Александр Чернобровкин

Наезд

Я с закрытыми глазами сидел на полу в пустой комнате и делал дыхательные упражнения ци-гун, когда в квартиру позвонили. Настойчиво, по-хозяйски. Единственный человек, имеющий право так требовательно нажимать на кнопку звонка, находился в нескольких километрах отсюда, я четверть часа назад разговаривал с ним по телефону. Тревожное дребезжание еще раз пронеслось по трем комнатам квартиры и затихло в конце длинной и узкой кухни. Я открыл глаза, посчитал до четырех, возвращаясь к суете. Желтое пятно на блекло-зеленых обоях как раз напротив моих глаз постепенно уплотнилось и замерло в более темном контуре — возвращение состоялось.

Я подпрыгнул, встав на ноги, бесшумно босиком подкрался к двери. Опять зазвонили, и оттого, что я стоял рядом, звук показался громче и тревожнее. Тревога была скорее неприятная, чем опасная. И я открыл дверь.

За порогом стояли два милиционера: старший лейтенант лет сорока, полугрозный-полульстивый, как крупная бездомная дворняга, и лейтенант лет тридцати, обладатель светло-русых усов, настолько прямых и длинных, что казались приклеенными. Оба были похожи на бандитов — значит, настоящие мусора. Старший представился:

— Участковый инспектор.

Не дожидаясь приглашения, он вошел в квартиру. Лейтенант шустро проскользнул следом.

— Вы здесь постоянно проживаете? Прописаны? — спросил участковый.

По его физии было видно, что отлично все знает, а вопрос этот — так, для проформы.

— Нет, гощу, — ответил я.

— Предъявите паспорт.

Я захожу в свою комнату, единственную обжитую в квартире, достаю из висящей на гвозде черной джинсовой куртки водительское удостоверение. Получил его, когда учился в институте и был прописан в Москве. Участковый внимательно изучает его, а напарник вертитголовой, разглядывая обстановку в комнате, и ключи на пальце. Разглядывать, в общем-то, нечего: на полу лежит широкий матрац от диван-кровати, застеленный клетчатым, сине-красным, общажным одеялом, кресло с продавленным сидением и тумбочка, на которой стоит моноблок «Сони».

— А теперь паспорт покажите, — говорит участковый, возвращая мне права.

Я понял, что никакие уловки не помогут, кто-то кладанул меня, поэтому подошел к тумбочке и, прикрывая ее собой, достал из верхнего ящичка паспорт. Он в темно-коричневой обложке, сливается по цвету с кобурой, в которой пистолет Макарова. У меня есть разрешение на оружие, но нет желания показывать еще один документ.

Старший лейтенант внимательно изучает первую страницу паспорта, проверяет, вклеена ли вторая фотография, потом долго ищет последний штамп прописки. Штампов этих в моем паспорте десятка два — помотало меня по шестой части суши, избороздил ее вдоль и поперек. Последний поставлен полгода назад в городе Кимры Тверской области. Там у моего шефа работает в милиции кум или сват, не было никаких проблем с получением разрешения на оружие, да и на лапу отстегнули на порядок меньше, чем в Москве.

— Почему не зарегистрированы? — спрашивает участковый.

— Только вчера приехал.

— Покажите билет.

— Какой билет?! Я на машине приехал, это два часа от Москвы!

— А как вы докажете, что находитесь в Москве меньше трех суток? — продолжает наезжать участковый.

Он садится в кресло, достает из черной папки с потертыми углами чистый бланк протокола и дешевую шариковую ручку.

— Я ничего не обязан доказывать: презумция невиновности.

— Шибко грамотный?! — нападает на меня лейтенант, тряся кончиками будто приклеенных усов. — Сиди в своей деревне и рассуждай там о презумпции невиновности!

Я уверен, что он из лимитчиков, рвал задницу лет пять-семь, чтобы получить постоянную московскую прописку, и теперь не может простить другим, что не хотят проходить через подобные унижения. Меня, кстати, после армии приглашали охранять Останкино или метрополитен. Я спрашивал своих сослуживцев по разведроте ВДВ, им тоже присылали приглашения, но подонков среди них не нашлось.

— Все претензии к мэру, — вмешивается участковый, заполняя бланк протокола.

— Распишитесь здесь и здесь, — подсовывает мне протокол участковый, а когда я расписываюсь, требует: — Десять тысяч.

Во-первых, не десять, а семь с половиной; во-вторых, он должен выписать мне номерную квитанцию или отправить платить через сбербанк. Я не стал возникать, пусть подавится десяткой, лишь бы только побыстрее убрался из квартиры.

— Еще кто здесь проживает? — спрашивает участковый, пряча купюру в карман, а протокол в папку. Протокол мог бы и не прятать, а сразу порвать — чего ломаться, не первый день в мусорах!

— Я один здесь живу.

Участковый смотрит на напарника, и тот отправляется в экскурсию по моим хоромам. В остальных двух комнатах даже мебели нет, а из живых существ — пауки под четырехметровым потолком. Мыши и тараканы разбежались, потому что дом месяца два стоял пустой.

— А в пятой квартире кто живет? — спрашивает участковый.

— Никого, — вру я.

Там живут ребята из нашей фирмы, они уже ушли на работу.

— А у меня другие сведения, — сообщает участковый.

— Вот и спрашивайте у того, кто вам их поставляет, — предлагаю я и направляюсь к входной двери.

Участковому ничего не остается, как шагать за мной. Лейтенант уже заглянул в комнаты, кладовку, туалет и ванную, никого не обнаружил, и от огорчения его усы малость пообвисли, и он их подправлял, как бы растягивая в длину.

Я закрываю за мусорами дверь и возвращаюсь в свой «спортзал». Сев на пол напротив желтого пятна на обоях, начинаю плавно двигать руками: раз-два-три-четыре, раз-два-три-четыре… Размеренные движения успокаивают меня, настраивают на благосклонное восприятие жизни. Глаза закрываются сами. Не познавший мусоров не возрадуется свету…

А настучал на нас дворник-татарин из восьмой квартиры. В конце прошлого года, уходя от налогов, шеф решил вложить деньги в недвижимость и купил что подешевле — этот четырехэтажный восьмиквартирный дом, старый и ветхий, без лифта и мусоропровода, расположенный хоть и в центре Москвы, но как бы на задворках. Конечно, если его перестроить на современный манер, то можно было бы наварить. Но для этого надо купить все квартиры, а на восьмой шеф сломался. Дворник-татарин, который, как и все дураки, считает себя самым хитрым, выдвинул условие: перееду только в элитный дом, который строился рядом с нашим. Губа у него умнее хозяина: квартира в элитном стоит дороже, чем весь наш дом. О чем и было сказано татарину. Тот решил выждать: мол, куда денетесь, все равнокупите! Тут он здорово просчитался. Мой шеф за копейку загоняет воробья в поле, а за сто тысяч баксов — целую стаю и всего за час. Он даже пожалел денег на ребят, которые за две сотни уговорили бы дворника задаром отдать квартиру. И зря: не нападаешь ты, нападают на тебя — первое правило совков. Дворник в Москве — самая татарская и самая стукаческая профессия. Видит он, что шеф поселил в три квартиры сотрудников своей фирмы, две сдал москвичам, еще две — приезжим, и наваривает на этом, смотрит на элитный дом, в который уже начали заезжать жильцы, и строчит доносы. Теперь мусора не оставят нас в покое, будут ходить за данью, когда захотят выпить.

Кто-то из наших уже позвонил шефу, доложил о взяточниках в форме.

— Все знаю, — сказал шеф, забираясь, кряхтя, на заднее сиденье «Вольво-460». — Позвоню знакомому генералу, чтобы отвадил их.

Он берет с сиденья верхнюю газету из пачки, купленной мною по дороге. Пока будем добираться до офиса, хозяин ознакомится с ними. В первую очередь прочтет колонку происшествий в «Московском комсомольце». Если попадется сообщение об убийстве предпринимателя, прочтет вслух и иногда добавит: «Встречались мы с ним как-то…»

Послушаешь шефа, так он знаком со всеми крупными бизнесменами. А по его внешнему виду и не подумаешь. Неприметный мужик, похож на рядового инженера, из которых и вышел. Мы с ним закончили один и тот же институт, но с разницей лет в пятнадцать. Одеваетсяхоть и дорого (жена заставляет), но шмотки не смотрятся на нем, такое впечатление, что купил на распродаже секондхенда. Правда, когда жена оставляет его без присмотра, у шефа сразу появляется что-нибудь ярко-красное — галстук, носовой платок, шарф или, на худой конец, носки, которые быстро изымаются секретаршей и по совместительству любовницей. И машина у него не по чину, тем более, серого цвета. Единственная роскошь в ней — тонированные стекла, да и те поставлены по моему требованию. Я не менее разав неделю намекаю шефу, что пора купить что-нибудь поприличнее, типа «БМВ» — Боевой Машины Вора. На таких сейчас кто только не ездит, а шеф, как я догадываюсь, нахапал немало. Не удивлюсь, если он не знает, сколько у него денег.

Шеф откладывает газету на сиденье и произносит:

— Так говоришь, нагло вели себя?

Я еще ничего не говорил, но не отказываюсь:

— Не то слово!

— И содрали десятку?

— Да.

Он ждет, что я потребую компенсацию. Если бы я умел это делать, то сидел бы на его месте. А я молча веду его машину.

— А с меня требуют триста долларов, — сообщает он.

— В месяц?

— Говорят, что разовая акция. Но ты же знаешь их: стоит дать раз, потом не отвяжешься.

— А может, лучше отстегнуть? Они ведь не отстанут.

— Отстанут. Поймут, что через вас меня не достать, и оставят в покое.

— Вам виднее.

— Да, — скромно соглашается он. — Если бы я всем отстегивал, давно бы нищим стал. Чиновникам дай, налоговой дай, бандитам дай, милиции дай…

— …телохранителю дай, — продолжаю я, — на бензин.

Когда он принимал меня на работу, сразу сообщил, на какую сумму я могу тратить бензина в месяц. Перебрал — плати из своих, сэкономил — забирай себе. Забирать мне ни разу не приходилось. Но чего не отнимешь — в свободное время, а его много, машина в моем полном распоряжении. Сейчас высажу шефа возле офиса и, скорее всего, буду свободен до конца рабочего дня, потом в шесть вечера отвезу его в элитный поселок на окраине города, обнесенный высоченным забором с колючей проволокой поверху, как колония строгого режима, и круглосуточно охраняемый вооруженными мордоворотами — и опять я вольная птица. Такой график работы да еще квартира — этим и купил меня шеф. На курсах телохранителей я шел в первой тройке по всем показателям, но два года нигде не был прописан, поэтому не мог получить разрешение на оружие и, следовательно, никому не был нужен. Нет, прибедняюсь, нужен был и такой, на нас в очередь записывались за год, а бандиты манили такими заработками, какие не снились лучшим штатовским профессионалам. Но все требовали, чтобы я собакой круглые сутки ходил за ними, даже в сортир и бордель, а шеф честно признался, что ему нужен шофер, он дважды попадал в аварии по собственной вине и решил не искушать судьбы, тут еще у него в делах появились напряги, кому-то он долг не хотел возвращать или делиться с кем-то, вот и решил сэкономить на зарплате, наняв одновременно и шофера, и телохранителя, и часть выдать натурой — трехкомнатной квартирой в центре Москвы. Меня такой вариант устраивал.

После института я, конечно же, не пошел на завод, где по году зарплату не выдают. Немного пораскинув мозгами, понял, что мужик сейчас может прилично заработать, только воруя (торгуя) или охраняя. Воровать (торговать) я не умею и не хочу, а вот охранять — в самый раз. За плечами у меня была разведрота воздушно-десантных войск, добровольная стажировка в Приднестровье и шесть лет занятий восточными единоборствами. Сначала я был на вольных хлебах: то машину перегоню, то ценный товар или деньги отвезу в какой-нибудь из городов СНГ. Скорее всего, это были взятки: слишком хорошо платили за работу. Пока не подзалетел в одном южном городе. Я привез солидную пачку «зеленых», которую должен был передать директору местного банка.

На встречу пришли три бандита. Я разобрался с ними и деньги передал по назначению, однако унести ноги не успел, мусора прихватили, которые тоже знали о деньгах и хотели отщипнуть по краюхе. Поняв, что краюхи уже оприходованы, мусора подержали меня неделюв одиночке при отделении, забрали все, что у меня было, и отпустили. В Москву я добирался четыре дня на товарняках и зайцем на электричках, подворовывая жратву на полях и в садах, благо был конец августа. Приехал голодный и злой и все накопленные к томувремени деньги отнес на курсы телохранителей, чтобы иметь хоть какую-то бумажку для защиты от родной милиции. И считаю это вложение денег самым удачным в своей жизни, тем более, что собирался выкинуть их в «МММ».

Зима в этом году выдалась тяжелая. И морозов сильных не было, но и оттепелей тоже, поэтому и показалась мне она необычно длинной, нудной, не верилось, что весна когда-нибудь наступит. А может, сказалось то, что в конце осени я расстался с подружкой, с которой прожил почти два года, и никак не мог найти достойную замену. Но весна все-таки пришла. Да еще как дружно! Начало апреля, а погода совсем теплая, какая и в мае не каждый день бывает, асфальт на дорогах и тротуарах почти везде сухой.

Я свернул с шоссе в переулок, ведущий к зданию НИИ, в котором наша фирма арендовала второй этаж. Наступает самый ответственный период в моей работе. Я, как учили, ставил себя на место киллера и прикидывал, где удобнее всего ухлопать шефа. Получалось, чтоименно здесь, когда будем идти от машины к входной двери в здание, и возле ресторана, где шеф иногда ужинает. Можно, конечно, расстрелять машину по пути от поселка к фирме из засады или едущей машины, но эта работа для профессионалов высокого класса, яничем почти не смогу в такой ситуации помочь не только шефу, но даже себе. А вот здесь, возле НИИ, любой пацан с крепкими нервами может отстреляться на пятерку. Такие обычно и идут в киллеры. Читаю я в газетах чуть ли не восторженные статьи о «профессиональной работе» наемных убийц и усмехаюсь. А сопливые «профессионалы», уверен, захлебываются от хохота. Да они по этим самым статьям и учатся! Читай «Московский комсомолец» — и никогда не попадешься. Профессионалов среди них — один из сотни, если не меньше. Подозреваю, что заказное убийство — это вступительный экзамен в ряды братков, а желающих попасть туда — пруд пруди.

Останавливаю машину так, чтобы правую сторону прикрывала стена здания. Открываю дверцу и выкидываю сразу обе ноги, потому что одну можно защемить. Обхожу машину, кладу руку на ручку задней правой дверцы. Сейчас будет самый ответственный момент. Помнить об этом — чуть ли не главная моя обязанность. Когда сотни раз делаешь одно и то же и ничего не случается, начинаешь терять нюх, расслабляешься. Окна машины тонированные, издалека не видно, сидят ли внутри, а если сидят, то кто. Бить будут, когда шеф пойдет к зданию. Я еще раз оглядываю улицу, собираюсь уже открыть дверцу — и выхватываю пистолет из подмышечной кобуры.

Обычный паренек лет двадцати двух в черной бейсболке, козырек которой закрывает половину лица, кожаной куртке, джинсах и высоких ботинках типа десантных — так одеваются многие его ровесники. Только вот в походке, в наклоне головы что-то напряженное, болезненное, будто шею свело судорогой. Правая рука в кармане и, как бы не видят ни «вольво», ни меня, он идет прямо на нас. Не думаю, что он сообразил, что у меня в руке пистолет, скорее, заметил движение, не такое, какое хотел увидеть, и нервишки сдали. Парень выхватил из кармана пистолет.

— Ложись! — крикнул я шефу, присел за капот машины и дважды выстрелил.

Киллер, видимо, от испуга нажал на курок, а может, я попал ему в плечо. Его пуля срикошетила от асфальта и ушла вверх, пистолет упал рядом с оставленной ею выбоинкой. Наемный убийца затравленно глянул по сторонам, развернулся и побежал в обратном направлении, прижимая левую руку к правому плечу. Значит, я не разучился стрелять по живым мишеням.

Я на бегу подхватил его пистолет ТТ, на всякий случай — за ствол. За углом здания киллера поджидали белые «жигули» пятой модели, которые сразу же рванули, едва он оказался в машине. Номер я запомнил, стрелять вдогонку не стал: не в киношке снимаюсь.

Шеф лежал на заднем сиденьи, уткнувшись лицом в спинку. Я подобрал гильзу от своего пистолета, давая шефу время проникнуться мыслью, что хороший телохранитель дорого стоит. Решив, что воспитательная работа не прошла бесследно, открыл дверцу и произнес:

— Все в порядке, выходите.

Шеф сел, поправил галстук и зачем-то собрал газеты: обычно он оставлял их мне.

— Все в порядке, говоришь?

— Да.

— Ну, ладно, — как будто после долгих уговоров, согласился шеф и выбрался из машины.

Он послушно, не высовываясь из-за меня, как делал обычно, прошел до входной двери, кивнул охранникам, которые с газовыми пистолетами поджидали нас в фойе. Лучше бы не показывали свои пугачи, а то бандиты примут за боевое оружие и прибьют ни за что.

— Кто стрелял? — спросил один из охранников, мой ровесник, бывший старший лейтенант внутренних войск.

— Все в порядке, — кивнул шеф и помчался еще быстрее.

— Пацаны петарду взорвали, — предложил я свою версию.

Охранники не поверили, но и вмешиваться в чужие дела не стали, вернулись за барьер, где им положено бдить до конца рабочего дня.

В свой кабинет шеф буквально влетел, позабыв поздороваться со своей очень личной секретаршей. Упав на стул за рабочим столом, он сразу расслабился и как бы стал выше ростом.

— Все в порядке, — в третий раз повторил он, уставившись пустыми глазами на телефон. Когда в глазах появилось немного смысла, шеф бросил: — Свободен до вечера, — а когда я был уже возле двери, позвал: — Иди сюда, — он достал из бумажника все, что там было, — на бензин.

Ловок — не отнимешь! Знает, что предложи он награду за спасение, я откажусь. А так — попробуй не возьми! И в то же время, жест широкий, все, что было, отдал. Все, конечно, но рублевое, лучше бы другое отделение бумажника опустошил, где «зеленые» лежат.

В приемной мне перегородила дорогу секретарша — крашеная блондинка тридцати четырех лет, разведенная, сыну двенадцать. Шеф для нее — еще один сын, но очень непослушный. Жену, пользуясь напряженкой, шеф отправил во Францию, где у него особняк на морском берегу, как утверждает, на Лазурном. Я уверен, что не совсем особняк и совсем не на Лазурном берегу, а где-нибудь рядом, где недвижимость подешевле. Шеф время от времени летает туда, а остальные невзгоды выплакивает в объемную грудь секретарши.

— В кого стреляли? — встав грудью на моем пути, спросила она.

Я повторил версию про петарду.

— И мой позавчера притащил какую-то гадость и взорвал на балконе. Я думала, весь дом сожжет…

О сыне и шефе она может болтать часами, поэтому я перебил:

— Ты чего сегодня такая нарядная?

Она запнулась, минуты две поосмысливала вопрос, ответила очень серьезно:

— Весна.

— И у тебя тоже?!

Еще три минуты — и заулыбалась. Уверен, что мою шутку она прокрутит со всеми знакомыми, выдавая ее за свою.

На улице я прошелся по местам боевой славы, нашел гильзу от ТТ. В милицию заявлять, конечно же, не буду, хотя бы потому, что не прописан в Москве. Мой бывший однокурсник, который тоже «московский мексиканец», возвращался вечером с рынка, где торгует турецким барахлом. Ему дали трубой по балде, забрали товар и деньги, а он отлежался дома (в больницу только по «скорой» попадешь или в платную, где семью семь шкур сдерут), не заявив в милицию, чтобы не потратиться еще больше, занял у меня денег и начал подниматься снова. Те, кто его гробанул, подождут, когда он встанет попрочнее, и снова сшибут трубой.

Я спрятал трофейный пистолет в тайник за задним сиденьем, написал на листке бумаги номер белых «жигулей» и поехал в спорткомплекс «Олимпийский», где три раза в неделю тренируюсь. У первого же гаишника, довольно зажравшегося на вид, я остановился. В деньгах, врученных мне шефом на бензин, были лишние сто пятьдесят тысяч. Треть этой суммы я потратил на его благо — сунул гаишнику вместе с листком, на котором был номер белой «пятерки».

— Слышь, командир, пробей, чья это машина, — предложил я ему, — а то помял меня стоячего и чухнул, думал, никто не видел!

Крыло, действительно, было помято, но случилось это вчера возле ресторана, и виновник, знакомый шефа, щедро заплатил за нанесенный ущерб.

Мусор внимательно посмотрел на цифры на купюре, потом — на листке. Связавшись по рации с центральным пультом, попросил пробить номер киллера. Минуты через три ему ответили, что машина в угоне.

— Где он тебя стукнул? — наехал на меня гаишник.

Я назвал переулок, где машина поджидала наемного убийцу.

— С полчаса назад это случилось.

Гаишник передал сведения на центральный и напал на меня:

— Давай права и техталон.

— Пожалуйста, — я дал ему и то, и другое. — Но ведь это он меня стукнул, а не наоборот!

— Разберемся. — Он проверил документы. — Машина фирмы?

— Ну да! Что я теперь шефу скажу?! Придется за свои ремонтировать!

— А-а… — разочарованно потянул гаишник, поняв, что больше с меня ничего не слупит. — Ладно, ехай.

Два раза в год, обычно ранней весной и в конце лета, у меня случаются полосы невезения. И в остальное время бывали неприятности, но отдельные и не крупные. Зато в эти два периода ко мне так и тянутся женщины. Подозреваю, что начинаю изучать флюиды, которые вызывают у женщин чувство жалости, сострадания. И у шефа так же, и наши периоды в этом году совпали.

Он сидит на заднем сиденьи машины рядом с очень личной секретаршей и делает вид, что внимательно слушает ее, а она прямо топит его в потоке жалости, выплескивающемся из ее коровьих глаз, и заодно рассказывает мне об очередном милицейском беспределе.

— …Представляешь, повзламывали двери в квартиры, забрали всех, кто был дома, затолкали интеллигентных людей, как бандитов, в эту их машину с решетками и повезли в участок. Ужас, что творится!

— Долго продержали? — спрашиваю я, довольный тем, что облаву проводили в обед, когда я уже был на работе.

— Часа полтора. Составили протоколы, собрали с них по десять тысяч — без квитанций, просто так!

— На опохмелку, — уточняю я.

— А на что же еще?! В милиции только пьянь и работает, нормальный человек туда не пойдет! — сообщила секретарша и начала пересказывать впечатления одной из пострадавших, театральной режиссерши из четвертой квартиры.

Слушать было забавно. Но когда сам оказываешься в подобной ситуации, понимаешь, что ты — никто, даже ничто, с тобой могут сделать все, что захотят, и управы на них не найдешь. Бандиты снизу, бандиты сверху — отбивайся, как умеешь! С нижними я почти наравных, кто из нас окажется умнее, смелее и точнее, тот и победит, а от верхних пистолетом не отобьешься: на их стороне закон.

— Снова дань требовали? — спросил я шефа.

— Да, но уменьшили до сотни.

Я остановился у ворот элитного поселка. Из будки вышел охранник с АКМС на плече, заглянул в салон через опущенное мною стекло, посмотрел на меня. Я кивнул: все в порядке. Он махнул рукой, чтобы напарник открывал ворота. Я проехал по чистой широкой улице между двух-трехэтажными коттеджами, окруженными молодыми деревцами, лишь изредка попадались старые сосны, не вырубленные при застройке. Около коттеджа шефа я вышел из машины, осмотрелся. После налета прошла неделя, но шеф до сих пор не расплатился с кредитором. Значит, будет повторение: деньги заряжены, должны выстрелить. Я осмотрел зарешеченные окна и стальную дверь. Они были в порядке. Такой защиты хватит минут на двадцать, не больше, но за это время должна подоспеть охрана. Их тут много и платят им хорошо. Я проводил шефа и секретаршу в дом, попрощался с ними. На выезде из поселка охранник лениво помахал мне рукой. Я помахал в ответ.

Проехав с километр, я увидел голосующую девушку. Впереди идущий «мерс» остановился, но она отрицательно покачала головой и шагнула к моей машине. Фигурка у девоньки на загляденье, а походка — будто по подиуму дефилирует. Я опустил стекло на правой двери. В окно заглянуло красивое личико, узкое, с длинными прямыми каштановыми волосами и темно-карими, почти черными глазами, даже казалось, что нет радужных оболочек, одни зрачки.

— До ВДНХ подвезете?

Голосок у нее милый и с крючочками, которые зацепили что-то в моей душе и заставили это что-то запеть.

— Садись, — пригласил я.

— А сколько возьмете?

— Два раза улыбнешься — и хватит.

Она улыбнулась в первый раз и села на переднее сиденье. Салон машины, как мне показалось, девушка осмотрела с явным снисхождением.

— В «мерс» бы села, он роскошнее, — не удержался я. Завтра же снова напомню шефу, что пора менять машину.

— Водитель не понравился, на маньяка похож, — сообщила она.

— Я, значит, не похож?

— Нет.

Врет, боится и меня, я чувствую напряженность, исходящую от нее. Если посоветую успокоиться, заведется еще больше. Поэтому пытаюсь отвлечь разговором.

— Работаешь, учишься?

— И то и другое.

— Где?

— Учусь на экономиста, — отвечает она неохотно, давая понять, что будущая профессия ее не сильно волнует, — а работаю… работала фотомоделью.

— И не пошла навстречу хозяину?

— Он педик. Его заказчику. Еле отбилась.

Она смотрит на запястья, показывает и мне синяки на них, затем открывает сумочку, ищет что-то, как я догадываюсь, сигареты. Я достаю из бардачка початую пачку дамских. Мы с шефом не курим, держим их для секретарши, которая время от времени вспоминает, что современная женщина должна пускать в глаза не только пыль, но и дым.

Попутчица закуривает, делает несколько быстрых затяжек, немного успокаивается.

— Пригласили поужинать, обсудить планы на весну, а на самом деле… — она швыряет недокуренную сигарету в окно.

— Как тебя зовут?

— Вера.

— Редкое теперь имя, — говорю я и называю свое, очень распространенное.

Мы подъезжаем к ресторану, который принадлежит шефу. Подозреваю, что кабак был куплен, чтобы меньше тратиться на застолья. Шеф здесь проводит почти все деловые встречи и ужинает, когда возвращается домой один. Мне здесь открыт неограниченный кредит, официанты не шибко рады мне, но боятся и, значит, уважают. Был среди них один слишком борзый. Был, да сплыл, стоило мне заикнуться шефу.

— Я тоже не успел поужинать, правда, по другой причине, — сообщаю Вере и киваю на ресторан: — Зайдем?

Вера смотрит на меня с подозрением.

— Угощаю. Просто так. Потом отвезу тебя на ВДНХ — и больше не встретимся.

Она улыбается во второй раз и смотрит на меня игриво, смело — мне даже показалось, что передо мной сидит другой человек.

— Земля тесная! — весело сообщает она.

— Мне кажется, что ты жутко честолюбива и жутко закомплексованна, — произношу я возникшую догадку. — Как эти противоречия уживаются в тебе?

Она покраснела так, словно я заглянул в ящик шкафа, где лежало ее старое нижнее белье.

Я остановил машину у недоделанной клумбы. Вырыли яму метровой глубины, окружили невысоким бортиком из дикого камня, но завезти чернозем и посадить цветы не успели, отложили до весны. Если бы не темный, ноздреватый снег на дне ямы, она бы напоминала могилу.

— Я по гороскопу Близнец, — ответила после паузы Вера и выбралась из автомобиля.

Разбудил меня звонок в дверь, довольно продолжительный, точно у кого-то приклеился палец к кнопке. Затем начали вышибать дверь. Грохот усиливался в пустых комнатах, казалось, что ломают весь дом. Я встал с матраца, надел спортивные штаны.

— Кто это? — спросила Вера, натягивая одеяло до подбородка. — Бандиты?

— Да, бандиты в форме — милиция.

— Что им надо?

— Денег. Одевайся быстрее, а то у них с хорошими манерами туговато.

Я подхожу к входной двери, спрашиваю:

— Кто там?

— Милиция! — орет кто-то, не участковый.

— Просуньте под дверь удостоверение и ордер на обыск, — тяну я время, понимая, что не увижу никаких документов, только разозлю мусоров еще больше.

— Я тебе сейчас просуну! — орет этот кто-то и приказывает кому-то из своих: — Вышибай!

— Я прокурору звоню, — предупреждаю я.

— Сейчас ты у меня дозвонишься! — слышится из-за двери.

Кто-то с разбегу врезается в дверь. Новый замок, поставленный мною вчера вечером вместо вышибленного мусорами в обед, с натугой отражает натиск. С косяка сыплется пыль и комки то ли паутины, то ли грязной ваты. Я быстро считаю до четырех, пытаясь утихомирить злость и затолкать поглубже человеческое достоинство: в общении со скотами оно будет мешать. Напомнив самому себе, в какой стране живу, открываю замок и быстро отступаю в сторону.

Первым влетает громадный сержант с черными от грязи или мазута руками, которые он выкидывает вперед, чтобы не врезаться мордой в стену. На поблекших от старости обоях остаются темные отпечатки его больших ладоней. Вторым вваливается подполковник — ушастый недомерок, страдающий, судя по походке, комплексом Наполеона. Уверен, что в детстве он болел энурезом и в пионерском лагере был посмешищем отряда. В милицию пошел, чтобы отомстить за те унижения.

— Кто такой? — наезжает на меня подполковник.

— Человек, который звучит гордо, — с издевкой отвечаю я.

— Сейчас ты у меня позвучишь! Почему дверь не открывал? Привлеку за сопротивление властям!

— Власти приходят с ордером прокурора.

— Молчать! Наручники надену! — брызгает слюной ушастый недомерок. — Страна, понимаешь, в опасности, а он!..

Хотел я ему кое-что сказать, но услышав про страну, заткнулся, задумался над вопросом: чем больше крыша съехала, тем выше звание, или сначала звание, а потом крыша?

Участковый проник в квартиру скромненько, я не сразу заметил его. На свое начальство он смотрел с такой же иронией, как и я.

— Кто еще здесь живет? — стараясь казаться грозным, спросил подполковник.

— Никого.

— Проверим.

Он ввалился в первую комнату, пустую, обошел ее по периметру. Во второй проделал то же самое. Войти в третью я ему не дал, стал перед дверью и произнес спокойно:

— Там женщина одевается.

— Проверим, — подполковник попытался отстранить меня.

Он оказался слабее, чем я ожидал. Да и зачем начальнику мышцы, ему нужна задница крепкая, чтобы высидел целый рабочий день в кабинете.

— Сержант, наручники! — взвизгнул райотделовский наполеон.

Сержант пожал широкими плечами и недоуменно посмотрел на участкового. Тот, наученный долгим общением со скандальными и сутяжными москвичами, на рожон лезть не стал, попросил громко:

— Дамочка, поторопитесь!

Вера постучала в дверь, давая понять, что одета. Я вошел первым и стал рядом с ней, потому что от «спасителя Отечества» можно было ожидать чего угодно. Вера была бледна, будто милиция застукала ее с поличным во время кражи. Мне захотелось защитить ее, спасти от мусоров и в то же время овладеть ею, страстно, напористо.

— Кто такая? — рявкнул ушастый недомерок.

— Гостья, — ответил я. — Прописана в Москве.

— Паспорт, — требует у нее подполковник.

— У меня нет с собой, — испуганно лепечет Вера. — Я же не знала. Он дома, можете проверить…

Подполковник замечает стоящий на полу у матраца черный телефонный аппарат образца шестидесятых годов, довольно хмыкает, берет трубку и набирает номер.

— Фамилия, имя, отчество? — спрашивает он у Веры.

— Полетаева Вера Ефимовна.

— Адрес?

— Бориса Галушкина, девять, комната семнадцать-тринадцать.

— Общежитие?

— Да.

— Совпадает. Можешь идти. — Он поворачивается ко мне. — Давай паспорт.

Я даю документ и начинаю одеваться на выход. Вера отходит к окну, открывает косметичку и пытается привести лицо в порядок. Краем глаза слежу за ней. Макияж — дело интимное, наблюдать за процессом позволяют близкому мужчине или тому, кого мужчиной не считают. Мусора явно не относятся к близким…

— Ага, не москвич! — радостно орет райотделовский Наполеон. — Понаезжали тут! Страна гибнет, а они шляются туда-сюда!

Он отдает мой паспорт участковому, смотрит на Веру, подыскивая, наверное, к чему бы придраться. Не найдя, к чему, бросает мне:

— Быстрей одевайся и вниз, в машину!

Они втроем выходят, вскоре я слышу, как вышибают дверь в квартиру напротив.

Вера докрашивает ресницы, прячет косметичку в сумку. Прижавшись грудью к моему плечу, говорит шепотом:

— Я так испугалась.

— Напрасно. Обычный милицейский беспредел. В провинции еще и не такое вытворяют, московские скромнее.

— Боже, как я хочу уехать из этой проклятой страны! — произносит Вера так отчаянно, что мне становится страшно за нее.

— А мне здесь нравится: не соскучишься.

Возле дома стоял микроавтобус, переделанный в милицейскую машину, с «обезьянником» в задней части и решетками на окнах. Возле него восемь жильцов нашего дома ждали следующей команды. Театральная режиссерша, женщина за сорок, расхаживала по двору и курила. На ней был коричневый балдахон с разрезами, который развевался на ходу, и чудилось, что режиссерша машет крыльями: то двумя, то тремя, то сразу полудюжиной. Она была спокойна, видимо, потому, что вчера уже прошла через подобное унижение.

Из-за машины выскочил старший сержант с такими же ухоженными усами, как у лейтенанта, который наведывался к нам неделю назад. Такое впечатление, что в мусора они пошли, чтобы никакая работа не мешала отращивать усы.

— Куда?! — преградил он дорогу нам с Верой. — В машину!

— Она москвичка, — сказал я, — ее отпустили.

Поморщив лоб, он бросил взгляд на дверь в подъезд, ожидая увидеть там начальство и узнать, как действовать. Не увидев никого, расправил усы побоевитее и решился:

— Пусть идет. А ты вернись!

— Вернусь, не боись. Мой паспорт у вашего наполеона.

Старший сержант улыбнулся. Видимо, о мании величия начальника знали все подчиненные.

Мы прошли с Верой метров десять. Со мной редко бывает, чтобы влюбился так просто и так глубоко. И чтобы так сильно боялся потерять. Я не хотел отпускать ее, но и везти в мусорятник — тоже. Произошел редкий в моей жизни случай, когда не знал, что делать. Любовь наехала неожиданно, я не успел подготовиться к обороне, а теперь уже и не хотел защищаться.

— Тебя надолго заберут? — спросила Вера с сочувствием.

— Часа два подержат, соберут дань и отпустят.

— Значит, вечером будешь свободен?

— Не сразу. Надо будет шефа отвезти в ресторан, тот самый, где мы были вчера. В половине седьмого у него там встреча. Потом отвезу его домой. Часам к одиннадцати освобожусь.

— Поздно, я уже буду в церкви.

— В какой? Я встречу после службы.

— Еще не знаю. с подружками договорилась, что позвоню, вчера надо было… Давай завтра встретимся. Ты же выходной? — губы ее сложились в улыбку, но глаза прятала, потому что из них, как из мигающих прожекторов, выстреливались нехорошие, злые лучи: так относятся к липкому, нудному любовнику, которого не на кого променять и терпеть надоело.

— Да, — ответил я, тоже потупив глаза.

— Я позвоню, — она легонько губами коснулась моей щеки, кончиками пальцев как бы промокнула след от губной помады, резко развернулась и торопливо застучала каблучками вниз по переулку, ни разу не оглянувшись. Если бы оглянулась, то услышала бы номер моего телефона, который она не знает.

Я вернулся к ребятам из нашей фирмы. Они были с большого бодуна, кубометрами выдыхали перегар. Грузчик Женя трясущейся рукой потер красный нос и спросил у меня:

— Шефу позвонил?

— Не успел. Поеду к нему, когда отпустят.

— Не будет нам житья в этом доме, — сделал грустный вывод грузчик. — Повадились мусора, теперь не отстанут, пока не перебьешь их. А попробуй тронь! Это тебе не воры в законе, а узаконенные воры.

Раньше я считал Женю глуповатым малым. Теперь не удивлюсь, если окажется, что образование у него не хуже моего. В России такие варианты не редкость.

Чуть в стороне от нас стоял белобрысый паренек, чем-то напоминающий мне киллера-неудачника, которого я ранил. Была в нем зажатость, будто живот прихватил, а никак не найдет туалет.

— Тоже наш? — спросил я грузчика, кивнув на белобрысого.

— Нет, из банды, следователь.

Я подошел к следователю, спросил:

— Что, стыдно невинных людей забирать, не привык еще?

— Кто-то же должен, — ответил он с вызовом.

— Кто-то должен бандитов ловить, а не взятки собирать с невиновных, — усмехнулся я ему в лицо. — Учись, сынок, наглей, а то не станешь начальником!

Он ничего не ответил, отошел в сторону, чтобы его не было видно из окон фирмы, расположенной в соседнем доме. Почти все служащие фирмы стояли у окон, пялились на нас и, наверное, пытались угадать, кто мы — явка наркоманов или подпольный бордель. Склонились, видимо, к последнему, потому что из подъезда участковый и старшина вытащили непричесанную и небрежно одетую девушку. Она плакала и долдонила:

— Грех, грех, грех!.. Сегодня Великая суббота!.. Грех!..

— Все в машину! — рявкнул подполковник.

Мне досталось место в обезьяннике. Пришлось стоять полусогнутым между двумя сидящими. Рядом со мной точно в такой же позе ехал Женя-грузчик. Если кто-нибудь из нас шевелился, то делал больно соседям. Матюки не смолкали, потому что машина ехала лихо.

Высадили нас во дворе отделения милиции, где около ворот стоял большой кузов для мусора. Если милиционеры поставили его сами, то не лишены юмора, не совсем пропащие.

— Всех в ленинскую комнату, — приказал подполковник.

Комната, действительно, была ленинская: с портретом вождя мирового бандитизма и лозунгами времен строительства социализма, смести с них пыль — и середина восьмидесятых, а не девяностых. Такое впечатление, что коммунисты уже выиграли президентские выборы и начали репетировать девяносто седьмой год. Я по старой памяти занял место в последнем ряду и приготовился кемарить под бормотание номенклатурщика.

Участковый ушел и вскоре вернулся с пачкой бланков протоколов и тем самым лейтенантом с идеально горизонтальными усами. Сев за застеленный красной скатертью стол, лейтенант наклонился очень низко. У меня сложилось впечатление, что он с помощью усов проверяет ровность стола. Проверка удовлетворила его, поэтому он взял из пачки бланк и принялся заполнять. Участковый кивком позвал меня за собой и вышел из ленинской комнаты.

В конце коридора, у окна, стоял подполковник и распекал белобрысого следователя. Наверное, объяснял, что чистоплюям и нехапугам нет места в доблестных рядах милиции. Следак что-то пробурчал и прошлепал мимо меня набыченный.

— Мне сказали, что ты шофер хозяина дома, — произнес подполковник.

— Да.

— Едь к нему и скажи, что обещания надо выполнять. Если до вечера не позвонит, завтра опять наведаемся и заодно обыск произведем, что-нибудь «случайно» сломаем. Все понял?

— Да.

— Свободен, — отпустил меня райотделовский наполеон.

Хотел я объяснить ему, что всегда свободен, что могу в себе убить любое желание, а человека, который ничего не хочет, рабом не сделаешь. Не стал, потому что не поймут: в мусора идут те, у кого желаний через край, а возможности удовлетворить или справиться с ними почти нет.

Я вернулся в ленинскую комнату с участковым. Он выбрал из стопки мой паспорт, принялся заполнять протокол.

Усатый лейтенант уже заполнил и принялся поглаживать свою горизонтальную гордость, ожидая червонец от режиссерши. Она положила деньги на стол, произнесла устало:

— Жду вас завтра.

— Завтра праздник, — насмешливо сказал лейтенант, — Пасха!

— Ну вот, посидим, разговеемся, а потом заберете, — произнесла она серьезно, забрала паспорт и вышла из комнаты.

Мне показалось, что мусора смутились. Или только показалось?

Шеф был в приподнятом настроении. Кто-то уже сообщил ему об очередном налете милиции, и у меня закралось подозрение, что именно это известие и развеселило шефа. Промурлыкав себе под нос мелодию, которая была в моде лет пятнадцать назад, он подошел ко мне, похлопал по плечу, что делал очень редко, когда удавалась выгодная, но рискованная финансовая операция.

— Вовремя приехал, я собирался уже такси вызывать.

— Вы же знаете…

— Да-да, — он еще раз похлопал меня по плечу. — Но придется разговор с милицией отложить, я сегодня улетаю во Францию. Жена позвонила и… другие дела. Вообще-то, дела у прокурора, а у нас делишки — так говорят?

— Вроде бы, — ответил я без особого энтузиазма.

Значит, шеф бросает нас на расправу мусорам, выкручивайтесь, как хотите. И все эти ссылки на знакомого генерала — не более, чем трепня. Что ж, если сильно начнут наглеть мусора, переберусь в коттедж шефа, поживу в роскоши, пока он будет шляться по заграницам. А там посмотрим: может, подберу другое жилье, а может, другого хозяина: не люблю, когда меня сдают.

— И что тебе сказали милиционеры?

— Сказали, чтобы вы им кое-что сказали. А еще лучше — отслюнявили.

— А хари у них не треснут?! — шеф промурлыкал под нос ту же мелодию. — Значит, они взломали двери во все квартиры, даже в те, где живут москвичи?

— Да. И оставили открытыми. Думаю, одну из них грабанут, потому что никого нет дома, хозяева уехали вчера, как говорят ребята, дня на три.

— Оч-чень хорошо! А не слабо будет написать заявление прокурору?

— Нет.

— А остальным нашим?

— Конечно. Они боятся потерять работу.

— Правильно мыслишь, — похвалил шеф. — Вот и сообщи это милиции, пусть обмозгуют, пока меня не будет.

— Они ведь еще раз наедут на нас.

— А чтобы вас не трогали, пошлю к ним нашего юриста — даром, что ли такую зарплату ему отваливаю?!

— Не поможет, — уверенно заявил я.

— Если не получится, тогда придумаем что-нибудь другое. — Шеф достал записную книжку, где у него были телефоны наших сотрудников.

И тут разнообразные осколки подозрений, догадок, предчувствий в моей голове как бы притянулись в одну точку и с беззвучным щелчком сложились в мозаику-озарение.

— Лучше пусть юрист сегодня встретится с подполковником. В нашем ресторане. Сытый человек уступчивей.

Шеф быстро прикинул, что это ему ничего не будет стоить, и согласно кивнул.

— Хорошая мысль. И ему не так обидно будет: хоть что-то урвал. Сейчас я ему позвоню.

— Во сколько самолет? — поинтересовался я.

— В четыре с копейками.

— Скажите мусору, что я в шесть заеду за ним, мол, вы приглашаете его побеседовать в ресторане.

— Не много ли чести?! Пусть на своих канарейках добирается!

— Утрем нос!

К отделению милиции подъехал, так сказать, со стороны парадного входа — к зачуханной двери с кормушкой, выходящей на Долгоруковскую улицу. Подниматься на второй этаж в кабинет меня сломало, поэтому сказал дежурному капитану:

— Передай начальнику, машина ждет.

— Какая машина?

— Он знает.

Подполковник появился минут через пятнадцать. Я открыл ему заднюю дверцу и как бы согнулся, помогая сесть поудобнее, что жутко понравилось недомерку. Уши его порозовели, а во взгляде появилось столько высокомерия, что хватило бы на дивизию наполеонов. Я обошел автомобиль и сел за руль, улыбнувшись про себя. Не могу злиться на человека, который смешон. А с другой стороны, эта гнида из-за ста баксов столько крови из людей выпила. Пообещают ему тысячу — всех перестреляет.

Ехали молча. Подполковник завел было пластинку «страна в опасности», но быстро сообразил, что понапрасну мечет бисер, и заткнулся. Я же старался не смотреть на него. Пока не вижу, он как бы не живой человек, а фанерная поясная мишень.

На стоянку у ресторана я влетел на хорошей скорости и сразу выхватил синий «москвич», выпадающий из табуна иномарок. Я остановил машину так, чтобы задняя дверца была напротив задней дверцы «москвича», в которой быстро опускали стекло. И сразу вывалился из «вольво» в клумбу, на холодный, мокрый снег. Сверху на меня посыпались под свист пуль осколки стекла. Били из «калашникова», неумело, весь магазин за две очереди. Я прижался плечом к ребристой стенке и поднял пистолет, который непонятно когда выхватил из кобуры и приготовил к стрельбе. Пауза, которую, как я ожидал, потратят на смену магазина, оборвалась ревом «москвичевского» двигателя, удалившемся в сторону шоссе.

Я осторожно выглянул из-за бортика клумбы. Синего «москвича» не было на стоянке, как и ни единой живой души. Около «вольво», обсыпанный осколками стекла, лежал на асфальте райотделовский наполеон. Руки он широко раскинул, словно хотел на прощанье отхватить кусок земли побольше. Киллер всадил ему пулю или две в голову, и создавалось впечатление, что по ней проехало колесо и раскатало половину черепа. Лужа густой темной крови медленно расползалась в стороны, заполняя ложбинки, трещины, пропитывая островки светло-коричневой пыли.

Первым из ресторана выглянул охранник Руслан, громоздкий, но какой-то квелый, казалось, что через раз дышит. Он узнал меня и смело подошел к расстрелянной «вольво».

— Кто? — спросил он, побледнев при виде покойника.

— Бандит.

— А этот? — кивнул он на подполковника.

— Тоже. Оба наезжали на шефа, а получилось…

Славно получилось, как я и хотел. Теперь киллеру труба. Вороны за ворона всем глаза повыклевывают, виновным и подвернувшимся под руку.

Начать они хотели с меня, но наш юрист отбил. Если бы не он, сидеть мне все тридцать суток, отстегнутых мусорам президентом. Я им сказал, что стрелять начали по задней дверце, поэтому я и успел выскочить; что закрывать грудью подполковников милиции — это их обязанность, а не моя; что о причинах нападения ничего не знаю… На прощанье они забрали мой пистолет на экспертизу, хотя и дураку было ясно, что из него сегодня не стреляли.

Мы с Русланом откатили расстрелянную «вольво» во двор ресторана. Теперь она только на запчасти годилась. Шеф получит за нее страховку и купит новую. Я приложу максимум усилий, чтобы это была «БМВ».

Наш юрист повез меня на своей машине, старенькой «тойоте», такой же маленькой, как «запорожец», но довольно резвой.

— Тебя поближе к центру высадить? — спросил он.

— А тебе куда?

— На Ярославское шоссе.

Я вспомнил, что общежитие Веры в том районе.

— Высадишь меня на Бориса Галушкина — о\'кей?

— Идет, — согласился юрист и принялся инструктировать меня на тот случай, если не успею вызвать его, когда мусора решат пообщаться со мной еще раз.

Возле дома 9 стояли две милицейские машины и «скорая помощь». На высоком и широком крыльце и на газонах толпились зеваки, в основном молодежь, наверное, студенты. Полная блондинка с распущенными волосами всхлипывала, вытирая нос малюсеньким белым платочком, а стоявшая рядом с ней бабулька крестилась.

Вера лежала почти в той же позе, что и подполковник, только руки раскинула не так широко, видимо, родная земля ее не сильно интересовала. И крови было намного меньше, только около головы. На Вере был тот же плащ, в котором она ушла от меня, и красный халатик, на одной ноге — розовый тапочек, вторая — босая.

— Что случилось? — спросил я крестящуюся бабульку.

— Машина наехала, синяя такая. Носятся, как угорелые! Дорог им мало! Ударил бедненькую, ее как подбросило!..

Второй тапочек валялся метрах в трех от Веры, подошвой кверху.

Ко мне она бы в тапочках не выбежала…

Content

Александр Чернобровкин
Наезд