто захотел бы со мной посношаться?..

Отец приподнялся в постели, опрокинул мать на спину и сжал её ногами. Словоизвержение матери тотчас иссякло. Она кидалась и металась под рукой отца, который охаживал её пальцами по всем правилам, и только звучно пыхтела. Свободной рукой отец сжал грудь матери, поигрывая её сосками, и я вскоре услышала её прерывистый шёпот:

– Вот… сейчас… сейчас подступает… вставь мне палец поглубже, целиком вставь… так… так… а-а… а-а…

Отец проворчал:

– Ну и что из того, что наш бедолага прилёг отдохнуть?

Оба после этого сразу захрапели, только я от возбуждения не могла уснуть и не знала, кого мне в тот момент больше всего желалось: Франца, Фердля, Роберта, господина Экхардта, господина Горака, солдата или мальчишки из кустов.

Среди некоторых мальчишек из нашего дома и с улицы, где мы жили, я пользовалась теперь широкой известностью. Мне, видимо, опять следует приписать выражению моего лица и невольному красноречию моих глаз тот факт, что все они без тени сомнения были уверены, что я позволю себя отсношать, стоит только до меня дотронуться. Правда, всё это были такие же испорченные подростки, как я и мой брат, и все они поголовно считали само собой разумеющимся сношаться со своими сёстрами и подружками. Короче говоря, со всеми, кто подворачивался им под руку. Когда я встречала таких, очень часто совершенно незнакомых мне мальчишек в подъезде дома, на лестнице или на улице, они в виде приветствия легонько хлопали меня ладонью по плюшке, после чего я отгоняла их от себя или, если они мне нравились, гладила по ширинке.

С девочками из школы я в это время общалась мало. Я была скрытной, и если заговаривала об этом с кем-то из них, то та или сразу же доверительно сообщала мне, что и сама уже может совокупляться, или непонимающе, а то, пожалуй, и презрительно смотрела на меня и с этого момента прекращала со мной всякое общение.

Иной раз случалось так, что мальчишка, которого я возбуждала своим поглаживанием ширинки, проявлял ко мне интерес. В таком случае я шла с ним в предподвальное помещение, как всегда стоявшее открытым, и там мы в крайней спешке стоя совокуплялись, после чего разбегались в разные стороны. Вероятно, с шестью или восемью мальчишками я предалась в этот период подобным развлечениям.

Однако два мальчика остались у меня в памяти, и история одного из них в своём дальнейшем развитии связана с господином Экхардтом. Этот мальчик, а звали его Алоиз, был сыном нашего домовладельца, славный малый, с красивыми белокурыми волосами, в тёмно-коричневой, бархатной курточке и коротких штанах, хотя ему уже насчитывалось двенадцать лет. Мне думается, что я влюбилась в него, ибо, встречая его, я всякий раз начинала изнывать от томления. Он казался мне таким неприступным, изящным и подтянутым, и я очень стеснялась его, однако не могла удержаться от того, чтобы снова и снова его не увидеть. Он всегда бросал короткий взгляд мне в лицо и потом с высокомерным равнодушием отворачивался в сторону. Нельзя было так просто заговорить с ним, потому что его всегда сопровождала маленькая и ужасно толстая горничная, довольно пожилая и кособокая.

Однажды после обеда я случайно встретила его одного в коридоре нижнего этажа перед дверью в подвал, возле которой я похотливо слонялась в ожидании мальчишки, всё равно какого. Я задрожала от почтения и одновременно страстного желания, когда так нежданно-негаданно увидела его перед собой в одиночестве. Он был без головного убора, однако, в рубашке с большим белым воротником а-ля Шиллер и в своей бархатной курточке. Алоиз остановился передо мной и посмотрел на меня. Я не осмеливалась вымолвить ни слова, но хотела, чтобы он согласился пойти со мною в подвал. Поскольку он ничего не говорил, я улыбнулась, Он оставался серьёзным. Наконец, я рискнула спросить его:

– Ты уже когда-нибудь бывал в подвале?

– Нет, – серьёзно ответил он.

– Тогда давай спустимся туда вместе.

На лестнице он едва слышно поинтересовался:

– А нас здесь точно никто не увидит?

Это высказывание объединило нас и тотчас же внесло ясность в отношения между нами. Тем не менее, я не посмела дотронуться до него и только прошептала:

– Там же никого нет.

Он ничего не сказал, да и внизу, уже стоя напротив друг друга в полутёмном проходе, мы не произносили ни слова. Нам обоим было, пожалуй, жутко, но я была так бесконечно счастлива, что у меня перехватило дыхание. Он погладил меня по щеке, и я решилась возвратить ему эту ласку. Потом он погладил меня по груди, и, наконец, рука его заскользила всё ниже и ниже, пока не легла поверх платья на мою плюшку. Я стояла, облокотившись на стену, притихшая и трепещущая. Он сильнее протиснул ладонь мне между ногами. Я поддалась, и он поверх платья принялся всё обстоятельнее ощупывать это место.

– Хочешь? – прошептал он чуть слышно.

Я впервые воспротивилась и сказала:

– А если кто-то войдёт?..

Он медленно приподнял мне юбку и встал у меня между ногами. Его лицо оставалось спокойным, и я чувствовала, как он нащупывает своим шлейфом мою дырочку. Я была настолько возбуждена, что на меня накатило мгновенно, едва только я успела ощутить первое прикосновение его тёплого жёлудя. Однако похотливости моей, тем не менее, вследствие этого не убавилось. От того, что на меня накатило, и, вероятно, от возбуждения, щелка моя стала очень влажной.

Он сохранял серьёзность и спокойствие. Одной рукой он приобнял меня за попку, прижал меня к себе, так что я опиралась на кирпичную стену только спиной, и в следующий момент я тяжело закряхтела, потому что подавила в себе вскрик наслаждения. Ибо одним единственным, исключительно ловким ударом он почти до самой рукоятки проник в моё лоно. Это был крепкий, очень короткий и довольно толстый стержень, и несколько секунд Алоиз не шевелился, он вонзил его и оставил. Затем он стал наносить мне короткие удары, при этом даже на миллиметр не вынимая свой шлейф. Он оставался внутри как влитой, и я была в полуобморочном состоянии от сладострастия. Потом он начал высверливать меня круговыми движениями, словно собираясь расширить мне дырочку, но при этом всё время оставался глубоко внутри. Такого со мною ещё не случалось. Я тихонько завизжала, потому что на меня опять накатило, а Алоиз внезапно сказал:

– Конец – делу венец!

И прежде, чем я успела поразиться неожиданности этого выражения, он изменил характер ударов. А именно стал медленно извлекать хобот целиком наружу и потом опять же медленно вводить его внутрь. И так приблизительно четыре-пять раз, а потом я почувствовала, как он брызнул. Жидкости оказалось немного, но он всё-таки брызнул, его шпиль судорожно подрагивал, когда он теперь снова вошёл в меня, и одновременно с ним в последний раз накатило и на меня. Закончив, он вытер шлейф о мою сорочку, спрятал его в штаны, похлопал меня по щеке и сказал:

– Ты пудришься лучше, чем Клементина…

Поскольку я понятия не имела, кто такая эта Клементина, то промолчала, однако совершенно не удивилась тому, что такой шикарный парень может сношаться с кем хочет. Перед тем, как уйти, он предложил мне:

– Приходи ко мне завтра после обеда. Мои родители в отъезде, поэтому мы будем одни.

Во второй половине следующего дня я с бешено бьющимся сердцем позвонила в дверь квартиры домовладельца. Мне отворила кухарка:

– Господин Алоиз дома? – робко спросила я.

Она засмеялась:

– Да, молодой господин у себя…

Меня проводили в просторную комнату, уставленную великолепной белой мебелью. Мне эта комната она показалась похожей на рай. Алоиз показал мне красивую, покрытую белым лаком и застеленную голубым бельём кровать. Потом большой турецкий диван, обитый бело-синей тканью, и сказал, указывая на постель: «Тут сплю я», и, кивнув в сторону дивана, добавил: «А тут спит няня».

Затем он показал мне свои книжки с картинками, своих солдатиков, ружья и сабли, и я бы никогда не подумала, что ребёнок может обладать таким богатством. У меня совершенно не укладывалось в голове, что в этой роскошной комнате тоже можно делать вещи, подобные тем, какими мы давеча занимались в подвале.

Через несколько минут вошла маленькая, толстая, пожилая няня, которая всегда сопровождала Алоиза, когда он шёл в школу и возвращался из нее. Таким образом, мы были уже не одни, и мысль о повторении вчерашней игры для меня, естественно, отпала. Няня уселась на диван, взявшись за вышивание, и совершенно не обращала на нас внимания, а мы расположились за столом, сплошь уставленным солдатиками, и играли. Вдруг Алоиз поднялся, направился к няне, встал перед ней и схватил её за толстую, выдающуюся далеко вперёд грудь. Я была настолько поражена произошедшим, что сидела за столом, лишившись языка. Няня оттолкнула его и проворчала:

– Прекрати, Алоиз… – и при этом недоверчиво стрельнула глазами в мою сторону.

Алоиз сказал:

– Давай-ка… Пепи уже всё понимает, – и снова схватил её за большие, торчащие груди. Она позволила ласково трепать себя, уже более не противясь его намерениям, и только заметила:

– Я не сомневаюсь в том, что Пепи всё понимает, только вот не расскажет ли она об этом ещё кому-нибудь?..

Вместо ответа я поднялась с кресла, тоже подошла к ней, взяла за вторую грудь и сжала её. Та оказалась совершенно мягкой и тестообразной, и костлявое, немолодое лицо няни с маленькими косящими глазками густо покраснело. Алоиз уже извлёк из штанов свой шлейф и сунул его в руку няни. Она взяла и начала им поигрывать, однако не так, как это обычно делала я. Она держала его большим и средним пальцами, а указательным слегка дотрагивалась до жёлудя, чтобы крайняя плоть всё больше отходила вниз.

– Ты это знаешь? – спросила она меня с улыбкой, которая на её неприветливом лице производила впечатление гримасы.

– О да… – утвердительно кивнула я.

– Ну, и как это называется?

– Хвост, – чуть слышно проговорила я.

– И что такой хвост делает? – экзаменовала она меня.

– Сношает… – ответила я шёпотом.

Она начала сопеть и быстрее зашлёпала указательным пальцем по розовому жёлудю Алоиза.

– И… что же он сношает… хвост?..

Она почмокала губами.

– Плюшку… – ответил за меня Алоиз. Он рывком распахнул Клементине блузку – теперь я знала, кто такая эта Клементина, о которой он вчера упоминал в подвале – и обеими руками копался в её колыхающихся студнем грудях. Она бросила меня и сейчас целиком сосредоточилась на Алоизе. От моего внимания не ускользнуло, что эту игру в экзамены они наверняка затевают уже не первый и не второй раз.

– Что хвост делает в плюшке?

– Сношает. – Алоиз отвечал размеренно, серьёзно и как всегда спокойно.

С дрожащими губами Клементина продолжала спрашивать дальше:

– А как это ещё называется?..

Алоиз перечислил:

– Пудрить, трахать, дрючить, начищать, запечатывать, долбить. – Тон у него оставался серьёзным.

Клементина, напротив, возбуждалась всё более.

– Что ещё может хвост?

– Щекотать в попе… брызгать в рот… лежать между сисек…

– А что Алоиз хочет сделать сейчас?..

Не дожидаясь его ответа, она откинулась назад и сомкнула веки. Алоиз раскрыл ей блузку шире и вынул наружу обе груди. Они свисали очень низко, и я увидела, что соски у неё торчали в разные стороны и были величиною с мизинец. Алоиз по очереди брал в руки то одну грудь, то другую, втягивал в рот соски и изо всех сил сосал их с громким причмокиванием, и каждый раз Клементина дёргала тем плечом, которому соответствовала целуемая грудь. Это было подёргивание, проходящее по одной половине тела подобно эпилептической судороге или разряду электрического тока. Она облокотилась головой на спинку дивана, глаза у неё были закрыты, и Алоиз работал как заведенный. Осладострастивая таким манером то левый, то правый её сосок, он наклонился и так высоко задрал ей юбку, что взору предстали голые, короткие и толстые ноги Клементины. Алоиз разгладил подобранную юбку на животе Клементины, чтобы та не помялась, потом встал между её ногами, и, одной рукой широко раздвинув ей густую волосатую щётку, другой так ловко направил свой короткий и бодрый хвост ей в дыру, что одним ударом проник в пещеру по самое корневище. Потом он улёгся на Клементину, а она обеими руками обхватила его за попу и крепко притиснула к себе, так чтобы он имел возможность хорошо толочь, однако ни на волосок не смог выдвинуться. Клементина по-прежнему держала глаза закрытыми и жадно хватала ртом воздух. Сейчас Алоиз сжимал в ладони один из сосков и автоматически теребил его. Он был серьёзен, как и за день до этого, когда так славно сношал меня в подвальном проходе. Спустя приблизительно десять минут Клементина внезапно сказала:

– Конец – делу венец, – после чего убрала руки с ягодиц Алоиза. Сейчас он медленно полностью вошёл внутрь. Клементина от сладострастия высоко вскинула зад. Затем он снова медленно-медленно вынул его целиком, и по Клементине прошла такая мощная эпилептическая судорога, что она, казалось, разорвет ее надвое. Снова Алоиз медленно потянул хвост наружу. Клементина чуть ли не задыхалась. Снова он постепенно и будто нерешительно втиснулся в неё, и она дико изогнулась в пароксизме конвульсий. Сам Алоиз по-прежнему сохранял серьёзность.

Это повторилось шесть-восемь раз, в продолжение которых он всё время внимательно смотрел Клементине в лицо. Но как только судорожная гримаса на нём разгладилась и, глубоко удовлетворенная, она совершенно обмякла от изнеможения, Алоиз внезапно сделался пунцово-красным, нанёс два последних ожесточённых удара и затем рухнул вниз лицом на голую грудь Клементины. Он брызнул.

С минуту он лежал так, и Клементина совершенно неподвижно – под ним, а я стояла рядом и была совсем не прочь поднять свои юбки, чтобы и самой угоститься на славу. Но вот Клементина выпрямилась. Алоиз отделился от неё, вытер шлейф изнаночной стороной её юбки, и мы втроём уселись друг около друга на диван. Клементина взглянула на меня сбоку:

– Ну, тебе понравилось?..

Я только улыбнулась. И Алоиз, сидевший по другую сторону от Клементины, бросил на меня взгляд поверх её выпуклых грудей. Она же спросила меня:

– Ты такое уже умеешь?

Я снова улыбнулась вместо ответа.

Она продолжила выведывать дальше:

– Ты уже когда-нибудь это делала?

Сама не знаю, что на меня нашло, но я не решалась кривить душой перед нею. Однако и говорить «да» мне тоже как-то не хотелось, а посему я лишь смущённо засмеялась в ответ, что при желании вполне можно было принять за согласие.

На что Клементина промолвила:

– А вот мы это сейчас проверим.

Она бесцеремонно задрала мне юбки и принялась обследовать мои сокровища.

– Вот так раз, – заявила она, основательно там покопавшись, – да тут уже явно что-то происходило.

С крайней осторожностью, так что я и опомниться не успела, она ввернула мне в дырочку свой мизинец:

– Да сюда вполне уже можно входить! – воскликнула она. И обратившись к Алоизу, продолжала: – Алоиз, туда уже можно входить.

Я затрепетала от таких слов, и это не ускользнуло от её внимания.

– Может, хочешь сейчас посношаться с Алоизом? – спросила она.

– Да, – без колебаний ответила я, потому что уже боялась уйти отсюда не солоно хлебавши.

Она снова повернулась к Алоизу и обратилась к нему:

– Ну что, парень, ты, верно, тоже не откажешься немного припудрить красивую девчонку? Как думаешь, а?

Алоиз поднялся с дивана и хотел, было, подойти ко мне. Однако Клементина удержала его.

– Не торопись, – сказала она, – сначала я хочу снова привести твой хвостик в надлежащий вид.

Эта предусмотрительность была, конечно, нелишней, поскольку стебель Алоиза довольно уныло свисал вниз. Он, вероятно, совершал с Клементиной гораздо больше верховых экскурсий, чем было позволительно для его возраста. Но в данный момент я, правда, и сама столь же хорошо и охотно занялась бы восстановлением его плоти. Хотя мне, разумеется, это не удалось бы совершить тем же самым способом, что Клементина. Она начала с того, что взяла вялый хвост в рот и увлажнила его, затем пристроила его у себя между грудей и ладонями сдавила их таким образом, что могло показаться, будто Алоиз сношается в чью-то мягкую попу. Это, похоже, привело в заметное возбуждение и саму добрую Клементину, отчего я уже начала побаиваться, что она снова обманом лишит меня удовольствия. При этом она безостановочно с сюсюканьем приговаривала:

– А где теперь мой Луизик находится… а?.. Не у добрых ли, не у сладких ли сисочек он теперь гостит… да… разве это не славно? Так! Так!.. Вот он встаёт потихонечку-полегонечку, да?.. Кто сейчас чудесненько посношался?.. Кто ж это такой был?.. Луизик?.. Конечно… Ведь у Луизика есть его добрая Клементина… не правда ли?.. Ни одна другая не сумела бы это сделать… Чтобы такой маленький мальчик снова мог пудрить… не так ли? Но Клементина позволит Луизику пудрить… не правда ли… столько, сколько ему захочется… разве не так?.. – И обернувшись вполоборота ко мне, продолжала: – По ночам… когда уже всё затихает… тогда Луизик из постельки обязательно приходит ко мне на диван… и мы с ним так славно занимаемся этим друг с дружкой… что? Но Луизик и сам уже всё хорошо умеет, и научился он этому у своей Клементины… вот так-то!

Я уже и надеяться перестала, что очередь когда-нибудь дойдёт до меня, однако Алоиз вытащил хвост из грудных тисков и спросил:

– Ладно, теперь я могу взять Пепи?..

Его стержень снова стоял как свеча, и я с трудом удержалась, чтобы не потрогать его, потому боялась этой толстой и противной особы, которая, похоже, так до конца ещё и не решила, следует ли позволять это. Впрочем, хотела ли она купить моё молчание тем, что разрешила Алоизу взобраться и на меня тоже, или она хотела ублажить себя лицезрением сладострастного спектакля, наблюдая за нашим совокуплением, я и по сей день, естественно, не знаю. Короче говоря, она уступила и, отодвинувшись в сторону, освободила на диване немного места. Мне пришлось улечься головой её на бёдра. Алоиз залез на меня, с серьёзным лицом откинул вверх мои юбки, расправил их, затем пальцем раздвинул мне щель, и одним ударом снова, как и за день до этого, оказался во мне, только ещё глубже и лучше, поскольку на этот раз нам не пришлось стоять.

Я с удовольствием говорила бы что-нибудь, охотно погладила бы его или сделала что-то подобное, ибо его короткие, размеренные толчки пробирали меня до мозга костей. Однако я испытывала непреодолимую робость перед Клементиной, на коленях у которой лежала и которая пристально следила за выражением моего лица. Зато сама она разглагольствовала всё безудержнее.

– Он уже проник в тебя? – спросила она меня.

– Да, он целиком внутри, – шёпотом ответила я.

Она просунула руку между нашими прижатыми друг к другу телами и ощупью пробралась по моему животу до самой плюшки. И там принялась играть то с моей щелкой, то с мошонкой Алоиза. Я, задыхаясь, пыхтела, ибо её груди при этом всей массой лежали у меня на лице.

Вот она снова выпрямилась и продолжила свои вопросы:

– Тебе нравится?

Я ничего не ответила, а только в знак подтверждения закрыла глаза.

– Стоящее дело, не правда ли? – спросила она. – Луизик хорошо сношает?..

– Да, – выкрикнула я и начала подпрыгивать под ним попкой.

– Ты уже когда-нибудь так хорошо сношалась?.. – полюбопытствовала она.

– Нет… – И я действительно чувствовала себя так, как будто никогда ещё не переживала подобной услады.

– А с кем же ты обычно сношаешься?.. – осведомилась она дальше.

– С Фердлем, – сказала я, потому что он больше не жил в нашем доме. Таким образом, Клементине я не солгала.

– С кем ещё? – спросила она таким строгим тоном, что я не могла не ответить.

– С Робертом…

– Так, а кроме того?..

– Со своим братом…

Под впечатлением ударов, которые я ощущала и которые переполняли меня возбуждающим наслаждением, это как бы само собой сорвалось с моих уст. К счастью она прекратила расспросы, зато на ум ей пришла новая идея. Она распустила мой корсаж, высоко подобрала мне сорочку, – так, что обнажились мои маленькие соски, увлажнила кончики пальцев и теперь, точно обводя вокруг ласкающим языком, тихо-тихо играла с ними. Всё быстрее, быстрее, и вскоре мои соски, до этого бывшие совершенно плоскими как мелкая чечевица, отчётливо выступили вперёд и стали очень твёрдыми. Вдобавок Алоиз осуществлял сейчас вращательные движения, которые растягивали мне влагалище, и своим щекотанием доводили меня до безумного исступления. Под воздействием такой обработки у меня пропала всякая робость, я чуть слышно повизгивала, кричала: «Ах, у меня накатывает… у меня накатывает!..» и подавалась попкой навстречу каждому совершаемому Алоизом движению. Возбуждение, которое дарило соитие, казалось, исходило у меня отовсюду, а не только из плюшки. Волны приятного горячего озноба пробегали по моей груди, спазматические импульсы пронизывали позвоночник, и отголоски их звонко отдавались во всех частях моего тела, так что я уже не чаяла это вынести. Когда Алоиз со словами «Конец – делу венец», которые он обычно произносил перед брызганьем, приступил теперь к завершающему этапу, начав медленно и полностью из меня выходить, я, из страха лишиться содержимого плюшки, резко сжала нижние губы. И когда он снова медленно въехал в меня, я от блаженства захлопнула раковину, чтобы опять во всей полноте чувствовать этот толстый теплокровный ствол. Клементина при этом поглаживала рукой мои соски, и на меня один за другим накатило три раза подряд. Во время третьего раза всё тело у меня передёрнулось и растянулось до кончиков пальцев на ногах, так что большой палец ноги болезненно изогнулся как в судороге, и я испустила пронзительный вопль. Однако Клементина незамедлительно закрыла мне рот рукой. В это мгновение в меня маленьким раскалённым валом ворвалась сперма Алоиза. Я ощутила, как при впрыскивании пульсирует его шлейф, и тут на меня накатило в четвёртый раз, да так порывисто, как ещё никогда не бывало. И не имея возможности закричать, я кусала и лизала внутреннюю сторону ладони Клементины, которую та крепко прижала к моим губам.

Мне пришлось ещё целый час пролежать потом, вытянувшись на диване, настолько я была изнурена этим спариванием. И я наблюдала, как Клементина поставила Алоиза на диван спиной к стене, устроилась перед ним, и, зажав его отработавший шлейф грудями, принялась снова возбуждать его. Однако тот упорно продолжал вяло висеть. Тогда она взяла его в рот, сосала его и кончиком языка облизывала Алоизу яички. Она протиснула голову у него между ногами и лизала его глубоко внизу, между хвостом и анальным отверстием, и я видела, как его буквально трясло от этой возбуждающей процедуры. Тем не менее, он продолжал сохранять всё то же – серьёзное и равнодушное – выражение лица. И только после того, как Клементина затолкнула его шлейф в рот целиком и теперь понемногу водила им вперёд и назад, точно во время сношения с плюшкой, только тогда он положил ей ладонь на голову. Она не шевелилась, держала хобот во рту так, что даже краешка его было не видно, и лишь по втягиванию её щёк я могла заметить, что она истово обсасывает его. Вдруг Алоиз начал наносить сношательные толчки. Клементина тотчас же подалась назад, и я увидела, что у Алоиза опять стоит, уже в третий раз. Алоиз схватил Клементину за голову и опять втиснул свой шлейф ей в рот:

– Оставайся на месте, – приказал он.

Я только подивилась тому, с какой готовностью она подчинилась. Она терпеливо подставила рот, и Алоиз сношал её таким манером своими короткими ударами, долго сношал, очень долго. Я лежала довольно безучастно, без возбуждения, и только с некоторым любопытством взирала на происходящее. Клементина конвульсивно вздрагивала всем телом, изгибалась, наклонялась и отклонялась, однако при этом её губы преданно обхватывали шлейф Алоиза. Лишь однажды она выпустила его и попросила:

– Давай, дружок, посношаемся… давай…

Однако он тут же снова поймал её голову и гневно отрезал:

– Оставайся на месте, чёрт тебя побери…

Она снова воткнула в рот его стержень и продолжила двигать его туда и обратно. И вот Алоиз очень тихо сказал:

– Конец – делу венец.

Я видела, как его белый хвост выскальзывал из красных губ Клементины до самого острия и как он очень медленно снова исчезал в них. Тут Клементина вырвалась во второй раз:

– Не брызгай, – взмолилась она.

Алоих собрался, было, опять рывком притянуть к себе её голову.

– Нет, нет, – горячо запричитала она. – Дружок должен меня посношать не в рот, а внизу, где это так приятно…

Они несколько секунд боролись друг с другом. Клементина пришла в ужасное возбуждение, и внезапно, крепко ухватив Алоиза под мышки, как подхватывают ребёнка, она резким движением рванула его на себя, навзничь опрокинула на диван, так что он и опомниться не успел, и с высоко задранным платьем и низко свисающими грудями оседлала его на корточках и погребла его дротик в своих недрах. Её раздольная задница теперь взлетала вверх и опускалась вниз со скоростью, вероятно, шестьдесят колебаний в минуту. Алоиз держал во рту один из её длинночерешковых сосков, а по завершении акции она тяжело дышащей глыбой неподвижно застыла на Алоизе, который совершенно не был виден под ней.

Затем я получила к полднику чашку шоколаду, которого прежде никогда не пила. А когда я уходила, Клементина пошла меня проводить. В тёмной прихожей она ещё раз забралась мне под юбки и, немного покопавшись у меня в плюшке, проговорила:

– Если будешь рассудительной и ни о чём не проболтаешься, можешь приходить снова.

Она подарила мне гривенник и вытолкнула за дверь.

Второго мальчика, оставившего особенно яркий след в моей памяти, звали Шани. Он жил несколькими домами дальше на нашей улице. Шани в ту пору было тринадцать лет, и он очень мне нравился. Это был бледный, стройный, высокий подросток с волосами цвета воронова крыла и чёрными, как маслины, глазами. В движениях он всегда сохранял благородство. Встречаясь, мы обменивались приветствиями, немного разговаривали, но дальше этого дело обычно не заходило. Именно потому, что Шани учился в одном классе с моим старшим братом Лоренцом и, более того, даже дружил с ним, я опасалась заводить с ним речь на известную тему и считала его таким же непорочным и целомудренным как Лоренц. Иногда он заходил к Лоренцу в гости, они вместе делали домашние задания и вели себя очень спокойно и серьёзно. Впрочем, со мной Шани всегда был исключительно приветливым. Однажды он пришёл к нам во второй половине дня, когда Лоренца не оказалось дома. Они с Францем по какой-то надобности отправились в отцовскую мастерскую, расположенную, как помнится, далеко, в районе Йозефштадта. Мать была в прачечной. Услыхав, что Лоренца нет на месте, Шани собрался, было, развернуться и уйти. Но я попросила его:

– Послушай, останься у нас ненадолго…

Он заколебался, поэтому я добавила:

– Лоренц должен вот-вот подойти…

И поскольку он всё ещё стоял в нерешительности у дверей, я сказала:

– Останься, мне всегда страшно, когда я дома одна.

Тогда он переступил порог. Мы оба были смущены и прошли из кухни в комнату. Смущение наше, правда, вскоре растаяло, однако мы не знали о чём говорить. Но я находилась под сильным впечатлением его агатовых глаз и, точно ласкающийся котёнок, прижималась к нему. Он терпеливо сносил это и улыбался, но ничего не говорил. Тогда я обхватила его за шею и крепко потёрлась об него нижней частью тела. Я ожидала, что теперь он как и другие полезет мне под юбки или достанет свой хобот и вложит мне в руку. Но он ничего подобного не сделал. Он позволил себя обнимать, только улыбался на это и ничего не предпринимал. Не знаю, как мне пришла в голову такая мысль, но я отпустила его, шагнула к кровати, улеглась на неё и сказала:

– Иди сюда.

Он подошёл ко мне и остановился перед кроватью. Я рывком приподняла платье:

– Ты ничего не видишь? – спросила я. – И сейчас ещё ничего?.. – Затем обнажила колени. – И теперь тоже ничего? – Я снова немного приподняла платье, взору предстали мои голые бёдра. – Сейчас тоже ещё ничего не видишь? – Он глядел на меня, улыбался и не шевелился. – Ну, а теперь?! – крикнула я и разоблачилась полностью.

Он продолжал стоять, а я лежала и ждала. Возбуждение моё нарастало, тем более, что я была убеждена в том, что его хоботок, как и хоботок Алоиза, должен быть мне совершенно впору. Я просто сгорала от нетерпеливого желания увидеть и подержать его, а потому схватила Шани за брюки. Он отступил на шаг.

– Отпусти, – печально и сконфуженно попросил он, – я не могу этого сделать…

– Почему не можешь? – Я одним прыжком соскочила с кровати.

– Просто так. Не могу и всё… – едва слышно проговорил он.

– Покажи-ка. – Я быстро потянулась к его ширинке. – Покажи, что ты действительно это не можешь.

Он хотел вырваться, но я уже крепко держала его за пуговицы. Тогда он остановился, и я нащупала в брюках шлейф, который незамедлительно вытащила наружу. Он оказался тонким и очень длинным, и мне бросилось в глаза, что крайняя плоть его чуть не на всю головку была оттянута назад. Однако хобот у него стоял настолько образцово, что дай бог каждому. И мне так не терпелось вставить его себе в щелку, что я расторопно задрала юбки. Но он и теперь мною не соблазнился.

– Оставь, я не могу.

Я совершенно растерялась от досады и изумления:

– Ты ведь можешь, – ревниво сказала я, – ты лжёшь, ты прекрасно всё можешь, только не хочешь.

– В самом деле, не могу. Я бы и сам с удовольствием, да ничего не выйдет.

Он произнёс эти слова так серьёзно и грустно, что они произвели на меня сильное впечатление и разбередили моё любопытство.

– Тогда объясни, почему не выйдет, коль это правда, объясни… – наседала я на него.

Я всё ещё продолжала держать в руке его шлейф. Он отнял его у меня, спрятал и застегнул брюки.

– Этого я тебе сказать не могу.

– Потому что ты лжёшь, – упорствовала я. – Ты не хочешь сношаться… а коли не хочешь, так прямо и скажи, только не лги!

– Я не лгу, – возразил он. С этими словами он, не поднимая мне платья, схватил меня за виньетку, немного помедлил в таком состоянии и, наконец, повторил: – Нет, я не могу…

– Да из-за чего же?

– Из-за этих проклятых баб… – в сердцах бросил он.

– Что ещё за бабы?..

– Мне сегодня уже два раза пришлось отпудрить… – произнёс он яростно.

– Кого же?.. – Я сгорала от нетерпения услышать это.

– Два раза, – повторил он. – И если сейчас я посношаюсь с тобой, тогда он у меня ночью не встанет и она за это устроит мне трёпку.

– Да кто же?

– Мать…

– Твоя мать?..

– Да.

– Она колотит тебя, если у тебя не стоит хвост?..

– Да.

– Но почему? Ты же, надо думать, вполне способен отсношать мать?

– Я вынужден… – Он пришёл в ярость. – Эти окаянные бабы, будь они прокляты, – выкрикнул он, – они ведь все одного поля ягоды и такие завистливые…

– Выходит, сегодня ты уже дважды сношал её?..

– О нет, она придёт домой только вечером.

– Тогда кого же ты оприходовал?

– Своих сестёр…

– Своих сестёр?! Обеих что ли?..

– Да, обеих, и если я сейчас посношаюсь с тобой, то вечером он у меня в постели, вероятно, не встанет, а в таком случае мать сразу же раскумекает, что я кое-что проделал с Розой и Ветти, и тогда отлупит меня, – сказал он вконец опечаленный.

И дальше поведал целую историю. Мне даже не потребовалось больше подстёгивать его дополнительными вопросами. У него самого, очевидно, возникла потребность довериться мне. Отца своего он не знал, он едва ли даже мог его помнить, поскольку тот умер, когда Шани был ещё совсем маленьким. Его сестёр я видела часто, мать тоже. Она была маленькой, очень худой, но ещё не старой женщиной. И у неё были такие же красивые чёрные глаза, как у сына. Восемнадцатилетняя Роза, старшая из сестёр, была белокурой стройной девушкой, и хотя лицо у неё было в изобилии усеяно веснушками, зато она имела две упругие, высоко вздымающиеся острые груди. Шестнадцатилетняя Ветти, младшая, была, напротив, низкорослой толстушкой с пышными молодыми грудями и такой внушительной попой, что мужчины на улице волочились за нею. В двенадцатилетнем возрасте она была лишена девственности одним распространителем литературы, торговавшим вразнос душещипательными романами, когда тот однажды застал её дома одну. Однако мужчина ни в коем случае её не насиловал, скорее он понял так, что Ветти его соблазняет. Потому что она как раз в то время вступила в фазу бурного созревания и на всех мужчин смотрела завлекающими глазами.

Она рассказала брату об этом приключении, показала ему, как всё происходило, и с той поры оба часто играли в «распространителя». Однажды, когда их игра была в самом разгаре, их застукала Роза. Она совершенно неслышно предстала перед ними и, когда оба в испуге вскочили, спросила:

– Чем это вы тут занимаетесь?

Она, естественно, не получила ответа. Ветти и Шани боялись, что старшая сестра побьёт их или выдаст матери. Однако ничего подобного не случилось. Роза их не побила и не выдала. Зато ночью, когда брат и обе сестры, спавшие все вместе в одной комнате, уже лежали в кровати, она позвала Шани к себе.

– Что ты вытворял сегодня с Ветти?

– Ничего.

– Так ли уж? Просто от нечего делать задрал ей юбки и вынул сиськи?

– Ох, да мы всего лишь играли…

– Ну, тогда покажи мне, во что вы играли.

Шани стоял в темноте перед кроватью сестры. Ветти спала, в кабинете спала мать, и этот диалог вёлся шёпотом.

– Покажи мне, как же вы играли…

Шани не двигался с места. Тогда Роза откинула одеяло и сказала:

– Иди, ложись ко мне…

Забравшись в постель к сестре, Шани заметил, что она лежала там без рубашки, совершенно голая. Он сразу начал играть её грудями, которые ему уже давно нравились. А Роза ухватилась за его шлейф, она поглаживала его, мяла по всякому и была так возбуждена, что едва могла говорить. Шани тоже охватило сладострастие, хотя одновременно он испытывал страх. Во-первых, с Ветти он сношался всегда только днём и не раздеваясь, во-вторых, как младший брат он постоянно испытывал к Розе большое почтение. Сейчас же он лежал с ней рядом в постели, держал в руках её упругие, шарообразные, жаркие груди, а она играла его хвостом.

– Ты уже много раз занимался этим с Ветти? – тяжело дыша, спросила Роза.

– Да, – признался Шани, – уже много раз…

– Может мне следует матери обо всём рассказать? – пригрозила она, потирая при этом его стоящий шлейф.

– Нет, не говори ничего… – взмолился Шани.

Однако Роза продолжала:

– Ну, а сейчас ты даже лежишь у меня в постели, держишь мои сиськи и всяко играешь по мне колбаской. Вот погоди, если завтра я всё скажу матери…

– О, нет, ты не можешь сказать. Ведь ты меня сама позвала…

– Никуда я тебя не звала, – возразила Роза, – мать мне больше поверит, чем тебе. А я скажу ей, что ты сам явился ко мне в постель и хотел меня отсношать. И ещё скажу, что ты сношался с Ветти…

При этом она прижалась к нему и позволила дальше играть сиськами. Шани хотел, было, убраться подобру-поздорову. Но она крепко удержала его за шлейф.

– Ладно, так уж и быть, оставайся, телёнок, – заявила она, – я ничего не скажу. Не бойся. Просто я хочу, чтобы ты и меня обслужил. Давай, приступай.

Шани заскочил на неё. Она задрала ему рубашку повыше, так что он всей кожей ощутил её пышущее жаром тело. Затем широко раздвинула ноги и подвела к себе его шлейф. В полном восторге ощутил он тёплую припухлость её срамных губ и мягкую подушечку шелковистых волос на них. Он вжимал шлейф в её плюшку. Роза, как могла, помогала, однако она была ещё девственницей, и сладить с этим оказалось не так-то просто. Шани проталкивался изо всех сил, а Роза тихонько постанывала. В конце концов, вытянув руки, она схватила его за попу и буквально вдавила в себя. Шани почувствовал, как её пещера медленно расступилась, и он сейчас же вошёл. Роза тоже была удовлетворена достигнутым результатом и отослала его в свою постель. На следующее утро Шани обнаружил у себя на рубашке пятна крови, и Роза объяснила ему, что она-де лишилась невинности.

Понадобилось совсем немного времени, чтобы Ветти обнаружила ночные игры брата с сестрой. Она шмыгнула к ним, и отныне они развлекались втроём, Шани же пришлось расплачиваться за всё. Может быть, матери бросился в глаза бледный вид юноши, или она ночью что-то услышала, одним словом, она стала присматриваться внимательней и, войдя однажды в комнату, застала Шани спящим в кровати Розы. Тут же была и Ветти. Она разбудила всю троицу и велела Шани отправляться в собственную постель.

На следующий день рано поутру она сказала:

– Никуда не годиться, что брат спит с сёстрами.

Роза тут же нашлась и солгала:

– Шани стало страшно.

Однако мать заявила:

– Если мальчик боится, то он с сегодняшнего дня будет спать у меня, чтобы впредь не повторялось, что он лежит с сёстрами…

Таким образом, кровать Шани была действительно перенесена в кабинет и установлена рядом с кроватью матери, так что он лежал бок о бок с ней. Теперь по ночам к нему приходила мать, прижималась к нему, чтобы он не боялся. Она брала его руки, клала их к себе на грудь, и Шани играл с ними, пока не засыпал. Эти груди не были такими налитыми и округлыми как у его сестёр, однако ещё достаточно крепкими. Так продолжалось несколько ночей, мало-помалу Шани осмелел и стал ещё теснее льнуть к матери, и та заметила, что у него стоит колбаска. Она ощущала прикосновение к своим чреслам маленького упругого шлейфа и отодвигалась. Однако при этом ещё глубже зарывалась грудями в его ладони, и Шани слышал тогда её учащённое дыхание. В такой игре опять миновало несколько ночей. Шани толкался шлейфом в обнажённое бедро. Она же каждый раз от него отшатывалась и даже время от времени очень тихо говорила: «Нет!», но, тем не менее, продолжала навязывать ему свою грудь, так что возбуждение его час от часу всё более нарастало. По прошествии десяти или двенадцати ночей она таки позволила его хвосту остаться у своего бедра, потом медленно-медленно опустила вниз руку, взяла его и начала легонько поглаживать. В конце концов, она кинулась на Шани, и, заскакав верхом на своём мальчике, воткнула в себя колбаску, наклонилась вперёд и прижала груди к его лицу.

– Ну, толкай! Толкай! – задыхаясь, прокряхтела она. – Мама тебе позволяет! Давай, толкай! Посильней!

Шани рассказал, как начиная с того момента, он каждую ночь сношал свою мать. Сперва лёжа снизу, потом сбоку, затем сзади и сверху. Иногда по три-четыре раза, но всегда он должен был исполнить не менее двух номеров. А днём его донимали сёстры, которые скоро подслушали, что происходило у матери в кабинете, и, оставив теперь всякую робость, могли более не таиться. Не было такого времени суток, когда бы он в очередной раз не отсношал какую-нибудь из сестриц или мамашу. Не осталось ни одной позиции, в какой он уже не совершал бы совокупление, ни единого уголка во всей квартире, который не был бы использован для этой цели. Он делал это на софе, на кресле, на столе, на кухонной скамье, на полу, с тремя бабами, каждая из которых норовила тотчас же схватить его за хвост, едва лишь заставала его одного. Обе сестры давно уже перестали стесняться друг дружку, потому что сплотились единым фронтом против матери. В отсутствие матери сестрицы заставляли брата сношать их, наблюдая одна за другой, и брали его хвост в рот, чтобы тот спустя минуту, почти без перерыва снова становился упругим, прежде чем им успели бы помешать. Мать тоже усердно прибегала к подобному лакомству, чтобы повысить его работоспособность. Хотя вскоре заметила, что Шани теряет силы где-то на стороне. Это послужило причиной грандиозного скандала и выяснения отношений между всеми тремя бабами, которые, однако, в итоге сочли более целесообразным мирно делиться мальчиком. Теперь нередко случалось так, что едва успев отсношаться с матерью, Шани должен был спешить к сёстрам, которые его звали, и мать позволяла ему идти. А было и так, что Роза или Ветти являлись в кабинет и прямо там получали удовлетворение, а мать наблюдала за этой сценой и затем, когда он совершал полный цикл натирания всех трёх особей, понуждала парня к четвёртой случке, потому что лицезрение опять возбуждало в ней непреодолимую похоть. Она больше ничего не имела против того, чтобы её девочки участвовали в ночных оргиях, и только если те использовали мальчика днём и таким образом отнимали у него силы для ночи, она злилась и лупцевала его всякий раз, как обнаруживала это.

Шани рассказывал мне эти вещи и при этом с возмущением гневался на «проклятых баб», которые, как он признался мне, ему уже до чёртиков опротивели. Я жадно слушала его, и чем дольше он говорил, тем сильнее я возбуждалась. Во время его рассказа я делала повторные попытки завладеть его хвостом и поиграть им, однако он с упорной кротостью всякий раз от меня уклонялся. Наконец я подняла юбки, притянула его руку и пригласила исполнить на моей виолончели упражнение для пальцев, чтобы хоть чем-то занять её во время слушания. Однако это не помогло; ибо Шани всё говорил и говорил, и его пальцы, едва успев начать игру, опять останавливались. Меня же всё больше и больше охватывало вожделение и неукротимое желание, и когда под конец отворилась входная дверь, и наше совместное пребывание было прервано, я буквально тряслась от похоти и испуга.

Это был господин Экхардт, который вернулся домой. Едва только я его увидела, как всё переполняющее меня жгучее желание сосредоточилось на нём. Вот кто сейчас будет меня сношать, подумала я, и с такой поспешностью распрощалась с Шани, что тот был чрезвычайно изумлён этим. Потом я торопливо бросилась на кухню к господину Экхардту. Я давно ничего с ним не предпринимала, скорее даже избегала его, и с тех пор, как господин Горак поимел меня в подвале нашего дома, а Алоиз – на коленях у Клементины, господин Экхардт уже, казалось, было, утратил для меня всякое значение. Однако в этот критический момент я снова обратила свой взор к нему. В моей сиюминутной беде он представлялся мне чаемым избавлением. Я вспомнила его шлейф, и меня тотчас же обуяло жадное любопытство его увидеть. Я вспомнила верную хватку его рук, определённые ласки, и при этом подумала о матери и сёстрах Шани, которым немало завидовала, потому что у них под рукой всегда имелась нужная макаронина, когда бы они ни захотели. И я абсолютно забыла, что у меня самой был брат Франц, который всегда сношал меня, когда бы я ни потребовала. Однако как давно уже этого не происходило! Я совершенно не думала больше о Франце, он перестал меня интересовать.

Итак, я ринулась на кухню, подбежала прямо к господину Экхардту, и прежде, чем он успел со мной поздороваться, схватилась одной рукой за ширинку брюк, нащупав в заправленной рубашке хвост, а другой рукой обняла его за шею и прошептала на ухо:

– Быстро, быстро! Кто-нибудь может придти.

Господин Экхардт моментально заразился моим сладострастием, я это почувствовала по тому, что его хобот в моей руке молниеносно поднялся во весь рост и в одну секунду стал очень горячим. Тем не менее, он спросил:

– Что значит быстро? Чего ты, собственно, хочешь?

С меня слетели остатки застенчивости. Он спросил, потому что хотел услышать это слово из моих уст. В его вопросе я ощутила похотливое желание, от чего пришла в ещё большее возбуждение и без колебаний произнесла:

– Я хочу сношаться, и как можно скорее.

Господин Экхардт задрожал. Он готов был накинуться на меня прямо там, где я стояла, и мы оба тут же улеглись бы. Однако я хотела не этого. Я потащила его в комнату; я за хобот тащила его за собой и там бросилась на кровать. Он свинцовым грузом навалился мне на грудь, и его шлейф неистово проталкивался в мою плюшку. В ту минуту он, вероятно, всю меня разорвал бы в клочья, когда бы я не сопротивлялась.

Мне удалось рукой перехватить его хвост и навести на цель. Кисть правой руки я сложила наподобие трубки, внутри которой он мог теперь гонять свой поршень туда и обратно, и впустила в себя только его жёлудь, длинный и острый. Тот до предела растянул меня, таким он был толстым. Однако он до крайности распалил во мне предвкушение наслаждения.

Господин Экхардт совершал такие ожесточённые толчки, что я ощущала, как его яйца ударялись о мою руку, придерживающую хвост. Я была в полном восторге и не понимала, как могла подпустить к себе ещё какого-то мужчину, кроме него. Я просто пришла в экстаз:

– Только сношайте меня, пожалуйста!.. хорошо… хорошо… хорошо!.. – кричала я ему, – сношайте, пудрите, долбите меня, пожалуйста!

При этом я почувствовала ладонью пульсацию его ствола и внутри себя конвульсивное вздрагивание его жёлудя. Экхардт на миг утратил контроль над собой, и я вдруг ощутила, как мощной приливной волной излилось его семя.

Сама я вкусила лишь малую толику удовольствия. Этого первого номера мне было абсолютно недостаточно. Однако Экхардт сидел рядом со мной с изнурённым видом и вытирал меня. Я захотела, чтобы он посношал меня в анальное отверстие, и как можно глубже. Поэтому я снова принялась играть его стержнем. Сначала я зажала его между двух пальцев, как это делала Клементина, и указательным пальцем легко водила по крайней плоти. А когда толку от этого оказалось чуть, я, быстро решившись, принялась за облизывание. Я целиком взяла мягкий хвост в рот и быстро задвигала по нему языком туда и обратно. Одновременно я прибирала ладонями длинные чёрные волосы вокруг его стержня, которые щекотали мне глаза, или поглаживала его по мошонке, в крайнем возбуждении дожидаясь того, чтобы его хвост становился всё больше и больше, что при столь добром обхождении тот довольно скоро и сделал. Наконец он встал точно новенький. Экхард вознамерился, было, схватить меня, чтобы исполнить второй номер программы, но я обняла его за шею и сказала на ухо:

– Не хотите ли воткнуть мне глубже?

– Да! Да! – жадно ухватился он за это предложение. – Глубже… Но как?.. ничего не выйдет.

И при этом он порылся у меня под юбками и так энергично сунул мне в плюшку палец, что я чуть не закричала. Я продолжала напирать на него:

– Не выйдет так… попробуем по-другому…

– И как же? Как? – поинтересовался он.

Я повернулась к нему спиной, нагнулась и, просунув руку между ногами, подтолкнула его шлейф к своей попке. Господин Экхард, похрюкивая, как свинья, медленно проник ставшим от моей слюны скользким стержнем мне в зад. Он просверливал меня всё глубже и глубже, гораздо глубже, как мне показалось, чем это в своё время удалось господину Гораку. Я чувствовала себя заполненной так прекрасно, что мне больше и желать было нечего, кроме ощущения его щекочущего пальца в моей плюшке. И этот палец я заполучила. Однако господин Экхардт пришёл под влиянием похоти в такое неистовство, что, верно, разорвал бы мне щелку до крови. Отвлекая его, я сжала попку, и господин Экхардт громко застонал от блаженства. Поскольку мне доставляло удовольствие слушать его кряхтение, я сужала попку ежесекундно. Последствием моих стараний стало то, что его сперма протекла в меня раньше, чем мне бы хотелось.

Он совершенно обессиленный прислонился к стене, а я опять выпрямилась. Но я была ещё настолько полна ощущением в себе его стержня, что дрожала от сладострастия, и сок, который оставил во мне господин Экхардт, вытекая из меня тонкими струйками, щекоча мне попку.

Я не оставила его в покое и под предлогом того, что хочу обтереть его, опять занялась его шлейфом. Когда я надвигала и оттягивала назад его крайнюю плоть, он утомлённо сказал:

– Хватит, оставь меня.

Только мне было ещё недостаточно. У меня по-прежнему не выходил из головы Шани, его мать и обе сестры, поэтому я спросила:

– Скажите, пожалуйста, вы сношались уже когда-нибудь голым?

До сего дня я с господином Экхардтом никогда ещё так непринуждённо и откровенно не разговаривала.

– Но ты же сама бывала у меня в постели.

На что я возразила:

– Да, но я имею в виду совсем голым, без рубашки?

Он спросил:

– А ты это уже делала?

– Нет, – сказала я, – однако хотела бы когда-нибудь попробовать. Ну, так вы это уже делали?

Он улыбнулся:

– Естественно. Я ведь был женат.

– Ваша жена умерла?

– Нет, она не умерла.

– Где же она?

– Она, знаешь ли, стала шлюхой.

Я вспомнила, что именно так в своё время назвал меня господин Горак, и спросила:

– Наверно, я тоже шлюха?

– О нет! – Он от души расхохотался такому вопросу. – Ты моя милая маленькая Пеперль.

С этими словами он прижал меня к себе, и я не замедлила воспользоваться удобным случаем, чтобы поиграть с его шлейфом.

– Такую маленькую девчонку, как ты, я ещё никогда не драл, – признался он, – тебе так нравится сношаться?

Вместо ответа я нагнулась и тихонько взяла в рот его хобот. Кончиком языка облизав жёлудь, я соскользнула вниз вдоль всего древка, поцеловала ему яйца и пощекоталась лицом о его волосы. Однако хвост оставался мягким. Я сосала, сосала и сосала, а он только время от времени говорил:

– Как славно…

Затем он вынул колбаску у меня изо рта и попросил меня встать между его ногами. Он поднял мне юбки и, зажав рукой вялый шлейф, стал водить им по моей плюшке, будто щекоча меня толстым языком.

– Приятно? – поинтересовался он.

– Да, только почему он у вас не встаёт? – спросила я. – Мне бы хотелось, чтобы он снова у вас стоял…

– Если бы твоя мать узнала, чем ты тут занимаешься… – внезапно проговорил он.

Я засмеялась:

– Мать тоже хочет, чтобы у отца почаще стоял…

– Откуда ты это знаешь?

И пока он оглаживал мне щелку обмякшей колбаской, я рассказала ему о ночных сценах, за которыми подсматривала. Он с увлечением слушал:

– Ага, стало быть, она сказала, что подыщет себе для совокупления кого-нибудь другого?

И в один миг шлейф у него вдруг встал так же туго, как прежде. Он приподнял меня, чтобы я могла на него усесться и, таким образом удерживая меня на руках, кончиком стержня протиснулся внутрь, насколько мог далеко. Я поднималась и опускалась, и на меня быстро, раз за разом накатывало, о чём я незамедлительно сообщала ему:

– На меня накатывает… сейчас… сейчас… не так глубоко, мне от этого больно… сейчас… так… так…сейчас уже опять накатывает…

Он между тем спросил:

– Почему же твоя мать не хочет посношаться со мной?

Качаясь на острие его хобота вверх и вниз, я только обронила:

– Почём мне знать…

Он продолжал:

– Я скажу твоей матери, что она может это сделать… ладно?

– Не возражаю, – промолвила я в ответ, – на меня снова накатывает… а-а… а-а… как же здорово пудриться… здорово… это делать…

Сейчас он чудесно сношал меня, но думал при этом только о том, что я ему рассказала, а я в свою очередь думала только о матери и сёстрах Шани.

– Полагаешь, она станет со мню сношаться? – пыхтя, спросил он.

– Может быть… я не знаю… – И поскольку он опять начал толкать ожесточённее, я попросила его: – Не так глубоко…

– У твоей матери он войдёт целиком… что скажешь?

– Естественно…

– Ты хотела бы, чтобы я с ней сношался?

Из любезности я ответила:

– Да…

И в этот момент он в меня брызнул. Я соскочила с него. Однако он ещё не закончил и потому разозлился.

– Оставайся на месте, непоседа, глупая… у меня только подходит, тысяча чертей… нельзя же сбегать прямо посредине…

Сжатой ладонью я выдоила ему оставшееся, и меня снова возбудило зрелище того, как высоко он брызнул; этому, казалось, конца и края не будет.

На дворе между тем стемнело. Я прилегла отдохнуть, а господин Экхардт сделал то же самое на кухне. Однако через некоторое время он явился, снял рубашку и нагишом забрался ко мне на ложе.

Сначала он не собирался иметь меня, но гладил по всему телу, целовал соски, что доставляло мне огромное наслаждение. Затем увлажнёнными кончиками пальцев он по груди и по животу провёл вниз до самой раковины, так что я просто зашлась от сладострастия.

Я опасалась, что кто-нибудь может придти домой раньше, чем наша игра завершится, поэтому попросила его:

– Давайте, господин Экхардт, поторапливайтесь, с минуты на минуту кто-нибудь может придти.

– С чем поторапливаться? – спросил он.

– С соитием… – шёпотом ответила я ему.

– Нет, ты только её послушай! – Он уселся в кровати, положил меня на колени перед собой и попытался в темноте разглядеть моё лицо. – Нет, ты только её послушай… – повторил он, – я же тебя уже три раза сделал, а ты теперь опять хочешь?

– Нагишом… – с робкой надеждой прошептала я.

– Погляди на свою виньетку, – возразил он, – да она ж у тебя совершенно расточилась за сегодняшний вечер…

– О, это не только за сегодняшний, – сорвалось у меня с языка.

– Так? А с каких пор? – Он соскользнул пальцем мне в дырочку, и это необычайно взволновало меня. – И с каких же пор? С кем это ты совокупляешься? Мне, однако, кажется, что ты слишком много забавляешься этим! Скажи мне, с кем?

Он продолжал сверлить меня пальцем, от чего я точно голову потеряла. Тем не менее, я молниеносно обдумала свой ответ и решила выдать господина Горака. Он ведь тоже был взрослым.

– Итак, кто же это тебя так растачивал? – спросил господин Экхардт, низко склонившись надо мной и ковыряя пальцем у меня в плюшке. Он явно сгорал от любопытства. – Кто? Ты должна мне сейчас же это сказать…

– Горак… – ответила я.

Он пожелал знать все подробности:

– Пивной барышник снизу?

– Да.

– И сколько времени?

– Уже давно.

– Раньше, чем с тобою сношался я?

– Нет, позднее…

– Где же? Где ты ему попалась?

– В подвале…

– Н-да, и почему он тебя так расточил?

– Потому что у него такой длинный стержень…

– Насколько длинный? Длинней моего?..

– Да, гораздо длиннее, но не такой толстый.

– И сколько раз он сношал тебя за один приём?

Я солгала:

– Раз пять он мне это всегда делал…

Экхардт очень возбудился:

– Давай, – пропыхтел он внезапно, – давай-ка, я ещё разок в таком случае тебя отпудрю.

Я скользнула под него, он перевернулся и теперь обнажённым лёг на моё маленькое голое тело. Ничего, однако, не вышло. Его шлейф был мягким и даже не собирался стоять.

– Проклятие, – прошептал он, – я действительно хотел бы…

– Я тоже, – ответила я и старательно выгнулась ему навстречу. Однако и это не помогло.

– Знаешь что, – сказал он, – возьми его снова в рот, тогда он тотчас же встанет…

Я попыталась, было, оказать поддержку рукой и нафаршировать мягкую мясную кишку. Но он повторил:

– Возьми его снова в рот… у Горака, поди, ведь тоже сосала, а?

– Да… – призналась я.

Экхардт подвинулся по мне вверх, а я, поняв его намерения, сползала в кровати всё ниже, пока он, продолжая лежать на мне, не поднёс хвост к моим губам. Таким образом, я, в этой позе особенно недвусмысленно, уподобила свой рот влагалищу. Ибо Экхардт целиком сунул мне между губ свою колбаску. Его живот оказался у меня на лице, почти перекрыв мне свободный доступ воздуха. И, тем не менее, я трудилась старательно, как только могла, потому что меня подстёгивал страх того, что вдруг воротившиеся домой близкие помешают мне. Он уткнулся головой в подушку, тихо-тихо стонал и приподнимал седалище, как во время совокупления. Я лежала под ним и сосала, и лизала, и оглаживала языком его шлейф, ходивший у меня во рту взад-вперёд. Это продолжалось довольно долго. Пот ручьями струился с меня, и губы уже болели. Наконец, я почувствовала, как копьё распрямилось, почувствовала, что оно стало круглым, упругим, большим и твёрдым. Наконец оно уже не полностью помещалось мне в рот, наконец, я ощутила, как оно начало пульсировать.

Подобно ящерице я проскользнула под Экхардтом выше, пока его тёплый жезл не оказался между моими ногами. Там я торопливо схватила его и погрузила в плюшку, насколько ему хватило места. Оставшийся снаружи отрезок, а это была большая часть, я удерживала обеими руками, нежно сжимая его и радуясь тому, как он двигался туда и обратно.

Экхардт сношал меня с подлинной яростью:

– Я никогда б не поверил, – тяжело дыша, говорил он, – я никогда б не поверил, что мы исполним ещё один номер.

– Толкай лучше, – просила я, – толкай лучше!

– Ну, погоди, – шепнул он мне, – я тебя так отдеру, что ты услышишь пение ангелов… Ну, погоди…

Он положил мне ладони на грудь и мокрыми кончиками пальцев играл моими сосками, от чего озноб блаженства прошиб меня до самых пяток.

Я подмахнула плюшкой навстречу шлейфу, чуточку ослабив сдерживающую хватку рук, и почувствовала, как тот проник глубже.

– Ну, погоди у меня теперь, – прохрипел он. – Ах ты, проститутка, негодница, паршивка, сладострастница, подъебушка, мокрощелка!.. Ну, погоди ж ты у меня, проститутка, я тебе покажу, где раки зимуют…

Он прижал рот к моему уху и принялся вылизывать мне ушную раковину. В этот момент меня охватило такое состояние, что я готова была изойти криком. У меня было ощущение, будто он сношает меня шестью членами одновременно: во влагалище, в рот, в оба уха и в оба соска. Я из последних сил сдерживала громкий крик, но не говорить я не могла:

– Боже мой, господин Экхардт… это здорово… это здорово… я всегда позволю вам сношать меня… всегда только вам… боже мой, у меня подходит… у меня подходит… войдите совсем глубоко… так…

Я снова ещё немного впустила его в себя, и хотя это уже вызывало боль, я не обращала на неё внимания.

– Погоди, – шептал он мне на ухо, продолжая между словами орудовать языком в ушной раковине: – Погоди, впредь я буду тебя так дрючить, что век не забудешь… ты у меня перестанешь больше по подвалам шастать… пудриться на бочках с пивным барышником… погоди… я тебя сейчас так отсношаю, как сношал когда-то свою жену… так… так… и если ты после этого сразу родишь ребёнка… меня это не смущает, голуба… долблю себе… так… чтобы ты мне подмахивала… что скажешь? Уже почувствовала… да?

Я настолько утратила контроль над собой, что в ответ ему лепетала безостановочно:

– Нет, господин Экхардт… нет… я никогда больше в подвал не пойду… я больше не позволю… Гораку меня сношать… никому больше не позволю… только вам… только вам одному… и больше ни Алоизу… ни Францу… и Роберту никогда больше… и никакому солдату тоже никогда больше не позволю… только вам…

– В тебе уже так много хвостов побывало?

– Да, – сказала я, – так много хвостов… и ещё гораздо больше… ещё целая куча других мальчишек…

Он сношался неистово, словно шёл на штурм.

– В таком случае мне стесняться нечего… ты меня не предашь…

– Нет, господин Экхардт, – в экстазе пролепетала я. – Вас нет! Но вы каждый день должны сношать меня так… ах, как хорошо… как хорошо чувствовать в плюшке хвост… а-а, на меня снова уже накатывает… на меня накатывает… только не останавливайтесь… только продолжайте толочь… только продолжайте… покрепче…

– Если возникнут последствия, – сказал он, – ты скажешь, что это был Горак… понятно?

– Да, но вы должны сношать меня каждый день…каждый день…

– Я буду работать с полной отдачей, – крикнул он, – всё будет, как я захочу, уж я тебя так высношаю, что мой дружок ещё целиком войдёт…

И затем мы уже без слов продолжили трахаться в согласном ритме. Ладони мои горели, плюшка горела, в ушах стоял шум, дыхание отказывало. Эрхардт же пудрил дальше как паровой молот. Я уже не двигалась, лежала пластом и только периодически отваживалась на вопрос:

– Ещё не скоро закончите?

– Нет, – сопел он и продолжал отбивать членом чечётку.

Во мне уже всё отзвучало. Последний раз, когда на меня накатило, я почувствовала скорее боль, чем блаженство. Меня лишь слегка передёрнуло, и словно быстрая судорога пробежала по пальцам ног, так что я конвульсивно вытянулась. И я ощутила жжение всей стёртой чуть не до крови кожи.

– Ещё нет?

– Теперь скоро.

Через некоторое время:

– Ну, пожалуйста, господин Экхардт, мне уже больно.

– Сию секунду, мышка моя… на тебя ещё разок не накатит?

– Нет… на меня больше совсем не накатывает… Ну, брызните, пожалуйста, господин Экхардт… брызните…

Завершающим аккордом он нанёс такой удар, который, я думала, в клочья разнесёт мою плюшку. Потом у него началось извержение. Влага в таком изобилии вливалась мне в щелку и с чавканьем снова вырывалась обратно, будто он мочился. Вся постель была мокрой. При этом он совершенно тихо лежал на мне тяжёлым чурбаном и хрипел как умирающий.

Изловчившись, я выскользнула из-под него, когда он закончил, еле живая от усталости. Он подтолкнул меня и пробормотал:

– Как я погляжу, ты делаешь успехи, шлюха паршивая, чертовка проклятая…

Я ничего ему не ответила, а как была голая пошла в комнату, надела рубашку и бросилась на свою постель. Моя раковина внутри и по краям горела огнём. Я подумала, что она вся изранена, поэтому зажгла лампу и осмотрела себя в ручное зеркальце. Раны или крови, разумеется, не было, однако я всё же испугалась того, какой красной оказалась плюшка, как широко зияла она и очень болела. Я прилегла, задула лампу. Буквально через две минуты пришли мои близкие. Я сделала вид, что сплю, заглушая в себе голод, пока они ужинали, а позднее, и в самом деле, уснула.

На следующее утро господин Экхардт расхворался. Он лежал на кухне в постели, прикладывал холодные компрессы к голове и, как мне показалось, кое-куда ещё. Я же чувствовала себя совершенно здоровой, только плюшка у меня ещё немного саднила. Экхардт не смотрел на меня, я тоже избегала заговаривать с ним. Впрочем, он почти целый день проспал. Когда вечером я проходила мимо него, он злобно прошипел мне:

– Это ты виновата!

Меня внезапно охватил страх, и я убежала в комнату, где находилась мать, но не находила покоя и потому спросила её:

– Что стряслось с господином Экхардтом?

– Не знаю, – равнодушно ответила мать, – заболел вроде.

Несколько минут спустя она прошла в кухню, и я слышала, как она спросила:

– Что с вами, господин Экхардт, собственно говоря, случилось?

Я ужасно перепугалась, потому что была уверена, что он сейчас скажет: «Пепи во всём виновата…»

Он прошептал что-то, чего я не поняла, и разобрала только, как мать сказала:

– Да хватит вам, перестаньте.

На цыпочках я осторожно прокралась к двери, чтобы подслушать. Я должна была, чего бы мне это ни стоило, я обязана была услышать, что там происходило.

Экхардт шептал своим басом, и мать теперь тоже заговорила очень тихо:

– Но почему вы пошли на такое?

Он шёпотом ответил:

– Уж больно девчонка меня возбудила, говорю вам, я совершенно лишился рассудка…

Я была ни жива, ни мертва от страха.

Моя мать сказала:

– Однако, это, должно быть, настоящая стерва какая-то…

Эрхардт возразил:

– Да нет же, она ещё совершенный ребёнок, сама не знает, что творит, она приблизительно такого же возраста, как ваша Пепи…

Теперь я облегчённо вздохнула.

Однако мать в негодовании всплеснула руками:

– И вы посмели так обесчестить ребёнка…

Экхардт расхохотался:

– Да куда там, обесчестить! Обесчестить! Если она сама вытаскивает хвост у меня из штанов, если она сама берёт в рот мою макаронину и облизывает, тогда как же, скажите на милость, я могу её обесчестить?

Мать пришла в ужас:

– Нет, какие же дети всё-таки нынче испорченные… Ну, видно, невозможно за всем уследить.

Потом её голос понизился совсем до шёпота, и я только по его ответу сообразила, о чём она у него поинтересовалась. Господин Экхардт стал оживлённее и промолвил:

– Ну, нет, где ему было войти целиком… Всего вот столечко, только кусочек… дайте-ка мне, пожалуйста, сюда руку, я вам покажу…

– Нет, нет, премного благодарна… как вам такое вообще пришло в голову?

– Ну, так ведь ничего бы от этого не случилось, – резонно заметил господин Экхардт.

Мать перебила его:

– Сколько раз всего, говорите, вы её сделали?

– Шесть… – Господин Экхардт лгал, и меня развеселило, что я это знаю, а мать даже не подозревает об этом. – Шесть раз я сумел её припечатать, – продолжал он, – она меньше и не хотела…

– Ой, не рассказывайте сказки, – с сомнением произнесла мать. – Это совершенно неправдоподобно, шесть раз… Что-то вы больно здесь привираете…

– Но если я говорю вам, – клятвенно заверил Экхардт, – так и есть. Вы же сами видите, что я сейчас даже пошевелиться не в состоянии. Шесть раз…

– Ах, нет! – Мать ему не поверила. – На такое ни один мужчина не способен…

– Послушайте, госпожа Мутценбахер, – смеясь сказал Экхардт, – разве ваш муж никогда не исполнял на вас шесть номеров?

Мать захихикала:

– Да где там. А что если?..

В этот момент кто-то пришёл. Разговор оборвался, и я почувствовала себя освобождённой от всякого страха.

В последующие дни господин Экхардт тоже сказался больным. Он, правда, уже не лежал в постели, однако расхаживал по дому в подштанниках и в домашних туфлях, накинув на плечи только старое летнее пальто, сидел с матерью в кухне, и скоро я заметила, что они вернулись к прежнему разговору.

На третий или четвёртый день я уже в десять часов освободилась от школьных занятий и пришла домой до полудня. Кухня была пуста; стеклянная дверь, ведущая в комнату и завешенная белой кружевной гардиной, была затворена. Я тотчас увидела, что мать находится в комнате с господином Экхардтом. И поскольку они не услышали моего появления, я вела себя тихо и очень хотела подслушать их разговор, ибо полагала, что речь снова зайдёт обо мне.

Вот до меня донеслось, как мать сказала:

– Ничего вы не слышали, это всё напраслина с вашей стороны…

– Но вы вспомните хорошенько, ведь именно так и было… Я расслышал совершенно отчётливо, как вы говорили, что у вас-де ещё ничего не произошло, и как вы требовали от мужа исполнить второй номер.

Мать рассмеялась:

– Да, разогнались, от него второй номер… тут будешь рада, если он на один-то сподобится.

– Ну, вот видите, – ревностно заявил Экхардт, – он кончает раньше вас, потому что чересчур слабосилен…

Мать ворчливо ответила:

– Другие мужчины тоже немногим лучше.

– О-го-го, тут вы, однако, очень даже ошибаетесь, – возразил господин Экхардт, – лично я могу сдерживать себя сколько хочу, и если вы желаете получить удовлетворение трижды, мне это ничего не стоит.

Мать засмеялась:

– Такое всякий может сказать. Я этому не верю… Вы только бахвалитесь…

– Что? Я бахвалюсь?! Это я-то бахвалюсь? Дайте разок попробовать… вот тогда сами и увидите…

Мать отрицательно покачала головой:

– Нет, нет, вы же прекрасно знаете, что я этого не сделаю.

Экхардт ухватил её за талию:

– Да давайте же, как раз сейчас я был бы весьма расположен, исполнить парочку номеров…

Он наседал на неё, она упиралась:

– Отпустите меня, господин Экхардт, я закричу…

Экхардт отпустил её, однако остался сидеть к ней вплотную и прошептал:

– Давайте, госпожа Мутценбахер, позвольте мне это, вы мне уже давно нравитесь.

Мать отодвинулась от него и решительно покачала головой:

– Оставьте меня в покое, пожалуйста, я женщина порядочная!

Моя мать была стройной, крепко сложенной женщиной и ей в ту пору было, вероятно, лет тридцать шесть-тридцать восемь. У неё было ещё свежее лицо и красивые белокурые волосы.

– Послушайте, – сказал Экхардт, – по вам, однако, совершенно не скажешь, что у вас уже трое детей…

Мать никак не прокомментировала это признание, а он продолжал:

– То бишь, я хотел сказать, что по лицу этого не заметишь… однако где-нибудь уже, наверняка, видно…

– Нигде ничего не видно, – запальчиво воскликнула мать, верно, задетая за живое, – я всё такая же, какою была в девицах.

Теперь он изобразил недоверие:

– Быть такого не может… Знаем мы эти байки.

Мать этот скептицизм очень обидел:

– Ничего-то вы не знаете. Грудь у меня по-прежнему точно такая же, как была.

Экхардт подскочил к ней и вознамерился, было, потрогать груди.

– Я должен сам в этом удостовериться! – крикнул он.

Однако мать уклонилась от его проверки:

– Оставьте, пожалуйста, коли на слово не верите.

Тем не менее, Экхардту удалось поймать её за одну из грудей. Я увидела, как он схватил и сдавил её. Он был вне себя от радости:

– Нет, ну надо же! Вот это да! – воскликнул он несколько раз кряду. – Она действительно как у девственницы… послушайте, такого мне в жизни ещё не встречалось.

Мать для приличия ещё немного поупиралась, но потом успокоилась и с гордостью улыбнулась:

– Ну, вот видите, – сказала она, – теперь вы мне верите.

– Теперь, душенька моя, верю, – ответил Экхардт и взял в руку вторую грудь, не встретив никакого сопротивления со стороны матери.

– Знаете, – продолжал он, при этом обеими руками играя её грудями, так что под тонкой перкалевой блузкой отчётливо выступили соски. – Знаете, вы поступаете ужасно глупо, когда с такой красивой грудью ещё и прилагаете усилия для того, чтобы добиться оргазма от своего мужа. Да другие ради одних этих сисек наизнанку бы вывернулись…

– Я всё-таки честная женщина, – сказала мать, однако держалась спокойно и позволила дальше мять свои груди.

– Чуть честнее, чуть нечестнее, – заявил ей Экхардт, – но если муж ничего предложить не может, всякая честность кончается. В таком случае у вас больше нет обязательств. Природа требует удовлетворения…

С этими словами он расстегнул ей блузку и извлёк из сорочки голые груди. Они белой массой лежали теперь в его смуглых руках.

– Ну, что вы, перестаньте сейчас же, – прошептала мать и хотела высвободиться. Но он быстро наклонился и поцеловал её в левый сосок. Я видела, как мать затрепетала всем телом. – Прекратите! Прекратите же! – настоятельно прошептала она. И потом добавила: – Кто-нибудь может придти…

Она стояла перед двуспальной кроватью, ещё не застеленной с минувшей ночи. Внезапным приёмом Экхардт бросил её поперёк кровати и мгновение спустя уже лежал между её ногами.

Она сучила ногами, и Экхардту стоило немалых усилий не дать ей подняться.

– Нет, нет, – шептала она, – я не хочу… я честная женщина…

– Да что там, – прикрикнул на неё Экхардт, – вы наверняка уже когда-нибудь пробовали на вкус другую колбаску…

– Нет, никогда ещё… никогда… Убирайтесь… или я закричу…

Между тем шлейф Экхардта уже искал заветный вход.

– Не устраивайте истерику, из-за одного-то раза… – пропыхтел он. При этом я со стороны видела, как он гладил и сжимал груди.

– А если сейчас кто-нибудь придёт?.. – взмолилась мать.

– Никто не придёт, – успокоил он её и резкими толчками начал, было, половой акт. Мать лежала спокойно и почти не шевелилась. Она только безостановочно повторяла:

– Прошу вас, не делайте этого… прошу вас… не… – Вдруг она засмеялась: – Да вы никак не найдёте дорогу… – Экхардт безуспешно пытался втолкнуться в неё. И я услышала, как она внезапно прошептала: – Погодите… нет… не так… – Потом раздался короткий стон, длинный вздох. Экхардт воткнул ей шлейф.

Ситуация в мгновение ока изменилась. Мать задрожала всем телом, затем широко раскинула ноги, а Экхардт приподнял её и просунул под неё обе руки:

– Так, – прошептал он, – вот так-то, бабёнка.

Мне были знакомы его ритмичные удары, и я увидела, что сейчас он сношается с превеликим наслаждением. Я стала размышлять, остаться ли мне здесь и продолжить свои наблюдения, или спуститься вниз и поискать в подвале господина Горака. Однако во-первых я побоялась, что могут услышать, как я буду уходить, а во-вторых, остаться на месте меня заставило любопытство.

Мать начала отвечать на толчки Экхардта.

– Ага, – крикнул он, – значит, ты всё-таки можешь… всё-таки можешь… ах… какая тёплая, узкая втулочка… и какие прекрасные титьки… ах… а как хорошо ты подмахиваешь… ах… теперь я не стану спешить с оргазмом… теперь я надолго поселюсь в этой норке…

Дыхание матери становилось всё учащённее и быстрее, и вскоре она, наконец, тоже заговорила:

– Мария и Иосиф… ты делаешь мне больно… что за хоботище, такой большой… и такой толстый… а-а… сладко… как сладко… а-а… а-а… это совершенно иначе, чем происходит обычно… крепче, ещё крепче… это даже в грудях отдаётся… сношай меня… сношай меня хорошо… Вот сейчас у меня подходит!

– Только не торопись, – заметил Экхардт, который как молотилка двигался вверх и вниз. – Только не торопись… я не стану брызгать сейчас, только подожди.

– Ах, как это замечательно… Никогда не думала, что можно так долго сношаться, – шептала она. – Мой муженёк уже давным-давно бы закончил… а-а… как же хорошо… он так крепко входит… так крепко… и так продирает… а-а… это чудесно… так долго мой муж никогда не делал…

– Если сейчас вытащить, было бы неприятно? – спросил Экхардт и при этом чуточку подался назад.

Мать громко закричала, мёртвой хваткой вцепилась в него и, когда он опять вернулся на место, снова запричитала:

– А-а… господи… на меня накатывает… на меня накатывает… ради бога, только сейчас не уходи… только не сейчас… пожалуйста… пожалуйста, я прошу…

Экхардт могучим орлом взлетал вверх и вниз:

– Что, сейчас у меня вдруг появилось право сношать тебя, не правда ли? Сейчас я имею право на это? Не так ли? И ты уже не хочешь, как прежде, меня отвергнуть…

– Только пудри меня… Ах, господи, если б я знала, как это хорошо, как хорош член и как он умеет наяривать… ах… ах… сейчас… сейчас…

Она залилась слезами, начала визжать, всхлипывать, и жадно хватала ртом воздух. Экхардт же продолжал дело совокупления.

Мать сказала:

– У меня уже прошло…

– Не беда, – перебил он её, – авось, на тебя ещё раз накатит. – И с неубывающей энергией задолбил дальше.

– Ещё! На меня, в самом деле, уже снова накатывает… ха-ха! От своего мужа я никогда такого не получала… о-о… я умираю… я умираю… я чувствую твой хобот до самого горла… прошу тебя… возьми соски… поиграй моей грудью, пожалуйста, поиграй сосками… так… так… и только продолжай всё время сношать меня…

Экхарт ещё усилил напор:

– Сейчас я, стало быть, имею право играть твоими сосками, а? – шёпотом спросил он. – Сейчас я не слышу, чтобы кто-то называл себя «честной женщиной», так ведь… с сосиской в булке всякие глупости мигом из головы вылетают…

Она счастливо ответила:

– Конечно, только держи её в булке, свою сосиску… только оставь её внутри… а-а, на меня снова уже накатывает, в третий раз… ах, да что там… «честная женщина»… ах, да что там… на меня накатывает… сношай меня, дери меня… а если кто и придёт, мне совершенно плевать на это…

Экхардт неистовствовал на ней и свирепствовал. Он рвал её груди, задирал её к потолку ноги и в какой-то момент я услышала знакомый мне предсмертный хрип:

– Сейчас… сейчас я брызгаю…

– Брызгай же, брызгай! – Моя мать с воодушевлением приняла его сперму. – Ах… сейчас… сейчас я чувствую его… сейчас… как он брызгает… очень тепло проникает внутрь меня… ах, и как же он часто пульсирует… ах, вот это член, вот это член… хи-хи-хи, соски, возьми их… так… у меня тоже подходит… я, несомненно, рожу ребёнка… так много он брызгает… ничего не поделаешь… и как же он ударяет при этом… когда мой муж прыскает, он даже не шевелится… а ты при этом ещё и сношаешь так здорово… так… так… а мой благоверный брызнет пару капель и аттракцион на этом кончается… а-а… а-а… а-а…

Наконец, они затихли и лежали друг на друге совершенно тихо. Всё было позади. Затем Экхардт поднялся, а моя мать села на кровати. Волосы у неё были растрёпаны, неприкрытые голые груди выступали вперёд. Юбки по-прежнему были задраны. Она прикрыла лицо ладонями, но сквозь раздвинутые пальцы смотрела на Экхардта и улыбалась.

Он схватил её за руки, убрал их от лица.

– Мне стыдно, – сказала она.

– Ах, вздор всё это! – отмахнулся он от неё. – Теперь это уже не имеет значения.

– Мой хвостик, мой хороший хвостик! – ласково сказала она, держа его шлейф в руке и с любопытством разглядывая. – Нет, какой всё-таки шлейф красивый… у меня до сих пор не прошло ощущение, будто он всё ещё находится внутри.

Потом она наклонилась и вдруг целиком взяла в рот красную, толстую колбаску Экхардта, которая уже наполовину обмякла. Наш богатырь тотчас же воспрянул и налился прежней силой.

– Давай… посношаемся.

Экхардт вынул шлейф у неё изо рта и хотел снова опрокинуть её на постель.

– Нет… – изумлённо воскликнула она, – ещё раз? Ты действительно сможешь ещё раз?!

– А что в этом такого особенного? – спросил он. – Естественно… ещё раз пять… если никто не придёт…

– Только бы никто не пришёл! – воскликнула мать, – не знаю, я уже совершенно ничего не соображаю… мне этого не выдержать…

– Лучше всего, – заявил Экхардт, – лучше всего было бы, на случай, если кто-нибудь явится, нам вообще не ложиться… давай-ка сядем туда.

Он расположился в кресле, и из его чёрных брюк торчал красный шлейф.

Мать осторожно заняла место в седле, и я увидела, как она запустила вниз руку и сама вставила себе грифель. Вслед за этим она как одержимая запрыгала вверх и вниз:

– О господи, о боже ж ты мой, да так ещё лучше, так намного лучше… о боже ж ты мой, о боже… теперь хобот упирается мне прямо в сердце…

Экхардт пробасил:

– Вот видишь, не заносилась бы так всё время, мы уже давно могли бы совокупляться…

Мать крикнула:

– Возьми меня за титьки, чтобы я тебя всюду чувствовала… держи меня… ах, господи… ах, господи, боже ж ты мой… я уже пятнадцать лет замужем… а никогда так не сношалась… нет… такой мужчина не заслуживает… ах, ты господи… чтобы оставаться честной.

Её груди во время танца взлетали и опускались. Теперь Экхардт схватил их и крепко держал. И то одному, то к другому соску он прижимался с чмокающим, всасывающим поцелуем.

– На меня накатывает… на меня беспрерывно накатывает… у меня в любой момент естество вытечет… ах, ты, славный мужчина… У меня снова подкатывает… уже снова подкатывает…

Продолжалось это недолго, и Экхардт опять начал издавать свой предсмертный хрип. Затем я увидела, как завершающими ударами он высоко поднял мать, груди, которые он при этом крепко сжимал, очень сильно вытянулись, но она этого даже не почувствовала. Она неподвижно застыла и позволила брызгающему стержню глубоко вонзиться в её нутро. Но я смогла заметить, как всё тело ее при этом дрожало, она совершенно утратила дар речи и только едва слышно скулила. Потом она какое-то время лежала в его объятиях точно мёртвая. Наконец они оба поднялись с кресла. Мать опустилась перед Экхардтом на колени, взяла его шлейф в рот и принялась неистово сосать.

И пока его сотрясало от этих ласк, он говорил:

– Ну, надеюсь, теперь мы будем чаще сходиться вместе?

Она на мгновение приостановилась и промолвила:

– В первой половине дня я всегда одна, тебе же это известно…

Экхардт отрицательно покачал головой:

– Но завтра мне уже снова нужно на службу…

Мать тут же нашла выход из положения:

– Тогда я, значит, приду к тебе ночью, когда мой муженёк сидит в ресторане…

– А дети?

– Ах, пустяки, – ответила она, – дети спят…

Экхардт, вероятно, вспомнил в этот момент обо мне и скептически произнёс:

– Никогда нельзя быть до конца уверенным, что дети спят…

– Да нет же, – заверила мать, – они ничего не услышат…

Снова Экхардт, должно быть, подумал обо мне.

– Ой, ли? Впрочем, мне это всё равно, – сказал он.

В продолжении этого диалога мать всё время держала шлейф во рту, вынимая его только, когда говорила. Теперь Экхардт сказал:

– Давай быстренько ещё один номер соорудим… пока кто-нибудь не пришёл…

Мать вскочила на ноги:

– Нет, знаешь ли… знаешь ли… впрочем, разве что быстренько… я не прочь, чтобы на меня ещё хоть разок накатило… но только очень быстренько…

Она навзничь бросилась на постель и подняла юбки.

– Нет, – сказал он, – не так, перевернись.

Он расположил её таким образом, что она, стоя перед кроватью, опёрлась головой о нее и выставила свою корму вверх. Тогда он вонзил в неё копьё с тыла. Она отреагировала только глубоким гортанным звуком, и сразу же вслед за тем простонала:

– У меня подкатывает… уже… сейчас… прошу тебя, брызни, брызни тоже… брызни…

Экхардт прошептал ей:

– Сейчас брызну, жаль… только… что я не могу… дотянуться до твоих сисек… так… я сейчас брызну… а-а… а-а…

Он тут же извлёк хобот наружу, протёр его насухо и застегнул брюки. Затем уселся в кресло и смахнул со лба пот.

Мать взяла таз с умывальника, поставила его на пол, присела над ним на корточки и принялась подмывать хозяйство. Покончив с этим занятием, она подошла к Экхардту. Груди её по-прежнему свешивались наружу. Она одну за другой протянула их к его рту:

– Ещё один поцелуйчик, – предложила она.

Экхардт по очереди взял в рот оба её соска и поцеловал их. После чего мать запахнула блузку.

– Может быть, я уже сегодня вечером выйду к тебе в кухню, – сказала она.

Экхардт ответил:

– Вот и прекрасно, я буду рад.

Мать вдруг начала говорить обо мне, впрочем, даже не подозревая, что речь идёт именно обо мне:

– Ну, а как обстоит дело с той маленькой стервой, с которой ты исполнил шесть номеров?

Экхардт сказал:

– А что с ней, собственно, может такого статься?

– Может быть, ты и сейчас ещё не потерял желания сношать её?

– Её-то? – улыбнулся Экхардт. – Да ты, случаем, не ревнуешь ли?

– Конечно, ревную, – запальчиво сказала мать, – я хочу, чтобы ты сношался только со мной… только со мной, со мной одной…

– Но разве ты сама не позволяешь другому себя сношать?

Она пришла в явное недоумение:

– Я? Это кому же?

– Ну, своему мужу, к примеру… или не так?

– О, этому… я его больше близко не подпущу…

– Ничего не получится, если он захочет тебя отпудрить…

– Да он, – раздражённо заявила она, – делает-то это только раз в две-три недели, и это тебя смущать не должно… Он вставит его самую малость, пару раз пройдётся туда-сюда и уже готов…

– В таком случае, – сказал Экхардт, – и я буду пудрить свою девицу один раз в две-три недели, тоже не стану вставлять ей полностью, и мы с тобой, стало быть, на этом в расчёте.

– Я прошу тебя, – предостерегла она, – только будь внимателен и осторожен. Ты можешь быть пойман, и затем предстать за такие дела перед окружным судом.

Экхардт улыбнулся:

– Нет, нет, меня не поймают, нет. Да и ты сама тоже не останешься в накладе, если я иной раз возьму девчонку и, как следует, её пропечатаю…

– А теперь уходи, – сказала мать, – скоро уж полдень, и кто-нибудь может придти…

Они ещё раз прижались друг к другу. При этом Экхардт держал обе руки на груди матери, а та – на ширинке его брюк. Потом Экхардт вышел из комнаты.

Увидев меня, он в первое мгновение оторопел от испуга.

Я лукаво улыбнулась ему, а он на несколько секунд так смутился, что не в состоянии был слова вымолвить. Затем он подошёл ко мне и шёпотом спросил:

– Ты что-нибудь видела?

Вместо ответа я продолжала улыбаться. Он запустил мне руку под юбки и, поигрывая моей плюшкой, произнёс:

– Ты ведь никому не расскажешь… не правда ли?

Я лишь утвердительно кивнула, и он оставил меня в покое, поскольку опасался, что на кухню в любой момент может войти мать.

С той поры я несколько раз подсмотрела, что вечером, пока отец ещё сидел в ресторане, мать ходила к Экхардту на кухню, и я слышала, как они оба тяжело там пыхтели. Однако сама я с того дня совокупляться с господином Экхардтом прекратила. Почему? – я, собственно говоря, объяснить затрудняюсь, просто что-то во мне этому воспротивилось. Однажды он явился домой после обеда, видимо, с этой целью, и застав меня одну, стиснул в тяжёлых объятиях. Поскольку я упиралась, он швырнул меня на пол и улёгся на меня сверху. Но я стиснула колени и оттолкнула его, и тогда он вдруг остановил свой напор, бросил на меня странный взгляд и с тех пор больше ко мне не прикасался.

В течение следующего года я поочерёдно сношалась с Алоизом, затем с господином Гораком, которого прилежно навещала в подвале. Шани тоже однажды появился у меня и, едва успев переступить порог, сообщил, что у его матери и старшей сестры, дескать, месячные и поэтому сегодняшней ночью он отпудрил только Ветти. И что в следующую ночь ему совершенно никого не надо сношать. Мы воспользовались случаем, чтобы стоя на кухне в крайней поспешности исполнить один номер, от которого у меня в памяти, признаться, не сохранилось ничего, кроме того факта, что Шани констатировал у меня наличие небольшой груди. Я действительно к тому времени уже обзавелась парочкой маленьких яблочных половинок, которые симпатично торчали в разные стороны. Через одежду их ещё нельзя было почувствовать, как следует, но когда несколько дней спустя я подвела ладонь господина Горака под сорочку, тот пришёл в такое восхищение от своего открытия, что у него тотчас же снова встал хвост, хотя он только недавно уже два раза меня отбарабанил. В результате он собрался с силами и, беспрерывно играя моей грудью, совершил третий подвиг, что с неоспоримой очевидностью доказало мне ценность нового раздражителя. Мой брат в этом году тоже несколько раз сношал меня. Он не переставал мечтать о госпоже Райнталер, однако всё никак не мог овладеть ею.

Случайно я как-то раз увидела, что она ближе к полудню направляется на чердак. Я тотчас же кликнула Франца со двора и сообщила ему об удобном случае. Он пришёл, однако подняться на чердак не отважился. Я убеждала его, что госпожа Райнталер позволяла себе сношаться с господином Гораком, что она наверняка была бы готова принять и его, я красочно расписала какие прекрасные у неё груди – но он не решался. С присущей мне дерзостью я вызвалась проводить его. Наверху мы застали госпожу Райнталер в тот момент, когда она снимала с верёвки бельё.

– Целую ручку, госпожа Райнталер, – скромно поздоровалась я.

– Здравствуйте, что вы здесь делаете? – поинтересовалась она.

– Мы пришли к вам…

– Так, и чего же вы от меня хотите?

– Наверно, мы могли бы чем-нибудь помочь вам, – лицемерно заявила я.

– Ну-ну, большое спасибо. – Она как раз складывала простыню.

Я прошмыгнула к ней и внезапно ухватила её за грудь. Я играла ею, вскидывая и опуская её. Франц стоял неподалеку, смотрел на эти груди и глаз не мог отвести.

Госпожа Райнталер привлекла меня к себе и спросила:

– Ты что там делаешь?

– Да это же красотища такая, – льстиво ответила я.

Она густо покраснела, искоса взглянула на Франца и улыбнулась. Франц тоже залился румянцем, глупо улыбался, однако ближе подойти не осмеливался.

Я просунула руку ей под блузку и извлекла на свет божий голые груди, она не препятствовала происходящему и, поглядев при этом на Франца, только сказала:

– Ты-то, зачем сюда пришёл?

Тогда я шепнула ей:

– Франц очень хотел бы…

Я почувствовала, как под влиянием этих слов её соски моментально набухли. Несмотря на это она спросила:

– Чего ж он хотел бы?..

– Ну, вы же сами догадываетесь… – прошептала я.

Она расплылась в улыбке и позволила мне до конца обнажить её грудь, пышная белизна которой теперь ярко выделялась на фоне кумачовой блузки.

– Я могла бы посторожить, – предупредительно сказала я и с этими словами отскочила от неё. А по пути дала Францу такого пинка, что он подлетел вплотную к груди госпожи Райнталер. Затем я заняла позицию в прилегающем к чердаку помещении и, как раньше в подвале наблюдала за тем, чтобы никто из посторонних не помешал, когда её долбил господин Горак, так теперь внимательно присматривала, чтобы никто не помешал госпоже Райнталер, когда она обслуживала моего брата.

Это, если я верно припоминаю, стало первым сводничеством в моей жизни. Разве что только допустить, что я свела свою мать с Экхардтом, рассказав ему о неутолённых ночах её. И, говоря всерьёз, следует, несомненно, признать, что означенный господин, пожалуй, только благодаря этой истории и пришёл к мысли вставить между ног матери своего паршивца, в противном случае он, вероятно, и дальше довольствовался бы тем, что высверливал бы её дочку в обе ещё несовершенные дырки.

Итак, Франц стоял там, куда я его толкнула, лицом к обнажённой груди госпожи Райнталер. Она прижала его к себе и спросила:

– Чего же ты хочешь, малыш?

Он не отвечал, да и не в состоянии был ответить, поскольку она уже совала ему в рот кончики грудей точно грудному младенцу, и Франц лакомился этими сладкими ягодами, которые по мере потребления не только не уменьшались, но, поразительным образом, становились всё больше. И от движения его губ и языка женщина начала подёргиваться всем телом. Её бросило в озноб, и можно было невооружённым глазом заметить, что разговоры ей очень скоро надоедят.

Я уже и думать забыла о том, чтобы вести наблюдение, а приняла участие в игре, которая теперь началась. Госпожа Райнталер навзничь улеглась на свою большую, доверху наполненную бельём корзину, подняла юбки и выставила на всеобщее обозрение поросшее чёрными волосами жерло, так что я подумала, было, что мой брат сейчас исчезнет в нём с головой. Затем она притянула парнишку к себе и рывком сунула его малыша в свой подбрюшный карман, который после этого с чавканьем захлопнулся.

Франц начал тикать как карманные часы, столь же размеренно и точно, что заставило госпожу Райнталер рассмеяться:

– Ах, как же щекотно… как славно это щекочет…

И она смеялась и смеялась, и лежала совершенно неподвижно:

– Как хорошо у него это получается, – обратилась она ко мне, – часто он этим занимается?

– Да, – сказала я.

– И всегда делает это так скоро?

– Да, – подтвердила я, – Франц всегда так быстро сношается…

Потом я опустилась на колени, взяла её голову и сделала то, что делал мне Экхардт: я лизала и щекотала языком в её ушной раковине.

Она заворковала жарким от блаженства голосом.

– Паренёк, не долби так быстро, – попросила она Франца, – я тоже хочу потолкаться… погоди… так… вот видишь… так дело пойдёт ещё лучше.

Она регулировала ритм движений Франца и так подбрасывала его задницей, что бельевая корзина под ними трещала.

– Ах… у меня подкатывает… ах, это хорошо… ах, я не перенесу этого… когда ещё и Пепи лижет мне ухо… вот у меня снова подходит… нет… дети… что же вы за дети… Ах, ты… Мальчишка, – внезапно проговорила она посреди охов и вздохов, – ты почему же не берёшь в рот сисечку?

Франц ухватился за её изобильную грудь и принялся с такой непосредственностью лизать сосок, словно собирался из него пить.

Она закричала:

– Но… ты прекращаешь сношаться… ты же перестаёшь… а у меня как раз подходит… сношай же! Так… крепче, быстрее… да… хорошо… вот так хорошо… господи, а сейчас он грудь выпустил… ну почему же ты отпустил грудь?

Франц до сих пор так и не научился делать эти вещи одновременно. Поэтому я оставила ухо госпожи Райнталер и поспешила к нему на помощь, приняв на себя заботу о красивой и пышной груди госпожи Райнталер. Я освободила у неё второй сосок, и, устроившись над её головой, целовала теперь то правый, то левый, при этом чувствуя между ногами струи разгорячённого дыхания, поскольку плюшкой лежала прямо у неё на лице. Она закинула мне юбки и водила рукой по расселине, найдя пальцем настолько верную точку, что это доставило мне исключительное удовольствие и у меня появилось ощущение, будто меня тоже сношают.

На нас троих накатило почти одновременно. Госпожа Райнталер задыхалась от блаженства:

– Ах, мои милые дети… ах, как это хорошо… ах, Францль… я чувствую, как ты брызгаешь!.. и ты, Пеперль… ты тоже стала абсолютно мокрая… ах!..

Потом мы некоторое время лежали друг на дружке совершенно разомлевшие и, должно быть, в этот момент внешним видом весьма напоминали тюки выжатого белья или одежды.

Вдруг госпожа Райнталер резко выпрямилась и села, отбросив в сторону меня и Франца. Она опустила голову, покраснела как маков цвет и неожиданно сконфузилась.

– Нет… как такое могло случиться… эти дети… – бормотала она. Потом вскочила и убежала с чердака вниз.

Мы с Францем остались одни и удобно расположились на корзине с бельём. Я взяла в рот его стволик, чтобы он мог встать снова. Что, подчинившись моему желанию, он довольно скоро и сделал, и тогда я предложила:

– Посношай меня…

– Нет, – сказал он, – госпожа Райнталер может вернуться…

– Не беда, – заверила я его, – это никакой роли не играет, она ведь и так знает, что мы друг с дружкой совокупляемся.

– Но я не хочу, – продолжал он упорствовать.

– Почему не хочешь?

– Потому… потому… что у тебя нет титек, – объяснил он.

– Что-о?! – Я сорвала с себя корсаж и предъявила ему два своих маленьких яблочка.

Он начал играть ими, а я улеглась на бельевую корзину госпожи Райнталер. Франц лёг на меня, и я так быстро и споро вдела его нитку в своё игольное ушко, что через мгновение он сидел во мне по самую рукоятку. Пудрил он превосходно, и мне это весьма понравилось. Вскоре мы кончили, поднялись на ноги, оставили бельё в том виде, как оно и лежало, и благополучно покинули чердак.

С того дня Франц с ещё большим, чем прежде, рвением взялся подстерегать госпожу Райнталер. И когда он теперь встречался с ней, она всякий раз, где бы он ей ни попался, уводила его к себе на квартиру и там обучала премудростям того, как следует действовать, чтобы одновременно ублажать ласками и плюшку и грудь. И вскоре Франц достиг на этом поприще завидных успехов. Нередко она забирала его прямо из нашей квартиры, и на любой случай у неё всегда находился какой-нибудь предлог.

– Францль, ты не мог бы сходить для меня в мелочную лавку за керосином?

Или:

– Францль, ты не мог бы быстренько принести мне бутылочку пива?

И когда она являлась с подобными просьбами, я всегда уже наперёд знала, что предстоит Францу, как только он с выполненным поручением скроется за дверью её квартиры.

Так обстояли дела, когда моя мать вдруг скоропостижно скончалась. Мне было тринадцать лет, и я прошла только половину пути в процессе развития. То, что у меня быстро выросли груди, и то, что маленькая подушечка между ног покрылась кудряшками, я приписываю сегодня, пожалуй, обилию половых сношений, которым предавалась с довольно юного возраста, а также сильным физическим раздражениям, которые испытало моё тело. Ведь я всё время, до самой смерти матери, беспрестанно сношалась, и если приблизительно теперь подсчитать, я предалась разврату в общей сложности с двумя дюжинами мужчин.

К числу тех, кого с полным основанием следовало бы занести в этот перечень, был мой брат Франц, затем Фердль, затем Роберт, затем господин Горак, который в ходе событий в пивном подвале, вероятно, раз пятьдесят закупоривал меня своей затычкой точно пивную бочку, затем Алоиз, от которого я, лёжа на коленях у Клементины, бессчётное число раз слышала его присловье: «Конец – делу венец», затем господин Экхардт, затем Шани, отведать которого мне, правда, удалось лишь один-единственный раз, также один-единственный раз солдата, разок мальчишку, который тут же после солдата заставил меня подчиниться его желанию. Сюда же можно отнести уйму мальчишек, которых я заманивала в подвал либо они прижимали меня к стене в подъезде какого-нибудь дома, за дощатым забором или в другом месте, и раскрывали мою щелку. И нескольких мужчин, которые ловили меня во время моих разведывательных скитаний по Княжескому полю, реагируя на мои взгляды, сразу хватали меня и пытались меня просверлить, но при этом чаще всего только обрызгивали мне живот. Некоторых из них я позабыла. В памяти у меня сохранился только один пьяный слесарь, который в открытом поле прямо при свете дня хотел отсношать меня, желая почему-то во время акта задушить, но на которого накатило тотчас же, едва лишь хвост его коснулся моей кожи. Затем был ещё один пожилой мужчина, уличный торговец, который подарил мне пару голубых подвязок и заманил меня в уборную одного из небольших трактиров, каких в ту пору в пригороде было много. Там он присел, будто собирался отправлять естественную потребность по-большому, зажал меня между коленями и сзади тёр своей полутвёрдой макарониной между ляжками. Таким образом, две дюжины мужчин в общей сложности, вероятно, и наберётся. И тут внезапно умерла моя мать. Она проболела всего лишь два дня. Что с ней произошло, я не знаю. Только помню, что утром следующего дня за ней сразу пришли и забрали в мертвецкую.

Мы, дети, горько плакали, потому что очень её любили. Она всегда относилась к нам хорошо, лишь изредка нас поколачивая; тогда как отца, который был неизменно строг, скорее боялись, нежели были к нему расположены. Мой брат Лоренц сказал тогда мне:

– Это наказание божье за ваши грехи, Францля и твои…

Я была до глубины души потрясена этими словами и поверила ему.

По этой причине после смерти матери я воздерживалась от всякого блуда. Я дала себе клятву никогда больше не совокупляться, и вид господина Экхардта стал мне невыносим. Впрочем, он был и сам совершенно подавлен, и на восьмой день после смерти матери съехал от нас. Я облегчённо вздохнула, когда он убрался из нашего дома. Францль, с которым мы теперь оставались наедине гораздо чаще, чем раньше, попытался однажды схватить меня за груди, но я залепила ему такую оплеуху, что он оставил меня в покое. Смерть матери обозначила некий рубеж в моей юной жизни. Я, вероятно, ещё могла бы исправиться, однако судьбе было угодно распорядиться иначе.

Отныне я стала усерднее и прилежнее, чем прежде, в школьных занятиях. Прошло вот уже два месяца, как умерла моя мать, а я вела добродетельный образ жизни. Ни члена, ни даже кончика его я в этот период в глаза не видела; а когда у меня в «раковинке» щекотало, и я против воли не могла не думать о совокуплении, я всё же находила в себе силы противиться искушению утолить собственными пальцами желание, жгущее меня между ног.

Тут для нашего класса как и для всей остальной школы снова была назначена очередная обязательная исповедь. Мне хотелось на сей раз очиститься от греха нецеломудрия, и я решила во всём исповедаться. И за смертный грех, который я совершила, умалчивая о своих провинностях во время всех прежних исповедей, я хотела на этот раз вымолить отпущение.

До сих пор, бывая на исповеди у нашего молодого преподавателя катехизиса, я всегда отвечала «нет», когда по окончании моего излияния он обычно спрашивал:

– Предавалась ли ты блуду?

Это был черноволосый, высокий и бледный молодой мужчина со строгим выражением лица, которого я так же сильно боялась, как и его могучего носа. Однако на этот раз я решила признаться во всём.

Церковь была заполнена детьми, и исповедь проводилась сразу в трёх исповедальнях. Я пошла к пожилому, толстому помощнику священника с большим округлым лицом. Я только с виду знала его, и он казался мне снисходительным, потому что у него всегда было такое приветливое выражение лица.

Сначала я исповедовалась в мелких грехах. Но он перебил меня:

– Ты, верно, уже предавалась блуду?

Я с трепетом произнесла:

– Да…

Жёсткими щеками он вплотную прижался к решётке и спросил:

– С кем?

– С Францлем…

– Кто это?

– Мой брат…

– Твой брат? Так-так! А может, ещё с кем-нибудь?

– Да…

– Итак?..

– С господином Гораком…

– А это кто?

– Пивной барышник из нашего дома.

– С кем ещё?.. – голос его задрожал.

Мне пришлось перечислить весь список поимённо.

Он не двигался, когда я закончила. Выдержав некоторую паузу, он спросил:

– Как ты предавалась разврату?

Я не знала, что и ответить. Тогда он прикрикнул на меня:

– Итак, как же вы это делали?

– С тем… ну… – пролепетала я, – с тем, что у меня между ног…

Он неодобрительно покачал головой:

– Вы сношались?

Это слово в его устах показалось мне не очень уместным, однако я сказала:

– Да…

– И в рот ты тоже брала?

– Да.

– И в анальное отверстие тоже позволяла себе вставлять?

– Да.

Он засопел, вздохнул и сказал:

– Ах, господи, господи, дитя моё… грехи смертные… грехи смертные…

Я чуть не умирала от страха.

Однако он промолвил:

– В таком случае я должен знать всё, ты слышишь? Всё! – И спустя некоторое время продолжил: – Но это, видимо, будет долгая исповедь… а остальные дети ждут… тебе ничего другого не остаётся, как придти и исповедаться отдельно, понятно?

– Да, ваше преподобие, – запинаясь, пробормотала я.

– Сразу после обеда, приблизительно в два часа… явишься ко мне…

Я в отчаянии покинула исповедальню.

– А ты к тому времени, – сказал мне на прощанье помощник священника Майер, – хорошенько обо всём вспомни. Потому что, если ты исповедуешься не во всём, отпущение грехов тебе не поможет…

Со стеснённым сердцем я прокралась домой, опустилась на скамью, принялась судорожно размышлять и заставила себя опять вспомнить всё, что совершила. Я очень боялась исповеди в комнате священнослужителя и страшилась епитимьи, которую он на меня наложит. Но когда настало время, и мне пора было идти, мой брат Лоренц поинтересовался, куда это я, дескать, собралась в таком красивом платье, и тогда я гордо ему ответила:

– Мне нужно к господину Майеру, помощнику священника… он велел мне явиться к нему.

Лоренц посмотрел на меня каким-то странным взглядом, и я ушла.

Стояло лето, однако в большом пасторском доме меня объяла целительная прохлада и тишина, внушавшая мне благоговение. Я прочитала на дверях таблички с именами и постучала в ту дверь, на которой было написано «Помощник священника Майер». Он сам отворил мне. Он появился на пороге без верхнего платья, чёрный жилет у него был не застёгнут, и его чудовищно огромный живот внушительно выдавался вперёд.

Сейчас, когда я первый раз увидела его за пределами исповедальни, и его толстое красное поповское лицо вызывало во мне почтение, и когда мне, кроме того, пришло в голову, что он много чего обо мне знает, кровь от стыда и страха бросилась мне в лицо и я густо покраснела.

– Слава Иисусу Христу…

– Во веки веков… – ответил он. – А вот и ты…

Я поцеловала его мясистую тёплую руку, и он запер дверь на засов. Через небольшую тёмную прихожую мы проследовали в его комнату. Она выходила на кладбище. Окна были распахнуты настежь и зелёные верхушки деревьев полностью загораживали всякую перспективу. Комната была просторная, вся выкрашенная в белую краску. На одной из стен чернело большое распятие, перед которым стояла скамеечка для молитв. У другой стены помещалась железная кровать, застеленная стеганым одеялом. Широкий письменный стол занимал середину комнаты, возле него высилось гигантское кресло с подлокотниками, обитое чёрной кожей.

Помощник священника надел сутану и застегнул её на все пуговицы.

– Пойдём, – сказал он.

Мы направились к скамейке с пюпитром, опустились на колени рядом друг с другом и прочитали «Отче наш».

Затем он за руку подвёл меня к удобному старинному креслу, уселся в него, а я стояла перед ним, плотно прислонившись к краю письменного стола.

– Ну, – сказал он, – я слушаю…

Однако я молчала и в смятении чувств не знала, с чего начать.

– Итак, рассказывай…

Я продолжала молчать, уставившись в пол.

– Послушай! – проговорил тогда он, взял меня за подбородок и силой заставил смотреть ему прямо в глаза. – Ты знаешь, что уже нагрешила… разврат… это смертный грех… тебе понятно? А с собственным братом… это, вдобавок, кровосмешение…

Я впервые слышала это слово, и, не понимая его значения, задрожала.

Он же продолжал:

– Кто знает… возможно, ты окончательно проклята богом и уже на веки вечные по собственной вине лишилась спасения души… и если я в состоянии ещё спасти твою душу, то мне для этого требуется знать всё, до мельчайших подробностей… а тебе с готовностью к покаянию следует об этом рассказать.

Он говорил едва слышным, прерывающимся голосом, и это произвело на меня такое впечатление, что я залилась слезами.

– Не плачь, – прикрикнул он на меня. Я продолжала всхлипывать.

Он смягчился:

– Ну, не плачь, дитя моё. Возможно, всё обойдётся… только рассказывай.

Я утёрла слёзы, однако не в силах была вымолвить ни слова.

– Да, да, – произнёс он, – искушение велико… и ты, вероятно, даже не представляла себе, что это такой грех, а? Ну, разумеется… ты же ещё ребёнок… ты ничего не знала… не правда ли?

Я воспрянула духом:

– Нет, я ничего не знала…

– Ну, вот, – сказал он, – это уже лучше… стало быть, ты последовала не собственному влечению… а была в это дело, может быть, втянута?

Я тотчас же вспомнила нашу первую игру в «папу и маму» и бойко заверила:

– Да, ваше преподобие… меня соблазнили…

– Я именно так и думал… – снисходительно кивнул он, – когда носишь это так открыто… это привлекает обольстителей.

В подтверждение своих слов он слегка прикоснулся к моей груди, острый высокий бугорок которой под моей блузкой уже бросался в глаза. Я ощутила тепло, исходящее от его ладони, которое подействовало на меня успокаивающе, так что ничего худого при этом мне даже в голову не пришло.

– Проделка сатаны заключается в том, – продолжал он, – что он еще ребёнку уже даёт груди женщины…

При этом он взял мою другую грудь во вторую руку и теперь держал обе.

– Однако женщины должны скрывать перси, – рассуждал он дальше, – они должны делать их невидимыми для постороннего взора и зашнуровывать, чтобы не прельщать мужчин. Перси – это инструмент сладострастия… Господь снабдил ими женщину, дабы та кормила своих младенцев, однако дьявол превратил их в игрушку для нецеломудренных чад и потому их нужно прикрывать.

Я не находила ничего необычного в том, что он это делает, а с напряжённым вниманием и благоговением слушала его.

– Стало быть, как всё происходило? – спросил он дальше.

Однако для меня опять было невозможно заговорить об этом.

– Хорошо… – снисходительно промолвил он, выждав некоторое время: – Хорошо… я вижу… сердце твоё чисто… и тебе стыдно говорить об этих вещах.

– Да… ваше преподобие… – воодушевлённо пролепетала я.

– Итак, – пошептал он, – я задал тебе вопрос и ты должна на него ответить, или лучше, если ты не можешь говорить, покажи мне жестами, что ты совершала! Ладно?

– Я так и сделаю, ваше преподобие, – пообещала я с благодарностью, отняла его руку от своей груди и страстно поцеловала.

– Я должен, – разъяснял он дальше, – знать все способы и степени нецеломудренности, которые ты прошла. Итак, начинай. Ты брала орган в рот?

Я утвердительно кивнула.

– Часто?

Я опять утвердительно кивнула.

– И что ты с ним делала… по порядку?..

Я беспомощно уставилась на него.

– Играла с ним рукой?

Я снова кивнула.

– Как ты играла?

Я стояла перед ним, не зная, что мне следует говорить или делать.

– Покажи мне точно, – прошептал он, – как ты это делала?

Растерянность моя достигла предела.

Он елейно улыбнулся:

– Возьми-ка мой орган… – сказал он, – у посвящённого в сан всё чисто… ничего у него не грех… и ничего у него не грешно.

Я была очень напугана и не двинулась с места.

Тогда он схватил меня за руку и прошептал:

– Возьми только мой член и покажи мне все свои грехи. Я одалживаю тебе своё тело, чтобы ты исповедалась пред моим ликом и очистилась.

С этими словами он повёл мою руку к разрезу штанов. При этом мне, трясясь от почтительности, пришлось забраться ему глубоко под живот. Он расстегнул пуговицы, посреди чёрной стены его штанов прямо вверх упруго встал толстый короткий шлейф.

– Как ты играла с ним? – спросил он.

Я пребывала в ужасном смущении. Однако, хотя и нерешительно, схватила колбаску, к которой он подвёл меня, обняла её рукой и несмело провела два-три раза вверх и вниз.

Он сделал серьёзное лицо и продолжил допытываться:

– Это всё? Ничего сейчас от меня не утаивай… говорю тебе…

Я ещё несколько раз провела туда и обратно.

– Что ты ещё с ним делала?

Вспомнив приём Клементины, я обхватила его корешок большим и средним пальцами пониже жёлудя и указательным пальцем оттянула вниз крайнюю плоть.

Он откинулся на спинку своего огромного кресла.

– В каких ещё нечестивых искусствах ты упражнялась?

Я не решалась показывать больше, выпустила его хвост и робко пролепетала:

– В рот… я брала его…

– Как?.. – Он порывисто задышал. – …Как ты это делала?

Я глядела на него, раздираемая сомнениями. Однако он с абсолютной серьёзностью и достоинством посмотрел на меня и промолвил:

– Ты готова? Или ты хочешь проявить неблагодарность за ту милость, которую я тебе оказал? Знай же, что ты уже наполовину очистилась от всех грехов, когда прикоснулась ко мне так же, как касалась своих полюбовников…

Это многое мне объяснило, убедив меня в правильности происходящего, и я посчитала за счастье, что могу таким образом избавиться от грехов.

И когда он, стало быть, ещё раз спросил:

– Что ты ещё с ним делала? – я спешно опустилась перед ним на колени и осторожно взяла его хвост в рот.

– Только кончик? – поинтересовался он.

И мгновенно вогнал мне свою ходулю глубоко в глотку.

– А больше ничего?.. – раздался сверху его голос.

Я прошлась губами вверх и вниз, облизала и пососала это копьё, пощёлкала по нему языком, и меня охватило сильное волнение. Однако я не знала, чего в нём было больше: страха, готовности покаяться или сладострастия.

Я услышала, как помощник священника застонал:

– Ах… ах… какая же… какая же грешница… ах… ах…

И мне стало его так жалко, что я не в силах была терзать его этой мукой дальше, и остановилась. Я выпустила изо рта его хвост, который конвульсивно теперь подрагивал у меня в руке, заботливо вытерла его насухо носовым платком и поднялась на ноги.

Лицо священнослужителя было иссиня-красным, его рука ловила меня.

– А ещё что… что ты с хвостами… ты так вот делала… ты совершала ещё?..

– Предавалась развратным действиям, ваше преподобие, – прошептала я.

– Это я знаю… – прошептал он, с трудом переводя дыхание, – сейчас ты показала мне три способа из них… от трёх способов ты уже очистилась… однако ты много чего ещё с хвостом выделывала… надеюсь, ты не намерена теперь лгать?

– Нет, ваше преподобие…

– Стало быть, что это было, что ты делала?..

– Сношалась я, ваше преподобие…

– Как сношалась?..

– Ну… сношалась… – повторила я.

– Мне это совершенно ни о чём не говорит, – вспылил он, – тебе следует показать мне, как ты это делала…

Я опять была в полной растерянности. Задирать юбки и тем более вступать с ним в половое сношение я всё же не осмеливалась.

– Может, я должен сам тебе показывать, как ты это делала? – спросил он. – Показать, я тебя спрашиваю?

– Да…

Я и сама сейчас страстно надеялась, что всё произойдёт именно так, я даже была бы этому рада, потому что соитие с ним казалось мне вовсе не грехом, а средством искупить грех. И поскольку я уже довольно давно не держала хвост во рту либо в другом месте, то желание, получить эту стрелу в собственную мишень, у меня от лизания только возросло.

Помощник священника поднялся с кресла и повёл меня к кровати.

– Как ты это делала?

Я сказала:

– Ваше преподобие и без меня знает…

– Ничего я не знаю, – оборвал он меня. – Ты должна мне сказать всё. Лежала ли ты снизу или сверху?

– Было и так, и этак… ваше преподобие…

– Ладно, как ты лежала снизу?

Я в чём стояла, улеглась на спину поперёк кровати. Мои ноги свешивались через край.

– Так ты лежала?

– Да.

– Но в таком виде с тобой, пожалуй, вряд ли удалось бы что-нибудь совершить… – резонно заметил он, – в таком виде коварный искуситель не смог бы добраться до твоего тела… что ты потом ещё делала… или он задрал тебе юбки?

– Да.

– Может быть, так?

Он рывком закинул мне платье вверх, так что взору открылись мои голые бёдра и недавно поросший светло-каштановыми волосами грот.

– Это так было?

– Да… ваше преподобие, – промолвила я в ответ.

Он раздвинул мне колени в стороны:

– И так?

– Да…

Он поместился между моими ногами, и его толстый живот лёг на мой, хотя господин помощник священника продолжал при этом стоять.

– Ага, и таким образом шлейф попал к тебе, чтобы доставить тебе плотское удовольствие?

Он стоя поднёс к моему отверстию свою освящённую свечку, которая оказалась очень тёплой. Почувствовав это, я не могла не податься ему навстречу. Он медленно, очень медленно проникал внутрь. Помощник священника, лица которого я не видела, громко пыхтел. Я судорожно вцепилась раковиной в его стебель, уже довольно глубоко проникший в меня. Отныне я тоже хотела совокупляться. Поскольку грехом это не было, теперь и подавно. Я лежала с чувством, в котором сплавились изумление, сладострастие, радость и смешливость и в котором, наконец-то, растворилась вся моя скованность. Я начала понимать, что господин помощник священника разыгрывал передо мною комедию, и дело изначально сводилось только к тому, чтобы меня отпудрить. Однако я решила подыграть этой комедии и вести себя, как ни в чём не бывало, впрочем, я всё же верила в то, что у господина помощника священника достаточно власти, чтобы отпустить мне мои грехи. Поскольку он застрял своим колом у меня в плоти, не двигаясь ни вперёд, ни назад, а только сопел, я принялась подскакивать попкой вверх и вниз, вследствие чего пыхтение его лишь усилилось.

– Ваше преподобие… – прошептала я.

– Что такое? – фыркая, спросил он.

– Всё не так было, – проговорила я едва слышно.

– А как же?

– Он качал меня туда сюда, внутрь и наружу.

Тогда он принялся наносить осторожные, но сильные и скорые удары.

– Может быть, так?

– Ах… – воскликнула я, пронизанная внезапным ознобом наслаждения, – ах… да… именно так… только быстрее… ваше преподобие… быстрее…

– Прекрасно, чадо моё… отлично… – пыхтел он, – так… Поведай мне всё, как было… только рассказывай…

Дальше говорить он не мог, таким учащённым сделалось его дыхание и так ожесточённо он молотил.

Я со своей стороны не скупилась на дальнейшие поощрения:

– Ах… ах… именно так это и было… вот так хорошо… лучше… ваше преподобие… брызгайте, пожалуйста… у меня подкатывает… у меня подкатывает… это от меня не зависит… однако… ваше преподобие… хвост ваш такой хороший… так славно то, что ваше преподобие делает…

Он вскинул к потолку руки и согнулся надо мной, насколько то позволило ему жирное брюхо. Его тёмное, широкое лицо посинело. Он смотрел на меня такими глазами, как у зарезанного телёнка, бодал как козёл и шептал:

– Прими же молот милости… так… так… это тебе не повредит… прими же, девица… брызнуть я должен… ты и этого хочешь?.. Да будет так, хорошо… я брызну… я совершу над тобой обряд помазания…

– Ваше преподобие, – перебила я его речи, – ваше преподобие, я ведь при этом и грудью грешила.

– Каким образом?.. – вопросительно уставился он на меня.

– Тем, что… а-а… а-а… у меня снова подкатывает… тем, что во время сношения мне всегда гладили титьки, целовали их и сосали.

Я сказала это с целью заставить его тоже делать это, поскольку очень хотела, чтобы мне сейчас сжимали и гладили груди.

Однако непомерная тучность не позволяла ему одновременно заниматься ещё и моими грудями. Руками он был вынужден опираться на кровать, а головой он до меня вообще не дотягивался.

– Всему свой черёд… позднее… позднее… собираюсь взять твои перси, – проговорил он, нанося толчки. – Дай мне сначала брызнуть… я… ты только двигайся, голубушка, мне это приятно, три только пиздушечкой, своей сладенькой, туда да сюда… ах, как хорошо у тебя это получается… очень хорошо ты это умеешь… дай мне только выбрызнуть, а уж потом я непременно возьмусь за твои маленькие красивые титечки… так… у меня подкатывает… Господь милосердный… как это сладко, – запинаясь, бормотал он.

И в эту секунду плотину его прорвало, и могучий поток спермы перелился из него ко мне.

Кончив, он с достоинством произнёс:

– Ты слышала, дочь моя, что я говорил… Видишь ли, я подражал речам заклятого врага и совратителя, в твоих интересах… с тем, чтобы похабные слова, которые тебе приходилось слушать в объятиях блуда, утратили злую власть над тобой.

Я сидела на краю кровати и носовым платком вытирала последствия наводнения, учинённого у меня между ног господином священнослужителем. И я очень хорошо заметила, что он сейчас хотел наврать мне. Однако ничего не сказала. Быть использованной для сношения означает всего лишь быть использованной для сношения, не более и не менее, и помощник священника стал отныне для меня тем же, чем были господин Горак или господин Экхардт. Только он всё же больше интересовал меня, потому что он был гораздо утончённее этих вышеозначенных господ, и потому что я кроме прочего относилась к нему с исключительным почтением. А ещё, наконец, потому, что я охотно пошла на это, поскольку он обладал преимуществом порадовать меня в удвоенном варианте: во-первых, своим молотом милости и, во-вторых, отпущением мне грехов, в которое я по-прежнему ещё верила.

Он снова расположился в своём прадедовском кресле с подлокотниками и подозвал меня.

– Теперь иди сюда, – сказал он, ещё продолжая тяжело пыхтеть, – Сейчас я, как ты и хотела, займусь твоими персями.

Он расстегнул мне платье и извлёк наружу мои маленькие круглые грудки. Они стояли у меня точно два шарика из слоновой кости, а соски выглядели так, будто на слоновой кости лежали две ягоды малины. Помощник священника явно обрадовался случаю полакомиться столь свежими фруктами, ибо стал торопливо брать в рот то одну, то другую ягодку и обсасывать их, чтобы они блестели еще больше, как иные продавцы фруктов на Капри облизывают землянику с целью придать ей привлекательный глянец.

Пыхтя и похрюкивая, он довольно долго занимался этим родом садоводства, а потом, наконец, сказал:

– Так я всё правильно делаю?..

– Да, – ответила я, – всё правильно…

– Ну, а сама ты стояла совершенно пассивно, пока твоей грудью играли? – спросил он дальше, продолжая теребить вверх и вниз мои предметы услады. – Ты сама при этом ничего не делала? Ты, к примеру, не играла с колбаской?

Теперь я сообразила, чего ему хотелось, и принялась обхаживать его подвеску. Однако та оставалась сонной и больше не поднималась.

– Сядь наверх… – приказал он мне.

Я уселась перед ним на письменный стол, так что ступни мои упирались в его колени.

– Сейчас, – сказал он, – настал черёд самого лучшего, так сказать, главного блюда…

Я не знала, что он имеет в виду, и с улыбкой смотрела на него.

– Да, дщерь моя, – сокрушённо вздохнув, продолжал он, – теперь я хочу самолично очистить тебя и в корне уничтожить всё, что оскверняет твоё лоно.

С этими словами он так высоко закинул мне платье, что я снова оказалась совершенно голой. Он водрузил мои бёдра себе на плечи, поместил голову у меня между ногами, а мне пришлось опереться локтями о столешницу.

Он приблизился ртом к моей щелке, и его горячее дыхание коснулось меня. Я не знала, чего он хотел, однако надеялась на что-нибудь приятное.

Что случилось со мной, когда на своих срамных губах я ощутила его пухлые, жаркие губы, когда своим мягким, горячим языком он разок прошёлся снизу доверху по моей расселине! Я вся затрепетала от неведомого мне доселе чувства. Такого блаженства я в жизни ещё не испытывала! До сих пор мужчины всегда обслуживались только моим ртом, однако этот бравый служитель алтаря был первым, кто тоже предложил мне свой язык.

Я судорожно дёрнула ягодицами и плотно сжала свою западню для мужчин, как будто речь шла о том, чтобы поймать нового жеребца.

Он поднял голову и спросил меня:

– Тебе это приятно?..

Трепеща от охватившей меня чувственности и жадно желая продолжения, я быстро произнесла:

– Да, ваше преподобие.

Он снова провёл языком вдоль моей дырочки, провёл так нежно, что рождённое этим блаженство показалось мучительным и отрадным одновременно. Затем он снова спросил:

– Тебе кто-нибудь уже делал такое?..

– Нет, – сказала я и приподняла попку, так что моя раковина, словно поднесённый кубок прижалась к его губам.

– Это очистит тебя, – сказал он, – это снимет с тебя всякую скверну…

Я протянула руку к его голове и, дерзко ухватив за тонзуру, пригнула её вниз, чтобы он нашёл своему рту более достойное применение, нежели разговоры.

В первую очередь он принялся обрабатывать клитор. Я погрузилась в такое состояние, будто всё, что было способно во мне к восприятию, внезапно сосредоточилось теперь внизу: рот, соски и внутренняя поверхность виньетки. Там, где кончик его языка касался меня, к телу, казалось, подключали электрические заряды. У меня перехватило дыхание, комната вместе со мной закружилась, и я аж глаза зажмурила.

Тут он внезапно оставил клитор, соскользнул глубже и проник языком в спусковую шахту. Моя попка на письменном столе закружилась в чардаше. Ибо что такое было совокупление в сравнении с этим раздражителем? Неистово извиваясь, я вплотную прижала щелку к его лицу. Я чувствовала, как его язык то глубоко проникает внутрь меня, то выбивает на клиторе барабанную дробь, то губы его целиком засасывали мои половые органы. Мне в эту минуту казалось вполне реальным, что все мои внутренности будут выпотрошены без остатка. То, что происходило со мной сейчас, было ещё прекраснее, чем лучшее совокупление. И всё же меня при этом неотвязно преследовала одна мысль – мысль о гигантском копье, которое маячило перед моим внутренним взором, которого я желала и которое должно было пронзить меня до самых печёнок.

– У меня подкатывает… у меня беспрестанно подкатывает, – восклицала я, – ах, я будто в раю, ваше преподобие… так хорошо мне никогда ещё не было… пожалуйста… посношайте меня, ваше преподобие… дайте мне свой шлейф… посношайте меня… нет, останьтесь… так… так… а-а, я закричу… я закричу…

Вдруг я почувствовала, как меня резко перевернули, и голова моя уперлась в чернильницу. А их преподобие поднялся с кресла. Его лицо, потускневшее до синевы, внезапно возникло передо мной.

– Давай-ка, – прохрипел он, – садись на меня… тогда ты получишь шлейф ещё раз…

Затем он, глубоко откинувшись, расположился в большом прадедовском кресле. Я крепко держалась за подлокотники и скакала верхом на острие его копья, поскольку из-под его толстенного живота ничего больше не выглядывало. Но для того, чтобы я не свалилась на пол, он своими могучими лапами цепко держал меня за обе груди, и, таким образом, мы во все колокола отзвонили с ним второй номер, который нам обоим доставил несказанно больше удовольствия.

Затем он позволил мне соскользнуть с колен и протянул мне носовой платок. Когда я собралась обтереться, он заметил:

– Погоди, мышка, тебе следует помочиться…

И с этими словами принёс мне свой синий колоссальный ночной горшок. Я выпустила в него свою влагу и всё священное масло, которым столь щедро и обильно помазал меня помощник священника.

Он стоял рядом и застёгивал брюки. Потом я привела себя в порядок, и когда, опустив подол, снова расправляла на себе платье, помощник священника предварительно, как бы прощаясь, ласково потрепал меня по груди. Я замерла в ожидании дальнейших событий.

Однако за этим ничего не последовало. Священнослужитель сказал:

– Теперь ступай, дочь моя, я буду за тебя молиться, а завтра рано утром приходи ко мне в церковь на исповедь…

Я поцеловала ему руку и пошла. Когда он собрался отомкнуть дверь прихожей, снаружи раздался стук.

Он открыл, на пороге передо мной стояла школьная подруга:

– Сегодня у меня больше нет времени, – довольно неприветливо сказал ей их преподобие. – Приходи, пожалуй, завтра после обеда…

С этими словами он выпроводил и меня за порог и запер за нами дверь. Мы, две девчонки, вместе поплелись прочь, и, естественно, разговорились между собой. Её звали Мелани, она была дочерью хозяина ресторана, и хотя ей тоже было только тринадцать лет, выглядела так, будто уже была маленькой трактирщицей. Она была очень толстой, такой толстой, что при ходьбе широко расставляла ноги. У неё была большущая, широкая задница и такие пышные груди, что они торчали далеко вперёд и мешали ей разглядеть собственный пупок.

Когда мы спустились по лестнице, она спросила меня:

– Что ты у преподобного отца делала?..

– А ты чего от него хотела?.. – вопросом на вопрос ответила я.

– Могу себе представить, – заявила она, – что там происходило…

– Ну, и что же могло там происходить?..

– Разумеется, ты исповедовалась в нецеломудрии!..

Я не удержалась от смеха.

– Часто уже у него бывала? – спросила она.

– Сегодня в первый раз… а ты?

– Ах, я… – она улыбнулась, – я, пожалуй, уже раз двадцать была… и другие девчонки: Фердингер, Гросбауэр, Хузер и Шурдль тоже…

Она перечислила сплошь фамилии наших школьных подруг. Я была просто ошеломлена.

Однако Мелани продолжала:

– Тебе он тоже ртом делал?..

– А тебе?.. – осторожно спросила я.

– Естественно, – быстро сказала она. – Он мне всегда ртом делает… он каждой из нас так делает… это для очищения… и хорошо-то как… не правда ли?

– Да, – призналась я, – очень хорошо.

– Тебе уже кто-нибудь делал ртом?.. – полюбопытствовала она у меня.

– Нет, – сказала я, – сегодня это было впервые…

На это она хвастливо заметила:

– А мне это всё время делает наш главный официант… когда бы я ни захотела… достаточно мне только придти в комнату для прислуги…

– А другие слуги?.. – поинтересовалась я.

– Да туда никто не заходит, когда мы внутри… они уже знают…

– Как? – озадаченно спросила я. – Они знают об этом?

– Естественно, – равнодушно возразила она, – они тоже ведь меня пудрят, когда мне хочется. – И она рассказала мне следующее: – У нас служат один главный официант, один пикколо, один буфетчик и ещё кучер, все они спят в комнате для слуг. И два года тому назад я однажды поехала с кучером Иоганном в Симмеринг. Ну, стало быть, дорогой стемнело уже, и когда мы ехали полем, тут я вдруг почувствовала его ладонь на своей груди. К тому времени у меня уже были довольно большие груди, как сейчас у тебя.

«Иоганн, – говорю я ему, – что это вы делаете?»

Он ничего мне не ответил, остановил лошадь и полез мне под платье, выпростав всю грудь наружу.

«Иоганн, – повторила я, – что вы делаете?»

Тогда он задрал мне юбки и схватил меня прямо за плюшку.

«Что это вы затеяли, Иоганн?» – говорю я ему опять, однако ж, я очень хорошо знала, чего ему от меня надобно. Дочка Фердингеров уже давным-давно мне всё рассказала, как это у мужчин с женщинами происходит, однако сама я этого ещё никогда не пробовала.

«Что вы надумали, Иоганн?» – ещё раз спрашиваю я.

Тут он меня отпустил и слез с повозки. И потом говорит:

«Пойдёмте, пожалуйста, фройляйн Мелани…» – и снял меня с козел на землю. И прямо у дороги уложил в хлеба. Я обрадовалась, ибо решила, что вот-де теперь и посмотрим, каково это бывает и правду ли рассказывала мне дочка Фердингеров.

Едва только я прилегла, стало быть, там, как он тут же пристроился у меня между ногами.

«Что это вы надумали, Иоганн?» – спрашиваю я.

Но он без лишних разговоров сдавил мне титьки и в тот же момент я почувствовала, как он входит в меня. Я готова была орать от боли, но он зажал мне рот. И потом, когда он таким манером начал прохаживаться взад и вперёд, мне это даже стало всё больше нравиться. Но только я говорю ему:

«Что же это вы делаете, Иоганн?»

Он мне ни словечка в ответ, а только, знаешь ли, брызнул в меня, а потом мы поднялись на ноги, опять уселись на козлы и покатили.

Лишь спустя долгое время он говорит:

«Фройляйн Мелани нужно дома вымыться, чтобы никто не заметил крови.

«Какой такой крови?» – спрашиваю я.

«Ну, – говорит он, – это потому что фройляйн Мелани оказалась ещё целкой…»

Я многое отдала бы за то, чтобы узнать, как выглядит и какова на ощупь та вещица, которую он мне воткнул, но не осмеливалась.

Тут он, когда мы проехали ещё отрезок пути, опять гутарит:

«Фройляйн Мелани, верно, не станет болтать лишнего, а?»

Тогда я крепко прижимаюсь к нему и запускаю руку в его портки; он не противится, позволяет мне взять свой хвост, и я игралась с ним, пока на горизонте не обозначились первые дома. Во весь остаток поездки мы между собой и словом больше не обмолвились.

Лишь под конец он говорит вдруг:

«Петер-то настоящий враль».

«Почему?» – спрашиваю я.

«Ну, потому что он рассказал мне, будто сношал фройляйн Мелани…»

Я пришла в страшную ярость и побожилась Иоганну, что Петер даже пальцем меня не касался.

Несколько дней спустя я заглянула в конюшню, и там Иоганн положил меня на ящик с фуражом и отодрал. Но в ту пору хвост входил ещё не так глубоко, как теперь…

– Так он у тебя целиком входит?.. – спросила я с завистью. – Хвост взрослого мужчины?

Она рассмеялась:

– Ну, разумеется, уже давно, у нашего главного официанта, Леопольда, громадный точно у жеребца и тот входит до самой мошонки, да и хвост помощника священника тоже…

Она была явно очень горда этим.

– Мне что-то не верится… – заявила я.

– Если тебе не верится, лучше оставим, – надулась она.

Потом, помолчав немного, она предложила мне:

– А знаешь что, если ты не веришь, пойдём ко мне вместе, я так и так собираюсь зайти в комнату прислуги, потому что досточтимый святой отец ничего мне сегодня не сделал, и если Леопольд окажется на месте, ты сможешь убедиться в этом собственными глазами. Дочка Фердингеров тоже не верила и тоже уже имела возможность разок понаблюдать…

– Ладно, – согласилась я на это предложение, – я пойду с тобой.

Мне было очень любопытно увидеть эту красивую толстую девчонку с большими грудями за работой, я надеялась, в конце концов, и сама поиграть её сиськами. Ибо с некоторых пор женская грудь стала вызывать во мне сильное возбуждение. И, кроме того, я надеялась, что мне удастся, возможно, подобраться к какому-нибудь новому хвосту и ещё сегодня исполнить номер, что было бы мне крайне желательно и приятно.

Между тем Мелани продолжила свою историю:

– Через несколько дней после этого я в поисках Иоганна опять поднялась в комнату для прислуги. Однако там оказался только буфетчик Петер. И едва я его увидела, как мне сразу вспомнилось то враньё, которое он про меня рассказывал, и я говорю ему:

«Враль вы эдакий, о чем это вы про меня Иоганну бахвалились?..»

«А что такое?» – осклабился он.

Я от его улыбки прямо рассвирепела и напустилась на него:

«Вы утверждали, что сношали меня…»

И этим, разумеется, только сама себя с головой выдала, потому что Петер мигом смекнул, что кучер меня отпудрил.

Я по его виду сразу это заметила, потому что он с ухмылкой уставился на меня. А потом говорит:

«Иоганн сам всё переврал, никогда я не говорил, что сношал фройляйн Мелани… Я только заявил, что с удовольствием не упустил бы случая, подвернись он, законопатить фройляйн Мелани… только это я ему и сказал… а что тут, скажите на милость, особенного… коли фройляйн Мелани такая уж, выходит, красивая барышня… нет ничего дурного в таком желании».

С этими словами он направился ко мне и погладил меня по груди. Всю гневливость мою как рукой сняло, и мне захотелось сношаться, а не выяснять, кто там чего наврал. И едва лишь он предложил:

«Пойдёмте, барышня, позвольте мне, пожалуйста, на вас сверху забраться», – я велела ему только запереть дверь на засов. Ну вот, потом он разложил меня на своей кровати и с оттяжечкой и расстановочкой меня отсношал.

– А с пикколо[8] ты тоже пудрилась? – спросила я.

– С Максом-то? – Она рассмеялась. – Разумеется. Однажды он подсмотрел, как мы с Петером возились, а потом, на следующий день, тайком прокрался за мной, когда я направлялась в уборную, и заявил мне, что он-де всё про меня знает, и что я должна ему тоже позволить. Ну, я ему и дала разок. Мы с ним прямо стоя это дело обтяпали. Здесь же нет ничего такого.

– А как вышло с Леопольдом, с главным официантом? – полюбопытствовала я.

– О, этот… – она схватила меня под руку. – Знаешь, Максль мне про него рассказал, будто у него вот такой длинный шлейф, и меня разобрало любопытство. Леопольд всегда имеет привычку спать до обеда, потому что работает до поздней ночи, и поэтому с утра остаётся в комнате для прислуги один. Тут-то я и поднялась к нему однажды. Он был ещё в постели и спал; я отодвинула засов и вошла. Он, конечно, проснулся, а я ему говорю: «Кто это так долго в постели валяется… а ну-ка, подъём! Подъём!»

«Позвольте мне ещё малость, пожалуйста, полежать…» – просит он.

«Нетушки!» – говорю я и принимаюсь его щекотать по всякому.

В ходе возни он так раззадорился, что поймал меня за титьку, я вдруг остановилась, затихла, и только гляжу на него. Тогда он сжал меня крепче и привлёк к себе, а когда я прилегла к нему, он без лишних разговоров сунул мне в руку свой шлейф. Ну, скажу тебе… и длиннющий же он у него…

Она изобразила мне длину.

– Он собрался, было, приступить к совокуплению, однако тут же остановился.

«Боюсь, что я, неровен час, пораню вас как-нибудь, фройляйн, своей солёной дубиной, – говорит он, – лучше мы сделаем по-другому».

Ну, тут он забрался вниз и принялся меня так лизать, что я думала с ума сойду. И когда под конец я была уже в полном изнеможении, он говорит:

«Вот теперь и мне можно».

Выпростал мне титьки наружу, вставил меж ними свой хвост и так отшлифовал меня между грудями, что брызги его мне аж до лица долетели…

– И что? – спросила я. – Главный официант тебя всегда только между грудей делает?..

– Да, нет же, сейчас уже больше не делает… – рассмеялась она, – это ведь случилось два года назад, когда мне было только одиннадцать лет… нынче он сношает меня по полной программе… я же тебе сказала, ты можешь пойти со мной и сама на всё полюбоваться…

Мы добрались до её дома, и пошли через зал ресторана.

– Леопольд, – обратилась она, – отец дома?..

– Нет, – ответил он, – отец нынче в кофейне.

– А мать?..

– Она ещё спит…

– А Иоганн?..

Он рассмеялся:

– Тот в Симмеринге…

Она сказала:

– В таком случае пойдём наверх…

Леопольд изменился в лице и прошептал:

– Сию минуту приду…

Это был низенький человек с безусым, морщинисто-жёлтым лицом и длинным, кривым носом. Мне он показался отвратительным, но я сгорала от любопытства увидеть его стержень.

Мы поднялись в комнату для обслуживающего персонала, просторное, выкрашенное белой краской помещение, в котором стояли четыре железные кровати.

Сразу вслед за нами появился и Леопольд.

Он был несколько смущён моим присутствием, однако Мелани бросилась на кровать и позвала его к себе.

– Может быть, – сказал Леопольд мне, – фройляйн тоже хочет малость попудриться?

Затем он опустился на колени откинул платье Мелани и погрузился лицом в ее лоно

Я уселась в изголовье и смотрела, как она закатывает глаза.

– Погоди, – сказала я, – я тоже тебе кое-что покажу… – и набросилась на неё, задрала ей платья повыше и с исключительным воодушевлением принялась за её грудь. Сиськи у неё были такими же большими, как у Клементины, только они не болтались безвольно туда-сюда, а точно большие тыквы крепко и туго выдавались вперёд, и кроме того на них имелись маленькие розово-красные сосочки.

И сколь бы ни сжимать и ни сдавливать её грудь, та с неизменным постоянством эластично поднималась вверх.

Я обрабатывала её руками, и в завершение принялась покусывать и облизывать соски.

Она визжала под моими ласками и от Леопольдовых поцелуев в плюшку подбрасывала попу высоко вверх.

– Я этого не перенесу… я этого не перенесу, – кричала она, – о боже… как хорошо… да… только лижи мне титьки… только лижи их… Иисусе, если б я только могла… если б я только могла, я хотела бы тоже что-нибудь сделать… я тоже хотела бы тебя лизать… почему бы нет? – внезапно сказала она, на короткий миг прервав свои извивания и подскакивания. – Что ж тут особенного… если б я только могла дотянуться до твоей плюшки… мне хотелось бы делать тебе то же, что Леопольд… А-а… а-а… а-а…

Она орала так громко, что я испугалась, отпустила её грудь и заметила:

– Не услышал бы нас кто-нибудь…

Леопольд прервался и сказал:

– Здесь ни одна душа ничего не услышит.

Слюна и влагалищный сок капали с его губ. Он утёр рот и заявил:

– Сейчас она у меня ещё и не так заверещит.

С этими словами он приготовился улечься на Мелани.

Она крикнула:

– Полюбуйся теперь на его шлейф.

Я скользнула поближе к Леопольду, который, лёжа на Мелани, услужливо приподнялся достаточно высоко, чтобы я имела возможность с удобством всё наблюдать. Это была самая длинная штанга из когда-либо виденных мною прежде, и она была изогнутой как первосортная колбаса. Я в изумлении схватилась за неё и уже не могла отказать себе в удовольствии обойтись с этой спаржей так, как и надлежит обходиться со спаржей, а именно сунула в рот головку.

Леопольд играл грудями Мелани, не позволяя ей замечать, чем я внизу занимаюсь. И судорожная пульсация его головки была настолько мощной, настолько энергичной, что едва не распирала мне челюсти.

Я играла с ней языком, потирала оставшийся снаружи стебель ладонью и не уставала дивиться тому, какой длинный путь мне приходилось проделывать от жёлудя до самого корневища.

Тут Мелани сказала:

– Хватит, дай ему теперь посношаться, Пепи.

Мне пришлось отпустить его, и я с ещё большей завистью взирала на плюшку Мелани. Её толстые белые ляжки переходили в круглую как шар задницу, и на мягких подушках подобно чёрной розе лежала её раковина. Она была широко распахнута и по краям блестела от влаги, и всякий раз, когда Мелани смыкала срамные губы, наружу выступала белая капля и словно жемчужина повисала на тёмном волоске.

Мелани издала протяжный вопль:

– А-ах… а-ах… а-а-а-а…

– Пепи, – крикнула она, – гляди теперь, насколько он входит, если не веришь…

Видеть я этого не могла, но схватилась за милую душу, и таким образом на ощупь определила, как его якорь всё глубже и глубже погружался на дно, пока в руке у меня больше ничего не осталось, кроме двух катушек с мотком спутавшихся волос.

Затем она перевела дух и сказала:

– Только с Леопольдом я не могу не кричать так… потому что тогда… у меня всё время подкатывает… а-а… а-а!

Леопольд работал как паровой молот. Его зад взлетал высоко вверх и опускался вниз. Но поскольку Мелани цепко обхватила его тело ногами, то при каждом ударе она перемещалась вместе с ним туда и обратно, и вся кровать под ними ходуном ходила. Я снова перебралась к изголовью и устроилась попой на подушке. Я увидела, как Леопольд так стиснул вместе обе груди Мелани, что соски оказались совсем рядом, касаясь друг друга, и держал их во рту сразу оба.

Я подняла юбки и решила, что на этом пиршестве мне непременно тоже должно кое-что перепасть. Мелани заметила это и сказала:

– Полижи-ка и её…

Леопольд повернул лицо в мою сторону, я подставила ему свою отверстую раковину, и он без промедления принялся выбивать на моём клиторе такую барабанную дробь, что, откинувшись на спинку кровати, я затряслась от сладострастия. Леопольд был виртуозом этого дела. Языком он умел стучать так же жёстко, как и тем медиатором, которым господь по своей щедрости снабдил его для земной жизни, и таким образом наяривал на мне в том же ритме ту же мелодию, какую внизу исполнял на балалайке Мелани. Я просто не знала, куда мне от блаженства деваться, и изо всех сил сдерживалась до тех пор, пока одновременно не накатило на всех троих.

Леопольд тут же исчез, а мы ещё привели себя в надлежащий порядок, прежде, чем покинуть комнату для прислуги.

На следующее утро после этого, богатого для меня на события дня я отправилась в церковь на исповедь. Помощник священника спросил меня:

– Итак, дочь моя, предавалась ли ты с мужчинами нецеломудренным действиям?..

– Да, – сказала я.

– Ты позволяла сношать себя?..

– Да…

– Брала ли ты мужские половые органы в рот?

– Да…

– Играла ли ты рукой с ними?..

– Да…

– Совершала ли ты ещё что-нибудь?

– Да…

– Что именно?

– Я позволяла также вставлять себе с обратной стороны…

– С обратной стороны?..

– Да…

– Не в анальное ли отверстие?..

– Туда, ваше преподобие…

– Вчера ты забыла об этом упомянуть…

– Ваше преподобие меня об этом не спрашивали…

Он призадумался:

– К сожалению, я и сам об этом запамятовал. Делала ли ты ещё что-нибудь?

– Да…

– Что же ещё, о господи!..

– Я позволила вылизать себе плюшку.

Он строгим голосом произнёс:

– В этом тебе нет нужды исповедоваться, это грехом не было…

– Ваше преподобие, – заметила я, – я имею в виду не вас… Это был кое-кто другой…

Он укоризненно покачал головой:

– Совершала ли ты ещё что-нибудь… может быть, тебя кто-то лизал ещё?..

– Нет, – сказала я, – но вчера после обеда ещё кое-кто меня угостил…

– Кто же?

Он был весьма удивлён.

– Леопольд…

– Кто это такой?..

– Главный официант в ресторане родителей Мелани…

– Так, и каким же образом?

Я чистосердечно исповедалась во всём.

Выслушав меня, он покачал головой:

– Делала ли ты ещё что-нибудь… может быть, играла с женскими грудями или половыми органами?..

– Да… с грудями Мелани, и ещё с множеством других…

– А со своим братом ты вступала в кровосмесительную связь?

Я не понимала, что он имеет в виду, однако ответила «да», чтобы его посердить.

Он ещё раз спросил меня, не раскаиваюсь ли я в совершённых грехах, и я клятвенно его в этом заверила. В качестве епитимьи он наказал мне прочитать много раз «Отче наш», «Ангельское приветствие» и символы веры.

На прощание он сказал:

– Ступай и не греши впредь, грехи твои отпущены. Исправляйся! Если ж тебе всё– таки случится опять впасть в грех, не отчаивайся, приходи ко мне, и я тебя снова очищу. Однако если ты хоть словом обмолвишься об этом с людьми посторонними, ты на веки вечные лишишься спасения души, и черти в преисподней будут поджаривать тебя на раскалённых углях.

Я с лёгким сердцем покинула исповедальню.

Однако в течение нескольких недель я заметила, что преподаватель катехизиса в школе стал как-то странно посматривать на меня. Я боялась его и полагала, что он просто старается придраться ко мне. Однажды, прохаживаясь взад и вперёд между партами, он, проходя мимо меня, неожиданно положил мне на голову руку, так ласково и приветливо, что я от этого прикосновения резко вздрогнула. Затем он погладил меня по спине, продолжая при этом разговаривать с классом. Я почувствовала себя необычайно польщённой и с любовью посмотрела ему вслед.

Во время следующего занятия он проводил опрос. Мы должны были записывать вопросы, которые он нам задавал, а одна из нас всегда находилась на возвышении возле его кафедры, чтобы на эти вопросы ответить. И эти ответы мы тоже должны были записывать. Вначале он вызвал по очереди двух девочек, а затем меня. По его требованию я встала перед ним спиной к учительскому пюпитру, который скрывал от взоров класса нижнюю часть моего тела. Сам он сидел, а я стояла у него между ногами.

– Ты действительно хорошо подготовилась к уроку? – спросил он и взял меня за руку так, чтобы та коснулась ширинки его брюк. У меня даже мысли не возникло, что он сделал это преднамеренно.

Однако он двигал мою руку таким образом, что она как бы случайно прошлась взад и вперёд по его ширинке. Теперь я почувствовала, как в ней подрагивает что-то твёрдое.

Он посмотрел на меня. Затем откровенно крепко приложил мою ладонь к заветному месту под брюками, и я даже сквозь сукно смогла почувствовать его хвост.

Он отпустил мою руку, но я не убрала её.

После этого он ещё раз посмотрел на меня, и теперь я знала, чего он хотел. Я очень возбудилась от гордости и внезапно охватившей меня похоти, и приступила к делу, то есть сжала пальцы, и сразу наполовину обхватила его булаву, хоть она и была в футляре.

Он приступил к длинному диктанту, единственной целью которого, как я заметила, было только занять остальных. При этом мы периодически смотрели друг другу в глаза, и вдруг он расстегнул брюки, и на волю выпрыгнула его голая заводная пружина.

Она была очень изогнутая, как и нос преподавателя катехизиса, но ужасно толстая и обжигающе горячая.

Мы по-прежнему смотрели друг на друга, и так я начала тихонько, едва ощутимо потирать его и, стараясь, чтобы никто ничего не заметил, отзываться на его движения. Лицо у него побледнело, и он осторожно забрался мне под юбки, так ловко, что на его движение никто даже внимания не обратил.

Я расставила ноги чуточку шире и подалась животом вперёд, чтобы облегчить ему доступ.

Он тотчас же нашёл правильную позицию и щекотал меня так нежно, что горячий и холодный озноб пробежал у меня по спине.

Мы стояли глаза в глаза.

При этом он всё время продолжал говорить, диктуя свой благочестивый диктант.

Наконец, он отпустил меня и отослал за парту. Потом вызвал Фердингер.

Та взошла на кафедру, а я исподволь, но очень пристально и внимательно следила за происходящим со своего места. Я увидела, как она сама встала между его ног. И поскольку действовала она крайне неловко, я сразу заметила, что она играет его хвостом, а он – её раковиной.

Сразу после неё он снова вызвал меня.

– Принеси мне свою рабочую тетрадь…

Когда я оказалась возле него, он сказал:

– Ты можешь писать здесь.

Я повернулась к нему спиной, стоя склонилась над пюпитром, сознавая, что сейчас будет происходить нечто совсем иное.

И верно, как только я встала перед ним в таком виде, он, сидя позади меня, медленно приподнял мне платья. Мне хотелось всячески ему поспособствовать, и я услужливо выдвинула попку ему навстречу.

Продвигаясь всё дальше вперёд, он хвостом, который уже держал наготове, искал моё отверстие. При этом мне тоже хотелось помочь ему, и я как можно более неприметными в данном положении вращениями шла ему навстречу.

Добравшись головкой хвоста до моего входа, он потянул меня вниз, давая мне тем самым понять, что я должна сесть на него.

Я мигом оценила ситуацию, суть которой заключалась в том, что он не мог наносить активные удары, не рискуя выдать себя.

Итак, я медленно нанизалась на его стержень таким образом, чтобы он проник в меня по возможности глубже, затем приподнялась, опустилась снова, и таким манером исполняла вместо него операцию толкания.

Он нагнулся вперёд, словно оценивая то, что я записывала. При этом он опёрся о стол тыльной стороной руки.

Я мгновенно поняла смысл этого жеста и, ещё ниже склонившись над тетрадью, вложила ему в ладонь свою грудь, которую он мог прекрасно осязать сквозь мою тонкую блузку. Он слегка стиснул её и незаметно погладил соски, которые тут же послушно набухли.

Присутствие множества детей и сама мысль о том, что преподаватель катехизиса, которого я такое долгое время боялась, сношает меня у них на виду, послужила причиной, только усилившей во мне похоть и возбуждение. Сюда добавлялось и то обстоятельство, что мне нельзя было заметно шевелиться, что я даже пикнуть не смела, в противном случае всё было бы катастрофическим образом раскрыто.

Итак, я гоняла его пест у себя в ступке со всем старанием, на какое была способна. Только когда у меня подкатило, я больше не могла сохранять невозмутимое спокойствие и плавную медлительность, а начала с осторожностью двигаться чуть быстрее и раскованнее. Мне это причиняло боль, уж очень толстым был у него хвост, а я при всей осторожности вогнала в себя едва ли не половину.

Он положил конец моей суетливой поспешности, свободной рукой принудив меня сидеть спокойно. Таким образом, я, нанизавшись на него по возможности глубоко, пережила прокатившую по мне волну оргазма и при этом, естественно, с конвульсивной жадностью защёлкнула створки раковины.

Это, видимо, тоже спровоцировало у него семяизвержение, ибо сок его внезапно ударил таким мощным и горячим ключом, что на меня тут же накатило во второй раз. Брызгая, он, как ни в чём не бывало, продолжал диктовать дальше свои вопросы. Я, разумеется, ни слова не понимала и ничего не записывала.

Совершив излияние, он сам собой выскользнул наружу. Затем я почувствовала, как он приводит моё платье в порядок, и услышала его голос:

– Ты можешь идти на место.

Сразу после этого урок закончился.

Когда мы возвращались из школы, ко мне подошли Фердингер и Мелани.

– Тебя сегодня преподаватель катехизиса отсношал… – сказала последняя.

– Разве вы что-нибудь видели? – спросила я.

– Нет, но ведь это так и было… – засмеялась Фердингер.

А Мелани добавила:

– Уж нам-то это известно…

– Меня вот он ещё никогда не сношал… – вздохнула Фердингер, – я всегда ему только сдрачивала…

Это было тощая, некрасивая девица. Лишь две маленьких острых грудки привлекали в её фигуре внимание, поскольку торчали из-под одежд с вызывающей дерзостью, да еще её внушительная корма.

– А меня он пудрит уже с прошлого года, – заметила Мелани.

Сейчас, очевидно, настал мой черёд.

Однажды он меня оставил в школе после занятий.

Едва девочки покинули классную комнату, как он вызвал меня на подиум. Ни слова не говоря, он дал мне в руку свой хвост, и я постаралась его удовлетворить, теперь, когда могла совершенно не сдерживаться в движениях.

Позволив начищать себе штык до тех пор, пока он не решил, что тот сверкает достаточно, и изрядно протерев мне пальцами ножны, чтобы те опять же не запылились, он предложил мне прокатиться на нём верхом.

Он очень умело правил выездкой. Одной рукой, положенной мне на спину, он прижимал меня к себе, другой бродил по моей груди, и при этом так нежно, так ласково целовал меня в губы, что я была до глубины души растрогана этим.

И поскольку теперь ему не было нужды ни от кого прятаться, я смогла в полной мере ощутить на себе силу его ударов, которые чуть не сломали мне поясницу. Он дал волю своему фонтану, а я открыла свой шлюз. Потом я было отпущена домой.

С этим преподавателем катехизиса случилось нечто такое, о чём я часто с сожалением вспоминаю, ибо питала к нему искреннюю привязанность.

В одном из младших классов училась маленькая девочка, чрезвычайно красивая. Она была дочерью строительного рабочего и ей тогда, если не ошибаюсь, минул восьмой год. Она даже для своего возраста не отличалась особым ростом, но при этом была упитанно– кругленькой, и обладала цветущим ангельским личиком с румяными щеками, обрамлёнными золотистыми кудряшками. В ширину она была почти такой же, как в высоту. Необычайно дебелая, она уже имела зачатки груди.

Вот эта-то девочка и взялась за нашего доброго преподавателя катехизиса. Она надраивала ему на кафедре штык, по всякому обхаживала его молоточек, училась чистить спаржу и наполняла свою маленькую, безволосую, но мясистую птичью мисочку лучшими мужскими пенками.

Малышка, должно быть, считала это приятной детской забавой, короче, она поведала обо всём маменьке, та подняла большой крик и поспешила поделиться этим вызывающим содрогание известием со своим супругом, а супруг, который и без того уже имел зуб на священника, без промедления побежал в полицию.

Было учинено расследование сего возмутительного факта. Моего бедного преподавателя катехизиса арестовали, и вскоре по всей школе путём опросов стали выявляться другие жертвы.

Дети стали доносить друг на дружку, и в один прекрасный день мой отец тоже получил уведомление, явиться со мной в комиссариат. Когда мы пришли, там находилось уже целое собрание детей со своими мамашами и папашами. Взрослые не особенно стеснялись нашего присутствия и бурно обсуждали между собой свалившиеся на их голову неприятности.

Мой отец только по прибытии сюда узнал, в чём, собственно, заключалось дело, однако вёл себя исключительно тихо и лишь поинтересовался у меня, правда ли то, о чём все толкуют.

Я ничего не ответила, мне было стыдно.

Достоянием гласности стало множество историй, касающихся господина преподавателя катехизиса. В комиссариате оказались даже совсем ещё малышки из первых классов, которые в ответ на вопросы рассказали, что господин преподаватель катехизиса давал им в рот свою «пиписку» и потом щекотал под платьем. Негодованию не было предела.

Мелания была здесь с отцом, который, однако, весьма спокойно воспринял эту историю, и только всякий раз коротко бросал своей дочери, когда та порывалась что-то кому-то рассказывать:

– Закрой рот!

Люди поглядывали на неё и про себя думали, что нет-де ничего удивительного в том, что подобное произошло с ней. Поскольку выглядела она, собственно говоря, совсем уже не ребёнком, а вполне взрослой особой.

Наконец нас вызвали к комиссару. В кабинете находился ещё один господин, врач, как выяснилось позднее.

Комиссар, молодой симпатичный человек, всё время старался сдержать улыбку. Однако я дрожала от страха.

Он спросил меня:

– Делал ли что-нибудь тебе преподаватель катехизиса?

– Нет, – сказала я, – он ничего мне не делал.

– Я имею в виду, дотрагивался ли он до тебя… ну, словом, ты сама понимаешь, как?

– Да.

– Где ж он тебя касался?

– Вот здесь… – Я застенчиво показала на среднюю часть.

– А что он ещё делал?

– Ничего.

– Он ничего не давал тебе в руку?

– Давал.

– Тогда скажи, что именно?

Я молчала.

– Ну, я же знаю, – сказал комиссар. – У него есть такая вещь, как бишь она называется… может быть, он её и туда тоже вставлял? – Он указал на моё входное место.

– Да.

– Вводил полностью?

– Нет, не совсем.

– Стало быть, только немножко?

– Да, половину…

Комиссар громко расхохотался, доктор смеялся тоже. Мой отец глядел на меня и молчал.

– Где он ещё тебя трогал?

– Тут. – Я показала на свою грудь.

– Да ну. – Комиссар с сомнением взглянул на неё. – Не знаюс-с, – сказал он, поворотясь к врачу, – даже не знаю-с, господин доктор, был ли здесь для него повод.

Врач подошёл ко мне, деловито схватил меня груди, пощупал их и затем заявил:

– О, я полагаю, вполне достаточный… вполне достаточный…

Мой отец с удивлением воззрился на мои груди.

– Ну, а скажи-ка мне, – спросил комиссар дальше, – ты не сопротивлялась?

– Что, простите?

– Я имею в виду, ты не отталкивала его руку?

– Нет.

– А зачем же ты, собственно, брала его… его, как бишь он там называется?

– Потому что этого хотел господин преподаватель катехизиса.

– Так… так… но принуждать он тебя не принуждал?

Я в нерешительности ответила:

– Нет… – Однако про себя заметила, что вопрос таил для меня опасность.

– Итак, почему же ты позволяла всё это делать?

– Просто потому, что так хотел господин учитель.

– Хорошо, но почему же ты не сказала: «Пожалуйста, господин учитель, мне это не нравится».

– Потому что я не посмела.

– Следовательно, из почтения и из страха перед господином преподавателем катехизиса?

– Да, – облегчённо воскликнула я, из страха…

Однако комиссар не унимался:

– Скажи-ка мне, а не дала ли ты сама ему какой-нибудь повод… не сказала ли ты ему: «Я хочу это совершить…», или, может быть, ты как-то томно на него поглядывала… например, так?.. – Комиссар изобразил влюблённые глазки.

Несмотря на весь свой страх, я не удержалась от улыбки, однако сказала:

– Нет.

– А теперь… – продолжал комиссар, – а теперь ответь мне ещё на один вопрос, но только чистую правду, понимаешь? Чистую правду… было ли тебе приятно то, что делал господин учитель.

Я вне себя от страха молчала.

– Я имею в виду, – повторил он, – ты охотно играла с этим его, как бишь он там называется?

– О, нет! – с клятвенным пылом заверила я.

– Или… но только я хочу знать правду… – произнёс он дальше, – или, когда он всовывал тебе этот, то бишь как его там предмет, тебе было приятно, или он доставлял тебе боль?

– Иногда мне было от этого больно, но не всегда, – согласилась я.

– Стало быть выходит, что иногда это приносило тебе и удовольствие? – строгим тоном допытывался он.

– Да, – выпалила я, – иногда… – и, поколебавшись, добавила, – но только… редко…

Комиссар улыбнулся, а вот мой отец с удивлением и гневом посмотрел на меня.

– Итак, пойдём дальше, малышка, – продолжал комиссар. – Это доставляло тебе удовольствие, и ты, следовательно, охотно этом занималась… так?

– Нет, – поспешила возразить я, испугавшись присутствия отца, – я занималась этим неохотно…

– Да, но ты ведь сама только что говорила, что это доставляло тебе удовольствие?

– Моей вины в этом нет, – воскликнула я, – коли на то пошло…

Он перебил меня:

– Ну, ладно, ладно… Стало быть, ты неохотно занималась этим, и тебе лишь невольно оказалось при этом приятно… так?

– Да, – кивнула я утвердительно.

– Прошу вас, господин доктор, – повернулся комиссар к врачу, – проясните, пожалуйста, ситуацию…

Я не знала, чего ожидать, когда врач попросил меня расположиться на стуле, стоявшем на возвышении. Он закинул мне юбки вверх, взялся за моё влагалище и пальцами широко раздвинул его, затем я почувствовала, как он ввёл в него что-то твёрдое и потом снова вынул обратно.

– Дело не подлежит сомнению, – констатировал он. – Ребёнок имел с ним половой контакт.

Я в замешательстве и смущении снова спустилась вниз.

– Скажи мне теперь, голубушка, – заявил комиссар, – тебе известно, не совершал ли господин преподаватель катехизиса подобного и с другими девочками?

– Тут в вашей приёмной за дверью их так много собралось … – возразила я.

Он снова засмеялся:

– Я это знаю, ты же только должна мне сказать, видела ли или слышала сама что-нибудь?

– Да, – ответила я. – Мелани Хофер и Фердингер, они мне сами об этом рассказывали.

– И он делал с ними то же самое, что с тобой?

– Нет, – с живостью отозвалась я, – Фердингер он никогда не сношал.

Комиссар спросил:

– Ты знаешь это слово от преподавателя катехизиса?

Я сконфузилась:

– Нет, не от него…

– От кого же? – поинтересовался он.

– Ах, просто слышала… в школе… от других.

– От Хофер или от Фердингер?

– Нет…

– Тогда от кого же?

– Я уже не помню.

– Итак, ты утверждаешь, что Фердингер он не сношал?

– Нет… с ней он только играл.

– А Хофер, значит…

– Да, её он сношал часто.

– Ты это видела?

– Да, один раз видела.

– А в других случаях?

– Ну, она мне сама рассказывала об этом.

– Господин Мутценбахер, – серьёзным тоном сказал комиссар моему отцу, – я очень сожалею, что вам пришлось выслушать столь печальные факты. Весьма прискорбно, что бессовестный и сбившийся с праведного пути пастырь лишил вашу дочь невинности, однако утешьтесь, пожалуйста, тем обстоятельством, что девочка ещё молода, что об этом никто ничего не узнает, и что методами строгого нравственного воспитания вам, надеюсь, удастся исправить пагубные последствия случившегося.

Мы пошли домой. В этот момент я пребывала в полной уверенности, что преподаватель катехизиса лишил меня невинности. Он был приговорён к суровому наказанию, и в особую вину ему было поставлено то отягчающее обстоятельство, что, он совратил меня и Мелани. Когда я нынче размышляю о том, что в нас уже ничего нельзя было испортить, и что для многих других девочек он наверняка был не первым, кто давал им играть хвостом, мне от всего сердца становится его жаль.

Однако история с преподавателем катехизиса оказала решающее влияние на всю мою оставшуюся жизнь, как я покажу это при описании последовавших затем событий. Ибо, несмотря на эти детские истории я, вероятно, стала бы добропорядочной женой, в какую превратилась Мелани, с целым выводком ребятишек сидящая теперь в ресторане отца, или как некоторые другие из моих тогдашних подружек, на дальнейшей судьбе которых эти выходки юных лет никак ровным счётом негативно не отразились.

Едва лишь в них пробудилось чувство стыда и, особенно, когда у них возник страх беременности, они, обретя новое целомудрие, стали воздерживаться от половых сношений. Затем они вполне официально были лишены девственности каким-нибудь серьёзным возлюбленным, который даже в страшном сне представить себе не мог, какое количество трубочистов уже прочищали этот дымоход, и благополучно вышли замуж. Однако, даже если время от времени они и не в силах были устоять перед искушением внебрачной связи, подобно моей покойной матери, тем не менее, не стали как я проститутками.

Только события, о которых я поведаю дальше, превратили меня в распутную девку, только они послужили причиной того, что я ступила на путь, который называют «стезёй порока». Я не раскаиваюсь, что пошла по этому пути. Об этом я уже говорила и сейчас лишь повторяю это. Меня в высшей степени огорчает причина, но никак не следствие.

Ибо, как правило, и здесь я снова вынуждена повториться, чтобы не погрешить против истины, тысячи и тысячи девочек из низших, и даже – как я знаю сегодня – из высших слоёв общества ведут в детстве такого рода сексуальную жизнь. Ни о чём не подозревая, они, соблазнённые друзьями и подругами детских игр, предаются всякому мыслимому разврату, но позднее становятся благовоспитанными, целомудренными и порядочными девушками, жёнами и матерями, которые совершенно не вспоминают своих детских ошибок.

Мои братья поступили в учение. Лоренц, старший, на то же предприятие, где работал отец. Франц стал учеником переплётчика. Теперь я видела их чаще всего только воскресными вечерами. Лоренц почти совершенно перестал со мной разговаривать. А Франц рассказал мне, что сошёлся у мастера с молодой горничной из сельской местности, которую он с её доброго согласия потрахивает и у которой в случае надобности всегда может заночевать.

В качестве жильца мы держали тихого пожилого мужчину, который чуть свет уходил из дому и возвращался лишь поздно вечером. Я спала в комнате на софе. Кровать матери стояла незанятой возле кровати отца.

Однажды после нашего посещения комиссариата отец сказал мне:

– У меня, собственно говоря, есть огромное желание, как следует поколотить тебя за твоё свинство!

– Это было единственное, что я от него услышала по поводу данного случая. Я испугалась и робко заметила:

– Но я же тут ни при чём…

– Ну конечно, – проворчал он, – собственно, оно так и есть… вот поганец…

Через некоторое время он сказал:

– Сделанного не воротишь.

И опять через некоторое время:

– Но отныне я буду внимательно приглядывать за тобой, понятно? Ты у меня теперь носа из дому не высунешь без разрешения и… и… – он запнулся, а затем, горячась, выкрикнул: – С сегодняшнего дня ты будешь спать здесь! – Он указал на кровать матери.

Я была удивлена подобным решением, и он присовокупил:

– В доме постоянно ошиваются квартиранты… никогда нельзя знать… Я хочу присматривать…

Таким образом, с этого вечера я спала кровать к кровати с отцом.

Когда он однажды возвратился домой из ресторана, было уже около одиннадцати часов, и я не проснулась.

Лишь после того, как он несколько раз прошептал: «Ты здесь?.. Слышишь… ты здесь?..», я встрепенулась и спросонья ответила:

– Да, отец…

– Где ты?

– Тут, отец, тут я… – сказала я, ещё не стряхнув с себя остатки сна.

Он ощупью нашёл меня в темноте:

– Ах, да… ты здесь…

И прошел по мне рукой от горла к груди. У меня бешено заколотилось сердце, когда он коснулся моей груди, взял её в руку и ощупал. Я лежала совершенно тихо.

– Тогда… здесь… – запинаясь, пробормотал он, – тогда здесь он тебя хватал, господин преподаватель катехизиса?

– Да, отец… – прошептала я.

– Здесь тоже?

Он сжал мне вторую грудь.

– Да, отец…

– Вот негодяй, – проговорил он дальше, – вот собака… его-то это, конечно, устраивало… – однако сам при этом играл соском моей груди.

– Как же он это делал? – спросил отец, наклонившись надо мной.

– Так же, как вы, отец… – едва слышно ответила я.

Он забрался мне под сорочку, схватил меня за плюшку, начал ерошить пальцами волосы и прошептал:

– Пепи?..

Я оцепенела от ужаса и возбуждения.

– Да, отец…

– Пепи… там он тоже побывал?

– Да, отец… там тоже…

– Верно, свою колбасу целиком засунул?

Я удивилась такому вопросу. Отцу ведь всё было досконально известно, он позабыл что ли? Или он спрашивал с умыслом?

Он повторил:

– Скажи… он побывал там своей колбасой?

– Да, отец…

– Там внутри?

Он попытался раздвинуть мне щелку и сунуть в неё палец. Я оттолкнула от себя руку.

– Но, отец… – сказала я.

– Я желаю знать, – прошипел он и опять схватил меня за прежнее место.

– Но, отец, – взмолилась я, – что это вы затеяли, отец?..

Его палец уже находился в моей дырке.

– Отец, отец… перестаньте же, – шептала я ему, – вы же знаете… он побывал внутри… да… перестаньте же…

– Он сношал тебя… а?

Палец продолжал всверливаться.

– Да, – быстро сказала я, – он меня сношал, но моей вины в этом нет…

– Твоё счастье, – проворчал отец, оставил меня в покое, повернулся на другой бок и заснул.

Несколько дней я спокойно находилась в кровати рядом с ним; он до меня не дотрагивался, и я совершенно забыла о том, что давеча случилось, или если вспоминала, то приписывала это странное поведение ярости, которую он, должно быть, испытывал к преподавателю катехизиса.

В субботу мы ужинали в ресторане, и когда укладывались спать, отец опять взялся за старое:

– Послушай, – сказал он, отыскивая в темноте мою грудь. – Послушай…

– Да, отец…

– Скажи, как часто… как часто сношал тебя господин преподаватель катехизиса?

– Сейчас я уже не помню, отец…

– Ну, говори, как часто?

– Но если я этого не помню…

– Говори! Я хочу это знать. – Он поймал мою грудь и так сдавил её, что я вскрикнула.

– Но, отец…

– Как часто?

– Раз, вероятно, десять…

– Ого! Целых десять раз?

Он играл моим соском, который набух и выпрямился.

– Десять раз, – переспросил он, – за один заход что ли?

Я не могла сдержать улыбку.

– Нет, разумеется… каждый раз по разу…

– Стало быть, десять раз?

И он продолжал перебирать пальцами мой сосок, отчего тот становился всё выше и выше. Меня охватило чувство любопытства, приятности, сладострастия и застенчивости, но застенчивость пока перевешивала, поэтому я взяла его руку и отодвинула её от себя подальше.

– Уйдите, прекратите, отец, пожалуйста, что же это вы делаете?

– Ничего, ничего… – проворчал он и отступился.

Несколько дней опять прошли спокойно. Я чаще всего уже спала, когда отец возвращался домой. То, что он хотел от меня чего-то другого, не приходило мне в голову. Я думала только, что он никак не может успокоиться из-за злополучного преподавателя катехизиса.

И вот опять настал очередной вечер. Мы одновременно легли в постель, и он, нащупав меня, спросил:

– Что ты сегодня целый день делала?

– Ничего, отец… – ответила я.

Он уже забрался в разрез сорочки, и я прикрыла руками грудь.

– Ты была в школе?

– Да.

Он попробовал оттеснить мои руки, чтобы добраться-таки до грудей.

– У тебя появился новый преподаватель катехизиса?

– Да, отец.

– Ну и что, он тебя тоже так ласкает?

Он ухватил мою грудь и поиграл ею…

– Нет, отец…

– А господин учитель?

– У нас ведь только учительница, отец…

– Так? И преподаватель катехизиса ничего не делает?

Я попыталась оттеснить его от себя.

– Нет… ничего не делает…

Он оставил мою грудь в покое и схватил меня между ног, да так быстро, что я и опомниться не успела, и теперь целиком держал в руке мою тёплую раковину.

– Прошу вас, отец… отец… – я уже тяжело дышала, ибо своим щекотанием он разбудил-таки во мне похоть, – пожалуйста… отец… не надо…

– Знаешь что… – запинаясь, пробормотал он, – знаешь что… если новый преподаватель катехизиса, может быть… затеет с тобою такую игру… – он исполнил у меня на клиторе настоящую барабанную дробь, – или если он чего-нибудь такого захочет, – с этими словами он попробовал ввести мне внутрь палец, – то ты не допускай этого…

– Не допущу, отец… не допущу… но вы отстаньте, пожалуйста…

Я сомкнула ноги, сделала быстрое выскальзывающее движение попкой и высвободилась из-под него.

– Вот– вот, – заметил он, – так и надо…

Я по-прежнему ни о чём не догадывалась. И только боялась самой себя. Эти прикосновения не на шутку волновали меня. Желание, быть взятой приступом, ответить на его ощупывания, неудержимое стремление протянуть руку за его стержнем пронизывало меня внезапно как молния и пугало. Я полагала, что он изобьет меня до полусмерти, если я осмелюсь на это. Я думала, что он хотел меня просто проверить.

Однако несколько ночей спустя я была снова разбужена. Я уже спала глубоким сном и проснулась от его прикосновений. Он лежал вплотную ко мне, обнажил мне грудь и играл моими сосками. Играл он настолько легонько, настолько ласково, что оба они высоко и упруго поднялись вверх. Я притворилась спящей, и меня наполнило чудовищное любопытство, что же он со мной станет делать. Теперь я уже догадывалась, куда он клонит. Но я ещё слишком стыдилась и, кроме того, не до конца была уверена в том, что это не новый экзамен. Я лежала не шелохнувшись.

Тут он схватил меня за левую грудь и принялся целовать и лизать малинку.

Невольный озноб пробежал у меня по всему телу. Но я глубоко дышала и продолжала делать вид, будто ещё крепко сплю. Он лизнул снова, пососал, сдавил мне обе груди, а когда я внезапно затрепетала, прекратил. Тогда я решила, что он хочет удостовериться, бодрствую ли я, и еще больше прикинулась спящей.

Вдруг он приподнял одеяло и задрал мне рубашку. От страха и сладострастия сердце моё громко забилось, поскольку я всё ещё полагала, что речь идёт о проверке. Неопределённое и смутное подозрение овладело мной в эту минуту наряду с чувственным охмелением.

Усевшись рядом со мной на кровати, он осторожно и очень тихо раздвинул мне колени. Я без сопротивления поддалась этому. Но когда он провёл ладонью по моей щелке, я не удержалась и конвульсивно вздрогнула, и тогда он снова остановился. Я, будто ровным счётом ни о чём не ведаю, имитировала чуть слышное похрапывание.

Прислушиваясь, он выждал некоторое мгновение, потом устроился у меня между ногами и, опираясь на руки, лёг на меня, не касаясь ничем, кроме кончика хвоста. Я больше не могла сдерживать в себе сладострастие и качнулась вверх и вниз, едва он тихонечко толкнулся в плюшку горячим стержнем. При этом я продолжала похрапывать.

Он держал свой стержень снаружи, у внешнего входа в раковину, легонечко потирал им и ужасно меня возбуждал. Я выжидала, я каждый момент надеялась, что он, наконец-то, войдёт в меня, я была уже близка к истерике. И тут он разрядился. Мои волосы на лобке, мой живот затопил поток тёплой влаги, а он сразу же после этого отвалился в сторону, очень тихо и осторожно, чтобы не разбудить меня. Лишь теперь я точно знала, какие намерения в отношении меня были у отца. И не могу не признаться: нисколько не мучительна для меня эта мысль сегодня, и столь же мало оскорбила она меня в то время. Я не думала о том, правильно это было или неправильно. Это показалось мне приятным. Я возомнила себя взрослой. Во мне забрезжило тёмное понимание того, что с этого момента я не должна больше бояться своего отца, даже более того, что отныне мне всё позволено.

В следующую ночь я не спала, а лишь притворилась спящей.

Отец внимательно проверил, уснула ли я уже. Когда я начала глубоко дышать, он приступил к действиям. На сей раз он сразу поднял одеяло и, устроившись рядом со мной, снова укрыл нас обоих. Сначала он лежал тихо, прижавшись к моему бедру, поскольку я лежала на спине. И тихонечко задрал мне сорочку, так что я почувствовала этим боком его медленно набухающий ствол. Он поднимал мою сорочку выше и выше, пока не закатал её до самого горла. Затем он опять возобновил игру с моими грудями, целуя и облизывая соски так, что я задрожала от вожделения. Я полагала, что он опять только потопчется у дверей, и я при этом останусь с носом. Тем не менее, я не посмела отказаться от позы спящей.

Его рука скользнула вниз. Он снова раздвинул мне ноги. Это далось ему без особых усилий, поскольку я сама невольно уже чуточку их раскинула. Когда он прикоснулся ко мне пальцами, я не удержалась и начала помаленьку подтанцовывать попкой. Я ведь ещё прошлой ночью убедилась, что он всё-таки пребывает в уверенности, что я сплю. Моё движение привело его в такое возбуждение, что он без промедления забрался на меня, и едва я ощутила, как его привратник горячей головой ищет вход, похоть окончательно и бесповоротно овладела мной, я начала сильнее подмахивать и умелыми выверенными манёврами постаралась облегчить ему задачу включения. То ли возбуждение заставило его потерять бдительность, то ли он полагал, должно быть, что у меня такой крепкий сон, короче, он принялся ударять ожесточённее, чем минувшей ночью. Я отвечала на каждый удар. Клинок и ножны старались встретиться, и вдруг он вогнал его мне глубоко, по самую рукоятку.

Позабыв обо всём на свете, я воскликнула:

– Ах…

Он замер, но продолжал крепко вдавливать в меня стержень.

Но теперь я, наконец, осознала, что мне нет больше необходимости бояться его, и заговорила с ним, будто только что проснувшись.

– Отец… чем это вы занимаетесь?

При этом я несколько раз едва заметно подтолкнула его снизу.

Он испугался от неожиданности, однако был уже не в силах меня покинуть.

– Отец… – прошептала я, – ради бога… что вы творите?.. Уйдите, пожалуйста… отец… уйдите… что вы тут делаете?

И в то время, когда я говорила это, удары мои становились всё энергичнее.

– Ничего я не делаю… – прошептал он, – ничего… я, знаешь ли… я, знаешь ли… уснул.

– Итак, отец… чем это мы занимаемся?

– Я не знал, что ты того…

Я заметила, что он пытается оправдаться, и возразила:

– Да, я того… я того, отец… я… – Но с каждым «я того» я, провоцируемая его топорищем, не могла удержаться, чтобы не сделать энергичный толчок.

– Отец… – продолжала говорить я, поскольку он молчал, – отец… вы же меня сношаете…

И я обняла его.

Он теперь полностью лёг на меня, схватил за груди и, ничего мне не отвечая, начал размеренно и без стеснения наносить удары.

Я держала его в крепких объятиях и шептала ему на ухо:

– Это же грех… отец… я боюсь… ах… отец… ах, крепче… крепче… ах… вот так хорошо… но я боюсь…

– Пустяки всё это… – проговорил он в ответ, – никто ведь ничего не знает… и ничего знать не будет…

– Нет… не узнает… – согласилась я, – нет… я ничего не скажу…

Он застучал ожесточённее.

– И правильно… ты молодчина… молодчина…

Я дерзко спросила:

– Отец… тебе хорошо?

– Да… да… да… – и он отыскал губами мою грудь.

– Если отец хочет… – прошептала я, – то я всегда позволю вам меня сношать…

– Будь спокойна… да… я хочу…

– Отец, у меня подкатывает… крепче… крепче… ах… так!..

Я была наверху блаженства, ибо я так долго и томительно ждала этого, а сейчас мне, похоже, было разрешено всё.

– Отец, на вас тоже накатывает?

– Да, вот сейчас… сейчас… Пепи… сейчас… ах, как это хорошо…

Мы в одно время принесли жертву и уснули затем рука об руку.

Весь следующий день отец держался как никогда очень робко, разговаривал со мной только спокойным тоном и не глядел мне прямо в глаза. Я тоже избегала его и ждала вечера.

Когда мы легли в постель, я перебралась к нему.

– Отец… – шепнула я, – вы злитесь?

Я взяла его ладонь и положила себе на обнажённую грудь.

– Нет… – ответил он, – я не злюсь.

– Ах… я вот только тут размышлял… – помолчав, добавил он.

– О чём же, отец?

– Ну, я полагаю… – откликнулся он, поглаживая мне грудь, точно гроздь, склонявшуюся над ним, – я полагаю, что если уж если жалкий преподаватель катехизиса имел право такое делать, значит, само собой и кому-то другому тоже не возбраняется…

Я запустила руку под одеяло, ухватила его за хобот, который тотчас же выпрямился по стойке «смирно», точно солдат по тревоге.

– Отец… если вы снова хотите… я позволяю…

– Ну, с богом, – пропыхтел он, учащённо дыша.

Тут я оседлала его верхом и вправила себе опорную балку. Он крепко держал меня за груди, и в такой позе мы буквально за несколько минут доскакали до конечной станции.

Теперь отец и днём стал приветлив со мной. Протягивала ли я ему стакан воды или он просто проходил мимо, он непременно хватал меня за грудь, а я быстро проводила ладонью по его брюкам.

Он также разговаривал о делах, о всевозможных вопросах домашнего хозяйства, о своих денежных заботах. При этом он покупал мне из одежды всё, чего мне только хотелось, и что позволял его кошелёк, он позволил мне оставлять у себя квартплату наших жильцов, короче говоря, я представлялась себе очень взрослой и важной особой.

Однажды я спросила его:

– Отец, вы не забыли, что мне ещё приходилось делать господину преподавателю катехизиса?

Дело было ночью, и у нас как раз была позади успешно разыгранная партия, но, правда, одна единственная.

– Нет, – сказал он, – а почему ты спрашиваешь?

– Могу я вам показать?

– Да… мне это было бы любопытно…

Я взяла его ставший мягким отвес, склонилась над ним и сунула в рот.

– Так хорошо?

– Да… это хорошо… ах… только продолжай… только не останавливайся…

Я действовала со всей сноровкой до тех пор, пока он снова не выпрямился как флагшток.

– Отец… но преподаватель катехизиса и сам мне кое-что делал… – солгала я. Мне ведь не было никакой разницы. Преподаватель катехизиса или кто другой, ведь о помощнике священника я благоразумно умолчала.

– Ты хочешь, чтобы я тоже это сделал? – спросил он меня.

– Да.

Он обхватил меня за талию, навзничь бросил на постель и тут же погрузил голову между моими ногами. И потом с таким рвением принялся надраивать палубу, что у меня аж дух захватило.

В следующий момент он, однако, прервал это занятия и начал меня сношать. Я не видела большой разницы между вторым и первым, и то и другое было мне любо, поскольку в своём вдохновении я не сдерживалась.

Надо сказать, что в это время у нас сменился жилец, и тот, который поселился нынче, был официантом из кофейни. Он подавал на стол в одном из тех небольших пользующихся дурной славой заведений, которые в народе называли «чеховниками». Он заявлялся домой в три часа ночи, до двенадцати часов дня спал и прямо от нас снова отправлялся на работу.

Это был тощий малый с жёлтым лицом, глубоко сидящими чёрными глазами и пышной причёской шестиугольником, считавшейся в те годы шикарной. И хотя ему уже минуло, вероятно, лет тридцать шесть, над верхней губой у него торчало лишь четыре-шесть жалких волоска, долженствующих означать усы.

Он был мне крайне несимпатичен, и когда в первые дни своего пребывания под нашей крышей он бесцеремонно тронул, было, меня за грудь, я ударила его по руке и отпихнула прочь.

Он косо посмотрел на меня и оставил в покое.

Однако несколько дней спустя, когда я хлопотала на кухне, он неожиданно обхватил меня сзади, прижал к себе и так намял мне грудь, что я испугалась, как бы у меня соски не набухли.

Я с негодованием выворачивалась, изо всех сил брыкалась, и он вынужден был меня отпустить. Однако злобно при этом бросил:

– Ну-ну… барышню можно трогать, только если ты преподаватель катехизиса?

Я потеряла дар речи от изумления. Тем не менее, собралась с мыслями и крикнула ему:

– Заткните пасть, сударь!

– Прекрасно… прекрасно… – ответил он, – вы, стало быть, позволяете сношать себя только человеку духовного звания…

Он, должно быть, прознал всё от жильцов дома. Но я ему не уступила.

– Если вы не угомонитесь… – строго сказала я, – то я заявлю на вас в полицию.

Он пожелтел ещё больше и промолчал. Одеваясь для выхода, он в бешенстве рвал и метал вещи вокруг. Потом гневно нахлобучил шапку, подошёл вплотную ко мне и прошипел:

– Ну, погодите-с… вы угрожаете мне полицией… потаскуха вы этакая… подождите же… вы ещё когда-нибудь умолять меня будете, чтобы я оказал вам честь…

Я гомерически расхохоталась, и он удалился.

Однако он оказался тем, кто смеётся последним.

Случилось это несколько недель спустя. Я мылась, стоя в одной рубашке и нижней юбке. Отец, собиравшийся уходить, попрощался со мной и запустил руку в вырез рубашки, чтобы немного поиграть моей грудью. В эту секунду дверь из кухни быстро распахнулась, и на пороге появился Рудольф – так звали официанта из кофейни. Он никогда ещё не пробуждался в столь неурочный час. Отец моментально отдёрнул от меня руку.

Рудольф невозмутимо произнёс:

– Прошу прощения, не мог бы я сегодня получить завтрак пораньше? Мне нужно в магистрат.

Мы думали, что он ничего не заметил.

Но едва отец удалился из дому, и я перешла в кухню, чтобы сварить кофе Рудольфу, этот субъект ухмыльнулся, глядя на меня, и рассмеялся:

– Отец, стало быть, имеет право играть титьками, а?

– Вы всё лжёте, – покраснев как маков цвет, ответила я.

– Но я ведь хорошо видел, – не отступался он.

– Ничего вы не видели, – воскликнула я, – отец только сказал мне, чтобы я тщательней вымылась.

Он во всё горло расхохотался, подошёл к чану с водой, спокойно вынул на глазах у меня свой хвост и принялся его мыть. Когда я побежала в комнату, он вдогонку мне крикнул:

– Мне тоже следует тщательней вымыться.

Затем он вошёл ко мне и сказал:

– Совершенно верно, мне нужно получше вымыться, ибо не сегодня-завтра фройляйн Пепи будет просить меня, чтобы я её отпечатал.

На сей раз настала моя очередь промолчать.

Проходили недели. Он не смотрел на меня, я не смотрела на него. Мы с отцом развлекались, если и не буквально каждую ночь, то всё же достаточно часто, перепробовав все художества, с какими я уже успела ознакомиться.

То обстоятельство, что мы с отцом вели такую жизнь, позволило мне отдалиться от других, в особенности от мальчишек. Только дважды за минувшее время я посетила господина помощника священника, да и то лишь за тем, чтобы он отпустил мне грехи.

В первый раз я застала у него маленькую девочку лет семи. Он раздел её донага, и она уже с кровати рассмеялась при моём появлении. Помощник священника лизал её, что малышке, безусловно, нравилось. Как я позднее узнала из её собственного рассказа, обычно она предавалась разврату со своим дядей и потом с мясником, имевшим лавку на нашей улице, не вступая, однако, в совокупление. Таким образом, помощник священника с ней тоже не совокуплялся. Из осторожности, как я полагаю, он только «очищал» её, и я пришла как раз вовремя, чтобы усмирить его возбуждённого маленького мирянина в своей камере-одиночке. Для этого мне пришлось забраться к ним на кровать, и помощник священника, продолжая заниматься обрядом очищения, одновременно могучими ударами снимал грехи с меня. Затем он отпустил нас обоих с миром и остался тяжело дышать в одиночестве.

Второй раз я была наедине с ним и могла исповедаться ему в отношениях с отцом.

Он всплеснул руками:

– Теперь ты пропала!

Но я ему больше не верила, я просто подыгрывала ему в комедии и думала только о том, как бы подороже продать ему церемонию отпущения грехов.

– Я буду прилежно приносить покаяние, ваше преподобие, – пообещала я.

– Какое ещё покаяние? – воскликнул он.

Тогда я опустилась на колени, извлекла на свет божий его кропило и принялась так лизать его, что оно заклокотало у него как паровой котёл.

Я затолкнула его пробку в отверстие своей бочки до самой глотки.

Он коснулся моей головы и крикнул:

– Пора!

Я развернулась и подставила ему попку. Пропустив назад между ног руку, я воткнула себе его поршень и заточила так ревностно, что уже мгновение спустя он утратил возможность сдерживать напор, и его вода хлынула.

Но я не оставила его на этом в покое, а потрудившись языком, заставила его хвост встать опять и повторила покаяние второй раз, так что в итоге мы разошлись примирёнными. Мне только пришлось дать торжественное обещание, впредь держаться от отца подальше. Я с чистой совестью сделала это, поскольку знала, что отныне всегда смогу добиться прощения за повторное прегрешение.

Когда время первой бурной страсти прошло, мой отец усвоил привычку регулярно сношать меня спозаранку по воскресеньям, перед тем как встать.

Это, как я знаю сегодня, характерно для всех рабочих, которые сильно устают на неделе, вынуждены ни свет, ни заря каждый день подниматься и потому, как правило, лишь в воскресенье, наконец, выспавшись, забираются на своих жён. Так отныне повелось и у нас, а на неделе я только время от времени получала вожделенный штрудель ночью, да и то лишь в том случае, если сама за ним обращалась.

Однако по утрам отец тоже, чаще всего, расположен был меня обласкать и, прежде чем покинуть дом, ещё немного поиграть со мной. На это его провоцировало не в последнюю очередь то обстоятельство, что пока он одевался, умывался и завтракал, я, как правило, расхаживала в рубашке, или же только в нижней юбке и рубашке.

Однажды утром помнится мне, в четверг, когда мы с воскресного утра ничего друг с другом не предпринимали, отец всё время норовил ухватить меня за грудь, отчего я пришла в крайнее возбуждение. Я стала нарочно ещё больше его подзадоривать, и в нём не на шутку взыграла похоть. Наконец, когда он умылся, а я как раз собиралась проветрить постельные принадлежности, отец поймал меня, когда мне нужно было пройти мимо него, забрался мне в вырез рубашки и принялся угощаться моими малинами, которые налились соком. В этот момент я с превеликим удовольствием отдалась бы ему, и поскольку он стоял передо мною в подштанниках, я приступила к активным действиям, схватив за голову его стоящего фехтовальщика. Таким образом, мы несколько секунд тёрли друг друга в тех местах, где нам было всего приятнее, пока отец опрометчиво не бросил меня на кровать, и я столь же опрометчиво не возжелала получить на завтрак сосиску быстрого приготовления. Но едва он поднял мне юбки и навалился на меня, как отворил дверь Рудольф.

– О, пардон! – произнёс он и отпрянул назад.

Мы в немом ужасе уставились друг на друга. Отец тотчас же вышел на кухню, и я услышала, как через некоторое время он произнёс там:

– Девчонку приходится силком вытаскивать из постели, иначе она никогда не встанет.

Рудольф в ответ засмеялся.

Вернувшись в комнату, отец успокаивающе сказал мне:

– Он совершенно ничего не видел.

Я ничего не ответила, однако была слишком уверена в обратном. Ибо стоило отцу уйти из дома, как Рудольф ворвался ко мне в комнату.

– Ну, – грубо набросился он на меня, – сегодня отец, вероятно, тоже всего лишь хотел, чтобы ты тщательнее умылась?

Поскольку он застал меня ещё в рубашке, я прикрыла грудь носовым платком. Он вырвал его у меня из рук.

– Не строй из себя дурочку, – засмеялся он, и я только сейчас заметила, что он обратился ко мне на «ты».

– Разве мы с вами пили на брудершафт, – напустилась я на него.

– Не много для меня чести пить с малолетней блядью, которая сношается с собственным отцом.

– Вовсе мы не сношались, – возразила я.

– Заткни пасть! – крикнул он мне. – Может, будешь спорить со мной о том, что я видел своими глазами?

– Ничего вы не видели.

– Неужели? А разве он не лежал на тебе, когда я вошёл в комнату, и разве он не задрал тебе ночную рубашку?

– Нет, – сказала я, но уже не очень уверенно.

– Вот как? Нет! – Он подошёл ближе. – Тогда я скажу тебе, что сам видел. Я прежде снаружи поглядел, как он у тебя по всякому под рубашкой елозил, не так? И знаешь, что я ещё видел?

Я в страхе смотрела на него.

– Я видел, – резким тоном продолжал он, – как ты вытащила у него хвост из штанов… а потом он поволок тебя на кровать.

Я была раздавлена.

– Ну, – расхохотался он и схватил меня за подбородок, так что я не могла не поднять на него глаза, – или, скажешь, это тоже неправда?

Я потупила перед ним взор и молчала.

– Так, – решительно произнёс он, – и поскольку фройляйн Пепи вела себя по отношению ко мне нагло и дерзко, я немедленно отправляюсь в полицию и заявляю там обо всей истории.

К подобному развороту событий я была не готова. Меня охватил жуткий страх.

Он наслаждался моим бессилием и ещё больше терзал меня:

– Вас обоих посадят за решётку… тебя и твоего бравого папашу!

– Нет! – вырвалось у меня.

– Нет? – переспросил он. – Нет? А вот мы это вскоре узнаем, если потребуется, то я ведь и под присягой могу подтвердить то, что видел.

С этими словами он направился, было, к выходу:

– А теперь я пойду…

Я бросилась между ним и дверью.

– Прошу вас, – смущённо пролепетала я.

– Здесь вообще и просить больше не о чем. – Он собрался взяться за дверную ручку.

Я широко раскинула руки, преграждая ему дорогу:

– Прошу вас.

– О чём просишь-то? – язвительно откликнулся он.

Я прошептала:

– Я прошу вас… господин Рудольф, извинить меня за то… что я была дерзка с вами…

– Ага, – торжествуя, вскричал он, – что это теперь вдруг, а?

Я продолжала настойчивей:

– Пожалуйста, господин Рудольф, не ходите в полицию, прошу вас.

– Ну, нет уж, – пригрозил он, – я непременно пойду в полицию, как пить дать!

Я залилась слезами.

– Прошу вас, господин Рудольф, не ходите, я же ни в чём не виновата.

– В чём ты не виновата?

– В том… что отец меня…

– Неужели? – сказал он и вплотную наклонился ко мне. – А разве ты не виновата в том, что оттолкнула меня в тот день, когда я хотел тебя немножко потрогать?

Он слегка коснулся моей груди.

– Я никогда больше так не сделаю, – плакала я.

– В таком случае, ты позволишь мне сейчас поиграть титьками, а?

– Да, господин Рудольф.

Он сдёрнул с меня рубашку, взял мои груди в руки и указательными пальцами поиграл сосками.

– Теперь я имею право делать это, а? – насмешливо спросил он.

– Да, да, – сказала я, покорно предоставив себя обстоятельствам.

Он стоя потёрся ширинкой о мою плюшку:

– А эту там… – выжидательным тоном поинтересовался он, – её я теперь тоже имею право… а?

– Да, господин Рудольф.

Я утратила всякую волю.

– Неужели? – осклабился он. – Так, может, ты ещё хотела бы, чтобы я тебя посношал?

Для меня это было единственным спасением:

– Да, господин Рудольф.

– А я вовсе не желаю тебя сношать, – со смехом воскликнул он, – я желаю только пойти в полицию.

Я заплакала навзрыд. А он продолжал:

– Разве что ты сама меня хорошенько попросишь тебя отпудрить, а?

– Я очень прошу, господин Рудольф.

– Погоди-ка.

Он быстрее заиграл моей грудью.

– Прошу вас… – повторила я.

– Ну, продолжай же, – крикнул он и ткнул меня под живот.

– Я прошу… господина Рудольфа… меня отпудрить… – послушно произнесла я.

– Тогда пойдём.

Он отпустил меня и направился к кровати.

Я безвольно последовала за ним.

– Ложись! – приказал он.

Я сделала это.

– Подними одежду!

Я повиновалась.

Он рассматривал, как я укладывалась перед ним.

Потом скомандовал дальше:

– Расстегни мне ширинку!

Это я тоже выполнила. Наружу выпрыгнул его хвост. Он представлял собой тонкую белую макаронину, косо поднимавшуюся кверху.

Теперь он забрался в кровать, лёг на меня и сказал:

– Так, а вставлять внутрь ты тоже должна сама.

Я схватила его хвост и ввела в себя. От приятности, которую я невольно испытала при этом, и, освободившись, наконец, от страха перед полицией, я облегчённо вздохнула.

Рудольф вошёл в ножны почти по самую рукоятку, однако лежал неподвижно.

– Теперь тебе нужно ещё сказать: «Господин Рудольф, долбите меня, пожалуйста».

– Прошу вас, господин Рудольф, долбите, пожалуйста, – это я произнесла охотно.

Грудь у меня была обнажена. Он схватил её, играл ею и возил внизу туда и обратно своим червяком. Я презирала его, я его ненавидела, но я ничего не могла с собой поделать, меня обуяла похоть. Ибо теперь он сношал, при каждом ударе полностью извлекая кайло, чтобы затем снова медленно до конца им всверлиться.

После десятого или одиннадцатого удара его кинжала я начала подмахивать попкой и отказывалась уже понимать, почему я так отчаянно противилась этому приключению.

– А-а… а-а… – вскрикивал он, – теперь я часто буду сношать Пеперль, так?

И я отвечала:

– Крепче… быстрее… у меня подкатывает… ах… да… будете сношать часто?

– Вот так-то правильно… – кивнул он, – так мы с тобой поладим…

– Ах, – пролепетала я, – на меня накатывает… брызгайте, пожалуйста, господин Рудольф.

– Не торопись… – возразил он, – … у меня достаточно времени.

Он неизменно сохранял один и тот же темп.

Вдруг он, не приостанавливаясь, спросил:

– Ты часто сношаешься с отцом?

Я солгала:

– Никогда… сегодня он в первый раз захотел.

Он как раз снова всверлил мне свой хобот:

– Не ври, – прошипел он при этом.

– Ах… на меня опять накатывает… – воскликнула я.

– Говори правду, – приказал он мне.

– Да… хорошо… – ответила я.

– Итак, ты часто сношаешься с отцом?

– Да… часто… у меня подкатывает… крепче…

– И когда же обычно?

– Преимущественно по ночам…

– С каких пор?

– Уже с полгода будет…

– Каждую ночь?

– Нет…

– Он хорошо трахает?

– Да…

– Лучше, чем я?

– Нет… нет… – льстиво заверила я, – … у меня уже снова подкатывает.

– Ты берёшь его в рот? – продолжал он свой инквизиторский допрос.

– Да…

– И мой возьмешь?

– Да… – пообещала я.

– А он вылизывает тебе плюшку?

– Да…

– Это приятно?

– Да…

– Мне тоже сделать это?

– Да…

Он обрабатывал меня, вероятно, добрые полчаса, и я плавала в собственном соку.

Наконец он запыхтел:

– Я брызгаю! Я брызгаю! Сейчас! Сейчас!

И с этими словами он выдал мне такой заряд, что отчётливо послышалось бульканье, с которым из моего тела стремительно потекло.

Когда мы оба кончили, он, поигрывая моими грудями, ещё немного поболтал со мною.

– Я сразу понял, что рано или поздно буду сношать тебя.

– Почему? – спросила я его.

– Потому что сразу сообразил, что к чему, когда услышал историю с преподавателем катехизиса и когда увидел, что ты спишь с отцом в одной постели.

– Я в этом не виновата, – защищалась я, – отец велел.

– Так я и думал, – засмеялся он.

– Вы никому не скажете? – поинтересовалась я.

– Зачем бы. Если ты мне и дальше позволишь сношать тебя.

– Да… я позволяю всегда меня сношать… – поклялась я.

– И потом… я давно уже про всё знаю, – улыбнулся он.

– Про что именно?

– Ну, про дела с папашей.

– Откуда же?

– Потому что я уже несколько раз подглядел.

Я опять перетрусила.

– Когда, когда это вы подглядели?

– Несколько раз… например, в воскресенье утром.

– Неужели?

– Тебе нужны доказательства? В минувшее воскресенье ты лежала сверху, а он снизу, и потом ты ещё в рот брала. А во второй раз ты снизу лежала… что скажешь, разве не так?

– Да. – Я вспомнила. Это происходило, когда только начало светать.

Он поднялся:

– Ну, тогда с сегодняшнего дня ты моя любовница. Теперь у меня будет две.

Я сдержала любопытства:

– Две?

– Да.

– И кто же вторая?

– Ты ещё увидишь её.

С этими словами он удалился.

Утром каждого дня, как только отец уходил из дому, он являлся в комнату и спрашивал:

– Ну, сегодня ночью что-нибудь происходило?

И я должна была рассказывать ему, сношалась ли я или нет. Кроме того, он хотел знать, имею ли я сношения с другими мужчинами. Однако я предусмотрительно умолчала об этом и ни словом не обмолвилась о моём священнослужителе. Рудольф никоим образом не употреблял меня, иногда только играл моими грудями или прохаживался внизу пальцами, а иногда без обиняков говорил:

– Сегодня ничего не получится… вчера я пудрил другую свою любовницу.

Я по-прежнему не испытывала к нему никакой симпатии, если только он непосредственно не находился во мне, однако и ненавидеть его я тоже больше не ненавидела, а считала чрезвычайно рассудительным, вследствие чего питала к нему огромное уважение.

К помощнику священника я наведывалась приблизительно каждые две недели. Но теперь речь уже не шла о сожалении или о покаянии, об исповеди или об очищении. В один прекрасный день, едва только я вошла в комнату, он без лишних разговоров раздел меня, вылизал и отсношал, позволил снова полизать себя и затем исполнил мне номер на бис, произнося при этом лишь сплошную похабщину. С тех пор я вступала с ним в половые отношения как с всякими прочими мужчинами, и когда он лежал на мне или я на нём, я даже обращалась к нему на «ты».

Рудольф же с тех пор неизменно обходился со мной хорошо, мой отец тоже, а о большем я и не мечтала.

Если теперь, одеваясь поутру, отец брал меня за грудь или давал мне поиграть своим хоботом, я уже не испытывала робости, поскольку отныне знала, что Рудольф не сидит в засаде, а мирно спит. Пару раз я даже заметила ему в шутку по этому поводу:

– Сегодня вы тоже могли бы опять нас застукать, отца и меня…

Он осведомлялся:

– Сношались?

– Нет… однако… он снова играл со мной.

Рудольф добродушно замечал:

– Пусть себе играет, я больше не наблюдаю…

Он повторял это столь часто, и повторял как само собой разумеющееся, пока я в это не поверила и, когда во время наших утренних развлечений отец внезапно останавливался со словами: «Тсс… неровен час, Рудольф войдёт…», сама не успокаивала его, замечая:

– Ах, да ничего не будет… он спит как сурок.

Так вот, однажды утром отец, как бывало, принялся заигрывать со мной и стянул мне рубашку, так что грудь у меня обнажилась. Он поцеловал её и затеял игру с сосками, что, надо признать, меня и по сей день ещё наполняет мгновенным желанием.

Поскольку сам он тоже ещё был в рубашке и не успел надеть даже подштанников, вся его амуниция быстро оказалась в моих руках, и я обрабатывала его точильный ремень, пока тот не принял молодцеватую выправку и не начал пульсировать.

Тогда он забрался мне под юбки и притиснул меня к кровати. Однако мне, не знаю уж почему, подумалось о Рудольфе, и я воспротивилась:

– Нет… он может что-то услышать…

– Да ерунда какая, он же спит, – возразил мне отец моими же собственными постоянными словами и от себя добавил: – Мне, во всяком случае, наплевать.

Я стала ещё быстрее растирать ему черенок и предложила компромисс:

– Пусть на вас так накатит.

Ибо я всё ещё не рисковала ложиться.

– Но в таком случае ты ничего не получишь, – добродушно заметил он.

– Мне не требуется, – ответила я, прикидывая в голове как позднее возместить свой убыток за счёт Рудольфа.

Но ничего не помогло.

– Нет, нет… иди сюда… – настаивал отец.

И поскольку я и без того уже наполовину была готова совершить сей акт, то позволила бросить себя на постель, да ещё собственноручно, лишь бы только поскорее покончить с этим делом, вставила поршень в машину.

– А-а… а-а… – начал толочь отец.

– А-а… сильнее… сильнее… – отвечала ему я.

– Ах… именно сегодня так здорово… – пыхтел он.

– У меня уже подкатывает… сейчас, – призналась я.

– Ещё парочку ударов… так… я брызгаю… теперь я брызгаю.

И в это мгновение волна его спермы ударила в меня, но в тот же миг распахнулась дверь, на пороге вырос Рудольф и невозмутимо спросил:

– Чем это вы тут занимаетесь, господин сосед?

Мой отец настолько оторопел от неожиданности, что наскоро сделал ещё три-четыре толчка, чтобы как можно основательнее выплеснуть семя.

– Не торопитесь, пожалуйста… – насмешливо обронил Рудольф.

Теперь мой отец подскочил как ужаленный и, продолжая учащённо дышать, с бледным видом встал перед Рудольфом. Тот пристально смотрел на него.

Я, как была, так и осталась лежать на постели, поскольку не знала, что мне делать и как поступить.

– Давайте для начала прикроем девчонку, – насмешливо произнёс Рудольф и опустил мне юбки. Потом, увидев мою обнажённую грудь, он кинул на неё подушку и сказал:

– Прикройтесь, пожалуйста, этим, титьки меня возбуждают.

Отец был ещё не в состоянии и слова промолвить.

Рудольф обернулся к нему:

– Ну-с, господин сосед, что это вы тут с девчонкой делали?

Отец смущённо пробормотал:

– Господин Рудольф… вы же не станете навлекать несчастье на мою голову…

Рудольф засмеялся:

– Это почему же? Ни один человек не стал бы сквозь пальцы смотреть на то, что вы свою дочь дрючите. Вы ведь как-никак девочку использовали…

– Господин Рудольф, – пролепетал отец, заикаясь, – я вдовец… я ещё не так стар… Денег у меня, сами знаете, кот наплакал… Не могу же я рукой себя облегчать…

– Однако… однако… оно верно, конечно…

– Господин Рудольф, – взмолился отец, – вы мне должны всеми святыми поклясться, что не предадите это дело огласке.

– Не могу обещать… но вы, впрочем, накиньте на себя что-нибудь и приходите на кухню, там мы с вами малость и потолкуем.

Отец в страшном волнении оделся. Но когда он вышел на кухню, Рудольфа уже след простыл.

Мы были крайне теперь озадачены. Отец отправился на работу, я как обычно слонялась без дела по дому, и вечером мы в подавленном настроении легли спать, не разговаривая друг с другом. Однако мы и без разговоров знали, что именно нас приводит в уныние.

Один раз отец обронил только:

– Если он на меня донесёт… гусь этот… я его прикончу.

Но и я твёрдо решила на случай подобного разворота событий со своей стороны тоже посадить господина Рудольфа в лужу.

Мы заснули, снова проснулись, снова некоторое время поспали. Мы оба ждали Рудольфа и надеялись поговорить с ним, когда он вернётся домой.

Наконец мы услышали звук открывающейся двери.

– Вот, он уже здесь, – сказал отец. Он совершенно не сомневался, что я бодрствую, и я действительно не спала. Было, вероятно, три часа ночи.

На кухне раздевался Рудольф, и мы слышали, как он возится.

– Может, мне сейчас к нему выйти? – спросил отец.

– Попробуйте, – посоветовала я ему.

Однако прежде, чем он успел подняться с постели, дверь отворилась.

Мы услышали это, потому что в кромешной темноте ничего не могли разглядеть.

Очень тихо Рудольф сказал с порога, не заходя в комнату:

– Вы спите, господин сосед?

– Нет, нет – живо отозвался отец, – имею честь кланяться, господин Рудольф…

Не ответив на приветствие, Рудольф так же тихо произнес:

– Позвольте, пожалуйста, Пеперль выйти ко мне.

– Чего вы хотите? – Мой отец сел в постели.

Рудольф невозмутимо повторил:

– Позвольте Пеперль выйти ко мне, – и добавил, – вы же ничего не имеете против, господин сосед?

В этом дополнении таилась угроза.

Мой отец отлично её расслышал и ничего не сказал.

Рудольф ждал в дверях.

В конце концов, отец робким тоном прошептал мне:

– Ладно, иди к нему… тут уж ничего не поделаешь… иди, Пеперль…

Это прозвучало с печальной безнадёжностью.

Я соскочила с кровати, устремилась к двери, Рудольф поймал меня, затянул в кухню и закрыл дверь.

– Марш в постель… – сказал он мне.

Мы улеглись.

– Так, – он удовлетворённо хихикнул и прижался ко мне, – теперь ты с полчаса побудешь здесь, а когда снова вернёшься в комнату, скажешь, что я тебя отсношал.

– Я не решусь на такое, – заявила я.

– Да пустяки, он не посмеет ничего тебе сделать, – втолковал он мне. – Он же сам направил тебя ко мне.

Мы спокойно лежали рядом друг с другом. Я ждала.

– Итак, если он тебя спросит, отпудрил ли я тебя, ты отвечай утвердительно, – произнёс он снова.

Я удивлённо спросила:

– А разве вы не будете меня сношать?

– Нет, – отмахнулся он, – я только что перед этим любовницу отсношал, дважды… у меня сил больше нет.

– Только и всего-то… – Я ухватила его за иссякший шланг. – Эта беда поправимая…

– Так ты действительно хочешь?

Он взял меня за грудь.

– Я, во всяком случае, была бы не против, – молвила я в ответ.

– Ну что ж, я не уверен, однако попробую.

– Может, мне его в рот взять? – предложила я.

– Погоди, – я покажу тебе кое-что такое, что не оставит тебя равнодушной.

Мне пришлось лечь на него, однако, головой к ногам. В такой позиции мне представилась возможность вплотную заняться попытками, реанимировать его безжизненный стебель, в то время как он прижал губы и язык к моим срамным губам.

Эта парная работа была ещё для меня в новинку, но она показалась мне исключительно выгодной. В то время как я безуспешно трудилась над его утратившим прежнюю силу жезлом, он вылизывал меня так, что на меня каждое мгновение накатывало. И я тем более охотно держала во рту этот кляп, поскольку он не позволял мне кричать и стонать во весь голос, что я бы от блаженства наверняка делала, но из-за отца делать не могла.

Мои усилия дали свои результаты. Рудольф тоже пришёл в возбуждение. И как только я заметила, что на его руинах вновь начинает расцветать жизнь, я развернулась и, поскольку он находился уже подо мной, по-кавалерийски оседлала его.

Мы оба сдерживали громкое сопение. Он оттягивал ударами во всю силу, и когда, в конце концов, брызнул, то так высоко подбросил меня, что я чуть не свалилась с кровати.

– А сейчас возвращайся обратно, – сказал он, когда всё было позади.

Мне было страшно, и я объяснила Рудольфу:

– Я боюсь…

– Не смеши меня, – заявил он, – пусть только попробует предпринять что-нибудь. Скажи ему, что он тебя сам послал.

Я на цыпочках проскользнула в комнату. Отец не пошевелился. Но когда я забралась в постель, он спросил:

– Ну, что там?

– Ничего, – чуть слышно сказала я.

– Что же там было? – продолжал он.

– Ничего, – откликнулась я.

– Так чего же он, собственно, от тебя хотел?

– Вы ведь, отец, сами догадываетесь… – ответила я.

– Он тебя сношал? – допытывался он.

– Да… но вы ведь меня сами послали.

– Он сношал тебя?

– Моей вины в этом нет… – утихомирила я его.

– Сейчас же иди сюда… – прикрикнул он на меня.

Я послушно переползла к нему в постель, под его одеяло.

– Что вы надумали, отец?

Он стремительно набросился на меня и разжал мне ноги. Я приняла его кол, который никогда ещё не был таким твёрдым.

– Примиритесь со случившимся, – сказала я, – мы с вами делаем это всякий раз, когда вам хочется, а этого субъекта я больше к себе не подпущу.

– Затки пасть, потаскуха! – прошептал он мне. – Ты же всего лишь потаскуха!

И с этими словами чуть не до самого горла бесцеремонно вогнал в моё тело свой хобот.

– Теперь он тебя тоже сношает… он тоже… – пропыхтел он при этом. – Может, он и в рот тебе вставлял?

– У меня подкатывает… отец… у меня подкатывает… у меня с вами подкатывает… – воскликнула я.

– Так он тебе в рот тоже вставлял?..

– Да… он мне всюду вставлял… – говорила я то, что он хотел слышать, – он мне и плюшку вылизал… ой, у меня подкатывает… быстрее… быстрее!

– С ним у тебя тоже подкатывало?

– Да… – я больше не стеснялась, – да… на меня несколько раз накатило.

И не успела я договорить эти слова, как он выстрелил мне заряд в матку.

Потом мы оба изнурённо заснули. На следующее утро речь о проишедшем больше не заходила.

Несколько дней спустя был праздник. Мой отец и Рудольф больше друг с другом не заговаривали. Рудольф спал, когда отец уходил на работу, а отец спал, когда Рудольф возвращался домой.

Так вот в этот праздник, когда мы только что отужинали, и отец ещё курил трубку, Рудольф вдруг появился дома. Была половина девятого, час, стало быть, для этого непривычный.

Он вошёл в комнату, приветливо поздоровался и поставил на стол две бутылки вина.

– Мир вам, господин сосед, – воскликнул он, – не выпить ли нам вместе вина?

Отец, который всегда охотно пропускал рюмочку, улыбнулся и сказал:

– Не возражаю.

А Рудольф многозначительно продолжал:

– Впредь никакой вражды между нами, так?

– Нет, – засмеялся отец, – никакой вражды… Вы имеете в виду из-за Пеперль?..

– Господин сосед, – воскликнул Рудольф, – вы лихой парень. Давайте повеселимся. С сегодняшнего дня я свободен от служебных обязанностей, устроим хороший вечер… Хотите?

– Согласен, – крикнул отец, и я подумала, было, о том, что предложение Рудольфа сводится к тому, что теперь меня собираются сношать оба.

Однако на уме у Рудольфа было совершенно иное.

– Вы позволите, господин сосед, представить вам мою, присутствующую здесь любовницу? – спросил он.

– Какую любовницу? – изумлённо спросил отец.

– Он дожидается сейчас в коридоре, – объяснил Рудольф.

– Ну, так пригласите её, пожалуйста… пусть войдёт, пусть войдёт.

Рудольф исчез и через минуту возвратился в комнату со своей любовницей. Её было на вид лет пятнадцать. Она была худенькой, с вздёрнутым носом, дерзкими глазами и широким ртом. Моё внимание привлекла только её грудь. При её худощавости она была на удивление большой и выдавалась далеко вперёд, упруго и крепко. И девица намеренно двигалась так, чтобы она подрагивала при каждом шаге.

Вечеринка началась. Рудольф был очень оживлён, и Ценци, как звали его любовницу, смеялась каждому его слову.

Отец тоже смеялся тем больше, чем больше пил, и все мы вскоре захмелели.

Вино подошло к концу, и тогда Рудольф обнял Ценци и взял её грудь в руку.

– Вот это грудочка, господин сосед, тверда как камень, – сказал он.

Ценци громко расхохоталась, а отец косо взглянул на грудь, которую Рудольф держал в руке.

– Да вы сами потрогайте, – подбодрил его Рудольф, – если нравится… я нисколечко не ревную, потрогайте же.

Отец не двигался. Рудольф оставил Ценци и подошёл ко мне.

– Конечно, у Пеперль, – сказал он, – тоже красивые твёрдые титьки… очень даже красивые… совсем такие же крепкие как у Ценци… – он, не стесняясь отца, взял меня за грудь. – Но они поменьше грудей Ценци и не такие остренькие… скорее округлые…

Ценци громко расхохоталась.

– Ценци, – предложил Рудольф, – покажи-ка хозяину свои титьки.

Она послушно расстегнула корсет, ослабила бретельку рубашки, так что та соскользнула вниз и обнажила одну из её грудей. Она засмеялась и подошла к моему отцу.

Было и в самом деле поразительно, насколько остро и крепко стояла её грудь, и сосок сам был похож на новую, маленькую, недавно распустившуюся грудь. Я с восхищением рассматривала это чудо, не обращая внимания на то, что Рудольф забрался мне под рубашку и зажал в руке мою грудь.

– Ну, что скажете? – спросил Рудольф, обращаясь к отцу.

– Очень красивая… очень красивая…

Отец не в силах был больше сдерживаться. Он протянул руку и заставил колыхаться грудь Ценци вверх и вниз. А она только смеялась.

– Ответный подарок… господин сосед… – рассмеялся Рудольф.

Тогда отец взял в руку грудь целиком. Ценци подступила к нему ближе и продолжала смеяться.

– Ценци, – скомандовал Рудольф, – поиграй немного с хозяином.

Она послушно расстегнула моему отцу брюки, и я увидела, как ловко она выловила лосося и как поглаживала его, затем добавила к этому ещё и яйца и нежно потёрла их. При этом она смотрела отцу прямо в лицо и смеялась.

– Если вы желаете отсношать Ценци, прошу вас… с удовольствием вам позволяю… – воскликнул Рудольф, – это всего лишь ответный подарок, господин сосед.

Мой отец предоставил Ценци и дальше начищать себе штык и ничего не ответил.

– Ценци, – приказал Рудольф, – хозяин может тебя отпудрить, понятно?

Ценци по-своему истолковала эти слова и, подняв юбки, собралась, было, устроиться на коленях моего отца.

– Ценци, – строго прикрикнул Рудольф, – что делают в первую очередь?

Она проворно опустилась на колени, и длинная сосиска, торчавшая из штанов, в мгновение ока полностью исчезла у неё во рту.

Рудольф поднялся из-за стола:

– В таком случае я оставляю её вам, господин сосед, – проговорил он, – а Пеперль забираю с собой, вы не против?

Мой отец только утвердительно кивнул головой.

Однако Рудольф ещё раз подошёл к нему.

– Прекрати-ка пока лизать, Ценци, – сказал он.

Она остановилась и посмотрела на него.

– Слушайте внимательно, господин сосед, – повторил Рудольф. – Я оставляю вам Ценци, и вы сношаете Ценци, а я увожу с собой Пеперль и сношаю Пеперль.

– Да идите же, наконец, – пропыхтел отец, поднялся на ноги и грубо швырнул Ценци на кровать. Она громко расхохоталась. Но он бросился на неё, и она с юркостью угря мгновенно наставила его на правильный путь. Мы видели, как он принялся наносить удары, и услышали, как Ценци при этом нашёптывала:

– Только хорошенько сношай… только хорошенько отпудри… как следует… сде-ла-ешь, да-а?

Рудольф внезапно пришёл в возбуждение и я тоже.

– Ага, коль так, – сказал он, – тогда и нам тоже стесняться особенно нечего.

С этими словами он бросил меня на другую кровать, сам лёг сверху, и я приняла его удары.

Получился великолепный квартет.

Отец басил, тяжело дыша:

– Давай сюда титьки… так… старательней жопой подмахивай… вот так хорошо…

Рудольф пыхтел:

– Едрёна вошь… вот это здорово… такое мне нравится… только не торопись, у нас море времени.

Я визжала:

– У меня подкатывает… у меня подкатывает… отец… Рудольф… у меня подкатывает.

А Ценци шепеляво присюсюкивала:

– Ах… трахай меня… сделай мне ребёнка… трахай меня… да… откуси мне титьку… откуси мне титьку… Рудольф… он меня сношает… он сношает меня…

Отец и Рудольф брызнули один за другим, и их рык, стоны, предсмертный хрип и сопение слились в единый хор с визгом, вздохами и охами моими и Ценци и со страшным скрипом обеих кроватей.

Когда мы кончили, Рудольф крикнул своей Ценци:

– Пойдём, спать пора…

Та вывернулась из-под моего отца, и Рудольф сказал на прощание:

– Да, господин сосед, второй номер каждый исполнит уже со своей.

Мой отец без промедления перекочевал ко мне и тут же взялся играть грудями, а я стремилась снова поставить во весь рост его меньшого братца, свою постельную затычку.

Поскольку сделать это сразу никак не удавалось, я прибегла к приёму, которому недавно научил меня Рудольф. Я сделала ему на лицо компресс из своего паштета и взяла его стебель в рот как освежительный леденец, и позднее, когда мы наслаждались плодами подобной кулинарии, и я уже смогла перевернуться, чтобы расположиться под отцом, мы услышали донесшийся из кухни голос Ценци:

– Трахай меня… Руди… трахай меня… ты делаешь это лучше всех… ах, Руди… Руди… как много членов уже перебывало во мне… но ты делаешь это лучше всех… трахай ещё… так… так… вынимай… заводи… а-а… а-а… я исполню всё, что ты хочешь, Руди…

А Рудольф сказал:

– Заткни пасть, глупая гусыня… подставь манду, как следует, и не мешай мне сношаться…

– Она это хорошо делала? – спросила я, когда отец начал наносить первые удары.

– Да… очень хорошо… она так тепло и так крепко сжимала его…

– Лучше меня? – спросила я и пустилась пританцовывать попкой.

– Нет… нет… ах… энергичней попкой… ещё энергичней…

А я в ответ:

– Трахай меня… Трахай меня… хорошо… так… ты делаешь это лучше всех…

Этому я только что научилась у Ценци.

Отныне Ценци просто осталась жить с нами. Она спала с Рудольфом на кухне, а днём расхаживала по моей комнате, раскачивая своими остренькими грудями. Она была неприятна мне. Однако, очень желая понравиться, держалась со мной всегда так приветливо и так терпеливо и послушно подлаживалась во всём, что я вскорости к ней привыкла. Иногда она спала с отцом, и в такие ночи я ложилась с Рудольфом. Отец и Рудольф отлично уживались друг с другом и по настроению делили нас между собой. Теперь Рудольф никогда не проводил половой акт наскоро, ибо, оставшись без работы, ему некуда было торопиться. Он нередко целый день оставался дома, и тогда принимался сразу за нас обоих.

Однажды я возвращалась домой и, свернув под арку ворот, наткнулась на Ценци, которую как раз в этот момент схватил за грудь господин Горак. Я прошла мимо, Ценци крикнула мне «Сервус!», а Горак даже не обратил на меня внимания.

Наверху Рудольф сидел в кухне.

– Ты не видела Ценци? – спросил он меня.

Я не упустила случая подложить ей свинью и сказала:

– Видела, она стоит внизу под аркой.

– С кем? – заинтересованно спросил Рудольф.

– С господином Гораком, – сказала я.

– Неужели? И что же она с ним делает?

– Мне почём знать, – равнодушно ответила я, – я только видела, что он держит её за титьки…

– Ну и пусть себе держит, – засмеялся Рудольф, – коли ему это удовольствие доставляет.

Ценци долго не появлялась. А когда, наконец, пришла, Рудольф уединился с ней в кухне. Я ожидала, что последует суровое наказание, и подслушивала:

– Ты где так долго шлялась? – начал он.

– Меня уже отсношали, – со смехом сказала она.

– Где это? – удивлённо спросил Рудольф.

– В подвале, – призналась Ценци.

– Ну и каков результат? – поинтересовался Рудольф.

– Два гульдена, вот возьми.

Ценци отдала ему деньги. Рудольф засмеялся и послал её купить на них сигарет.

Этот случай, впрочем, нисколько не удивил меня, ибо я знала, что господин Горак иногда что-нибудь дарил. Он ведь и мне давал деньги.

Однако через несколько дней Ценци явилась домой с каким-то господином. Приоткрыв немного входную дверь, она прошептала Рудольфу:

– Тут со мной кое-кто есть.

– Давай перейдём в комнату, – сказал мне Рудольф.

Мы удалились и сразу услышали в кухне чьи-то мужские шаги.

Рудольф подслушивал. Я подошла к нему и тоже встала возле двери.

Ценци разговаривала с незнакомым мужчиной:

– Устраивайся поудобнее.

– Ах, нет, – ответил тот, – я только расстегну брюки…

Сразу после этого Ценци:

– Да… каков хвостик-то… как он стоит…

И мужчина:

– Приспусти на груди рубашку.

Ценци:

– Может, мне полностью раздеться?

Мужчина:

– Недурно было бы.

Последовала пауза. Затем послышался глухой шум, когда кто-то упал на кровать.

Ценци сказала:

– Иди же сюда…

И мы тотчас услышали, как она завела свои вздохи:

– Ах… трахай меня… только хорошо отсношай… так…

Мужчина перебил её:

– Угомонись… терпеть не могу всякую болтовню во время постельных занятий…

– Вот скотина… – шёпотом выругался Рудольф.

Услышанное возбудило меня, и я схватилась, было, за ширинку Рудольфа. Он оттолкнул меня:

– Оставь… – прошипел он, – у меня сейчас нет времени.

За дверью скрипела кровать. Мужчина кряхтел, Ценци тяжело дышала. Наконец мы услышали, как она рассмеялась:

– А вот и приехали…

Мужчина поднялся с кровати, и Ценци сказала:

– Ты сразу и рассчитался бы…

Раздался звон монет. Дверь очень тихо отворилась. Мужчина удалился. Ценци вошла в комнату. Она была голая, смеялась и бросила Рудольфу три гульдена.

– Я получила три гульдена.

Рудольф взял деньги и спрятал их в карман. Потом сказал:

– Оденься!

Ценци одевалась и рассказывала, какой это был изящный мужчина и что у него маленький толстый эклер. Рудольф оборвал её повествование и послал за вином и сигаретами.

Как только она ушла, он спросил:

– Хочешь сейчас посношаться?

Не дав мне времени для ответа, он прижал меня к стене и, стоя, так вогнал мне свою дубину, что юшка у меня до колен потекла.

– Так, – сказал он затем, – и сегодня ты спишь со мной.

Когда с работы вернулся отец, сели пить вино. Рудольф с отцом сильно захмелели, и отец всё время норовил забраться Ценци под юбки.

– Я желаю… я желаю… – заплетающимся языком бормотал он.

– Разденься, – потребовал от Ценци Рудольф.

Та незамедлительно сделала это.

– И ты тоже, – сказал отец мне.

Я точно так же как Ценци разделась догола.

Рудольф и отец уселись рядом друг с другом на кожаный диван и позвали нас. Мы подошли к ним, и Рудольф собрался, было, завладеть мною.

– Нетушки… – пролепетал отец, – свою дочку я буду сношать самолично… моей дочери не нужно пудриться с другими людьми, они не имеют к ней никого касательства…

Рудольф собрался, было, вспылить, но Ценци сразу уселась ему на колени и овладела его запасами. Я в свою очередь устроилась на отце, и затыкание произошло одновременно. Отец держался за острую грудь Ценци, которая всегда его привлекала, а Рудольф, соответственно, за мою.

Этой ночью мы легли спать все вместе на двух стоящих рядом кроватях.

Ценци и я не могли уснуть, а мужчины храпели вовсю.

Тогда Ценци сказала:

– Ты хочешь посношаться?

– Да, – призналась я, – но их же сейчас не добудишься.

– Не беда… – засмеялась она, – я уже научилась, когда Рудольф пьян, всё равно с ним пудриться за милую душу…

Она взяла его стебель, который тотчас же выпрямился.

Я извлекла отцовский жертвователь милости и хотела взять его в рот.

– Не надо… – предостерегла меня Ценци, – если человек пьяный, то брызнет тебе в рот не просыпаясь. А если он просто спит, но не пьян, то проснётся, когда ты будешь его лизать. Но если получит удовлетворение, то опять же брызнет сразу после него.

Обе свечи стояли перед нами на зависть прямо.

– Ты какую себе выбираешь? – спросила я Ценци.

Однако она отклонила моё предложение:

– Никакую… я уже вдоволь натрахалась… что-то мне больше не хочется…

– Да? Что тогда будем делать? – спросила я.

– Ну… забирай себе обе, – рассмеялась она.

Сначала я по её совету присела на корточки над отцом, спиною к его лицу, так, будто собиралась отлить. Ценци оказывала содействие и вставила мне зуб в тот рот, который по замыслу творца всегда должен оставаться беззубым.

Едва почувствовав стержень, я заскользила по нему вверх и вниз.

– Так хорошо? – спросила Ценци.

– Да… ах… да… – в ответ выдохнула я.

– Подожди, я тебе кое-что покажу…

Она присела передо мню на корточки, просунула под меня руку и стала гладить мне клитор, который в этой позиции оставался не у дел. Я заплясала ещё бодрее, а отец застонал во сне.

Ценци взяла в рот мою грудь и тихонечко посасывала её. Она делала это так нежно, так чутко, что на меня тотчас же накатило. Она продолжала сосать, и я должна была вот-вот второй раз взлететь на волне блаженства, когда вдруг получила от отца полный заряд. Он выплеснул целое ведро, как будто всё выпитое вино ударило ему в член. Однако совершилось это только двумя судорожными толчками, после чего стебель его моментально съёжился и стал таким вялым, что выскользнул из меня и бессильно поник.

– Теперь перебирайся к Рудольфу, – настоятельно посоветовала Ценци, поскольку я разочарованно посетовала:

– О, господи… надо же такому случится… а на меня как раз сейчас накатило бы…

Он скользнула ко мне и там тоже взяла на себя посреднические заботы. И едва этот упругий элемент оказался во мне, как я заскакала вверх-вниз, придерживаясь при этом за Ценци и напевая ей свою неизменную песенку: «Ах… у меня подкатывает… ах… у меня подкатывает…»

Рудольф скрипел зубами и сопел, однако не просыпался, настолько сковал его хмель и таким глубоким был его сон.

– У меня подкатывает… Ценци… у меня подкатывает, – рефреном охала я.

Она улыбнулась и заметила:

– С Рудольфом у любого подкатит.

Я крепко держалась за её гладкие острые груди, поигрывая ими. Я не могла удержаться от этого, даже не отдавая себе ясно отчёта, почему. Однако игра несказанно усиливала моё блаженство, и я поступила так, чтобы последствия накатившей волны продолжались подольше

– Всё, кончила… – вздохнула я, – пусти-ка теперь меня…

– Оставайся на нём, – приказала она, – прежде должен непременно брызнуть Рудольф.

И она заставила меня натирать ему жезл и трудиться над его водомётом, пока не произошло извержение. Его струя ударила вверх мощным фонтаном, и я предоставила ему возможность излиться в меня до последней капли. Потом мы обе, Ценци и я, устроились между спящими мужчинами и легли рядом.

Однако ночь на этом не завершилась. Ценци всё-таки снова пришла в возбуждение, она ёрзала и причитала:

– Ну, надо же… ну, надо же… теперь мне захотелось… теперь… мне захотелось…

– За чем остановка, сделай, коль хочется, – посоветовала я ей.

– Ничего не получится, – она была вне себя, – теперь у них ни за что больше не встанет.

– А ты, однако, попробуй, – подбодрила я Ценци.

Она скользнула к отцу и принялась поглаживать и растирать его. Тщетно. Она взяла его член в рот, отец продолжал лежать бесчувственным бревном, он даже во сне ничего не почувствовал, и копьё его было траурно опущено вниз.

– Ничего не выходит, – посетовала Ценци и повернулась к Рудольфу. Но и у того ружьё уже выстрелило, и курок больше не взводился, сколько бы Ценци ни старалась. В конце концов, она взяла его в рот, однако, едва успев сделать пару сосательных движений, внезапно закашлялась и начала сглатывать.

– Он брызгает, он брызгает, – в отчаянии воскликнула она, направляя при этом вверх его шланг, из которого вялой струйкой вытекала сперма. Ценци в сердцах сплюнула и повернулась ко мне.

– О, боже… о, боже… ну что же мне делать, – в отчаянии жаловалась она, – это лизание и брызганье только ещё больше распаляют во мне сладострастие.

Я засмеялась.

– Тебе хорошо смеяться… – сердито проворчала она, – ты своё уже сполна получила… какая же я дура.

Я рассмеялась ещё заливистей.

– Ну что же мне делать? – в отчаянии повторила она, беспокойно ворочаясь с боку на бок. Потом вдруг потянула мою руку к себе и спрятала её между ног.

– Сделай мне это, – попросила она.

– Как же я могу тебе это сделать?

– Знаешь… так… давай… я ужасно хочу сношаться… давай…

Она улеглась на спину:

– Ложись на меня…

Я сделала, как она попросила, и Ценци сначала потёрлась своей плюшкой о мою. Потом я должна была просунуть между ними руку, и водила по её трещине пальцем, так словно это был настоящий хвост.

Она змеёй извивалась подо мной:

– Ах… да-а… так хорошо… засунь палец внутрь…

Она схватила мои груди, свисавшие над ней, и с ласковым усердием принялась трепать их, а я свободной рукой играла её грудями.

Наконец она вскрикнула:

– На меня накатывает… на меня накатывает…

Я ввернула палец на всю возможную глубину и почувствовала, с какой жаждой смыкалась её неутолимая муфта. Ценци отпустила мою грудь, притиснула мою голову, крепко при этом обняв, к своим титькам и не шевелилась до тех пор, пока я не взяла в рот её налитые остренькие соски. Меня привлекала эта игра. Я сосала её свежие груди и всверливалась пальцем в её нутряное пространство до тех пор, пока буря её не улеглась и она, глубоко и протяжно дыша, обессилено и утолённо не вытянулась на простыне. Потом мы заснули.

С этой ночи мы действительно подружились, и нередко случалось так, что я точно мужчина набрасывалась на неё, извлекала её грудь на свет божий и играла ею.

На следующий день все мы проспали до позднего утра. Отец не пошёл на работу, и из шорной мастерской прибежал встревоженный Лоренц узнать, что стряслось.

– Ничего, – сказал отец, – я приболел.

Лоренц удалился, не удостоив никого из нас даже взглядом.

Попойки повторялись, и повторялось то, что Ценци приводила домой какого-нибудь мужчину. Рудольф даже не собирался искать себе новое место работы.

Однажды, когда Ценци опять пришла не одна, мы по голосу мужчины поняли, что он был, похоже, очень пожилым.

Ценци засмеялась:

– Ух, какой у вас маленький корешок…

Пожилой мужчина сказал:

– Это не беда… когда он взбодрится, то становится гораздо больше…

Через некоторое время Ценци воскликнула:

– Однако он всё никак не встаёт…

Пожилой мужчина пробормотал:

– Только придётся чуть дольше подождать… он непременно встанет.

Через какое-то время Ценци очень тихо сказала:

– Я больше не могу… у меня рука уже устала…

Пожилой мужчина ответил:

– Это не беда… возьми-ка теперь в рот…

Ценци спросила:

– А сколько вы мне тогда дадите?

Пожилой мужчина задумался:

– Сколько я дам тебе? Ну, скажем… я дам тебе десять гульденов… но только возьми в рот…

Рудольф, заслышав такое, стукнул себя кулаком по ладони:

– Боже правый, вот так дела! – пробормотал он, а я насмерть перепугалась таких огромных денег.

Прошло много времени, пока Ценци, наконец, не сказала:

– Вот, он уже стоит… теперь идите сюда.

Мы услышали, как они упали на постель. Однако буквально через минуту Ценци расхохоталась:

– Да он же опять не стоит…

Пожилой мужчина что-то пробормотал, они долго ворочались в постели, затем Ценци прорвало:

– Ах… ах… да… так… это здорово… здорово… да… дальше… быстрее…

Рудольф, обернувшись ко мне, заметил:

– Сейчас он лижет её.

Потом Ценци крикнула:

– Идите сюда, он стоит снова…

Они вновь принялись ворочаться. И Ценци засмеялась:

– Ну вот, он опять размяк.

Пожилой мужчина сердито сказал:

– Это неправда… ты только вставь его внутрь…

Кровать заскрипела, а Ценци сказала:

– Да вы же не вставили вовсе…

Пожилой мужчина вспылил:

– Не торопи меня! Я ещё войду…

Кровать продолжала скрипеть и скрипеть. Ценци глубоко выдохнула и крикнула:

– Так… наконец-то… вот сейчас… да… хорошо ведь трахаться… хорошо… а?.. Уже кончено…

До нашего слуха донеслось, как они снова расхаживали по кухне и перешёптывались. Потом входная дверь скрипнула, Ценци крикнула: «Целую ручку» и сразу после этого вбежала в комнату. Она была в рубашке и с зажатой в ладони монетой в десять гульденов. С восторгом она вручила её Рудольфу.

Вечером, естественно, опять состоялась основательная загрузка. Мы все упились в стельку, и я уже не помню, чем мы все потом занимались. На следующий день мой отец снова проспал на работу, и поскольку теперь его прогулы приняли хронический характер, то его в один прекрасный день просто вытурили с предприятия.

Он пришёл домой ругаясь и проклиная всё на белом свете, однако Рудольф утешил его:

– Не горюй, ты скоро снова найдёшь работу.

Они давно уже перешли друг с другом на «ты». Мой отец был крайне обескуражен случившимся и всё никак не мог успокоиться.

– Выспись несколько дней, а потом пойдёшь искать себе новую работу, – порекомендовал Рудольф, – тебе только на пользу пойдёт, если ты как следует отоспишься.

Таким образом, мой отец начал отсыпаться. Он до полудня валялся в постели, резался в карты с Рудольфом и коротал время, попеременно играя то моими грудями, то грудями Ценци. При этом он употреблял меня чуть ли не каждую ночь, а днём нередко проделывал это и с Ценци, поскольку был постоянно под мухой.

Сидя безвылазно дома, он однажды тоже стал свидетелем того, как Ценци явилась домой с неким господином. Теперь мы втроём стояли за кухонной дверью и подслушивали, как обстряпывалось дело.

Отец был очень удивлён и вытаращил глаза, когда Ценци, наконец, вошла в комнату и вручила своему Рудольфу три гульдена.

Через несколько дней к нам наверх поднялся домоправитель и объяснил, что не намерен больше терпеть подобное. Либо мы, дескать, съезжаем с квартиры, либо Ценци прекращает водить мужиков. Домоправитель вёл себя очень вежливо и особенно любезно разговаривал с Рудольфом, а Ценци смеялась. Я полагаю, что Рудольф дал ему загодя крупную взятку, и не сомневаюсь, что Ценци разок-другой переспала с ним. Ибо в противном случае он вообще не стал бы особенно церемониться, так долго и терпеливо взирая на это хозяйство, наверняка не был бы столь учтивым и не высказывал бы сожаления по поводу означенного предписания.

Запрет исходил непосредственно от самого домовладельца.

Когда домоправитель откланялся, Рудольф забрал Ценци с собой на кухню, где между ними состоялась долгая беседа. По её завершении они уже не вернулись в комнату, а вместе улеглись на постель. И было слышно, как она пищала, лепетала и просила «ещё», доносились какие-то громкие звуки, и всё это так живо на нас подействовало, что мы с отцом, даже безо всякого вина, не раздеваясь, затеяли нашу игру.

Ценци отсутствовала теперь дома и всегда появлялась у нас только вечером, иной раз очень поздно ночью, а иной раз и вовсе на следующее утро. Если, приходя, она заставала Рудольфа в нашей комнате, то прямо при нас отдавала ему заработанные деньги, и отец ничем в такую минуту не интересовался живее, как суммой, которую она приносила.

Поскольку отныне Ценци денно и нощно отсутствовала, а, бывая дома, чаще всего спала, то теперь мне приходилось одной удовлетворять отца и Рудольфа. И порой мне случалось ночью переходить от одного к другому, если Рудольф сам не являлся прямо к нам и не укладывался в постель третьим.

Отец часто просил у Рудольфа денег взаймы и всегда получал их от него, потому что отец ничего больше не зарабатывал и, естественно, уже через пару недель столкнулся со всякого рода материальными трудностями.

Но однажды Рудольф в ответ на подобную просьбу заметил:

– А почему же Пеперль ничего не зарабатывает?

– Пеперль? – переспросил отец и поглядел на меня.

– Ну да, – продолжал Рудольф, – она вполне могла бы зарабатывать так же, как Ценци…

– Значит, она должна стать проституткой? – медленно спросил отец.

– Ах, что там… проституткой… – воскликнул Рудольф, – она и сейчас делает то же самое, что и Ценци… только ничего не получает за это… тысячи девчонок, должно быть, зарабатывают деньги подобным способом.

– Оно, конечно, верно, – промолвил отец, нерешительно уставившись в пол, – однако…

– Однако то да однако это… – Рудольф заговорил строгим тоном, – вы, вероятно, думаете, что когда девчонку пудрит её собственный отец, это лучше? Ну, вот то-то и оно. Ценци, – продолжал он, – поддерживает отношения исключительно только с утончёнными господами, с людьми заурядными она не водится. Что же вы думаете? Уж её-то я выдрессировал… и господа, которые пудрят Ценци, будут, во всяком случае, поблагороднее, нежели преподаватель катехизиса, который трахал Пеперь, да так ни разу ничего ей не заплатил. Подонок.

– Подонок, – подтвердил отец с запоздалым негодованием.

– Ну, и какой вред был бы Пепи от того, если б она сейчас что-нибудь зарабатывала? – спросил Рудольф. – Вы и без того уже достаточно долго в тяжких трудах опекали своих детей…

– Конечно, тут вы совершенно правы, – согласился мой отец.

– Вот видите… в таком случае вы только позвольте Пепи пойти с Ценци, и она каждый день будет приносить домой, по крайней мере, три гульдена… уж за это я вам ручаюсь… такая красивая девочка как она.

Я почувствовала себя польщённой, однако отец с опаской спросил:

– А полиция?

– Да какая там к чёрту полиция… – презрительно поморщился Рудольф, – разве у меня хоть один раз были неприятности с полицией из-за Ценци? Позвольте только Цеци действовать, она нигде не растеряется.

– А если всё-таки однажды… – страх не покидал моего отца.

– Ну, а если что и случится… – рассмеялся Рудольф, – тогда вы скажете, что ни о чём ровным счётом не ведали… и что девчонка сама повела себя плохо… Пепи вас не выдаст.

Таким образом, я теперь знала, что мне следует впредь остерегаться полиции. Впрочем, я всё время помалкивала, да меня никто особенно и не спрашивал. Мой отец ещё раз взвесил все «за» и «против», а потом повторил:

– Нет, мне не хотелось бы, чтобы девчонка стала проституткой…

– Но ведь об этом даже речи нет, – перебил его Рудольф, – это только на тот период, пока вы снова не найдёте себе работу, а потом Пепи может ведь вернуться к нормальному образу жизни…

Эта логика убедила моего отца, и Рудольфу удалось окончательно склонить его на свою сторону, добавив:

– Я ведь тоже позволяю сношать Ценци лишь потому, что сейчас безработный. Как только я снова найду место, она опять станет порядочной.

На следующий день я отправилась с Ценци. Вопрос был решён, и таким образом ступила я на свою стезю. Мы пошли в центр города, на Грабен, площадь святого Стефана, Кернтнер-штрассе и так далее. Стояло лето, было жарко, и мы оделись только в лёгкие блузки. К тому же Ценци ещё дома научила меня опускать рубашку до пояса, так что грудь под одеждой была у меня обнажённой.

Ценци вела себя очень умело и по дороге смеялась, глядя всем мужчинам в лицо. Мне же не сразу удалось освоиться с этим, потому что я стеснялась, но зато я серьёзно смотрела им в глаза, и этого было достаточно. На Шёнлатерн-гассе располагался старый мрачный дом с узким тёмным подъездом. Туда-то и привела меня Ценци. Миновав ворота, мы оказались перед какой-то дверью. Ценци постучала, и нам открыла безобразная старая женщина. Мы оказались в кухне, где разглядеть что-либо не представлялось возможным. Из нее мы прошли в кабинет, где точно так же не было света.

– Моя подруга тоже пришла со мной, – сказала Ценци.

Старуха испытующе оглядела меня и спросила:

– Вам уже четырнадцать лет исполнилось?

– Уже давно, – солгала за меня Ценци, – она просто выглядит ещё чуточку маленькой.

– Вы, верно, знаете… – сказала старуха, обращаясь ко мне, – за каждый визит вы платите мне один гульден… но вы никогда не должны приходить ко мне в восемь часов вечера…

Мы снова вышли на свежий воздух. Ценци давала мне советы, и главными из них были: внимательно следить за полицейскими и требовать с господ деньги ещё до того, как разрешишь им собою пользоваться.

Когда мы снова оказались на Грабене, Ценци подтолкнула меня локтем:

– Вот смотри… он нам подходит…

Впереди нас двигался крупного телосложения очень аристократично одетый мужчина с чёрной бородкой. Он обернулся на нас и смерил меня оценивающим взглядом. Затем замедлил шаги и пропустил нас вперёд.

На углу Доротея-гассе Ценци затащила меня в узкую боковую улочку:

– Давай-ка, – прошептала она, – сейчас свернём…

Ценци обернулась. Господин стоял на углу и смотрел нам вслед. Мы остановились, и Ценци сделала ему знак головой. Тогда он двинулся в нашу сторону.

– Пройдём дальше, – поманила она меня, – здесь, на улице, он с нами не заговорит.

Она быстро увлекла меня в ближайшую подворотню, там мы и дожидались.

– Всегда сюда приходи, – посоветовала мне Ценци, – когда окажешься на Грабене или на Кернтнер-штрассе… здесь никто не живёт…

Между тем господин приблизился к нам вплотную. Ценци встретила его улыбкой, однако он сделал шаг ко мне.

– Ну, что же случилось? – сказал он.

– Ничего, – ответила ему я.

А Ценци спросила:

– Не желаете ли пойти с нами… неподалеку живёт одна женщина… мы там снимаем комнату.

– Нет, – прошептал он, – у меня нет времени.

– Мы могли бы пойти по ступенькам сюда наверх… здесь никто не живёт.

– Хочешь? – спросил он меня.

Я с искренним восхищением рассматривала его, ибо он выглядел таким изысканным, гораздо изысканнее мужчин, которых мне до сих пор приходилось видеть в своём окружении. В руке он держал красивую трость с серебряной рукояткой, а шею его обвивала тонкой работы золотая цепочка от часов.

Мы вошли в дом и поднялись по лестнице, которая была очень широкой и только наполовину тёмной, и остановились на площадке.

– Я постою на стреме… – сказала Ценци и заняла позицию в некотором отдалении от нас.

Изысканный господин потрогал меня за груди и удовлетворённо улыбнулся:

– Приоткрой-ка немного.

Он просунул ладонь в образованную мною брешь и очень обрадовался, найдя мою грудь голой. Я с почтительным удовольствием заметила, что ладонь у него была очень мягкой и нежной, такой же нежной, как моя собственная кожа.

– В таком случае приступим, – произнёс он, и дыхание его участилось.

Он расстегнул ширинку, и в руке у меня оказался его ритуальный жезл, который был таким белым и нежным, но при этом таким крепким и прямым, точно восковая свеча. И головная часть его тоже была острой и нежной.

Я прислонилась к стене и подняла юбки, поскольку решила, что он намерен сношать меня стоя. Однако он отклонил мою готовность:

– Оставь это, – заявил он, – я не рискну здесь… поиграй лучше, и позволь мне поиграть.

Тогда я начала полировать ему пенис, тогда как сам он в это время бродил рукой у меня под блузкой, заставляя своим поглаживанием расцветать то одну, то другую малинку.

При этом он шептал мне:

– Так хорошо… больше вверх… быстрее… сейчас… подожди…

Он протянул мне носовой платок. Я взяла его и держала над его желудем. Тут ноги у него задрожали, его ружье у меня в руке начало конвульсивно пульсировать, и наконец выстрелило. Я протёрла свою руку также его платком, поскольку часть заряда угодила и на неё. Когда я возвращала ему платок, он сунул мне два гульдена. Затем быстро спустился по лестнице, больше не оглядываясь на нас.

Мы с Ценци ещё какое-то время оставались на лестнице, потом тоже выскользнули из дома. И я была совершенно счастлива. Два гульдена, заработанные буквально за две минуты. И с такой лёгкостью! Каких таких особенных трудов мне это стоило? При этом я была так расположена к этому элегантному господину, пришла от него в такое глубокое восхищение и испытывала к нему такое неподдельное уважение, что готова была бы, наверно, вообще отказаться от его денег.

На площади святого Стефана со мной заговорил пожилой мужчина. Сначала я испугалась, но Ценци толкнула меня в бок, и тогда на его вопрос «Могу ли я пойти к тебе?» я ответила однозначным «Да».

Он приказал мне:

– Иди вперёд… я пойду следом.

Я и глазом не успела моргнуть, как Ценци испарилась куда-то, и мне пришлось самой отыскивать дорогу к дому на Шёнлатерн-гассе. Женщина отворила нам дверь, и мы остались наедине в кабинете.

– Раздевайся… – сказал пожилой мужчина.

Складывая платье, я смогла разглядеть его гладко выбритое лицо, беззубый рот и редкие светлые волосы. При этом он был очень тощим, руки у него тряслись, и, вообще, он показался мне совершенно дряхлым.

Он уселся на кожаный диван и смотрел на меня. Когда я обнажилась, он поманил меня к себе. Мне пришлось встать перед ним, и он меня разглядывал, не прикасаясь ко мне. Поэтому я решила, что начать следует мне самой, и собралась, было, расстегнуть ему брюки. Однако он быстро ударил меня по пальцам, так что я испугалась.

– Погоди… – тонким голосом сказал он, – подожди, пока я сам не скажу тебе… и стой спокойно.

Таким образом, я тихо стояла перед ним, а он глядел на меня.

Наконец он взял свою трость и стал водить ею по моей груди. Она была бамбуковой с набалдашником из слоновой кости, и очень прохладно и гладко скользила по коже. В заключение он вставил мне её снизу и, протиснув сквозь мои крепко сомкнутые ноги, раздвинул их.

– Теперь иди сюда, – приказал он мне и растянулся на диване. Я хотела прилечь к нему, однако он снова оттолкнул меня с такой поспешностью, что я опять испугалась.

– Оставайся в ногах, – проворчал он.

Мне не оставалось ничего другого, как стоя расстегнуть ему брюки, и вынуть его старый, безвольно поникший член, на котором было столько морщин, сколько часов в году, и который стал таким маленьким, что походил на сточенный карандашик. Этот лоскуток кожи я начала растирать между пальцами и подумала, что никогда уже не слеплю из него устойчивую фигуру. При этом на память мне пришёл старик, который недавно побывал у Ценци и доставил ей столько хлопот, однако макаронина под моими руками мало-помалу становилась всё твёрже, мясистее, а морщины на ней разгладились, как разглаживается под горячим утюгом мятая суконка.

– Делай минет! – скомандовал он почему-то гневно.

– Я не поняла этого выражения и пустилась полировать клиента ещё усерднее.

– Делай минет! – с раздражённой резкостью повторил он.

А когда я и теперь не выполнила его приказание, он пронзительно закричал на меня:

– Чёрт побери, возьми же его, наконец! Ты что не понимаешь? Делай минет!

– Прошу прощения, милостивый господин, – нерешительно проговорила я, – но я не знаю, что такое минет…

Он не нашёл в подобном признании ничего смешного, а брюзгливо проворчал:

– Ты должна взять его в рот… тупая башка.

Я сделала то, что мне было велено, и прилежно как никогда принялась за работу, потому что испытывала страх перед пожилым господином, хотя в положительный исход этих трудов мне как-то верилось мало. Но каково же было моё удивление, когда его смычок мощно натянулся, стоило лишь мне слегка провести по нему языком. Он поднимался и поднимался всё выше. Мой рот вскоре уже не вмещал его. И когда – в ответ на его грубое «прекрати!» – я отодвинула голову, предоставив ему свободу, убойный таран со всего маху отпружинил к его по животу.

– Теперь сношаться! – картаво крикнул он, – скорее… сношаться… что ты медлишь… ты уже должна быть наверху.

Он остался лежать на спине, и мне, благодаря предварительным тренировкам, было не так трудно догадаться, чего ему хочется.

Я забралась на него и постаралась только наполовину разместить у себя квартиранта, которого он мне предложил.

Я хотела склониться над ним, чтобы держаться покрепче и чтобы приблизить к нему грудь. Однако он оттолкнул меня и прорычал:

– Сидеть прямо!

Таким образом, мне пришлось сидеть прямо и опираться на спинку дивана, если я не собиралась запускать в себя его клин глубже, чем то мне было приятно.

Он начал приподнимать меня своими ударами, нанося их быстро и мощно. И при этом он беспрестанно говорил.

– Так… уж теперь я покажу ей… слава богу… я ещё в состоянии девок выдалбливать… так… – Он взлетал всё выше и выше. – Не нужно было ей допускать, чтобы её другие трахали так… потому что у неё, видите ли, старый муж… а коли она позволяет себе это… я это тоже делаю… так… так…

Он говорил ещё много чего подобного, пока, вдруг тяжело задышав, не обмяк подо мной, совершенно затихнув и больше не двигаясь. Я решила принести ему бокал вина и побежала, как мне подсказала старая женщина, в питейное заведение, находившееся на месте нынешнего «Кёллнерхофа». Когда я воротилась обратно, он лежал точно мёртвый и не шевелился. Я ужасно перепугалась. Позвала старуху, которая попрыскала на него водой и успокоила меня. Она, оказывается, его знала.

– С ним всегда такое случается… но он скоро снова очухается… – заметила она. И верно, мужчина резко сел, с диким видом огляделся по сторонам и, получив от меня бокал вина, одним глотком осушил его до дна.

Это, видимо, привело его в чувство, он тотчас же вскочил на ноги, злобно посмотрел на меня и, уходя, дал мне пять гульденов. Я почувствовала себя богачкой и от радости заскакала по комнате. Теперь только я осознала, что могу добывать деньги своей раковиной, и решила никогда её впредь не раздаривать.

В тот момент, когда я собиралась снова выйти на улицу, появилась Ценци в сопровождении высокого молодого человека; и когда мы столкнулись с ней в кухне, она торопливо шепнула мне:

– Задержись ещё ненадолго… не уходи…

Дверь кабинета за обоими затворилась, и через некоторое время я услышала, как Ценци спросила:

– Может, мне свою подругу позвать?

Молодой человек ответил тонким, дрожащим голосом:

– Да, я очень прошу вас, сделайте это, пожалуйста…

Ценци выбежала из комнаты и пригласила меня:

– Заходи к нам, – сказала она, – он берёт нас обоих, и много платит… С ним будет одна потеха, вот увидишь… но только ты делай всё, что я тебе скажу.

Когда мы вошли в кабинет, молодой человек поднялся с дивана. Он был очень бледным и худощавым, с иссиня-чёрной бородкой, отчего казался ещё бледнее, и с чёрными, печальными глазами.

Он поклонился мне до земли, когда Ценци меня представила:

– Это моя подруга Жозефина…

Я подивилась серьёзности тона, с которым она произнесла эти слова; но ещё больше я изумилась, когда молодой человек взял мою руку и поцеловал её. Я от смущения захихикала и решила, было, что он разыгрывает со мной шутку. Однако Ценци подтолкнула меня локтем и прошипела:

– Не смейся… сохраняй серьёзность…

Поцеловав руку, молодой человек выпрямился и очень тихо, словно боясь меня, произнёс:

– Такая юная, милостивая барышня, и такая строгая…

Ценци прикрикнула на него:

– Закрой пасть…

Он испугался и, запинаясь, пролепетал:

– Простите, пожалуйста…

– Заткни варежку! – яростно повторила Ценци. – Помалкивай, пока тебя не спросят!

Я не узнавала свою подругу. Её вечно улыбающееся лицо совершенно переменилось.

– Раздевайся! – повелела она ему.

– Нет, погоди, – перебил он её мягко, но не тем утрированно смиренным тоном, как прежде, а совершенно по-деловому: – Нет, погоди, до этого пока ещё не дошло…

– Что-то не так? – Ценци смущённо посмотрела на него.

– Черёд этого наступит только после вопросов… – настоятельно прошептал он.

– Ах, верно! – Она хлопнула себя ладонью по лбу.

Отступив на несколько шагов в сторону, она развернулась и с мрачным выражением лица снова двинулась к нему:

– Ты, сукин сын! – закричала она на него. – Собака ты шелудивая, ты опять посмел думать обо мне… а?

Он пробормотал, запинаясь:

– Милостивая графиня… я не мог не думать…

– Цыц, скотина, – перебила она его, – признавайся, о чём именно ты думал…

Он совершенно охрипшим голосом залепетал:

– Для милостивой графини моё сердце открытая книга… вы ведь и сами всё знаете.

– Мерзкая свинья! – с громовым негодованием обрушилась на него Ценци. – Ты думал о моём эдельвейсе… о моей груди… развратник… признавайся…

– Я признаюсь… – произнёс он почти беззвучно.

– И ты думал… сволочь… – в том же тоне продолжала она, – как будешь лежать на мне… так? Паршивец… и как я раздвину ноги, и ты вставишь в меня свой дрын… мошенник… ты представлял, будто пудришь меня… похабник… и играешь моими титьками… ты будешь признаваться… жалкий обманщик?

Он молитвенно сложил ладони:

– Да, милостивая графиня… я признаюсь… я во всём признаюсь…

– И тебе не стыдно перед принцессой?

Ценци вытянутой рукой указала на меня. Я настолько обалдела от всего увиденного и услышанного, что даже совершенно не обратила внимания на то, что Ценци назвала меня принцессой.

– Да, мне очень перед ней стыдно… – едва слышно воскликнул он и воздел руки ко мне.

– На колени! – приказала Ценци.

Он тотчас же бросился на колени:

– Прошу вас, милостивая графиня, извинить меня, – страстно взмолился он и, обернувшись в мою сторону, попросил: – И вас, высокородная принцесса, я тоже умоляю простить меня…

– Нет! – прошипела Ценци. – Никакого прощения… сперва наказание…

Лицо его покрылось нежным румянцем.

– Конечно… – быстро пролепетал он, – сперва наказание…

– Раздевайся! – крикнула Ценци.

Поднявшись, он тотчас же скинул с себя всю одежду и голым встал перед нами. Тело у него было чрезвычайно белым и нежным. Он стоял, трепеща, с поникшей головой, и исподлобья глядел на Ценци как побитый пёс.

Потом по её указанию он послушно занял место между диваном и расположенным рядом с ним шкафом.

Ценци начала раздеваться, и по её сигналу я сделала то же самое.

– Ну, погоди же… пройдоха… – приговаривала она при этом. – Ты нас увидишь… всё увидишь… но ничего не получишь… ты имеешь право только смотреть на меня и принцессу… но не прикасаться к нам…

Она голая подступила к нему с высоко поднятой грудью и откинутой назад головой, глаза её метали искры, губы её трепетали. Она и сама уже пришла в крайнее возбуждение.

Она потёрлась грудями о его тело, затем потёрлась своим лоном о его член. Потом должна была подойти я и сделать то же самое. Он печально взирал на нас, безвольно опустив руки, и не шевелился. По мне точно электрическая искра пробежала, когда я коснулась грудями его груди. Тело у него было обжигающе горячим как пламя и на ощупь нежным как бархат. И когда я тёрлась о его волосы венериным бугорком, то заметила, что копьё его уныло свисает вниз.

«Что, собственно говоря, означает весь этот спектакль, – подумала я про себя, – когда он, наконец, закончится, чтобы молодой человек начал сношать нас?» Потому что во мне уже вовсю бушевала похоть.

Ценци оттащила меня от него:

– Сейчас последует наказание… свинья ты эдакая… – грозно посулила она.

Он следил за её действиями жадным взглядом. Она подошла к шкафу и достала сверху две розги.

– Тебе известно, что это такое, дьявол проклятый? – спросила она, взмахнув в воздухе розгами.

– Да, мне известно, милостивая графиня… – сглотнув комок в горле, воскликнул он.

– Ты знаешь, что сейчас произойдёт… ты, выродок?

– Сейчас последует наказание, милостивая графиня, – тяжело дыша, откликнулся он. – Пожалуйста, накажите меня, графиня… я это заслужил… и вы тоже, высокородная принцесса… – обратился он ко мне, – вы тоже накажите меня…

Ценци подала мне одну розгу:

– Бей покрепче, – скороговоркой прошептала она. – Покрепче.

– А ну, выползай из угла… ты, преступник!.. – набросилась она на него.

Молодой человек приблизился к ней.

Бац! И она мгновенно нанесла ему розгой по груди такой удар, что видна стала широкая полоса, похожая на алую ленту. Он вздрогнул, и я увидела, как его копьё одним рывком выпрямилось.

– Ты это чувствуешь… мерзавец, разбойник, пиздолиз… негодяй… остолоп… засранец… бродяга… ты это чувствуешь?

Ценци продолжала бить, не задумываясь, и каждый удар её сопровождался новой оскорбительной кличкой, и с каждым ударом грудь и живот у него становились всё красней и красней.

– Да… я чувствую это… милостивая графиня… – хрипел он голосом умирающего, – и благодарю… за наказание… благодарю… сильнее… пожалуйста… карайте меня сильнее… Но и принцесса тоже… почему меня не карает принцесса?

– Секи! – крикнула мне Ценци и замахнулась на меня розгой. Я испугалась и легонько ударила его по спине. Его кожа дернулась, однако он жалобно заскулил:

– Ах, я прошу высокородную принцессу… она не желает меня наказывать… я ничего совершенно не чувствую… я прошу, принцесса… я знаю… что я недостоин… но я прошу наказать меня… наказать суровее…

Я приложилась сильнее и заметила, что мне это доставило удовольствие.

– Благодарю… благодарю… благодарю… – лепетал он.

– Заткни глотку! – скомандовала Ценци. – Или я все потроха из тебя вышибу.

Теперь мы наносили удары в такт. Ценци спереди по его груди и бёдрам, а я сзади по спине и заднице, которая вскоре изрядно покраснела. И чем больше мы колотили, тем возбуждённее становились сами, тем больше радости это нам доставляло, и тем метче мы целились.

Он, дрожа, стоял перед нами и произносил:

– Извините меня… извините меня… я больше никогда не буду… думать… о ваших красивых титьках… нет… ах… ах… прошу прощения, принцесса… ваши груди так прелестно упруги… но я больше не буду этого делать… о… какая мука… какая боль… я больше не буду думать о вашей бонбоньерке… графиня… я мечтал о том, как разорву вашу девственную плеву… милостивая графиня… но я знаю… мне это не позволено… и вы, принцесса… я воображал себе, как сношаю вас… но я знаю… что такого не может быть… прошу прощения…

– На колени! – приказала Ценци.

Он с готовностью бросился на колени:

– Вот… я лежу перед вами… во прахе… боготворимая… растопчите меня… я умру… в смирении…

– Ты должен целовать мне ноги. Сукин сын… – прорычала Ценци.

Я прекратила наносить удары. Он склонился до земли и покрыл её ноги страстными поцелуями. При этом Ценци так стеганула его по торчащему вверх заду, что розга просвистела в воздухе.

Он застонал и забулькал:

– Ах, графиня… у ваших ног… ваш пёс… ваш раб…

– Целуй мне влагалище… ты его оскорбил! – повелела Ценци ему.

Он выпрямился на коленях и погрузил лицо в лоно Ценци.

– Мразь… каторжанин… карманник… висельник… босяк… – поносила она его, охаживая при этом по плечам розгой.

– Не позволит ли… мне… и принцесса?..

– Сначала хорошо попроси… – велела Ценци.

Он повернулся ко мне, стоя на коленях, умоляюще сложил ладони и прошептал:

– Прошу вас… прошу вас… высокородная принцесса…

– Послужи красиво… – потребовала Ценци.

Он принялся служить точно собачонка, и у меня при виде этой картины едва не сорвался с губ внезапный смех, но одного взгляда Ценци оказалось достаточно, чтобы он умер, так и не родившись.

– Теперь пошёл к ней… – приказала она и нанесла ему для убедительности ещё один удар.

Он на коленях подполз ко мне.

Когда он коснулся поцелуями моих ног, и я ощутила на своей коже печать его горячих губ, озноб пронизал меня до самой раковины, и я так забарабанила розгой по его заду, выставившемуся кверху, как будто он был деревянным. Маленькие, ярко-красные капельки крови проступили на его посиневшей коже. Я продолжала лупить, подстёгиваемая щекотанием его губ.

– Высокородная принцесса… – прошептал он, – никогда больше гнусность, заложенная во мне… не должна… оскорбить вас… наказывайте меня… о, принцесса… вы жестокая… жестокая… но справедливая… я охотно страдаю… потому что заслужил это.

– Взять мохнатку… – крикнула ему Ценци.

Он выпрямился и прижался лицом к моему лобку. Его губы целовали каждую точечку, и каждый поцелуй пронзал меня в самое сердце, ибо во мне не осталось больше никаких других мыслей, кроме как быть опрокинутой и по всем правилам обработанной. Когда он опустил голову и добрался до моей раковины, я немного раздвинула ноги, чтобы облегчить ему доступ к внутренним лакомствам. Однако он только целовал губами. Языком он ничего не предпринимал. И эти горячие поцелуи распаляли во мне сладострастие гораздо сильнее, чем, если бы он лизал меня. Я прекратила бить, потому что целиком сосредоточилась на себе самой.

Внезапно он оставил меня. К нему подошла Ценци.

– Встать! – приказала она. Он поднялся на ноги.

– Положите… прошу вас… милостивая графиня… положите конец, пожалуйста, моей муке… жестокая… – взмолился он, обращаясь к ней.

– Хорошо, – ответила та с готовностью, – я сделаю это. Итак, кто будет первой? Принцесса или я?

– Принцесса… – попросил он, – если только она согласна проявить ко мне милосердие… принцесса.

– В таком случае, смотри сюда, – наставила меня Ценци, – ты берёшь его торбу вот так… – Она встала перед ним и взяла в руку мошонку, – и затем крепко сжимаешь её… но не яйца, а здесь… – она показала мне то место выше яичек, где можно было перехватить и запереть всю мошонку, – а другой рукой колотишь его по ногам и по ляжкам, куда придётся.

Я последовала её совету. Молодой человек стоял прямо, скрестив руки на груди, и я левой рукой крепко взяла его торбу и с такой силой перетянула, что мне стало больно пальцам.

Его штуцер ещё туже поднялся вверх и теперь раскачивался из стороны в сторону, точно камыш на ветру.

Другой рукой я принялась лупцевать его, а сзади его как бешенная обрабатывала Ценци. Удары её сыпались градом, и при каждом ударе его зад подавался вперёд и сообщал толчок штуцеру.

Молодой человек тем временем всхлипывал, кричал и лепетал что-то, а потом вдруг внезапно изверг из себя сперму. Произошло это столь непредвиденно, что белый сок угодил мне прямо в лицо.

– О, принцесса, – воскликнул при этом он, – о, милостивая графиня…

Ценци прекратила истязать его зад, когда увидела, что он брызнул. Но когда из него были выбиты последние капли, она отбросила розгу в сторону и пошла к дивану, чтобы присесть. Я, как была на корточках, осталась сидеть на полу, вытерла лицо и следила за тем, что же он теперь будет делать.

Я всё ещё надеялась, что этот странный человек начнет сношать меня или Ценци. Он же какое-то время неподвижно стоял на месте, целиком погрузившись в себя, затем собрался с силами и принялся одеваться. Торопливо, не глядя на нас, робко, с усталым и печальным выражением лица. Собравшись, он отошёл в дальний угол комнаты, где стоял шаткий стул, недолго повозился там с чем-то и потом форменным образом вылетел из кабинета, даже не удостоив нас взглядом.

Едва дверь за ним захлопнулась, как Ценци вскочила с дивана и одним прыжком оказалась в заветном углу. Там на стуле лежали два золотых червонца. Она схватила их, в каждой руке по одному и подняла высоко над собой, заплясала с ними по комнате и, в завершение, вручила один из них мне.

– Что? Ну, разве не здорово? – спросила она, и я, совершенно ошеломлённая, целиком и полностью согласилась с её мнением.

В самом начале второй половины дня за мной следом увязался мужчина в бархатном костюме. Внешне он походил на итальянца, у него были чёрные глаза, и он, как в те года было особенно модно у итальянцев и французов, носил козлиную бородку. Я свернула в боковую улочку, поскольку дело происходило на Грабене, и было только два часа пополудни. В упоминавшейся уже подворотне я подождала его. Он вошёл и в тёмном углу у ворот тотчас же взял меня за грудь, однако сделал это, скорее исследуя, нежели, собираясь поиграть ею.

– Ну, что случилось?

Так спрашивали почти все. И я сказала на это:

– Мне пойти вперёд? Здесь недалеко.

– Где? – спросил он.

– На Шёнлатерн-гассе…

– Нет, – заявил он, – я совершенно не собираюсь идти к тебе…

– Ладно, – с улыбкой сказала я, поскольку к такому развитию событий тоже была готова, – давайте останемся тут.

– Тут? – Он был удивлён.

– Конечно, не прямо тут, – успокоила я его, – а в подъезде, на лестнице… там никто не живёт… там мы можем делать всё…

Этот вариант тоже его не устроил.

– Пойдём ко мне, – предложил он.

– А далеко это? – Я выказала недоверие.

– О, нет, к тому же мы доберёмся туда с комфортом.

– Сколько я получу? – поинтересовалась я.

– Не беспокойся, – величественно ответил он, – тебе будет щедро заплачено… – И поскольку я всё ещё колебалась, он добавил: – Так хорошо, как никогда, я плачу лучше любого другого.

Он импонировал мне и внушал доверие:

– Ладно, – сказала я, – однако деньги вы должны дать мне вперёд.

– Дома, – твёрдо произнёс он, – ты получишь свои деньги дома, как только мы войдём в дверь.

Мы вместе покинули подворотню и прошли несколько улочек. Здесь он подозвал лёгкую комфортабельную коляску, запряженную одной лошадью. Мы уселись в неё, а когда тронулись с места, он спросил:

– Ты, верно, думаешь, что я собираюсь тебя сношать?

Я кокетливо улыбнулась ему:

– А что же ещё?

– Нет, мне нужно нечто совершенно иное… – таинственно произнёс он.

Я снова не сдержала улыбку, мне хотелось показать себя смышленой:

– Ага… уже понимаю, – сказала я.

– Ну, и что же тогда? – поддразнил он.

– Наверное, в рот? – предположила я.

– Нет, – засмеялся он. – Так что же, как ты думаешь?

– Сзади? – продолжала угадывать я.

Он отрицательно покачал головой.

Я решила, что он потребует, чтобы с ними обошлись так же, как с молодым человеком, которого мы высекли розгами.

– Может, вы захотите, чтобы вас били? – попыталась ещё раз угадать я.

– Боже правый, ну и хорошо же ты во всём этом разбираешься, – воскликнул он и добавил: – нет, и не это тоже.

– Нет? Тогда я не знаю… – сдалась я.

– Я собираюсь тебя фотографировать, – сказал он.

– Фото?..

– Да, фотографировать обнажённой, во всевозможных позах.

Я рассмеялась. Меня ещё никогда не фотографировали, и я решила, что получу потом свои красивые снимки.

Мы приехали к нему. Он жил в новом загородном доме, затерянном в глубине старинного сада. Вдоль улицы тянулся доходный дом, потом мы пересекли двор и через старинный сад подошли к небольшому особняку, состоявшему из нескольких комнат и ателье.

Нас встретила невысокая полная женщина со светло-русыми волосами. Её коренастая фигура выглядела в красном домашнем халате ещё крупнее. Глаза у неё, как мне показалось, были подрисованы углем. Она приветливо взглянула на меня и произнесла:

– Она как раз то, что надо…

Фотограф сказал:

– Не будем терять ни минуты, чтобы использовать свет.

Она спросила:

– Нужно ли мне привести Альберта?

Он ответил:

– Ну, разумеется, без него у нас ничего не получится.

Она собралась, было, уйти, однако он удержал её:

– Погоди, я сам приведу его. А вы тем временем лучше-ка приготовьтесь.

С этими словами он опять удалился через сад. А женщина поглядела ему вслед и промолвила:

– Он опять боится, что одной мне с Альбертом не справиться.

Затем она проводила меня в дом, прямо в ателье, которое произвело на меня сильное впечатление стеклянным потолком и высокими окнами. Она отворила потайную дверь, скрытую обоями, после чего отодвинула в сторону спрятанный за ней шкаф. И через образовавшийся проход мы попали в небольшую комнатку, свет в которую проникал сквозь единственное окно.

– Раздевайтесь, пожалуйста, – сказала она мне.

К моему удивлению сама она тоже начала снимать домашний халат.

– Вам следует раздеться почти полностью, – заявила она, – вы можете оставить только чулки и туфли.

Она стояла передо мной в рубашке и ждала, пока я не оголилась. Затем подошла вплотную и придирчиво меня оглядела.

– Сколько же тебе лет? – Она вдруг заговорила со мною на «ты». – Четырнадцать?..

– Ещё нет, – сообщила я.

– Мой муж уже рассказал тебе, что он собирается с тобой делать?

– Да.

– Ну, хорошо, – произнесла она и сняла рубашку. – А остальное ты увидишь позднее.

– Вас он тоже будет фотографировать? – удивлённо спросила я.

Она рассмеялась:

– Естественно… до сих пор он вообще только меня одну и фотографировал, потому что мы сюда ещё ни одну другую бабу не приводили. Во-первых, это крайне рискованно, а, во-вторых, все они слишком дороги…

– Сколько же мне заплатят? – полюбопытствовала я.

– Не беспокойся… – обнадёжила она меня, – ты останешься довольна.

Её добродушно-приветливый тон пришёлся мне по душе.

– Я вовсе не беспокоюсь, – с улыбкой сказала я.

– Он наверняка предпочёл бы подобрать себе какую-нибудь другую, – словоохотливо продолжала она рассказывать, – но у него есть заказ, для выполнения которого ему нужна молодая девица, как ты…

– Но ведь и вы ещё тоже молоды…

Я намеренно сделала ей этот комплимент.

– О, да… – засмеялась она, – вот смотри… такая большая грудь, да и стоит ещё достаточно туго, что скажешь?

Она взяла свои груди и покачала их на ладонях. Они были широкими и крепкими, и так сильно расходились в стороны, что казалось возможным увидеть обе малины с двух сторон со спины, если конечно кому-нибудь пришло бы в голову разглядывать их оттуда.

– Очень красивые… – с похвалой отозвалась я.

– Ты только потрогай… – пригласила она меня.

Мне пришлось взять её грудь в руку, и та действительно оказалась твёрдой и эластичной.

– Вот только живот несколько толстоват… – с сожалением сказала она.

– Совсем нет, – успокоила я её.

– И ляжки… – Она шлёпнула себя ладонью по телесам и расхохоталась. – Когда меня видит Альберт, – продолжала она, – его сразу охватывает похоть.

– Охотно этому верю…

– Однако мой муж из-за этого сердится… – засмеялась она. – Конечно, но что было бы, если бы он не пожелал у него стоять? В таком случае ему вообще невозможно было бы нас фотографировать?

После этих слов я начала смутно подозревать, что здесь, вероятно, происходило. Вскоре после этого фотограф вернулся и вызвал нас наружу. Мы вошли в ателье, и там оказался ещё один парень лет приблизительно восемнадцати. Это, должно быть, был рассыльной, конюх или нечто тому подобное. Потому что лицо у него было загорелое и обветренное, с красным, довольно крупным носом, и маленькие толстые ушки. Несмотря на стройность, в нём чувствовалась сила, и одет он был в целом неплохо. Мне, по крайней мере, он очень понравился.

Господин Капуцци, так звали фотографа, тотчас же послал паренька, в котором я распознала вызванного Альберта, в комнату для переодевания.

– Поторапливайся, – крикнул он ему вдогонку, а потом принялся рассматривать меня.

– Она совсем неплоха… – обратился он к своей жене, – как ты находишь?

– Да, – серьёзно ответила та ему, – это как раз то, что тебе нужно.

– Как, однако, ещё соски высоко расположены, – заметил он.

– Они ещё не до конца проявились… – объяснила жена.

– И еще совершенно нет бёдер, – констатировал Капуцци.

– К тому же несколько маловато волос… – подсказала ему жена, указывая на мою раковину.

Впрочем, они остались мною весьма довольны, и Капуцци пообещал, что я не останусь внакладе. Он установил фотографический аппарат, сунул голову под чёрное сукно, а я с напряжённым любопытством наблюдала за его манипуляциями.

Тем временем из комнаты появился уже голый Альберт. Он улыбнулся мне, поскольку я точно заворожённая уставилась на его штык, который он нёс перед собой уже в полной боевой готовности.

Госпожа Капуцци громко рассмеялась и воскликнула:

– Он и вправду у него уже снова стоит.

Капуцци проворчал:

– Угомонись.

Альберт был прекрасного телосложения. Я залюбовалась выпуклостями его груди, подтянутым животом, сплетёнными из сплошных мускулов руками и бёдрами, и, прежде всего его толстым и прямым детородным солистом, величаво поднимавшимся вверх прямо из подбрюшных волос.

Кацуцци провозгласил:

– Итак, приступаем.

Он пододвинул на авансцену небольшую, обтянутую ковром скамью без спинки и заявил:

– Стало быть, сначала ты, Мелани, Альберт и ты – как тебя зовут? – добавил он, обратившись ко мне.

– Пеперль, – сказала я.

– Стало быть, Пеперль… вот и славненько… Альберт, ты садись в центре.

Тот сел, как ему было предложено.

– Так… теперь Мелани располагается справа от него, а Пепи помещается слева.

Мы поспешили исполнить указание.

– Так, а теперь каждая берётся рукой за член.

Мы ухватились.

– Альберт, – воскликнул Капуцци, – не сидите сиднем, вы тоже должны что-нибудь предпринять. Положите-ка обе руки каждой на плечи… замерли… один момент…

Он исчез под чёрным сукном:

– Так, – раздался из-под сукна его голос, – не шевелиться. Мелани, смотри на Альберта… ты, Пепи, тоже… а ты, Альберт, смотри вверх… возведи глаза.

Мы последовали его приказанию. От стержня Альберта, с двух сторон обхваченного нашими руками, наружу глядел только самый кончик.

– Один… два… три… четыре… пять… шесть… – отсчитывал Капуцци. – Готово.

Мы вскочили на ноги.

– Занимаем новую позицию, – приказал он.

– Какую же? – спросила жена.

– Ложись на спину, Альберт!

Альберт улёгся на узкую скамью, его ноги ниже колен свисали вниз.

– Мелани… ты встань над ним…

Жена подложила на пол справа и слева по мягкому валику, на которые и взобралась, чтобы казаться выше.

– Согнись над ним… – крикнул Капуцци.

– Мы ведь такое уже не раз делали, – заартачилась, было, Мелани.

– Делали, да не так… сейчас сама увидишь… – возразил маэстро.

Она наклонилась вперёд, опершись на руки, и её груди повисли прямо над лицом Альберта.

– Альберт, возьми груди в руки… – сказал Капуцци.

Альберт ухватил обе округлые штуковины и начал поигрывать сосками.

– Он меня опять возбуждает… – пожаловалась госпожа Капуцци.

– Альберт… – заорал фотограф, – держи руки на привязи, иначе я тебе помогу.

После этого тот спокойно держал в руках груди, однако на сей раз расшалилась Мелани, которая, покачивая телом, тёрлась сиськами о ладони Альберта.

– Вот видите, – сказал Альберт, – теперь она же сама играет…

– Мелани! – Фотограф произнёс это укоризненным голосом.

– Ну, конечно… – надулась та, – а если я теперь уже возбудилась.

– Пеперль… – обратился он ко мне, – возьми хвост Альберта и вставь его ей… только не отпускай руку.

Я схватилась за флагшток Альберта и подняла его вертикально. Другой рукой я нащупывала входное отверстие Мелани. Однако она опередила меня и, схватив затычку, сама сунула её в предназначенную для этих целей скважину.

– Ах… – вздохнула она при этом, – ах… опять сплошные мучения начинаются.

– Не так глубоко, Мелани, – предостерёг её муж, – должна быть видна рука Пеперль…

– Может быть, так? – спросила она и высоко приподняла попу, чтобы почти весь стебель Альберта, за исключением жёлудя, оказался снаружи.

– Вот так правильно, – согласился он.

– Просто беда какая-то, – воскликнула она, – так он у меня сразу выскальзывает, – и снова нахлобучила свой шлем на эту голову.

– Нет, так не пойдёт! – зарычал её муж. – Надо выше… чёрт побери…

Она нехотя приподнялась снова и сказала:

– Как изволите… однако я думаю, что так было бы просто изумительно… – и с этими словами опять нанизалась.

Муж подскочил к ней и отвесил по заднице такой шлепок, что в ушах зазвенело.

– Да ты же сношаешься, стерва… – закричал он на неё, – но меня тебе не провести…

– Это ведь тоже сношение… – ответила она раздражённо, – как только он оказывается внутри… это уже половое сношение!..

– Нет, – горячился он, – сколько раз я уже тебе втолковывал… что мы только позы снимаем… это называется «обозначить». Обозначать позволительно… но я никогда не допущу, чтобы мою жену сношал кто-нибудь посторонний.

В ту пору эта идиотская разница была очевидна и мне и всем прочим. Сегодня же, вспоминая об этом странном супруге, я не могу удержаться от улыбки.

Я сжимала гвоздь Альберта, чувствовала, как он пульсирует, и моя рука медленно скользила вдоль него вверх, пока не коснулась краёв раковины Мелани, и тогда я почувствовала, что она ежесекундно сокращает свой клапан, вследствие чего Альберт, естественно, не мог не прийти в крайнее возбуждение.

– Долго ещё это будет продолжаться? – спросила Мелани.

– Нет… смотри в объектив аппарата… улыбнись… Пепи, ты тоже… так… один… два… три… четыре… пять… готово!

Мелани соскочила с Альберта.

– Слава богу, – воскликнула она, – никаких сил нет, такое выдерживать.

Альберт продолжал неподвижно лежать на скамье.

– Теперь наоборот… Пепи наверх… – приказал фотограф.

Я заняла позицию, оставленную Мелани.

– Мелани… сейчас ты вставляешь его Пепи… – приказал муж.

– Нужно ли мне взять её за грудь?.. – спросил Альберт.

– Разумеется… ты ещё спрашиваешь? – подбодрил его фотограф.

Альберт положил мне ладони на груди. Мы улыбнулись друг другу, и он принялся поигрывать ими.

Это господина Капуцци совершенно не беспокоило.

Теперь его жена ввела мне шип.

Мы с Альбертом понимающе переглянулись друг с другом, потом он начал наносить толчки, а я покачивалась вверх-вниз, так что Мелани пришлось отодвинуть руку. Однако она не дала нам долго предаваться этому, а сразу же завистливо закричала:

– Теперь ты ничего не говоришь… почему? Сейчас тебе это не мешает? Они могут делать всё, что им вздумается…

– Спокойно, дети… – попросил нас Капуцци и принялся снова отсчитывать: – Один, два, три, четыре.

Мы вели себя смирно. Мелани снова держалась за балун Альберта, и всё в целом выглядело так, будто она оказывает нам содействие.

– Готово, – сообщил Капуцци.

Теперь мы снова взялись за старое, то есть пустились сношаться. Однако Мелани это разозлило:

– Альберт… – закричала она на него, – прекрати немедленно…

– Прекрати немедленно… – проворчал Капуцци, обращаясь ко мне. И когда это не произвело должного эффекта, сдёрнул меня вниз с насиженного места.

– Я это запрещаю, – сказал он, – вы можете заняться этим позднее… если желаете.

Он принялся компоновать новую, как он выразился, скульптурную группу.

Альберт остался лежать на скамье. Мелани опустилась перед ним на колени и взяла в рот его хвост.

– Только самую малость… – предупредил её Капуцци, – только обозначить…

Я расположилась у Альберта над головой и поднесла к его губам свою чашу наслаждений. Альберт тут же исполнил языком на моём клиторе настоящую трель, которая недвусмысленно дала мне понять, что он большой мастак в этом деле, и заставила заёрзать туда-сюда от блаженства. Но, едва отыграв короткую увертюру, он успокоился и далее только «обозначал».

Мелани составляла мне конкуренцию. По её щекам и по конвульсивному подрагиванию Альбертова стержня я видела, что она тайком ласкает языком маленькую порцию сладкого кочана, разрешённую ей мужем. Она сосредоточенно сопела и, щуря глаза, с опаской поглядывала в сторону мужа. Когда он спрятался под чёрным сукном, она мгновенно воспользовалась удобным случаем, чтобы заглотить шишку до самого основания.

Сразу после этого снова прозвучало: «Один… два…» и так далее, а затем:

– Снято!

Альберт попрощался со мной языковой трелью.

– Поменялись местами! – приказал Капуцци.

Теперь я перешла к хвосту Альберта и взяла его в рот, что называется, по самую рукоятку. Я намеренно доставила ему такую приятность, чтобы он понял, что искусством фехтования языком я владею нисколько не хуже него.

Мелани на полусогнутых ногах присела над его ртом, и по движениям Альберта я могла видеть, что он не просто «обозначает». Мелани с трудом удавалось сохранять внешнее спокойствие и не двигаться. Тем не менее, от моего внимания не ускользнуло, как сотрясались её бока, как дико она вращала глазами и как всё плотнее и плотнее опускалась на Альберта.

– Мелани, – крикнул её муж, – ты могла бы поиграть своими титьками… сделай так, будто ты собираешься поцеловать соски.

Она приподняла груди, наклонила голову и не преминула воспользоваться удобным случаем, чтобы ещё немного поёрзать туда-сюда. При этом манёвре её клитор, должно быть, выскользнул у Альберта изо рта, поскольку вдруг отчётливо раздался чмокающий звук.

Последний не ускользнул от слуха Капуцци. Он тут же подскочил к нам и раздражённо спросил:

– Альберт, мне это кажется или ты лижешь на самом деле?..

– Да нет же… – пробулькал Альберт из-под своей ноши.

– Я тебе этого не советую… – повторил Капуцци и, наклонившись, постарался разглядеть, как ведёт себя Альберт.

– Но он ничего особенного не делает, – неприветливо отреагировала Мелани.

Капуцци посмотрел ей в лицо:

– Да ты же вся трясёшься от возбуждения… – с угрозой проговорил он.

– Естественно, – согласилась она, – я всегда возбуждаюсь при этом… я же не деревянная. Побеспокойся лучше, чтобы мы поскорее закончили.

Но когда Капуцци возвращался к аппарату и прятался под чёрное покрывало, Мелани совершила несколько быстрых ёрзаний, пошушукавшись при этом со мной, и Альберт принялся отбивать языком дробь по её влагалищному барабану.

Капуцци, однако, закончил приготовления гораздо быстрее, чем она ожидала. «Один, два», – прозвучало от аппарата, и его «Снято!» отпугнуло нас друг от друга.

– Что теперь? – поинтересовалась Мелани, стоя возле скамьи с колыхающимися грудями. Она тяжело и учащённо дышала.

– Ложись ты на скамью… – сказал ей муж.

Она с готовностью исполнила указание.

– Так, – произнёс он. – Сейчас Пеперль должна сесть тебе на рот, а Альберт пусть уляжется на тебя.

– Нет, – запротестовала она, – я не желаю лизать её мохнатку.

– Тебе это совершенно незачем делать… – возразил он, – ты ведь только должна обозначить это.

– Ах, как бы там ни было… но я не хочу иметь её возле своего рта… – ответила она.

– Ну, тогда пусть Пепи ляжет на скамью… – предложил он, – а ты садись на ее рот.

Однако Мелани не хотела упустить шанс получить в себя хобот Альберта.

– Знаешь, что? – сказала она. – Пеперль могла бы поиграть моей грудью, это выглядит гораздо невиннее.

Он согласился.

Я опустилась рядом с ней на колени, взяла её грудь в обе руки и приложилась губами к малине. Я сделала то, что умела, и даже помогла ей получить маленькое удовольствие. Возбуждённая моим поцелуем, она начала подёргивать задницей вверх, и таким образом несколько раз вогнала глубоко в себя станину Альберта.

Одним прыжком Капуцци оказался возле неё и закатил ей звонкую оплеуху:

– Ты никак не можешь обойтись без сношения? Стерва ты эдакая… – заорал он на неё.

– Да я ничего ведь такого не делаю… – заверещала она.

– Ну, конечно, рассказывай, – в ярости проговорил он, – ты всегда этим занимаешься.

– Ты грубиян, ты… – жалобно всхлипнула она, – Пепи сосёт мне грудь, и поэтому я не могла так не подпрыгнуть.

– Прекрати сейчас же сосать, – приказал он мне, и, повернувшись к своей жене, продолжил ругать её дальше: – Это всё пустые отговорки… ты всегда пытаешься воспользоваться случаем, чтобы попудриться с Альбертом… уж я-то знаю…

– Отстань от меня… – забранилась она, – ничего удивительного в том, что женщина шевелится, когда ей всаживают такой толстый стержень.

– Ну-ну, – проговорил он, – ты у меня ещё попляшешь, я твой темперамент позднее быстро подровняю…

С этими словами он скрылся под своим покрывалом у аппарата. Раз-два, и сцена была снята.

– Так, – заявил он, – сейчас мне нужно в проявочную мастерскую… но обещаю тебе, если ты только посмеешь в моё отсутствие предпринять что-нибудь… я пришибу тебя.

И он удалился в соседнюю комнату.

– Господи Ииусусе, – вздохнула Мелани, – это для меня всегда какая-то пытка.

Альберт с улыбкой заметил:

– Я ничего не имел бы против, если бы мне уже сейчас позволили уйти.

– Мой милый, мой сладкий Альберт, – прошептала она, – и тебе не хотелось бы разок отпудрить меня?

– Ну, конечно, – ответил он, – я с превеликим рвением совершил бы сей подвиг… однако из этого ничего не выйдет…

– Боже мой, боже мой, – жалобно воскликнула она, обратившись ко мне, – ты представить себе не можешь, с каким удовольствием я приняла бы парня… ты не поверишь, как мне хочется, чтобы он хоть раз, один-единственный раз смог отсношать меня.

– И почему бы вам, в таком случае, этого не сделать? – удивлённо спросила я.

– Так ведь ничего не получится, – посетовала она.

– Сейчас, – предложила я, – сделайте это быстренько сейчас, пока его нет.

– Ах, господи, – отрицательно покачала она головой, – он же всё сразу увидит.

– Каким образом?

Она указала на дверь, за которой скрылся Капуцци.

– Через глазок, он оттуда всё видит.

Я только теперь заметила маленький кружок желтого стекла, вставленного в дверь.

– Такая вот ситуация, – с вздохом глубокого сожаления проговорила она, – мы уже два месяца так работаем… да, Альберт? Уже два месяца кряду я чувствую его член в руке, во рту, между грудями, во влагалище и в анальном отверстии… одним словом, повсюду… но всегда только самый кончик… всегда лишь начало… с ума можно свихнуться от этого.

Альберт согласно кивнул:

– Это неправильно… если он не хочет, чтобы я его жене что-то делал, тогда ему не следует меня и подкладывать к ней.

– Естественно, – согласилась я, – это нелепо и подло.

– Не правда ли, – заметил он. – Он позволяет разглядывать меня голышом. Он разрешает мне брать её за титьки… и её мохнатку я уже знаю так, будто шестьдесят раз её оттрахал, но я никогда не имел права до конца воспользоваться близостью… так дела не делаются.

– А как тебя вообще угораздило оказаться в этой компании? – поинтересовалась я.

Он густо покраснел и промолчал.

– Ты, верно, сам напросился на это?

– Ах, нет… – сконфуженно проговорил он.

– Ну, тогда как? – продолжала я допытываться.

– По-итальянски, – смеясь, сказала Мелани.

– То есть как это? – с любопытством спросила я.

– Придёт время, увидишь, – посулила она, – вероятно, мой муж ещё будет его фотографировать за этим занятием.

Из проявочной вышел Капуцци:

– Одна позиция оказалась испорченной, – сказал он, – её придётся повторить заново.

– Какая же?

– Последняя, это ты виновата, – проворчал он на жену, – потому что всё время дёргалась.

Она ещё раз улеглась на скамейку. Альберт ещё раз вставил ей вершок своего хвоста. Я ещё раз взяла её грудь. После того, как Капуцци крикнул «Готово!», Альберт начал без стеснения трахать Мелани. Он, правда, успел нанести только три-четыре удара, но они были настолько ожесточёнными, что Мелани под ним только взвизгнула:

– Иисус, Мария…

Подскочив к скамье, Капуцци с такой силой отшвырнул его прочь, что тот едва устоял на ногах. Однако Альберт лишь лукаво рассмеялся на это.

– Когда-нибудь я её всё-таки отсношаю, – пообещал он.

– Никогда! – в бешенстве проорал Капуцци.

Но Мелани пронзительно заверещала:

– В таком случае хотя бы сам займись… я этого больше не вынесу.

Капуцци вскипел:

– Мы здесь собрались работать… я должен кое-что подготовить… так что не сейчас… не сейчас… наберись терпения…

Мелани стала пальцами раздвигать себе щель:

– Входи… входи сейчас же… или я приглашу Альберта…

– Что глаза вылупили, пошли прочь отсюда, – властно приказал Капуцци нам с Альбертом.

Мы не заставили его повторять дважды и шмыгнули в комнату для переодевания, где, не теряя ни секунды, бросились на пол.

– Ах… – сказал Альберт, – как я рад, что ты здесь… как я рад… теперь я, по крайней мере, один раз могу потрахаться по всем правилам… ах… иди-ка сюда… теперь меня не нужно для этого приглашать… как обычно… ах… у тебя такая славная маленькая плюшечка… как это здорово… только двигайся… погоди… погоди… давай титьки… так… я поцелую твои сосочки… крепко поцелую… да…

– Я всё время с нетерпением ждала этой минуты, – воскликнула я, – это наполняет меня таким сладострастием… какие там пробы… сильнее… ах… замечательный у тебя эклер… такой длинный… и такой тёплый… крепче… да… вот так… брызгай… брызгай же… ах… как хорошо… ещё? Ах… на меня уже дважды накатило.

Закончив, мы услышали, как снаружи Капуцци с женой всё ещё продолжают обрабатывать друг друга.

– Нет… нет… – шептала она, – пока не брызгай… ещё не сейчас… я ещё не насытилась… ещё больше… дай мне больше…

Он басил:

– Ну что… ты по-прежнему хочешь своего милого Альберта… а?..

– Насрать мне на него, – изрекла она довольно отчётливо, – ты мне гораздо милее… только трахай… дай мне свой рот… свой язык, ах, ах…

Всё остальное было сплошным хрипением.

Потом господин Капуцци снова спросил:

– Ты позволишь мне теперь брызнуть? Ты меня просто доконала… ах… твои груди… мне можно сейчас?

А она:

– Да… брызгай же… сейчас… так… а теперь Альберт может ёрзать и вертеться сколько ему угодно… теперь он меня больше не волнует… ах… ах… как это сладко…

– Почему же он тебя больше не волнует? – с ревностью в голосе спросил Капуцци.

Они оба закончили и продолжали беседовать.

– Да он меня никогда и не волновал, – успокоила его жена, – когда он со своей макарониной здесь, или когда я беру её в рот, или когда он меня лижет, тогда ведь я думаю только о тебе… сам Альберт мне до жопы.

Альберт рассмеялся, услышав такое:

– Вот сучка, – сказал он, – она просто морочит ему голову… ты же собственными ушами слышала, какая похоть её от меня разбирает… она же сама это говорила.

– Конечно, – заверила я его. – Но почему же ты ни разу так и не отодрал её… это, наверно, уже давно можно было сделать?

– Нет, невозможно, – возразил Альберт.

– Почему?

– Потому что этот субъект глаз с неё не спускает.

– А когда его нет дома? – заметила я.

– Да нет, куда там, – Альберт отрицательно покачал головой. – Он такой хитрющий, никогда нельзя знать, где он в данный момент находиться, и он может объявиться в любую секунду.

– Ну и что из того, в конце-то концов, – засмеялась я.

Альберт стал серьёзным:

– Тут не всё так просто… он в два счёта прикончит меня и её… он на такое способен… этот итальяшка! У него больше силы, чем у меня.

– Скажешь тоже, – с сомнением произнесла я.

– Подожди, – сказал Альберт, – ты ещё как-нибудь голышом его увидишь.

– Каким образом?

– Ну, видишь ли, – объяснил он мне, – иногда он позволяет жене себя фотографировать.

– Так? Ну, тогда сейчас он непременно должен сделать это со мной, – высказала я пожелание.

– Ты знаешь, – спросил Альберт, – сколько раз в день он сношает свою жену?

– Ну, и сколько же?

– Приблизительно семь-восемь палок ставит, моя дорогая.

– В таком случае она должна быть сыта по горло, – предположила я.

– Разумеется, – согласился Альберт, – однако он утратил для неё всякую пикантность и уже до чёртиков ей надоел.

В этот момент нас снова вызвали в ателье.

– Так, теперь новая композиция… – объявил Капуцци. Он расхаживал в рубашке и подштанниках, лицо у него выглядело разгорячённым. У Мелани были красные пятна на груди, уши изрядно покраснели, однако она удовлетворённо смеялась, и глаза у неё блестели.

– Гляди-ка, – засмеялась она, – эта парочка тоже уже успела всё провернуть.

С этими словами она схватилась за обвисшее кропило Альберта и продемонстрировала его мужу.

Затем она подошла ко мне и шёпотом спросила:

– Хорошо было?

– Сказочно, – промолвила я в ответ, чтобы вызвать в ней зависть, – он это умеет.

– Да, и что же нам в таком случае прикажете делать, – заметил Капуцци, – если он у Альберта больше не стоит?..

– Придётся тебе показать своё мастерство, – посоветовала ему Мелани, – а я тебя пофотографирую.

Капуцци сбросил с себя одежду, и я залюбовалась его богатырской грудью, густо поросшей волосами, его могучими руками и исполинским корнеплодом совершенно тёмного цвета, который, покачиваясь, вырастал из-под его живота.

Он направился, было, ко мне, однако Мелани крикнула:

– Стоп, так дело не пойдёт… изобрази-ка лучше позу братской любви с Альбертом, а девицу оставь в покое…

– Мотивы братской любви у нас уже есть, – сказал он, – было бы жаль тратить на это пластину.

– Но я не желаю, чтобы ты тут с девицей… – сварливо настаивала она.

– Не смеши меня, – заявил Капуцци, – если я позволяю тебе обозначать позы с Альбертом… то почему я не имею права сделать то же самое с Пепи.

– Нет, – упрямо крикнула Мелани, – ты от неё возбудишься.

– Ничего подобного, – заявил он, обороняясь, и, видимо, для пущей убедительности присовокупил, – в крайнем случае… в крайнем случае… я оприходую тебя ещё раз.

Такой вариант её устраивал:

– Но только обозначить… – распорядилась она.

Я улеглась на скамейку и вынуждена была очень широко раздвинуть ноги, чтобы он смог поместиться между ними.

– Э, нет, – сказал Капуцци, – мы это сделаем так!

И с этими словами он поднял мне ноги высоко вверх, так что мои лодыжки оказались у него на плечах.

– Сейчас! – крикнул он жене и на глубину больше жёлудя засунул в меня своё гигантское полено.

– Не так глубоко… – закричала Мелани, – не так глубоко.

Её запрет был излишним, поскольку и того, что уже во мне находилось, было вполне достаточно, чтобы заполнить меня до отказа. Сюда добавлялось ещё и то обстоятельство, что хвост Капуцци, когда он вводил его, был не до конца упругим. Лишь в моей пещере он снова оправился от чрезмерного напряжения только что исполненного супружеского ритуала, и я могла испытывать наслаждение по мере того, как он разбухал во мне всё больше и больше. Это с лихвой возместило мне неподвижность, связанную с «обозначением».

– Готово, – сообщила госпожа Мелани.

Он отпустил меня и занялся аранжировкой новой композиции. То есть, он уселся на стул, взял меня на колени, но взял так, чтобы я спиной опиралась на его грудь, а лицом была обращена в сторону объектива. Он просунул руки у меня под мышками и крепко обхватил мои титьки, а свой корнеплод посадил в моём огороде. Я собралась, было, покачаться на этих качелях, однако он шепнул мне:

– Не сейчас…

– Готово, – крикнула от аппарата жена.

Предстояло составить третью композицию. Но поскольку для неё требовался Альберт, а шланг у него абсолютно не поднимался, то мероприятие было отложено до следующего сеанса. Капуцци попросил меня прийти через день, вручил пять гульденов и отпустил с миром.

Я отправилась в город. На Грабене я встретила Ценци и пошла с ней на Шёнлатерн-гассе, чтобы похвастаться перед ней заработанными деньгами и рассказать историю с фотографом. Между тем самой ей никого не удалось подцепить. Моё красочное описание групп и позиций привело её в очевидное возбуждение.

– Чёрт побери… – воскликнула Ценци, бросаясь на диван. – Чёрт побери… во мне от одного разговора разгорается сладострастие… вот неплохо было бы мне сейчас с кем-нибудь перепихнуться…

И в этом вопросе я полностью разделяла её точку зрения. Я забралась к ней на диван. Ценци лежала вытянувшись, глаза у неё сверкали, а грудь высоко вздымалась. Она вообще казалась мне сегодня иной, чем обычно. Совсем не такой безвольной и уступчивой как дома. Я прилегла рядом с ней и какой-то период времени мы играли титьками друг дружки. Я уже хотела, было, забраться на неё, но она с возгласом: «Ах… это всё не то…» оттолкнула меня и прокричала в сторону кухни:

– Скажите, пожалуйста, госпожа Бёк… Карла нет здесь?

Старуха приоткрыла дверь:

– Да, Карл здесь… а что вы от него хотите?

– Позовите его, пожалуйста, к нам… – сказала Ценци.

– Так что же вы хотите? – упорствовала в своём любопытстве старуха.

– Не задавайте вопросов, пожалуйста, – произнесла Ценци таким повелительным тоном, какого прежде я от неё никогда не слышала. Я вообще обнаружила в её характере новые стороны. – Не задавайте вопросов, пожалуйста, – повторила она, – а позовите его!

Старуха исчезла.

– Кто такой этот Карл? – спросила я.

– Да внук хозяйки, – объяснила мне Ценци, освобождаясь меж тем от одежды и снова укладываясь на диван.

– И чего тебе надобно от него?

– Хочу посношаться с ним… – с горячностью произнесла Ценци.

Дверь отворилась, и в кабинет вошёл молодой человек лет шестнадцати-семнадцати. Он был очень симпатичным, с тонкими чертами лица, несколько, правда, утрированными и заострёнными худобой его, да и в целом парень выглядел опустившимся. Он курил сигарету, ухмыльнулся, завидев нас, и я не могла не подумать о разбитной компании, которая всегда с громким шумом расхаживает по улице.

– Сервус, Карл… – сказала Ценци, – вот тебе гульден… отчеши-ка меня разок.

Карл вразвалку подошёл к дивану, взял гульден, со всех сторон оглядел его, спрятал в карман и принялся небрежно поигрывать грудью Ценци. При этом он испытующе разглядывал меня.

– Ну что ты так долго раздумываешь, – воскликнула Ценци.

Он расстегнул брюки, и Ценци толкнула меня:

– Ты только полюбуйся на морковку, которая у парня имеется, ничего подобно больше в природе не существует…

Карл ухмыльнулся мне, и я привстала, чтобы хорошенько рассмотреть его чудотворца. И, о господи, поддержи меня, ничего подобного я действительно никогда в жизни не видела. Эта станина доставала ему до пупа и гораздо выше, и была такой толщины, что внушала серьёзные опасения. Одна головка его была больше, чем у иных весь штемпель.

– Ну, – заметила Ценци, – стоит такой одного гульдена?

Карл отложил сигарету в сторону и улёгся на Ценци.

– С богом… – сказал он, – поехали…

Ценци нетерпеливо заворочалась под ним и попросила:

– Так начинай же… входи!

– Воткни его сама, – грубо проворчал он.

Ценци протянула вниз руки и сразу после этого разразилась пронзительными сладострастными криками:

– Ах… ах, трахай же меня… не так сильно… ах… на меня накатывает… ах… мой дорогой Карл… с какой радостью я принимаю тебя… я хотела бы остаться с тобой… ты лучший из лучших…

– Плевать мне на тебя, – прошипел он, продолжая методично двигать взад и вперёд своей крупнокалиберной пушкой.

Ценци взвилась под ним на дыбы:

– Тогда зачем ты трахаешь меня? – с трудом переводя дыхание, спросила она.

Он нанёс очередной удар и ответил:

– Потому что ты дала гульден… если мне даст гульден бабушка, я и её отдеру за милую душу.

Ценци трудилась с напряжением всех сил и средств, и Карл долбил её с ожесточением, словно чувствовал себя уязвлённым. Происходящее настолько возбудило меня, что я стала подумывать, не заплатить ли и мне гульден.

Однако Карл положил этим размышлениям конец, тотчас же распрощавшись по выполнении задания.

– Побудь ещё, – попросила его Ценци.

– Оставь меня в покое, – грубо бросил он.

– Ну почему ты не хочешь ещё немножко побыть со мной?

– Потому что ты у меня уже в печёнках сидишь, – ответил он. – Сервус, – и он удалился.

Ценци схватила со стола бокал и швырнула ему вдогонку:

– Сутенёр… мерзавец… – прокричала она. Ударившись о створку двери, бокал разлетелся вдребезги. Ценци заплакала.

Никогда раньше я ее такой не видела.

– Это единственный… он единственный… к кому я питаю искреннее расположение… к этому босяку… к этому… – рыдания мешали ей говорить, – а он даже отсношать меня просто так не желает… за что же мне такое?

В крайнем изумлении я спросила:

– А Рудольф?

– Ах, да что Рудольф? – пожала она плечами.

Я:

– Но ты же так к Рудольфу привязана… ты исполняешь всё, что он хочет.

Ценци отмахнулась:

– С Рудольфом дело совсем другое… он может быть мне отцом… но я не влюблена в него.

Я:

– Да, но… ты же ему постоянно твердишь, что на тебя только с ним накатывает… что он это делает наилучшим образом.

Ценци:

– Чего только не наговоришь, когда тебя на сук нанизывают, я ведь и от тебя тоже слышала, как ты своему отцу рассказываешь, когда он лежит на тебе, что на тебя вот-вот накатит.

Я:

– Было бы, разумеется, глупо отрицать это.

Ценци:

– Умоляю тебя, с Рудольфом я уже восемь лет вместе…

Я:

– Что? Да ведь тебе всего-то пятнадцать лет.

Ценци:

– Конечно, но какое это имеет значение. Моя мать была любовницей Рудольфа, а когда она умерла, я осталась одна-одинёшенька, и Рудольф взял меня к себе.

Я:

– В качестве любовницы?

Ценци:

– Нет, вначале я спала на земляном полу в его кабинете и была ещё рада этому, потому что очень боялась оказаться в сиротском приюте.

Я:

– Почему же?

Ценци:

– Откуда мне знать? Моя мать всё время плакала, когда находилась в больнице, и говорила: «Когда я умру, бедный ребёнок попадёт в сиротский приют».

Я:

– А где ж ты сама была, пока мать находилась в больнице?

Ценци:

– У Рудольфа. Мать ведь тоже раньше была у него. Она ведь жила с ним.

Я:

– А твой отец?

Ценци:

– О нём я почти ничего не помню, он умер, когда мне было всего два годика.

Я:

– Ну, а что было дальше?

Мы всё ещё голые сидели рядышком на диване, поглаживая друг дружке груди. Ценци чуточку успокоилась, и возможность, откровенно и доверительно излить мне душу, была ей, очевидно, приятна. Она продолжала:

– Тогда Рудольф пообещал матери, что заберёт меня к себе и что я смогу у него оставаться, всегда. После этого матери было умирать легче.

Я:

– Мне это понятно.

Ценци:

– Ну, так вот я пару месяцев проспала, стало быть, на земле, а Рудольф спал в кровати.

Я:

– А потом началось это, да?

Ценци:

– Не сразу. Сперва он позвал меня в постель, не стоит-де мне лежать на земле, сказал он.

Я:

– Сначала он не трогал тебя?

Ценци:

– Куда там. Едва я легла к нему, как он тут же поднял мне рубашку, вложил мне в щелку палец и стал меня гладить повсюду…

Я:

– И что ты при этом думала?

Ценци:

– Ничего.

Я:

– Тебе было приятно?

Ценци:

– О да… знаешь… его руки лишь слегка касаясь… так исключительно деликатно поглаживали меня… уже от одного этого хорошо становилось.

Я:

– Но ты не понимала, к чему дело клонится, да?

Ценци:

– Отчего же не понимала? Я очень даже хорошо знала, что это означает, поскольку не однажды по ночам слышала всё, что происходило, когда Рудольф был на матери.

Я:

– Так? А что же он сделал потом?

Ценци:

– Потом он дал мне в руку свой хвост.

Я:

– А ты?

Ценци:

– Рудольф мне в ту пору прямо сказал: «Ценци, – сказал он, – теперь ты моя любовница. Ты не должна никому ничего рассказывать, и тогда увидишь, что тебе от этого будет только польза».

Я:

– Обещания подтвердились?

Ценци:

– О да! Всё оказалось правдой, а потом я даже гордилась тем, что у меня уже есть такой любовник. И потом я радовалась, что у меня всё сложится хорошо, поскольку ребёнком мне довольно часто просто нечего было есть.

Я:

– Тогда понятно, что такое положение тебя устраивало.

Ценци:

– А, кроме того, после смерти матери мне было страшно ночами лежать одной, а когда я была в постели Рудольфа, я уже ничего не боялась. Впрочем, я и без того выполняла бы всё, чего он от меня хотел.

Я:

– Даже если бы это было тебе неприятно?

Ценци:

– Ну, конечно. Потому что была уверена в том, что он вышвырнет меня на улицу, если я его не послушаюсь.

Я:

– Он тебе угрожал этим?

Ценци:

– О да. Он постоянно говорил, что если я о чём-нибудь проболтаюсь, он выгонит меня из дому. Тогда меня загребёт полиция, потом меня отправят в сиротский приют, где детей целый день только колотят, ставят на горох на колени и заставляют беспрерывно молиться.

Я:

– В таком случае, конечно, лучше лежать в тёплой постели и получать тёплый помазок в руку.

Ценци:

– Или под брюхо… ха-ха-ха.

Я:

– Ну, под брюхо-то тебе, наверно, не сразу досталось.

Ценци:

– Да, не сразу. Рудольф свою шарманку сперва только в руку давал. «Видишь, – говорил он мне, – вот эту штуку. Мужчина засовывает её в женщину».

«В какое место засовывает?» – спрашивала я.

«Вот сюда», – отвечал он и пальцем показывал мне туда, где небесный плотник просверлил мне дырочку.

Я:

– Значит, у тебя был хороший учитель.

Ценци:

– О, да! Рудольф, бесспорно, был хорошим учителем. «Вот это – яйца», – объяснял он, давая мне в руку свой мешочек. «А отсюда выбрызгивается сперма, которая попадает в чрево женщины, и от этого она впоследствии рожает ребёночка».

Я даже позавидовала ей:

– Таких подробностей я поначалу не знала. До всего этого дошла гораздо позже.

Ценци:

– Он мне описал всё.

Я:

– А больше вы ничего не делали?

Ценци:

– О, всё делали.

Я:

– Что значит… всё?

Ценци замялась:

– Ну, он мне показывал. Объясняя мне, к примеру, суть полового сношения, он лёг на меня и отточил.

Я:

– Ведь это неправда, быть такого не может.

Ценци:

– Ну, конечно… он потёр им только снаружи. Он объяснил, что сейчас хвост в меня ещё не войдёт, что это произойдёт лишь позднее, когда я стану постарше. Но он только хочет-де показать мне, как это делается.

Я:

– А сам, небось, брызгал при этом.

Ценци:

– О нет… так он не брызгал, всегда только, когда делал мне это сзади.

Я:

– В попу… я знаю.

Ценци:

– В попу? Такого не случалось.

Я удивилась:

– Что ты говоришь? Такого не случалось? А меня уже три года тому назад господин Горак оттрахал в попу и брызнул туда, потому что спереди в ту пору ещё не входило, во всяком случае, у меня.

Ценци:

– Это что-то для меня новенькое. Такого я ещё ни разу не делала. И как, хорошо это?

Я:

– О, очень даже хорошо, сразу накатывает.

Ценци засомневалась:

– Да, а разве не ужасно больно при этом?

Я:

– Только сначала… но если хвост достаточно влажный, то дальше совершенно не больно.

Ценци:

– Надо б и мне однажды попробовать.

Я:

– Теперь в этом нет больше никакой необходимости, у тебя ведь и спереди замечательно входит.

Ценци:

– Да, а в ту пору Рудольф только просовывал мне хвост со стороны спины.

Я:

– Мне это знакомо. Сжимаешь ноги покрепче, и он трётся хвостом между ляжками, так?

Ценци:

– Да… совершенно верно.

Я:

– И он брызгал?

Ценци:

– Да… или ещё когда я брала его в рот.

Я:

– Что? Вы это и в рот делали?

Ценци:

– Иногда… впрочем, всегда приходилось немножко сглатывать.

Я:

– А он… он ничего такого не делал?

Ценци:

– Ну, разумеется, делал. Он мог часами лежать лицом на моей плюшке, вылизывая её и посасывая мне клитор, потому что однажды сказал: «Подожди, я сделаю так, чтобы и ты кое-что от этого получила».

Я:

– Ну… и ты действительно кое-что от этого получала?

Ценци:

– Было так здорово… при умелом исполнении это пронимает достаточно глубоко.

Я:

– Да… мне это знакомо, это сладостно… я бы совершенно не возражала, чтобы сейчас здесь оказался кто-нибудь, кто организовал бы нам это.

Ценци:

– Да… и мне бы хотелось того же.

Всё это время мы в истоме поигрывали нашими раковинами. Ценци занималась моей, а я – её. Теперь мы больше не могли себя сдерживать, прилегли рядышком и ласкали друг дружку пальцами, так что источник вскоре снова забил. Потом мы опять успокоились, сели, и я предложила Ценци возобновить ее рассказ.

И она не заставила себя долго упрашивать:

– Посмотри на мои титьки, – продолжала она, – какие они… Рудольф говорит, что они стали у меня такими со временем от лизания и многочисленных совокуплений. Они начали расти ещё в девять лет, и волосы между ногами появились уже в том возрасте.

Я:

– А ты всегда сношалась только с Рудольфом?

Ценци:

– О нет… Рудольф сказал мне, что если меня кто-нибудь схватит или поманит куда-то, я должна только внимательно следить за тем, чтобы со мной ничего не случилось, и чтобы меня никто не увидел…

Я:

– Что? Он тебе это уже тогда позволял?

Ценци:

– Ну, конечно. Он предупредил только, чтобы я всегда была покорна ему, но, тем не менее, могу уже это делать и с другими мужчинами. Только не с маленькими мальчишками. Если он такое заметит, сказал он, то прикончит меня на месте.

Я:

– Но это же просто смешно. Почему же нельзя было именно с маленькими мальчишками?

Ценци:

– Ну, из-за денег.

Я:

– Я здесь чего-то не понимаю.

Ценци:

– Итак, Рудольф сказал: «Ты можешь уже отдаваться, но всегда должна что-то от этого получать. Даже если мужчина просто подержит тебя за плюшку, он должен сколько-нибудь заплатить за это. Даром только смерть достаётся».

Я:

– И остаток жизни. М-да… тогда я кучу денег могла б заработать, не будь я такой бестолковой.

Ценци:

– Ну, вот видишь… из-за этого я и предпочитаю оставаться с Рудольфом, потому что он очень рассудительный и толковый, и с ним обо всём можно посоветоваться.

Я:

– Почему же он в таком случае позволил моему отцу тебя пудрить?

Ценци:

– Да здесь ларчик открывается просто. Ведь с тех пор мы больше ни гроша за жильё не платим.

Я:

– Так, но ведь это же подло… а он, выходит, сношает меня задаром.

Ценци:

– Ну… зато он же не выдал того, что ты сношаешься со своим папашей.

Я:

– Это низость… но я больше не позволю ему на себя забираться.

Ценци:

– Делай, что хочешь, мне это совершенно по боку.

Я:

– Ладно, давай эту тему сейчас оставим, что, собственно говоря, нам с того, а? Рассказывай лучше дальше. Деньги ты в ту пору уже зарабатывала?

Ценци:

– О, да. Сперва это оказался торговец на углу улицы. Он всё время так пялился на меня и трепал по подбородку, когда я заходила в лавку купить что-нибудь. И я рассказала об этом Рудольфу.

Я:

– Ну, и что же произошло дальше?

Ценци:

– Рудольф сказал, что мне следует сделать с ним всё, чего он захочет, но за это я должна потребовать с него деньги.

Я:

– И ты что-нибудь получила?

Ценци:

– На первый раз только несколько мелких монет.

Я:

– И что же с ним было?

Ценци:

– Что ты имеешь в виду?

Я:

– Ну, ты сама понимаешь… я имею в виду, что он с тобой делал?

Ценци:

– Он стоял у входа в лавку, когда я проходила мимо.

Я:

– Ну, а ты?

Ценци:

– Я ему рассмеялась.

Я:

– А он?

Ценци:

– Он пригласил меня войти.

Я:

– Дальше… что было дальше?

Ценци:

– Ну, и тогда он провёл меня в магазин.

Я:

– Что же он сказал?

Ценци:

– Он сказал мне, что хочет подарить мне сушеных слив, или смокв, или ещё чего-то.

Я:

– Да… и?

Ценци:

– И когда мы оказались в магазине, он сказал мне, что у меня самой есть такая смоква, которая вкуснее всего.

Я:

– Он, видимо, имел в виду плюшку?

Ценци:

– Конечно.

Я:

– И что же ты на это ответила?

Ценци:

– Ничего.

Я:

– Да рассказывай ты наконец, не заставляй себя всё время спрашивать.

Ценци:

– Я и рассказываю… он сказал, что я должна показать ему свою смокву, которая у меня между ног.

Я:

– Так-так… ну и хитрый же лис.

Ценци:

– Если я это сделаю, сказал он, то он подарит мне так много смокв, сколько я захочу.

Я:

– Так ты согласилась на это?

Ценци:

– Нет.

Я:

– Нет? А я с большим удовольствием всегда ела смоквы.

Ценци:

– Я тоже.

Я:

– Ну, и тогда почему же?

Ценци:

– Я вспомнила слова Рудольфа и сказала: «Мне не нужны смоквы, я хочу получить что-нибудь другое». – «И что же именно», – спросил он. «Деньги», – ответила я.

Я:

– И он дал тебе что-нибудь?

Ценци:

– Прежде он задрал мне юбку и поиграл там внизу, а потом вынул из штанов свою маринованную селёдку и прохаживался ею у меня между ног и по животу до тех пор, пока не брызнул.

Я:

– Ну, а потом?

Ценци:

– А потом он подарил мне тридцать крейцеров и на прощание выразился в том смысле, чтобы я держала язык за зубами и никому ничего не рассказывала.

Я:

– Ты его послушалась?

Ценци:

– Нет, я рассказала Рудольфу и отдала ему деньги.

Я:

– И часто ты у этого торговца бывала?

Ценци:

– О, да, частенько наведывалась. Я покупала всё, за чем посылал меня Рудольф, и ничего не платила за это…

Я:

– То есть, ты в магазин ходила для этого.

Ценци:

– Да.

Я:

– А ещё кто-нибудь был у тебя?

Ценци:

– Мой школьный учитель.

Я:

– Учитель?

Ценци:

– Да… когда я ходила в четвёртый класс.

Я:

– Но тот, видимо, ничего не платил?

Ценци:

– Послушай только. У нас была одна девчонка, у которой уже в том возрасте были толстые сиськи, и учитель всё время трогал её за них, и она после этого страшно конфузилась.

Я:

– Вот глупая курица, вот дурища.

Ценци:

– Да, она была глупой курицей.

Я:

– Давай, расскажи, это очень занятно… меня тоже сношал преподаватель катехизиса.

Ценци:

– Мне это известно.

Я:

– Итак, рассказывай!

Ценци

– Когда проходил урок физкультуры, учитель помогал нам выполнять упражнения на кольцах или взбираться по канату всегда поддерживая нас под мышки или за спину, однако эту девчонку он непременно ловил за титьки, а в случае с канатом всегда брал её за задницу… и тогда она вся заливалась краской.

Я:

– Охотно верю.

Ценци:

– И я всегда оказывалась рядом и смеялась учителю в лицо.

Я:

– А он?

Ценци:

– Он тоже краснел.

Я:

– Дальше, я уже сгораю от любопытства.

Ценци:

– И вот однажды эта девчонка не сумела забраться на брусья. Учитель поддерживал её то сзади, то спереди, и, наконец, сказал, чтобы она осталась после занятий для дополнительной тренировки.

Я:

– Ага… я уже чувствую, к чему дело клонится.

Ценци:

– Да, я это почувствовала и тоже осталась там.

Я:

– В гимнастическом зале?

Ценци:

– Ах, нет… я ждала перед школой, пока девчонка не вышла.

Я:

– Ну, и долго тебе пришлось ожидать?

Ценци:

– С полчаса! Я проводила её, стараясь всё выведать.

Я:

– Она тебе всё сказала?

Ценци:

– Сначала нет. И только когда я спросила её: «Послушай, почему это учитель всё время хватает тебя за титьки и за попу?..» Тогда лишь язык у неё развязался, и она мне всё выложила.

Я:

– Ну… не тяни, рассказывай же скорее.

Ценци:

– Куда нам торопиться? У нас же уйма времени… Итак, она мне сказала… ха-ха… я и по сей день ещё не могу удержаться от смеха, какой же она была глупой курицей…

Я:

– Он отсношал её?

Ценци:

– Послушай только… «У нашего учителя что-то есть», – сказала она. «Что же именно?» – спросила я. «Ой, но только пообещай, что никому ни словечка не скажешь», – попросила она. Ну, я ей, естественно, пообещала… «У учителя между ног есть кран», – выпалила она после этого.

Я:

– Нет, ну что за дура набитая!.. Подумаешь, великое открытие сделала!..

Ценци:

– «Он тебе его показал?» – спросила я её.

«Да», – ответила она. Она никакого понятия не имела, что это было такое. И она мне сказала, что учитель тёр её этим краном между ног и вставлял между титек, затем он пообещал ей поставить пятёрку с плюсом, и затем из его крана вытекло очень много воды.

Я:

– Нет… ну надо же какая дурында… вот недотёпа-то.

Ценци:

– Однако когда я ей растолковала что к чему, она в один миг поумнела.

Я:

– Каким образом?

Ценци:

– Потому что тут же мне заявила, что ей, дескать, до фонаря, как там всё это называется, но если ей не нужно будет больше учить уроки, то она позволит учителю сношать себя столько раз, сколько тот пожелает.

Я:

– Ну, а ты что?

Ценци:

– Я про себя подумала, что тоже могу этим с толком воспользоваться.

Я:

– И как же сложились обстоятельства у тебя?

Ценци:

– Ну, у меня в ту пору тоже уже были груди, правда, совсем-совсем малюсенькие…

Я:

– И ты их ему показала?

Ценци:

– Да… когда он в очередной раз хотел мне помочь и поддержал под мышки, я сказала ему, «простите, пожалуйста, господин учитель, но я ужасно боюсь щекотки»… И тогда он взял меня за грудь…

Я:

– Ну, он, верно, догадался, что это значит.

Ценци:

– Полагаю, что так. Он на меня, знаешь ли, сразу так посмотрел… я рассмеялась, и тогда он сказал мне: «Ты можешь остаться после занятий на дополнительную тренировку по гимнастике».

Я:

– Я именно так и подумала.

Ценци:

– Когда все разошлись, я осталась в тёмной раздевалке одна, тут он подошёл ко мне, слегка прикоснулся к обеим грудям и спросил: «Тебе нравится заниматься гимнастикой?» – «Да, господин учитель», – ответила я и покрепче прижала его ладони к себе.

Я:

– Тут он, видимо, все сообразил…

Ценци:

– Да. Он без промедления забрался мне под рубашку и спросил: «Для чего это, вообще, служит?»

Я:

– И что же ты ему ответила?

Ценци:

– Я до поры до времени прикинулась дурочкой и сказала: «Не знаю…»

Я:

– Тогда он, надо полагать, решил воспользоваться случаем.

Ценци:

– После этого он взял мою руку и сунул себе в ширинку… и я поймала его карандаш, стоявший уже как свеча наготове. Тут он спросил меня: «Что это такое?»

Я:

– Хороший экзамен. Ты его выдержала?

Ценци:

– Да, я сказала, что это у господина учителя его член.

Я:

– Браво! Такой ответ заслуживает пятёрки.

Ценци:

– Он спрашивает дальше: «Для чего он используется?»

Я:

– Ты ему, надеюсь, сказала?

Ценци:

– Ну, разумеется, «он используется для того, чтобы мочиться и совокупляться», – ответила я, и тут он совершенно сошёл с ума.

Я:

– Могу себе представить. С тобой всё происходило совсем иначе, чем с той глупой курицей.

Ценци:

– «Ну», – заявил он, – «если ты хочешь получить пятёрку с плюсом, позволь мне тебя отсношать… хочешь?.. – „О да, очень хочу“, – промолвила я в ответ, – „но пятёрка с плюсом мне не нужна“. – „А что же тогда?“, – в крайнем изумлении спросил он… „Деньги“, – сказала я после этого, – „один гульден“. Он просто оторопел от неожиданности. „Я должен дать тебе деньги?..“ – „Да“. Я рассмеялась ему в лицо. „За что же?“ – спросил он и отпустил меня. Однако я продолжала держать подол рубашки задранным, демонстрируя ему свои прелести, и при этом очень дерзко заявила: „За что? Ну, за то, что господин учитель меня отсношает и чтобы я никому об этом не рассказала“.

Я:

– Это его убедило?

Ценци:

– Вполне… и он без промедления начал меня обрабатывать. Для начала он попробовал, не удастся ли ему вставить мне внутрь. Но из этого ничего не вышло, и он обошёлся внешним контактом.

Я:

– Потом ты часто ещё бывала в гимнастическом зале?

Ценци:

– Ну конечно… и в рот я брала у него, а он давал мне за это только пятьдесят крейцеров.

Я:

– А как ты потом в центр города перебралась?

Ценци:

– Только благодаря Рудольфу.

Я:

– Он-то, конечно, разбирается, что к чему.

Ценци:

– Да, он сказал, что в предместье мы никогда гешефта не сделаем, и привёл меня сюда.

Я:

– И я тоже здесь.

Ценци:

– Да… он всегда говорил… что Пеперль… та что-нибудь заработать сумеет, если будет смышленой.

Я:

– Меня бы такое положение, думаю, устроило.

Ценци:

– Ну, ты же сама видишь, дела идут неплохо.

Я:

– Да, так бы всегда шло.

Ценци:

– А сколько ты заработала?

Я:

– Погоди! Два гульдена в подъезде, пять гульденов дал старик… десять гульденов сейчас, пять гульденов у фотографа… два гульдена я должна отдать старухе, стало быть, в итоге остаётся двадцать гульденов. Ну, отец глаза вытаращит, когда я принесу домой такую уймищу денег.

Ценци:

– Тебе не приходит в голову, что поступать так было слишком недальновидно…

Я:

– Почему?

Ценци:

– Может тебе не следует отдавать всё?

Я:

– Думаешь, не следует?

Ценци:

– Избави бог. А вдруг ты завтра совсем ничего не заработаешь, что тогда будешь делать?

Я:

– Тогда я просто скажу, что ничего не заработала.

Ценци:

– Да? И тем самым дашь повод бранить тебя почём зря? Ах, нет, бери пример с меня, посмотри, как я поступаю. Один раз я отдаю три гульдена, в другой – пять, а на третий – шесть, и Рудольф рад радёшенек, что я каждый день что-нибудь приношу, а кроме того, они ведь и так сразу пропьют всё подчистую.

Я:

– Да… да… ты безусловно права…

Ценци:

– И потом, ведь тебе самой могут понадобиться деньги. Когда они у тебя есть, тебе не нужно просить, и если тебе приглянётся что-нибудь из вещей, ты спокойно покупаешь.

Я:

– Да, а потом отец догадается и тотчас же раскумекает, что я припрятываю деньжата.

Ценци:

– Ну, какая ты ещё наивная телка… если он что и увидит, ты скажешь, что получила это в подарок от одного господина… непременно в подарок… так лучше всего. А впрочем, ты должна быть любезна с отцом… всегда уметь подлизаться и угодить… тогда он тебе всё спустит.

Я:

– Ага! Так, значит, ты поэтому так ластишься к Рудольфу?

Ценци:

– Естественно. Потому у меня и не возникает с ним никаких неприятностей, и я могу делать всё, что мне заблагорассудится.

Мы оделись, решив, хотя ещё едва начало темнеть, пойти сегодня домой. Мы обе подзаработали достаточно, чтобы наверняка рассчитывать там на радушный приём и больше не имели желания искать мужчин. Мы сели в многоместный экипаж и отправились к себе в пригород.

Я отдала отцу пять гульденов. Он ничего не сказал, а взял деньги и принёс вина. Ценци не удержалась, чтобы не поведать Рудольфу, как я себя вела. Он похвалил меня. Затем началась обычная пьяная оргия, и в эту ночь я снова лежала под своим отцом.

Так завершился первый день моей жизни в статусе проститутки. Отныне я стала продажной, стала вещью общего пользования.

Отныне каждый день сразу после обеда я с Ценци или же одна отправлялась в центральный район города. А заработанные деньги, я аккуратно вручала отцу, который теперь уже совершенно не думал о том, чтобы искать работу, а предпочитал жить за мой счёт и спускать мой заработок на пьянство. Со своими братьями я совсем перестала видеться. Франц находился в учении далеко от нас, в Симмеринге, на противоположном конце города, а Лоренц, который с самого начала постиг истинную природу воцарившихся в нашем доме порядков и который Рудольфа терпеть не мог, больше нам на глаза не показывался.

На деньги, которые я тайком оставляла в собственном кармане, я время от времени покупала себе что-нибудь из повседневной одежды или даже кое-что из нарядов. Однако Рудольф не разрешал ни Ценци ни мне одеваться, отправляясь на панель, в добротные вещи. Он заявил, что если мы будем ходить по улице расфуфыренными, на нас непременно обратит внимание полиция, а кроме того господа, которые обычно увязываются за нами, сразу утратят всякий интерес, посчитав нас профессиональными проститутками, тогда как их в первую очередь привлекают именно наивность и дилетантизм.

Отныне я хорошо ориентировалась в социальной принадлежности своих клиентов, знала все их уловки и хитрости, и научилась выманивать как можно больше денег у людей, с которыми мне приходилось иметь дело.

О французской болезни я тоже была предупреждена и основательно проинформирована о том, как её распознать. Каждый мужчина, которому я отдавалась, подвергался мной тщательному осмотру, чем я и по сей день весьма довольна только радуюсь.

Потому что если мне и не удалось совершенно избежать некоторых заболеваний, то я, во всяком случае, убереглась от того, чтобы заразиться сифилисом. Убереглась, собственно говоря, чудом, если хорошенько подумать. Ибо, в конце концов, я нередко оказывалась в таких ситуациях, в которых мне уже не помогла бы вся моя осторожность и в которых я сотни раз могла бы самым тривиальным образом быть инфицирована.

Я очень благодарна Рудольфу за содействие в этих вопросах. Он научил меня внимательно следить за тем, чтобы мужчины не приближались ко мне с оружием, не сдавливали мне горло и не затыкали рот. Он был тем, кто раз и навсегда внушил мне правило, отправляясь с кем-то в гостиницу или на квартиру, требовать деньги вперёд, и он был тем, кто предостерегал меня, упаси бог, переступать когда-нибудь порог казармы, пусть даже в сопровождении офицера.

Я, конечно, не могла изложить здесь всё, что испытала за эти годы, что вообще пережила в качестве проститутки. Это – мои детские воспоминания, какими бы изменчивыми и отрывочными они ни казались, но такими они сохранились во мне, и я о них рассказала. В конце концов, это всего лишь воспоминания детства, даже если они, разумеется, носят ярко выраженный сексуальный характер и в них очень мало детского. Но они, в любом случае, гораздо глубже врезаются в нашу память и живут в ней дольше, чем всё, что мы переживаем позднее.

Если представить, что в году триста шестьдесят пять дней, и если на день приходится как минимум по три мужчины, то в год насчитывается, таким образом, около тысячи ста мужчин, а за три десятилетия их набирается уже приблизительно тридцать три тысячи. Это целая армия. И никто не вправе потребовать от меня, чтобы я подробно отчиталась за каждый из этих тридцати трёх тысяч хвостов, которые за минувший период времени отвиляли во мне.

Да, впрочем, и нет никакой насущной необходимости, чтобы я это делала. Ни для меня, которая только затем и набросала эти страницы, чтобы воскресить перед внутренним взором основные черты своей жизни, ни для тех, кто, возможно, будет перелистывать эти записки уже после моей смерти. Ибо жизнь, по большому счету, лишена смысла. Женщина похожа на старинную тростниковую дудку, у которой имеется всего несколько отверстий и из которой можно извлечь только несколько незатейливых звуков. Все мужчины делают одно и то же. Они лежат сверху, мы лежим снизу. Они наносят удары, а мы эти удары получаем. Вот и вся разница.

Продолжение следует во второй книге Жозефины Мутценбахер «Мои триста шестьдесят пять любовников»

Примечания

1

Цит. по изданию «Стихи не для дам. Русская нецензурная поэзия второй половины XIX века»/ «Русская потаенная литература». – Научно-исследовательский центр «Ладомир», М., 1994.)

2

Редакция латинского текста и перевод Ф. А. Петровского.

3

Лит. перевод Неониллы Самухиной.

4

chambresseparees – отдельная комната (франц.). (Здесь и далее примечания переводчика. – Е. В.)

5

Йозефштадт – один из центральных районов Вены на западном берегу Дуная.

6

Оттакринг – район венских пригородов и предместий на западной окраине.

7

Сервус! – Пока! Привет! (Австрийская форма приветствия.).

8

Пикколо — младший кельнер.

Content

Жозефина Мутценбахер
История жизни венской проституки,
рассказанная ею самой

Предисловие издателя

Предисловие переводчика к первому русскому изданию

ИСТОРИЯ ЖИЗНИ ВЕНСКОЙ ПРОСТИТУТКИ, РАССКАЗАННАЯ ЕЮ САМОЙ

Примечания