Александр Чернобровкин

Чижик — пыжик

Русский народный блатной хороводный роман

Часть первая

Шел хуй по хую.

Видит — хуй на хую.

Взял хуй за хуй,

Захуярил на хуй.

Это моя любимая дурка, своеобразный талисман, обычно повторяю ее про себя, когда иду на дело. Она подзадоривает, приводит в то неповторимое настроение, когда все становится похуй.[1] В моей светлой голове до ебени матери всякой словесной хуйни, которая прилипла к моим мозгам, как говно к штиблетам. Чего только там нет! Как и заведено в России испокон веку, я учился чему-нибудь и как-нибудь в самых неожиданных местах. Побывал даже там, куда собака хуй не совала.

Ладно, хватит пиздоболить, займемся делом. Я вдыхаю сочный, с кислинкой аромат шашлыков, смачно сплевываю заполнившую рот слюну и шагаю в ту сторону, где их жарят. Это рынок славного города Толстожопинска — одного из областных центров нашей необъятной родины. У входа на рынок сидит что-то худое и грязное, облаченное в лохмотья — этикетка от денатурата — и скрипучим голосом клянчит милостыню. Судя по остаткам одежды, этикетка раньше была бабой, по седой жидкой бороденке — мужиком, по трупному запаху — в живых ее нет, никогда не было и быть не могло. Обычно я не подаю: на хуй нищих, сам в лаптищах! Сегодня — на счастье — делаю исключение, роняю, как в урну, «рваный» и с презрением наблюдаю, как купюра исчезает в корявой ветке-ладони и беззубый рот прошамкивает что-то, напоминающее традиционное напутствие катал — картежных шулеров:

— Талан на майдан!

— Шайтан на гайтан! — отвечаю я, потому что шулер и мошенник — два брата-акробата: один — хуй, другой — лопата.

Я прохожу мимо коптящего мангала, возле которого шустрит, наебывая по мелочи, широкоплечий в заду и курчавый ара, такой смуглый, будто его самого с утра-пораньше надели на шампур и повертели над раскаленными углями. Не помешало бы и мне отведать свежего мясца, но на охоте надо быть голодным, иначе расслабишься и останешься без добычи. Вклиниваюсь в поток покупателей и плыву с ними между рядами, торгую ебальником — разглядываю разложенные на прилавках шмотки. Смотреть, в общем-то, не на что, барахло советское, никому не нужное. Разве что на женские трусы, безразмерные, потому что к таким огромным пока не придумали размер. Есть женщины в русских селеньях! Начинаешь верить, что выражение «самолет разбился — пиздой накрылся» — это не поэтический образ, а случай из жизни. В конце рынка, в закутке между дырявым забором и тремя заколоченными киосками, где тусуется с десяток цыган, я выныриваю из потока. Вороные внимательно вглядываются в покупателей, выискивают лохов, а на мусора — тумбоподобного старшего сержанта — ноль внимания, как на подельника. Лохи подгребают к ним сами, смотрят забугорные шмотки, примеряют, торгуются, чуть ли не наступая на сапоги сержанту. Ему это вскоре надоедает и мусор сваливает вальяжной походкой обосравшегося. Теперь наступает мой черед кое-кого причесать.

Не знаю как вам, а мне все вороные на одно лицо, разве что цыгана от цыганки отличу и то по цветастой юбке. Я подхожу к самому длинноногому и коричневогубому и с видом дяди-сарая говорю:

— Мне сказали, у вас тут плащ можно купить. Кожаный, импортный. Не подскажешь, у кого?

Цыган смотрит на меня снизу вверх, справа налево и по диагонали сверху вниз. Меня можно принять за опера — с кем поебешься, у того и наберешься, — но вороной правильно решает, что серьезный легавый такой мелочевкой заниматься не будет да и одевается поскромнее.

— На тебя? — спрашивает он.

— На меня, — киваю, — но только модный, хуйня не нужна.

— Как скажешь, командир! — сверкает он золотыми зубами. — Пойдем со мной.

Мы заходим в промежность между двумя киосками, следом подваливает десятилетний цыганенок с огромным баулом. Старый вороной достает из баула черный турецкий плащ из мягкой кожи, новый, муха не еблась, а если еблась, то в тапочках. Цыганенок отходит на несколько шагов и внимательно следит, перенимает опыт. Сегодня ему будет чему поучиться. Кто играет шесть бубен, тот бывает наебен. Я снимаю зимнюю куртку, не старую, но совковую, не в меру безобразную, даю ее подержать вороному, а сам надеваю плащ. Как на меня шили! Вороной разглаживает плащ на груди и плечах, одергивает полы, восхищенно цокая языком и выкрикивая междометия. Знает он их всего два — «ах!» и «ух!». Мне надоедает его слушать, поэтому задаю самый каверзный вопрос торговли:

— Сколько?

Вороной уходит от ответа, продолжая расхваливать кожу, которую я стягиваю с себя и обмениваю на куртку. Быстро вдев руки в рукава, изображая, что не май месяц, а всего лишь март, я просовываю их дальше, в карманы, большие и глубокие — мечта несуна. Минут пять мы с вороным торгуемся, я умудряюсь на четверть сбить цену, загнутую вдвое.

— Лады! — наконец-то соглашаюсь я, достаю из кармана пачку денег и начинаю отслюнявливать.

Цыган взглядом как бы облизывает каждую купюру. Их много, вдвое больше, чем стоит плащ. Когда вороной убеждается в этом, я прячу их в карман куртки и говорю:

— Все-таки дорого! А ну, дай еще раз померю.

Я снимаю куртку, вручаю ее вороному, взамен беру плащ, а сам бросаю косяки на цыганенка. То ли старый успел незаметно для меня дать маячок, то ли молодой сам смекалистый, но он сразу же растворился в толпе. Я натягиваю плащ и настолько увлекаюсь этим мероприятием, что не сразу замечаю, как вороной исчезает вместе с моей курткой и деньгами — делает сквозняк.

— Эй! Стой! Стой, курва семисекельная!..

Куда там! «Москва-Воронеж» — хуй догонишь, а догонишь — хуй возьмешь! Я не шибко-то и гонюсь. Народ вокруг улыбается: будешь знать, долбоеб, как связываться с цыганвой! Я трусцой бегу за ним, потом сворачиваю к выходу, будто перепутал с кем-то. Выбравшись с рынка, проходными дворами выхожу на соседнюю улицу, где у тротуара ждут меня темно-зеленые «жигули-девятка». Сев за руль, я достаю из кармана пиджака ту самую пачку денег, которую, как считает цыган, он украл вместе с курткой. Он же не просек, что карман в куртке дырявый и деньги совершено случайно оказались в пиджаке. Жадность и глупость — две нивки, на которых можно вечно косить золотую капусту.

Хулиганом я родился

И хожу — головорез.

Когда мать меня рожала,

Из пизды с наганом лез!

Я потомственный вор в законе: мой отец был первым секретарем горкома КПСС. Он погиб, когда мне было тринадцать. Одним хмурым, дождливым утром мое детство из цветного превратилось в черно-белое.

Разбудили меня, пробиваясь сквозь убаюкивающий шорох дождя, плач матери и лающий мужской голос. Лаял на матушку легавый, подполковник Муравка. Он был частый гость в нашем доме, называл себя другом семьи, на что батя шутливо предлагал: «Будь другом — насри кругом!». Муравке нужны были какие-то документы. Позарез требовались, судя по красному еблищу и ярости, с какой он рвал ворот серо-синей форменной рубахи, словно она передавливала горло. Маман сидела в кресле и хлюпала носом. Последние года три, c тех пор, как у отца появилась постоянная любовница, она часто этим занималась, и я привык не принимать ее слезы всерьез. Чем больше баба плачет, тем меньше ссыт. Необычным было то, что орал на нее не батя и не я, которые имели право это делать, а какой-то поганый мусор, и то, что на нее не напала, как обычно, икотка, а продолжала реветь. Она успела вымочить слезами носовой платочек, обшивку кресла и ковер в радиусе метра три. Красный ковер с желто-зелено-синими полосами и ромбиками, напоминающими клубок змей, беззубых, добрых, был последним цветным воспоминанием детства. Потом матушка встала и прижала мою голову к своей груди, теплой и мягкой. Я вдыхал успокаивающий запах ее тела и волнующий — ее любимых французских духов и пытался понять, что она хочет мне сказать. Повторив раз пять мое имя, она наконец выдавила: «Папа…» и так прижала меня к себе, что я чуть не задохнулся. Было темно и тесно, как в пизде у негритянки. Спросить бы у хуя, как он в пизде дышит. Но эти дурки я узнал позже, когда встал на крыло. А в тот день, еще не подозревая, что выкинут из орлиного гнезда и падаю с высокой скалы, я сам пытался из него выбраться — вырывался из объятий матери. Откуда-то из другой темноты донесся голос Муравки:

— Автомобильная катастрофа… мокрый асфальт… занесло на повороте… Не верил мне, что со всяким такое может случиться!.. Оба насмерть — и он, и она…

При слове «она» меня попробовали еще глубже втиснуть в теплую темноту. Я не должен был знать, что у бати была любовница. Маманя все еще считала, что я верю в аистов, а я уже года два хуй дрочил и подыскивал, куда бы его воткнуть. С наибольшим удовольствием я бы выебал батину любовницу, вкусы у нас совпадали. Я запомнил ее наклоняющейся ко мне. Вырез платья отвис, открыв полушария больших упругих сисек. Она почти никогда не носила лифчик. Пепельные волосы, загнутые на концах вовнутрь, тоже опускались, затеняя лицо, красивое, с лазурными глазами и сочными губами. Она произносила бархатистым голосом с низкими нотками:

— Папин сыночек! Ой, снятся кому-то кислицы!

Она как в жопу глядела. Времени на это у нее было предостаточно, потому что жила в соседнем доме и частенько бывала у нас с пятилетней дочкой и мужем, вторым секретарем горкома Ереминым. Батя о нем говорил: «Жена его будила: „Вставай, вставай, мудило!“» Дочку отдавали под мое чуткое руководство и правильно делали. Я познакомил ее со своим хуем. Тонкие пальчики осторожно обхватывали окаменевшие мышцы, нежно сдавливали хуй и отпускали, передвигались по нему, стягивая шкурку с залупы. Залупа была красная и с сизой каемкой. Указательный пальчик вминался в поджавшуюся, морщинистую мошонку с редкими короткими волосками, теребил яйца. Потом она возвращалась к хую, сгибая и отпуская его, и с интересом наблюдала, как он пружинисто выпрямляется и покачивается, успокаиваясь, и роняет прозрачную тягучую каплю смазки из приоткрывшегося устья. Я в порядке обмена информацией дотошно обследовал пизденку, гладенькую, с двумя вертикальными складками, которые легко разлеплялись, открывая розовую влажную мякоть и еще две складочки. Куда надо засовывать — я тогда не знал. Пробовал тыкать везде, но малышка с криком выскальзывала из-под меня и соглашалась повторить только за вкусную конфету и обещание больше не делать ей больно. Я советовался с друзьями, которые утверждали, что переебали полкласса, пробовал применить их советы на деле и… начал утверждать то же самое. Да и друзья ли они были?! Вскоре я убедился, чего они все стоят. И сделал вывод: в пизду друзей, в пизду подруг, я сам себе пиздатый друг.

А Муравка продолжал наезжать на матушку. Как и у каждого нормального русского человека, у меня врожденная антипатия к милиции. Да и они сами друг друга ненавидят сильнее, чем бандитов. Послушал я подполковника, базар его гнилой, поднакопил злости, высвободился из материнских рук и изрек тоном не мальчика, а обладателя встающего хуя:

— Ты! Быдло! Пшел вон!

Мусор стоял с открытой пастью так долго, что даже ленивый стоматолог успел бы запломбировать ему все зубы. Матушка перестала отгораживать меня своим телом от легавого и как бы спряталась за меня. Из них двоих она оклемалась первой и тем тоном, каким выпроваживала из класса нашкодивших учеников, потребовала:

— Я прошу вас уйти.

— Мне нужны документы, — попробовал настоять на своем Муравка.

— Не сейчас. Оставьте нас.

Мусор свалил, бормоча под нос что-то невразумительное, наверное, статьи процессуального кодекса. Документы — уголовные дела на него и еще на нескольких членов городской верхушки — он так и не получит. Матушка сожжет их в тот же вечер. Дура набитая! То, какую силу имеют эти папки, я знал. Однажды ночью я шлепал в туалет поссать. Путь мой пролегал мимо батиного кабинета. Там горел свет и рыдал мужик. Женский плач вызывает у меня смешанное чувство злости и жалости, а мужской — только презрение, но такое огромное, какое надо пройти пизде, чтобы стать хуем. Из-за двери послышался батин голос:

— Хоть бы брал по чину, а то палка колбасы копченой — тьфу!.. Борзых щенков тебе не подносили?.. Ах да, ты собак не любишь…Хватит ныть, не баба! И головой не тряси, перхоть сыпется — рога перетертые.

— Это все ты, ты!..

— Ну да, это я требовал у председателей колхозов мешки картошки и огурцов. Укроп и петрушку тоже брал? Пучками, перевязанными черной ниткой, как у бабулек, что под магазинами торгуют. Кстати, почему они до сих пор там торгуют?! Я же поручал тебе заняться этим.

— Проводили рейды, наряды милиции дежурят — не помогает ничего.

— Знаешь почему? Отлично знаешь! Потому что милиционер тоже на лапу берет — чем он хуже второго секретаря горкома?!

Дослушать мне не удалось, батя подошел к двери, и я чухнул в туалет, а когда вышел оттуда, в кабинете было тихо. Я потом прочитал в деле, как второй секретарь Еремин за полтонны картошки, бочонок меда и центнер мяса помог председателю отстающего колхоза «выполнить» план. Дела лежали в тайнике в кабинете отца. Тайник был оборудован в книжном шкафу между двойной задней стенкой. Я случайно обнаружил его и ознакомился с содержимым. Перечитав несколько раз уголовные дела, я получил на всю жизнь заряд презрения к законам и людям, которое необходимо умному в России, чтобы выжить.

Наша Маша лучше вашей,

У нашей — синие трусы

И на пизде три волосины,

Как у дворника усы!

Кто бы ни сидел со мной за столиком в ресторане, официантка все равно даст счет мне. А хули ей остается делать?! Я похож на мусора больше, чем многие мусора на воров. И одет я в костюм-тройку — визитную карточку совковой номенклатуры. Правда, так еще одеваются те, кто очень хочет покомандовать, но пока вынужден отыгрываться на собственных детях, когда жена оставит его и их без присмотра. Темно-серый костюм сидит на мне так же органично, как на членах политбюро, и умник подобран в тон и завязан красиво. Я сам его завязываю, научился этому без особого труда. Все забываю спросить у матушки: может, я и родился с умником на шее?

Официантка — разбитная бабенка с массивными золотыми сережками, похожими на люстры, — окидывает меня внимательным взглядом, задерживается на голдяке на безымянном пальце левой руки и на умнике и приходит к неприятному для себя выводу. Она потупляет глаза с голубыми тенями — любимым цветом работников советской торговли и сферы обслуживания, который как бы отметает все подозрения в объебывании, — и воркующим голосом спрашивает:

— Что будете заказывать?

Если бы я был настоящим обэхээсэсником, то встал бы и ушел: разгадали. Но я не отброс общества, поэтому сначала делаю заказ про себя: «Суп из семи залуп, рыбу — сверху чешуя, а внутри — ни хуя, пирожки горячие, на хуях стоячие», а потом вслух и несколько иной:

— Триста грамм водки, сто пятьдесят черной икры, семьдесят пять сливочного масла…

Количество грамм я произношу четко, будто вколачиваю хуем сваи, чтобы окончательно утвердилась в мысли, что я обэхээсэсник, и уже более спокойным тоном продолжаю:

— …салат «Столичный», котлеты по-киевски, шашлык из осетрины…

В общем, заказ богатый. На таком официантка наваривает половину своей месячной зарплаты, но меня не наебет ни на копейку. Хотя мне эти копейки очень даже похуй. Для меня важнее, что принесут все самое свежее, самое лучшее, а не скомбинируют из объедков.

Пока она ебется над заказом, я оцениваю посетителей, определяю, кто к какой из трех категорий относится. Я делю их на служащих, блядей и пролетариев. Для первых кабак — рабочее место: хотят-не хотят, а каждый день приходят, потому что больше нечем заняться. Вторые — и бабы, и мужики — приходят подсняться или упасть на хвост. Третьи залетают сюда случайно, обычно с получки, пропиваются бессмысленно и беспощадно и все остальные дни месяца пролетают мимо. Я исключение, потому что для меня кабак в натуре рабочее место, здесь подыскиваю будущие жертвы, но заодно и оттягиваюсь, опровергая утверждение, что пизду и сиську в одну руку не возьмешь.

Через столик от меня сидит компания. Судя по прикиду и жестам, мажорные детки. Сам из таких, опознаю легко. Они из первой категории, самые яркие ее представители. Заправляет ими дылда примерно моих лет. У него вытянутая капризная харя и розовые уши, заросшие светлыми волосами, — поросячьи. Как по речке по Криуше плывет хуй — свиные уши. Где-то я его видел. Или где-то кого-то я видел. Да, напоминает он мне ушами сексуального маньяка, который тварил и убивал малолеток. Я столкнулся с ним на этапе, он еще был жив. Везли его туда, где из голов делают скворечники. Могли не довезти, потому что ебли и пиздили его даже пидоры. Очко у него было раздолбано до размеров черной дыры.

Справа от дылды сидит блондинка, может быть, натуральная. Я вижу ее в профиль. Обычно в профиль выглядят хуже, чем в анфас, но бывают исключения. С тем придыханием, с каким на девятнадцати очках открываешь следующую карту — валет или перебор? — я жду, когда блондинка повернется ко мне. Она изредка что-то произносит, коротко и вяло, почти не шевеля губами. Наверное, отвечает на вопросы рыжего, который сидит наискось от нее и пиздоболит без умолку. Он весь в котоне, как в гондоне, но даже этот его наряд не привлекает внимания блондинки. Если бы она была мужчиной, я бы подумал, что думает о чем-то неприятном, безысходном. Но она всего лишь баба, и думать ей анатомия влагалища не позволяет. Мужчина глазами следит за звездой, а женщина мир постигает пиздой. Там и надо искать причину недовольства жизнью, которая у баб бывает двух видов: хуевая и ни в пизду. Здесь, скорее всего, второй случай.

Блондинка почувствовала мой взгляд и повернула голову медленно, тоже с придыханием: туз или недобор? Туз и даже козырный. Но в твоей ли игре? Наши взгляды схлестнулись. Это самый важный момент в отношениях с бабами. Любовь бывает только с первого взгляда. Подсознание, не заебанное дурацкими фантазиями и требованиями, выдает однозначный ответ: да или нет. Мужчина должен выдержать взгляд, потому что в этот момент характеры занимаются армрестлингом. Не выдержишь — не лезь к ней, не твое. Победишь — момент истины — прелестный миг щемящего кайфа, лоскот в яйцах, когда баба первой опускает глаза, сдаваясь на твою волю. У нее в этот миг еще и матка опускается. Судя по покрасневшим щечкам блондинки, ей этот миг доставил большое удовольствие. Первый экзамен я сдал на оценку «отлично». Теперь предстоит второй, менее важный, — на решительность. Я не гляжу на блондинку, делаю паузу, чтобы она успела пригладить чувства и разлохматить волосы, а заодно и раскрутить в себе мой образ до идеала. В это время появляется официантка и заботливо, бережно, словно перед объявившемся после долгой отлучки любовником, расставляет тарелки. Закончив, ждет: сейчас ли начну проверку?

— Ко мне дама придет. Принесите еще один салат, шашлык, кофе, мороженое и бутылку шампанского, — увеличиваю я заказ.

Шашлык — это, конечно, лишнее. Блондинка поковыряется в салате, попробует мороженое и выпьет сначала шампанское, чтобы захмелеть и стать раскованнее, и сразу же — кофе, чтобы протрезветь и не наделать глупостей. В общем, не до еды ей будет. А если до еды, тогда мне надо сливать воду.

Официантка огорченно вздохнула и пошла на кухню выполнять заказ. Ничего, она мне все простит, когда узнает, что не мусор, что на этот раз заслуженные неприятности миновали ее.

Блондинка, как это всегда случается с бабами, сделала все наоборот: разлохматила чувства и пригладила волосы, чтобы я не укололся, когда спикирую на нее. Боковым зрением она следит за мной, прикидывая, не переместиться ли ей в какое-нибудь другое место, где мне удобнее будет снять ее. Пусть подергается: баба мается — пизда слипается.

Я медленно выпиваю стопарь холодной водки. Последний глоток — горячий комок — секунды три гоняю по рту. Тихо выдыхаю потеплевший воздух. Зело борзо! Я считаю, что водку надо пить до тех пор, пока воспринимаешь ее вкус. Обычно он пропадает после третьей рюмки. Дальше начинается нажирание. Поэтому больше трех пью только в порядке исключения. А вот закусить люблю от души. Я проглатываю бутербродом с маслом и черной икрой, затем перехожу к салату. «Столичный» — фирменное блюдо провинциальных кабаков от Калининграда до Владивостока. Единственное место, где его не найдешь, — хорошие столичные рестораны. Ну вот, подзаправились. Теперь можно подумать о душе и хуе, что, впрочем, одно и то же.

Оркестрик заиграл что-то ни быстрое, ни медленное, каждый танцует, как хочет. Собутыльники блондинки ломанулись на танцплощадку, где, как люди, порядком надоевшие друг другу, ударились в быстрый танец. Она осталась за столиком. Дает посадку.

Я плавно выхожу на крыло, пикирую на нее. Мягко, но требовательно, беру ее под локоток и заставляю подняться, одновременно произнося:

— Пойдем потанцуем.

Ей по бабьей глупости хочется поломаться, набить себе цену, но так как уже встает, подчиняясь моей руке, то и выебываться не имеет смысла. Для чего встает?! Чтобы поссать сходить?! Да и не люблю я ломак, предпочитаю тех, которые сдаются без боя в виду явной симпатичности избранника. Это слабакам нужно повоевать, чтобы приглушить комплексы.

Походка у нее классная, с поджатой задницей, женственная, но не блядская. И не сутулится, хотя рост выше среднего женского и даже мужского. Она кидает косяк: не длиннее ли меня? Нет. Я вышел ростом и хуяней — спасибо матери с батяней.

Мы добрались до танцплощадки, я обнял блондинку и прижал поплотнее. Третий экзамен — на физиологическую совместимость. Мое тело сразу же среагировало на ее. Нравятся мне и ее духи, гармонирующие с запахом волос, который мне то же по кайфу. Что-то похожее и с тем же результатом проделывает она. И наступает второй момент истины. Я несколько раз прыгал с парашютом — чем бы дитя не тешилось, лишь бы за хуй не вешалось. Незабываемые впечатление оставили два прыжка: первый простой и первый затяжной. Так вот, первый момент истины напоминает первый простой прыжок, а второй — первый затяжной.

Блондинка обмякла. Коленки, наверно, подгибаются. Она бы с удовольствием повисла на моей шее, но боится, что приму за шлюху. Я обнимаю ее покрепче. Мои руки вдавливаются в ее теплое тело, как бы рассекают мясо и дотрагиваются до ребер, которые ходят часто-часто. Даже сквозь пиджак я ощущаю ее горячие пальцы на плече и сиськи, проколовшие мою одежду и тело и щекочущие сосками позвоночник. Умеют бабы раствориться в мужике. Причем полностью. Но так же легко и быстро выщелучиваются, и без остатка. Ей все время хочется посмотреть мне в глаза, но пизда к хую` — лица не увидать. Если танец затянется, она может окосеть. От нее исходят невысокие волны тревоги, боится, что спрошу что-нибудь, а у нее все тело и в том числе рот забиты чувствами, ляпнет глупость. Я молчу. И так все ясно. Когда мне говорят, что баба — существо загадочное, я говорю: да, но только для самой себя и прочих безмозглых. Просто мужикам некогда ими заниматься, есть дела поважнее. Если же дело — бабы, то оказывается, что загадочного в них — что сам туда засунешь. Блондинка поняла, что пытать ее в такой ответственный момент не собираются. Волны тревоги исчезли, она полностью отдалась чувствам. Бедра ее задвигались плавнее, заерзали по вставшему хую. От нее пошел такой фон, будто ее заклинило на очень высокой и яркой ноте. Поплыла мокрощелка. Теперь из нее не только веревки, но и канаты можно вить.

Оркестрик решил, что порядком навьебывался, и внезапно музыка оборвалась. Блондинка нехотя стронулась с балдежной ноты и малость отстранилась от меня. Лицо ее начало застывать, терять обычную славянскую расплывчатость в периоды расслюнявленности души. В глазах появилась бедная мыслишка, по-бабьи глупая: слишком хорошо, бойся! Не давая мыслишки развернуться и окрепнуть, представляюсь. Имя называю свое, а не из очередной легенды. Интуиция подсказывает, что на этой пизде застряну надолго.

Она стоит рядом со мной на почти опустевшей танцплощадке и после недолгих схваток рожает:

— Ирина.

Это одно из тех имен, с которыми у меня связаны приятные воспоминания. Начинаются они в детстве — так звали дочку любовницы моего отца, мой первый секстренажер. Не убирая руки с ее талии, я направляю Иру к моему столику. Я не спрашиваю, хочет ли она перебраться ко мне — хочет, но стесняется, — а заставляю подстраиваться под мою волю.

— Твои друзья не обидятся, что ты со мной посидишь?

Она на ходу награждает меня улыбкой за приятное нахальство. Я помогаю ей сесть, и в тот же миг, будто за соседним столиком поджидала, появляется официантка и ставит бутылку и тарелки. Иру такая самоуверенность немного шокировала. Она собиралась высказать какое-нибудь фе, но встретилась с моим борзым взглядом и потупилась, порозовев щечками, как первоклассница после первого поцелую на первом уроке с первым соседом.

Я наливаю ей шампанское, себе — водки и предлагаю тост:

— За то, что мы наконец встретились!

На чей конец — и так ясно.

Совместная выпивка быстро размывает стенки, которыми мы отгораживаемся от незнакомых. Ирина постепенно подсгребла расплескавшиеся чувства, заговорила спокойнее, даже пошутить изволила. Мы то же умеем заправлять пиздунца. Минут через пятнадцать она слушала меня с приоткрытым ротиком. Когда услышанное удивляло ее, острый кончик языка дотрагивался до верхней губы, а когда смешило, откидывала голову и заправляла волосы за ухо, показывая тонкое запястье с нежной кожей и голубыми стрелками. Зрачки ее бирюзовых глаз, большие, как у обкуренной планом, не смотрели, казалось, а впитывали меня со скоростью не менее кило в минуту. Так меня хватит не более, чем на час, не дотяну и до первой палки.

Я даю себе передышку — разливаю шампанское и водку, а потом с аппетитом закусываю. Ира, как я и предполагал, нехотя ковыряется в салате и поглядывает на свой столик. Там сидят три кобеля и одна сучка, худущая, как велосипед в понедельник. Такая троих не потянет, хотя и говорят, что худые злоебучие. Я собирался настукать им по ебальникам, если начнут возникать, но быки не ведутся, жуют силос без эмоций, даже, как мне показалось, рады, что избавились от Ирки. Тот, который с ушами маньяка, кроме бутылки ни на что больше не смотрит; у рыжего ботало подвешено так, что не может находиться в состоянии покоя; третий — очкарик с жестами учителя математики — производит впечатление стойкого онаниста. Вроде бы все у них есть, а какие-то надломленные, напоминающие собак, перееханных легковушкой: остались живы — и зачем?!

Зато за соседним с ними столиком, где сидят два бухих подсвинка, явно недовольны, что красивую телку сняли не они. Особенно дергается тот, в котором побольше сала. Другой, видимо, его шестерка, потому что при одинаковом росте умудряется заглядывать снизу вверх, постоянно его притормаживает. Зря, мне похуй кого пиздить: трех бычков или двух подсвинков. Шестерка пошептался с официанткой, и та привела двух сосок, размалеванных, как импортный гондон. Такие высосут все из карманов и всего лишь капельку из хуя. Первое — за ночь, а второе — за пятилетку, не быстрее. На их столе посуды становится в два раза больше, зато еды и выпивки в три раза меньше. Халявы помнят старый способ наема на работу: чем больше жрешь, тем лучше работаешь. Хуйня это все! Чем больше жрет, тем больше срет. И еще стучит, сука яровая, на тех, кто живет лучше.

Ирина все реже облизывает верхнюю губу и поправляет волосы. Ей хочется более энергичного продолжения. Я и сам не прочь переместиться туда, где не так стадно. Держат меня в кабаке подсвинки. Появилось у меня предчувствие, что поимею с них и нехило.

Они договорились с сосками, официантка притаранила им сверток с закуской и три бутылки коньяка. Оба, судя по обручалкам, женатые, значит поедут на дачу или к корешу-холостяку, где нахуярятся до поросячьего визга, и утром в туалете найдут трясущейся с похмела рукой не хуй, а прыщ медицинский — раз поссать и кончится, долго будут брызгать мимо унитаза и еще дольше вспоминать, выебли кого-нибудь или их самих вдули. Так и не вспомнят — в этом их счастье.

Шестерка пытался расплатиться с официанткой, но не очень шустро, совсем даже медленно, и его семерка успел сделать это сам. Денег у него было вагон и маленькая тележка и не боялся показывать. Значит, из новых кооператоров. Он пришел в кабак повыебываться, поэтому я и не смог сразу определить, к какой категории отнести его. Что ж, в калачных рядах и не таких видали.

Я подзываю официантку. Счет уже готов, она кладет его передо мной и напрягает пизду и очко. Ни ебать, ни намыливать у меня нет времени и желания. Я расплачиваюсь и даю щедрые чаевые. Последние не столько для официантки, сколько для Иры. Бестолковые бабы по количеству чаевых в первый день знакомства определяют, широкая ты натура или в мужья и такой сойдешь. Начиная со второго дня ты должен быть скромнее, потому что тратишь уже не свои деньги, а ваши. Официантка все еще не врубается, что ее наебали. Я подмигиваю на прощание и показываю глазами на Иру. Мол, благодари ее, что осталась без неприятностей.

Ира не спрашивает, куда мы направляемся. Веду уверенно — и ей этого хватает. Решила сыграть ва-банк. И во взгляде искорки, словно перебравшиеся туда из бокала с шампанским, и ожидание чего-нибудь покруче крутого кипятка. Странно, ей лет девятнадцать-двадцать, красива, а будто ни разу не обжигалась с мужиками. Скромно приписываю такое ее поведение своей неотразимости.

В вестибюле народа ни много, ни мало. У гардероба покачиваются четверо молодцев. Судя по рожам и жестам, из фабричного стойла, отпущены в ночное по поводу получки. Напиться — напились, а снять кого-нибудь — не получилось. Ничего, если девок не найдут, на хуях прокатятся. Рядом с ними стоят подсвинки с блядями. Они уже оделись и втроем направляются к выходу, а семерка задерживается, сует чаевые гардеробщице, шустрой бабульке. Дает много, потому что она чуть ли не до земли кланяется. Он смотрит на нее и балдеет с самого себя. Он, быдло, всю жизнь унижался, а теперь хочет отмыться, унижая других. Даже если кто-то так же, как ты, добровольно пожрал говна, это не значит, что ты перестал быть говноедом, просто вас стало двое. Можно и в этом найти утешение. Деньги он сует в жопник — задний карман штанов. Лучше бы прямо на пол бросил — все больше труда вору. Ну, как у такого лоха не посунуть лопатник?! Я останавливаюсь рядом как раз в тот момент, когда он трогается с места. Подсвинок налетает на меня.

— Поосторожней! — возмущаюсь я, но не сильно, чтобы не разозлился.

— Прости, брат! — извиняется он, брызгая слюной.

Я отталкиваю его прямо на четырех пролетариев. Им только и нужен повод, чтобы растратить припасенную на баб энергию. Сначала на словах. Я успел сунуть гардеробщице свой и Ирин номерки и получить плащи, пока подсвинок перебрасывался хуями с пролетариями и обещал выебать всех в радиусе десяти километров. Наши плащи, черные, из мягкой кожи, были похожи, как брат и сестра. Мелочь, но приятно.

Одевались мы, наблюдая, как мочат подсвинка. Несмотря на грозный вид и еще более грозные обещание, свалился он после первого удара и больше не дергался, только хрюкал, когда его буцали. Заебал Кирюха свинку, хуй пожарим свежанинку. На семеркино счастье бабы в вестибюле подняли визг и попрыгали ребятам на шеи — хороший повод познакомиться. Ира не визжала, лишь крепче вцепилась в мою руку. На драку смотрела с азартом, точно сама метелила подсвинка. Я не стал обламывать, дал ей досмотреть до конца. Бой и секс как-то связаны между собой. Я после удачной драки превращаюсь в грозного ебаря по кличке Неутомимый. Да и бабы, когда посмотрят на мордобой, становятся чувственнее, горячее.

Моя «девятка» поджидала меня у входа в ресторан. Я купил ее две недели назад, нулевую, муж матери подсобил. Откинувшись, я почти месяц жил у матушки, чтобы мусора поменьше мозги ебли. Она долго хранила верность папане, надоедая мне избыточной материнской любовью, но когда я двинул по этапу в третий раз и надолго, обзавелась мужем, полковником в отставке. Он боялся моего приезда. По его понятиям вор в законе — это тупой урка, у которого недостаток извилин компенсируется избытком татуировок. Я, в свою очередь, считаю, что у вояк отсутствие мозгов возмещается количеством звездочек на погонах. В отличие от полковника, я оказался прав. Поразило его уже то, что приехал я в новом костюме, при белой рубашке и галстуке, а когда сели за стол и я пообщался с маманей на английском, французском и немецком, полковник был сражен наповал. Он владел только немецким и то со словарем, даже с двумя.

Он работал директором досаафовской автошколы, куда я и был зачислен, чтобы участковый поменьше на меня лаял. Раньше я не питал особой любви к машинам, предпочитал ездить пассажиром. Батя давал покататься на служебной «Волге». Я пофорсил перед корешами и на этом закончил. Не царское это дело — в пизде ковыряться: прикажу — выебут. Есть шофер, пусть и возит. Теперь же, прокатившись пару раз на полковничьей «Волге», я решил обзавестись собственными колесами.

Сев за руль, я сразу вспомнил, чему меня учил отец, повел машину уверенно. Кстати, она очень напоминала батину служебную, мне кажется, именно поэтому маман и вышла замуж за отставника. Мы с ним пару раз даванули на кухне, поболтали о том о сем, и он пришел к выводу, что я хоть и вор, но в законе — как бы в генеральских чинах, а он всего лишь полковник и субординация требует… В общем, зауважал он меня хоть и по-военному, зато от всей души, и через месяц я имел права и справку в мусорятник, что работаю в автошколе шофером и часто езжу в командировки. Надзор мне теперь был похую.

Мы с Ирой сели в «девятку», я запустил движок. Пока он прогревался, достал из кармана толстый темно-коричневый лопатник с золотой монограммой в верхнем правом углу. Света ресторанных огней было достаточно, чтобы рассмотреть добычу. Деньги были разложены по отделениям: мелкие, крупные и валюта. Раньше валюту в нычках держали и боялись пиздануть о ней кому бы то ни было. Пока я сидел, здесь многое поменялось. Я переложил крупные и валюту себе в карман, а лопатник швырнул на тротуар. Пусть погуляет по рукам.

Ира с недоумением посмотрела на него, потом на меня. Сообразив что-то, перевела взгляд на крыльцо, где шестерка и одна из блядей поддерживали семерку, и все поняла. Выражение мордашки не изменилось, только в теле появилась напряженка: не свалить ли, пока не поздно? Движок уже прогрелся и можно было ехать, однако я не спешил, давал Ирине время сделать правильный выбор. В подобных ситуациях любопытство в бабах перебарывает порядочность. Позже они объясняют это надеждой исправить преступника, на худой хуй — любовью, ни одна еще не призналась, что нарвалась на незнакомые дела и с радостью сунула в них нос. А семерка стоял, покачиваясь, на крыльце, размазывал по еблищу темную юшку и трусливо оглядывался. Сломался, подсвинок. Нет, теперь уже не подсвинок, а боров.

Мы ебали — не пропали

И ебем — не пропадем.

В смысле, лодку захуярим

И по морю поплывем.

На похороны отца приехал первый секретарь обкома Перегудов. Это был седой мужик с грубым лицом, на котором крупными буквами было написано единственное чувство — чувство долга. Сталинская выучка так и перла из него. Странно было, что он умудрился выжить в брежневской компашке, и не менее странно, что, кроме советской власти, любил еще и моего отца. Может быть потому, что не имел собственных детей, а мой батя был похож на того сына, которого хотел иметь хозяин области, или может быть потому, что Перегудов всю жизнь делал только то, что надо, а мой старик вытворял, что хотел, и при этом успевал и с делишками управиться, и водки попить, и баб поебать. На днях заканчивался испытательный срок, который Перегудов назначил моему отцу отбыть в первых секретарях горкома, и мы должны были перебраться в Толстожопинск. Однако бате суждено было навсегда остаться в Жлобограде. Народу на его похороны привалило дохуя и больше. Простой люд его любил. Быдло уважает тех, кто умело ебет и их, и своих шестерок. Бабы дружно ревели, мужики держали на мордах строгость и сожаление, а мне было весело. Я балаболил с дочкой секретаря райкома, красивой девахой на год старше меня. У нее уже проклюнулись сиськи и зачесалась пизденка, и я готов был унять этот зуд. Мы тихо перекидывались тонкими, как жидовский бутерброд, намеками и еле сдерживали смех. Разве можно было нюнить в чудный, солнечный, бабьелетинский день?! Уверен, что батя не обиделся на меня. Он сам жил по принципу «Эй, держи хуй бодрей!»

На поминках Перегудов дернул стопарь водки, что-то пробурчав перед этим, и повалил на выход, даже из приличия не притронувшись к закуске. Зажрался — хуй за мясо не считает. Ну и соси хуй, как Сталин трубку. О нас с матерью и не вспомнил, любовь старого мудака распространялась только на батю. Кто-то из бывших отцовых холуев, желая обратить на себя внимание, напомнил первому секретарю обкома о нас. Перегудов на ходу прохрипел:

— Позаботьтесь.

Заботиться предстояло новому первому Еремину, мужу любовницы моего отца, погибшей вместе с ним. «Бывают в жизни злые шутки», — сказал петух, слезая с утки.

Что выпало на долю матери — не знаю, она никогда не жаловалась, хотя раньше казалась мне манной кашей, размазанной по столу. Такое впечатление, что ей досталась по наследству от мужа часть его силы, стойкости. Мне тоже кое-что отвалилось, благодаря чему я и выжил.

С неделю меня не трогали. То ли жалели, то ли — что скорее всего — ждали команды нового хозяина города и не могли поверить, что на меня теперь можно безнаказанно наезжать. А затем понеслась пизда по кочкам!

Начали учителя. Им по долгу службы положено было пример подавать. Я получил первую в жизни двойку, а следом еще несколько, хотя тупостью не страдал с детства. Ученики правильно поняли наставников и прореагировали, как умели. Мой одноклассник и самая верная шестерка, сын завуча Веретельников попытался опустить меня в одиночку. Дрались за школой. Я быстро справился с ним, завалив под куст на опавшие листья. Когда я сидел на Веретельникове и задавал традиционный мальчишеский вопрос: «Сдаешься?», на меня налетели толпой бывшие мои холуи. Отпиздячили на славу, еле дополз до дома. На улице еще держался, а запершись в своей комнате, упал ниц на кровать и заревел, как девчонка. Наверное, предчувствовал, что плачу последний раз в жизни. Сейчас у меня слезы текут лишь на ветру и когда выхожу из теплого помещения на мороз, что иногда ставит меня в неловкое положение. Отводил душу до прихода матушки из школы. Гардеробщица стукнула ей, что мне вломили. Маман побулькала угрозами, собралась исполнить их тотчас, но тут я неловко повернулся и вскрикнул от боли в пояснице. И мать сломалась. Она осела на пол рядом с кроватью и зарыдала раза в три мощнее, чем я перед этим. На следующий день она пойдет в гороно и откажется от директорства в пользу Веретельникова-старшего. Я узнаю об этом через несколько лет, в течении которых буду считать, что сняли ее по приказу Еремина. Как ни странно, он не трогал, не до нас было. Сначала запил, но скрутила язва, попал в больницу. Там подлечили и отправили в санаторий, а когда вернулся, надо было сдавать дела и переезжать в область. Перегудов решил иметь у себя третьим секретарем первого из Жлобограда, кого — не суть важно. Зато начальник милиции Муравка, который умотает в Толстожописк вместе с Ереминым (попутного хуя в жопу им обоим!), до отъезда попил из нас кровки. Он дважды шмонал наш дом и дачу, перерыв, как кабан под дубом, но так и остался с хуем. Матушка сообщила ему, что сожгла документы, показала ворох пепла, но Муравка ей не поверил. Я запомню это.

После драки я два дня отлеживался, боясь вздохнуть на полную грудь и глянуть в зеркало. Жизнь казалась такой хуевой, что даже вешаться не хотелось. Несколько дней я шлялся по городу, подыскивая способ умереть поужасней. Пусть мои враги покорчатся от раскаяния! Им будет так же жалко меня, как мне самого себя! Ну и прочая хуйня… Потом догнал, что быдло совесть не мучает. Да и по наследству мне досталась твердая сердцевина. Дед был казак, отец — сын казачий, а я — хуй собачий?! Ну, уж нет, держитесь пидоры! Эта злость и помогла мне разобраться в самом себе и раз и навсегда поставить крест на мысли о самоубийстве. Лучше, конечно, с того света на всех ссать, чем на этом хуй сосать, но еще лучше — выстоять, не скурвиться и не ссучиться. Приняв это решение, я и нашел то, что мне нужно было — бакланью хазу (школу каратэ).

Школа — громко сказано. Три раза в неделю тренировались в заводском спортзальчике два с половиной десятка парней в возрасте от пятнадцати до тридцати. Каратэ тогда только появилось у нас. Учили русский вариант, без лишних японский вычурностей. Жизнь в нашей стране сложная, чайные церемонии некогда разводить, часто времени — на один раз по пиздюлятору заехать. Не успеешь — хуи-пряники поимеешь.

До семи вечера я шатался в этом районе, рабочей окраине города, голодный и полный сомнений. Помогут ли? Может, лучше на бокс записаться? В спортзал я вошел вслед за двумя парнями. Они ввалились в раздевалку, где их встретили радостными матюками, а я потоптался в полутемном коридоре и нерешительно протиснулся через приоткрытую дверь в зал. В нос шибанула смесь запахов искусственной кожи, гниющих досок, мужского пота и нестиранных носков. Метрах в пяти от двери стояли двое босых парней лет двадцати пяти. Один в белых коротких штанах и куртке типа самбистской, перехваченной черным матерчатым поясом, очень стройный, мне даже показалось, что с неестественно сильно вогнутой спиной, другой в обычных темно-синих трениках, закатанных до колена, и красной майке с белой цифрой «11» на спине. Второй рассказывал, как он вломил кому-то, пересыпая речь словами «хочиджи-дачи», «сейкен», «маваши-гери», «сукун-уке». Грозная музыка этих слов выдула из меня остатки сомнений. Да и победил в драке обладатель темно-синих треников, закончив ее «охуевающим уро-гери».

— Тебе чего, пацан? — заметив меня, спросил обладатель белой куртки и черного пояса.

— Записаться хочу.

— Куда? — спросил второй и подмигнул первому.

— На каратэ.

— Ты же после первой пиздюли соплями изойдешь! — хохотнул красномаечный.

Белокурточный посмотрел на него с укоризной и сказал мне:

— Тебе еще рано, мальчик. Подрасти немного и годика через два приходи.

— Не рано, — ответил я, сжав кулаки.

— У-у, какие мы грозные! — продолжал тащиться второй.

— Да и платно у нас… — сообщил первый.

— Сколько надо?

— Тридцать в месяц.

— Я заплачу.

— И где ты их возьмешь? Сберкассу поставишь? — выебывался красномаечный.

— Где надо, там и возьму.

Белокурточный посмотрел на красномаечного: знаешь этого пацана? Тот скривил морду и пожал плечами: вроде бы видел где-то, а где — не помню.

— Ты где живешь?

Я назвал улицу.

— О-о, из пыжикового квартала! — присвистнул красномаечный.

Белокурточный посмотрел на меня по-другому, будто увидел старого знакомого, которого не сразу признал.

— А как твоя фамилия, пыжиковый мальчик?

Я назвал. И лишний раз убедился, что моего отца знал весь город, и почти все если не любили, то относились хорошо.

— А я-то думаю, кого ты мне напоминаешь?! — воскликнул белокурточный. — На батю похож, ну, прямо копия! — и смутился, что упомянул о веревке.

Напрасно, не наступил он мне на хуй, не сделал больно. Для меня отец все еще живой. Я и раньше с ним редко виделся, иногда по несколько дней не встречались. Он возвращался домой, когда я уже спал, а уходил, когда я еще спал. Просто он сейчас уехал в командировку, далеко и надолго. А пока я за него для себя.

— Если бы не он, мы бы здесь не занимались, — сообщил белокурточный.

Позже он расскажет мне, как поймал отца у входа в горком и, пока поднимались по лестнице, пожаловался, что не разрешают вести секцию каратэ, мол, слишком жестокий вид спорта. Это для нас-то — евроазиатчины?!

— Пусть лучше спортом занимаются, чем водку жрут, — бросил батя на ходу своей шестерке, заправляющей в городе спортом.

И, по словам красномаечного, добавил:

— В здоровом теле здоровый хуй!

Наверное, он предчувствовал, что эта секция поможет его сыну выстоять в жизни. И не раз.

«У каждого свой вкус!» —

Сказал индус,

Слезая с обезьяны,

И вытер хуй листом банана.

Для справки: в лист банана можно вдвоем завернуться. Это какой же надо иметь хуище?! Про пизду молчу — испугаешь бабу толстым хуем! Они больше боятся изучающего взгляда. Многие потому и ломаются, что стесняются показать свои сиськи и жопу. У них, конечно, есть и то, и другое, но сегодня забыли надеть. Или нижнее белье, которое именно сегодня по ошибке надели не пасхальное. Только прожженные бляди и проститутки, которые не боятся ни ножа, ни хуя, ни любого взгляда, всегда готовы к тому, что ее прямо сейчас будут ебать. Судьба у них такая. Не понимают бабы, что если мужик хочет, ему по барабану, что там к пизде приросло и во что она упакована, а если не хочет, то какой же это мужик?!

Я вез Иру по скромно освещенным улицам. Мерно скрипели «дворники», смахивая с лобового стекла запоздавшие, мокрые, мартовские снежинки. В России хуевым может быть все сразу, а хорошим что-то одно: или жизнь, или погода.

Ирина открывает сумочку, смотрит на кошелек — на месте, берется за пачку болгарских сигарет, но вспоминает, что я за вечер ни разу не закурил, и передумывает.

— Куда мы едем? — спрашивает она как можно равнодушнее.

Каждая баба желает знать, где ее будут сегодня ебать. И сколько человек.

— Я один живу.

Она снова лезет в сумочку, берется за губную помаду. Опять передумывает. Она уже перехотела ехать ко мне, но никак не решится сообщить об этом. Сейчас попробует спровоцировать ссору, чтобы я сам послал ее не на хуй, а в пизду.

— Помедленнее едь, — начинает она накручивать себя до оборотов двигателя «девятки».

Я не спорю, сбрасываю обороты. И заворачиваю во двор — приехали. Такого поворота она не ожидала, забывает о ссоре, переключается на какие-то другие эмоции. Судя по заумному выражению лица, такие же глупые, как и предыдущие. Я наклоняюсь к правой дверце, открываю ее, вдохнув запах балдежных духов. Ух, сейчас мы будем тебя ебать, девонька! Она уловила мое настроение, сразу поглупела лицом до нормального женского — красивого — и довольно резво выпрыгнула из машины.

Я живу в двухкомнатной квартире, которую подыскал для меня барыга. Она на пятом этаже и без черного хода. Я не собираюсь возвращаться на зону. Надоело мне полуграмотное быдло, общаясь с которым, и сам тупеешь. Буду теперь работать чисто, надеюсь, мозгов на это хватит. Мебель в квартире новая, но из разных гарнитуров. Складывалось впечатление, что хозяева, купив гарнитур, отбирали что-то одно, а остальное выкидывали. Кто эти хозяева — понятия не имею. Два раза в неделю приходит днем бабка из тех, что с моторчиком в жопе, шустро убирает и стирает, обращаясь с мебелью так же похуистски, как и я. Значит, не ее барахло.

Что-то в поведении Иры было не так. Мне все время казалось, что она хочет сообщить что-то неприятное, но никак не решится. Непохоже, чтобы у нее были месячные: не круглая дура, не поперлась бы сюда, раньше дала бы понять. Обычно так мнутся перед тем, как сообщат о каком-нибудь своем недостатке: родинке, шраме, волосах на груди или жопе. Не заметили — ну, и помалкивай, дура, не обламывай человеку кайф. Сначала не до того, потому что так хочешь, что ничего не видишь. Потом тоже не до того, потому что видеть ее не хочешь. И вообще, любить — это выковыривать себе глаза.

В прихожей висит большое зеркало и Ира останавливается перед ним. Ей, как и любой бабе, не нравится этот период — когда уже не чужие, но еще не еблись. Она любуется собой, заряжаюсь уверенностью. А я любуюсь ею, смотрю на волосы, которые поблескивают при ярком свете лампы, играют искорками, на узкую талию, на крутую попку и пытаюсь угадать, какие ноги скрывает длинная юбка. Ее тело уже рассталось с запахом плаща и сильнее пахнет женщиной, духи почти не слышны. Запах женщины — это чуть ли не главный признак воли, первые дни после зоны дуреешь от него, хуй сутками стоит выше шляпы.

Я подошел к Ире, обнял за плечи. Тело мягкое и теплое, косточки тонкие. Мой хуй прижимается к ее попке, мостится между ягодицами. Я развожу губами ее шелковистые волосы, добираюсь до шеи, целую коротко, еще и еще… Я не вижу ее лицо, но знаю, что зажмурила глаза и закусила нижнюю губу, чтобы не всхлипнуть от удовольствия. Мои руки добираются до ее сисек, больших, с трудом помещающихся в моих руках, сжимают их и поднимают вверх, пока упругие комки внутри них не проскальзывают, опускаясь, под моими ладонями. Ира вздрагивает и поворачивает ко мне лицо с закрытыми глазами, предлагает губы, приоткрытые, с поблескивающей от слюны красной губной помадой. Я поворачиваю ее всю, обнимаю крепче и заставляю привстать на мысочки. Бабам, как и прочим примитивным существам, важен количественный показатель, в данном случае — рост: чем длиннее, тем лучше. Вот я и даю ей почувствовать всем ее вытянувшемся телом и напряженными ступнями насколько я выше ее. Я прикладываюсь к губам, сочным и податливым. Обычно поцелуи мне не шибко вставляют, а вот Ирины губы оказались на удивление сладкими. Я подхватываю ее на руки и несу в спальню.

Половину комнаты занимает кровать. Что вдоль, что поперек ложись — станок ебальный. Бабка с моторчиком сегодня поменяла белье, и когда я сдергиваю покрывало, комната наполняется запахом ароматизированного стирального порошка и морозного воздуха. Создается впечатление, что простыня холодна, как снег. Я кладу на нее Иру, напряженную, с зажмуренными глазами, и быстро распаковываю — пуговицы так и летят во все стороны! Я завожу палец за резинку трусов сбоку, на шве, и резко дергаю. Порванные, они легко сползают по одной ноге. И еще быстрее расчехляюсь сам.

Ира успела прикрыть сиськи рукой. Видимо, считает, что слишком большие. Дура! Я развожу ее руки и ложусь волосатой грудью на набухшие соски. Одна моя любовница жаловалась, что у мужа грудь лысая, а ей все хотелось, чтобы хоть одна волосина зацепилась за сосок. Ну, Ириным не заблудиться бы. Я кладу ее руку на хуй, вздыбленный, потолстевший. Ее тонкие пальцы как бы нехотя прикасаются к нему, потом обхватывают смелее, сдавливают, двигают шкурку по напряженным мышцам, внутри которых настойчиво пульсирует кровь. Я раздвигаю ее ноги, приподнимаю, сгибая в коленях. Моя залупа упирается в лобок, покрытый густыми, мягкими и влажными волосами, опускается ниже, на мокрые губы. Ирины пальцы отскакивают от хуя, словно обожглись. И зря, не так бы больно ей было, если бы сама воткнула. Я медленно засовываю его. Идет туго, как в прорезиненную вату. И застревает. Этого я не ожидал. По морде целка, а по пизде блядь — такое мне часто попадалось, а вот обратное — впервые. Куда денешься от исключений?! Я малехо высовываю хуй и как бы с разгона втыкаю по-новой. Ирочка дергается и сдавленно икает. Преодолев упругую вату, хуй легко движется дальше, до упора, пока яйца пускают, и так же свободно выходит. Мне кажется, что он движется сам по себе, а я пытаюсь пристроиться к нему и отхватить чуть-чуть удовольствия. Ира уже пристроилась. Она еле слышно всхлипывает-стонет, когда хуй удачно проезжает по клитору или задевает какую-то складочку во влагалище. В ее стонах не столько кайфа, сколько удивления, что ебля так приятна. Кончить она не успевает. На первый раз обойдется, и так впечатлений через край, сейчас польются из пизды. Я сползаю с нее, перевожу дыхание. Заебись жить на речке Бизь!

Отхекавшись, поворачиваюсь к Ире. Она все еще с закрытыми глазами, успела натянуть на себя одеяло, но еще не разревелась. У баб особое отношение к слезам, они служат чем-то типа проявителя и закрепителя для необычных случаев жизни, которые хотелось бы надолго сохранить в памяти, независимо от того, хорошие или плохие. Если случай очень большой, обрызгивать его можно и на людях, чтобы побыстрее, а то растащат. Если не очень, тогда нужен близкий человек. Мужикам, чтобы стать друзьями, надо вместе выпить или, на худой конец, жизнью рискнуть, а бабам — обязательно пореветь. Поразмазывали взаимно сопли — подруги на веки вечные, то есть, до первого неподеленного мужика. Ира при мне не ревет. Значит, не считает близким человек.

Я завожу руку под ее голову, кладу на ее дальнее плечо. Легкое движение — и Ира уже на боку, лицом ко мне, причем носик уткнулся в мою грудь. В такой позе даже Маргарет Тетчер заревела бы. Ира то же вроде бы не против, но никак не решит, с какого всхлипа начать.

— Что так долго в целках ходила? Не попадался отважный парень?

— У-у, — мычит она.

Такое впечатление, будто у нее язык встал, поэтому и не может говорить.

— Серьезно?!

— Угу.

Выплюнула бы хуй изо рта и сказала внятно.

— Что — угу?

— Импотенты чертовы, все им не так!.. — с неожиданной для меня злостью произносит она.

Значит, кому-то предложила, а он не захотел и что-то вякнул по поводу ее внешности. Плохие на Руси делишки: хуев уж нет, одни хуишки. А бедная девочка зациклилась, поэтому и боялась ехать со мной.

— Прямо все импотенты?! — подшучиваю я.

— А этим не я была нужна, а папа.

— Кто он?

— Пенсионер областного значения.

— Давно?

— Вторую неделю.

Полторы недели назад в Толстожопинске было что-то типа демонстрации протеста. Сотни две интеллигентов-неудачников, хлебнув слишком много водки и перестроечных веяний, учинили размахивание гневными плакатами у местного Белого дома. Бывает, и хуи летают, а бывает, прыгают, и ногами дрыгают. В итоге попадали самые высокие головы в обкоме и облисполкоме.

— У тех, что с тобой за столиком сидели, предки тоже стали пенсионерами?

— Да. Кроме Генки.

— Это который с поросячьими ушами?

Она хихикнула.

— Нет, это Петька. Генка рыжий.

— Теперь понятно, почему он без умолку балаболил.

— Он всегда такой.

Я заметил, что самые болтливые — это рыжие и заики, последние даже спят с открытым ртом. С заиками все ясно, а вот почему рыжие — вопрос на засыпку.

— Папа целыми днями дома. Закроется в кабинете и ходит из угла в угол, — рассказывает она.

— Зато маман, наверно, не нарадуется: есть кого сутки напролет пилить.

Ира крепче прижимается ко мне и прячет лицо. Я перемещаю руку на ее щеку и обнаруживаю тонкую влажную тропинку. Ну, вот мы уже не чужие…

Как у наших у дверей

Раздают всем пиздюлей.

Получай-ка, пидорас,

Толстым хуем прямо в глаз!

Самое главное, чему я научился в бакланьей хазе, — вставать после того, как настукали по еблищу. Вставать и продолжать драку. До победы. Я до сих пор помню, как отрываю от пола гудящую, как улей, онемевшую голову, промокаю рукавом футболки кровь, хлестающую из разбитого носа, и продолжаю отрабатывать блоки в спаринге, и мой напарник Вэка, который был на два года старше и на полголовы длиннее, прекращает лыбиться. А тренер Андрей Анохин, тот самый белокурточный, произносит, обращаясь как бы ко всем:

— Кёку-сенкай — не для маменькиных сынков.

Маман сначала благосклонно отнеслась к моим занятиям каратэ. Я навешал ей, что в стране икебан и чайных церемоний все виды спорта так же красивы и утонченны. Первое мое возвращение с фингалом под глазом она перенесла спокойно, второе было списано на хулиганов, но после третьего захотела узнать, кто в доме хозяин. Мне выдвинули ультиматум: никаких каратэ, по вечерам никуда из дома, сидеть с ней и горевать о безвременно покинувшем нас отце, который последний год ебал кого угодно, только не ее. Я попробовал объяснить, потом — уговорить. В ответ слышал что угодно, кроме разумных доводов. Тогда я психанул и рявкнул любимую фразу бати:

— Заткнись, дура!

Она постояла с открытым ртом традиционные бабьи минут пять, а потом заревела. Как сейчас понимаю, от счастья: сын стал мужчиной, теперь есть на кого опереться. С тех пор все важные решения она принимала, посоветовавшись со мной, и давала мне в два раза больше карманных денег.

Мой день начинался в шесть утра. Я бежал в парк. Сейчас кажется, что погода всегда была мерзопакостной: дождь или снег, грязь и ветер, обязательно встречный. Ветер в харю, а я хуярю. Изредка попадались прохожие, которые смотрели на меня с иронией и завистью: нехуй ему делать, нам бы его заботы. В парке была спортплощадка с турником и шведской лестницей, где я под сонными взглядами собачатников и лай их питомцев делал упражнения на дыхание и отрабатывал каты. После школы, пока маман не было дома, я шел в гараж, холодный и пустой. Батя не хотел покупать машину, говорил, что хватит мороки со служебной. Машину у нас забрали, выселили бы и из служебного дома, но среди городской шишкарни в то время вошли в моду квартиры в доме с лифтом, в который все и перебрались, один батя жил в коттедже, чтобы не переезжать дважды. В гараже висела самодельная груша — мешок с песком и опилками и приделан к стене макевар — пружинящая доска из твердого дерева. Сделал все сам, хотя до этого считал, что руки у меня под хуй заточены. Получилось, конечно, не супер, но меня устраивало. Вторую тренировку я посвящал отработке ударов. Когда бил по груше, из мешка вылетали облачка пыли и сыпался песок, а когда по макевару, грохот стоял такой, будто крушу мебель. Четыре вечера в неделю я проводил в парке на спортплощадке, а по вторникам, четвергам и субботам шел в спортзал. Я заходил в раздевалку, переполненную невыветриваемым запахом мужского пота (позже я побывал во многих раздевалках, но везде запах был одинаков), и кто-нибудь, увидевший меня первым, радостно кричал:

— Чижик-пыжик пришел!

— Можно начинать тренировку! — подначивал другой.

А я запиздюривал в ответ:

— А ну, пошевеливайтесь, пацаны-мальчишки с грязным пузом, мои трусы вам по колено!

Жлобы, которым я был по пояс, каждый раз тащились с этой дурки так, будто слышали ее впервые. Особенно Бурдюк — двухметровый амбал в полтора центнера весом. Зачем при такой комплекции заниматься каратэ — об этом знал он один. Впрочем, почти все амбалы, которых мне доводилось встречать по жизни, не умели драться и были трусами, потому что жизнь не научила их бороться, никто ведь на них не нападал. Все эти ребята относились ко мне как к равному, не унижали, но и скидок на возраст не делали, и уважали только за то, что я не слабее их духом. С тех пор мне уже никогда не удавалось быть равным среди равных, я всегда оказывался выше.

Опаздывать на тренировку было больно. На сколько минут опоздаешь, столько ударов и получишь. Кидаешь кости на татами, и доброволец, твой заклятый друг, от души лупит тебе по жопе резиновой подошвой рваного кеда, который в свободное от работы время висит на стене, на видном отовсюду месте. Били умело, с оттягом, казалось, что татами вместе с тобой подпрыгивает. И попробуй покажи, что больно! Засмеют, затюкают, сам уйдешь из группы. Доставалось и во время тренировки за всякие нарушения да и за ротозейство. Стоило щелкнуть ебальником, как сразу по нему и получал.

После тренировки я в компании со своим спаринг-партнером Вэкой — неглупым и хитроватым пэтэушником, вожаком малолеток в Нахаловке, самострое на окраине города, — и еще тремя-четырьмя пацанами шли на практические занятия. Молотить друг друга в спортзале — процесс, конечно, интересный, но пресноватый, как онанизм — ебля вприглядку. Мы шли по темным улицам рабочей окраины и высматривали жертву. Нам нужен был пьяный мужичок или парень, случайно залетевший сюда из соседнего района. Прямо на глазах у него мы бросали на пальцах, кому начинать, а потом подбадривали жертву, чтобы продержался дольше пяти ударов. После пятого в драку разрешалось вступать всем. Особым шиком считалось завалить с первой пиздюли. Месяца через три у меня такое стало получаться. Вэка шмонал вырубленного, забирал деньги.

— Какая разница, кто их пропьет?! — сказал он в оправдание, когда в первый такой случай я начал пускать пузыри.

С добычей мы шли вглубь Нахаловки, здороваясь с кучками шпаны, которые скучали на скамейках, курили и лузгали семечки. У меня в классе поход в этот район даже в дневное время приравнивался к подвигу. Уйти отсюда небитым — что с хуя неебанным соскочить. Вскоре все меня здесь знали и доставали, особенно девки, дурацким вопросом:

— Чижик-пыжик, где ты был?

— На базаре хуй дрочил! — отвечал я, вызывая гогот парней и прысканье кошелок.

Вэка покупал самогона, кто-нибудь притаскивал закусь. Пока было не очень холодно, пили прямо на улице на скамейке, а когда долбанули морозы — у кого-нибудь на хате. Обычно у Таньки Беззубой — симпатичной давалки, у которой не хватало верхних резцов, отчего мордяха казалась на удивление блядской. Да она и была таковой. Точнее, не блядь, а подруга на ночь и притом очень добрая. Она жила с бабкой, которая в ее жизнь не вмешивалась. Бабка любит чай горячий, внучка любит хуй стоячий. В моей памяти Танька сохранилась сидящей на спинке скамейки под кленом, облетевшим, голым. Один разлапистый лист лежал на сиденьи скамейки, и Беззубая припечатывала его острым носком туфли в такт мелодии, которую слышала только она. Вэка стебался, что мелодия эта звучит так: «Да-ла-та-та-рам-да-ром». Танька лузгала семечки, вставляя их в левый угол рта, а шелуху выплевывала себе на юбку, короткую и натянувшуюся между раздвинутыми ногами, отчего видны были бледные ляжки и темное пятно между ними, которое я сначала принял за трусы.

— Красивенький мальчик, — сказала она, выплюнув шелуху. — Кто такой?

— Чижик-пыжик, — представил меня Вэка. — Из пыжикового квартала.

— Да-а?! — протянула Беззубая и пропела, подмигнув мне. — Чи-жик!

— Не связывайся с ней, а то заебет, — предупредил Вэка.

Он сел рядом с ней, обнял за талию и толкнул назад, словно хотел скинуть со скамейки.

Танька завизжала и задрыгала ногами:

— Поставь на место, дурак!

Юбка задралась, и я заметил, что Танька без трусов. Я впервые видел так близко живую взрослую пизду. Хуй у меня подпрыгнул и, если бы не штаны, долбанул бы по лбу.

Танька усекла мои вылупленные глаза и вздыбленную мотню, поправила юбку и изобразила скромное потупливание. Потом она стрельнула в меня поблескивающим глазом, именно тем, которым подмигивала раньше, и спросила тоном наивной девочки:

— Никогда не видел?

Я попытался изобразить бывалого ебаря, но слова не лезли из горла, потому что и язык стоял колом. И я покраснел, как ебаный красноармеец ебаной Красной Армии под ебаным красным знаменем.

Выебал я Таньку Беззубую (или она меня?!) недели через три, по первым заморозкам, когда пошли бухать к ней на хату. В покосившемся строении были сени, кухня и светелка. Все удобства — во дворе. На кухне топилась печка, было жарко и пахло горелой смолой. Я, как обычно, выпил сто грамм и отвалил от стола, слушал треп, пытаясь вставить свои ржавые три копейки. Беззубая пересела с Вэкиных коленей на мои. Жопа у нее была большая и мягкая. Она поерзала на встающем хуе, и когда я уже был готов засадить ей прямо через штаны и платье, поднялась, сжала мою ладонь своей шершавой и обжигающей и повела в светелку.

Кровать была двуспальная, с провисшей, скрипучей, железной сеткой. На стене висел ковер с оленем, у которого были такие ветвистые рога, какие, наверное, сейчас у Танькиного мужа. Она помогла мне стянуть штаны и трусы, одним движением задрала платье выше сисек, легла и выгнула пизду сковородкой — нагружай!

Я поводил хуем по колким волосам, отыскивая, куда грузить.

— Суй, где мокрое, — подсказала она.

И я сунул. Говорят, что сдуру можно хуй сломать. У меня едва не получилось. Хорошо, Танька подмахнула — и хуй влетел в нее вместе с яйцами. Дальше все было довольно однообразно и, если бы не радость — ебу! — довольно скучно. Я ожидал большего. Все оказалось не таким, как мечталось, намного проще, но по-своему приятней, острее. Кончив и скатившись с Беззубой, я был счастлив: свершилось! Я смотрел на косой четырехугольник света, который падал на темно-красные половицы через дверной проем из кухни, и хотел, чтобы кто-нибудь зашел сюда и увидел меня, отъебавшего. Никто не зашел, и мне стлало грустно, как оленю на ковре. Он чудилось, смотрел одновременно и на меня, и на собственные рога и напутствовал: еби-еби и у тебя такие вырастут!

На березе у опушки

Воробей ебет кукушку.

Раздается на суку:

Чирик-пиздык-хуяк-ку-ку!

Первый мужчина, как и первая женщина, — это круто. Хотя бы потому, что не с кем сравнивать. Кажется, что только с этим человеком тебе будет так заебательски. Первому разрешается то, что остальным придется брать с боем или за большую плату; первому прощается то, за что из остальных выпьют два раза по пять литров крови; первому достается самый цвет, остальным — полова. Первый — это я!

С этим приятным чувством я сбегал в соседний парк, где проделал упражнения на дыхание тайцзы-цюань и отработал каты. Комплекс упражнений состоит из трех частей: небо, земля, человек. Каждая часть примерно на двадцать минут. Все три я делал каждое утро на зоне, а на воле — по одной, чередуя. Утренник морозный, землю прихватило ледяной коркой, неприятно вдавливается в босые ноги. Мои движения медленны и красивы, напоминают планирование перышка в безветренную погоду. Голова и тело освобождаются от забот и эмоций, впитывают энергию земли, деревьев, неба, солнца…

Место для занятий я выбрал не самое оживленное, даже наоборот, однако и здесь уже появились зрители: двое подростков и толстушка лет тридцати. Ребята пытаются повторять за мной, а бабенка кидает маячки. С каждым днем она все ближе ко мне. Заебала своей простотой. Ведь такая толстая — за неделю на мотоцикле не объедешь, а выебешь ее — сутки с хуя жир будет капать.

Вернувшись домой, становлюсь под ледяной душ. Особый кайф в этой процедуре — когда выходишь из-под струй. Что-то подобное ощущаешь, когда долго молотил себя молотком по яйцам, а потом вдруг промахнулся.

Ира спит, свернувшись калачиком. Интересно, снится ли ей выдуманный принц или уже я? Сдвигаю густые мягкие волосы с ее щеки и провожу по теплой коже занемевшими от холода пальцами. Лучше горячий хуй в жопу, чем холодная капля за пазуху — Ира всхлипывает, прячет щеку под одеяло и открывает глаза. Она относится к редкой категории женщин, которые даже спросонья красивы. Глаза ее переполнены зрачками и кажутся больше, чем на самом деле. В них появляются испуг и возмущение, затем узнавание и радость, затем взгляд моими глазами на себя и неловкость. Ира мышонком прячется под одеяло.

Я ложусь рядом, протягиваю ей руки:

— Грей.

Она пытается обхватить мои ладони, понимает, что для этого ей пришлось бы основательно растоптать свои, и проникается восхищением. Ее теплое дыхание ласкает мои пальцы. Руки холодные — хуй голодный. Он уже бодает ее бедро в такт моему дыханию. Предвкушение ебли — обалдевающее чувство для баб. Ирочка задышала пореже, чтобы растянуть его наподольше. Дыши — не дыши, а терпение у мужиков лопается быстрее. Я беру ее, тепленькую, пахнущую сном. Она легко переваривает боль при втыкании, постепенно входит во вкус. Когда хуй с нажимом проезжает по клитору, она всхлипывает, причем с каждым разом все жалобнее, а перед тем, как кончить, даже с испугом. Влагалище ее обмякает, словно поломались подпорки. Вот и все — она моя отныне и навеки веков. Того, кто показал дорогу в рай, помнят всю жизнь.

Ира лежит трупом: умерла девушка, рождается женщина. Самое удивительное, что дня через два она все это выкинет из головы напрочь, будет считать, что совсем не изменилась. В каждой бабе два хамелеона.

Она тихо шмыгает носом раз, другой, поворачивается ко мне, прижимается носом к плечу и начинает реветь. У меня большое подозрение, что у баб в носу находится кран, управляющий слезами. Поэтому и шмыгают перед тем, как зареветь. Минут пять меня не беспокоят, а потом опять раздается шмыганье — закрывается кран — и меня начинают облизывать, как эскимо. Такое впечатление, что всю энергию, потраченную мною на еблю, я обязан получить обратно. Это сейчас-то, когда и пизда похуй!

— Знала бы, давно начала, — влюблено бормочет Ира.

— Не со всяким бы так хорошо получилось, — заявляю скромно.

— Знаю, — соглашается она и целует страстно, будто прямо сейчас должны расстаться надолго. — Я так боялась, — сообщает Ира, малость подутихнув, — а все оказалось… — она торжественно целует меня в плечо.

Все получилось грубее, земнее и слаще, сработало на уровне инстинкта, не считаясь с мозгами. Подозреваю, что чем меньше их, тем больше кайфа получаешь. Дураком быть сладко.

Из-за леса, из-за гор

Показал пацан топор.

Но не просто показал —

Его к хую привязал.

Есть вопрос, на который мужчина никогда не ответит правду, приврет в несколько раз. Вопрос этот — сколько баб выебал? От женщины тоже не услышишь правду, только они уменьшают во столько же раз. Зная точное количество выебанных мною баб и во сколько раз привираю, мне не трудно подсчитать, сколько хуев перемеряло пизду той скромницы, которая убеждает меня, что их было всего четыре. Раньше говорили — один. Теперь скромность вышла из моды, три и пять — подозрительные цифры, а с шести начинаешь на блядь тянуть, поэтому выбирают четверку. Но в одном случае верят бабе и мужику — когда они ебутся в первый раз. По крайней мере мои одноклассницы сразу догнали, что я «уже». То ли я смотреть на них начал по-другому, то ли желания мои стали конкретнее, то ли надменного презрения по отношению к ним у меня прибавилось — не знаю, скорее, все вместе и еще что-нибудь. И девочки с едва обомшевшими, свербящими пизденками потянулись ко мне. Теперь они при встрече со мной поджимали жопу и выпячивали сиськи, если было что поджимать и выпячивать, и все вместе решили, что влюбились в меня.

А мальчики возгордились мной, будто сами стали мужчинами. Правда, не все. Первым наехал на меня сынок нового директора школы Веретельникова. Он как бы получил по наследству от меня лидерство в классе, ведь я после избиения ушел в тень, а потом настолько увлекся каратэ, что и забыл, зачем начал им заниматься. А теперь вот выплыл и косвенно заявил права на трон. Самому Веретеле слабо было выпрыгнуть на меня, вот он и накрутил Храпунова — недалекого паренька, долговязого и неуклюжего, который считал себя первым силачом класса, потому что никто с ним не дрался. Храп раньше хвастался, что переебал всех девок в классе и в своем дворе, а теперь при мне помалкивал. Началось все перед уроком математики. Учитель, как всегда, опаздывал, и мы маялись хуйней. Храп кинул в меня скомканную бумажку, я вернул ее, угадав прямо в глаз, чем вызвал дружный хохот одноклассников. Такое по мальчишеским правилам нельзя было прощать. Храп выкарабкался из-за последней парты и пошел к первой, за которой, чтобы не баловался, вынужден был сидеть я. Шел он с ухмылкой на придурковатой роже. В классе стало тихо, как во время контрольной. Храпунов, не торопясь, наслаждаясь вниманием, добрел до меня, взял за грудки. Он собирался повыебываться надо мной до прихода учителя и, если я окажусь не слишком покладистым, то продолжить на переменке за школой.

— Руку убери, — посоветовал я.

— А то что будет? — ехидно поинтересовался Храп и посмотрел на своих корешей: наблюдайте, как я сейчас буду его опускать!

Я ударил три раза: правой рукой в солнечное сплетение, чтобы отпустил меня, левой — в челюсть, чтобы отодвинулся, и ногой — по бестолковке, чтобы на всю жизнь запомнила, что музейные экспонаты руками не трогают. Проделал все это не более, чем за три секунды. Храп где стоял, там и лег. Остальные смотрели на него и пытались сообразить, что произошло. Докумекав, заулыбались. Падение тирана — любимое зрелище толпы. Тем более, что рухнули сразу два: еще и Веретельников. Силенок у него было маловато и стадом руководить не умел, потому что слишком долго был моей добровольной шестеркой и, если бы не Храп, так и остался бы директорским сынком, неприкосновенным, но не лидером.

— Еще раз выпрыгнешь, глаз на жопу натяну и моргать заставлю, — предупредил я Храпа, который смотрел на меня с пола охуевшими моргалами.

Стадо с презрением посмотрела на него и на директорского сынка. Последнему даже больше досталось. Руководить — не хуем себя по лбу бить, сноровка нужна. Лидерами рождаются. Еще в школе я допер, что руководитель должен награждать и миловать, а расправляться и обирать надо руками своих холуев, таких всегда хватает. Обижаются пусть на них, а к тебе обращаются за помощью. С Веретельниковым я разделался руками Храпа. Он мне сам помог своим длинным языком, не уяснив простого житейского правила: по миру ходи, да хуйню не городи. Примерно через недельку после нашей драки, когда Храпунов свыкся с мыслью, что он опять второй, и принялся налаживать контакт со мной, я произнес насмешливо:

— А Веретельников говорит, что он второй, что ты зассышь с ним драться.

Мы возвращались домой из школы. Веретеля — чуть впереди, дергал за косички нашу одноклассницу Анечку Островскую — кудряшки, кудряшки, печальные глаза. Храп догнал его на обледеневшей луже и ловко подсек ногой. Директорский сынок растянулся с таким усердием, точно все шесть уроков мечтал проехать брюхом по обледенелому асфальту. Портфель его проскользнул еще дальше, выгрузив на ходу несколько тетрадок и учебник по физике, на длинном торце которого было написано синей ручкой «Виниту». Вождь апачей Хуй Собачий! Он перевернулся на бок, прикрыв руками живот и лицо. Лежачего не бьют, но он сам бы ударил, поэтому и подстраховывался. Храп тупой-тупой, да хитрый, понял, что можно победить без драки.

— Так ты сильнее меня? — наехал он на директорского сынка.

Анечка стояла в метре от них и с довольной улыбкой наблюдала. Но даже ее присутствие не помешало Веретеле опуститься.

— Нет, — выдавил он после паузы.

— Не слышу! — выебывался Храп.

— Ты сильнее.

На следующий день он обратится ко мне за помощью и я скажу Храпу, чтобы больше не трогал это чмо. Веретеля опять станет моей самой рьяной шестеркой. Шестерками ведь тоже рождаются.

Вчера с милкою ебался,

И мой хуй в пизде остался.

Видишь, милочка бежит,

А в пизде мой хуй торчит?

Забавно наблюдать за Ирой. Она прячет глаза от людей, ей кажется, что все догадываются о том, что случилось ночью, и жмется ко мне, ища защиты. Мы съездили в тихий ресторанчик с хорошей кухней, где оба с завидным аппетитом пообедали. Потом я купил ей охапку бордовых роз. Именно охапку, потому что в данном случае количество переходит в качество. Теперь уже действительно все смотрели на нее, точнее, на цветы, и догадывались, за что ей обломилось столько овощей. Благодаря охапке, Ирине стало до пизды чье бы то ни было мнение. Она несла цветы, как ударница переходящее знамя, и даже в машине держала в руках.

Дом ее был неподалеку от ресторана. По пути я отметил две вывески кооперативов. В прессе пишут, какая у кооператоров тяжелая жизнь, а их все больше и больше становится.

Я остановил машину в довольно захламленном дворе. Не ожидал, что областной «пыжиковый» квартал будет таким засранным.

Ира перехватила мой взгляд и пожаловалась:

— Раньше по два раза в день уборочная машина приезжала, а теперь появляется, когда захочет. И милиционера из подъезда убрали, шляются, кто хочет.

— Проводить до двери?

— Нет. — Она чмокнула меня в щеку и старательно вытерла помаду. — Заедешь в семь?

— Да.

Спросить она хотела: заеду ли вообще? И уходить не решается потому, что боится больше не увидеть меня. Я не стал разубеждать, пусть поволнуется, оценит по достоинству свалившееся на нее счастье. Моя скромная особа умеет подать себя.

Теперь путь мой лежал к окраине города, в район хрущоб. Там живет чмо с бородкой, очками и взглядом всепрощенца — вылитый Чехов. В отличии от писателя, его всепрощение распространяется только на него самого, остальным не забывает ничего. Не люблю бородатых. Неприязнь к ним появилась после одного случая, когда я поднялся с малолетки на взросляк. Я выиграл в карты три пачки сигарет, которые мне были ни к чему, собирался корешам отдать. Тут подходит ко мне мохнорылый чувак и предлагает:

— Давай отсосу за пачку сигарет.

Отвел я его на парашу и прорезал в бороду. Он, лязгнув зубами, слег в лужу ссак. Я распечатал пачки, высыпал сигареты ему на еблище. Почти все скатились на пол, промокли. Он их высушил и скурил. Пидор — он со всех сторон дырявый.

Мохнорылый Псевдочехов в рабочее время обходит клиентов от Госстраха, а в свободное — наводит на них. У меня много наводчиков по всей стране. Одних нашел и совратил я, другие сами на меня вышли, третьих кореша подкинули. Кого только нет среди них! Самое интересное, что толкает их заниматься этим не столько жадность (без нее, конечно, не обходится, но она составляет треть, не более), сколько зависть. Этим людям плохо, когда кому-то хорошо, и наоборот. По наводке Псевдочехова я до отсидки поставил десятка три хат. Каждый раз добыча была богатая. Теперь мне нужна одна, но такая, чтобы хозяева не сообщили в милицию и чтобы мне хватило на отдых в Крыму. Кавказ не люблю: слишком много там черноты с жестами удельных князьков, устаешь бить усатые морды и отстегивать мусорам. Да и бабы в Крыму податливее. На Кавказ они едут раскручивать лохов, а в Крым — ебаться.

Страховой агент выгуливал собаку в сквере неподалеку от дома. Белая с рыжими пятнами беспородная шавка по кличке Найда тявкала на всех подряд и только пинок хозяина заставлял ее замолкнуть ненадолго. Псевдочехов любил рассказывать, как два раза в год топит щенков. Подозреваю, что именно для этого он и завел собаку.

Я шел рядом с ним по аллее, по обе стороны которой лежал в кустах грязный, недотаявший снег, и слушал традиционное вступление — намеки на повышение цены за наводку.

— Обнищал народ, попробуй найди богатого. — Он закуривает. Хоть и холостяк, а потягивает «Портрет тещи» — сигареты «Лайка». — Страховаться никто не хочет, и болтать стали меньше, и пить.

— Чем же они занимаются?!

— Кто их знает?! Стараюсь поменьше общаться с ними.

Он тоже считает всех быдлом и меня в том числе. Найти бы в этой стране кого-нибудь, кто быдлом считает себя!

— Есть одно местечко, может быть там будет что-нибудь стоящее.

— Когда разузнаешь?

— Седня.

Говорить бы сначала научился, интеллигент паршивый! Посмотришь: вроде бы все грамотные, некого и на хуй послать, а копнешь поглубже — ебота на еботе и пизда на животе. Или это он под Горбачева косит?

— Мелочевка не нужна, — напоминаю я, отодвигая ногой Найду, которая лает то ли на меня, то ли на березы, голые и мокрые, словно обсосанные, — по ее косым глазам не разберешь.

— Ебать — так королеву, воровать — так миллионы, — выдает Псевдочехов с гордостью, будто сам придумал.

За королеву у него, как догадываюсь, Найда. Про совковые миллионы можно сказать то же самое.

— Думал, что нашел такую, — оправдывается он, — а утром проверил: нет, показушники. Уж извини, что понапрасну вызвал.

— Да ладно, я не в обиде.

— Надеюсь, за недельку что-нибудь подыщу, — пообещал он.

— Я не спешу, — сказал я и пошел к машине.

Никогда с наводчиками не здороваюсь и не прощаюсь за руку, обращаюсь, как с пидорами. Впрочем, с пидорами я вообще не здороваюсь.

Это что за поебень

Крылышками машет?

Это наша детвора

Возле елки пляшет!

Мое возвращение во власть больше не потребовало драк. Одноклассники вновь стали ждать от меня приказаний и старательно выполнять их, а директорского сынка забыли, даже не подъебывали. Тем более, что мало быть хуястым, надо еще иметь голубую залупу, потомственную. Такую сосут с гордой радостью и хвастают этим. Отсюда и мода на предков-дворян. Какое чмо ни спроси, каждое голубых кровей, а на самом деле — просто голубое, пидорастическое. Мне хватало моей номеклатурной.

Но вернемся к тем баранам, которые учились со мной в одном классе. Они еще не хвастались родословными, пытались выебнуться попроще. Им важно было, чтобы на них обратил свой взор человек, которого считают выше себя, то есть я. Многие ради этого были готовы на все, даже сделать пакость учителю.

Первой жертвой стала классная руководительница химичка Раиса Максимовна. Она была копия мартышки и так же глупа, но считала себя красивой и жутко умной. Раньше она с таким рвением вылизывала мне очко, что я забывал о туалетной бумаге, а после смерти отца напала первой из учителей и попыталась вырыгать на меня все, что до этого проглотила. Она смогла мне только на хуй насрать. Поэтому переключилась на директорского сынка: вылизывать ей было сподручней. Веретеля, непривычный у таким ласкам, кончал с пол-оборота, лишая химичку многих положительных эмоций. Этого балбеса я и кинул в атаку первым. Храп по моей подсказке закинул ему:

— Веретеля, а вот и побоишься задрать юбку классной, когда она мимо тебя будет проходить!

— Хули нам пули-бумбули, еще и как задеру! — хвастливо ляпнул он.

— Хули в Туле, а здесь Саратов, — поддел я.

— Да я не только юбку, я и трусы с нее стяну!

Заявлено это было при всем классе, а хуй — не улей, вылетит — не поймаешь. Пришлось делать. На трусы его, конечно, не хватило, а юбку задрал ей до ушей, показав всему классу розовую комбинашку, застиранную и с обтрепанным подолом, сшитую из плотного материала, который сгодился бы на шторы. Какого цвета стало еблище химички — догадайтесь сами. Веретелю получил пиздюлей от папаши и кладанул Храпа, с которого спроса нет, потому что подпадал под статью 3– Д (Дебил, Двоечник, Драчун).

— Молодец, Веретеля! — похвалил я его на следующий день, а на остальных посмотрел с искренним презрением.

Чего только они не делали, чтобы я и их похлопал по плечу! Столько соли было насыпано на хуй учителям, что у многих залупы пооблезали. А уж про Раису Максимовну и говорить нечего — последние волосины с пизды обсыпались. За копейку медную заебали бедную.

Первым на мировую со мной пошел физрук. Как и положено неудачнику (удачливые спортсмены в учителя не попадают), он пил по-черному и, соответственно, имел напряги с начальством и женой, поэтому лишние хлопоты с учениками ему были ни к чему. Впрочем, удачливый спортсмен — то же довольно неясное выражение. Разве можно назвать удачливым человека, у которого к тридцати годам светлое будущее уже позади?! Физрук пригласил меня к себе в кабинет, набитый мячами, непарными кедами и спортивными трусами всех цветов и размеров.

— Ты, я вижу, спортсмен, не то, что эти хлюпики. Спортсмены всегда друг за друга! — он потряс в воздухе кулаком. — Будешь моим заместителем во время урока. Если козел какой-нибудь будет выделываться, наказывай от моего имени. Только чтоб без следов. Договорились?

— Договорились.

Он облизал губы и посмотрел на шкаф, в котором стояли кубки. Все ученики знали, что в одном из кубков запрятан шкалик водки, к которому учитель время от времени прикладывается. Физрук решил, что я еще слишком молод, и сказал:

— Ну, иди, я на тебя надеюсь.

Его надежды оправдались. Класса с восьмого мы иногда будем вместе выпивать, а после первой ходки я случайно встречусь с ним и обыграю в карты до трусов. Шмотки, часы и обручальное кольцо верну, на выигранные деньги куплю водки, и мы пойдем к нему в гости. Жена у него красивая и выглядит моложе своих лет, но с написанным крупными буквами на лице диагнозом «хронический недоеб». Может, потому и сохранилась так хорошо: ебля старит. Я отдеру ее по высшей категории в трех метрах от храпящего мужа. После этого при каждой встрече физрук передавал мне привет от жены и зазывал в гости. Я иногда заскакивал, поил мужа, ебал жену — и все трое были счастливы.

Вскоре на поклон ко мне пришли остальные преподаватели. И я воздавал: одним — простить и алтын на водку жаловать, другим — на конюшню и выпороть. Дольше всех мытарил Раису Максимовну. За что попала под раздачу? У нее пизда лохмаче. Вот я и причесал малехо.

В один прекрасный день она оставила меня после уроков на разговор.

— Овчинникова (староста класса) не справляется со своими обязанностями! — гневно сообщила мартышка. — Я думаю, у тебя получится, тебя и так все слушаются, — тут она скривилась, будто в говно вступила.

Могла бы и не кривить харю: сколько вороне не летать, все равно говно клевать.

— Не справлюсь.

— Я тебе помогу.

— У меня еще тренировки, и так уроки еле успеваю делать.

— Насчет оценок не беспокойся, — сдала мартышка всю педагогику разом.

— Мне не оценки, а знания нужны, — гордо заявил я. В общем, выебывался, как хотел.

Она потупила глаза, как старая дева при виде ссущего мужика, и жалобно молвила:

— Помоги мне, прошу тебя.

Тринадцатилетний школьник опустил сорокалетнего учителя — вот она власть, вкус ее свежей крови. Кто хоть раз попробовал, будет рваться к ней всю жизнь.

— Ладно, помогу, — нехотя бросил я.

— Только пообещай, что в классе всегда будет порядок, — потребовала Раиса Максимовна.

Шустра: дай залупу лизнуть — хуй с яйцами заглотнет.

— Это не смешно. Сами будьте старостой, — я решительно двинулся к двери.

— Подожди, ты не правильно меня понял! Твой авторитет, как старосты, ты должен… ты можешь… я прошу тебя…

— Хорошо, попробую, — прервал я ее невразумительное бормотание.

— У тебя получится, я верю, — лепетала она, — ты далеко пойдешь.

Далеко — эт-точно! К концу учебного года я стал комсоргом класса и членом комитета школы, на следующий год — комсоргом школы, а в десятом классе — членом комитета райкома комсомола. В университет на исторический — факультет партийных работников — я был принят практически без экзаменов и сразу избран комсоргом курса и членом комитета. Если бы и дальше шагал такими темпами, то годам к тридцати был бы членом Политбюро ЦК КПСС. Однако судьба моя знала, что коммунизм — это ненадолго, и я пошел далеко, но… по этапу.

Сидит парень на печи,

Хуем долбит кирпичи.

Хочет сделать три рубля —

Не выходит ни хуя!

Как бы ты ни нравился бабе, она должна проверить тебя на подругах. Захотела хоть одна увести тебя, значит, действительно нравишься. Бабе не нужно то, что без надобности другой. Это у них от большого ума, наверное. Поэтому я первым делом начинаю подбивать клинья под подругу. Даже если я ей на хуй не нужен, все равно построит глазки в ответ. Моя же телка замычит на нас обиженно, оценит меня по достоинству и сделает то, о чем давно мечтала — боднет соперницу. Самые липкие гадости о бабах говорят их лучшие подруги.

— Представляешь, мама до сих пор заставляет ее мыть уши по утрам. Она по флакону духов выливает на шею, чтобы не слышно было, как они воняют, — в противовес паре моих комплиментов сообщила Ира о своей лучшей подруге Гале Федоровской, той самой худющей сучке.

Мы сидели в том же ресторане, за тем же столиком, за которым мажорные детки накачивались вчера и многие предыдущие дни. Компания приняла меня с ленивым любопытством, без особой радости или раздражения. Свиноухий Петя и рыжий Гена сунули, знакомясь, вялые ладони, а третий — очкарик с заплывшими глазами по имени Степан — даванул сильнее, чем я ожидал. Глаза его настолько затерялись в складках жира, что создавалось впечатление, будто очки служат увеличительными стеклами для собеседников, чтобы могли рассмотреть его гляделки. Галя при ближнем рассмотрении оказалась еще худее. У меня хуй толще, чем у нее ноги. Верхняя губа клювиком, значит, кто-то из предков молдаванин, а нижняя при разговоре раскатывается и как бы западает в рот. Она подкрасила их, увеличив вдвое, и это очень заметно. Какие у нее уши — не разглядел, потому что были спрятаны под волосами. Если они у нее такие же тонкие, как губы, то и я бы их не мыл, боялся дотронуться — вдруг отвалятся?! Каждый из этой компании привык пупом земли считать себя, других замечали изредка, от скуки. Немного интереснее стал я для них после того, как сделал заказ. Рыжий замолк минуты на две, свиноухий поплямкал губами, точно попробовал на вкус сумму заказа, а очкарик посмотрел подозрительно. Не удивлюсь, если узнаю, что его папаша был прокурором области. Степан переводит взгляд на Иру и немного успокаивается: если я чухну, не рассчитавшись, будет с кого спросить. Не трудно догадаться, что он давно имеет на нее виды, но еще легче — что рыбку он удит, а есть хуй будет. Ира смотрит в его сторону так, будто там пустое место.

Закончив интересоваться мной, Петя и Гриша заговорили о каком-то хачике, который перестал их поить. Рыжий защищал его, видимо, собирался и сам стряхнуть корешей с хвоста. Он подлил Гале шампанского и ляпнул то, что считал комплиментом. Она скривила физиономию и залила обиду вином. Ее мизинец с перламутровым маникюром был манерно оттопырен и, пока пила, как бы указывал на меня: хочу это! Хотеть не вредно. Когда-нибудь на досуге я ее выебу, чтобы нарисовать еще одну звездочку на фюзеляже.

— Мы до твоего прихода говорили о Борхесе, — манерно оттопырив последнее слово, поставила меня в известность Федоровская. — Как ты к нему относишься?

Решила опустить меня. А хуй тебе в рот за такой анекдот! Я морщу лоб, изображая скрипучую работу единственной извилины, и когда Ира решает встать на мою защиты, произношу небрежным тоном профессора, заебанного студентами-двоечниками:

— Восхищен. Ловкий мошенник. Умудрился отгрести все, что можно, не за гениальные творения, а за грандиозные замыслы.

У Гали от удивления запала в рот и верхняя губа.

— Разве?

— Перечитай его еще раз, — советую. — Половину его опусов составляют наметки рассказов, которые стали бы гениальными, сумей он написать их. Но дальше планов дело не пошло.

— Ох и злюка ты! — вешает она на меня этикетку и как бы включает в круг своих хороших знакомых. — Я с тобой не согласна…

Бабы всегда имеют свою точку зрения на любое произведение искусства, но им почему-то всегда нравится бездарное, поэтому чувствуют одно, думают другое, а говорят третье, чужое, принадлежащее какому-нибудь авторитету: Галя своими словами пересказывает статью известного критика, которая была недавно опубликована в толстом журнале. Эдакая светская дама, хавчик в искусстве, уездный Добролюбов в юбке. Я читал эту статью и подсказываю Федоровской, когда она запинается. Она затыкается окончательно и смотрит на меня, как на переодетого профессора. В совке не трудно казаться интеллигентом. Для этого надо во-первых и во-вторых, ругать правительство; в-третьих, знать по две цитаты из Пушкина и Грибоедова; и в-четвертых, читать два журнала — «Новый мир» и «Иностранная литература» и две газеты — «Литературную» и «Аргументы и факты». На зоне мне нечего было делать и я перечитывал все журналы и газеты, которые туда приходили. А приходили почти все, что издавались в стране.

— Поменьше верь критикам, особенно известным, — советую я ей. — Известный — это тот, кто умудряется похвалить то, что все ругают, и обругать то, что все хвалят.

Галя ощупью находит свой бокал и долго пьет из него, чтобы заштыбовать в память услышанное. В другой компании она блеснет оригинальностью. Вскоре эта оригинальность разлетится по городу и кто-нибудь — правило бумеранга — выложит ее мне, а я в ответ перескажу статью из журнала или еще какую-нибудь хуйню отпиздючу.

Ира смотрит на подругу так, будто сама ее опустила. Ей очень хочется похвастать, с каким крутым парнем связалась. Она догадывается, с кем имеет дело, видела татуировки. Кроме перстня на безымянном пальце левой руки — память о малолетке, который я прячу под золотым перстнем, у меня еще звезды на коленях — «никогда не встану на колени» — знаки отличия вора в законе. Ей хочется рассказать, как рискует и что ее ждет, если бросит меня или если родители узнают. Бабам, с их извращенной психикой, мало просто любить, надо еще и вопреки чему-нибудь. Я с ним потому, что а) убьет, если брошу, или умрет, или сопьется; б) назло родителям, вероисповеданию, национальности или, на худой конец, подруге, которая на него глаз положила; в) назло самой себе, мол, достойна лучшего, но… Дуры! Что имеют, того и достойны, иначе бы и этого лишились.

На принесенный по моему заказу коньяк компания налегла дружно. Сказывалась ежедневная тренировка. Отношение ко мне сменилось на более снисходительное. Орлы! Но не те, что летают, а те, что говно клюют. Это забавно, когда чмо снисходит до меня. Люблю поиграть в дурачки, а потом надеть на хуй. Натянуть гондона по самые яйца.

Заглотив очередную рюмаху, Петя сообщил:

— Вчера по телику показывали: в Москве западная фирма моментальную лотерею проводит. Билет — десять баксов, а выиграть можешь сто тысяч.

Очкарик, до сих пор ни издавший ни звука, коротко бросил:

— Надуют.

— Это не наши, не кинут, — возразил свиноухий Петя. — Завтра поеду.

— А где возьмешь деньги? — спросила Галя.

— Найду.

— Где? — ехидно повторила она.

— Старики на дачу свалили, вернутся… в общем, успею.

Ушлый паренек. Воровать у родителей — это не каждый сумеет, порядочный вор — так уж никогда. Крыса — почетная профессия пидоров.

— Ничего ты не выиграешь, — не унимался очкарик.

— Почему же, дуракам всегда везет, — подкинула Галя.

— В любом случае останешься не в накладе: или деньги выиграешь, или не дурак, — развила Ира мысль подруги.

Свиноухий достал из кармана связку ключей с брелком, на котором был изображен верблюд и написано «Camel». Засунув палец в кольцо, любитель моментальных лотерей начал вертеть ключи и брелок. Ключи, описав круг, замирают, верблюд догоняет их и звонко врезается. Хуем по дереву — и звенит. Еще круг — и я вспоминаю, где встречал его раньше.

Надо же, столько лет мечтал, как отомщу ему, а узнал не сразу. Раньше я считал, что из-за этого пидора ушастого моя жизнь пошла наперекосяк. С годами пришел к другому выводу: все это время я делал, что хотел, жил по законам свободы (не путать с волей), а такое не многим удается. Однако и отпустить его неотомщенным — не в моих правилах.

— Возьми у него брелок посмотреть, — шепотом попросил я Иру.

Она догадалась, зачем мне нужны ключи, но не испугалась и не заартачилась.

— Дай гляну, — протянула она руку к брелку.

Петя отдал и принялся втирать Гале, как легко и как много денег он хапнет в Москве. Жадность и глупость…

Федоровской быстро надоело слушать и она повела всех танцевать.

Я отказался, сославшись на неумение. Надо ведь хоть какой-нибудь недостаток иметь, у нас не любят слишком правильных. Такое разрешается только иностранцам. Достав из кармана плоскую коробочку с пластилином, сделал слепки двух ключей от квартиры, еще два, «жигулевские», мне пока были не нужны. Пластилин я всегда ношу с собой, потому что лохи имеют дурную привычка нарываться на меня именно тогда, когда меньше всего ждешь.

К возвращению компании ключи лежали справа от Петиной тарелки, словно он их там забыл. Ира посмотрела на меня с чертиками в глазах и напала на моего должника:

— Что ты вчера дома вытворял, что у нас потолок трясся? Папа жаловался, говорил, что уже хотел подняться к вам.

Ай, да Ирка, ай, да сукина дочь! Теперь я знал, где находится дверь, ключи от которой я скоро заимею.

— Это не я, — Петя посмотрел на очкарика.

Ага, значит, Степа у нас из породы тихих омутов.

— Перебрал немного, иногда случается, — произнес он в оправдание.

— Раз в день, не чаще, — подковырнула Ира.

Отношения у них, как у супругов, проживших вместе лет двадцать: покусывают друг друга без злости и радости. Не удивлюсь, если он и окажется тем самым импотентом, которому все не так. Бабы, как ни странно и что бы они не говорили, болезненно переживают, если на них хуй не встал.

Чтобы отвлечь ее от грустных мыслей, я повел Иру танцевать. Она так прилипла ко мне, что я уже не различал, где мое тело, а где ее. За исключением хуя, которому было тесно между нашими телами, искал убежище между женскими ляжками.

— Поехали домой, — шепнул я Ире.

Она ничего не ответила, пошла к столику, а потом к машине с поджатой задницей, будто должна была удержать между ягодицами мой хуй. Я оставил официантке в два раза больше денег, чем заломит самая наглая. Пусть ребята напьются на халяву, запомнят мою щедрость и забудут, что я разглядывал брелок.

Помнишь, я тебя, дружок,

Еб на лавочке разок?

Я бы выеб два разка,

Да больно лавочка узка!

Чем старше становлюсь, тем большим фаталистом. Теперь я уверен, что тюрьма мне была на роду написана. Я в нее не рвался, но и не зарекался, все как-то само собой получалось. Серьезно заниматься каратэ и ни разу не попасть на скамью подсудимых — это называется: и рыбку съесть, и на хуй не сесть. Ведь недаром на Востоке боевым искусствам учат в закрытых монастырях, причем забор защищает не их, а от них. Из монастыря выпускают только сложившихся мастеров, который не будет угрозой для общества. А мы, почти вся секция, были еще и как опасны!

Двое сели задолго до запрета. Они гасанули милицейский патруль, четырех мусоров. Вэка подзалетел уже после закрытия секции. Очередной вырубленный и обшмонанный мужик оказался не слишком пьяным и опознал его. На Сенсея завели дело за превышение мер самообороны — заступился Андрей за какую-то чмуровку, а это ее ебарь оказался, хотела таким образом повыделываться над ним. И довыделывалась на его голову, неудачно упал на бордюр, месяц в больнице отлеживался. Анохина отпустили, но потом начали подкапываться, что подпольно учит запрещенному виду спорта, пришлось ему перебираться в Толстожопинск. Там мы и встретились с ним снова, когда я поступил в университет. Нет, сначала была картошка.

Я до сих пор помню серебристо-голубое, безоблачное небо того необычайно теплого и сухого сентября. Я как бы падал в это небо с высокого скирда соломы. Рядом со мной, вцепившись в меня двумя руками, летит Нина — смазливая однокурсница, которой я только что дал путевку в большой секс. Издалека доносятся голоса собирающих картошку: девки спорили на поле, у кого пизда поболе. Мне, комсоргу, работать не надо, только командовать. Пиздеть — не мешки ворочать. К вечеру остальные парни с ног валятся, а я вместо них ебу девок. Они сами на хуй бросались. Одни впервые вырвались из-под родительского контроля и решили оторваться на всю катушку, другие не хотели вкалывать и пиздой зарабатывали поблажки. Ночь, студенты сидят кругом, а в центре пляшет словно бы пьяное пламя костра. Все смотрят на него и каждый видит что-то свое, яркое и горячее. Это что-то горьковато пахнет березой. Я выгребаю из красных углей черную картофелину. Хрустящая кожура разламывается, выворачивая светлую сытную сердцевину. Нина собирает губами дымящиеся ломтики с моей ладони. Ее шершавый язычок заныривает во все впадинки ладони, собирая все до крошки. По ту сторону костра сверкают ревнивые женские глаза. Хуй — не поезд: всех не поместишь.

Закончился сентябрь, а вместе с ним и трудовой семестр, начался учебный — довольно занудное мероприятие. Престарелые клоуны, изображая из себя чудаков, чтобы студенты поверили в их одаренность, балаболили всякую хуйню, иногда и по делу. Приходилось изображать, что внимательно слушаешь и даже конспектируешь. И ради чего?! Чтобы и дальше пиздеть, а не работать?! Теперь я рад, что судьба избавила меня от всей этой поеботины.

Жил в общаге, втроем в комнате. Один из соседей почти все время проводил у своей халявы, а вторым был Василек Журавлев — тщедушный очкарик, который боготворил меня. Он считал, что мозгов у меня не меньше, чем у него (больше — так не бывает!), и в придачу крепкие кулаки. В общем, Василек был мал и глуп и не сосал больших залуп. И не догонял пока, что ум — хорошо, а хуй — лучше. Он безропотно освобождал комнату, когда у меня появлялось желание загнать кому-нибудь дурака под шкуру. Чаще всего шкура принадлежала Нине. Журавлев неровно дышал на нее, служил подушкой, когда ей надо было выплакать обиду на меня, и ждал, когда я пошлю ее на хуй, чтобы быстренько подобрать. Я предлагал ей дать мальчику, но Нинка жалась, будто пизда у нее одноразовая.

Приближалась к концу первая сессия, оставалось сдать последний экзамен. Василька угораздило родиться за два дня до него. Отмечали втроем: он, я и Нина. Я хотел напоить ее и подложить под Журавлева — сделать ему самый желанный подарок. Не заметил, как и сам нагрузился. Василек пошел в туалет, а я начал ее распрягать. Нинка что-то варнякала, не хотела одаривать именинника, но я легко гасил пьяное сопротивление, объясняя, что пизда — не улица, поебется и стулится.

Василек вернулся с разбитым носом и очками.

— Кто?

— Баранов и с ним двое. Я шел, а они… — в голосе Журавлева было столько обиды, сколько никакой другой голос не смог бы выразить.

Баранов — сынок директора центрального универмага Толстожопинска — учился с нами на одном курсе. Довольно выебистое и трусливое чмо. Меня побаивался. Жил он с родителями, в общагу приперся к нашей однокурснице Оленьке Безручкиной — безотказной девочке, у которой, как и положено шалаве, было две пизды и которая давала всем, кроме него.

— Сейчас разберемся, — пообещал я, высвобождаясь из Нининых рук.

Нет, ничего плохого ее сердце не предчувствовало, слишком пьяна была от водки и любви. Просто боялась, что без поддержки упадет. Я прислонил ее плечом к стене и приказал Журавлеву:

— Выпейте вдвоем.

Баранов с корешами вышыбал дверь в комнату Оленьки.

Я остановился позади них, свистнул негромко. Свись — глядь, если глядь, значит, блядь, если блядь, значит, наша.

— Может, хватит?

Они оставили дверь в покое, обернулись.

— Кто это? — спросил у Баранова его кореш с заросшими, поросячьими ушами, крутя на пальце связку ключей.

Мой однокурсник замялся, не решаясь портить отношения ни со мной, ни с ним.

— А тебе не все равно, от кого по пиздюлятору получить? — поинтересовался я.

— Что?!.. — и он попытался размахнуться.

Оба-на, оба-на, вся деревня ебана!

Баранов, хлопая руками, как наседка крыльями, закудахтал над своими корешами, растянувшимися на полу. Хлопай, хлопай, пидор мокрожопый. Он запричитал испуганно:

— Ты знаешь, кого ударил?! Это же Яценко, сын председателя горисполкома!

— Большая цаца! Передай ему и его папаше привет от трех лиц — хуя и двух яиц, — пожелал я и пошел в свою комнату.

Положить Нинку под Василька у меня не получилось, потому что он обрубился первым. Пришлось мне самому ебать ее, а потом тащить в ее комнату, потому что кровати узкие, вдвоем толком не поспишь.

Разбудили меня в шестом часу утра. Я открыл глаза и увидел перед собой круглую самодовольную тупую ряху под милицейской шапкой. Эмаль на одном из зубцов эмблемы облупилась, и создавалось впечатление, что его отгрызнула какая-то добрая душа, неравнодушная к мусорам. От ряхи тянуло одеколоном «Русский лес». Или мне так показалось из-за дубового ее выражения.

— Одевайся, — по-домашнему, точно звал меня на рыбалку или по грибы, произнес легавый и пошевелил литыми плечами, на которых капитанские погоны казались слишком маленькими.

Возле двери стояли еще два мусора, сержанты с длинными дубинками и радостной надеждой поработать ими. Из-за их спин выглядывал комендант — лысый хуй, матерый холостяк и пьяница. Я его угостил пару раз, поэтому числился в корешах.

— Ну, вот, домахался руками, будет тебе наука, — пробурчал он. — Говорил тебе: бляди до добра не доведут.

Бляди у него были причиной любой беды, включая землетрясения.

— За что вы его? — спросил проснувшийся Василек Журавлев.

Никто не ответил, и у него не хватило смелости повторить вопрос.

Я быстро оделся и протянул руки, ожидая, что наденут наручники — насмотрелся кинушек.

— Паспорт, — потребовал капитан.

Он полистал документ, сличил фото с оригиналом, кивнул головой: похож. Засунув паспорт во внутренний карман шинели, мягко подтолкнул меня к двери. Я безропотно подчинился. Мне все еще казалось, что это розыгрыш, что сейчас капитан скажет, что пошутил, и мы все вместе посмеемся. Не может же быть, чтобы забирали из-за обычной драки.

Привезли меня в наше отделение милиции. Капитан зашел в кабинет, а я с сержантами остался сидеть в пустом коридоре. Один из них, тот, что казался постарше, смачно зевнул и постучал дубинкой по стене. Напарник то же скривил ебло, но не зевнул, а лениво молвил:

— Похмелиться бы.

— Сдадим и поедем к Дуське.

— А капитан?

— Да идет он в пизду, — беззлобно послал первый.

Легкий на помине капитан вышел из кабинета, оставив дверь открытой, и приказал мне:

— Заходи.

В кабинете за столом сидел заспанный старший лейтенант. Подбородок у него был как бы срезан сверху вниз и вовнутрь и оставшаяся часть приросла к шее. Старлей взял шариковую ручку, посмотрел на конец стержня, будто проверял, достаточно ли остер, достал из стола чистый бланк.

— Фамилия? — спросил он и посмотрел в лежащий на столе открытый мой паспорт.

«Шишкин-Пышкин-Залупышкин», — хотел бодро выстрелить я, чтобы все стало веселой игрой, а не гнетущим душу занудством. Назвал настоящую, но с иронией, подковыривая мусора. Смех смехом, а пизда грецким орехом.

Он даже не посмотрел на меня, продолжая задавать вопросы и записывать ответы. И тут я вдруг понял, что попал между гигантскими шестернями, что они будут и дальше поворачиваться, медленно и уверенно, раздавливая меня, и никакая сила не сможет остановить их.

Как по речке, по реке

Плывет пизда на батожке.

Ни покрышки ей, ни дна,

Плывет сердечная одна!

Весна вспомнила, что пришло ее время, выпустила солнце на небо. Оно припекает мое лицо через лобовое стекло машины. Если закрыть глаза и посильнее напрячь фантазию, то окажешься на Южном берегу Крыма. Рядом лежат разомлевшие телки с раздвинутыми ногами, чтобы и пизда поджарилась, стала уже, и ждут, когда беспризорный хуй клюнет на их лохматое богатство и тряхнет мудями и кошельком. Впрочем, сидеть с закрытыми глазами некогда, а то пропущу должника.

Моя машина стоит метрах в ста от Ириного дома. До отхода московского поезда осталось чуть более сорока минут, из них двадцать надо на дорогу до вокзала. Неужели Яценко оказался большим хуеплетом, чем я предполагал? Нет, жадность и глупость одолели его — вон он, бежит с дорожной сумкой от подъезда к «жигулям-восьмерке». Номера на ней блатные: три первые — нули.

Петя полетел к вокзалу, поплевывая на правила дорожного движения и гаишников. Мои номера не вложены в круглые извилины — след от фуражки — гаишников, поэтому ехал медленнее. Догнал «восьмерку» возле вокзала, она парковалась на стоянке служебных машин. Странно, весь город знает, что Яценко-старшего сняли, но разрешают сынку пользоваться мелкими благами крупного начальника. Я подождал, когда тронется московский поезд, убедился, что Свиноухий уехал на нем, и полетел к его дому.

Замка на подъездной двери не было и в скворечнике в холле никто не сидел. Непуганные лохи. На каждом этаже по одной двери, не ошибешься. Ключи мне сделал старый вор-медвежатник, отошедший от дел по состоянию здоровья, из-за туберкулеза — профессиональной болезни зеков. Он все время кашлял, брызгая слюной, и создавалось впечатление, что это летят кусочки легких.

Квартира была пятикомнатная, квадратов на двести. Искать в такой наобум — занятие долгое. Хоть и говорят, что деньги не пахнут, я сразу чую, есть они или нет. Чем больше их в квартире, тем мягче и приятнее ароматы, и наоборот. Особенно зловонны нищета и неизлечимые болезни. Иногда я по ошибке попадал в такие и сразу же выматывался: несчастье — заболевание заразное. В Петиной хате пахло капустой, большой и сочной. Обстановка в стиле «совковый ампир» — богато, но безвкусно подобрано и похоже на лежбища других номенклатурных и торговых воротил, потому что закупалось вразнобой, по мере поступления из-за бугра. Отличались лишь содержанием книжных шкафов: у номенклатуры на самом видном месте золотисто-красный Ленин в полусотне томах, а у торгашей — Дюма и Купер. Петины родители одинаково любили и вождя мирового пролетариата, и источники подростковых грез. Ничего интересного или нового я в их книжном шкафу не нашел. Кстати, перед третьей ходкой я проходил у мусоров под кодовым названием «Книжник», потому что прихватывал из поставленных хат стоящие книги. Я зашел в кабинет Яценко-старшего. Если хозяин дома он, то деньги должны быть здесь, если жена, то в спальне: бабы все прячут поближе к пизде. Я подошел к окну, под которым висел радиатор, плоский, импортный, такой в типовой девятиэтажке не встретишь. Повернувшись спиной к окну, я положил руки на теплый радиатор. Они у меня всегда мерзнут, грею при каждом удобном случае. Не спеша оглядел комнату слева направо и справа налево. Когда брал первую хату, хватал все подряд и как можно быстрее. Начиная с третьей-четвертой, пришел к выводу, что спешка нужна при ловле блох и ебле чужой жены. Добыча сразу увеличилась. И это при том, что груза стал уносить меньше и, следовательно, меньше светиться. Одно дело, когда ты выходишь из дома с кейсом, другое — когда с парой чемоданов. Последние разы я ходил на дело с пустыми руками, точнее, с букетиком цветов и коробкой из-под торта. Бабульки у подъезда принимали меня за нового ебаря какой-нибудь их соседки-бляди (такие, по их мнению, есть в каждом подъезде). Через час-полтора, прихватив золотишко и деньги, я швырял коробку и букет в мусоропровод, а проходя мимо бабулек, дотрагивался до мотни, как бы бессознательно проверяя, не забыл ли застегнуть. Старушки блаженно закатывали подслеповатые глаза, вспоминая, как было кайфово, когда хуй выворачивал им пизду наизнанку. На вопрос мусоров о подозрительных типах, заходивших в подъезд в день кражи, бабульки называли кого угодно, кроме меня.

Куда только люди не прячут деньги! Угадать — развлечение интересное и вознаграждаемое. Деньги излучают не обычные запахи, а импульсы с кисловато-сладким душком, который просачивается сквозь вату матрацев, дерево сервантов и шкафов, железо телевизоров и приемников, камень стен. Надо уловить его, втягивая не носом, а клеточками мозга. Уметь такое — воровской талант. Не умеешь — иди нищего за хуй таскай.

Я смотрю на расставленные на столе безделушки, возглавляемые большим пресс-папье с золоченым верхом. На хрустальную люстру, слишком большую для этой комнаты — приделали антенну корове на пизду. Уверен, что Яценко-старший внутренне зажат, любит порядок и прихвастнуть при любом удобном и неудобном случае. Скорее всего, хозяин в доме он. Я заглядываю в верхний ящик стола — разные безделушки, а потом, подчиняясь интуиции, протягиваю руку к стоящему рядом со столом книжному шкафу. Люди ленивы, все должно быть под рукой. Там стоит вазочка из темного стекла и с широким горлом. Я забираю из нее деньги, но не все, оставляю примерно четверть. Голову даю на отсечение, что свиноухий знал об этом тайнике и отщипнул до меня. Как бы он теперь ни оправдывался перед папашей, что не брал много, тот ему не поверит.

В Петиной комнате образцово-показательный бардак и воняет перегаром и мочой. Искать здесь нечего.

В спальне родителей под окном большой, девятисекционный радиатор, старый, чугунный. Видать, не успели заменить за казенный счет на новый, а теперь надо деньги выкладывать. Я положил на него руки — холодный — и сразу убрал. В комнате пахло духами, наверное, «Шахерезадой». Мне этот запах ненавистен с детства. Так воняла классная Раиса Максимовна, которая любила стоять возле моей парты, чтобы не баловался. Я быстро заглянул в шифоньер, нашел в ворохе трусов — поближе к пизде! — старую черную сумочку, в которой лежал толстая пачка послевоенных облигаций трехпроцентного займа и драгоценности: по шесть перстней и пар сережек и две цепочки — все золото и нитка жемчуга в полиэтиленовом пакетике. Уверен, что жемчуг носится чаще всего остального, с ним связанно что-нибудь романтическое. Бабы любят привязывать приятные воспоминания к какому-нибудь предмету, делать узелки на память девичью. Сыну простят кражу всех остальных драгоценностей, но только не жемчуг. Я взял именно его и свалил с хаты.

В Ярославскую тюрьму

Залетали гуленьки.

Залететь-то залетели,

А оттуда — хуеньки!

За свою жизнь я достаточно насиделся по бурам и тигрятникам, но самыми тяжелыми были первые два дня в одиночке при отделении. Тогда я еще не умел ни хуем груши околачивать или орехи колоть, ни рубать хуи на пятаки, ни жопой гвозди дергать. Немного развлекали мечты о том, как отомщу Яценко. Что только я с ним не вытворял, ебал в хвост и в гриву!

К следователю я попал на третьи сутки. Это был молодой парень, лет на пять-шесть старше меня. Его самодовольное, розовощекое лицо прямо излучало довольство жизнью. Сейчас он быстренько разберется со мной и полетит за город с красивой телкой, где будет водочка под шашлык, а потом наденет и ее на шампур. На меня он смотрел влюбленно, как недоебанный пидор. Ну, еще бы! Я ведь та самая лестница, с помощью которой он может перелезть через стену. А за стеной находится номенклатурное корыто — совковый вариант рога изобилия. Он без особого внимания выслушал мою версию случившегося, кое-что занес в протокол, который дал мне подписать. Я подмахнул не глядя.

— Скучно в одиночке? — спросил он тоном заботливой мамаши.

— Не очень, — ответил я тоном воспитанного сына.

— Переведем туда, где веселее, — ласково пообещал он и так же мило объявил: — Вы обвиняетесь в злостном хулиганстве, статья двести шесть…

В детских мечтах я бывал заключенным. Видимо, любовь к страданием — национальная русская черта. Недаром у нас в таком почете жития мучеников, христианских или революционных типа Павки Корчагина. Не сказать, чтобы я сильно испугался тюрьмы, но на душе было тяжело, тошно, будто к хую привязали двухпудовую гирю. Особенно раздражали чужие руки, которые облапывали меня, шмоная, снимая отпечатки пальцев, обстригая. Сначала я хотел отказаться от стрижки, а потом представил, как козырно буду выглядеть, когда отпустят. В том, что отпустят — не сомневался. Попугают, чтобы другим неповадно было, и вернут туда, где взяли.

Первое, чем меня встретила тюремная камера, — спертый, сортирный воздух. Я знал, что пройдет несколько минут и перестану замечать его, но эти минуты дались тяжело. Второе — настороженные пары глаз. Тюрьма была старая, екатерининская, камеры — с высокими полукруглыми потолками и двухъярусными нарами, по шесть пар вдоль правой и левой стены. Наученный в Вэкиной компании, где пацаны с детства готовились к тюрьме, я ожидал, что сейчас под ноги кинут полотенце. Я должен буду вытереть об него ноги, иначе объявлю себя пидором. Никто не бросил, и я спросил:

— Где свободная шконка?

Несколько человек посмотрели на ближние от параши, а тот, что лежал на соседних с ними, пацан лет четырнадцати с разгильдяйской физиономией и длинным белобрысым чубом, — на третьи от окна в другом ряду. На вторых от окна нарах сидели два моих ровесника, конопатый и узколобый, оба — ну, прямо такие блатные, через жопу заводные. Я подошел к ним и спросил, показывая на третьи:

— Эти свободны?

Узколобый отрицательно покачал головой, а конопатый сжал кулаки и задвигал челюстями, как корова, жующая жвачку, только раз в десять быстрее.

Я посмотрел на чубатого разгильдяя. Он ничего не сказал, но голову опустил, как бы утвердительно кивая на мой немой вопрос. И я кинул свое барахло на третьи от окна нары.

— Слышь, фраер, это место для нашего подельника, его сегодня переведут сюда, — сообщил мне узколобый, вставая.

— Все сказал? — бросил я небрежно.

Первым кинулся конопатый. Пейте пиво с плюшками, будет хуй с веснушками. Я двинул его в грызло с такой силой, что веснушки облетели. А у узколобого после моего удара позвонки ссыпались в трусы. Итого: два ебутся, два смеются, два заебанных лежат. Я догадывался, что творю беспредел, что на зоне придется отвечать за это, но был уверен, что не попаду туда. А и был бы неуверен, все равно поступил бы так. За время сидения в одиночке во мне накопилось слишком много злости, надо было ее выплеснуть.

Я спросил белобрысого разгильдяя:

— Как тебя зовут?

— Снегирь.

— Перелетай сюда, — показал я на четвертые от окна нары.

Хозяин этих нар молча освободил их.

Узколобый и конопатый затаили зло, но, посмотрев на мои тренировки, а я занимался каждый день и в камере и во время прогулок, отложили планы мести на потом. Подельник так и не появился в нашей камере, а их самих вскоре отправили по этапу.

Я перебрался на шконку у окна, соседнюю занял Снегирь, а бывшую мою — его кореш Слива. Остальные безропотно приняли мое верховодство. Большому хую — большая пизда.

Я к куме своей схожу,

Ей залупу покажу.

А залупа красная

И кума согласная!

Три дня постояла весна, а сегодня утром я выглянул в окно — и протер глаза, думая, что на них пелена. Все вокруг было белым. Снежинки продолжали падать на землю с тихим упорством, словно собрались завалить многоэтажные дома по самые крыши. А я уж было на юг засобирался!

Я бегу в парк, делаю упражнения на дыхание. Мои движения так же плавны, как полет снежинок. Голова пуста и легка. Настоящему индейцу все проблемы похую. Затем как бы просыпаюсь, быстро и резко отрабатываю каты. Напоследок молочу кулаками по обледенелому стволу сосны, чтобы не чесались. Они в натуре зудят, если долгое время не бьешь ими по твердому.

Ира не спала. Умытая и причесанная лежит в кровати, ждет утренний пистон. На нас обоих ебун напал. Глаза ее сверкают и брызгают искрами, как бенгальские огни. Баба и должна быть в постели шлюхой, а на людях скромницей. Если в постели скромница, значит, все остальное время блядь блядью. Ира, уже не стесняясь, смотрит, как я раздеваюсь, на хуй и шевелит губами. Я подхожу к кровати, покачивая вставшим хуем, немного наклоняюсь. Ира нежно обхватывает хуй теплыми пальца поближе к яйцам, закрывает глаза и целует покрасневшую залупу, а потом насовывает на нее губы. Бабы — как дети: все, что дашь в руки, в рот тянут. Перед моими глазами ее темя со светлой полоской пробора и согнутая спина с выпирающими позвонками. Кажется, что позвонки сами по себе движутся вперед-назад, сдавливают друг друга, выпячиваясь, и расползаются, оседая. Я беру Иру за ушки, оттягиваю от самой сладкой игрушки. Она становится раком, а потом вспоминает, что не получала команды, может, я в другой позе хочу. Раком — так раком. Нам без разницы, что хуем об стол, что по столу. А вот Ира, как и многие бабы, сначала не любила эту позу, мол, что-то в ней унизительное. Ха! Тебя ебут — о каком еще унижении базар может быть?!

Я засовывая хуй в сочную, горячую и узкую пизденку. Вожу медленно, очень медленно, преодолевая собственное желание взорваться от раздражения. Кажется, что хуй не касается стенок влагалища, движется в пустоте. Нет, не в пустоте, мои руки цепко держат Иркины ягодицы, в которых время от времени судорожно дергаются мышцы.

И вот наступает момент, когда раздражение исчезает и накатывает такой кайф, что я сжимаю зубы, чтобы не кончить слишком быстро. Ира постанывает все жалобней. Она бы заорала, но вцепилась зубами в подушку, чуть ли не половину ее заглотнула. Пизда взорвалась и разъехалась, а я выплеснул в нее столько, что хватит до краев заполнить. Бля-а!..

Я упал головой на недожеванную Иркой подушку. Когда отъебешь пидора, становится легче, когда бабу, становишься легким. Слабый сквозняк — и меня унесет с кровати. Ира падает на меня, чтобы не сдуло, облизывает. Только бы не начала в любви объясняться: нет ничего скучнее после ебли. Это как предлагать что-нибудь вкусное обожравшемуся человеку.

Выручил меня Псевдочехов, позвонив по телефону.

— Надо встретиться, сейчас, — сообщает он. — Я буду в сквере.

— Хорошо, — сказал я и бросил трубку.

— Что-то случилось? — спрашивает Ира. В ее голосе больше огорчения, чем сочувствия или любопытства.

— Да. Один тип проведал, что меня сейчас будут напрягать, и решил спасти, — отшутился я и шлепнул ее по жопе, чтобы слезла с меня.

Десантница — с хуя без парашюта прыгает. Она стоит с расставленными ногами, надевает халат, и видна раздвоенная мочалка со слипшимися в сосульки волосами. Когда я вижу пизду, всегда вспоминаю Таньку Беззубую. Встретиться с ней не хочу, уверен, что разочаруюсь. Пусть уж лучше остается ярким воспоминанием юности.

Ира направляется в ванную и я говорю ей вслед:

— Только быстро.

— Конечно, — бросает она и верит сама себе.

В ожидании, пока она освободит ванную, я прикидываю хуй к носу: что приготовил для меня наводчик? Как и большинство воров, я многостаночник, хотя, конечно, предпочитаю работать по родной — домушником. Ладно, встретимся, узнаем. Главное — не суетиться. Для меня на всю жизнь примером спокойствия служит случай с Вэкой. Мы с ним возвращались с загородного пруда, дорога шла между собственными домами. В палисаднике одного ухоженного дома росла малина. Вэка открыл калитку и зашел как к себе во двор. Цементированная дорожка, ведущая от калитки к дому, делила палисадник на две части: узкую, в которой стояла серо-коричневая деревянная будка сортира с сердечком, вырезанным в верхней части двери, и широкую, в которой росла малина и земляника. Последняя уже отошла, так что мы занялись малиной. Вэка поклевал немного и пошел в сортир побомбить. Собака учуяла его со двора, залаяла. Выбежала хозяйка — пожилая распатланная тетка — и подняла хай. Я отбежал подальше от ее дома. Стою посреди улицу, жду кореша и слушаю ее культурную речь. В России культура, так это культура — что ни слово, то еб твою мать! Орет она себе, вдруг откуда ни возьмись появился в рот ебись — Вэка вывалил из сортира, застегивая потертые джинсы. Он строго произнес:

— Дай пройти, бабка.

Она отошла от калитки, продолжая орать на меня:

— …сука, падла, в жопу хуй!..

Тут она заткнулась и уставилась на Вэку, который спокойненько дотопал до меня, и мы пошли вместе.

— Еб твою в бога душу мать!.. — понеслось нам в спину.

Руссиш культуриш? А хули ж!

— Соси хуй и не тоскуй! — пожелал ей на прощанье Вэка.

От воспоминаний детства у меня разыгрался аппетит и я пошел на кухню. По пути поднял с пола лифчик и кинул на кресло, к остальному ее барахлу. Вроде бы каждый раз, уходя, Ира надевает все свое белье, но в моей квартире уже скопилась целая куча ее трусов, лифчиков, колготок. Такое впечатление, будто она по два комплекта надевает, когда идет ко мне. На кухне я отрезаю кусок хлеба и копченой колбасы и возвращаюсь в комнату, куда следом впархивает Ира, розовая и с мокрыми кончиками прядей. Она идет не прямо к своей одежде, а отклоняется ко мне, чтобы дотронуться: мое! Я делаю то же самое, но по-мужски — шлепаю ее по жопе. Женщина — это звучит звонко! Ира хихикает, прижимается ко мне и начинает бормотать какую-то любовную ерунду. У бабы, как у курицы, две извилины: ебаться и кудахтать.

— Отстань, Иришкин, мне надо ехать.

Она замирает, будто услышала признание в любви.

— Как ты меня назвал?

Я вспоминаю, как?

— Иришкин, — повторяю, пытаясь понять, откуда вытащил такой странный вариант ее имени. Я знаю, что бабы любят, чтобы любимый называл ее не так, как все остальные, поэтому, наверное, и придумал.

— Меня так мама называла, — сообщает она со слезами в голосе и прячет лицо на моей груди.

Ну, бабе после ебли надо или посмеяться, или поплакать. Рассмешить ее не успел, теперь буду иметь орошение груди. Хотел принять душ — получи, не отходя от кассы.

Спокойной ночи, фраера!

Спокойной ночи, воры!

Сосите хуй вы, мусора,

А так же прокуроры!

Постепенно до меня начало доходить, что просто так не выскочу из тюрьмы, самое меньшее — получу «химию» — исправительно-трудовые работы. Химия-химия — вся залупа синяя. Не очень-то мне хотелось попадать туда. Тогда бы пришлось ставить крест на карьере. Будь я на свободе, нашел бы и подключил батиных знакомых, отмазали бы, а в крытой шибко не подергаешься. Тем более, что все обо мне забыли, даже маман появилась всего за два дня до суда. Поревела, поутешала, что невинного не накажут, и сунула передачку. Половину перелома забрала охрана, потому что там были дефицитные консервы, которые простым заключенным не положены.

А жрать мне тогда хотелось, как никогда больше. Да и сокамерников надо было отблагодарить. Они со мной делились. Без принуждения, за дельный совет, за грамотное «последнее слово». Снегирю и Сливе я особо постарался, научил их жалостливой истории о том, как их голодные младшие братья и сестры плакали и просили хлеба, а пьяные родители свалили куда-то несколько дней назад, оставив их без хавки и денег. На самом деле примерно так все и было. В первый раз воруют потому, что хочется жрать, а уже во второй потому, что хочется вкусного. Я научил пацанов не ходить дальше первого случая, выдавливать слезу из заседателей и топить собственных мамаш. Обе пришли на суд датые, как бы иллюстрируя слова пацанов, и судья, то же баба, израсходовала большую часть злости на них, пообещав лишить родительских прав, а пацанам дала по два года условно.

Без них в камере стало скучно. Обычно ночью повесим «тучку» на «солнышко» — абажур на лампу, которая горела сутки напролет, упадем каждый на свои нары, где сразу становится темно и уютно, и начнем заправлять пиздунца. Или Снегирь со Сливой хуями перебрасываются. Дождется, когда кореш запнется, и выдает ему:

— Хуй тебе в сраку вместо маку! Нечем крыть? Пошел в пизду картошку рыть!

— Ты лезь первый, я второй. Ты застрянешь — хуй с тобой! — отвечал Слива.

— Я и там не пропал, два мешка накопал. А ты сам лежишь в гробу, я подкрался и ебу!

— Я ебал тебя в лесу — хочешь, справку принесу?

— Я ебал тебя в окне, вот и справочка при мне!

— Я ебал тебя в малине вместе с справками твоими!

— А мы ебем, кто ниже ростом!

— Ты в пизде был с горошину, а я ебался по-хорошему!

— Ты еще был в пизде у мамы, а я уже копал ямы!

— Ты чего окопался? Или хуев наглотался?!

— А ты говорливый — пососи мой хуй сопливый!

— А ты басник — знать, ебал тебя колбасник!

— Обиделся? Полезай в пизду, там свидимся!

— А ты прикинься дурачком, когда ебут тебя рачком!

— За такие сказки хуй тебе в глазки!

— За такую враку хуй тебе в сраку!

— За такой оборот хуй тебе в рот!

— А тебе хуй в горло, чтоб голова не качалась!

— Ни складень, ни ладень, пизду на уши надень!..

Или среди нормального разговора Слива вдруг спрашивал:

— Кину хуй тебе на спину — будешь лебедем летать?

— Я не лебедь, я не птица, хуй мне в крылья не годится! — бодро отчеканивал Снегирь, отрекаясь от пернатой клички, и нападал сам: — Хуй тебе в глаз — какой алмаз?

— Любой алмаз, да не в мой глаз!

Веселые были ребята. Я даже поучил их немного каратэ и рассказал, где найти Андрея Анохина, если захотят дальше заниматься. Вскоре и мне принесли объебаловку — обвинительное заключение. Том получился увесистый. Из него я узнал много нового о себе. Поливали грязью все, начиная от школьных учителей и заканчивая однокурсниками. Ни один человек не обронил обо мне хорошего слова. Как догадываюсь, Василек и Нинка писанулись бы за меня, но на них надавили, и не хватило смелости поссать против ветра. Черт с ними — со всеми суками позорными, я их прощаю. Они помогли мне найти свою дорогу в жизни. И маман, дура, поперлась за помощью к Еремину. Он пообещал и, в лучшем случае, забыл. Больше она никого не напрягала, верила в самый гуманный в мире суд.

Этот самый гуманный прошел быстро, как отрепетированный. Пострадавшего и Василька Журавлева не было. У первого челюсть еще не срослась, а второго забыли пригласить. Защитник помогал прокурору, а судья — толстая мужиковатая баба — старалась не смотреть на меня. Поэтому в свое оправдание я произнес:

— Я бы мог рассказать, как было на самом деле, но зачем отнимать у вас время?! Вы ведь еще до суда приговорили меня к двум годам усиленного режима.

Оба кивалы — заседатели — понурили головы, а судья посмотрела на моего защитника. Этот плешивый мудак постарался всем своим видом показать, что ничего мне не говорил. А я демонстративно улыбнулся ему, выдавая за сообщника, поблагодарив таким образом за защиту моих врагов.

После этой речи мне должны были дать или год, или три и не усиленного режима. Я надеялся на «химию», пусть и три года. Дали полтора общего режима. Зал суда я покидал гордый собой: всего два предложения произнес, а сократил срок на полгода и снизил режим. Умирает во мне адвокат!

Меня милый провожал,

Всю дорогу руку жал,

А у самых у дверей

Понавешал пиздюлей!

Весна долго колебалась, наступать или нет, а потом решилась, и уже неделю стоит теплая погода. Деревья шустро обзавелись листочками, а в едва проросшей траве уже появились желтые кляксы одуванчиков. И самое главное, пропал этот затхлый запах преющей земли, какой от нее исходит, когда только освободится от снега и до тех пор, пока не высохнет, и от которого у баб появляется зуд в пизде. Впрочем, зуд у них до сих пор не пропал, если судить по Ире. Такое впечатление, что она хочет за весну наверстать, что недоебала за всю жизнь. Я тружусь, не ропщу: какой русский не любит горячей пизды?! Мы теперь все реже выходим из дома. Если бы не голод, забыли бы и в кабаки дорогу. Тем более, что Ира оказалась на удивление ревнивой. Такое впечатление, будто она закончила усиленные курсы Отелл. Меня это не пугает. Ревность хорошо разжигает страсть. Главное, что она не имеет дурной привычки, как некоторые бабы, бить меня, балуясь, в грудь или живот. Меня такое раздражает, потому что рефлекторно даю сдачи и не всегда успеваю (или не хочу) остановить кулак. А если успеваю, то появляется чувство, будто не дали кончить. Или ждут, чтобы врезал?! Баба ведь без пиздюли, как без пряника. Не глупая должна два раза схлопотать по ушам. В первый — когда начинает проверять, где находится граница твоего терпения, и действительно ли ударишь или только грозишься. А во второй потому, что хоть и не глупая, но и не умная, с первого раза не понимает. Иришкин уже начала движение к моим границам. У нее сейчас месячные, поэтому все человечество должно чувствовать себя так же погано. Я посоветовал ей погостить у родителей, а сам поехал по делу.

Наводчик нашел кое-что. По его словам — дармовое дело. Мне надо встретить кооператора и забрать у него деньги. В мусорятник он не побежит, потому что это «черный нал». Я стою на остановке у закрытого газетного киоска, делаю вид, что рассматриваю макулатуру за стеклом, а сам слежу за дорогой. Я жду вишневые «жигули» пятой модели. По словам наводчика, кооператор должен вернуться не позже семи. Страна только недавно перешла на летнее время, и сейчас еще светло. Не лучшие условия для гоп-стопа. Я смотрю на толпу на остановке. Все мрачные и серые, не на ком взгляд остановить. Час пик, возвращаются от сохи в стойло. Век пиздячь и век ворочай, в жопу ебаный рабочий. Я ловлю на себе пару злобно-завистливых косяков. Запомнят меня, потому что слишком не похож на них. Ну и хуев им, как дров.

Я чуть не пропустил вишневый «жигуленок». Скромненько он проскочил, как бедный родственник. Я прошел за ним во двор пятиэтажной хрущебы и свернул к крайнему подъезду. «Жигули» стояли у гаража, сложенного из белого кирпича, хозяин открывал второй из трех замков на черной металлической двери. Бобер не крупный, но жилистый, можно бить от всей души, не завернет ласты. Если бы не наводчик, я бы на такого не обратил внимания. Отстаю от жизни…

Стены подъезда были исписаны кличками пацанов, видимо, проживающих в этом доме, и примерами на сложение, в результате которых получалась любовь. На потолке чернели пятна копоти от сгоревших спичек. Когда-то и я так баловался. Плюнешь на стену, потом поковыряешься в плевке задним концом спички, пока не наберешь на него бульбашку извести, поджигаешь серу и подбрасываешь, чтобы бульбашка прилипла к потолку, а потом наблюдаешь, как догорает. Я поднялся на площадку между первым и вторым этажом. Через грязное окно с выбитыми внутренними стеклами было видно, как «жигуленок» заехал в гараж, как бобер с большим кейсом в руках шустро закрыл дверь на три замка и побежал к дому.

Подъезд — отличное место для нападения. Во-первых, почти никогда не бывает свидетелей, не то, что на улице; во-вторых, человек в нем расслабляется: почти дома! Этого почти мне и хватает. Я встречаю бобра на площадке первого этажа. Он видит перед собой пижона, который вальяжно сваливает от хорины после сытой еды и славной ебли и вертит ключи от машины на указательном пальце правой — опасной для него — руки. Мое лицо он не видит, только ключи, которые крутятся и звякают. Когда мы поравнялись, я чуть поворачиваюсь к нему, как бы давая пройти, и бью левой. Его голова с тупым звуком врезается в стену. Доигрался хуй на скрипке, очень музыку любил! Но хоть и вырубился, а кейс не отпустил, пришлось по руке каблуком долбануть.

Я вышел с кейсом из подъезда, неторопливо пересек двор, потом еще один и оказался у стоматологической поликлиники, где в компании других машин стояла моя «девятка». Я кинул кейс на пол у заднего сидения (тормознут менты, скажу, что забыл клиент, которого подвозил) и поехал домой.

Ира сидела перед зеркалом, билась над красным прыщиком, вылупившемся на лбу. Я сразу вспомнил пожелание: чтоб у тебя хуй на лбу вырос! Старается сделать так, чтобы я его не заметил. Если бы не усердствовала, я бы и не обратил внимание. Хотя все равно буду виноват. Я ведь покинул ее, поперся неведомо куда, посоветовав не совать нос не в свои дела. Я уже жалею, что дал ей второй ключ от квартиры. Она забыла, где находится ее собственная.

Я положил кейс на стол, открыл разогнутой скрепкой. Пачки денег, перехваченные черными аптечными резинками, заполняли его на две трети. Давно у меня не было такой богатой добычи. Я отобрал пачки с мелкими купюрами примерно на четверть награбленного для наводчика, две с крупными сунул себе в карман, одну — Ире в сумку на булавки, а остальное пересыпал в полиэтиленовый пакет и кинул в бар в стенке.

— Поехали ужинать, — позвал я Иру.

Она, наверное, впервые увидела так много денег и позабыла о прыщике. За несколько секунд на ее лице поменялось с десяток чувств, начиная от радости и заканчивая страхом. Не боись, детка, тебя не посадят. Да и я по тюрьме не соскучился.

Кейс я выкинул по дороге в кабак. Будет забавно, если его найдет какой-нибудь ханыга и предложит бобру за бутылку. Хотел бы я посмотреть, у кого из них морда будет кислее, когда хозяин опознает свою вещь.

Если б я ебал коня,

Был бы молодец.

Если б конь ебал меня,

Был бы мне пиздец.

После суда мне стало легче. Теперь я знал, что меня ждет, и мог подготовиться морально. Я принялся вспоминать, чему меня учили Вэка и его кореша. В нашей лагерной стране мало кто умеет себя вести в ресторане или театре, но почти все знают, как вести себя на зоне. С пионерских лагерей натаскивают. Правда, одни для зоны свои, другим надо вступительные экзамены сдавать. Я догадывался, что мне не простят интеллигентную внешность и учебу в университете. И хватило извилин понять, что на босяка я не потяну, как бы ни старался. Студент, мажорный мальчик? Ну и хуй с вами, таким и буду! Зато кулаками я работаю получше многих приблатненных.

Так как мне не было восемнадцати, начало срока пришлось тянуть в колонии для несовершеннолетних. Такой жестокости, кастовости и соблюдения воровских законов я больше нигде не встречал. И все это оформлено по-детски, как игра, но ставка в ней — жизнь и очко. Существует куча западло, которые нельзя нарушать, иначе станешь пидором и выебут тебя обязательно. Самые распространенные западло: сало хуй сосало, рыба в жопу долбится, сыр пиздятиной воняет, колбаса на хуй похожа, сигареты «прима» тоже. Или попробуй надеть что-нибудь красное — цвет коммунистов, даже трусы. Этими трусами и получишь по морде — загонят в обиженку, в пидоры. Или минер какой-нибудь зарядит хавку говном и угостит тебя. Или поболтаешь с чуваком, а он окажется пидором, — и становишься таким же. Кстати, пидоры обязаны сразу объявиться. Если не сделает этого и пострадает блатной, пиздец ему, кадык вскроют и собственный хуй туда воткнут. Смотришь, приходит на малолетку приблатненный пацан, ведет себя правильно, поддержка есть, вдруг случайно прокололся — и все, свои же кореша загонят под шконки, выебут шоблой, разворотят очко в свастику. Ебаться-сраться-ковыряться, куда же бедному податься, и чтобы на хуй не нарваться, и чтобы жопе не порваться?!

Пока мы, вновь прибывший этап, кантовались в карантине, где кормежка был получше, чем в крытой, нас распределили по отрядам. Аборигены разузнали, кто из нас кто, по какой статье проходит. У кого были здесь знакомые и кто шел по воровским статьям, о тех позаботились кореша, в свой отряд протащили. Того, кто шел по позорным статьям (за изнасилование, убийство матери…), предупреждали, чтобы дрочил жопу, хуи готовы. Моя, «баклан», была не позорной и не авторитетной, а самой распространенной. Но здесь тянули срок мои «крестники» — узколобый и конопатый, мне передали от них привет.

О привете узнал и мой будущий отрядный Геращенко — хитроватый хохол с болячкой на верхней губе. Он отслужил срочную во внутренних войсках, остался на сверхсрочную, потом закончил какие-то курсы и перешел в отрядные. Иначе и быть не могло: хохол без лычек, что хуй без яичек.

— Ты парень из приличной семьи, в университете учился, не то, что эта шелупень, — махнул он в сторону окна, из которого видны были малолетки, занимающиеся строевой подготовкой. — Будешь моим помощником. От работ, строевых и всего прочего освобожден, и весь срок отбудешь здесь, на взросляк не отправим. Если все будет хорошо, скостим часть срока. Хочешь досрочно освободиться?

А кто не хочет?! Но если бы я был ослом и кивнул головой, то на всю жизнь превратился бы в козла. Полтора года не имел бы особых проблем, сыто ел и выебывался над пацанами. Суки живут хорошо. Но не долго. Мне удалось вовремя задержать клонящуюся голову, произнести про себя средство от ссучивающих мусоров: ложь, пиздеж и провокация!

— Я подумаю, — ответил я, глядя на его болячку.

Она зашевелилась, как бы материализуя слова Геращенко:

— Давай. Но пока будешь думать, к тебе будут обращаться на «вы»: вы-ебу, вы-хуярю, вы-пизжу, вы-сру. Догоняешь?

«Пизди-пизди, приятно слушать!» — произнес я про себя.

— Сам ко мне придешь. Они заставят, — прокаркал мусор на прощанье.

Ну, что ж, нас ебут, а мы крепчаем.

По пути из карантина в свой барак я был перехвачен шныренком с голубыми глазами такой бестолковости, на какую способен только этот цвет.

— Как тебя зовут?

— Меня не зовут, сам прихожу, — ответил я.

Он улыбнулся и спросил по-другому:

— Ты Студент?

— Может быть.

— Пойдем со мной.

— Куда?

— Сказали привести, — уклончиво ответил он.

Что ж, лучше сразу, чем ждать и угадывать, с какой стороны нападут.

Их было человек десять. Сидели на корточках и курили в умывальной комнате, в которой вдоль одной стены под длинным зеркалом висели пять белых металлических умывальников. Присутствовали и оба моих знакомых. Сидели они слева от паренька моих лет с мордой, сплошь покрытой шрамами. Как я узнал позже, почти все были оставлены бутылкой, разбитой в драке о его башку.

— Вот он, Яра, — доложил ему шныренок и сразу закрыл дверь с обратной стороны.

Яра посмотрел на конопатого и узколобого. Те кивнули, подтверждая, что я именно тот человек, которого они хотели видеть.

— Так ты Студент? — спросил Яра с ленцой, как будто делал мне большое одолжение.

— Когда-то был.

— Какая разница! — возмутился он.

— Большая разница: один ебёт, а другой дразнится, — объяснил я.

— И на кого учился? Не на мусора?

За суку держите, падлюки?! Я в рот ебу такие штуки!

— Возьми у отрядного дело и почитай, — ответил я…

— От тебя хочу услышать, — доебался он, как пьяный до радио.

— А мне по облому отвечать, — сказал я, чтобы завести их побыстрее. Ребята не прошли спортивную школу, не умели бить просто так, раскачка нужна была.

— Я смотрю, ты борзый! — произнес Яра, поднимаясь с корточек.

И вся шобла-ебла встала.

— Не такой сыкун, как ты, толпой на одного не нападаю, — попробовал я расколоть их. — Если ты не баба, давай один на один.

— Был бы ты пацаном, я бы с тобой один на один толковал, — сумел выкрутиться Яра.

— Ладно, я разрешаю тебе этих двух шестерок, — кивнул я на узколобого и конопатого, — в помощники взять. Я с удовольствием еще раз набью им ебальники.

Яра, а следом за ним и остальные, двинулся на меня.

Я кинул в него постельные принадлежности, которые держал в руках, и локтями разрядил обстановку слева и справа от себя. Из пизды торчат копыта — утонули два джигита. Я так легко вырубил их, что слишком понадеялся на себя и отошел от двери, которая прикрывала спину. То, что их было много, меня не пугало. Одновременно нападать могут лишь трое. Придется выдать несколько раз по три порции — всего-то дел. Но ребята оказались крепкие. Техники им не хватало, зато опыта — через край, а он в драке играет не последнюю роль. Еще я не учел, что будут бить не только кулаками, и когда получил сзади по бестолковке шваброй, не сразу понял, что это. На мгновение у меня в глазах выключился свет. Этого хватило, чтобы пропустил с пяток ударов. Я ушел в глухую защиту и принялся уклоняться, работая на интуиции. Когда изображение вернулось на экран, очень расплывчатое, и я врезал в подвернувшееся хайло, раздался грозный крик:

— Прекратить!

Не скажу, что я не обрадовался появлению отрядного. Я даже попробовал улыбнуться расквашенными губами.

— Из-за чего били? — спросил он меня.

И опять я не дал шее согнуться.

— Они — меня?! А может, я их?

Геращенко охуел от такой борзости. Он посмотрел на Яру, желая услышать опровержение моих слов.

Но тот подтвердил, вытирая кровь из свернутого мною носа:

— Мы его не трогали, сам напал.

— Из-за чего? — спросил отрядный, скорее всего, по инерции.

Все он отлично знал. Подозреваю, что голубоглазый шныренок отсюда сразу побежал к нему. И понимал, что без моей помощи наехать на пацанов он не может.

— Ни с хуя, — ответил Яра.

— Мне его рожа не понравилась, — сообщил я.

Отрядному пришлось принять эту версию.

— Пять суток, — впаял он мне.

Не каждому удается начать пребывание на зоне с шизо. Я не обижался на хитровыебанного хохла. Он давал мне время на обдумывание. Что меня ждет на зоне — я уже знал, а как избежать всего этого — он объяснил. Действительно, на одних кулаках долго не продержишься. Дождутся, когда засну, и забьют. Или пику в спину воткнут, и не узнаешь, кто. Надо было что-то придумать. Голод способствовал лучшей работе извилин. В карцере день дают полпайки, день — хлеб и воду. Ешь вода, пей вода, срать не будешь никогда. Подъем в шесть. Пристегнул шконку к стене, чтобы ни лечь, ни сесть не на что было, и забегал по цементной клетке в пять квадратов. Можешь посидеть на цементном полу, если геморроя в жизни не хватает, можешь на корточках — любимая поза зеков. Шестнадцать часов валяем дурака — с колокольни хуем машем, разгоняем облака. Отбой в десять. Сон при включенном свете.

Почти все шестнадцать часов я тренировался. До исступления. На удивление попкарям, которым мало было глазка, открывали кормушку, чтобы получше разглядеть. Делал я это без задней мысли, убивая время, а оказалось — готовил почву. Попкари сообщили отрядному о моих тренировках, тот — своим помощникам, а они раззвонили среди пацанов, что Студент готовится, кое-кого выебет и высушит. Яра и его кенты мастерили заточки. Я их понимаю: ждать мести — тягостное занятие.

Выйдя из шизо, я заметил того самого бестолковоглазого шныренка. Поставили на стреме. Он увидел меня и торопливо зашагал к бараку.

— Эй, малый, сюда! — приказал я.

Он делал вид, что не слышит.

— Малый, хуже будет!

Он остановился. Значит, меня боится больше, чем Яру, — хороший признак.

— Где они?

— В каптерке.

— Сколько их?

— Трое. Остальные ждут… меня.

— Пусть ждут, пойдешь со мной.

В каптерке играли за столом в склеенные из газет карты Яра, Боксер (действительно когда-то занимался боксом, но не долго) и Чиля, который просто любил драться. Он и продержался дольше всех. Добивать я их не стал, сел за стол, ожидая, когда очухаются.

Первым оклемался Чиля. Смотрел он на меня с восхищением. Потом он признается мне, что давно уже его не вырубали так быстро. Не меньше уважения было во взглядах Яры и Боксера. Все-таки пацаны — это пацаны, для них кулаки — самое главное.

— Ну, что — потолкуем спокойно? — предложил я. — Присаживайтесь.

Яра и Боксер сели напротив, а Чиля продолжал стоять, потому что четвертая табуретка была с моей стороны стола.

— Что будем делать: мириться или и дальше воевать на радость мусорам? Им на руку, когда блатные дерутся.

При слове блатные все трое посмотрели на меня, Яра даже оставил в покое нос, с которого вытирал кровь тыльной стороной ладони. Если я сейчас не докажу, что такой же блатной, как они, придется идти на поклон к отрядному. Не могли они отдать власть в отряде фраеру, студенту-интеллигенту.

— Есть кто-нибудь из Жлобограда?

— Ну, я, — ответил Чиля.

— А где жил?

Он назвал Нахаловку.

— Что-то я не встречал тебя там.

— И я тебя, — произнес он.

— Вэку знаешь?

— Скажешь! — подтвердил Чиля. — Он год назад — прошлым летом, да? — поднялся от нас на взросляк. Вот бы кто с тобой помахался!

— Мы с ним махались. На тренировках. А на улице напару били других.

— Я на Нахаловке всех знаю, — упрямо повторил Чиля.

— Разве я говорю, что жил там?! Я на Нахоловку в гости ходил. К Вэке, к Таньке Беззубой…

И тут на лбу Чили собралось столько морщин, сколько его мозгам не хватает извилин. Помучил он лоб и выдал с сомнением:

— А ты не Чижик-пыжик?

— Ну, наконец-то!

Он шлепнул себя по лбу ладонью, видимо, чтобы разровнять морщины:

— Бля! А я думаю, где тебя раньше видел?! Правда, я тогда совсем еще сопляком был…

Он и сейчас был сопляком, шестнадцатый шел, хотя выглядел не меньше, чем на восемнадцать. Но это не важно. Главное, что знал меня по воле как своего парня, кореша Вэки, который здесь сумел поставить себя.

— Тогда другой базар, — произнес Яра. Ему самому хотелось разобраться по мирному и не сплоховать, не показать, что испугался меня. — Надо это дело обмыть. Боксер, распорядись, чтобы чифирь подогнали. — Он развел руками. — Пока больше нечем угостить. Была водяра, как раз в тот день, когда ты…

В каптерку ввалилась вся его гвардия — захлопала пизда в ладоши, когда музыка ушла. Видимо, шныренок ожидал, что я разделаюсь с Ярой и сразу выйду. Я не появился — и он подстраховался. Шобла удивленно смотрела на своего вожака, который, улыбаясь, сидел со мной за столом.

— Он, оказывается, свой, — сообщил им Яра. — Кореш Вэки.

Еще минут через пять в каптерку влетел отрядный — шныренок подстраховался еще раз. Болячка теперь была у Геращенко на нижней губе. Он тупо уставился на кружки с чифирем. Едим-пьем вместе, значит, все свои, блатные. Отрядный перевел взгляд на меня, пытаясь сообразить, за какие такие заслуги братва приняла меня. Так и не скоцал. Потом ему настучат. Но это будет позже. А в тот момент он взял ближнюю кружку, понюхал, заранее зная, что это чифирь, приебаться не к чему, и рявкнул на полную свою громкость:

— А ну, марш на строевые занятия!

Утка сера в море села,

А потом закрякала.

Я миленку на хуй села,

А потом заплакала.

Ира сидит боком ко мне, закручивает волосы узлом на затылке. Выбритая подмышка словно бы припорошена серой пылью. Тяжелая грудь с пожухшим соском колышется мягко, томно. Зато волосы на лобке торчат боевито, ищут, кого боднуть. Утром встанешь, сиськи набок, вся пизда взъерошена. Сейчас правда, не утро, а вторая половина дня, самое начало вечера. Ирина, почувствовав мой взгляд, поворачивается и спрашивает, наставив сиськи, как гранатометы:

— Поедем поужинаем?

Под глазами у нее темные, набрякшие полукружья, а веки красные и припухшие. Полукружья — это от ебли, а ревела — до того.

— Поедем, — отвечаю лениво.

— В наш ресторан?

— В ваш.

Особого желания сидеть в компании ее нудных и бестолковых приятелей у меня нет. Просто частично компенсирую ей ущерб. Полчаса назад я сломал у нее стерженек. Это опора, помогающая бабе стоять по жизни. Пока не встретит мужика, на котором с радостью повиснет. При условии, что он сломает этот стерженек. Баба будет защищаться до последнего, скорее даст себя изнасиловать. Бросят ее — с целым стерженьком выстоит, а со сломанным окажется в грязи: по рукам пойдет, запьет или сядет на иглу. Со временем перелом срастется и станет тверже, чем был, и еще труднее будет сломать. Но сделать это надо обязательно, иначе сломает тебя. И тогда тебе прийдется висеть на ней. Я висеть не умею. Мне нравится ломать бабе все, от целяка до стерженька. И даже прическу, хотя именно ее французы трогать не рекомендуют. Она и была поводом для ломки. Впрочем, повод не важен. Главное, чтобы ты был неправ, но заставил сделать по-своему. На полученную от меня капусту Ира сходила в парикмахерскую, где из нее сделали пародию на овцу. Когда не хватает извилин внутри, их делают снаружи. Хотел я у нее спросить: луку поела или так охуела?! И еще потребовала, чтобы я прыгал и визжал от восторга. Это разозлило меня не меньше, чем прическа.

— Иди в ванную и уничтожь это безобразие, — сказал я голосом, словно вынутым из морозильника.

— Ты пошутил, да?! — Ира весело вертелась перед зеркалом. — Мне она очень идет!

— С таким причесоном ты выглядишь глупее овцы, на которую стараешься походить. Быстро в ванную!

До нее, наконец, дошло, что я не шучу.

— Тебе не нравится? — спросило само огорчение.

— Нет.

— Ты просто не привык. Вот увидишь, когда я надену вечернее платье…

— Хоть фуфайку! Но этой прически чтоб не было!

Больше я ничего не говорил в течении тех минут пятнадцати, пока она уговаривала меня, нажимая по очереди на все эмоции. Когда добралась до угроз, я взял ее за руку и потащил в коридор, чтоб не ебала клопа, он и так красный.

— Мотай домой и ходи там, какая хочешь, — сказал я, открывая дверь. — С этой прической ко мне не приезжай.

На самом деле выбор ей надо было делать между мной и своим стерженьком. Выбирать — это бабам, как веслом по пизде. Жаба их давит, жалко терять и то, и другое. Ира заревела, предоставив решать мне.

Я закрыл входную дверь и открыл в ванную. Засунув кучерявую голову под струю теплой воды, подержал минут пять. Вот и все — стерженек сломан. Теперь я для нее не только первый, но и единственный.

Как ни странно, после водных процедур мы довольно бурно поеблись. Последнее время я начал подутихать к Ирке, а после размолвки появилась такая же, если не большая, острота, как в первый раз. Даже пизда мне показалась уже, чем была ночью. И намного горячее.

Теперь в Ириной красивой голове отложится практический опыт: даже если мужчина неправ, все равно потом ей будет приятно.

Что она и демонстрирует, семеня в ванную со счастливой улыбкой на личике. Над ягодицами у нее ямочки, которые как бы подпрыгивают при ходьбе. Ножки стройные, точеные. Непонятна ее любовь к длинным юбкам и платьям. Раньше я считал, что такая одежда — удел кривоногих. Она уже не стесняется расхаживать передо мной голяком. Значит, поверила в свое тело, что для баб — и в себя.

В кабак она рвалась, чтобы похвастать перед Галкой, какая я скотина. В парикмахерскую они вдвоем ходили, подружка тоже за овцу канает. Но этой идет, подчеркивает ее беспросветную глупость. Глаза у нее стали по полтиннику, когда увидела прическу Иры.

Рыжий Гена по-прежнему болтал без умолку. У меня появилось подозрение, что говорит он то же самое, что и несколько дней назад. Никто его не слушает, поэтому можно повторяться до бесконечности. Очкарик принялся сверлить Иру взглядом, как прокурор рецидивиста. Петя видел лишь бутылку. Сегодня стол был побогаче. Нет худа без добра: обвинив Петю в краже, родители стали больше ему отстегивать денег.

— Ну, что — нашли вора? — спросила его Ирка, наблюдая за мной краем глаза, переполненного скачущими чертиками.

Ха-ха — три раза! Если хочешь ты мне дать, меня за хуй дерни, если хочешь ты поссать, мне в ладоши перни. Меня на допросах и очных ставках крученные-перекрученные мусора не могут поймать, а у этих шерлокхомсов и подавно не получится.

— Нет. И не ищут. Мутерша мне поверила, а предок… — Петя не закончил, запил обиду горькой.

— Надо же, подгадали прямо под твой отъезд, — продолжает Ирка.

— Не уехал бы, ничего бы и не случилось, — авторитетно заявил очкарик. — Они работают системой обхода. Звонят в дверь и, если никто не открыл, взламывают и обворовывают.

— Дверь не взламывали, — сообщил Яценко.

— Отмычкой открыли. Есть такие спецы! — захлебываясь от восторга, сообщил рыжий.

Ира смотрит на «спеца», ждет, что я свою хорошую по пизде калошею. Я бы дал, но ведь понравится, потом за уши не оттянешь. Да и кроме нас с ней, никто не верит Петюне, думают, что это он родителей обворовал.

— Предок собирается поставить квартиру на сигнализацию, — сообщил он.

Жаль! Я бы еще раз наведался к ним, обчистил по полной программе. Это была бы компенсация за тот неполный год, что я провел из-за них в неволе.

Ире неймется — закурила. Дым выпускает медленно, демонстративно и как бы не замечая меня. Пусть повыпрашивает. Я умнее отомщу. У каждой бабы всегда есть Соперница. Это может быть совершенно незнакомая баба, но именно к ней твоя подруга испытывает непреодолимое отвращение. Сегодня пришла в кабак такая, на которую Ирина смотрит, как вор на пидора. Пышнотелая шатенка с ярко-красными губами, за которыми лица не видно, и жопой большой, за ночь не обцелуешь. Я свой хуй не на помойке нашел, на такую бросился бы разве что с очень большой голодухи, а сейчас иду и приглашаю на танец. В моих объятиях она ощущает себя раза в три красивее, чем на самом деле. Ведь такой шикарный мужчина пригласил! А уж для ее ебаря — фраера в клоунских, разноцветных одежках — она становится ожившей мечтой. Я церемонно возвращаю ее ему после танца, и он сразу начинает штыбовать ей, какая она шлюха и как он прощает, потому что любит. Шатенка его не слушает, провожает меня взглядом.

Я сажусь рядом с Ирой, наливая коньяка. Только себе. Невнимание обижает ее не меньше, чем танец с другой. Она закуривает по-новой и спрашивает иронично:

— Ну что, договорился?

— Да. Минут через двадцать она выйдет в туалет и не вернется, — делюсь я с Ирой, как с корешом.

— И повезешь ее в нашу квартиру?

— В свою.

Тут как раз шатенка оборачивается ко мне и капризно кривит ярко-красный рот. Наверное, ебарь достал ее своей ревностью. Я смотрю на часы: мол, десять минут осталось.

— Подонок! — шипит Ира и с наслаждением давит сигарету в тарелке с красным ободком, которую, наверное, принимает за рот шатенки.

Она бы с удовольствием залепила мне пощечину. Я просек это ее желание и послал встречный импульс, представив, как после моего удара Ира выползает из-под обломков соседнего столика. Получить от меня она бы не возражала — значит, не безразлична, но выползать из-под обломков… нет, слишком вульгарно. Она тянется к Генкиной пачке «мальборо», вовремя передумывает и сопит обиженно. Оркестр опять заиграл медленную мелодию и Ира прошипела мне:

— Иди приглашай эту корову!

Я встаю, намереваясь еще раз помять тесто под музыку, но меня опережает фраер. Уверен, что танцевать он не умеет, за него будет отплясывать ревность. И залупу ему на воротник, чтоб шея не потела. Я бросаю косяки по залу, отыскивая, что-нибудь похожее на шатенку.

— Потанцуем? — предлагает Галя.

— Давай, — соглашаюсь я.

Она повисла на моей шее и размазалась по телу. В школе ее дразнили Вешалкой. Я ее не стряхиваю, пусть висит, делает свое черное дело. Ира со злости пригласила танцевать очкарика — самого ненавистного для нее человека. Думает, что если ей плохо, то мне еще хуже будет. Была бы она мужиком, я бы посоветовал: Абдул, бей хуй об стул, пока не полегчает!

Я наклоняюсь к Галину уху, от которого, действительно, круто шибает духами, и шепчу со сладкой томностью:

— Тебе идет эта прическа.

Она быстрее задвигала тазом. Наверное, слышала, что настоящего мужчину можно привлечь и удержать только пиздой. По поводу первого спорить не буду, а вот удержать — это ненаучная фантастика. У настоящего мужика хуй голове не указчик. Неглупая баба не за мужика хватается, а делает так, чтобы он ее держал. И время от времени дергается — не расслабляйся!

Ира, танцуя с охуевшим от счастья очкариком, наткнулась на такой же счастливый взгляд Гали. Она вдруг догнала, что надо дергаться порезче, буркнула извинения кавалеру и резво двинулась в вестибюль. Если посидит в туалете и вернется, значит, увлечена мной, а если оденется и уйдет, значит, серьезно влюблена. Чем ярче любовь, тем сильнее стремится к саморазрушению.

Я как ни в чем не бывало продолжаю болтать с Галей. Разговор у нас получается странный. Я ей про лепешки, а она: не поебешь ли? Я бы вдул, да как бы хуй не поцарапать об ее кости. Страшись пизду с зубами и хуй с рогами. На том и вернулись за столик.

Я выпил рюмку коньяка, третью на сегодня, доел антрекот. Ира не возвращалась. И теперь уже не вернется. На этом поле она проиграла, поищет другое, где чувствует себя увереннее. Такое у нее дома, но я там не бываю. Остается моя квартира.

Ира поджидала меня неподалеку от ресторана в тени деревьев — вдруг я не погонюсь за ней или погонюсь, но не в ту сторону? Как только я появился на крыльце, сразу вышла на свет, чтобы заметил ее, и торопливо зашагала прочь. Я завел машину, догнал ее. Так и двигались: она отщелкивала высокими каблуками по тротуару, а я с такой же скоростью ехал по дороге. Не окликал, не упрашивал сесть в машину. Пусть перебесится. Ей уже не много осталось, судя по тому, как внимательно обходит лужи. Днем была гроза, весенний первый гром вдруг ебанул из-за сарая на фоне неба голубом. Наполивало от души.

Ире надоело повторять про себя оскорбления в мой адрес. Злость сменилась удивлением. Бабы знают, как поступать в стандартных ситуациях, слышали от подруг, знакомых, а стоит создать нестандартную, сразу проявляют свою бестолковую сущность. Любопытство победило, Ира развернулась к машине и чуть ли не на ходу плюхнулась на переднее сидение.

— Ты почему не останавливал меня?

— Потому что умнее.

— Какая же ты скотина! — произносит она не так чтоб совсем без злости, но и не без восхищения.

Комплекс дуры у нее на нормальном женском уровне, обижается только тогда, когда напрямую скажешь, что глупа. Мне сколько ни говори, что дурак, только плечами пожму.

— Что ж ты рыжую корову бросил?! — жужжит она, как майский жук на залупе.

Я произношу фразу, которая не имеет отношения к шатенке, но понравится Ире:

— Галке тоже не идут кудряшки, на чахоточную овцу похожа.

Иришкин шевелит губами, смакуя оскорбуху в адрес лучшей подруги. Ой, вкусно! Даже забывает, что надо меня ругать. Я пользуюсь моментом, быстро долетаю до дома. Бабьи заебы лечатся так же, как простуда, — чаем с малиной и мужиком с хуиной. Второе — внутримышечно и почаще.

Мы ебали старосту —

Не боялись аресту,

А теперь ебем Фому —

Нет пощады никому!

Я бы пацанов, которые мечтают о воровской жизни, закрывал на недельку-две в малолетку. Кого ебли, как здесь ебут, тому не до романтики. Система поставлена так, чтобы любым путем отбить желание попадать сюда. Действуют руками таких же, как ты. Нет, не сук, а именно блатных. Положенцев — тех, кто следит за соблюдением воровских понятий, — хоть жопой жри. Приходится все время вести себя строже, чем на царском приеме. И не дай бог лишнее слово бросить. Девизом неволи можно сделать фразу «Не пиздите, а то на хуй залетите!» В моем отряде один блатной послал на хуй другого. И главное, из одной семьи оба. Всей семьей его и били, пока не вырубился, а потом посланный поводил ему залупой по губам. Обиженный на следующий день всадил ему заточку в печень и пошел на другую зону с новым сроком, но все — опущенный. Сидит он, чифирит, и парень клевый, а не подойдешь, не составишь компанию. Иногда загоняют в обиженку мусора или суки по их приказу. Скрутили тебя толпой, выебли — все, мсти потом, сколько хочешь, а уже не человек, уже не имеешь право вытереть ноги о полотенце, когда заходишь в камеру, и место тебе — у параши. Пидоры делятся на проткнутых и непроткнутых, а между собой — на блатных, мужиков, козлов и… пидоров. Каково это — быть пидором в квадрате?!

С другой стороны, если ты сын вора или идешь по хорошей статье, тебе режим наибольшего благоприятствования. Встречал я на зоне пацана, который проходил по делу об убийстве мусоров. В Ростовской области два вора устроили отстрел легавых во время парада на День милиции. Посадили пацана за руль «москвиченка», едут потихоньку и пуляют из пистолетов на обе стороны. Многих положили, но и сами погибли. Пацана мусора пожалели, отправили двенадцать лет пайку хавать. Среди урок он был в почете.

Мне тоже грех на судьбу жаловаться. Отсидел пять суток в карцере, подрался два раза — и блатной. Кореша растолковали где что и почем, подстраховали, не дали вляпаться в говно. И отрядный не доставал. Он считал, что меня взяли от сохи на время, не верил, что стану вором. Не учел Геращенко, что я лидер по жизни, а верховодить в бандитском государстве могут лишь воры, узаконенные или в законе. В узаконенные мне возврата не было. Система ниппель: туда дуй, а оттуда — хуй. Можно было, конечно, покорячиться, жопы полизать — глядишь, и выкарабкался бы в бугорки. Сидел бы пидором бумажным в пизде на верхней полке, где ебутся волки, и еще повыше, где ебутся мыши, или рядом — в блюде, где ебутся люди. Мы пошли другим путем. Быть избранным — это привычка, никуда от нее не денешься.

За несколько дней я наблатыкался так, будто родился и вырос на зоне. Верховодить и раньше умел. Публика, правда, была нервная, плюнь в морду — драться лезут. Пришлось кое-кому рога обломать. Тем недовольным, у кого не хватало смелости кинуться на меня, я советовал набрать в рот говна и плюнуть в меня. Так они и ходили с полными ртами. Пришлось и пидоров попробовать. Не ебешь ты — ебут тебя. Впечатления были яркие, как и от первой женщины. У меня к тому времени яйца были квадратные от воздержания, готов был сунуть в любую дыру.

Я сидел со свитой в каптерке, хавали мясо, которое притащил баландер из нашего отряда. Нажравшись от пуза, Яра почесал яйца и произнес:

— Что-то чешется в мудях — не поебаться ли на днях?!

Действительно, грудь болит, в ногах ломота, хуй стоит, ебать охота.

— Или прямо сейчас, — поддакнул Чиля и крикнул в сторону двери: — Чухан!

Чуханом звался толстый неповоротливый шестерка, которого не проткнули только потому, что уж слишком был грязен и вонюч. Сидел он за изнасилование двенадцатилетней — как раз тот случай, когда говорят: «Отчего да почему, по какому случаю восемь лет я волоку за пизду вонючую?!» Хотел бы я посмотреть на его жертву, ведь, как подозреваю, она должна быть еще зачуханнее, чем ее ебарь.

— Веди Незабудку, — приказал ему Чиля.

Дневальный, неси станок ебальный.

Незабудка был похож на девочку. И губы яркие, девичьи. Из-за них его и потребляли больше как ласкуна.

— Под стол! — загнали его.

Начал он с меня. Работал лучше баб, что неудивительно, ведь знает, как сделать мужику приятно. Яра, Чиля и Боксер следили за мной со скрытыми ухмылочками. Я продолжал базарить как ни в чем не бывало. Потом узнал, что это и есть поведение, достойное блатного.

А в очко первый раз засунул пидору по кличке Сибирячка. Что-то сибирское в нем было — на хуй моржовый похож. Он давно лапки на груди держал, набивался мне в личняк. Однажды под настроение я и поставил его раком, накормил узлами. Очко у него было тугое и сухое, и кайф не так хорош, как с бабой. Но на зоне лучше нет влагалища, чем очко товарища. Единственное, что не понравилось мне, — хуй был в говне. Правда, Сибирячка сразу отшлифовал его языком. За такую услужливость я драл его время от времени, благодаря чему он верховодил среди пидоров.

Вот так без особых напрягов дотянул я до восемнадцатилетия. На меня заготовили ксивы и с дня на день должны были отправить на взросляк. Матушка решила зарядить меня на дорогу, прислала посылку. Не хотелось оставлять ее ментам, а наш отряд должен был получать через два дня. Я пошел разведать, нельзя ли получить сегодня, и нарвался на Рамазана — тридцатишестилетнего дагестанца, самого подлого отрядного. Сколько он пацанов опустил, изнасиловав, сколько других подлян наделал — не сосчитать. Подозреваю, что в отрядные он для того и пошел, чтобы безнаказанно ебать мальчиков и издеваться над ними.

Мы с ним сталкивались разок. Я нес книги из библиотеки, а он шагал навстречу.

— Стой! — приказал он.

Я остановился и посмотрел ему прямо в глаза, прищуренные, желтовато-карие. Не люблю людей с желтизной в глазах. Это цвет подлости, измены.

Не выдержал он моего взгляда, посмотрел на книги.

— Они не съедобные, — сказал я.

Все ли Рамазан понял — не знаю, но зло он затаил. И при первой же возможности встал на моем пути, загородив окошко выдачи посылок.

— Куда?!

— Спрошу, пришла ли мне посылка, — ответил я.

— Сегодня не твой отряд получает.

— Да только спрошу — и все! — настаивал я. — Меня завтра могут на взросляк отправить!

— Иди нахуй, кому сказал?! — оттолкнул он меня.

— Что ты сказал, чурка ебаная?!

И тут он попытался ударить меня. Я рефлекторно блокировал его кулак и от всей души, вложив в удар каждый день, час, минуту, секунду проведенные в неволе, въебал ему по загнутому клюву. Рамазан всем телом впечатался в стену и пла-а-вненько сполз на пол.

— Ух! — выдохнули десятки пацанячьих глоток.

Я осуществил их давнишнюю мечту. Они со злорадным торжеством смотрели, как хлещет кровь из свороченного носа и губ и сдерживали желание подбежать и запиздячить ногой столько раз, сколько выдержит нога.

Рамазан пошевелил головой и замычал. Под густыми черными сросшимися бровями нехотя разлепились веки. Мы опять посмотрели друг другу в глаза, и опять он опустил первым, но теперь в них была не злоба, а страх. Подозреваю, что за все годы издевательств над малолетками он впервые получил по заслугам.

Пацаны из его отряда ссутулились, будто готовились получать по кумполам. Потом до них дошло, что отвечать одному мне, и малость подрасправили крылья. Они смотрели на меня и на их лицах трехметровыми буквами было написано: ПИЗДЕЦ КОТЕНКУ, БОЛЬШЕ СРАТЬ НЕ БУДЕТ!

То же самое было написано на харе Геращенко, который отводил меня в карцер. Вслух он произнес:

— Предлагал же стать моим помощником. Нет, в блатные ему захотелось! Вот и выгребай теперь!

Не стал я объяснять ему, что для любого подлого поступка всегда найдутся десятки уважительных причин, а если не хочешь становиться сукой, то оправдываться нечем да и незачем.

Буц-команда из шести человек навалила мне по-богатому резиновыми дубинками и литыми говнодавами. Я неделю ссал кровью и дышал на четверть груди. Правда, и я часть долга вернул — пошел на банзай. Понимал, что это есть мой последний и решительный, и как только открылась дверь в камеру, сразу заехал в ближнее еблище. Позже узнал, что этот мой удар потянул на два зуба. Мусора бы сразу забили меня насмерть, но тогда пришлось бы долго объясняться. Решили довести меня регулярными побоями до состояния живой труп, а потом отправить подыхать на взросляк. Времени в их распоряжении было сколько угодно, сами решали, когда отправлять.

Кормить меня забывали, даже воду не давали, поэтому, когда услышал скрежет ключа в замке, приготовился к очередному избиению. Я лежал на шконке, на день ее не пристегивал. Попкари орали в кормушку, чтобы встал, но заходить боялись: мне терять было нечего. Я притворился обессиленным, чтобы подошли поближе — хоть одного захуярю.

— Почему лежит? — спросил незнакомый голос.

Я открыл глаза. Передо мной стоял полковник. Хозяин, подполковник, — на цирлах позади него. Значит, начальство пожаловало. Помирание с музыкой откладывалось на неопределенный срок.

— Встать! — рявкнул хозяин.

Я тяжело поднялся, руки — за спину.

— За что здесь? — спросил меня полковник.

— Какое тебе дело, начальник?! Решили убить, так убивайте! Чего выпендриваться?!

Он посмотрел на мою синюю физиономию и приказал сопровождающим:

— Всем выйти.

Хозяин, геббельс и кум шустро выпулились из камеры.

Полковник сел на шконку, хлопнул ладонью рядом с собой:

— Садись, рассказывай.

— Что? — спросил я.

— Все по порядку: за что сидишь, за что сюда попал, за что убить хотят.

Ну, я и рассказал.

Полковник выслушал, делая пометки в блокноте.

— Фамилия, имя, отчество? — спросил он.

Я назвал, и он посмотрел на меня с интересом. Тут и у меня развеялись последние сомнения и я сказал:

— Он самый, Вениаминович (я помнил только его отчество, очень редкое, почему и запало в мальчишескую голову). Когда-то вы обещали мне ешака подарить.

Полковник начинал службу в Средней Азии и оттуда привез поговорку, которую когда-то сказал мне, маленькому:

— Не плачь! Вырастешь, джигитом будешь, ешака подарю!

Тогда он был старшим лейтенантом, приехавшим в отпуск в родной Жлобоград. Стояла холодная весна, а он был загорелый, как не многие в июле будут. С моим отцом он учился в одном классе. Когда бухали, старший лейтенант пожаловался на службу в чужих краях и батя пообещал помочь. Обещание выполнил, ведь полковник служит, как догадываюсь, в Толстожопинске, заведует малолетками.

— Чем смогу, помогу, — сказал он тихо, а выйдя из камеры, рявкнул хозяину: — Завтра чтобы отправили! И если хоть пальцем тронете!..

На взросляк меня везли в воронке и одного. Я мог бы всю дорогу плевать в братские чувырла мусоров, сопровождавших меня, а они бы молча утирались. Я не стал. Вьются, вьются, в рот они ебутся…

Когда я на взросляке вышел из карантина, меня опять встречали. На этот раз не шестерка, а блатной.

— Ты Рамазана ебанул?

— Я.

— Пойдем со мной.

В каптерке меня ждал накрытый стол. На воле не многие ели те деликатесы, которыми меня угощали там. Приняв по полстакана самогона и закусив, сидевшая за столом братва объявила мне:

— В твоем распоряжении месяц. Ешь-пей-отдыхай и решай, будешь ли пацаном или в мужики пойдешь.

Что тут решать?! И так все ясно. Выбор я сделал во время первой беседы с Геращенко и никогда не жалел об этом. Поблатовать, правда, долго мне не удалось, попал под амнистию. Как догадываюсь, это было дело рук Вениаминовича, имени и фамилии которого я до сих пор не знаю.

Как у нашего колодца

Две пизды пошли бороться.

Пизда пизду пизданула,

Пизда ножки протянула!

Я не собирался брать ее с собой, но после ресторанной размолвки на Иру стали нападать приступы ревности. Как ни странно мне самому, я до сих пор не изменял ей. Наверное, возраст сказывается, по молодости я больше недели одну бабу не ебал. С годами сроки заключения увеличиваются.

Вчера мне передали привет с моей зоны, что братва кинула на жало кому надо и ждет мазел — передачу, переброшенную через забор. Я прикупил чая и курева, зарядил две грелки медицинским спиртом и теперь ехал за наркотой. Дать ее должен был нарком по кличке Чичерин. Познакомились мы с ним в крытой, когда я собирался во вторую ходку. Он умел расколоть попкаря на пачку чая. Выстучит, чтобы тот в глазок посмотрел, а сам начинает биться об стену. Пара попыток — и вся камера в крови. На третьей некоторые попкари ломались и притаранивали чай. Чичерин утрет розовые сопли, закинет ножку на ножку, а хуй в ладошку, и начинает поливать слово за слово, хуем по столу, да так весело, будто не об стену еблом бился, а план шмалил. Первый срок за мелкое хулиганство он оттянул на «химии». Там и сел на иглу. Во второй раз спалился, когда вез маковую соломку. Поехал за товаром с подругой, обратно возвращались на халяву на электричках. На одной станции надо было ждать часа два. Чичерин закрыл рюкзаки с товаром в автоматической камере хранения и пошел местность исследовать. А чтобы не скучно было, заглотнул пару кораблей соломы. И поплыл. Вот-вот электричка должна прикатить, а Чичерин никак не вспомнит код. Пришлось дежурную дергать. Та спрашивает: «Что в рюкзаках?» Чичерину нет бы спиздеть, что травы лечебные, эта бы дура все равно не догнала. Он на подругу стал валить, мол, не знаю, ее там барахло. А кошелка возьми и оборвись со страху. Дежурная вызвала наряд, те быстро скоцали что почем. В нашей стране тогда наркомании еще не было, поэтому дали ему опять год «химии». В общем, блатной из него, как из моего хуя композитор. Но в рамках был не хуже приблатненного новичка на малолетке. Товар поставлял он мне, так сказать, по себестоимости, ведь первая заповедь вора — греть корешей на зоне.

Жил Чичерин в большом собственном доме, приземистом и со словно бы нахмуренными, грязными окнами. Сведя родителей в могилу, жал объедки — жил с бывшей проституткой по кличке Кобыла. По двору бегала кудлатая болонка Чама. Шерсть в колтунах, а лапы и брюхо в черных сосульках, точно недавно в брод переходила болото. Заливалась она с той звонкой истеричностью, на какую только сучки способны. Гавкала на Иру, которая пряталась за меня и уже жалела, что поперлась со мной.

В окне кухни шевельнулась занавеска и на порог вышел Чичерин — худой, кожа да кости, в грязной майке и спадающих штанах неопределенного цвета. Он обнял меня и похлопал по спине:

— Привет, братуха! Ну, как дела?

— Как у картошки: если зимой не съедят, то весной посадят! — ответил я и похлопал его по спине. Перехватив его взгляд на Иру, сообщил: — Нюшка.

Это значило, что с воровской средой она не связана, ботало при ней надо придерживать.

— Знатная деваха! — отмочил он горбатый комплимент. — Ну, заходите.

— Не свети меня, — попросил я шепотом.

В доме, пропахшем ацетоном, было четыре комнаты: две проходные и одна изолированная — налево и одна проходная в кухню — направо. Чичерин сперва повел нас налево. В первой комнате играли в карты пацаны — по колено писюны. Двое — каленые, остальные мечтают о зоне. В следующей комнате сидели три пары малолеток и, судя по запаху, шмалили дурь. Все местные наркоманы начинали здесь, добрые дела Чичерина во многие соседние дома постучали.

— Угостите ее, — показал им Чичерин на Иру.

Девки посмотрели на нас и с первого взгляда две влюбились в меня, а третья — в Иру. Бабы больше мужиков падки на женскую красоту, причем без всяких лесбиянских намерений. Хотя могут и покоблить, они к этому легче относятся, чем мужики к педерастии. Засуетились и парни, особенно один, лет девятнадцати, моего роста, но чуть поуже в плечах, и, судя по татуировкам и короткой стрижке, прошедший малолетку и недавно откинувшийся. Меня он принял за набушмаченного фраера, подсевшего на иглу. Я не стал убеждать его в обратном, пусть побьет копытом.

Мы с Чичериным пошли на кухню, жарко натопленную и настолько пропахшую ацетоном, что было странно, почему она до сих пор не полыхнула. Химическая лаборатория работала на полную мощность: на печке вываривалась маковая соломка, а на столе Кобыла прожаривала бинты, пропитанные соком опийного мака. Она тоже сидела на игле, но в отличии от своего сожителя не худела. Чичерин засунул руку за поленицу дров, сваленных у печки, достал сверток.

— Здесь колеса и дурь женатая, — передал он мне таблетки и смешанную с табаком анашу. — Подожди немного, терьяк приготовлю.

Обратная сторона закаливания — с трудом переносишь жару.

— Пойду перекинусь, — сказал я, возвращая ему сверток. — Спрячь пока, потом все вместе заберу.

За столом играли в очко. Банкир и последняя рука — каленые — работали в сцепке, обували остальных троих, играя на верняк. Чесали на низок. Банкир сажал лохов и отпускал подпаска, который снимал навар. Банк не рос, стучать и передавать колоду нельзя, игра будет продолжаться, пока не разденут сопляков. Иногда банкир ошибался: недоучили паренька. Когда он посадил подпаска и в банке оказалась мало-мальски интересная сумма, я решил сыграть с ним на характер.

— Кинь и мне, — сказал я, встав, как положено, под первую руку.

Дал он мне шестерку червей — не лучший вариант. Себе сдал девятку пик. Подрезал он вверх, значит, следующим идет лобатый, а за ним — король бубей, если этот бракодел не напортачил. Я изобразил на лице радость, будто получил именно лобатого. Последняя рука посигналил об этом банкиру. Тот и сам видел.

— На сколько? — спросил он.

— Банк без пятака, — заявил я с вызовом.

Срывать банк не хотел, потому что тогда бы колода перешла ко мне, а у меня не было ни времени, ни желания раздевать щенков.

Банкир красивым жестом кинул мне карту. Я положил ее на свою, поднес обе к носу и медленно высунул вверх. Так и есть — прокладка, король. На моем лице появилось разочарование, потом — сомнение: брать еще одну или нет? Убедившись, что банкир все разглядел, я решился:

— Еще.

Он небрежно кинул мне карту. Я перетасовываю свои, чтобы последняя оказался нижней, а шестерка верхней, и снова медленно открываю. Все правильно — туз, шестерка, король.

— Очко, — швыряю я карты на стол.

Пока я забираю деньги с банка, банкир тупо смотрит на шестерку, вместо которой должен быть второй туз. Я подмигнул ему правым глазом, и он понял, что наебали, правда, не догадался, как. Наебка — друг чекиста. И вора. Поймал — партия твоя, не поймал — иди под забором ямки рыть, пока играть не научишься.

— Ты куда? — наехал на меня подпасок, увидев, что я сваливаю с выигрышем. — У нас играют до последнего.

— Пусть идет, — остановил его банкир.

Сообразительный паренек, надо будет его запомнить.

— Как тебя кличут? — спросил я.

— Клещ.

Я кивнул головой, давая понять, что не забуду, и пошел в следующую комнату.

На диване сидели три девахи и два парня, Иры и третьего не было. Накачанный малолетка поднялся с дивана и загородил дверь в третью комнату. На тупой тыкве играла кумарная ухмылка, кулаки сжаты, а ноги раздвинуты, торгует яйцами.

— Низ-зя! — сообщил он мне, что в следующую комнату пускает только посвященных, а святит он сам.

— Да?! — удивился я и двинул ногой по яйцам.

— Ой-ей! — выдал жалобно мудозвон, согнувшись в три погибели.

Ой-ей — какие мы нежные! Не сыпь соль на хуй людям, не получишь по мудям. Я рубанул ладонью по шее, столкнув с дороги груду обмякших мышц, и вошел в третью комнату.

На развороченной двуспальной кровати Ирка молча отбивалась от воспитанника малолетки. Получалось у нее не очень здорово, трусов уже лишилась, они валялись на полу.

— Фью, братан! Мне кажется, я тебе не разрешал, — произнес я спокойно.

Он вскочил, красный и всклокоченный, с обшмаленными глазами, и сразу кинулся бодаться. Я врезал в бубен правой и левой, подправил ногой падающее тело. И сразу повернулся к двери. У порога столпились пятеро картежников и один с дивана. Я выхватил из кармана выкидыш. Черная эбонитовая рукоятка изображала пантеру с вытянутым хвостом. Лезвие длиной от кончика носа до кончика хвоста. Я нажал на кнопку и оно выскочило сбоку вперед. Хвост сразу поджался под брюхо, уменьшив рукоятку вдвое. Два щелчка слились и прозвучали, как выстрел из мелкашки. Я бы справился и без него, но тогда пришлось бы перебить всех корешей Чичерина. Нож — хорошее психологическое оружие, у многих сразу отбивает охоту нападать.

— Стоять, сявки, — предупредил я.

Носаком туфли я поддел и подбросил вверх порванные Иркины трусы. Поймал их левой рукой. Скользкий материал холодил руку. Посмотрев в глаза оклемавшемуся ебарю-неудачнику, я показал ему трусы. Хлестну ими по морде — и прощай блатная жизнь. Он закрыл глаза. Наверное, представил, что с ним будет дальше. Или петля, или тихая, незаметная жизнь где-нибудь очень далеко, где его никто не знает.

Я швырнул трусы Ире, которая поднялась с кровати и вознамерилась выдать насильнику на всю широту узкой женской души. Я с левой вернул ее на кровать. Немного перестарался, потому что со стены посыпалась штукатурка. В мужские разборки бабам встревать не положено. Как ни странно, Ирка не вырубилась, смотрела на меня охуело и никак не могла зареветь, дыхалку, видимо, отшибло.

— Пацаны, вы чо — оборзели?! — Чичерин растолкал малолеток и подлетел ко мне. — Вы на кого тянете — на вора в законе?! Кишки на пику намотаю, бакланы!

— Все в порядке, — успокоил я его.

Чичерин гордо хмыкнул: так и должно быть, не даром же ты авторитет!

Пацаны скоцали, что прокололись, сразу потеряли гонор. Один Клещ улыбался: его кинул вор — будет чем похвастать перед корешами.

— Мы же не знали… ты не предупредил…

— Не знали! — передразнил Чичерин. — Ко мне всякая шлоебень не ходит!

Тут он, конечно, загнул. Кого только в этой хате не бывает, особенно, когда хозяин сидит без денег.

— Ты начал, Куцый? — напал он на полового разбойника, поднимающегося с пола.

— Он свое получил, — сказал я и закрыл нож.

— Ух ты! — уставился на выкидыш Чичерин. — Ну-ка, светани!

Я еще раз с двойным щелчком выкинул лезвие.

— С зоны, — то ли спросил, то ли подтвердил он.

— Откуда ж еще?!

— Дай секану, — попросил Чичерин.

— Дарю, — сказал я, отдавая ему нож.

— Ты чо, братан, такую вещь!.. — возвращает мне нож, а у самого от желания владеть им глаза золотыми червонцами горят.

— Мы же с тобой однокрытники, — говорю я.

Семилетний мальчишка не обрадовался бы так щедро. А пацаны посмотрели на него без былого похуизма. Видать, так много им порожняка прогнал, что уже ничему не верили, а тут авторитет подтверждает, что сидел с Чичериным в одной камере в крытой.

— Ну, Барин, я теперь твой вечный должник! Что хочешь сделаю! — сообщил он и сразу поправился: — В пределах, конечно.

Куцый и Клещ что-то слышали обо мне, рассматривали с недоверием. Легендарная личность должна быть в годах и уж совсем не похожа на интеллигента. Ничего, встречают по одежке, провожают по кулакам. Провожали меня намного лучше, чем встретили. Чичерин с Клещом до калитки довели, где долго жали руку на прощанье. Первый, правда, больше внимания уделял ножу: откроет, закроет, так повернет, эдак. Чего там смотреть — дареному коню хуй не меряют!

Ира стояла чуть в стороне, ждала, когда распрощаемся. Ветер теребил подол платья, задувал под него, охлаждая пизденку, разгоряченную постельной баталией. Краснота вокруг правого глаза побурела, обещая вскорости посинеть. В машине села на заднее сидение и продержала рот закрытым.

Я выбрал дорогу, пролегающую мимо ее дома. Когда поравнялись с ним, Ира выскочила из машины и побежала к подъезду. Торопится подружке рассказать о необратимых изменениях во внешности. У меня сложилось впечатление, что бабам безразлично, как ты с ними обращаешься, лишь бы не однообразно, а еще лучше — позамысловатее, чтобы было чем похвастаться перед подружками. А то встретятся и обсмаковать нечего, разве что скуку. Да и не каждый день из-за них дерутся. То-то Галка позавидует!..

— Разнесу деревню хуем

До последнего венца!

— Не пой, сынок, военных песен,

Не расстраивай отца!

Маман встретила меня с зоны, как завшивевшего, даже прикоснуться боялась. После принятия ванны я был допущен к накрытому столы, чтобы в процессе потребления хавки выслушать наставления на путь истинный. По ее мнению я должен был избороздить на коленях все кабинеты университета и добиться восстановления; закончить его с красным дипломом; устроиться в какую-нибудь контору; упереться рогом и выбиться в людишки.

— …Твой папа так бы и сделал! — торжественно закончила она.

Милые родители, хуя не хотите ли?! Собирался я высказаться, но вспомнил, как поступал батя, когда жена доставала его. Посреди стола красовалась бутылка «Пшеничной». Я открыл ее, налил полный стакан, выпил залпом и налег на еду, как будто и не слышал кудахтанье по ту сторону стола. Судя по насупленному виду маман, проделал все правильно. Ел с завидным аппетитом, чем потешил ее. Насытившись, произнес твердо:

— Никакие университеты, никаких контор. Пусть дураки пашут.

Я не пальцем деланный и не поперек пизды рожденный, чтобы горбатиться на коммунистов.

— Твой папа всю жизнь работал, — не унималась маман.

Ты родня по пизде, вот и вкалывай везде, а я — по хую, посижу поохаю.

— Заткнись, дура! — бросил я самый надежный ее выключатель и ушел в свою комнату.

Там все было так же, как перед моим поступлением в университет. Нет, была попытка вернуться на несколько лет назад: на книжной полке стояли плюшевый медведь и резиновый утенок — мои детские игрушки. Домашний музей.

Упал я на кровать и задумался о жизни. Люди женятся, ебутся, а тут не во что обуться. Как у латыша — только хуй да душа. На зоне я закончил факультеты карманной и квартирной тяги, но практики не было. Дали мне адресок, по которому мои кулаки могут пригодиться. Ничего другого не оставалось делать. Ебнул литр самогона, наточил топор до звона и пошел сдаваться.

Открыл мне мужик немного за сорок при костюме и подобранном в тон галстуке. Звали его Блином. Промышлял картами, мазевый был катала, по всей стране работал. Ему нужен был телохранитель. Положил он десять процентов от навара и косую выдал подъемными. Я приоделся не хуже него, и нас иногда принимали за отца и сына. Колесили с ним полгода. Кулаками работать пришлось всего дважды. После первой разборки Блин повысил мне на пять процентов. Башлей у меня было — тратить не успевал. А баб переебал столько, что хватило бы до Москвы раком наставить.

Стиры были для Блина смыслом жизни, казалось, не расстается с ними и во сне. Если не с кем было перекинуться, играл со мной. Заодно научил многому: боковому ветру, перекидке, вздержке, коробочке, вольту, лесенке, зехеру, накладке и многому другому. Вскоре он начал подключать меня к игре, сперва мебелью, потом подпаском. Затем начал учить игре на характер, когда выигрываешь независимо от того, какие карты у тебя на руках. Тонкая наука, овладевшему ею надо давать профессора психологии. Я не успел опрофессориться, потому что Блина амбиция заела, захотел отомстить другому центровику.

Встретились на катране — трехкомнатной квартире в центре Ялты. Они играли в одной комнате, катранщик сидел в другой, носа не высовывал, а в третьей, проходной в первую, по разным углам — я и телохранитель центровика. Паренек был не шибко крепкий, я был уверен, что разберусь с ним легко. Катранщик выставил нам бутылку водки и закуску, но мы оба не притронулись. Часов через шесть в соседней комнате начали базар на стену мазать. Я дернулся на помощь — и увидел направленный на меня ствол. Сразу стало ясно, почему паренек был так спокоен. Блин предлагал мне пушку, но я отказался. На хуя попу наган, если он не хулиган?!

— Сиди, без нас разберутся, — посоветовал паренек.

Его палец на курке побелел от напряжения. Пришлось мне согласиться с ним. Сидел и слушал, как Блина штыбуют. На расправу он был жидковат. Центровик вышел из комнаты с улыбкой во все еблище, кивком позвал оруженосца. Я открыл бутылку катранщика, выпил, понимая, что наши дорожки с Блином расходятся. Выполз он из комнаты с рожей на пизду похожей и с порога погнал на меня. А хуй тебе на плечи за такие речи! Я добавил ему и свалил с катрана.

Было начало лета, самый сезон. Я снял хату и занялся любимым времяпровождением — еблей баб с видом на море и обратно. Их у меня сразу по несколько было. Ту ебу я в сраку, эта хуй сосет, кто из вас милее — хуй вас разберет! Немного поигрывал в карты. Оказалось, что мы и сами с хуями. По крайней мере, жил безбедно до конца сезона и кое-что привез в родной Жлобоград.

Маман увидела меня загоревшего, посвежевшего, окрепшего и забыла свои дурацкие советы. Она всю жизнь придерживалась тех же принципов, что и мы с батей, но у нее не хватало смелости признаться в этом, а уж претворить в жизнь — и подавно.

— Предлагали у нас путевки, а я отказалась. На следующий год обязательно возьму, — загорелась она, послушав мой рассказ о ялтинских пляжах. — Да, тебе несколько раз звонил какой-то… — она посмотрела на меня, вздохнула огорченно или радостно — не поймешь, — …мужчина. Имя у него странное: Вэка.

Вэка немного подрос и потяжелел. Первым делом померился со мной ростом.

— Не догнал тебя! — с веселым огорчением произнес он.

— Сколько волка не корми, а у слона хуй толще, — подъебнул я.

Мы обменялись ударами. Бич амбалу — по ебалу, амбал бичу — по ебачу. И здесь я оказался выше.

— Ну, ты молодец! — искренне произнес Вэка. — Слышал о твоих подвигах на малолетке, думал, привирают. Теперь верю!

— А у тебя как дела? — остановил я его, потому что не люблю похвалы в свой адрес: с них всегда начинают мошенники.

— Нормально живем: где картошки накопаем, где капустки пизданем! Вор ворует, остальные вкалывают. А ты чем занимаешься?

— Работать не хочем, сидим и хуй дрочим, — ответил я. — Катаю потихоньку. Если хочешь, присоединяйся.

— Не стоят у меня руки на это дело, — честно признался Вэка.

— Зато у меня стоят. Напару будем бороды подрезать.

Жлобоград — это, конечно, не Ялта, но и здесь имелись лохи, готовые поделиться с нами. Выигранного хватало и на кабаки, и на блядей. Постепенно ручеек обмелел, и мы с Вэкой решили поставить хату. Продулся нам один щенок, три косых висело у него на гриве. Он вместо башлей притащил ключ от теткиной квартиры.

Как-то днем, когда тетка была на работе, зашли мы в гости. Суетился я, как в первый раз на бабе, хватал все подряд. Зато Вэка работал с чувством, с толком, с расстановкой. Он до меня уже успел поставить пару хат. Упаковал он все ценное в два чемодана и сумку, и мы отвезли добычу к нему домой на попутке. Самое ходовое он в тот же день сплавил барыге. Остальное вернулось к хозяйке.

Мусора не дураки оказались. Видят, что хату не взламывали, дернули племянника, придавили — он и раскололся. У меня ничего не нашли, моих следов на хате не было и Вэка все брал на себя, но все равно мне всунули трешку. Кореш получил пятерик, племянник — два.

Как иду я мимо зоны,

Так в окошке вижу хуй.

Это мне приятель старый

Шлет воздушный поцелуй!

Я ехал по вечернему городу и смотрел на быдло, томящееся на остановках. Машина — это другое видение мира, другой образ жизни. В первую очередь это свобода. Когда едешь в натрамбованном скотовозе, скотом себя и ощущаешь. Поэтому коммунисты так мало машин выпускали и так усердно развивали общественный транспорт. Наступает капитализм — и тачек стало больше. Машиноряды в основном пополнились подержанными иномарками. Я подрезаю «бээмвуху», готовую рассыпаться на ходу, отрываюсь от нее. Старая развалина быстро догоняет меня, пытается обставить. Уху ели или так охуели?! Я начинаю гулять по дороге, не давая себя опередить. «Бээмвуха» дергается минут десять, а на перекрестке уходит вправо. Счастливого пути, пизда в ландышах!

И мне удача не помешает. Ехать мне всего-ничего — три дня лесом, а потом — рукой подать, и все по темному. С одной стороны на ночной дороге меньше машин и гаишников, с другой — встречные слепят, на какое-то время теряешь контроль над ситуацией, чего я очень не люблю. Наверное, поэтому и редко напиваюсь. Путь мой лежит к границе области, где посреди чистого поля стоит огороженная высоченным забором с колючей проволокой и вышками зона строгого режима. Делали на ней запчасти к грузовикам и картонные коробки черт знает для чего. Над рабочей зоной постоянно стояло облако черного дыма. Матушка, когда первый раз приехала на свиданку, решила, что у нас пожар. Я отдыхал на этой зоне дважды — считай, дом родной.

Добрался до нее около часа ночи. Машину оставил в лесополосе, последний километр одолел на полусогнутых. От красноперых всего можно ожидать. Конфискуют тачку, как средство побега, и будет на ней хозяин разъезжать.

Остановился метрах в ста от северной вышки, присел на бревно, словно специально брошенное там. А может, так оно и есть, кто-нибудь, несколько раз и подолгу поджидая здесь, позаботился о собственной жопе. Где-то вдалеке за забором гавкнула овчарка. Отрывисто, точно спрашивала: кто? Пугало на вышке заметило меня, поправило автомат. Очкует, салага. Хотя нет, салаги боятся договариваться с зеками, скорее, дембель. Сейчас он отхватит столько, сколько на воле за месяц зарабатывают. Вертухай посмотрел внутрь зоны и тихо свистнул. Потом перешел поближе ко мне и закурил, прикрывая сигарету руками так, чтобы видел я один.

Я подошел к забору, спросил:

— Кто там?

— Свои, Барин, — ответил Лужок, подручный вора Аскольда. Вор дороги на рабочую зону не знал.

— Лови, — сказал я и, крутанувшись, как метатель молота, отправил мазел через забор.

Услышал, что поймали на лету.

— Все тип-топ? — спросил на всякий случай.

— Порядок! — радостно ответил Лужок.

— Передай Аскольду, к вам идет кумовская сука по кличке Порог. Может передать маляву якобы от Седого.

— Понял, — сообщил Лужок. — А где Седой?

— На дальняке в крытой. А как у вас тут?

— Жизнь зекова — нас ебут, а нам некого, — ответил он.

Вертухай на вышке кашлянул дважды, давая понять, что пора завязывать базар.

— Ну, бывай! — попрощался Лужок, и за забором послушались торопливые шаги.

Я быстро пошагал к машине. Мало ли что может взбрести в голову вертухаю, а быть прокомпостированным собачьими зубами я не хочу. В тачке перевел дыхание и достал термос с чифирем. Он — первая вещь на зоне, особенно северной, и при побегах зимой. Спирт лучше греет, но размаривает. Хлебнул лишнего — и все похую становится, решаешь покемарить чуток. Погоня может найти тебя раньше, чем околеешь, а может и опоздать — не знаю, что хуже.

От зоны я поехал к ментовскому поселку. Дороги до него минут пятнадцать. Двухэтажные четырехквартирные дома выстроились вдоль трех улиц, выходящих на шоссе. Восточной стороной поселок примыкал через узкий лесок к городку Хуеплетово. В этом леске чаще всего и брали тех, кто объявлял себе амнистию. Каждый год случалось по два-три побега. Обычно брали в тот же день. Полутруп кидали на час-два в жилой зоне на видном месте, чтобы остальным неповадно было. Наглядный пример не слишком убеждал. За все время, пока я гостил здесь, только один побег можно назвать удачным. На лыжи встал бык-рогомет, настолько добросовестно вкалывавший, что даже пастухи считали его ебанутым. С виду был блаженный, червяку дорогу уступит, а тянул второй срок. Первый раз отметелил до полусмерти свою подружку, а во второй — грохнул жену. Порубал благоверную на куски и раскидал по всему городу. Правда, не всю. Мусора нашли в холодильнике филейную часть, а на печке стояла полная сковородка жареного мяса. Блаженный жаловался, что мусора всю кухню обрыгали. Тряхнули его на хи-хи — нормальный. Сожрал бы кого другого, вкатили бы пятнашку или вышак, а за жену дали чирик. При первой же возможности — пурга была лютая, провода пообрывало, света по всей зоне не было, — он и пошел менять судьбу. Побежал не в лес и не на станцию, как все, а на кладбище, где прихваченной с зоны лопатой вырыл среди могил схрон и прокантовался до тепла. Чем питался — догадайтесь сами. Хотел он уже дальше топать, но погорел из-за голода. Нет бы подождать темноты, а он решил днем сготовить отбивную. Какая-то бабулька увидела дым, идущий из-под земли, и подняла крик. К нам он не вернулся, отправили в крытую. В пересылке он подзаправился сокамерником. Успел схавать сердце и печень, остальное попкари, суки жадные, отобрали. Тогда его завернули на бойню. Рассказала мне об этом зоновская медсестра Валя, жена нашего геббельса. К ней я и ехал сейчас. Чем черт не шутит — вдруг опять на эту зону попаду?!

Я оставил машину около шоссе, до дома прогулялся пешком. Хотя в тихом поселке все-равно кто-нибудь услышит мои шаги и проследит, к кому пошел.

Она ждала меня за дверью, распахнув в тот момент, когда собирался постучать. Закрыв за мной, вцепилась в лацканы пиджака и обслюнявила подбородок и шею. Я поцеловал в губы и вытер слезы с ее похорошевшего от счастья лица. Это через нее связался со мной Аскольд, это она сообщила мне о Пороге.

— Кушать хочешь? — спросила шепотом.

Раньше она не умела и не любила готовить. Спутавшись со мной, перестроилась, почти каждый день таскала на зону судки с собственной стряпней. Иногда у нее получалось довольно вкусно. Но очень иногда.

— Нет, — так же шепотом ответил я. — Прилег бы, а то спина болит, насиделся за рулем.

— Какая у тебя машина?

— «Девятка», — ответил я, бесшумно следуя за ней.

— А мой «шестерку» берет, говорит, лучше.

— Он привык с шестерками дело иметь, — пошутил я.

В спальне тихо работал, тускло светя широкой и длинной шкалой, транзистор «ВЭФ». Валя показала мне на кровать, а сама пошла в комнату сына. Вскоре вернулась и прошептала:

— Спит. Набегался за день.

О ее сыне я знал больше, наверное, чем муж. Я закрыл ей рот поцелуем и повалил на кровать. Она помогла распрячь себя. Трусы между ног были мокрые, хоть выкручивай.

— Закрой мне рот, — как обычно попросила она, ерзая и не давая засунуть. — Сильней… сильней…

Я придавил рукой ее горячие, упругие губы. Они всосались в мою ладонь, а когда хуй раздвинул мокрые нижние и, как плугом борозду, пропахал ее пизду, заскребла зубами по шершавой коже и сдавленно застонала. Ее рука царапнула мне шею, вцепилась в волосы на затылке, сжимая и отпуская их. Кончила быстро, застонав, несмотря на мою руку, так громко, что должна была разбудить не только сына, но и соседей. Пизда почмокала, пульсируя, и обмякла, хуй теперь летал, как в бочке, когда-никогда касаясь стенок. Я задрал ей ноги повыше, чтобы он сильнее загибался и поглубже залетал. Но как ни тыкай, ни ворочай, хуй пизды всегда короче. Я никак не мог кончить, даже скучно стало. Над крестцом у меня выступила испарина — конец первого дыхания. Я вспомнил Иришку, ее личико, надроченные сиськи, тугое влагалище. Появилось второе дыхание, я поднапрягся, ускорил темп и — ура! — кончил. Медсестра почмокала пиздой во второй раз и оставила в покое мою руку и затылок. Я лежал на ней такой обессиленный, будто кинул десять палок. Хотелось отпиздить ее и уйти, но не было мочи поднять руку. Я бы закурил, но муж ее шмалил «приму», такую вонючую, что как вспомнил этот аромат, так сразу отшибло желание.

— Она красивая? — спросила Валя.

Вопрос застал меня врасплох. И не потому, что Валя догадалась об Ире — на это много ума не надо, а потому, что ни разу не пробивал свою подружку по канонам красоты. Мне нравилась — и этого было достаточно.

— Наверно, — неуверенно ответил я.

— Ты ее любишь, — как приговор произнесла медсестра.

Да? А может, действительно, люблю? Я вспомнил все случаи, когда считал, что влюблен. Самое большее меня хватало месяца на два. Разве что Танька Беззубая, но с ней была страсть.

— Больше не приезжай, — попросила Валя.

Уверен, что после моего ухода упадет на кровать и будет захлебываться слезами от ревности и обиды. Я стану еще желаннее и любимее, если это «еще» возможно.

— Подождешь, пока сяду? — пошутил я.

Она попробовала улыбнуться. Я попробовал не показать, насколько она стала некрасива. А ведь было когда-то: как увижу Валентину, сердце бьется о штанину.

— Где машину оставил? — спросила она в темной прихожей, провожая меня.

— На въезде в поселок.

— Все равно узнают. Есть тут у нас одна, не спится ей по ночам.

— Будут сложности?

— Нет, — улыбнулась медсестра. — Она свою сплетню расскажет, а я свою: что видела, как она мужика провожала. Ее ведь считают блядью, а меня… — она страстно припала к моим губам, быстро отпрянула и повторила: — Больше не приезжай.

Обратная дорога показалась короче и легче. Становилось все светлее и машин почти не было. Хочешь — едь по своей стороне, хочешь — по встречной, хочешь — посередине. Я ехал по всем трем по очереди и задорно напевал: «Посмотри-ка, теща-блядь, как выебуется зять!»

А ведь не зря мне припомнилась эта хуйня. Что там поделывает Иришкин? Уж не поделилась ли с мамашей сведениями обо мне? Под синяк она много чего наговорит. Вор в законе — это тоже принц, но не для каждой. А две дуры за ночь могут такое придумать, что сотня умных мужиков за год не расхлебает. На всякий случай я перед отъездом почистил квартиру, а одних Иркиных слов не хватит, чтобы закрыть меня. Поебут мозги и отпустят.

Домой пригреб к восьми утра. Шея болела так, будто всю ночь в хомуте ходил. Тренировка на сегодня отменялась, пусть толстушка без меня машет в парке обрубками.

Иришкин, свернувшись калачиком и подложив ладошку под левую щеку, спала одетая на застеленной кровати. Синяк был выставлен на всеобщее обозрение. За ночь он налился и заиграл яркими и сочными цветами. На тумбочке рядом с кроватью лежали солнцезащитные очки. Я попытался оценить Иру по общепринятым канонам красоты. Носик можно было бы иметь потоньше и поровнее, грудь поменьше, а попку пошире. Но исправь эти недостатки — и она потеряет половину очарования. Идеальная красота холодна. Нужен недостаток, щербинка, чтобы цепляло за душу, вызывало симпатию. Венера Милосская потому и считается эталоном красоты, что безрукая.

Я случайно зацепил стул, и Ира проснулась. Похлопав длинными ресницами, поправила зачем-то юбку и произнесла жалобно, будто просила милостыню:

— Где ты был?

— На блядках, — честно ответил я, раздеваясь.

— Не ругайся, — сказала она, не поверив мне. — Я его жду, а он шляется бог знает где…

Что б ты съела, чтобы не пиздела?! И тут меня осенило:

— Жрать хочу, приготовь что-нибудь.

— Сейчас, — встрепенулась она, слезая с кровати.

Юбка задралась, обнажив стройные ноги с круглыми коленками. Я решил, что жрать — не срать, можно подождать, и повалил Иру на спину. Два рывка — колготки с трусами слетели с нее. Моя рубашка и ее кофта не мешали мне ощущать телом ее тело, даже больше заводили. Я так стремительно ебал, что мозоли понатирал. На животе.

Отпав от Иришки, захотел есть, как будто неделю голодал. Она положила голову мне на грудь и сообщила:

— Зверем пахнешь. Сними, постираю.

— Сама снимай.

Она стащила, как гондон с хуя, с меня влажную от пота рубашку и пошла на кухню готовить завтрак. Я полежал немного и двинулся в ванную мыться и бриться. Когда вышел, на столе стояли две тарелки и сковородка жареной с мясом картошки. Видимо, с вечера приготовила, а теперь разогрела.

— Когда сессия заканчивается? — спросил я, садясь за стол.

— В конце июня, числа двадцать пятого.

— Досрочно можешь сдать?

— Могу. А зачем?

— Отдыхать поедем в Крым.

Она смогла не лопнуть от счастья. Отдышавшись, принялась раскладывать хавку по тарелкам: себе — немного картошки, а все остальное — мне. Кто ебет, тому и мясо.

На мосту лежит ливрея,

Под мостом ебут еврея.

Помогите кто-нибудь,

Не то в доску заебут!

Мы с Вэкой попали на разные зоны. Его была немного севернее, но тоже не красная, на обоих блатные правили бал. Не первая была пизда хую, поэтому сразу попал в струю. Я выходил на рабочую зону, но не вкалывал, отсыпался, потому что ночи напролет резался в карты. Без денег не оставался, а с ними и на зоне жить можно. И тренировался каждый день. Отрабатываю каты у цеха, а гайдамаки — косоглазые чучмеки — стояли в сторонке и смотрели. Вид спорта-то ихний, восточный. У них мастера моего класса в большом почете. Соответственно и ко мне относились, если просил письмецо на волю отправить. Правда, я не злоупотреблял их добротой.

С полгода я оттянул, когда случилось кое-что, сделавшее мою жизнь еще лучше. Я отсыпался за печью для закаливания рессор. Место теплое и в тот момент тихое, потому что печь простаивала. Разбудил меня шум работающей форсунки. Кто-то зажег следующую, третью… Они загудели, как самолет на взлете. Я полез из-за печки, чтобы перебраться в более спокойное место.

Трое зеков привязывали к ленте конвейера, похожего на танковую гусеницу, четвертого — еврея Шлему, а пятый разжигал форсунки. Жидовская морда была покрыта такими крупными каплями пота и слез, каких я сроду не видел. Из губастой пасти торчал ком стекловаты. На зоне не принято лезть в чужие дела. Спросили — ответил, нет — промолчал Чем меньше знаешь, тем дольше проживешь. Я нарушил эту заповедь, пожалев моржа.

— За что вы его? — спросил я Пегу, глуповатого амбала, гоп-стопника.

Он промычал что-то невразумительное. Я посмотрел на его кореша Филю, такого же бестолкового, но хитроватого. Он мне как-то продул солидную, по зековским меркам, сумму, и я отсрочил долг, разрешил по частям вернуть.

— Химку хуевую подсунул, — перевел он речь кореша, проверяя, надежно ли привязал левую ногу, и принялся за правую. — Пега язык заглотил, заточкой выковыривали.

Теперь понятно, почему он мычит. От плохой химки во время прихода язык может чуть ли не в желудок провалиться, из-за этого и дохнет большинство наркомов. Шлеме до выхода оставалась неделя. Жадность и сгубила фраера. Все выгадывает — в пизду нырнет, из жопы выглядывает. И сел из-за этого. Открыл он подпольный винзаводик, но не захотел делиться и отгреб срок да еще и строгача, хотя шел по первому разу. Это же как надо было судью попросить?! Теперь и на зоне пришло время расплачиваться. Шлема вертел головой, стараясь увидеть, что ждет его впереди. Кроме пламени там ничего не было. Даже если ленту запустят на самую быструю скорость, до противоположного конца доедет лишь кучка пепла. Шлема отворачивался, закрывал глаза, а на лице появлялась новая россыпь капель величиной с мелкую сливу. Он пытался что-то сказать, но из набитого стекловатой рта доносились еще менее вразумительные звуки, чем из Пегиного. И я пожалел курносого.

— Сожжете его, а кто мне долг вернет? Я же отстегнул ему на… — я замялся, будто не хотел говорить, что мне должен был подогнать Шлема.

— Это твои проблемы, братан, — сказал Филя, закончив привязывать правую ногу. — Бери с него, что хочешь, пока он не поехал на прогулку!

Шлема задергался энергичнее, всем своим видом показывая мне, как много заплатит, если спасу.

— Может, уступите его за химку? — предложил я.

Четверо палачей забыли о жертве.

— Сколько дашь?

— Каждому по полтора куба будет.

— Когда?

— Да прям сейчас.

Четверка переглянулась. Сжечь Шлему они и завтра успеют, никуда он нахуй не денется. Да и мокрухой вязаться не очень хотелось. Пега яростно задергал головой и замычал. Филя перевел его пламенную речь:

— Неси.

Я нырнул за печь, достал из нычки пузырек с темно-коричневой жидкостью. Хорошая была нычка, но больше ею не попользуешься, Филя найдет и будет регулярно проверять. Он посмотрел пузырек на свет, зачем-то понюхал пробку.

— А если и эта говно?

— Тогда я сам привяжу к ленте и Шлему, и того, кто мне ее проиграл, — пообещал я.

Они пошли колоться и не вернулись. Химка была что надо. Я сначала потушил форсунки, чтобы Шлема получше проникся свалившимся на него счастьем, а только потом отвязал его. Воняло от моржа, как от общественного жидовского сортира. Выплюнув стекловату, он прошепелявил картаво:

— Расплачусь, бля буду! Не пожалеешь!

Помнил он обещание, пока давал его. Не получил я ни химки, ни денег, а хуй через плечо вместо автомата и пизду в карман — по блату. Надоело мне играть с ним в обещанку, поймал Шлему на параше. Где сгреб, там и въеб. Деньги он все равно не отдал, но перекинул мне пассажира — вольнонаемного, который за плату таскал с воли, что закажешь.

Сперва я только для себя заказывал: водочка, чаек, колбаса… Вскоре подошел ко мне мужик, делавший классные шкатулки, и попросил:

— Нужен лак бесцветный. Две бутылки.

У него встало производство, нечего было продавать пастухам и вольнонаемным, которые неплохо наваривали на его шкатулках. Пассажир запросил за две бутылки нож-выкидыш. Я потребовал с мужика два. Второй оставил себе на память о начале совсем хорошей жизни.

Субботней ночью у пруда

Мужики вафлят жида.

Сосет и не брезгует

Хуев необрезанных!

Шлема оставил мне свой домашний адрес, пригласил в гости, как откинусь. Я заглянул и заодно сдал ему барахло, прихваченное в хате неподалеку. Он стал моим барыгой, наводчиком и банкиром. Обращался я с жидом, как они с русскими, — стриг и презирал. Ярые антисемиты получаются из тех, в ком есть еврейская кровь. Сильнее всех ненавидит жида другой жид. Меня и Шлему устраивали такие отношения. Вор я был фартовый, нажился он на мне неплохо. Торговаться, правда, любил, хотя знал, что прошу я в меру и цену не снижаю. И у меня голова не болела, когда вновь залетел. Шлема исправно подогревал меня моими деньгами в крытой и на зоне.

Сегодня он позвонил мне, забил стрелку. Судя по чрезмерной картавости, у него крупные неприятности. Наверное, опять его бог попутал. Фраер и в яслях на сук напорется.

В назначенное время я приехал в кооперативное кафе «Светлана», принадлежавшее Шлеме. Назвал так в честь дочки. У жидов два слабых места — жизнь и дети. Если бы не эти два ограничителя жадности, давно бы исчезли с лица земли. Когда я последний раз видел его дочку несколько лет назад, светлого в ней, кроме души и платьица, ничего не было. Обычная еврейская девочка, чистая, как мытая посуда, и умная, как целый том Талмуда. Имя ей дала мама — типичная хохлушка — крупная круглая румянощекая блондинка, спокойная, как сытый удав. Шебутной, худой и мелкий муж терялся где-то в районе складок ее широкой разноцветной юбки, поверх которой был белый фартук в красных петухах. Понимаю, что в ней нашел Шлема — объемность, стабильность и домашний уют, а что она нашла в нем, плюгавом, — для меня загадка. Впрочем, умный ищет дурака, честный ищет мудака, ебарь ищет целяка и т. д…

К кафе примыкала авторемонтная мастерская. Шлема машины не имел и водить не умел, но на зоне ему привили любовь к автозапчастям, особенно к рессорам. Я остановился возле двери, над которой на покрашенной в темно-серый цвет стене корявыми белыми буквами были написано «ШИНОМОНТАЖ».

Вышел мужичок лет пятидесяти в замызганной одежде и спросил:

— Что надо?

— Заднее правое по пизде пошло, спускает все время.

— В конторе оформи, — показал он на соседнюю дверь, над которой так же коряво намалевали «ДИРЕКЦИЯ».

— Обойдемся, — сказал я и протянул ему ключи и деньги, двойной тариф. — Закончишь, подгони к двери кафе, я у Шлемы буду.

Мужичок понял, что я не проверяющий, быстро засуетился возле моей тачки, а я пошел в кафе. Можно было и на дурняк отремонтировать машину, но я хорошо знал психологию таких мужичков. Теперь я для него первый человек, в отличии от мусора, который норовит у него из кармана вытащить. Придет этот мусор плести лапти на меня, а мужичок ничего толкового ему не скажет и сразу предупредит меня.

Шлема стоял у прилавка, что-то втолковывал бармену. Наверное, первый принцип торговли: не наебешь — не проживешь. Увидев меня, бросился навстречу, вытирая на ходу руки о полы пиджака. Ладони у него всегда были влажные, будто недавно мыл и не успели досохнуть.

— Здравствуй, Барин!

Здравствуй, здравствуй, хуй жидастый! Я пожал потную руку и вытер свою о его плечо, похлопав по нему. Шлема хотел похлопать в ответ, но при его росте делать это было не очень удобно, поэтому подхватил меня под руку и потащил в подсобку, показав на ходу бармену, чтобы принес выпить и закусить.

— Как живешь? — задал он традиционный вопрос, на который никто не отвечает правду, потому что слишком долго и скучно.

— Все так же: то рубашка короткая, а хуй длинный, то хуй короткий, а рубашка длинная.

Бармен принес бутылку армянского коньяка, два мясных салатика и два из свежих овощей. Шлема наполнил рюмки и произнес тост:

— За нас с вами и за хуй с ними!

— Согласен, — произнес я и опрокинул рюмку в рот.

Коньяк был, действительно, армянский. В прошлый раз Шлема угощал меня суррогатом, налитым в бутылку из-под настоящего. Догадываюсь, что он сам и производит этот суррогат на подпольном заводике. Значит, на этот раз дела у него совсем хуевые.

— Ну, выкладывай, — подтолкнул я.

— Рэкет наехал.

— Кто?

— Свои, блатные. Заправляет у них Деркач — не знаешь такого?

— Нет. Авторитет?

— Пацан, но, говорят, золотой.

— Отстегнул бы в общак — чего жлобишься?!

— Я бы с удовольствием, понемногу каждый месяц! — очень искренне заявил Шлема. — Но они требуют сразу все, разорить хотят!

— Сколько они хотят?

Вместо ответа на вопрос хитрый еврей предложил:

— Я готов по полштуке гринами взносить в общак каждый месяц…

Я начал прикидывать, сколько же с него запросил Деркач, если Шлема так легко расстается с такой суммой.

Он понял мои раздумья по-своему и накинул:

— Хорошо, семьсот… Ну, ладно, штуку!

Произнеся это, он скривился, будто получил хуй в жопу вместо укропу. Уверен, что и на две согласится. Это какими же бабками он сейчас ворочает?!

— Будешь мне отдавать, — сказал я.

Шлема поплямкал толстыми губищами, словно хотел пососать кончик длинного загнутого клюва, и родил:

— Грабишь ты меня, последнее забираешь… Ну, ладно, договорились, — быстро закончил он, зная, что я могу передумать, увеличить сумму, а торговаться со мной бестолку.

— С Деркачом я разберусь. Где его найти?

— Сейчас придут, — он посмотрел на часы, — через пятнадцать минут обещались.

— Подождем.

На его харе было написано: дай-то боже нашему ежику слониху выебать. Кто из нас ежик — я не догонял.

— А почему бы тебе не стать моим компаньоном? — закинул жидок. Жалко было выпускать деньги из своих рук.

— И каков пай?

— Десять штук.

Я окинул взглядом подсобку, глянул в окошко на автомастерскую, оценивая их.

— Есть еще кое-что, — сообщил Шлема, подтверждая мои подозрения о существовании подпольного заводика. — Я сейчас… налаживаю контакт с одним человеком на «Тяжмаше», можно будет покупать по госцене сверхплановую продукцию и перепродавать, нужны деньги, большие. Кстати, у тебя нет знакомых на «Тяжмаше»?

— Когда-то были, — блефанул я.

— Может, сведешь? Не пожалеешь!

— Знаю я твои «не пожалеешь».

— Бля буду! — поклялся Шлема.

Это точно: был, есть и будешь.

— Можно такое завернуть!.. — глаза его полыхнули, точно ведро бензина выдул.

В подсобку заскочил бармен с подрагивающим подбородком. У Шлемы лицо покрылось каплями пота величиной с мелкую сливу. Оба молчали.

— Веди их сюда, — сказал я бармену.

Каково же было мое удивление, когда в подсобку ввалились Куцый, Клещ и тот качок, которому я по яйцам заехал. У всех троих были наташки — длинные милицейские дубинки. Увидев меня, пацаны удивились не меньше.

— Ты, Куцый, останься, — приказал я, — а остальные идите со Шлемой, он угостит вас.

Перепуганный еврей выскользнул из подсобки вместе с пацанами. Куцый закрыл за ними дверь и встал в углу, не зная, куда деть дубинку.

— Ты с ней на мусора похож, — подъебнул я. — Поставь к стене, сегодня у нее выходной.

Я налил коньяк в рюмки, кивнул Куцему на Шлемину:

— Угощайся.

Выпили молча, я закусил, он не стал.

— Сколько вы хотите с него?

— Он знает.

— Я у тебя спрашиваю.

— Мне не говорили, — помявшись, признался он.

— Где Деркача найти?

Куцый рассматривал потолок. Так, наверное, вел себя на допросах или у кума на беседах.

— Пацан, смотри на меня, с тобой вор говорит! — рявкнул я.

Он сразу обмяк и оставил потолок в покое.

— Где? — повторил я.

Он нехотя назвал адрес и спросил:

— Что ему передать?

— Что Абрам уехал заграницу, обрезав хуй по ягодицу. Я сам с ним потолкую. А ты с корешами здесь посидишь, — сказал я и позвал: — Шлема!

Жид подслушивал под дверью — влетел сразу.

— Корми-пои пацанов, пока я не вернусь.

Шлема помахал бармену, а когда Куцый ушел к корешам, сидевшим в дальнем углу, заскулил, даже не убрав с носатого еблища радостную улыбку, что сейчас бить не будут:

— Грабишь меня! И так не дают подняться, щипают со всех сторон: милиции дай, врачам дай, пожарнику дай…

— Я не граблю, мне ворованного хватает, — произнес я и пошел к своей тачке, которую подогнал к двери мужичок из шиномонтажа.

Деркач обитал в большом двухэтажном особняке. Темно-красный двухметровый забор надежно укрывал жильцов от любопытных взглядов. Я снял с пальца золотой перстень, открыв татуировку, кинул его в бардачок и вылез из машины.

В широких воротах была дверь с хитроумной защелкой, я не сразу с ней справился. Пока возился, по ту сторону ворот рвал глотку пес. Он оказался внушительных размеров и лохматый, наверное, выблядок кавказской овчарки. Не пес, а кошмар домушника. Толстенная цепь, рассчитанная на быка, была такой длины, чтобы собачья пасть самую малость не доставала до человека, который перебирается от ворот к дому раком, боком и с прискоком по цементной дорожке, огражденной с другой стороны низеньким штакетником.

— Тихо, лохматый! — увещевал я пса. — Ничего я тебе не принес. Не маленький и хуй пососешь.

Из дома выскочил, теряя черные галоши с босых ног, брюхастый плешивый мужик с кротиными, подслеповатыми глазками. Старые синие штаны от спецовки были на коленях в земле. Если бы он прибежал с огорода, я бы решил, что по грядкам ползал.

— Псину убери, — упредил я его упреки.

— Подождал бы! Чего дразнить-то?! — пробурчал он и схватил собаку за ошейник двумя руками, но не оттаскивал ее от меня, а приготовился спустить с цепи. — Чего надо?

— С Деркачом потолковать.

— Не знаю такого, — сказал он, щуря подслеповатые глаза.

Я бы поверил ему, но уж больно на барыгу похож.

— Зато я знаю, — сказал я и пошел к дому.

Барыга подержался за ошейник, но так и не решился расстегнуть его.

— Тихо, Пират! — зло прикрикнул он, когда я дошел до крыльца, и шлепнул пса по крупу.

После сеней шла просторная горница, выстеленная дорожками, в которой за столом сидели трое, все каленые: один постарше, лет под сорок, с такой же плешью и кротиным взглядом, как у мужичка (сын или младший брат?) и два моих ровесника, судя по тупым рожам — бойцы-бакланы. Перед ними стояли две бутылки водки, закуска и четыре стакана. Четвертым собутыльником был, наверное, барыга. Справа от меня — дверь в другую комнату. Там было тихо.

— Привет! — поздоровался я.

— Здоров, коль не шутишь! — произнес старший, скорее всего, Деркач. — Кто такой, что надо?

— Потолковать.

Деркач кивнул бойцам и они подошли ко мне.

— Одержись, — предложил один, обладатель царского орешка — фиксы из платины.

Я поднял руки, давая обыскать. Шмонали сноровисто, наблатыкались у мусоров. Фиксатый даже за хуй помацал.

— Можешь подергать, — предложил я.

Он замахнулся — и тут же получил в пасть. Второго я скопытил следующим ударом и снова прорезал в дыню фиксатому. Удар получился славный: фиксатый спиной открыл дверь в соседнюю комнату и растянулся там на полу. «Пиздец, — сказал отец, — пойдет на холодец».

Деркач как сидел, так и остался сидеть, только нож придвинул поближе к руке. Хороший признак. Не люблю истериков, на серьезные дела не годятся. Я сел на стул напротив него и положил руки на стол, чтобы он видел, что пустые, и татуировку. Наколка — это, конечно, хуйня, мусора такую за пять минут нарисуют подсадному. Дальше я собирался представиться, ответить на вопросы, по которым ясно было бы, что я именно тот, за кого выдаю себя, и уже потом перейти к разговору. Еще правильнее было бы прийти сюда с авторитетным общим знакомым, который бы представил меня. Но все-таки малина — не светский салон да и вор должен быть с красивыми жестами типа: дал обшманать себя, а потом отпиздил.

Послышались шаги — кто-то спускался бегом по лестнице в соседнюю комнату, человека два, не меньше. Я сделал паузу, чтобы посмотреть, как поведет себя Деркач. Он сидел спокойно, один глаз щурил на меня, другой — на дверь в соседнюю комнату и вертел между руками стакан, будто хотел стереть грани.

Влетели двое с заспанными мордами, а за ними ввалился, пошатываясь, фиксатый. Одного из вновьприбывших я знал. Кличка у него была Фарисей. Никто из зеков, кроме меня, понятия не имел, что значит это слово, но все считали, что оно подходит блатному, ебанувшемуся на книгах. Сначала его звали Скальпелем. То ли за то, что был длинным, худым и с узкой головой, то ли за любовь к этому режущему инструменту. На зоне он воспылал любовью к книгам, перечитал все, что сумел достать. Братва решила, что он хочет объявить себя Наполеоном и свалить на дурочку. Не объявил, дотянул срок с нами. Подозреваю, что только на зоне, по третьей ходке, он научился читать, а детские болезни тяжело переносятся взрослыми.

— Барин! Сколько лет, сколько зим! — радостно заорал Фарисей и полез брататься. — А я-то думаю, кто завалил Лося?!

— Как сам?

— Как Лева, а Лева живет нехуево! — сообщил он. Начитавшись книжек, Фарисей полюбил говорить рифмами.

— Спутники не вырезал?

За полгода до освобождения он закатал в хуй четыре спутника. Операция прошла успешно, но хуй, обидевшись, долго не хотел вставать. Зато как висел! Складывалось впечатление, что у Фарисея две мошонки, только одна с четырьмя яйцами. Однажды вечером он заревел на весь барак:

— Встал!

Зрелище было впечатляющим. Залупа терялась между спутниками, казалась лишней.

— Ведите пидора!

Ему, весело смеясь, привели Дюймовочку — малорослого петушка с девичьей мордочкой. Он был так похож на травести, что ебать его — самое правильное дело. Поэтому и пользовался особым спросом среди зеков. Разъебали его так, что геморроидальные узлы на полметра вывалились из очка, пришлось обрезать в живодерне. Дюймовочка вернулся оттуда только сегодня утром. Но кого ебет чужое горе?!

— Не надо, не зажило еще! — хныкал Дюймовочка. — Доктор сказал, чтоб полмесяца, хотя бы неделю…

Увидев хуй Фарисея, он побледнел, как обвафленный.

— Я лучше отсосу, по высшему классу, тебе понравится, — попытался увильнуть Дюймовочка.

— В позу! — рявкнул Фарисей. Было видно, что торопится, боится, как бы хуй не упал.

Дюймовочке дали по организму и засунули головой под нары, в позу «обезьянка на водопое». Костлявая жопа была в два раза уже хуя и подергивалась — очко играло. Большого хуя нечего бояться — очко имеет свойство расширяться.

Фарисей засадил с разгона. Хуй в серево — какое дерево?! Рев Дюймовочки слышали даже в ментовском поселке. На следующий день пидора снова отправили на живодерню, а Фарисей с невинным видом говорил всем и каждому:

— Столько кровищи! Не знал, что он целка!

На мой вопрос Фарисей раскинул пальцы веером и поехал с наигранной обидой:

— Да ты чо?! Тот пан в Польше, у кого хуй больше!

— Что там ваша Польша?! У нашей Катьки пизда больше, — подъебнул я.

— Во-во! — продолжил Фарисей. — Недавно притащили прошмандовку, поставили раком посреди комнаты, ебем по очереди. Я как запердолил ей, а она как заорет: «Если я блядь, меня ногой можно ебать?!»

Дурку эту он, видимо, не впервой рассказывал, потому что, кроме моей вежливости, никто не улыбнулся.

— Ну, давай за встречу, — предложил он, садясь за стол и разливая водку.

Деркач теперь смотрел на меня по-другому, значит, наслышан. И у Лося пропал драчливый пыл. Он помог встать своему корешу и оба сели за стол, но подальше от меня.

Появился барыга, подслушивавший под дверью, и принес еще стаканы и бутылку водки.

— Шибко ты на мусора похож, — как бы извиняясь, сказал он мне.

— Что есть, то есть! — произнес Фарисей и весело заржал. Смешно дураку, что хуй на боку.

Мы выпили, закусили квашеной капустой и вареной колбасой. Бедненько живут ребята.

— Позавчера помеловку подогнали от Мухача, — сообщил Фарисей.

Мухач был его корешем. Перед Новым годом всадил электрод в бочину козлу и заплыл по-новой.

— Где он сейчас?

— На Печоре у комиков. Чиркает, что кича локшовая, блатные масть не держат. Все брушат, вантажа нет и хвостом не бьют.

В переводе на нормальный русский это значит: увидишь своих, передай нашим, что на хуях пашем. Мы повспоминали о других общих знакомых, помянули загнувшихся.

— А ты каким ветром к нам? — встрепенулся вдруг Фарисей.

— Да вот услышал о Деркаче, дай, думаю, схожу познакомлюсь, — сказал я.

Ребята оказались толковые, посидели еще немного и свалили на второй этаж. Барыга пошел во двор, наверное, грядки перемерять.

Деркач вновь закрутил между руками стакан, стирая грани. Вопросов не задавал, ждал, что я скажу. Мое появление ничего хорошего ему не обещало. Все-таки я — вор и в кодле власть автоматом переходит ко мне.

— Твои пацаны наехали на Шлему, — сказал я.

— Он не сказал, что под тобой.

— Он и сам не знал.

Деркачу мой ответ не понравился. Свали я на жида, он бы мне уступил его без базаров и на этом бы разошлись. А получалось, что я буром пру. Вору такое разрешается, но не рекомендуется.

— Что ты хочешь? — спросил напрямую Деркач.

— Не лучше ли каждый месяц брать понемногу? — ответил я вопросом на вопрос. — Кооперативов в городе навалом, обложить всех посильной данью — хорошая капуста будет да и хлопот меньше.

— Завтра их закроют — и что?! — сказал Деркач. — Да и конкуренты есть, берут мало, почти всех под себя подмяли.

— Кто такие?

— Спортсмены. Мы пару раз с ними схлестнулись…

— Ну и?

Деркач поморщился. Хуй, пизда играли в поезда, хуй споткнулся, в пизду воткнулся.

— Скоро нам стволы подгонят и подмога приедет, тогда и потолкуем с ними.

— Кто приедет?

— Слон, Цыган и Вэка. Знаешь таких?

— С Вэкой мы однодельцами были на вторую ходку. Но ему еще год тянуть.

Наши с Вэкой пути давно не пересекались. На свободе мы гуляли в разное время, а гостили у разных хозяев. Он обычно дольше года не кантовался на одной зоне, сказывалась страсть к перемене мест. Передавали друг другу приветы, я как-то послал язушок в его поддержку.

— Горбачев скостил ему, — сообщил Деркач. — Обещали на днях подкатить.

— Пусть меня найдет через Шлему. А где спортсмены кучкуются?

— В спортзале «Тяжмашевском».

— Кто заправляет?

— Они его Сенсеем называют. Фамилия Анохин.

Интересная информация. Я не стал делиться с Деркачом своими догадками, сказал, что постараюсь наладить контакт со спортсменами.

— Ну да, мне говорили, — вспомнил он, — ты тоже каратист. Попробуй, может, и договоришься. Поделим город — всем хватит.

Его интересовало, с кем буду я, отниму ли у него власть над колдлой или сколочу свою?

— В твою кодлу я не полезу. Будете взносить в общак…

— Без проблем, — не дал мне договорить Деркач.

Тогда на этом пока и остановимся. Главное, что он начал сдавать позиции. Значит, при желании отвоюем и все остальное.

Я у мамки сын один

И живу, как господин:

В штанах белых, как мука,

Хуй стоит до потолка!

Пассажир, подкинутый мне Шлемой, оказался мужиком рисковым, приносил все, что я заказывал. Плату он обычно брал деньгами, но иногда просил пистолет-зажигалку, кастет или перстень с мордой черта. Массы проведали, что через меня можно все достать, и потянулись с заказами. Мне, блатному, западло было торговать, поэтому взвалил все на барыгу. Я перестал ходить на помойку, личный конь притаскивал мне мясо, масло и хлеб, а все остальное получал с воли. Я подкармливал блатных из своего отряда, в общак отстегивал щедро. Кое-кому это не нравилось, стучали куда только можно. Время от времени меня приглашали в кум-часть. Кум по кличке Грузчик — скользкий мудило с еблом хитровыебанного крестьянина, который был больше похож на воровского мужика, чем некоторые зеки, — всегда начинал разговор с погоды. Она была плохой, но могла улучшиться, если добивался своего. Меня Грузчик постоянно обвинял в барских замашках, с его легкой руки я и обзавелся кликухой Барин.

— Да, погодка сегодня не того, — произносил он и доставал из пачки папиросу. Разминал ее долго, чтобы я успел угостить сигаретой.

Я так и делал. На встречу с ним брал пачку болгарских — лучшее, что в то время можно было достать в тех краях. Приятно было щелкнуть мусора по носу.

Затянувшись со смаком несколько раз, кум продолжал:

— Недовольны тобой многие: не по чину живешь.

— Разве?!

— На воле ты, может, когда-то и был мажорным, а здесь — просто зек, не больше.

— Не то говоришь, начальник. Сам знаешь, зеки разные. Многие на воле живут хуже, чем кое-кто здесь. Были бы деньги и авторитет.

— Но ты же не вор…

— Вопрос времени.

— Не-ет! — уверенно мотал он головой. — Никогда тебе не быть в законе. Ты не ровня им, не простят такое.

— А забьем?

Спорить — любимое занятие зеков и, следовательно, пастухов. Грузчик не исключение, разве что бздиловатой породы конь, проиграть боится.

— Я бы забил, но ты к нам больше не попадешь. — Он хитровато щурился. — А было бы забавно посмотреть, как ты объявляешь себя сукой и начинаешь работать на меня.

— А мне было бы забавно посмотреть, как ты каждое утро приходишь ко мне с докладом и обращаешься по имени-отчеству.

Кум лыбится еще лукавее и как бы между прочим роняет:

— На зону наркота пришла. Говорят, на две косых, если не больше.

— Мало ли что говорят. Сам знаешь, начальник, сколько здесь дуркогонов. Запустят парашу, а потом сами в нее верят.

— Дыма без огня не бывает, — говорит Грузчик, выпуская клубы дыма от халявной сигареты.

— На две косых — это точно без огня. В чужой жопе хуй всегда толще.

На самом деле товара пришло на две с половиной, но это по ценам зоны, на воле втрое дешевле, от чего и будем плясать.

— Делиться надо, — указывает мне Грузчик.

Каждому указчику по два хуя за щеку! А найду, кто масть кумовская, за яйца повешу.

— Сколько?

— Три сотни.

— Больше одной этот груз не тянет.

— Мне тоже надо поделиться, — намекает кум на хозяина. Действительно ли он делится с начальником колонии или все под себя гребет — не знаю, но не удивлюсь любому из этих вариантов. — Две с половиной.

— Две, — отрезаю я.

Кум тяжело вздыхает, давит сигарету в пепельнице — раззявленной пасти тигра, зековской поделке, — тянется к моей пачке за новой.

— Погодка сегодня ничего, — произносит Грузчик, а закурив, спрашивает: — Когда принесешь?

Я забираю у него пачку, сдвигаю с нее целлофановую и бумажную обертки, открывая две свернутые сторублевки. Ебальник у Грузчика стал четыре на четыре: мог бы обшманать меня и получить эти бабки на халяву, во-первых; а во-вторых, как я точно угадал размер его жадности! Расскажу братве — неделю будут тащиться. Дойдет и до пастухов, постебутся над своим начальником. В следующий раз он даже в очко мне заглянет. И опять окажется на хую. Впрочем, на хуй — не на гвоздь.

— Говорят ты к медсестре подъезжаешь? — мстит кум. — Ничего тебе не обломится, баба строгая.

Какая барыня не будь, все равно ее ебуть! А неверящему Андропу — хуй в жопу.

— Муж у нее — не чета тебе, — продолжает Грузчик.

Муж у нее, действительно, видный. Обычно в геббельсы идут зачуханные образины, а этот даже слишком красив для замполита. Зато внутри — серая мышка, ведь внешность жены — нутро мужа. Она потому и строгая была, что не верила в себя, хотя за такого красавца замуж выскочила, и потому, что страдала хроническим недоебом.

Ни ей, ни мне лишний шум были ни к чему. Зона только затихла после разборки мусоров между собой. Вздумалось жене зама по охранным делам, вкалывавшей бухгалтером на рабочей зоне, влюбиться в зека. Роман получился — на зависть Шекспиру. Нет бы им ебаться потихоньку, пока у него срок не кончится (полтора года оставалось). Пизда — не лужа, хватило б и на мужа. Так нет, бухгалтерша полезла в залупу, всей зоне объявила о своей любви. Что с дуры возьмешь, кроме анализов?! Хотя подозреваю, что шум она подняла, чтобы самой поверить в любовь, ведь на воле на нее никто внимания не обращал. Да и не работают на зоне нормальные бабы, не их это дело. Помню, на малолетке была учительница по биологии, красивая шмара, пацаны ее Актрисой величали. Она ведет урок, а они все сорок пять минут ебут вприглядку — хуи дрочат. Демонстративно, хвастаясь перед ней, у кого длинней и толще, кто сколько раз кончит. Между партами не пройдешь, утонешь. Ей нравилось, пацаны утверждали, что прямо тащилась и, наверное, кончала с каждым. Но у той хватало ума не рассказывать мужу. А бухгалтерша на развод подала. В итоге пастухи перессорились с конвоем, принялись шмонать друг друга, перекрыли кислород на зону. Я правда, не бедствовал, медсестра Валя выручала. У нее ведь все — спиртик, колеса — прямо на зоне было. Пожив месяц на одну зарплату, мусора опомнились и помирились. Джульетту погнали с работы, а Ромео отправили на самую даль дальняка катать баланы. Там за полтора года он из-за цинги выплюнет последние зубы. Вернется с отмороженным хуем, посмотрит на нее, сравнит с другими бабами, которых на воле завались, и останутся от их любви одни воспоминания. Был период, когда медсестра завидовала ей, вынашивала в бестолковой голове мыслишку: а может и мне?! А тебе хуем по губе!

Сначала мы с Валей не пересекались. Чего мне к ней идти?! Здоровья — дохуя и больше, работы — хуй да нихуя, даже на рабочую зону перестал ходить, отмазывался бабками. Это шлоебень всякая глотала вилки-ложки, чтобы попасть на живодерню, отдохнуть от зоны. Некоторые чмуры закатают в хлебный шарик согнутую стальную пластинку (хлеб такой глевкий, что через пятнадцать минут засыхает в камень) и глотают. В желудке хлеб размокает, пластинка выстреливает — получи прободение. Таких оперируют без наркоза.

Однажды ранней весной разминался я возле керосинки. Там был деревянный столб, на котором я отрабатывал удары. За два дня на темном, почти черном дереве появилось светлое углубление. Кореша шутили, что до конца срока я посшибаю все столбы на зоне. Занимался как обычно — голый по пояс и босой. Снег уже дотаивал, махну ногой — комки грязи во все стороны летят. Мимо пролегала асфальтовая дорожка на помойку.

Валя шла снимать пробу обеда. Мое обнаженное тело заворожило ее. Импульс желания был настолько мощным, что чуть не сбил меня с ног. Я сделал вид, что не догнал, но переместился поближе к дорожке. Медсестра приближалась ко мне с опущенными глазами, однако все еще видела мое тело, играющие мышцы. Она мысленно целовала его, слизывала капельки пота, представляла, как хрустнут ее косточки в моих объятиях. Я слизнул кровь с разбитого запястья. Она казалась необычно алой. Наверное, из-за солнца, проглянувшего между серыми, холодными тучами. Когда Валя, скользя по асфальту налитыми страстью глазами, приблизилась ко мне, я спросил:

— У тебя йода нет?

— Что?

— Йод, — повторил я и показал разбитую руку.

Она посмотрела на руку, потом — мне в глаза и сразу потупилась.

— Есть, но там… — махнула в сторону керосинки.

Она смотрела на низ моего живота, на хуй, который видела через штаны. Мысленно она обхватила его рукой и как бы стянула медленно рот с красной, набрякшей залупы. Именно стянула, первой части — заглатывания — как бы не было. Поэтому залупа и представилась ей намного шире рта.

Отсасывание — первая сексуальная мечта, которая приходит бабам в голову, когда сталкиваются с понравившимся мужчиной. Даже если ни разу в жизни не делали этого. И уверенны, что мужики не догоняют. Не все, но догоняют. Чувственная интуиция присуща всем, просто у баб она лучше развита в виду отсутствия мозгов. Да и жизнь у них блядская, все время приходится под кого-нибудь подстраиваться. Едешь в автобусе-троллейбусе, раздеваешь мысленно симпатичную бабенку, развлекаешься с ней, как хочешь, — и она ловит кайф с тобой, хотя виду не подает. Главное — мыслить образно, яркими картинками. Бабы паразитируют на мужике во всем, в том числе и на его фантазиях и чувствах. Страшно тебе — и она испугалась, тошно стало — и она рыгать приготовилась, поебаться захотел — и у нее из пизды закапало. Но на словах и на деле может поступать прямо противоположно, потому что в сексе проигрывает тот, кто начинает и кончает.

Я мысленно прижал медсестру к своему горячему и мускулистому телу и поцеловал в губы. Именно в губы, потому что эти дуры считают, что туда целуют только любимую. Получается, что иногда я влюблялся по несколько раз на день. Валя легонько подалась вперед тазом, как бы подчиняясь моим рукам.

— Давай вернемся? — предложил я.

— Мне надо… обед скоро… — пролепетала она, пряча налитые похотью глаза.

— Ну, ладно, пусть течет, — сказал я и медленно слизал солоноватую кровь с холодной руки.

И Валя как бы приложилась язычком к ранке и совсем обмякла.

— Пойдем, — выдохнула она и зашагала назад, в керосинку.

Белый халат на ней был туго перепоясанным, отчего жопа казалась шире и круче. Ягодицы покачивались и как бы подпрыгивали. Никакой пидор, при всем желании, не способен на такое. И запах бабы — густой, пьянящий, который тянулся за ней, словно вторая тень, — как я по нему соскучился!

В теплом кабинете, пропахшем спиртом и валерьянкой, она подошла к большому стеклянному шкафу, открыла скрипучую дверцу и зашарила рукой по полке с пузырьками. Уверен, что ничего не видела. Шея ее напряглась, будто я тянул сзади за волосы, а она сопротивлялась. За что тянуть — за тоненькую прядку, выбившуюся из-под белой шапочки?!

Я сильно рисковал, потому что лепилы на особом положении. Пожалуйся она, зеки опустили бы, а мусора подкинули хорошим пиздюлей и надолго закрыли в бур. Подойдя к Вале сзади, я положил руки ей на плечи и нежно, как неизбалованный любовник, поцеловал в шею. Валя всхлипнула, уронила пузырек, который наполнил кабинет острым запахом аниса. Дальше все было настолько быстро, что я удивился, как остались целы пуговицы на халате. Наверное, расстегнула их, пока шла к кабинету, или когда рылась в шкафу. Запомнилась ее просьба, перед тем, как кончила:

— Подожди, подожди, еще чуть-чуть!.. — Она вцепилась двумя руками в мою шею, в короткие волосы.

Я не сразу врубился, чего надо ждать. Ебу себе с азартом, даю стране угля, хоть мелкого, но дохуя. Потом узнал, что именно этого она и хотела — чтобы не кончил так же быстро, как ее муж. Коленки, правда, все время соскальзывали с полиэтиленовой клеенки, застеленной на кушетке, где мы еблись. Валя сунула себе в рот руку, закусила ее и взвыла, кончая. А потом лежала трупом минут пятнадцать. Я подождал, пока очухается, и выебал еще раз. Получилось, как в песне: ебет, ебет, отскочит, об камень хуй поточит, газетку почитает и снова начинает.

Я должен был приходить к ней чуть ли не каждый день. Якобы для лечения грибка на ногах и радикулита. Она мне мазала пальцы какой-то розовой хуйней и кормила. Приходи, Маруся, с гусем, поебемся и закусим. Пока я ел, подпирала щеку кулачком и пожирала меня влюбленными глазами, рассказывая что-нибудь:

— Вчера кормлю своего и по голове погладила: растут рога или нет?

— Ну и?

— Пока не заметно! — сообщила она с шальной улыбкой. — Ты знаешь, я боялась изменить ему, думала, как потом в глаза буду смотреть? Все оказалось так просто!

— Думаешь, он не догадывается?

Спросил не случайно. Геббельс на днях зашел в барак, якобы с обычной проверкой, но когда посмотрел на меня… Это была не злость или ревность, а чувство вины, будто он ебет мою жену, а не наоборот.

— Догадывается.

— И что?

— Боится, что брошу.

Нормального мужчины не хватит на бабу с таким же темпераментом. В медовый месяц удовлетворяет на две трети, может, чуть больше, а потом даже самая раскрасавица приедается и он будет еле дотягивать до половины. Баба виду не подаст, потому что принято, что они ебаться хотят меньше мужиков. На самом деле все наоборот. Поэтому надо удовлетворять ее хотя бы на половину, остальное она выплеснет на детей или других родственников, подруг, собаку, кошку или в телевизор — найдет куда. Но половину отдай, иначе всем недополученным выебет тебе мозги. Лучше, конечно, переебывать, тогда она будет чувствовать себя виноватой и примется всячески угождать. Геббельс с трудом набирал на треть. А что хуем не доебешь, яйцами не достучишь.

В двадцать лет у дяди Глеба

Поднимался хуй до неба.

Да и после сорока

Достает до потолка!

Мне еще нет сорока, к тридцати подбираюсь, а выгляжу не больше, чем на двадцать пять. Это с тремя-то ходками за плечами! И все благодаря спорту. Час-два в день позанимался — и способен хуем горы своротить. Я достал свое старое кимоно, заставил Иру постирать, чтобы избавилось от затхлого запаха. Не надевал его с тех пор, как ощутил себя достаточно сильным и перестал нуждаться в отпугивающем одеянии. Оно пожелтело и посерело, особенно на локтях и коленях. Ткань все такая же плотная, кажется надежной защитой от любого удара.

Я подежурил днем у спортзала, посмотрел, кто там занимается. Тренировал, как я предполагал, Андрей Анохин. Он уезжал из Толстожопинска: мусора достали. Отменили запрет на каратэ — вернулся.

Я спросил у тройки пацанят, шедших с тренировки:

— Каратэ занимаетесь?

— Да! — гордо ответили они.

— А взрослые когда?

— В семь, — ответил один.

— Нет, в девять, — ответил другой.

— В девять — это свои, — вмешался третий, — а тебе на семь.

Нет, малыш, мне как раз на девять. Я справился с желанием прямо сейчас зайти к Андрею, поехал домой, чтобы вернуться вечером с кимоно.

В раздевалке стояла обычная козлиная вонь. Три десятка парней в возрасте от двадцати и до тридцати пяти, задевая друг друга локтями, раздевались у деревянных шкафчиков без замков. Маленькое помещение прямо переполняло радостное состояние предвкушения победы. Когда-то и я приходил на тренировки с таким чувством. Увидев меня, ребята сразу замолчали. Настороженно, однако без страха, уставились на меня.

— Ты не ошибся? — спросили меня. — Сейчас тренировка не для всех.

— Не ошибся, — сказал я. — Какой ящик можно занять?

— Вон те, — ответил мне парень с разгильдяйской физиономией и показал на крайние два, без дверец.

Я не стал качать права, изобразил истинного каратэиста, который выше мелочных подъебок. Я достал из сумки кимоно, положил на скамейку у ближнего разъебанного ящика. У всех на виду стянул с пальца голдяк, кинул в карман брюк и принялся раздеваться. Цвет кимоно, набитые кентусы, мускулатура и наколки на коленях произвели впечатление на пацанов, выдули из них подъебистость. Правильно, роги в землю, быки, на лбу у вас наколото «пиздячить», а на жопе — «до охуения». Это вам не шоблой гонять приблатненных, со мной придется разговаривать по-другому.

В зал я вошел ровно в девять, минута в минуту. Все уже стояли по росту в линию у стены. Анохин — в центре зала. Ему сообщили обо мне, ощущалась напряженка. Видать, ждали ответный удар от Деркача. Решили, что я парламентер или тайный агент. Я подошел к Андрею и, как много лет назад, сложил руки у груди, наклонил голову и сказал:

— Разреши, Сенсей.

Я попытался сдержать улыбку, но губы сами расползлись, как пизда коровья.

— Чи-жик! — выдавил удивленный Андрей Анохин и заулыбался радостней меня. — Чижик-пыжик! — повторил он уверенно и громко и кинулся обниматься.

Ебическая сила, как я был рад встретиться с ним! Такое впечатление, что мне опять тринадцать.

— Заматерел, бродяга! — сообщил он, отпустив меня и рассмотрев повнимательней. — Встретил бы на улице, не узнал!

— А ты не изменился.

Словно в подтверждение моих слов, Андрей, заметив опоздавшего, глянул на часы и приговорил:

— Три удара!

Тут же спаринг-парнер выбрал в куче рваной обуви кед побольше, размера пятидесятого, и звонко отшлепал три раза по заднице опоздавшего. Все было как много лет назад.

— Сейчас дам задание ребятам и пойдем в тренерскую, — предложил он.

— А я думал поработать с тобой в спаринге. Или слабо?!

— Ну, Чижик, держись! — пригрозил он. — Давай в строй.

Я встал первым, хотя два человека были длиннее. Андрей хлопнул в ладони, эхо стукнулось о стены и большие окна, завешанные старыми волейбольными сетками, — и мы побежали. Темп задавал я. Минут через пятнадцать кое-кто начал сдавать. В общем, к концу разминки вогнал я их в мыло.

В спаринге работал с Андреем. Давненько я не махался с сильным противником. Незаметно тренировка переросла в поединок. За те годы, что мы не виделись, я позанимался у многих мастеров, поработал кулаками во многих подпольных секциях. Да и на зоне попадались породистые бакланы, было у кого перенимать опыт. Анохин тоже не стоял на месте, особенно хорош был в ближнем бою. Но не хватало ему полета, слишком зажат был в рамки правил. Вскоре он понял, что не осилит меня. В залупу не полез.

— Молодец, — сказал он, обняв меня.

От него несло знакомым запахом пота, и мне вспомнилось, как я когда-то мечтал победить учителя. Теперь придется обзаводиться новой мечтой. Живу — значит, мечтаю.

Андрей повернулся к ученикам и торжественно произнес, показав на меня:

— Он ничего не умел, когда пришел ко мне в секцию, но очень хотел овладеть каратэ — и обогнал учителя.

Молодец, сумел из проигрыша сделать нравоучительный пример. Многие из его учеников, мечтающие достичь хотя бы его уровня, теперь будут знать, что такое возможно.

После тренировки мы гурьбой повалили в кооперативный бар, куда всех пригласил хозяин, ученик Андрея, малый лет тридцати. О таких говорят: крученый, но не наебет, а наебет, так по мелочи, а не по мелочи, все равно человек хороший. Такие умудряются и рыбку съесть и на хуй не сесть. Посетители рассосались без особого приглашения, и хозяин закрыл входную дверь в бар. Он выставил всем по чашке кофе, стакану сока и пирожному. Это намного меньше, чем абиссинский налог тому же Деркачу.

— Заматерел, — повторил Андрей с гордостью, будто хвалил родного брата.

— Ты никак женился?! — спросил я, заметив на пальце обручалку, которой во время тренировки не было. Сколько помню Андрея, он никогда не умел обращаться с бабами. Ему пизду хоть на нос вешай. Даже Танька Беззубая не смогла совратить его, несмотря на Вэкины угрозы выбить у нее последние зубы. — Кто такая?

— Да ты ее не знаешь, — заалел он ушами и щеками, — в Узбекистане, когда ушу занимался…

Ну, ясно, женили пацана по местным обычаям, позабыв спросить у него согласия. Но, как понимаю, он не слишком опечален.

— Главное, чтоб тебе нравилась, — говорю я.

— Нравится, — сказал Андрей и решил разобраться со вторым щепетильным вопросом: — Ребята видели тебя с деркачевскими. Я тебе верю, но…

Я молчал, с улыбкой ждал, как он вывернется из щекотливой ситуации. И ребята за соседними столиками перестали болтать. Места в баре — не развернешься, хочешь услышать — услышишь.

— На моего знакомого наехали, разбирался.

— На кого?

— На Шлему, хозяина «Светланы».

— Предлагали мы ему охрану, пожадничал. Вот и нашелся на крученую жопу хуй с резьбой.

— А на хуй с резьбой — жопа с закоулками. Теперь я буду его «охранять», — сказал я со смешком. — Кстати, сколько вы берете за это?

— Как положено — десять процентов от прибыли.

Оказывается, уже имеются правила, а я даже не знал, что игра началась.

— Не мешало бы вам помириться с Деркачом. А еще лучше — объединиться.

— Не смеши пизду, она и так смешная! У меня дисциплина, а у него… Вор — он и есть вор.

— Он — блатной. Вор — я.

— Какой ты вор! — шутливо сказал Андрей. — Поиграешься, пока не надоест, и бросишь. Чем скорее, тем лучше.

— Я действительно вор в законе. А эту игру просто так не бросают, сам знаешь.

— Даже в этом ты первый. В батю весь, — гордо произнес Анохин.

— Насчет бати — это точно. Он собирался быть первым в Толстожопинске. Не успел. Теперь у меня такая мысль появилась.

— Тебе нужна моя помощь? — опередил меня Андрей. — Помогу.

— Не совсем помощь. Я хочу, чтобы вы помирились с Деркачом. Он в общих чертах не возражает работать на меня. Тем более, к нему скоро Вэка пристанет и, думаю, заберет власть.

— И Вэка здесь?! — радостно удивился Андрей.

— Недавно откинулся, скоро будет.

— Да, интересные пиздарики-чубчики, — сказал задумчиво Анохин.

Один из его ребят, тот самый с разгильдяйской физиономией, который сосватал мне раздолбанный ящик, подсел к нам и спросил:

— Ты ведь Студент?

— Когда-то был, — ответил я, не поняв, имеет ли он в виду мою бывшую кличку или образование.

— Не помнишь Снегиря? В одной камере кантовались, ты еще для нас речугу сочинил, условно отделались.

Ну, конечно, видел я раньше эту морду!

— С тобой подельник был Слива.

— Точно!

— Где он?

— Погиб. В Афгане, — сказал Снегирь и сразу ушел от неприятной темы: — Помнишь, как ты нас на прогулках заставлял заниматься?

— Помню.

— Когда нас освободили, мы сразу к Сенсею пошли. Потом сами в подвале. Если б не каратэ, если б не ты, Студент, и я бы из Афгана не вернулся, — рассказал он.

— Я теперь не Студент, а Барин.

— Ты им всегда был, — изрек Андрей Анохин и сообщил Снегирю: — Предлагает объединиться с Деркачом.

— Да ты чо?! Чтоб какой-то Деркач указывал мне?!.. — Снегирь чуть не захлебнулся собственным возмущением.

— Никто никому не будет указывать. Вы будете свой хуй дрочить, он — свой, а я — масть держать, чтобы не путали, где чей.

— Думаешь, Деркач тебя послушает?! — язвительно поинтересовался Снегирь.

— Куда он денется?! Он всего лишь стремящийся и не махновец, а я — вор в законе. Не говоря уже про все остальное.

Известие произвело на Снегиря впечатление, даже приосанился, будто в строю перед генералом. Любят на Руси титулы. Будь ты хоть пидором в гондоне, все равно зауважают: ну, так ведь в гондоне, не всякий способен!

— Тогда другой разговор, — сказал Снегирь. — С тобой и нам легче будет.

Думаю, он высказал мнение всей группы. Дела они заворачивают темноватые, следовательно, и заправлять должен авторитет уголовный: так спокойнее. Что ж, и со второй задачей я справился. Теперь у меня есть два отряда: один способен на любое преступление и не боится мусоров, а второй дисциплинирован и силен физически. Пока они не объединились, — а я уверен, что это никогда не случится, — пока будут побаиваться друг друга, власть над ними будет за мной.

Последние годы я старался держаться подальше от стада, предпочитал жить сам по себе. Теперь догадался, что фортуна подсовывает ручку на своем колесе, уцепившись за которую, можно подняться на самый верх. Но для этого нужна мощная бригада. Коммунисты, конечно, молодцы, сумели создать государство, где быдло, объявленное гегемоном, под эту марку стриглось и шло под нож с радостью, но сделали типичную ошибку — захотели власть и награбленное передать своим детям, сделали слишком узким сито для ретивых парней снизу. На детях природа отдохнула, а парни расшатали сетку сита, прорвали дыры и полезли наверх, начали грабить награбленное. Пришел и мой черед хапануть по-крупному. И чем быстрее это сделаю, тем лучше: в большой семье еблом не щелкают.

Как на острове Бояне

Мужики дрались хуями.

До того они хлестались,

Только яйца и остались!

Как это ни странно, но если бы не зона, я бы давно забросил каратэ. В тренера, как Андрей, я бы не пошел, замахнулся б на большее. Работа, семья засосали бы, отодвинули спорт сначала на второй план, а потом на сто второй. На зоне же делать было нечего, целыми днями шлифовал каты.

А по ночам выл потихоньку. Зеки — народ азартный. Уверен, что все азартные игры изобрели они. На иного смотришь — отмандячил смену у станка, еле ноги передвигает, а возьмет в руки колотушки — задергался, словно на хуй натянули. Некоторые на нем и оказывались, проигравшись вдрызг. На собственное очко редко кто играет (о пидорах речи нет), а за неуплату долгов — такое случается. Смотришь, был уважаемый человек и вдруг — заигранный, пытается на больничку свалить или на мусоров кидается, чтобы загаситься — оттянуть расправу, перекантовавшись в буре. Выйдет оттуда, а ему прикинут хуй к носу — какая бородавка получается?!

Губан давно под меня землю рыл. Губ у него почти не было, в уголках сохранились, остальное вынесли в драках вместе с зубами. Любил он попиздиться и, по его словам, один на один никто, кроме меня, его не побеждал. Может быть. Махался он здорово, а болевой порог почти на нуле, молотишь, как по дереву. Иногда мне казалось, что вырубается он от усталости: надоело дергаться под моими ударами и упал. Схлестнулись мы с ним через пару дней, после моего появления на зоне. Объявил я ему выговор с занесением в грудную клетку. Через пару дней он опять попросил. Я повторил. На шестой или седьмой раз отделал так, что стал Губан похож на трехблядское страхопиздище. На этом он успокоился, хотя и дальше считал себя первым, а меня — чуть первее. Пытался он и в карты меня сделать — и однажды ему повезло.

У меня катушка была на размотке, дней десять оставалось. Может, предчувствие воли, может, просто день был невезучий, может, и то, и другое, и пятое-десятое в придачу. В общем, сел я покакать, а насрал такую кучу! Заплыл в овес я здорово, остановился на семи штуках. Я посмотрел в его красные глаза, охуевшие от усталости и табачного дыма, которым чадила козья ножка, свернутая из газеты и набитая, по моему мнению, куриным говном, и понял, что Губан ничего не соображает, ему прет фарт, как случается раз в жизни, когда впервые садишься за карты. Играть с ним дальше — истинное коноебленье. На рабочей зоне у нас жила старая кобыла. Раньше она была при деле, а теперь — на заслуженном отдыхе. Зеки разъебали ее еще в бытность жеребенком и она каждое утро подходила к цеху и ржала, пока кто-нибудь не вдует. Чаще других это делал Губан. А мы скотину не ебем. Но умная мысля приходит опосля.

— Остановились, — сказал я, отодвигая от себя стиры.

— Расчет, — кривя в улыбке остатки губ, потребовал он и сразу отодвинулся, опасаясь, как бы я не всадил ему пику в брюхо. Бились мы в каптерке без свидетелей, кто останется живым, тот и расскажет, каким пидором оказался покойник. Громко и с нервными нотками Губан позвал: — Золик!

— Послезавтра получишь пять. Или все, но через месяц.

— Завтра все, — попытался он выебнуться.

— Послезавтра пять и пассажира, — добавил я.

Губан прикинул, что лучше хуй в руке, чем пизда на горизонте.

— Согласен, — сказал он и ломанулся навстречу майданщику Золику.

— Кто выиграл? — спросил Золик, протирая заспанные глаза. Ему причиталась десятая часть выигрыша.

— Я! — радостно, что появился свидетель, объявил Губан. — Штука твоя!

Свидетель был еще тот, мать родную за трояк сдаст.

— И сколько? — спросил майданщик, не веря, что ему обломится целая штука.

— Го-го-го!.. — засмеялся Губан в ответ.

— Семь штук продул, — выложил я и зачем-то сделал путешествие в дореформенные времена: — Старыми деньгами — семьдесят, почти сто тысяч.

Золику запала в голову лишь последняя цифра. Он уже видел меня с замоченными рогами, а Губана мертвым.

Насчет меня он ошибся. Я дал команду пассажиру и он принес мои пять штук, которые я заранее отправил на волю. Потом передал пассажира Губану. Была еще Валя, так что жизнь моя хуже не стала.

Вся зона знала, что я продул двести тысяч, но договорился выплатить сто. Никто не понимал, почему я не только живой, но все еще блатной. За день до выхода я устроил варнат — пьянку для приближенных, угощал спиртуганом и чифирем. Я что-то балаболил о смысле жизни. И тут меня перебили.

— Как рассчитываться будешь? — спросил Беккер — истинный белобрысый ариец чисто русского воспитания и распиздяйства.

— С кем? — прикинулся я недогоняющим.

Беккер показал на Губана, который пользовался халявой, несмотря на четыре штуки в кармане. Сидел с нами и Золик, получивший свою долю.

— Губан, я тебе что-то должен?

— Нет, — ответил он, не подозревая, что подписал себе смертный приговор.

Шум по лесу прокатил — комар хуем дуб свалил. А выиграл сто штук — поделись с братвой. Губан пробовал доказать, что выиграл всего пять, но ему никто не верил. Во-первых, сам раньше ни то, чтобы подтверждал, но и не отрицал, тешила самолюбие такая цифра; во-вторых, единственный свидетель, Золик, распустивший парашу о ста косых, не захотел отвечать за гнилой базар, наоборот, пожаловался, что ему обломилось всего одна вместо положенных десяти. Я ничего не подтверждал и не отрицал:

— Сколько проиграл — это наши с ним дела.

Отсиженные я оставил на общак и поехал домой на тачке, подогнанной Шлемой. Из окон верхнего этажа барака видна дорога, и кое-кто из зеков провожал меня взглядом и прикидывал: раз проедешь на такси, целый месяц хуй соси.

Губан кормил-поил братву, пока не кончились четыре штуки.

Потом у него начались напряги. Он узнал слишком много — что на зоне лучше проиграть сто тысяч, чем выиграть. А от многия знания многия хуи в жопу… и пика под ребро. Умер Максим — и хуй с ним.

Шел я лесом, чащею,

Нашел пизду пропащую.

Это ж надо было где

Так запрятаться пизде?!

Еб твою три господа бога христофора колумба мать!

И сразу на душе стало легче. Культурная речь — она помогает. И вообще, мы матом не ругаемся, мы на ём разговариваем. Разозлился потому, что обидно быть бестолковым. Точнее, слишком привередливым на запахи. Чтоб у меня хуй на пятке вырос: как ссать, так разуваться!

Все началось с наводчика. Вызвонил он меня, забил стрелку в сквере. Сквер оказался на удивление зеленым, такое впечатление, будто лето уже заканчивается, а не собирается начаться. Псевдочехов смотрел на меня, щурясь. Чтобы солнце в глаз не било, надевай очки мудило.

— Чего звонил?

— Есть дело.

Седня он был не слишком разговорчив.

— Какое?

— Квартира бывшего председателя облисполкома.

— Яценко?

— Да.

— Голяк, я там был.

Он посмотрел на меня обиженно, как пидор на блядь.

— Не может быть! Он столько лет сидел на квартирах! Куда все девалось?!

— Хуй ночевал и гондон оставил. Или пропил, или в карты продул, или на баб расфинькал.

— Нет, не тот он человек! — продолжал Псевдочехов брызгать слюной. — Иначе бы не просидел так долго в своем кресле. И потом, кооператив он собирается открывать.

— Я тоже собираюсь, — ухмыльнулся я.

— Ну, как знаешь, — обиделся наводчик и поддел ногой свою сучку.

Она завизжала так, что залаяли все собаки в сквере.

На следующий день, когда я вернулся с тренировки, Иришкин не спала. Ей очень не нравилось, что я трогаю ее холодными руками за всякие теплые места. Теперь она к моему возвращению успевает приготовить завтрак и примарафетиться. Она греет мои руки, зажав между своими и целуя их, потом я ставлю ей дежурный пистон и идем хавать. Я не могу есть сразу, как проснусь, аппетит появляется часа через два. И не люблю горячую пищу, а только теплую. Сибиряки, сербающие крутой кипяток, для меня — образец дикости. И не только из-за сербанья.

За завтраком Ира сообщила кое-что, дополнившее информацию Псевдочехова:

— Петька собирается кооператив открывать. Ну, не он сам, а с отцом. Но говорит, что директором будет он. Секретаршу ищет. Красивую, длинноногую, умную…

— …и чтобы подгузники ему меняла, — вставляю я.

Ира смеется, а я думаю: ни хуя себе струя! Если бы звонил один сынок, я бы не обратил внимания, пусть пиздоболит, но наводчик, выходит, действительно слышал от Яценко-старшего. Значит, капуста у них есть и немалая. Я доел и отошел к подоконнику, положил руки на радиатор. Холодный, не топят уже. И тут меня пробило: ебать мою ноздрю!

— Яценки сейчас дома?

— Старшие на даче, прячутся от соседей, — ответила Ира, откладывая недоеденный бутерброд. Она ест медленнее меня, но заканчивает вместе со мной, как и в ебле. — Чего прятаться?! Почти всех из нашего дома уволили. Теперь дом персональных пенсионеров!

Она ждет, как отреагирую на эту хохму.

— А Петька сегодня будет в кабаке?

— Нет. Суббота — родительский день, — не без ехидства сообщила она.

— Как это?

— Едет к ним на дачу с ночевкой, чтобы мамочка полюбовалась, надавала советов и денег и наслушалась от него оскорблений.

— Значит, он вернется завтра?

— Может, и сегодня, но поздно.

— Позвони ему.

Она хмыкнула и пожала плечами, обозначив обиду на неверие ее словам, но набрала номер. Трубку повернула так, чтобы я слышал длинные гудки. Улыбка на лице — само подобострастие, ни намека на подъебку. Ну, что ж, сейчас проверим, насколько я дорог тебе.

— Одевайся, поедем к ним в гости.

— Их же… — начинает она, — …а зачем?

— Разве не знаешь?

Она ждала этого, боялась и желала. Если возьму на дело, в наших отношениях появится еще одна веревочка, даже цепь, которая прочнее многих других, если не всех вместе. Она задумалась, делая выбор. После долгой паузы спросила:

— А что мне одеть? Джинсы, наверно?

Так вот какой выбор ты делала!

— Одевайся, как обычно. По окнам и крышам лазить не будем, через дверь войдем.

— У меня перчаток нет, — заявила она.

— Зачем они тебе?

— Ну, эти… отпечатки пальцев, — ответила она, засмущавшись.

— Там и так твоих отпечатков валом, ты же бываешь у них. Это во-первых. А во-вторых, они не заявят.

— Почему?

— По качану. В первый раз не заявили, во второй и подавно не сделают.

Я нашел в кладовке разводной ключ, хотел взять пол-литровую банку с белилами, но вспомнил, что у Яценко радиатор цвета слоновой кости. Перебьемся без краски, на себя они заявлять не осмелятся.

В квартире Яценко все было так же, как и в прошлый мой визит. Такое впечатление, что я был у них вчера или позавчера. Я втянул носом воздух, ожидая почуять надвигающуюся бедность. Нет, здесь она не скоро поселится. Будет добыча, будет что отстегивать в Ялте направо-налево людям, блядям, матросам, хуесосам.

У Иры глаза, как у мартовской кошки, не воровать, а ебаться приперлась. Квартиру разглядывает, точно ни разу здесь не была. Руки, наверное, чешутся, готовы хватать все подряд.

— Все будем забирать? — спрашивает она с азартом.

— Нет. Мебель оставим хозяевам.

Ира на полном серьезе слушает меня.

— Только деньги, да?

— Да, — отвечаю я и иду через зал в родительскую спальню.

— Они там, в кабинете, — подсказывает Ира, не отставая от меня. Первый раз воровать — это еще и боязно.

— Эти оставим хозяевам на мелкие расходы, — говорю я и сажусь на корточки у радиатора.

Он громоздкий, из девяти секций. Справа две пробки, восьмигранные. Их не так давно выкручивали и подкрашивали. Я достаю разводной ключ, регулирую его под гайки.

— Зачем он тебе? — удивленно спрашивает Ира.

— Сейчас узнаешь.

Сокровища семейства Яценко были завернуты в целлофан и перевязаны на концах, как колбаски. Колбасок было пять. В трех — наша капуста, в одном — заморская, в последнем — царские червонцы. Сколько же их наштамповал император всея?! На своем воровском веку погрел я в руках пару сотен таких. А сколько их конфисковано, переплавлено? И все равно не переводятся, бродят от хозяина к хозяину, из тайника в тайник.

— Вот сволочи! — гневно произнесла Ирина. — А в долг не допросишься, все прибеднялись!

— Боялись привлечь внимание.

— И правда, Рокфеллер… — говорит она после некоторого раздумья.

— Кто?

— Петька. Говорил, что будет богатый, как Рокфеллер.

Сравнила хуй с пальцем! По совковым меркам его папаша был богат. И еще по меркам какой-нибудь Гвинеи-Биссау. Там бы он был важной птицей, ходил с золотым кольцом в ноздре.

Я закрутил гайки. Уверен, что это не единственный тайник. Должны быть на даче и в огородах бабулек, мамаш Петькиных родителей. Мне на первый раз хватит. Этого мало за неполный год отсидки, но есть смягчающее обстоятельство: подтолкнули меня на путь истинный. Я завернул добычу в газету и положил в хозяйский пакет украшенный чахоточной красоткой. Чем проще выглядит, тем меньше внимания привлекает.

— Пошли, — позвал я Иру.

Она стояла перед открытым шкафом и рассматривала шубы, лисью и седую норковую. В глазах было столько азарта, сколько у анархиста-беспредельщика при виде связанного мусора. Размер не ее, наверное, хочет их в клочья порвать. Дитя, али не разумеешь, яко вся сия внешняя блядь ничто же суть, но токмо прелесть, и тля, и погуба?!

— Оставь их. Я с ними светиться не собираюсь.

— Нет.

— Сваливаем! — потребовал я.

— Нет! — повторила она, тупо глядя на шубы. — Их тоже возьмем.

Если хочешь ты носить шапочку из зайца, полезай ко мне на хуй и царапай яйца. Все остальное пресекается на корню. Я закрыл шкаф, обхватил Иришку за талию и понес на выход. Она отбивалась так, будто от хуя оттаскивал. Подтолкнуть к воровству — не проблема, остановить — это да!

Мой миленок от тоски

Сломал хуем три доски —

Крепнет, крепнет год от года

Мощь советского народа!

Состояние, в котором я находился после второй ходки, можно охарактеризовать одним словом — похуизм. Зоны не боялся, а работать не собирался. Работа — не хуй, стояла, стоит и стоять будет. Я ее не трогал, не самый ебанутый. Куда не посмотришь, один рубит, а семеро в хуй трубят. И во всем остальном бардак полнейший, с зоной не сравнить, там порядка намного больше. На зоне даже мат — редкость. Каждый знает свое место и ведет себя соответственно, за слова отвечает.

Кореша снабдили меня адресами наводчиков. Я бомбанул несколько хат и поехал в Крым оттягиваться. Там я действительно отдыхал. Брал бабу белую да вина красного и ебал по-черному — пустился в блудную.

Кончился сезон и я поехал в гастроли по стране. В некоторых городах тормозился на день-два. Поставлю хату и дальше подамся. В других задерживался на недельку-две, если находил подпольную секцию каратэ, в которой было чему поучиться. У мусоров я проходил под прозвищем Книжник. За то, что прихватывал интересные книги. На одной хате была такая знатная библиотека, что я чуть не засыпался, еле успел унести ноги до прихода хозяев и ничего, кроме книг, не взял. А потом мне вдруг стало скучно. Зачем воровать, если и так башлей больше, чем мне надо?! Пил я в меру, проигрывать в карты не умел, редко получалось, бабы сами на хуй прыгали — на что еще тратить?! Но я-таки нашел — подсел на иглу.

Дурь я и раньше шмалил, а кололся всего раз на зоне. Решил попробовать. Разочаровался, потому что ожидал большего. А тут заскочил в Толстожопинск, заглянул к Чичерину. Он угостил колесами, потом предложил уколоться за компанию — и покатились яйца с горки, а хозяин под гор у . Не скажу, чтоб кайф был супер, но жизнь становится намного проще. Ходишь себе, почесываешься, и так тебе все по облому, так полон самим собой, легкостью собственного бытия, что лучше не придумаешь. Но хорошо — это хорошо, а слишком хорошо — это уже хуево. К этой простой мысли я пришел не сразу, по облому было извилины напрягать. Я забросил спорт, баб, карты. Кроме наркоты меня ничего не интересовало, а на нее денег хватало. Гонят это все в газетах, что наркомы ради дозы идут на преступление. Придурки жизни, осколки жопы — да. Такие и за стакан вина глотку перережут. В те времена любителей было мало, мак и конопля где только ни росли, не ленись собирать. Чичерин каждое лето запасал целые стога маковой соломки, на следующий год оставалось. Частенько я у него на шару кололся. Приду утром, когда он для себя готовит, уколемся втроем — я, он и Кобыла, и потопал к себе. Шагаешь по улице, вокруг людишки суетятся, дерутся за кусок колбасы, а ты живешь эпохою, тебе заботы похую. Гостил я на даче у Шлемы. И ему хорошо — сторож бесплатный. Накидаю березовых дров в камин и сижу смотрю часами, как они горят, как бьется пламя.

Зима пролетела незаметно, не помню даже, холодная была или нет. В начале марта вышел я утром из дому поссать на мороз. День был солнечный, снег под деревьями отливал голубизной и воздух пах весной. И все это мимо, мимо…

Я подгреб к краю крыльца, достал из ширинки сморщенный хуек. Лучше нет красоты, чем поссать с высоты. Желтая струя пробила скважину в снегу. Я стряхнул с хуя последние капли. Сколько ни ссы, а хоть капля, но в трусы, Спрятал его в трусы и попытался вспомнить, когда последний раз ебался. Не ночует хуй в пизде, значит, скоро быть беде. Я постоял на крыльце, переминаясь с ноги на ногу. Привычка ходить босиком — все, что осталось от занятий каратэ. Хватит, решил я, подурковали — пора и честь знать. С этого дня ни капли в вену, ни сантиметра в жопу.

Решить было легко, а выполнить… Ломка — это не просто боль и даже не боль вовсе, это высшая степень желания. Я хотел уколоться, меня словно подталкивали к химке, которую я зашвырнул с крыльца в сад. Или стоит пройтись к Чичерину — и покой. Необъяснимая тревога сменялась вспышками гнева. Я метался по даче, круша старую мебель, но боли не ощущал. Когда стало совсем невмоготу, сделал горячий укол. Тело полыхнуло от внутреннего огня, покрылось ядреным потом. От меня так сильно завоняло псиной, что самому стало противно. А говорят, своя пизда не воняет. Минут пятнадцать я балбел, затем все началось с еще большей силой. Я в одних трусах выбежал во двор, упал в снег. Я катался по нему, колючему и скользкому, и казалось, что снег шкварчал и таял подо мной, как под раскаленным железом. Снеготерапией занимался до тех пор, пока не ощутил холод. Зашел в дом — опять заколотило меня. Вернулся в снег. И так несколько раз. К ночи полегчало, я забылся в тревожном сне, в котором пытался уколоться и просыпался от страха. Где была явь, а где сон — не разобрать. Главное, что ни во сне, ни наяву не ширнулся. Была ли это сила воли — не знаю. Считаю, что просто упрямство. Если решил, то расшибусь, но добьюсь своего.

Три дня я не высовывался из дачи, боялся неведомо чего или кого. Я ходил по комнатам, собирал обломки погромленной мебели, а потом сидел у камина, смотрел, как они горят, боясь оглянуться. Позади было что-то жуткое, я ощущал это что-то затылком. Чувствуют хуй в жопе, все остальное — ощущают. Справиться с жутью у меня не хватало сил. Дряблые, словно разрыхленные, мышцы разучились распирать шкуру, не способны были поднять что-либо тяжелее ложки. Но и жрать не хотелось абсолютно, только воду хлебал ведрами.

На пятый день я с утра позанимался два часа и пошел к Шлеме. Его жена охнула, увидев меня. Потом рассказывала, что я настолько с лица спал, что щеки к зубам прилипли. Она посадила меня за стол и налила полную тарелку хохляцкого борща, в котором ложка стоит, как хуй, и от которого хуй стоит, как ложка. Я наебнул одну тарелку, вторую. Нацеливался на третью, но хозяйка подсунула мне вареники с творогом и с картошкой. Света смотрела на меня, как на людоеда. Мама подкладывала мне и наставляла ее:

— Видишь, как дядя кушает? И ты так должна, а то не вырастешь!

Девочка представила, какой дылдой вымахает, и вовсе перестала есть. Она возила ложкой в тарелке и пялилась на меня черными глазенками из-под низкой челочки. Казалось, она сейчас произнесет удивленно: «Вот так хуй — не стоит, а красный!» Промолчала — и на том спасибо.

Прибежал на обед Шлема, и я сказал ему:

— Нужна хата. Срочно.

— Хорошего ничего нет, так — мелочевка.

— Давай любую. Хватит хуйней маяться!

— Правильно, пора за дело браться. Что проебано ворохами, не соберешь крохами. Твоих денег уже не осталось, — сообщил Шлема, надеясь, что наркота отшибла у меня память.

— Наебешь, когда срать сяду, не раньше и не позже, — остановил я его. — Говори адрес.

Хозяева до вечера были на работе, и я сразу пошел к ним в гости. Часа через три вернулся к Шлеме с барахлом. По пути заглянул в магазин и купил большого лопоухого Чебурашку. Подарил его Свете. Задроченная учителями спецшколы с английским уклоном и музшколы, образцово-показательная еврейская девочка закусила нижнюю губу, чтобы не зареветь от счастья, и убежала в свою комнату, позабыв сказать спасибо. Я сбагрил барахло Шлеме по дешевке и поскакал рысачить по стране советов, воруя ради самого процесса.

Милка—милка, ясный свет,

Скажи, любишь али нет?

Если любишь хоть немножко,

Покажи пизду в окошко!

Я никогда не объяснялся в любви и не делал предложения. Мне и так давали. Еще в юности решил приберечь эти слова для единственной. С годами сложилось впечатление, что так никому их и не скажу.

Иришкин в последнее время была не просто шелковая, прямо стелилась передо мной. Задержка у нее затянулась на три недели, о чем напоминает мне при каждом удобном случае. К гинекологу идти боится, потому что тогда придется поставить меня перед выбором, а она не уверена, что сделаю правильный. Я с легким презрением наблюдаю за ее маневрами. Как это унизительно — быть бабой!

Живот у нее пока не вырос, на курорт можно везти. Подыскивать другую лень да и привык я к ней. Старею, наверное.

— Сессию сдала? — спросил я однажды утром, когда она, встав сосрання, намыливалась в университет.

— Один экзамен остался, — молвила Ира, подкрашивая губы неяркой помадой. — Ох и зануда! Такой молодой, а такой вредный!

— Преподаватель?

— Угу, — она почмокала губами, размазывая помаду. — Такое ничтожество, а жена у него — приятная дама, на заочном методистом. Всегда его по имени-отчеству называет, — Ира передразнила: — Василий Федорович! — Еще чуть подмазюкала губы и продолжила: — Будто стесняется его. Так ему и надо, зануде!

— Как его фамилия?

— Журавлев.

Я чуть не свалился с кровати.

— Сколько ему лет?

— Чуть старше тебя. И уже кандидат, и говорят, докторскую скоро будет защищать, — промолвила она с нотками укора.

Только диссертаций мне не хватало! О влиянии блядства на северное сияние. Я давно уже высрал все, что ты учишь. Люди — пахать, а мы — хуями махать.

— К нему идешь?

— Да. Еле выпросила в деканате направление на досрочную сдачу. Он сказал, чтоб никому не давали. У него сейчас пара на заочном, попробую уговорить. Если не получится, вечером домой к нему пойду.

Она заканчивает разрисовку лица, натягивает юбку через голову. Странно, что не через жопу. С юбкой на голове я и валю ее на кровать.

— Мне же надо!.. — она пытается стянуть юбку.

— Я за тебя сдам.

— Ты что?! — пугается она.

— Не боись, все будет путем.

Ира с радостью забывает о Журавлеве и одни ловким движением принимает удобную для меня позу, раздвигает ляжки пошире. Для чего у бабы ноги? Чтоб не сбился хуй с дороги!

Я становлюсь на колени между ее ног, беру за ляжки и натягиваю пизду на хуй. Губки раздвигаются, открывая алую, сочную мякоть. Иришкин просовывает руки под мои согнутые колени, цепляется покрепче и подается тазом вперед и вверх, надеваясь рывком на сгибающийся хуй. И плавно опускается, соскальзывая с него. Мы снова движемся навстречу друг другу и я вталкиваю хуем в пизденку упругий шарик воздуха, который врезается, разбиваясь, в матку. Ира стонет, закусив губу и мотнув головой. Сиськи ее, осевшие, но с надроченными сосками, колыхнулись, по животу пробежала рябь, внутри его екнуло и воздух с плямканьем протиснулся между хуем и стенками влагалища. Я ебу именно ее, и рад этому, и стараюсь изо всех сил. Хуева потуга — пизде подруга! Перед тем, как кончить, Ира широко распахивает глаза, помутневшие, словно наполненные спермой, которая сейчас потечет в нее, несколько раз коротко вдыхает воздух — и будто с неохотой, тяжело, но тоненьким голоском, стонет протяжно и жалобно. Влагалище обмякает и словно бы приклеивается к медленно увядающему хую, выталкивая его.

Иришкин ложится на бок, целует меня в плечо. Уверен, что и она ебется именно со мной, что ей не надо вспоминать другого, чтобы кончить. Она кладет руку на хуй, пожухший и еще недосохший, и не то чтобы гладит его, а скорее ласкает прикосновениями. Ящик держится гвоздем, баба — хуем.

Вечером я поехал к преподавателю Журавлеву Ивану Федоровичу, молодому, но уже зануде. Живет он вместе с женой и дочкой в семейном общежитии в комнате на пятнадцать квадратов. Все трое были дома. Василек повзрослел, меньше в нем стало щенячьего визга. А жаль! Очки, правда, такие же, как раньше, с темно-коричневой пластмассовой оправой. Может быть, те же самые, он парень аккуратный и бережливый. Серовато-желтые глаза смотрели на меня сквозь толстые выпуклые стекла и не хотели узнавать.

— Богатый буду, — сказал я, глянув через его плечо на удивленно-испуганное лицо жены, моей бывшей любовницы Нины.

— Здравствуйте, — молвил Василек, узнав меня.

Ну, со мной дистанцию не подержишь. Забыл, засранец, как на моих руках обсыкался?! Я напомню.

— Привет! — хлопнул я его по плечу и двинулся к Нине.

Она отступила к столу, закрывая собой девочку лет десяти, не похожую ни на папу, ни на маму, которая сидела перед открытой книгой.

Я поставил на стол две бутылки шампанского и торт, а коробку конфет сунул в руки девочке. Другой рукой провел по мягким пушистым волосам, а затем — тр-р-р-р! — прощелкал пальцами по упругому ушку. Она игриво хихикнула, отклоняя голову, прижала коробку к груди и радостно пискнула:

— Спасибо!

И сразу съежилась под гневным взглядом мамы.

— Иди к Ларисе поиграй, — велела Нина.

— А уроки?

— Потом доделаешь.

Девочка передернула хрупкими плечиками, как раньше любила делать Нина. У двери она обернулась и обменялась со мной взглядами, полными взаимной симпатии. Была бы она лет на семь старше, подумал бы, что строит мне глазки. Видимо, та же мысль пришла и в голову Нины, потому что стала еще мрачнее.

Я сел за стол, а Журавлевы стояли передо мной, как подсудимые. В отличии от Василька, Нина повзрослела, выглядела старше его, скорее матерью, чем женой. Она обабилась, стала женственней, блядовитей, хотя на лице была написана верность супружескому долгу. Верная жена думает под мужем о другом. Неприступные бабы — это неудавшиеся бляди, для которых не существует золотой середины.

— Фужеры дашь или с горла будем пить? — спросил я у нее, а Васильку разрешил: — Присаживайся, не стой, как засватанный.

Точнее было бы — как поебанный. Журавлев правильно меня понял, быстро сел напротив, а жена его достала из серванта, заставленного всего наполовину, два фужера. После некоторого раздумья поставила и третий. Заняла позицию позади мужа, нависла над ним, и казалось, что прикрывает, как квочка цыпленка. Чего она боится? Что сцену ревности устрою, забыла, как я ее под Василька подкладывал?

— Да, небагато живете, — сказал я, обведя взглядом их нору, набитую дешевой мебелью.

Хозяева промолчали, даже не выдали типичную отмазку неудачников, что не в деньгах счастье. Конечно, оно в любви. Богатый строится, а бедный в пизде роется. Правда, по Нининой кислой физиономии что-то не заметно, чтобы ей хватало. Я вас люблю, а хули толку, ебаться хочется, как волку.

— Ну, что — так и будем в молчанку играть?! Думал, встречусь со старыми друзьями, посидим, выпьем, молодость вспомним, а вы… Орде татар обрадовались бы сильнее! В чем дело, Василек?

— Ни в чем, — натужно выдавил он. — Ты неожиданно так…

— Если бы предупредил, — поддержала его жена и метнулась к другому столу, поменьше и заставленному кастрюлями. — Сейчас приготовлю что-нибудь.

Не стал ее тормозить, пусть за хлопотами придет в себя. Муж, понаблюдав за ней, переложил руки с коленей на стол и расправил спину. Потом вспомнил об очках, протер их. Без очков выглядел совсем чмошным. На зоне его запетушили бы в первый день, если бы не успел в суки податься. Да и там бы ему житья не было.

Я открыл бутылку, разлил по фужерам.

— Мне чуть, — попросила Нина, — завтра рано вставать.

Я не послушал, налил до краев, вспомнив, как энное количество лет назад пила со мной наравне и утром была свежая, как первый снег.

— Садись, — поймал я ее за руку и заставил опуститься на стул.

Она было дернулась и быстро подчинилась, почувствовав, насколько я сильнее ее. Привыкла к хиленькому Васильку, забыла, какие на самом деле мужчины.

— За встречу! — поднял я фужер.

Выпили они залпом, чему я удивился. Налил по-новой и предложил другой тост:

— За дочку!

И ощутил напряг. Что-то здесь было зарыто, и не простая собачонка, а, как минимум, сенбернар. Супруги уставились в фужеры так, словно там сперма пузырилась. Я прикинул возраст девочки, перебрал несколько вариантов и пришел к самому простому выводу. Проверяя догадку, спросил:

— Она ничего не знает?

— Нет, — поймался Василек.

Нина чуть не испепелила его взглядом. На месяц он может забыть о ебле. Бедный Василек! Кому хуй, а ему все два!

— Кто тебе сказал? — напала она на меня.

— Сам догадался. Вроде бы мозги есть, раньше ты в этом не сомневалась.

— Не было никакого раньше, понял?! Это моя дочка! — забулькала она, став озлобленной, некрасивой.

— Твоя, не кипишись, — успокоил я. — Меня внебрачные дети не интересуют.

— Совсем?! — она позеленела еще сильнее.

Бабам не угодишь. Я думаю, она бы не обиделась, если бы во мне взыграли отцовские чувства и отобрал дочку вместе с мамашей. Скажем дружно: на хуй нужно!

— Совсем, — смиренно молвил я.

Зато Василек радостно слушал меня. С одними мужчинами бабы делают ошибки, а других заставляют за это расплачиваться. Самое забавное, что эти другие платят с удовольствием.

— Подлец! — произнесла Нина и залпом осушила второй бокал.

— Что есть, то есть, — согласился я, отхлебнув из своего.

— Сволочь! — на закуску добавила она тоном, каким признаются в любви.

Видать, давно не пила, и два бокала вставили. А баба пьяная — пизда чужая.

— О чем базар, — вновь соглашаюсь я. — Как говорят в Одессе, кто-то бы стал спорить, а я разве буду?!

— Ты совсем не изменился, — сказала она другим голосом — голосом той, прежней Нины.

Слушать ее было приятно, особенно на фоне самодовольной, пьяненькой мордочки Василька, влюбленно глядящего на жену. Он не догонял, что ему уже изменили, осталось ноги раздвинуть. Улыбайся, Васята, ебут тебя поросята! Радуйся, что твоя жена не интересует меня. Может, как-нибудь выебу ее разок, ведь хуй — не мыло, не сотрется.

— Дельце у меня к тебе, — достаю я Иришкину зачетку.

— Для тебя — все! — заявляет он, раскатав мокрые губы.

— Надо поставить оценку «отлично».

— Поставим! — соглашается Василек и открывает зачетку. Прочитав фамилию, закрывает и толчками отодвигает от себя. — Ей — нет!

Берет зачетку и Нина, смотрит фотографию.

— А, эта , дочка , — язвительно произносит Нина. — И тебя купил ее папочка? Вроде бы он не у дел теперь.

— А кем он раньше был?

— Первым секретарем обкома.

Я присвистнул про себя. Теперь становилось понятно многое в ее поведении. Я взял зачетку, прочитал фамилию. Ха!

— Хочешь сказать, что не знал?! — в голосе Нины язвительность сменилась ревностью, потому что поняла, что не знал.

Я не стал отпираться: чем больше оправдываешься, тем меньше тебе верят. Я положил зачетку перед Васильком и сказал:

— Ты знаешь меня, а я тебя. Ты знаешь, что поломаешься и поставишь «отлично», и я знаю. Так в чем дело?!

Василек не сомневался, что все будет по-моему. Десяток лет, что мы не виделись, не изменили наши отношения: я по-прежнему кумир, а он добровольная шестерка. Чтобы ему легче было справиться с собственным упрямством, я сказал:

— Разве ты не поможешь жене друга?

— Жене? — удивилась Нина.

— Вопрос времени, — промолвил я, стараясь понять, правду говорю или порожняк толкаю.

— Я думала, ты никогда не женишься.

— И я так думал, — говорю я и догоняю, что ничего не бывает случайным, что мысль эта давно прорастала где-то в самом дальнем закутке моего серого вещества. Или белого — в яйцах. Или там, и там, а теперь вырвалась наружу.

Василек напряженно смотрит на меня протрезвевшими глазами, как бы примеряет на меня Иру. От напряга даже очки запотели. Сначала на его мордочке появилось недоумение и неверие, потом — колебание, потом — согласие. Он кивает головой:

— Да, ты с ней справишься.

— Уже справился.

— Теперь ясно, почему она еще заносчивей стала, — говорит Нина. — Когда отца сняли, тише воды, ниже травы ходила, а потом снова…

— Да, — подтверждает Василек, — и я заметил.

Что-то ты слишком замечаешь ее, наверное, запала. У нас с тобой вкусы всегда совпадали. Отсюда и такая злость на нее. А я думал, что Василек одно-люб — раз-ъебай.

— Ну-ну! — язвит Нина. — Она тебе еще покажет, какой у нее характер.

— А какой он у нее?

— Несносный — это мягко сказано!

— Не может быть! — не соглашаюсь я. — У женщины такой характер, какой ей разрешает иметь мужчина. А разрешенное плохим не бывает. Иначе бы жопа об жопу — и кто дальше отскочит.

Василек дослушивает меня с открытым ртом — в бабологии он всегда был и останется двоечником — и выводит в зачетке и в направлении на экзамен нужную отметку.

Я в третий раз наполняю фужеры и мы начинаем болтать, как старые добрые друзья. Они жалуются на свою жизнь, довольно скучную, однообразную, я хвастаюсь своей, правда, сильно не распространяясь, потому что вору и бляди долго оправдываться. Сообщил им только, что вор в законе.

— Ты всегда был первым, — сказала Нина, глядя на меня влюбленно.

Умеют бабы ебаться взглядом. Кончит, правда, под Васильком, чему он будет несказанно рад.

Прервала застолье вернувшаяся дочка. Она поняла, что я не простой гость, поглядела с любопытством. Я внимательно присмотрелся к ней.

— На бабушку похожа.

— Не-ет! — пьяно отверг Василек. — Ни на одну, ни на другую!

А Нина поняла. И сразу принялась убирать посуду. Побыли-побыли, убирайтесь в пизду кобыле.

На прощанье я вновь погладил девочку по голове и прощелкал пальцами по ушам. Она не убрала голову, посмотрела снизу вверх так, словно ожидала, что поцелую в губы. Поцеловал не ее, а маму. В щечку. Нина на мгновение прижалась ко мне, чтобы обновить воспоминания. И я решил обновить, но поподробнее. Надо иметь сметку — ебать жену, не забывать и про соседку. Нина просекла мои мысли, заулыбалась по-сучьи. Одной бабе стало весело — села на хуй, ноги свесила.

Иришкин тоже развеселилась, увидев оценку. Она мечтала об «уд.», а получила самую лучшую.

— Как тебе удалось? Этот зануда такой принципиальный! Он ненавидит меня, не может простить, что мой папа… — она запнулась.

— …бывший первый? Он мне сказал об этом. Мы поболтали с ним за жизнь и он согласился, что это не самый страшный недостаток. Да и я настолько клевый парень, что только за одно это надо поставить моей жене отличную оценку.

Слово «жена» Иришкин просекла на втором или третьем круге осмысления. Она замерла, ожидая продолжения. Я сделал вид, что не догоняю.

— Надо будет что-то, подходи к нему, все сделает.

— Хорошо, — тихо произносит она, ожидая от меня другое.

О чем еще болтать?! Кончай пиздеж, начинай ебеж! Я валю ее на кровать.

От нее сильно пахло лесом, потому что лежала, как бревно. Буду знать, что на время ебли бабья голова должна быть абсолютно пуста.

Ира ждет, когда я отдышусь и расслаблюсь, и сообщает без вступления:

— Я беременна.

— Знаю.

Пауза тянется минут пять. Бабе надо сделать огромное одолжение, женившись на ней, иначе одолжение сделает она — со всеми вытекающими последствиями. Да и трудная добыча дороже ценится.

— И что мне делать? — не выдерживает она.

Я растягиваю следующую паузу до тех пор, пока не ощущаю, что Ира сейчас взорвется.

— Рожай.

— А-а… — тянет она, не зная, как спросить о главном.

— Выходи за меня замуж, — произношу я намного спокойнее, чем ожидал. Это так просто — даже странно. И я продолжаю: — Я люблю тебя.

Надо было бы поменять эти фразы местами, но их проглатывают и в таком виде.

— И я тебя! — горячо шепчет она, целуя меня в щеку, а затем тянется к моим губам.

Насосавшись, отпадает, погружается в мечты. Курочка в гнезде, яичко в пизде, а баба цыплят считает.

Лежит милая в гробу,

Я пристроился, ебу.

Нравится-не нравится —

Спи, моя красавица!

Слез я с иглы, оклемался малехо и сразу заметил, сколько по земле шляется пизд неоприходованных. И пошел ебать всех подряд в хвост и в гриву. Эх, ма, была бы денег тьма, купил бы баб деревеньку и ебал помаленьку! Тогда мне во всем масть перла. Теперь знаю, что если слишком прет, значит скоро крупный облом будет, и наоборот.

Чего я полез на эту дуру — уже не помню. Не скажу, чтоб красивая или фигуристая была, не скажу, чтоб женственная или сексуальная, но чем-то она мне приглянулась. Вообще-то я не люблю истеричек. Они хороши в постели чувственностью через край, а по жизни — лучше не связываться. Я же прикипел к этой сучке, будто у нее пизда с золотым ободком. Сказалась моя любовь к литературе, ведь она называла себя поэтессой. И действительно, долдонила стихи когда надо и не надо. Свои и чужие, причем забывала говорить, какие именно ее, поэтому затрудняюсь сказать, были ли у нее хоть какие-нибудь способности. Слово «талант» к бабам не липнет, не говно. А по жизни Ася — так звали ее свои — оказалась способна на многое.

Познакомились мы в баре. Она сидела в компании молодящихся пропойц в свитерах или с цветастыми косынками на шее — местечковой богемы. Лишь один был в костюме и при галстуке, правда, в таком разноцветно-ярком, будто одолжил его у светафора. Потом я узнал, что это был уездный гений, писатель Есик. Он занимал в Союзе писателей кресло, с которого раздавалась материальная помощь. Там, видимо, и были истоки его гениальности. Деньги злы и раздают их козлы. Вокруг него сидели козлятки, получившие эту помощь, вместе пропивали халяву. Есик написал несколько, как я называю, «чукчанских» романов — что вижу, о том и пишу. А видит только себя, любимого. Его опусы можно объединить в один, в расширенную автобиографию, и назвать «Сага о Есике». Я считаю, что писатель начинается там, где заканчивается автобиография. Грамотно писать умеют многие, творить — избранные. О чем и сказал бюрократу от литературы. И сразу обзавелся смертным врагом. Не связывайтесь с человеком, написавшим одну книгу!

Асе было скучно с ними, стреляла глазами со скоростью пулемета. Угадала в меня. Я ощутил ее взгляд, полный ненависти. Ненавидела за то, что я не с ней. Когда наши глаза встретились, быстро потупилась и облизала губы, пухлые, рабочие. Свою компанию бросила без сожаления.

— Они, конечно, изысканные, — поделилась она позже, — но иногда так хочется под танк!

Ну, я ее и раскатал хуем по кровати, как гусеницами по асфальту. Орала так, что соседи стучали со всех сторон кулаками в стены, нижние — по радиатору молотком, верхние — по полу ножками стула. Асю их возмущение заводило еще больше. В промежутках между еблей она хваталась за хуй и не опускала ни на секунду. Даже ссать согласна была относить, а когда готовила хавку, я должен был стоять рядом, чтобы ей удобней было одной рукой управляться.

— Какой он у тебя большой! — шептала она, захлебываясь от спермы и восхищения.

Хуй как хуй — пядь да вершок, и еще три пальца поперек, и еще место есть, где вороне сесть.

Впрочем, готовить она не умела. Так-сяк яичницу поджарить или сварганить суп-рататуй — кругом водичка, посредине хуй. Да и все остальное делать не умела и не хотела. Ей бы только чтоб еблось, жралось и пилось, а о работе не думалось, и хуй чтоб на тачке подвозили. Я ее понимаю: кто работал и трудился, тот давно пиздой накрылся. Хотя ее неряшливость доставала меня. Поэтессы — самые большие неряхи.

Когда я впервые зашел на ее кухню, то остолбенел: с клена падают листья ясеня — нихуя себе, нихуя себе! Стол, единственный стул и пол были завалены книгами, тетрадями, исписанными листами бумаги, и по всему этому нагло и бодро маршировали дивизии тараканов. Ася смахнула макулатуру со стула и предложила его мне. Сама села на стопку книг.

— Ты, наверно, кушать хочешь? — спросила она с бабьей настырностью.

— Ну, давай, — чтобы не обидеть, согласился я.

— Пельмени будешь?

— Будешь.

Она достала из холодильника начинающий цвести огрызок батона в полиэтиленовом пакете и стеклянную банку, к дну которой прилипли две пельмешки. Заметив мой удивленный взгляд, Ася вполне искренне произнесла:

— Что, мало, да?

— Даже тараканам на всех не хватит.

Она согласилась со мной и достала из холодильника кусочек сливочного масла, грамм десять, банку растворимого кофе и маленькую пачку сахара-рафинада. У нее все съестное хранилось в холодильнике, потому что это единственное место, куда не забираются теплолюбивые тараканы. На остальной территории квартиры они властвовали безраздельно. За ночь грудь так оттопчут, что дышать трудно, пока не разомнешься. К счастью, разминка была под боком, а поутру ебаться — сена не косить.

Писать стихи она сразу забросила. Это мужчина чем влюбленнее, тем талантливее и плодовитее, а бабе чем лучше, тем меньше бумаги изводит за столом и больше в туалете. Зато тарахтела без умолку, как хуй в спичечном коробке.

Пиздоболами были и ее кореша, все с шанкром в голове. Таких бы друзей за хуй и в музей. Ася объяснила мне, чего каждый из них стоит. Они были бы гениями среди зековского удобрения, и только там. А гонору — будто у каждого по жар-птице на хую сидит. Когда встречаются два поэта, они или хвалят каждый себя, что быстро обоим надоедает, или ругают третьего, долго и со смаком размазывая говно руками по унитазу. Я обозвал этот процесс поэтоедством. Асе слово приглянулось, козырнула им во время очередного коллективного застолья. Вся пиздобратия со злобно-радостными выкриками взяла его на вооружения и самый лохмато-молодящийся состряпал эпитафию, подозреваю, самому себе:

Утверждал,

Что он — поэт,

А был

Поэтоед!

Его однохлевники придумали несколько вариаций на эту тему, которые я не запомнил.

Не нравилась мне эта компашка. Хуй проссышь: пидоры — не пидоры, но ебут друг дружку, а деньги в кружку. Да и любовь у пидоров коленками назад, а у этих — вбок.

Ася о них конкретно отзывалась, подражая тоскливо-томному голосу «Рабы любви»:

— Господа, вы же пидоры, господа!

Какие, нахуй, господа?! Но и на товарищей не тянут. Их товарищи в овраге лошадь доедают. Завистливые, злобные, дерганые, как зеки. Только зеки в большинстве своем отчаянные, а эти — чмо трусливое, ни спиздить, ни отпиздить. Хуями обложить умеют, а ответить — слабо. Или поэт, или порядочный человек. Единственное, что у них общее с ворами, — целыми днями хуи валяют и к стене приставляют. В остальном — носят ношеное и ебут брошенное. Один из них и подобрал Асю, когда я ее бросил.

Она решила, что лучше бы я этого не делал. Постаралась и меня убедить. Прожженные стервы тянутся к бывалым мужикам, не понимая, что таким нравятся домашние девочки. Я считаю, что три пункта у женщины должны быть короткими: юбка, язык и прошлое. Что и попытался втолковать Асе при расставании. Она не захотела понимать. А знала обо мне много. Да я и не скрывал. Поставлю хату и, если попадутся классные книги, занесу к Асе, чтобы на досуге почитать. Эти книги станут основными вещдоками.

Но сдаст она меня не сразу. Сначала будет часами поджидать у подвала, в котором был оборудован спортзал якобы для занятий атлетизмом, а на самом деле стучали по макевару. Тренировал знакомый Андрея Анохина, они у одного сенсея учились. В этом спортзальчике я стал вторым хозяином после того, как купил несколько тренажеров, штангу и две большие боксерские груши. Первый хозяин был классическим бессребреником, не было у него ни полена, только и богатства, что хуй до колена. Ему были должны все, у кого хватало наглости попросить в долг и не отдать. Но именно поэтому его и мусора не трогали, закрывали глаза, что тренирует запрещенному виду спорта.

Было начало зимы. Ася стояла за деревом напротив входа в подвал и ждала. В любую погоду. Ей, как хорошему хую, плохой погоды не было. Она любила страдать, второй такой мазохистки не встречал. При этом чуть ли не через фразу предупреждала, что если ударю ее, уйдет. Особенно забавно эти слова звучали после того, как отревется после моих пиздюлей. Дежурила она и у моего жилья. Я дважды переезжал, благо все мои вещи — хуй да клещи. Проходило несколько дней, и Ася звонила в мою дверь. Я бы свалил в другой город, но слишком хороший куш намечался, надо было лишь дождаться, когда бобер уедет на пару дней. Да и поучиться каратэ было у кого.

Отъебалась она от меня после того, как встретила с другой на выходе из кабака. Со мной была телка классная по всем статьям. Образованная, интеллигентная, не круглая дура и при всем при этом — удивительно женственная. Мы с ней были настолько увлечены друг другом, что не сразу заметили Асю, которая стояла, как хуй, посреди дороги.

— Вот ты с кем! — заявила она тоном обманутой жены. — Я так и знала!

— А кто ты такая, чтобы я перед тобой отчитывался?!

— Ты уже забыл?!.. — и понеслась материться да так неумело, что скучно было слушать.

В их кругу матерщина считалась особым шиком, как бы символизировала пропитанность истинно русским духом. Это при том, что две трети тусовки составляли жиды, которые сутки напролет обсуждали вопрос: в Израиль эмигрировать или в Штаты? Но еще забавнее было, что перед каждым матом еле заметно запинались.

— Слышь, ты, — остановил я ее и показал на свою новую подружку, — посмотри на нее и на себя. Усекла?

— И это за все, что я тебе сделала?!

— Черт попу не работник, хуй пизде не должник! — отрезал я. — Тем более, что пизда у тебя, как у бродяги сумка!

Моей новой подружке понравились мои ответы. Она тоже мечтала приобщиться к местечковым гениям и пропитаться истинно русским духом. Хоть и не круглая, а все равно дура.

Следующим шагом Аси была попытка самоубийства. Надеялась, что пожалею ее или буду мучаться, что жизни лишил. Во-первых, не мучаться, а гордиться, не из-за каждого на смерть идут; во-вторых, она была не первой (начала моя одноклассница, наглотавшаяся таблеток, когда я занялся ее подружкой) и даже не третьей (после трех случаев относишься буднично); в-третьих, бабы занимаются самоубийством так, чтобы успели спасти, правда, не всегда получается. У Аси получилось. Она вызвала к себе домой подругу, оставила дверь открытой и за несколько минут до прихода вскрыла вены. В ванной, чтобы потом меньше убирать. Подруга не подозревала о важности момента и опоздала, но не на много. Кроме вызова «скорой помощи», она должна была передать мне посмертное послание на сорока страницах, половина — стихами, изумительно бездарными. Поручение было выполнено с особым рвением, ведь потом обсуждалось со всеми знакомыми дурами, размазывались килограммы розовых соплей по щекам.

Подруга встретила меня возле входа в спортзал. Было темно, выскочила она из-за угла и я собрался заехать по еблищу, решив, что это Аська в очередной раз пикирует. Гагарин долетался, а она допиздится.

— Это вам! От Аси! — подруга сунула мне пухлое собрание сочинений в огромном конверте. — Она умерла!

Голос был настолько правдив, что в него не верилось. В трагических ситуациях бабы ведут себя немного театрально, повторяют киноштампы с разной степенью похожести. Возможно, это защитная реакция, попытка смягчить беду, как бы переживая не новое горе, а уже опробованное.

— И слава богу! — так же правдиво заявил я. — И как она себя?

— Вены вскрыла! — воскликнула подруга.

— Класс! — радостно гаркнул я. — Расскажу корешам — завидовать будут!

— Нечему завидовать, она живая, я вовремя успела, — попробовала она обломать мою радость. — Такое несчастье, а ты…

— Несчастье — что жива осталась? — подъебнул я и пошел дальше.

— Что Асе передать?

— Чтоб в следующий раз у нее все получилось.

И на следующий раз получилось совсем не так, как она задумала. Ася собиралась посидеть со мной в тюрьме. Как моя подельница. Мусора решили, что такой долбоебке там нечего делать, своих хватает, а вот мне обрадовались.

Взяли меня, как и в предыдущие разы, рано утром. Обошлось без погонь и перестрелок. В дверь позвонили, сказали, что сантехник. Мол, этажом ниже квартиру заливает, надо вентиль перекрыть. У «сантехника» была слишком широкая и недостаточно пропитая харя, даже с учетом искривления дверного глазка.

— Сейчас, — сказал я и пошел к балкону.

Третий этаж — не проблема, но внизу ждали. Жили б мы на хуторе, хуй бы нас попутали. Тогда я, под непрерывное треньканье дверного звонка, вернулся в комнату, проверил, нет ли чего лишнего, упаковал шмотки. И пошел открывать. Мусора были на стадии размышления: выбивать дверь плечом или принести ломик? Дверь была крепкая, поэтому большинство склонялось к ломику. Мое появление в дверном проеме смутило их.

— Какие люди! И с охраной! — попривествовал я и выебнулся с кавказским акцентом: — Захади, дарагой, гостем будещь!

Они ввалились. Не обошлось без мелкого измывательства. Их можно понять: приготовились к горячей рукопашной схватке, наочковались, а тут такой облом, даже по ебальнику ни разу не получили, зря от страха тряслись. Родине нужны герои, а пизда рожает сыкунов. Им никто, видимо, не втолковал разницу между домушником и бакланом-беспредельщиком. Мне западло о них руки марать, разве что на пику посадил бы парочку. Ебаться в рот — не хуй сосать, а хуй сосать — не в рот ебаться.

— Кто меня сдал? — спросил я опера, когда шмонали хату.

Грешил я на одного алкана-наводчика, который подсунул мне бедненькую хату, получил свою долю, пропил и повадился каждый день канючить на бутылку.

— Сами вышли.

В жопе у вас не кругло. Не было бы стукачей, одно из ста преступлений раскрывали бы.

— Ну, ройте, ройте, может, что-нибудь найдете, — пожелал я им, зная, что хата чиста, что улик наскребут хуй, полхуя, четверть хуя — всего ноль-ноль и хуй повдоль.

Но оказалось, что улик у них дохуя и больше. Аська сдала меня вместе с книгами, которые я натаскал ей из поставленных хат. Она решила прогуляться по этапу. В голове нет — в пизде не займешь. Мусора внимательно ее выслушали, а потом выгнали, пообещав выебать хором, если еще раз попадет к ним. Ха-ха, нашли чем ее пугать! Кашу маслом не испортишь, бабу хуем не убьешь. Не боятся они хуя ни большого, ни малого, а боятся вялого. В общем, пролетела Ася по всем статьям. Зато меня вложила заебательски. Следаку работы осталось — бумажки заполнить. Что ж, волка бьют не за то, что сер, а за то, что на хуй сел.

— А у нас

Учитель новый — пидорас!

А у вас?

— А у нас

Папа маму ебнул в глаз —

Это раз;

В печке спиздили дрова —

Это два;

Бабку с триппером нашли —

Это три;

А в четвертых, наша мама

Папе больше не дает,

Потому что нашу маму

Управляющий ебет!

— Мама-блядь — что ж тут такого! —

С лестницы воскликнул Вова. —

Вот у Петиного дяди

Две жены — и обе бляди!

Иришкин иногда забывает, что мы еще не расписались, и жизнь моя становится интересной. До пиздюлей дело не доходит, она четко усвоила, где граница. Шляется по краю, но не переходит. И постоянно напоминает, что беременна. Я втолковал, что это не помеха для воспитательной работы.

— Ты меня любишь? — пристала она после очередного примирения.

— Да.

— А почему презираешь?

— Поэтому и презираю. За то, что ты женщина, а не человек.

Следует тычок в мой бок и дальше я слышу натужный скрип трех ровных извилин, заменяющих бабам нормальные: одна делит на два полушария то, что у мужчин называется мозгами, вторая — пизду, третья — жопу. Ира, прочувствовав услышанное, пытается понять. По бабьей логике нельзя презирать того, кого любишь, а нормальная логика ей недоступна. Нельзя ебать уважаемого человека — какой он после этого уважаемый?! Пидор да и только! Между зеками да и между остальными нормальными мужиками самая большая оскорбуха — ты не мужчина! Иришкин переварила информацию, не согласилась с ней, но приняла к исполнению. Тем более, что до загса мы еще не добрались, даже с родителями ее не познакомился. Я считаю это лишним, но, если ей хочется, уважим.

— Папа, когда узнал, что я с тобой, начал… выпивать, — пожаловалась она утром после дежурного пистона. У нее появилась привычка именно в это время обсуждать те вопросы, когда надо меня на что-то уговорить. — С работы уволили, а тут…

— Ревнует.

— Нет, ты что?! — испуганно вскрикивает она. — Как ты мог подумать?!

— Это ты подумала. А я имел в виду обычную платонику. Такое со многими отцами случается. Дочка — единственное существо женского пола, которое любит его таким, какой он есть. Если любит.

— Я его люблю! — восторженно заявляет она. — Он у меня… — и замолкает, не решаясь при мне хвалить другого мужчину. Неплатоническая ревность проявляется по разному. — Он хочет познакомиться с тобой.

— Познакомимся. Вернемся из Ялты…

— Нет, — перебивает она, — надо сейчас. Послезавтра день рождения у этой… давай завтра? Или лучше сегодня.

— Может возникнуть ситуация, что тебе придется выбирать, — предупреждаю я.

— Не возникнет, ты ему понравишься, — заявляет она, но не очень себе верит.

— Мужчинам и женщинам нравится разное, — напоминаю я банальную истину. Кто любит пиво, кто любит квас, ебаться в жопу обожает пидорас.

Она морщит лобик и мне кажется, что слышу, как скрипит верхняя прямая извилина.

— Понравишься, — упрямо повторяет Иришкин и прижимается ко мне, давая понять, что выбор сделала.

Вечером я в третий раз посетил Ирин дом. Хотел и ее дверь открыть своим ключом (давно заготовил на всякий случай), но решил, что не поймут юмора, позвонил. Открыла Ира. На ней было длинное вечернее темно-бардовое платье без рукавов. Я как-то сказал ей, что не люблю женщин широкозадых в плечах. Накладные плечи для женщин придумали модельеры-пидоры (нормальный мужик такой хуйней не будет заниматься), которые хотят всех видеть мужеподобными. Для них самая красивая баба — это мужик. И духи поменяла, но выбрала из «горьких», помня мои вкусы. Я оценил и то, и другое, поцеловав Иру в щеку. Она, стараясь не показать радости, приняла от меня охапку бордовых, под цвет платья, роз и поправила на мне галстук и пригладила пиджак на груди — дотронулась, подзарядилась моей энергией, чтобы справиться с мандражом. В ее жизни так мало приключений, что по малейшему поводу раскручивается на полную катушку. Пусть пожует отрицательные эмоции, потом, в постели, больше мне отдаст. Плохая для баб энергия хороша для мужчин и наоборот. Во время ебли мы обмениваемся отрицательными энергиями. И сейчас я просто так отстегнул ей чуток моей отрицательной, которой, уверен, нагружусь скоро от ее предка.

Мебель в их квартире ничем не отличалась от той, что я видел у Яценко. Такое впечатление, словно я ошибся этажом. Поджидали меня в гостинной. Ирин отец был все еще статен, правда, грива заиндевела. Лицо твердое, но какое-то слишком мужественное. Одет со вкусом, не классически, с оправданными отступлениями. Автор отступлений, как догадываюсь, — особа лет двадцати пяти из породы, как я называю, сосулек: грациозные, красивые, сверкающие на солнце, но холодные. Сексуальности ни на грамм. Что ебать такую, что хуй дрочить — никакой разницы. К таким тянутся пожилые мужики, уверенные, что рядом с ней заведутся, а если сплохуют — тоже не беда, потому что она не обидится, ебля ей — наказание. Сосульке нужна крыша повыше и похолоднее, чтобы висеть без дела и нарастать, слушая восхищенные возгласы прохожих. Крышу они стараются не замечать: прилипло к жопе что-то большое — потерплю, так и быть. Ирин отец, видимо, исчерпал лимит терпения Сосульки, не послала его на хуй только потому, что не подобрала более достойную крышу. Да, не позавидуешь ему, обе бабы бросают.

Сосулька посмотрела на меня двумя бледно-голубыми льдинками, спокойно, с полной уверенностью в быстрой победе. Поняв, что при такой мощности быстро не справится, начала увеличивать напряжение и вдруг выстрелила — словно плеснула мне в глаза по канистре соляной кислоты.

Я отбил удар и добавил от себя по канистре. Заебал не пробегал? Около меня потерся и тебя ебать поперся! Долбануло ее так сильно, что у Сосульки дернулась голова, а глаза зажмурились и четче обозначились морщинки у уголков. Сразу стало видно, что ей уже за тридцать. Хорошо сохранилась, потому что всю жизнь не поднимала ничего тяжелее хуя. Иришкин прочувствовала нашу дуэль, и если при ударе мачехи напряглась и как бы пропустила сквозь себя отлетевшие от меня осколки, то во время моей подачи, получив с десятую часть отправленного, вздрогнула и заулыбалась. Большому хую и рот рад. Она инстинктивно придвинулась ко мне и оказалась как бы за мной, чтобы не попасть под очередную подачу. Следующей не будет, поединок прекращен ввиду явного преимущества одной из сторон. А вот то, что Ира спряталась за меня, — хороший признак. Замужем — это за мужем, не впереди и даже не рядом.

Сосулька оклемалась, открыла глаза. В ее взгляде было столько радостного удивления, что казалось, сейчас растает за несколько секунд. Я часто грелся под такими взглядами, принимаю их как должное. С такой покобелиться — святая обязанность. Зять тещу не отъебет — в рай не попадет. Иришкин наежилась, вот-вот бросится на мачеху. Одного мужчину приходилось делить, теперь на второго покушаются.

Понял ли ее папаша безмолвный диалог нашей троицы, который длился всего несколько секунд? Думаю, что нет. Но пялился на меня не просто как на будущего зятя. Такое впечатление, что сейчас наклонит голову и боднет. Рога у него, наверное, ветвистые. Никто не заставлял старого дурака жениться на молодой, красивой и продажной. Ира представила нас. Как зовут ее папаню я помнил. Мачеха назвалась сама:

— Эльвира.

— …Арнольдовна, — добавила Ира, увеличивая дистанцию между мной и мачехой. Она сунула мне в руки высокую хрустальную вазу и позвала за собой: — Поможешь мне.

На кухне, чистой и холодной, как хозяйка, Иришкин подрезала стебли роз, чтобы были одной длины, и катила бочку на меня:

— Что ты уставился на нее?! Эта мерзавка только и умеет, что хвостом вертеть!

Я обнял ее сзади и поцеловал в шею. Наговорит гадостей на мачеху, а мне еще ебать ее. Ну, как в самый неподходящий момент вспомню какую-нибудь мерзость?! Не люблю кайф обламывать самому себе. Ира вместо шеи предложила свои губы, и когда почувствовала, что хуй встал, успокоилась и отпрянула. Мы зашли в ее комнату, где была поставлена на середину стола ваза с цветами и подправлена помада на губах. Пока она занималась этим, я внимательно оглядел комнату. Убрано, однако складывается впечатление легкого бардака. На стене над кроватью, очень уютной на вид, висела большая фотография. Сначала я подумал, что это Ира. Нет, такие прически были в моде лет пятнадцать назад. Странно, в моей памяти это лицо сохранилось другим. Я подошел — и фотография как бы наклонилась ко мне. Вырез платья отвис, открывая полушария больших сисек, пепельные пряди, загнутые на концах вовнутрь, двумя крыльями затенили лицо с сочными губами, которые произнесли:

— Моя мама. — Иришкин двумя руками обхватила мою руку и прижалась к ней грудью. — Она мне часто говорила, что кому-то кислицы снятся.

— И мне.

— Обе мамы правы? — игриво спросила она, неправильно поняв меня.

— И мне твоя говорила, — произнес я. — И очень хотела поженить нас. Не получилось у нее с моим отцом, может, у детей получится.

— С твоим отцом?! — выхватила из всего услышанного Ира и отпрянула от меня, будто узнала, что мы брат и сестра.

— Они были любовниками. И погибли вместе в автокатастрофе.

— Моя мама любила папу! — с отчаянием заявила Ира. — Да, она погибла в автокатастрофе, она любила водить…

— Она не умела, точно так же боялась, как ты. За рулем был мой старик. Они спешили, чтобы успеть домой до возвращения из командировки твоего отца.

— Ты врешь! — истерично крикнула она. — Ты специально придумал! Из-за папы, чтобы очернить его!

Она обвиняла и не верила самой себе, с каждым словом все больше понимала, что я прав, но не хотела соглашаться с этим. Я разрушал какую-то ее детскую легенду, а это очень больно. Что ж, подождем. У баб эмоции быстро меняются на противоположные, а следом и выводы, планы, принципы…

— Значит, ты с самого начала знал, кто я? — вдруг выдала она.

— Нет. У Журавлева когда был, глянул в зачетку на фамилию и отчество и догнал.

— Знал! Ты все врешь! Тебе не я была нужна!

Иру явно перемкнуло на том, что она всего лишь дочка и сама по себе ничего не представляет. Чтобы распалиться посильнее, забыла, что ее предок уже никто. Хотя нет, она подкинула мне идею, как можно будет использовать ее папашу. Но это потом, а сейчас вылечим дочку. Есть такая книжка «Не пизди, малышка!». Ира выкрикивает очередную порцию оскорблений в мой адрес, а я бью ее с правой и от всей души. Правда, всего лишь ладонью. Попиздела — и в клетку. Ирка улетает на кровать.

— Заткнись, дура, — не громко, но убедительно сказал я.

Она уткнулась в подушку и заревела. Как ебаться, так смеяться, как рожать, так плакать. Я отошел к окну, выходящему во двор. Там светило солнце, на дождь ни намека.

В комнату влетел папаша — я догадался по волне ненависти, которая шибанула мне в спину.

— Что случилось Ирочка?!.. Подлец, как ты смел?!

Последнее предназначалось мне и я обернулся, готовясь одернуть его без лишних телесных повреждений и свалить с этой хаты. Отревется — сама прибежит ко мне. Какой ни есть Енисей, а на хую веселей.

Пощечина, влепленная дочкой отцу, меня не удивила. Ведь так хотелось ответить на удар, а меня трогать нельзя: во-первых, еще раз дам; во-вторых, не муж, обижусь и уйду навсегда.

Еремин держался за щеку и охуело смотрел на дочь.

— Ты обманывал меня! Всю жизнь! Мама не умела водить машину! — напала она на отца. — Да? Говори!

— Да, — после паузы подтвердил он.

— И разбилась с любовником! Да?

— Да, — подтвердил он и опустил руку, словно предлагал ударить его еще раз.

— Какой же ты!.. — она не договорила, заревела с новой силой.

Пуповина рвется с болью.

В комнату зашла Сосулька. Она оценила обстановку и возрадовалась. Так и получается — хуй плачет, а пизда венчается. Эльвира посмотрела на меня ожидающе. Странно, однако мы с ней легко понимаем друг друга, такое впечатление, будто знакомы с детства. Видать, и у нее детство было не сладким. Я показал глазами на Еремина. Она взяла его под руку, увела из комнаты. Он шел так, будто в жопу хуй засунули и держат немного на весу, ноги едва касаются паркетного пола. На чужом хую можно добраться до рая, была бы жопа чужая.

Я подошел к Иришке, заставил подняться. Она доверительно уткнулась в мою грудь, продолжая захлебываться слезами. Теперь я для нее самый близкий, самый родной. Эта ли мысль или виновата разрядка после напряга, но я захотел ебаться так, как не хотел и перед первым разом. Я подобрал ее платье из плотной материи до живота, рывком сдернул мягкие, хлопчатобумажные трусики. Левой рукой я приподнял ее правую ногу и засадил торопливо, как дорвавшийся школьник. Ира вскрикнула и сильнее прижалась ко мне. Пизденка была сочная, будто заводил ее не меньше часа. Хуй сильно загибался и с нажимом проезжал по клитору, но входил не глубоко. Ничего, и маленький хуек в пизде королек. Ирины стоны сперва не очень отличались от всхлипов — то ли кайф ловит, то ли реветь продолжает. Впрочем, для баб это одно и то же. Потом разошлась, причем вышла на такую громкость, что папаша с мачехой должны слышать и в самой дальней комнате. Им, наверное, и посвящалось. В ответ в соседней комнате включили телевизор на полную громкость и я заодно узнал прогноз погоды на завтра. Представляю, как сейчас супруги Еремины корчатся от ревности.

Кончил так яростно, что струя должна была пробить все на своем пути и залить телевизор. Иришкин взвыла в последний раз и вцепилась зубами в мою шею — впервые за время нашего знакомства. Она сразу стала раза в три тяжелее. Я бы отпустил ее, но боялся пошевелиться, чтобы не упасть — настолько ослабел. Классная поза — и наебался, и натанцевался. Так и стояли, положив голову на плечо друг другу, как любят делать лошади.

Первое, что выдала Ира, оклемавшись:

— Придется платье менять.

— Как и положено светской львице — два раза за вечер.

— Почему как?! — Она потерлась битой щекой о мою бритую, стянула через голову обвафленное платье, завернулась в халат и пошла в ванную.

Я завалился на ее кровать. Она пахла по-девичьи, той необъяснимой гаммой ароматов, которые имеют юность, чистота, светлые мечты. Показалось, что я вернулся в детство, в те многокрасочные дни, когда все, в том числе и будущее, было прекрасно. Все это держалось на плечах моего старика, тогда еще живого. Он много сделал для меня. В этой квартире я тоже благодаря ему. У меня складывалось впечатление, что иду по намеченной им дороге. Скоро она кончится и придется прорываться по целине. Наверное, случится это, когда у меня родится сын. Если не раньше — такое у меня предчувствие.

Я думал Ире будет неудобно сидеть за одним столом с папаней. Хотя бы потому, что он слишком много услышал за последние полчаса. Я ошибся. Казалось, у нее больше нет отца, а мнение случайных свидетелей ее не колышет. Мы ебать того хотели, кто чужой нашей артели.

Стол был накрыт обычным набором, с каким я сталкивался не раз, когда заходил просто так к девицам на выданье. Стоит заглянуть к русской девушке, как ее родители начинают подыскивать варианты размена квартиры. Разница была в том, что вместо водки — коньяк, а вместо дешевого портвейна — «Черные глаза» и закуска была поаристократичнее и не в слишком большом количестве. Только плебс жрет без ума, а потом срет без памяти. Я по-хозяйски налил бабам вино, мужчинам — коньяк и сделал себе бутерброд с черной икрой. От икры кровь густеет и хуй толстеет.

— За здоровье молодых! — произнес я тост и выпил, ни с кем не чокнувшись. Пусть себе выебываются, а я проголодался.

Будущий тесть тоже хлопнул стопарь ни с кем не чокнувшись. Видать, для храбрости. Пожевав губу, наскочил боевито на меня:

— То-то мне твое лицо сразу показалось знакомым…

— Все говорят, что вылитый отец, — поддержал я.

— Доходили до меня слухи, что ты в тюрьме сидел, — произнес он тоном разоблачителя заговора.

Эльвира посмотрел на меня чуть по-другому. Без отрицательных эмоций, скорее, с интересом: как выкручусь?

— Это когда мать просила заступиться, а вы отомстили из-за отца? — наехал я в ответ. — В жизни всегда есть место преступлению. Я и в этом преуспел: вор в законе.

Титул произвел впечатление. Просто вор — быдло, в законе — уважаемый человек. Еремин собирался загрызнуть печеньем и передумал. Ему важна была реакция дочери на услышанное, а Иришкин трескала с аппетитом все подряд.

— Да, папин сыночек, — повторил будущий тесть любимые слова своей первой жены, не дождавшись от дочери той реакции, какую хотел.

— Одни воруют по-крупному, не боясь ответить перед законом, а другие — палку колбасы копченой или мешок картошки, — припомнил я услышанное в детстве.

Еремин побледнел. В его взгляде было столько напряжения, желания выведать, как много я знаю, что я не удержался и блефанул:

— Наследие отцов надо хранить. Все до страницы.

Он мне поверил и скукожился. Сосулька догадалась кое о чем. Ночью она устроит мужу допрос и узнает о нем много нового. Не думаю, что он станет выше в ее глазах. Зато Иришкин пребывала в счастливом поглощении пищи за себя и того парня, который рос в ее животе.

— Я теперь не у дел, — выдавил будущий тесть. Мол, дочку забрал, а больше тянуть с меня нечего, поэтому шантажа не боюсь.

Боишься! Еще и как! Если бы тогда, в молодости, нашел смелость ответить за свои делишки, прожил бы жизнь пусть и не такую сытую, но спокойную. А так — хуй соси, читай газету, прокурором будешь к лету! Ну, не прокурором, но директором я тебя сделаю.

— А у меня есть для вас работенка.

— Стар я уже для твоих дел.

Это он зря: воровству все возрасты покорны.

— Каких? — припер его.

Еремин не ответил, захрустел печеньем, стачивая резцами, как кролик. Нервничает, боится.

— Будете директором кооператива.

— Гробы делать, как Яценко?! — ехидно спросил он. — Ну, уж нет, увольте!

Так вот чем собирается заняться Яценко! Что ж, без работы не останется, мы поможем.

— Я похож на человека, который жмуриков шмонает?! — возмутился и я. — Будете скупать сверхплановую продукцию у заводов и продавать другим. Где и кому — вам подскажут.

— Пусть подсказчик сам и занимается, — отбрыкнулся тесть.

— Со знакомым человеком директора быстрее договорятся.

— Зиц-председатель потребовался?

— Зачем подставлять родственника?! Жена мне такое не простит! — сказал я и посмотрел на Эльвиру.

Эта стерва уже просчитала, сколько выгоды светит новая должность мужа. Всем ясно, что старая система рушится, и кто успеет сейчас отхватить кусок пожирнее, тот и будет боговать в дальнейшем. Жена тебе покажет, Колька, от пизды до жопы сколько! Согласишься и в зиц-председатели.

Затем я сообщил ему, что через три дня улетаю с Ирой в Ялту, а когда вернемся, сварганим свадьбу. В узком кругу — мне лишний шум ни к чему и так все время в центре внимания.

— Меня, значит, не спрашиваете?! — недовольно буркнул Еремин.

— Мы бы спросили, но внук на подходе, он ждать не будет, — выдал я ему напоследок. — Да, Ира?

— Да, — с вызовом заявила она и посмотрела надменно сначала на мачеху, а уже потом на отца.

На этом мы разошлись по спальням. Там Иришкин устроила мне допрос, потому что я не до конца вышиб из красивой головки глупые идеи.

— Ты правда не знал, что мой папа?..

— Твой старик у моего шестеркой был, поняла? Теперь у меня будет.

— Ты не обманываешь?

Я зацепил ноготь большого пальца за верхний зуб, щелкнул и побожился с задором малолетки:

— В рот меня ебать, сукой буду по-ростовски, блядью буду по-московски, пайку хавать, век страдать, хуй у пидора сосать и свободы не видать!

Клятва произвела впечатление. Ира не знает, что божба канает только между ворами, а фраера для того и существуют, чтобы их наебывали. То ли заподозрив, то ли по инерции, она спросила:

— Точно?

Точно: хуй стоит, но не прочно.

В каютах первоклассных

Садко — желанный гость,

В гондонах дырки делает

И вешает на гвоздь.

Тюрьма по-своему хороша. Во-первых, никаких забот о хлебе насущном. В положенное время дадут тебе положенную пайку. Пусть и не лучшего качества, но с голоду не умрешь. Во-вторых, общение. На воле людишки попрятались по норам, ближе телевизора друга нет. А в камере только и занятия — пиздунца заправлять. Собеседники бывалые, есть чем удивить и развеселить. Русского человека хлебом не корми, дай попиздеть. Изображай интерес — и тебе будут вешать сутки напролет, расскажут все о себе и не только. Отсюда и ненависть к стукачам. Хороший стукач — стукач на хую или на пике. Всех остальных — в пизду на переделку.

В камере нас было пятеро, все рэцэдэ, у каждого, кроме меня, больше трех ходок: два вора в законе — грузин Биджо и русский Майдан, два стремящихся — я и Шпак — и пидор Виталик Пуханов по кличке Цыпа. Последний обстирывал нас, поддерживал чистоту и олицетворял презренную половину человечества. Особенно классно он отсасывал, на себе натренировался. Позвоночник у него был гибкий, а хуй — длинный, многие мужики позавидовали бы. Но милостивый бог дает гондоны тому, у кого хуй не стоит. Место его было у параши под шатром из простыни, чтобы видом своим пидорастическим не портил нам настроение. Выбираться из-под шатра он мог лишь получив разрешение. Я понимаю, почему не завязывают воры, им и на зоне нехуево живется, а вот почему туда возвращаются пидоры — большой-большой секрет. Видимо, им без унижений жизнь не в жизнь.

Шестыми в нашей камере, как и положено под этой цифрой, появлялись наседки. Подсылали их к Биджо, который ушел в глухую несознанку, а доказательств не хватало. Но проболтаться грузину было трудно хотя бы потому, что говорил мало. Спокойный, с рано поседевшей рыжеватой шевелюрой, он был больше похож на строгого директора школы. Биджо сначала наблюдал за мной с настороженностью. Нравился я ему и он боялся нарваться на суку. Я больше, чем он, был не похож на вора. И в тоже время за мной числились две красивые легенды, которые зеки любят.

— Действительно проиграл сто тысяч на зоне? — спросил он, внимательно глядя мне в глаза своими карими и как бы подернутыми пеленой.

— Не сто, поменьше, — ответил я правдиво, — братва округлила для ровного счета.

Перекинулись мы с ним в карты, убедился, что я катала толковый, что крупный проигрыш — именно тот случай, когда фортуна повернулась жопой да еще с зашитым очком. Попили и водочки, проверил, что я, в отличии от Майдана и Шпака, меру знаю. Убедился он, что деньги ко мне липнут, даже в крытой их у меня было столько, что житуха для всех четверых не отличалась от отдыха в пансионате средней руки. И полетели на волю и по зонам малявы: достоин ли?

Со Шпаком и Майданом мы встречались раньше. С первым — когда поднялся с малолетки на взросляк. Он несколько раз просил меня рассказать, как я вьебенил Рамазана, и крякал от удовольствия, будто сам расправился со своим бывшим отрядным. С Майданом мы почти год топтали одну зону во время моей второй ходки. Я щедро отстегивал в общак — считай, Майдану, так что недоразумений с ним не было. Он даже предложил покорешевать. В пизду таких друзей, я сам себе товарищ. Вслух, конечно, не сказал, но и особой радости не проявил. Остались мы с ним в режиме добрососедства — когда требуешь, чтобы сосед был добрее тебя.

Я знаком со многими ворами. Большинство, действительно, заслуживают этого звания, но с некоторыми я бы не сел срать на одном гектаре. Еще есть такие, как Майдан: вроде бы вор, в рамках держится, но время от времени, особенно по пьянке, как отмочит что-нибудь эдакое, за что просто блатного давно бы опустили. Вором он стал потому, что пацан свой, вырос в воровской семье, с двумя ворами с детства знаком, один из них женат на его сестре. Родственные связи в нашей стране всегда были на первом месте, особенно у номенклатуры. Да и процесс коронации ничем не отличается от приема в партноменклатуру. Люди ленивы, привыкли двигаться по нахоженным тропам.

Однажды вечером отстегнул я попкарям и они привели к нам еще одного вора, кореша Биджо, тоже грузина, Лакобу, а Цыпу отправили в его камеру, чтобы тамошних пацанов развлек и не услышал лишнего. За знатно накрытым столом, под водочку из грелки, притараненную теми же попкарями, поболтал Биджо с Лакобой, повспоминали молодость, обсудили, кому какой срок светит и где будут тянуть, и заодно решили, что уж кому-кому, а мне сама совково-лагерная система судила быть вором в законе. Поддавший Майдан, который считал, что я слишком хорош для такого звания, расчувствовался, пустил слюну и полез целоваться, поздравляя. Единственный, кто был печален, — Шпак. Он надеялся, что и его коронуют. Перед тем, как блатовать, научись-ка хуй сосать. Чего-то в нем не хватало, может, куража. Биджо сказал: «Подождем» и оказался прав. На зоне Шпак попал в заигранные, потом загасился и в конце концов ссучился. За что и поплатился жизнью.

Капусту на красивую жизнь в крытой подгонял мне следак. Носил он фельетоновскую фамилию Сидоров, звали Евгений Юрьевич. Наверное, из-за фамилии мужик он был толковый, сговорчивый. Он успел переболеть романтизмом своей профессии, понял, что честным путем ничего в жизни не добьется. Разложил он передо мной вещественные доказательства, дал почитать показания свидетелей, которых набралось на два десятка хат из сотни поставленных мной, и предложил меняться. Обычно у мусоров обмен такой — он мне хуй в рот, а я ему язык в жопу. Сидоров предложил сыграть почти на равных. Я беру на себя несколько его тухляков, а он договаривается с судьей на минимальный срок. Вор обязан брать на себя чужие дела, чтобы коллеги дольше погуляли на воле. Кстати, следак уже на следующий день знал, что я коронован.

— Поздравляю! — искренне сказал он, разминая пальцами помятое после пьянки рыло с широченной пиздой под носом.

— Откуда узнал?

— От верблюда.

А верблядь зовут Цыпа. Он утром вытащил парашу и вернулся с пучком сигарет. Нам сказал, что получил курево от сокамерников Лакобы. Шпак забрал их, пожелав взамен: «Хуй, завернутый в газету, вам заменит сигарету, а в платок — целый блок!»

— Такое дело надо отметить, — устав бороться с похмельем, сказал Сидоров и достал из сейфа чекушку шмурдяка, желтоватого, наверное, конфискованного. Меня не угощал, знал, что я такую отраву не пью, тем более, с мусором.

— Бедно живешь, начальник.

— Хочешь взятку предложить?

— Было бы за что, предложил бы, — ответил я. — Мыслишка есть у меня одна, как нам обоим пару копеек срубить.

— Ну и? — поинтересовался следак, выпив и закусив ржаным сухарем.

— Дважды брал я одну хату, а хозяева ни разу не заявили…

— Чья хата? — в глазах следака загорелись огоньки, может быть, профессионального интереса, может быть, самогон вставил.

— Завмага одного. Ты его вызываешь, даешь почитать мои показания. Он будет отказываться, ты — наседать, но не слишком резво. Он догадается и отстегнет. А ты вспомнишь обо мне.

— Хитер! — произнес мусор, поглаживая пизду под носом. — Знаешь, как это называется?

— Умением вертеться, если не попался, — сказал я. — Вознаеби ближнего своего, ибо ближний вознаебет тебя и возрадуется!

— Подумаем, — сказал он и передал мне бабки, притараненные Шлемой.

Думал он с неделю. И дело пошло. Говорят, что одну корову два раза не ебут. Быка разве. Такого, как попавший в наши лапы завмаг. Вместе с Сидоровым я выебал его в третий раз. Следаку понравилось. Особенно веселило его, как на очной ставке я перечислял, что вынес с хаты, а хозяин отказывался, потому что не мог он иметь все это на скромную зарплату. Калуга Орла три года ебла, если бы не Тула, еще бы вдула. За Тулу проканал начальник жэка, у которого я когда-то одного рыжья вынес штук на десять. С нами делиться он побоялся, попросил помощи у знакомого судьи. Тот вызвал следака, потолковал. Хуй, пизда из одного гнезда, где сойдутся, там и поебутся. Наебли они себе улучшение квартирного вопроса. Следак получил трешку в новом доме. И на этом остановился. Да и мне к тому времени надоело в крытой. Биджо, Майдан и Шпак ушли по этапу, в камере появился новый народ, какой-то мутный.

Судил меня тот самый защитник начальника жэка. Он бы дал мне еще меньше, но уж слишком подозрительно было бы.

Опа, опа,

Срослись пизда и жопа!

Этого не может быть,

Промежуток должен быть!

Люблю я ходить в гости к Шлеме. От его жены так и веет теплом-уютом, ощущаешь себя членом семьи, не меньше. Все темное оставляешь на пороге их квартиры и часть твоих бед растаскивают, проходя мимо, соседи, а остальное забираешь, уходя. Создается впечатление, что Шлемина жена не знает, чем занимаемся мы с мужем, а уж дочка — и подавно.

Угадал я к ужину и был посажен за стол напротив Светы, изрядно подросшей за те годы, что я не бывал у них. Увидев меня, она жутко покраснела и закусила, как в детстве, нижнюю губу. Из-за этой привычки верхние передние зубы наклонены нижним краем наружу — «щербинка», делающая ее симпатичной. Девочка сидела скованная, почти ничего не ела. Я старался смотреть на нее пореже, чтобы от волнения не прокусила губу насквозь. Бабы липнут — это к деньгам.

Зато Шлема болтал за все семейство и при этом дергался, махал руками, подпрыгивал. Вертлявый — в ступе пестом не ушибешь и привязанным не уебешь.

— В институт будет поступать, — рассказал он о дочке, — на бухгалтера.

— На экономиста, — поправила она.

— Какая разница! — отмахнулся папаша. — Времена наступают — никому доверять нельзя! Свой бухгалтер не помешает.

— Экономист, — снова повторила дочка и покраснела еще сильней.

Шлема опять не обратил внимания на больную мозоль дочери, закартавил о том, какие все вокруг жулики и проходимцы. Под конец монолога спросил:

— Нашел выход на «Тяжмаш»?

— Нашел, — ответил я, с трудом доедая огромный кус пирога с вишней.

— И кто?

Я назвал фамилию будущего родственника.

Шлема поперхнулся компотом.

— Разве он у дел сейчас?

— Такие люди всегда у дел. Он теперь будет директором кооператива.

— Какого?

— Название сам придумаешь. Ты ведь будешь заместителем.

За что мне нравится жид — моментально прохавывает ситуацию и не задает глупых вопросов. За что не нравится — вечно скулит и жлобится.

— Деньги нужны на раскрутку, большие деньги… — а сам подсчитывает, какой навар сорвет, и чуть не захлебывается от радости.

— Будут деньги, Деркач и Сенсей подкинут.

Шлема забыл о еде, даже недожеванный пирог оттолкнул, и жена недовольно поморщила круглое благообразное лицо.

— Сейчас поедем на встречу с ними и с Вэкой, который звонил тебе.

— А согласится Еремин? — спросил после некоторого раздумья Шлема. В том, что Сенсей и Деркач согласятся, он не сомневался.

— Куда он денется, когда такой зять попросит!

Мне кажется, Шлема и в детстве не удивлялся столько раз за день, сколько выпало на сегодняшний.

— Я всегда говорил, что ты далеко пойдешь, — справившись с разнообразными эмоциями, сказал он.

Мог бы добавить: и я с тобой.

— Правильно, давно пора жениться, — вставила его жена, подсовывая мне еще кусок пирога.

Зато дочке новость не понравилась. Она выскочила из-за стола и метнулась в свою комнату. Пусть поревет — жизнь покажется насыщенней. Я бы всех баб утешил, но хуем море не согреешь. Правда, стремиться к этому надо.

Пока Шлема звонил в свою забегаловку и давал бармену распоряжения о подготовке к круглому столу, я зашел в комнату к Свете. Она стояла лицом к окну и прижимала что-то к груди. Услышав шаги, положила это что-то на подоконник, обернулась. Нет, она не плакала. В лице было столько упрямства, что мне стало жаль Иришку. Я заглянул за спину Свете. На подоконнике сидел Чебурашка, тот самый. Уши потеряли упругость, обвисли, как яйца у старика, шерсть обтерлась, поредела, лишь глаза, круглые и большие, смотрели с прежним задором. Этими глазами Чебурашка напоминал свою хозяйку. Я обнял девочку, заставил привстать на цыпочки и поцеловал в губы, сначала неподатливые, твердые, но быстро разомлевшие. Теперь ей будет о чем вспоминать длинными девичьими ночами, водя наслюнявленным пальчиком по клитору.

В кафе «Светлана» мы со Шлемой приехали первыми. Зал был пуст, официант вытирал столы, а бармен накрывал на шесть персон в углу. Шлема подбежал к нему, что-то прошептал. Наверное, жалеет, что приказал выставить все самое лучшее, требует заменить на похуже.

Следующими прибыли Анохин и Снегирь. Последний задержался на пороге, оценивая ситуацию. Одет он был в костюм, который сидел на нем хуевато. Зачем он так вырядился, стало понятно, когда, поздоровавшись, он сел за стол и сморщился, начал поправлять что-то на поясе. Скорее всего, пушку.

— Ты бы пулемет взял, — шепотом подъебнул я.

Он засмущался и покосился на Анохина: слышал Сенсей или нет? Тот разглядывал заморский плакат на стене за стойкой, на котором была изображена симпатичная узкоглазая девочка, наверное, японка. У него теперь с такими девочками связаны самые приятные жизненные впечатления.

Следующими прибыли Вэка и Деркач. Они тоже тормознулись в дверях, но, увидев меня, расслабились. Вэка был коротко стриженный и потяжелевший, заматеревший. Такой в подручных у Деркача ходить не будет. Это мне он привык подчиняться, потому что я «пыжиковый» и умнее его. Вэка по традиции без предупреждения обменялся со мной ударами, а потом полез обниматься.

— Не ожидал, что так быстро встретимся! — произнес он и, как я догадываюсь, увидел Анохина, который перестал пялиться на плакат и обернулся. — Кого я вижу, ебать мой лысый череп!

С Сенсеем он сначала поздоровался, сложив руки у груди и наклонив голову. Они сдавили друг друга, зарычав, весело заржали. В моих отношениях с Андреем всегда оставался небольшой зазор, мешало ему мое происхождение, а с Вэкой они были просто корешами, сыновьями Нахаловки.

Деркач сел за стол напротив Снегиря, и они напару недоверчиво глядели на братающихся учителя и ученика. Деркач уже понял, что расклад явно не в его пользу, и, видимо, прикидывал, как выкрутиться наилучшим образом.

Мы выпили за встречу, поболтали о том, о сем. Деркач и Сенсей больше приглядывались друг к другу, чем говорили. Шлема выпроводил бармена и официанта, закрыл за ними.

Я перешел к делу:

— Дальше будем жить так: ты Деркач наезжаешь на бесхозный кооператив, согласятся платить тебе — хорошо, побегут к Сенсею — тоже не плохо. Цена там и там будет одинаковая, пусть выбирают. Не согласятся — наезжай. Пусть все думают, что вы с Сенсеем конкуренты. Треть будете отдавать в общак.

— Тебе? — спросили одновременно Деркач и Анохин.

— В общак, — повторил я. — Бабки эти будут крутиться в кооперативе, в котором Шлема — зам, а директор — бывший первый обкома.

Если у кого-то из сидящих за столом и были сомнения относительно заваренной мною каши, то теперь их не осталось. Ребята поняли, что благодаря мне выходят на новый уровень, превращаются из мелких вымогателей в солидных бандитов. А в глазах быдла это совсем даже не бандит, а просто Солидный. Почему бы не попробовать пернуть шире жопы?! Вдруг получится?!

Как у нашего попа,

У попа Василия,

Семь зарубок на хую,

А залупа синяя!

Вор в законе должен отказаться от родных, не иметь семьи, не работать, не сотрудничать с властями, натаскивать молодых, помогать другим ворам — чем не пламенный революционер?! Зачем придумывать новое, если можно перекроить старое?! Еще авторитет обязан возглавлять борьбу с мусорами. На этом я чуть не заработал довесок, который мог бы перетянуть сам срок. Случилось это в пересылке. Началась перестройка и начались напряги со жратвой для зеков. К тому же слишком много зеков набилось в эту тюрьму, видимо, «столыпины» бросили на перевозку солдат в Афган. Попытались нас накормить червивой кашей — и случилось почти то же, что на «Потемкине». Мне тюремная хавка была до пизды, но как авторитет вынужден был возглавить раскачку, дать команду на голодовку.

На следующий день мусора подогнали усиленную буц-команду и устроили нам пробежку сквозь строй. Из камеры гонят во двор, а по обе стороны коридора и лестницы — чертова рота с дубинками. Рев и мат стоял такой, что стены должны были рухнуть. Устояли, суки, в отличии от многих зеков, которые так и остались лежать на лестницах, забитые мусорами и затоптанные бегущими.

Я не сильно пострадал, большую часть пиздюлей блокировал. Правда, в одном месте получил хорошую порцию. Когда вдруг из расплывчатой однообразной череды мусоров выхватил ебальник Веретельникова. Последний раз мы с ним встречались во время моей второй ходки. В барак залетели десятка три младших лейтенантов — свежий выводок. Они только что получили власть и захотели использовать ее повыебистей. Вел бы Веретеля себя человечней, я бы с ним общнулся.

— Привет, однокашник! — узнал он меня тогда и малость поубавил наглости.

— Здоров, однокашник!

— Не думал, что встречу тебя здесь, что до такого докатишься… — в его взгляде было столько превосходства и презрения, словно подзанял у односворников.

Он пошевелил плечами, чтобы я разглядел новые звездочки на погонах.

— Нам от лычки до звезды, как от хуя до пизды, — промолвил я.

Зеки, наблюдавшие за нами, дружно заржали.

— Как был ты сволочью, так и остался, — не придумал ничего лучшего Веретеля.

— Алямс-тралямс, — кинул я, что в переводе с фени значит: о чем с дураком говорить?!

Он тогда ушел с кривой ухмылкой на еблище, а здесь, в пересыльной, рассчитался. Сначала его рука замерла — не все человеческое вытравил в себе, а затем врезал от всей души. Целил в голову, припиздыш внематочный. Я тормознулся с блоком, потому что верил в людей, несмотря на столько лет по зонам, и лишь в последний миг уклонился. Веретельников промахнулся на пиздиный волос (не в длину, а в толщину), дубинка чиркнула по голове и чуть не сломала ключицу. От боли потемнела в глазах и я, подталкиваемый бегущими сзади, несколько секунд ломился втемную, пропуская удары.

Как обычно после таких заварушек, намечалось награждение непричастных и наказание невиновных. Само собой, моя кандидатура шла первой под раздачу. Светил мне червонец, не меньше. Но мне опять повезло, спас классовый подход. Дело закрыли и всех «зачинщиков» — пять человек — отправили по зонам. Перед отправлением я еще раз повстречался с Веретельниковым. Сын директора школы зашел ко мне в камеру в форме с новыми погонами старшего лейтенанта. Пес оказался выслужливым, в своего папашу пошел.

— Живой? — нагло улыбаясь, спросил он вместо приветствия.

Я лежал на нарах, молча смотрел на него.

— Хотели тебе срок добавить, но я словечко замолвил за старого приятеля, — сказал он, топчась у двери.

Два десятка сокамерников поглядели на меня с вопросом: за какие такие «заслуги» он подписался? Их мнение было мне похую, я — вор и отвечать должен только перед ворами, но слушать гониво пидора бумажного — тоже не в масть.

— Пожалел бывшего однокашника, — добавил Веретеля, заодно ответив на немой вопрос зеков.

И когда бил дубинкой — жалел. На хуй нитки не мотай — не катушка, в жопу палец не втыкай — не игрушка.

— Алямс-тралямс, — тихо молвил я, глядя в ему глаза, ставшие настолько наглыми, что казались чужими на лице глуповатого и ленивого, но, в общем, когда-то хорошего малого.

Он не выдержал моего взгляда, даже покраснел, как хуй ошпаренный, и выбежал из камеры. Пусть идет вспоминает наше общее детство, сказки перечитывает. Особенно сказку о Репке: посадил дед Репку, а Репка откинулся и посадил деда на пику, бабку с внучкой — на хуй, собаку — на цепь, а кошку — на мышиную диету.

На зоне в карантин ко мне соизволил прийти сам хозяин. Мужик он крученый, подловатый, натура как у суки зековской. У кого хуй сосешь, на того и похож.

— Будешь выходить на зону? — первым делом спросил он.

Пока находишься в предзоннике, есть возможность уйти на другую. Может, у тебя здесь смертный враг или еще что, но отказываешься выходить на зону. Мусорам лишние трупы не нужны, показатели портятся.

— Буду, — ответил я.

— Как жить думаешь?

— Как положено вору.

— Ну, ты не это быдло, — кивнул он в сторону стены, за которой находилась комната попкарей, но подразумевая не только их, — из приличной семьи, спортсмен, языки знаешь.

Когда-то он блеснул перед зеками познаниями в английском, а я его поправил. Больше он при мне за полиглота не канал. Зато матом хозяин владел в совершенстве. Как-то раз при мне он толканул одному из своих шестерок:

— Хуйло, нахуя дохуя нахуярил хуйни?! Расхуяривай нахуй!

После этого случая я простил ему незнание английского.

А на счет того, что я не быдло, — кто бы спорил?!

— Раньше у нас с тобой недоразумений не было, — продолжил хозяин.

Пиздит, как Троцкий! Наехал он на меня в начале прошлого срока. Тогда со мной в предзоннике толковал кум. Он, как положено, предложил стать сукой. Я, как положено, отказался. На следующий день пришел козел — староста отряда. Расспросил, кто я по жизни и что собираюсь дальше делать. Я объяснил. Дня через два он пришел опять и передал привет и грев от блатных из своего отряда. С одним мы были знакомы по малолетке. Они звали в свой отряд, сообщали, что договорились с бугром, вкалывать не буду. Мы работы не боимся, но работать хуй пойдем. Я согласился. Через несколько дней подвернулся случай и я настучал по рогам одному козлу. Хозяин закрыл меня в тигрятник. Сперва за козла, потом добавил как отрицале. Всего намотал полтора месяца. Если бы не закалка, вышел бы оттуда с туберкулезом и радикулитом, как большинство зеков.

— Мне надо, чтобы на зоне был порядок. Возникнут недоразумения — публика сам знаешь какая! — не спеши бузить, встретимся, обговорим, решим вопрос, однозначно, — предложил хозяин.

Видимо, сообщили ему о бузе в пересылке. Он понимал, что настоящим хозяином на зоне буду я. Тянул здесь срок еще один вор по кличке Енот, по характеру — родной брат Майдана. Тупой, как три хуя вместе, и вонючий, будто у него в жопе хуй гниет. Управлять массами он не умел и не хотел. Он уже повидался со мной, дал понять, что власть на зоне ему не нужна, лишь бы жил сыто и спокойно. Я дал понять, что жить будет хорошо, не обижу.

— Начальник, не будут мусора наглеть, не будут зеки бузить, — сказал я.

Обещать что-либо мусору — неприлично. Но мы поняли друг друга и как бы подписали договор о ненападении, который помог мне без особых напрягов оттянуть срок, а хозяину — дослужить до пенсии.

Вор среди зеков выполняет функцию государства — милиция, суд и прокурор в одном лице — тех, кого ненавидит больше всего. Люди не могут жить без закона. Вор и поддерживает порядок. Его власть ограничивается только воровской сходкой (съездом партии). А на сходке важно, как у тебя ботало подвешено. Можешь творить, что угодно, лишь бы умел отпиздеться.

Ужинают как-то воры в камере за столом. Вдруг выскакивает мышь, хватает кусок колбасы и на срыв. Молодой вор с отменной реакцией успел угадать в нее шленкой. Старый вор и наезжает на него:

— Она ведь украла, значит, наш брат-вор, а ты ее убил. Срок тебе до утра отмаз придумать, иначе под нары загоним.

Молодой вор утром выдает:

— Если она вор, почему не села с нами?! Западло нас считает?!

Держится власть вора на желании многих заиметь ее. Каждый блатной ждет-не дождется того дня, когда сам будет распоряжаться чужими судьбами. Если б еще умели это делать. Дай человеку власть — сразу все говно из него полезет. Взять хотя бы такую мелочь, как общак. Стоит себе тумбочка в бараке и каждый кладет в нее, что может. Это на грев блатным в буре и другие подобные дела, своеобразная касса взаимопомощи. Распоряжается общаком вор. Хочет — сам все схавает, хочет — поможет нуждающимся. Ни перед кем, кроме сходки таких же, как он, не подотчетен. Тот же Енот часто забывал, как сам сидел в тигрятнике, десятый хуй без соли доедал, а его из общака подогревали. Мир зоны — подлейший мир. Робин Гуды там редкость, даже среди воров в законе. Я не злоупотреблял властью, привык к ней с детства. А может, раньше молодцу все было по плечу, а теперь все стало похую.

На полянке на лесной

Собрался народ честной:

Блошки, мошки, мандовошки,

Пиздюки, сороконожки

И очкатая змея —

В общем, было дохуя!

Народу набилось столько, что можно было подумать, будто день рождения у жены не бывшего, а действующего первого секретаря обкома КПСС. Кое-кто пришел потоптаться на трупе, но большинство — из-за его жены. Все понимали, что такая баба с нищим жить не будет. Король умер — возьми меня королем! По подаркам можно было судить, у кого какие на нее виды. Они еще не знали, что она уже пришла к выводу: хуй на хуй менять — только время терять. Я тоже отметился, хотя получу Эльвиру, даже если откажусь от нее. Подарков было два: об одном знала Ира, о втором — только я и новорожденная. Мой был для нее самым дорогим.

— Решился старик? — спросил я, когда мы на короткое время остались одни.

Одета она была в серебристое, поблескивающее платье, обтягивающее ее стройное тело, как змеиная шкура. И походняк — вползает, а не идет.

— Почти. Сегодня доломается, — пообещала Сосулька, глядя на меня с такой собачьей преданностью, что и самой, наверное, странно. Ой, светит мне большущая капуста!

По всей квартире были расставлены подносы с наполненными бокалами и фужерами и тарелками с канапе. Единственный официант попервах не успевал, что немного смазывало светский раут. Представляю, во что влетело это мужу. Выгреб все запасы на черный и позачерный день. Значит, выбор сделал, от бедности отказался.

Среди гостей были Яценко, отец и сын. Мамаша лежала в больнице, сердечко прихватило. Такая потеря денег любого бы подкосила. Правда, Петя был всего лишь мелко, как обычно, недоволен жизнью. Видимо, не знал еще, в какой жопе очутился. Поссы, хуек, последний денек.

Иришкин знакомила гостей со мной — будущим мужем — и шепотом объясняла мне ху какой хуй. Здесь была и старая, и новая верхушка области и города. Старые пришли за сочувствием и поплакаться новым в ширинку, а те — сдрочить на них с крутого бугра. Было несколько старых, усидевших в своих креслах. Среди них — мой старый знакомый Муравка. Теперь на нем был генеральский мундир, а под ним — кресло начальника УВД области. Он почти не изменился, разве что совсем седой стал, а в остальном — тот же кабанчик, нахрапистый и трусливый одновременно. Меня он не узнал, даже не заподозрил, что с вором знакомится. Потерял нюх легавый, забыл, кто ему в будку хлеб кидал.

Муравка первый двинулся на приступ Эльвиры. Он затолкал ее толстым животом в угол у окна и принялся что-то горячо втюхивать. Жена его, такая же седая и пузатая, наблюдала за ним с ироничным недоумением. Я делаю вывод, что у Муравки хуй давно стоит на полшестого. Надеется, что Эльвира поднимет хотя бы до полдевятого. Отошел он, не услышав то, что хотел, но и не получив отказ. Опытные бабы никогда не говорят ни «нет», ни «да», а «может быть». Муравка не знал этого и ходил теперь с еще круче выпяченным животом.

После мусора к Эльвире подкатил директор «Тяжмаша». И он услышит «может быть», но более обнадеживающий вариант. Она знает, что этот тип нужен мне. Следующим возле нее оказался прокурор. Эльвира глянула на меня с озорством в глазах: а вот расскажу ему сейчас о тебе, а?! Я ответил взглядом: рискни! И ощутил, как скомканное это ее желание горячим шариком скатилось в пизду и пощекотало там.

Она подумала, а муж сотворил — кладанул меня Муравке. Я ожидал этого. Слишком быстро он сдал позиции — это с его-то опытом грызни под ковром! Не верь хую, поутру стоящему, ибо не ебать просящему, а поссать вопиющему. Легавый подтянул брюхо от нахлынувшего служебного рвения, завертел головой, отыскивая меня. Я медленно, чтобы он не потерял меня из виду, двинулся якобы на выход. Мол, отдайте шляпу и пальто, ебал я ваши именины.

Я зашел в Иришкину комнату. Там стояли два кресла, одно рядом с торшером, другое — подальше. Я включил торшер и сел в дальнее. Муравка не заставил себя ждать. Оскалившись, плюхнулся в кресло и поерзал, устраивая поудобней толстую жопу. Мусор пришел слушать скуление и гордо отказываться от взятки. Знал бы он, что взяткой может быть Эльвира, не так бы задергался. Останется твоя лапа не дрюканутой, заебешься ты пыль глотать в сухую погоду.

— Не узнал. Была по тебе информация, что у нас можешь появиться, — сказал он. — Значит, в зятья собрался?

— Почему нет?!

— Хотя бы потому, что мне морда твоя уголовная не нравится. Даю тебе сутки — и чтоб духу твоего не было здесь! Все понял?

— Как не понять?! Столько лет общаюсь с мусорами, привык к их тупости, — улыбаясь, ответил я и совершенно другим тоном произнес: — Даю тебе сутки Муравка — и чтоб духу твоего здесь не было!

— Не понял?! — рыкнул он.

— На тебя тоже была информация: «…По показаниям свидетелей Язевой Н.В., проживающей по адресу улица Строителей, 12-7 и Черновой Р.И., проживающей по адресу улица Строителей, 12 — 9, ребенок был сбит легковым автомобилем „Волга“ черного цвета госномер „00–35“, которая скрылась с места преступления», — процитировал я по памяти. Может, и ошибся в чем-то, но не думаю, что Муравка помнит лучше меня. — Копии этого дела могут оказаться в самых неожиданных местах.

— Нет такого дела, — уже без нахрапистости пробормотал мусор.

Есть, осталось спиздить и принесть!

— Наедь на меня — и прочтешь отрывки из него в газетах, — предложил я.

— Сожжено все, я сам видел.

— Ты видел пепел от папок и личных бумаг отца, — блефовал я дальше. — Цело твое дело, пожелтело, правда, но прочесть можно.

— Срок давности истек, — пробормотал он, еле шевеля синими губами на побагровевшем лице.

— Ну и что?! Представляешь, что с тобой сейчас — в самый разгар гласности — сделают?!

Не знал мусор древней зековской заповеди: не верь, не бойся, не проси. Он рывками засунул руку во внутренний карман, достал тюбик с таблетками, уронив две, заглотнул третью. Я пододвинул к нему наполовину полный бокал, забытый здесь кем-то. Ну, как прямо здесь загнется?! Багровая харя Муравки набрякла еще сильнее, казалось, сейчас прыснет кровью. Заебла попа телега, все четыре колеса.

В комнату влетела Ира, которой очень хотелось высказаться по поводу моего долгого отсутствия около ее сиятельной особы. Увидев, с кем общаюсь, сразу привяла. Я не дал ей расстроиться окончательно, двинувшись навстречу.

— Заскучала без меня?

— Да, — ответила она, спрашивая взглядом, как вести себя.

Начинающий вор всегда думает, что каждый мусор — по его голову.

Я улыбнулся ей, а проходя мимо Муравки, похлопал по генеральскому погону:

— Я думаю, мы придем к консенсусу.

А про себя добавил: «Не грусти, Капустин, поебем и отпустим!»

— Что ему надо было? — спросила Ира.

— Выполнял просьбу твоего папочки.

— Какую?

— Угадай с трех раз.

Судя по стиснутым зубам, ей хватило одной попытки. Когда мы вернулись в толпу гостей, она познакомила меня еще с пятком губернских бугорков, оставила болтать с ними, а сама рванула на разборку с предком. Что она ему сказала — не знаю, но и ему потребовались таблетки. Другу милому мому — хуй за пазуху ему.

А я производил впечатление на гостей. К концу вечеринки у всех сложилось мнение, что будущий муж Иры — ее друг детства, который недавно вернулся из длительной загранкомандировки. Чем я занимался за бугром — никто толком не знал, но все склонялись, что работал в органах, недаром такая спортивная фигура. Запустила эту утку Ширяева — жена директора «Тяжмаша». Она вставила в речь английскую поговорку в оригинале, а я ответил другой. Мы с ней минут десять поболтали на этом языке, потом перешли на французский, который она знала немного хуже.

— Так приятно встретить здесь, — обвела она взглядом собравшихся, — интеллигентного человека!

— И мне! — произнес я.

Похвальбы в мой адрес долетели и до будущего тестя. Он теперь смотрел на меня с меньшей злобой и большим заискиванием, чем в начале раута. Я подошел к нему, чокнулся бокалом о его почти пустой и предложил тост:

— За успех семейного дела!

Он молча пригубил свое пойло.

— Завтра вам позвонит Шлема.

— Кто он?

— Жидок предприимчивый, он будет вашим замом. Займетесь с ним регистрацией нового кооператива. Постарайтесь закончить к нашему возвращению.

— А деньги?

— Это Шлемина забота.

Еремин был рад, что мы с дочерью уезжаем в Крым. Надеется за время нашего отсутствия отвоевать утерянные позиции или, что скорее, подстроиться к новым жизненным обстоятельствам. Столько лет в номенклатурщиках так просто не прошли, проститутка со стажем.

Вскоре гости начали расходиться. Бабы поздравляли Иру с таким — ух! — мужем, и она таяла от счастья. Мужики бросали последние взгляды на Эльвиру, ожидая подтверждения обещаниям. Муравка уходил одним из последних, горем убитый и хуем придавленный. Жена поддерживала его, не давала упасть.

Наши сбоку, ваших нет, мусор! Банковать буду я! Ты был черным вестником, после твоего прихода моя жизнь круто изменилась к худшему. Теперь ты уходишь с понурой головой и сгорбленной спиной, еле волоча ноги. Труси горбом, Муравка!

Расхуярь мудака,

Его отца и брата

Во все части аппарата,

В гроб, в доску,

В штаны в плоску,

В речные пороги,

В железные дороги,

В тайгу далекую,

В пизду глубокую,

На легком катере

Вали к ебени матери!

Часть вторая

На горе стоит коза—

Золотые рожки,

Ее восьмеро ебут

За мешок картошки!

Ира устроилась сверху, поднимаясь и опускаясь ни быстро, ни медленно, в том темпе, который меня не догоняет. Растягивает удовольствие. Глаза закрыты, веки подрагивают вместе с губами, когда особо кайфово. Лицо, благодаря кремам, чуть светлее шеи и тела, с которых еще не сошел кипрский загар. После родов у нее округлились, стали женственнее, плечи и таз и налились, потяжелели сиськи, тоже загорелые, нахвасталась ими на пляже, раздражая плоскогрудых всяких там скандинавок. Живот избавился от густой паутины послеродовых морщин, остались две стяжки на спине, почти у жопы. Иришкин на пляже все время подтягивала узкие плавочки повыше, чтобы скрыть стяжки. Низ живота белый, просвечиваются синеватые жилочки. Над белым треугольником образуются две складки, когда она опускается, а короткие волосы на лобке вздыбливаются, словно привстают, чтобы посмотреть, куда подевался хуй. У нашей Федосьи на пизде растут волосья. Очень светлые, будто выгорели на солнце. Ирка побрила их перед курортом, а потом ходила дерганой походкой, словно в трусы ей закинули ежика. Я посоветовал на будущее не заниматься хуйней, меня ее пизда одинаково устраивает, что лохматая, что лысая, а вот походка не должна быть ебанутой. Это был один из немногих случаев, когда Ира сразу согласилась со мной.

Она подалась вперед и вверх и, бороздя залупой переднюю стенку влагалища, еще медленней насунулась на хуй. Веки и губы задергались чаще, но не застонала, сдержалась. Подо мной орет от души, а когда сама сверху, сдерживается, наверное, стесняется, будто мастурбирует втихаря. Пройдя примерно две трети хуя, опускается быстрее, буквально шлепается, припечатываясь теплыми ягодицами к моим волосатым бедрам. Короткие, быстрые выдох-вдох. Чуть подавшись назад тазом, чтобы хуй надавил на надроченный клитор, и затаив дыхание и прикусив нижнюю губу, поднимается. В этот миг у нее такое же выражение лица, как и тогда, когда ждет пиздюлю. Иногда и дал бы ей по морде, а увижу это выражение — и хуй встает. Мне кажется, что она получает одинаковое удовольствие что от ебли, что от пиздюлей.

Действительно ли Иришке нравится эта поза или насмотрелась порнушки по видаку (в одиночку, со мной отказывается, говорит, что ее воротит от этой гадости) и повторяет — ответа, думаю, не знает и она сама. Киношники любят эту позу потому, что в ней выгоднее всего баба показывает себя. А бабы это любят и, если считают свою фигуру заебательской — такие почти все! — хвастают ею при любом удобном и неудобном случае. Иришкин — не исключение, что при ее фигуре простительно. Была бы чужой женой, сутками бы не слазил с нее.

Она уже не в силах сдерживать чувства, тихонько поскуливает, намереваясь кончить. И выдает коронный номер — откидывается на задний мостик, коснувшись головой моих ступней. Посмотрел я вверх — и действительно, охуительно, охуительно. Пизда малость выворачивается, открыв сочную, темно-розовую мякоть и слипшиеся, потемневшие волоски вокруг нее. Хуй вбуривается в нее изнутри, кажется, сейчас прорвет, выскочит чуть выше лобка и пойдет пороть дальше, по намеченной бороздке, до присосавшихся к нему малых губ — пристроит домашнее кесарево сечение. Или, не выдержав, хрустнет. Убедившись, что не случилось ни первое, ни второе, Иришкин перекладывается на мою грудь, обессиленная, размякшая. Вслепую, как котенок тыкается влажными губами в мой подбородок, находит мои губы, целует слабо, из последних сил. Я обнимаю ее крепко и перекатываюсь по кровати, оказавшись сверху, в самой нелюбимой киношниками позе. Подрочили, а теперь поебемся!

Иришкин уже не сдерживается, стонет так громко, что заглушает телефонные звонки, доносящиеся из холла на первом этаже. Кто-то очень настойчивый желает пообщаться с нами, в который раз звонит. Наверное, Галке Федоровской приспичило с утра попиздеть. Мои кореша сейчас отсыпаются после ночного загула. Бригада «монти» — ночь ебутся, день в ремонте. Они знают, что на ночь я отключаю аппарат в спальне, а в холле трубку снимает домработница, которую ничем не прошибешь, мой покой для нее на самом первом месте. Я слышу, как она в очередной раз снимает трубку и сообщает, что нас пока нет, но на другом конце провода туго с воспитанием, повторяют попытку.

Для домработницы существует один бог — я и мой сын, двоица, она воспринимает нас двуедино. Наше благополучие, настроение, желания для нее святы. Ире не нашлось места в пантеоне домработницы, не потянула даже на богоматерь. К ней относятся, как к начальнице — с заискиванием, подлизыванием, прореженным перепалками, с которыми бабы строят отношения между собой. Только делает это потоньше, чем местные, сказывается азиатский опыт: прожила в Средней Азии почти всю сознательную жизнь. Она беженка, вдова. Что там было — от нее не узнаешь. Спросишь — сразу цепенеет, смотрит куда-то сквозь тебя и приоткрывает рот, словно передавили горло, не может вдохнуть. Знаю только, что убили ее мужа, а она сама, бросив там все, без денег и документов, на людской милости добралась до Толстожопинска, где жила родня. Без документов она перестала быть человеком, на работу никуда не могла устроиться, а сидеть на шее у родни стеснялась. Она пошла по домам новых русских, предлагая убрать, постирать. Ей отказывали, боялись, потому что без рекомендации. А мне бояться некого, поэтому взял сначала приходящей, убедился, что чистоплотная, работящая, достаточно честная и предложил стать постоянной. До сих пор ни разу не пожалел. Ей сообщили, кто я есть такой. Домработница зауважала меня еще больше. Оказывается, во время погромов семьи русских бандитов не трогали. Бандит — он в Азии первый человек. Каждый тамошний начальник — бывший бандит, каждый бандит — потенциальный начальник. Впрочем, так не только в Азии. История показывает, что основателями всех королевских и финансовых династий были разбойники. У меня она немного отошла, но со двора боится выходить, а на рынок, где можно встретить любимых косорылых, ее палкой не загонишь. Ничего, с рынком Ирка более-менее справляется сама, а наследнику престола пока хватает тридцати соток моей усадьбы, расположенной на берегу реки. Соседи у меня — тесть, Шлема, директор «Тяжмаша» и прочие, кто ухватил судьбу за яйца. В народе этот район Толстожопинска называют «Дворянским гнездом».

Иришкин вгрызается зубами в мою грудь, замирает, напрягшись всем телом — и улетает, пульсируя пизденкой. Бабы больше кайфа ловят от ебли, если, конечно, ловят. Мужикам досталась золотая середина. Я отхватываю свой кусок этой середины и скатываюсь с жены. На груди у меня красный эллипс от Иришкиных зубов. Кончая, она должна что-нибудь укусить, иначе скулы будут болеть. Идеальный вариант — меня. Думает, что делает мне так же больно, как и себе, когда в других позах грызет свою руку. Больно — если схватит самую малость, шкуру одну, а Ирка грызет, как калмык дыню.

За завтраком домработница уведомила меня:

— Вэка звонил.

Звонков было несколько, но, по ее мнению, все остальные не заслуживают моего внимания. Вэку она уважает почти так же, как меня. Почти — потому, что я уже почти начальник, а он все еще бандит и им останется. Он бывал несколько раз у меня в гостях, делал одолжение. Предпочитает встречаться в местах попроще, где козырными считаются нахаловские манеры. В этом отношении деньги его не испортили, в смысле, не облагородили. Обычно он звонит, забиваем стрелку. По телефону деловые разговоры не ведем: на береженую жопу хуй не стоит.

— Сказал, что он у какой-то Светки, — продолжает домработница, поставив перед Ирой лишь чашку кофе.

Моя жена с утра худеет, а по вечерам наверстывает упущенное. Она улыбается услышанному. Светка — это бывшая Шлемина забегаловка «Светлана», переделанная в двухэтажный ресторан.

— Что там по телику? — спрашивает жена.

— Ничего, — отвечает домработница и объясняет, что это значит: — Балет «Лебединое озеро» по всем каналам.

Она уходит на шум в детскую, где мой сын познает мир, разрушая его.

«Лебединое озеро» — кремлевский похоронный марш. Уж не Горбачев ли загнулся? Звонит телефон и я, изменяя принципу не отвлекаться во время еды, подхожу к аппарату, снимаю трубку:

— Да.

— Ты скоро будешь? — спрашивает, не поздоровавшись, Шлема.

— А в чем дело?

— Ты телевизор смотришь? Или радио хотя бы иногда слушаешь? — ехидно интересуется он.

— Очень иногда, — отвечаю я. — Бросай свои жидовские штучки и отвечай, когда спрашивают.

— Переворот. Пятнистого скинули. Опять социализм банкует, — четко докладывает Шлема.

Оказывается, на этот раз под «Лебединое озеро» хоронили зародыш капитализма. Коммуняки было решили разродиться, но потом испугались и сделали аборт.

— Собери вещи, — сказал я жене, — уеду на несколько дней.

— Что случилось? — спросила она, держа у рта чашку с дымящимся кофе.

Я попытался объяснить в двух словах. Потом в двадцати. Все равно не поняла, но вопросов больше не задавала.

— Толик здесь? — спросил я у домработницы.

— В гараже, — ответила она.

Толик — Иркин шофер, но иногда возит меня. Числится само собой в Шлемином кооперативе. Мы с ним пересекались в малолетке, где он тянул трешку за любовь к киоскам «Союзпечать». В корешах не ходили, потому что он был в другом отряде и не на первых ролях. Откинувшись, перековался, женился, настрогал двух пацанят и зажил тусклой бычьей жизнью. Взял я его потому, что Толя не боялся мусоров, зоны, знал, что если попадет туда из-за меня, будет жить лучше, чем на воле, а уж о его семье и говорить нечего.

— Я хотела съездить… — начала было Ирка и заткнулась.

Собиралась она к подружке Галке, нажужжать ей в немытые уши свое отношение к смене власти в стране. Сама она машину не водит. Я пробовал научить, отдавал в автошколу, где с ней занимались сразу три инструктора и у них получалось в три раза хуже, чем у меня. Автомобиль так и остался для нее по сложности на втором месте после утюга. Это у нее наследственное, от мамы.

— А как же я? — вдруг спрашивает она испуганно.

— А что ты? — произношу я, закончив завтрак и вставая из-за стола. — Тебя никто не тронет. Папочка ведь свой для них.

А может, и хорошо, что случился переворот. Засиделся я дома, пора прокатиться по стране, встряхнуться.

— Новости передают, — доложила домработница, выглянув из детской.

Раньше в доме было четыре ящика: в холле, столовой, детской и у нас в спальне. Из столовой перекочевал в комнату домработницы, а из спальни — к Толику. Я редко смотрю, мне жить интересно, а Ирка все делала под него: с сыном возится и смотрит, ест и смотрит, пронося ложку мимо рта, ебется и тоже пялится на экран.

Новые вожди проводили пресс-конференцию. История России повторяется — опять Семибоярщина, но теперь в количестве восьми штук. Вместе весело шагать по просторам, а дневального ебать лучше хором. Любят у нас групповуху. Точнее, группового секса у нас не может быть, только коллективный. У главного ебаря — Янаева — руки ходуном ходили. Не руки, а мечта онаниста. Мне даже обидно стало: не вижу противника! Если твой противник — чмо, значит, и ты не лучше.

— Тебя не тронут, — уверенно повторил я. — И меня тоже.

— Вещи не собирать? Никуда не поедешь? — обрадовалась она.

— Поеду, — огорчил ее.

Местное дурачье, стараясь выслужиться перед новыми властями, доказать преданность, набеспредельничают, загребут всех, кого боятся и кому завидуют, а в нашу судебную систему только попади: прав, виноват — ничего никому не докажешь, останется надеяться на удачливость: повезет-не повезет.

Я поднялся в кабинет, наштыбовал кейс до отказа башлями. Их в доме стало столько, что даже домработница не ворует. Сперва тягала по мелочи и покупала моему сыну игрушки. Теперь их скопилось в несколько раз больше его веса и объема, ломать не успевает. Трудное детство.

Домработница предупредила Толю и он ждал меня в моей машине. У меня единственный в городе и, наверное, в области «шестисотый мерс». Ира и все соседи по «Дворянскому гнезду», а также Анохин и кое-кто из братвы передвигаются на «вольво» — любимой машине совковых хозяйственников. Шлема приобрел их оптом, очень дешево, и распределил между нашими в натуроплату. Толя балдеет от «мерса», следит за ним, как за собственным. По его соображениям когда-нибудь мне захочется иметь новую машину, эту я отдам жене, а Толе достанется «вольво». Потом я захочу еще новее — и «мерс» его. Скорее всего, так оно и будет. Почему бы не привязать Толю покрепче, ведь он из той редкой породы людей, которые любят возвращать долги.

— На вокзал? — спросил он, забирая у меня черный кожаный чемодан, натрамбованный барахлом.

Когда-то пытался объяснить Ире, что мужики в дорогу берут только самое необходимое, но она по-бабьи положила все, что может пригодиться. Я это предвидел и предупредил, что возьму всего один чемодан, а то бы и в пять не уложилась.

А Толя сообразительный парень. Знает, что я предпочитаю летать самолетом, но догнал, что сегодня поеду поездом, не буду оставлять лишний след.

— Сначала в «Светку», — ответил я, садясь на заднее сиденье. Стекла тонированные, лишь с близкого расстояние разглядишь, сидит кто-нибудь сзади или нет. — Проверь, не на кукане ли?

Толя разогнался и, скрипя тормозами, попетлял по кварталам. Если и была слежка, то теперь потеряли нас, у мусоров лучше «волги» тачек нет, а не ей тягаться с «мерсом». С другой стороны, машина приметная, можно и не сидеть на хвосте.

— Чисто, — сообщил Толя, подмигнув мне в зеркальце заднего вида.

Морда у него лукавая и такое впечатление, что слегка пьян, дернул, как минимум, пару бокалов пива. Первый месяц каждый гаишник останавливал «мерс» и, если за рулем сидел Толя, проверяли на алкоголь. На лапу я им не давал из принципа, иначе потом не отобьешься, через каждые сто метров будут стоять и тормозить, а поговорил с Муравкой и тот дал команду не беспокоить меня без уважительной причины. Со временем мусора перестали кривить ебальники, когда проезжаю мимо, но кто-то кое-где у нас порой поплевывает вслед. Давит жаба, что такая роскошная тачка везет не его жирную жопу.

«Светлана» была обделана мрамором снаружи и изнутри. Да еще и цвета темно-коричневого. Как у хозяина на нашей зоне, а с того спроса нет: всю жизнь с говном дело имел… Это был единственный университет, законченный Шлемой. Жадный еврей пытался прямо в стекляшке сделать кабак. Я кое-как втолковал ему, что хуй — не улей, пчел не разведешь. Тогда он выкупил столовую и показал себя достойным учеником хозяина. На первом этаже был бар с игральными автоматами, единственными в городе, а на втором — кабак с общим залом и двумя банкетными, золотым и красным. В последнем обычно отмечали свадьбы, а в золотом братва обмозговывала обратные процессы.

За длинным столом сидел цвет Толстожопинска. Справа — «синие» во главе с Вэкой, слева — белокурточные во главе с Анохиным. Уже успели дернуть по паре соток конины, хотя знали, что я не люблю вести дела с бухими. Я пережал, здороваясь, десятка три крепких мослов, и сел во главе стола. За последние два года ребята поднаели ебальники, пообросли жирком, приоделись в клубные пиджаки малинового и темно-зеленого цвета и обзавелись рыжей сбруей. Стали типичными «новыми русскими» — обычные русские, только по-русски не понимают. Лишь мы с Сенсеем не изменились: он в спортивном костюме, а я в обычном, разве что качество получше.

— Ну, что будем делать? — задал я вопрос, который от меня ждали. Народ любит, чтобы с ним посоветовались, а потом сделали по-своему.

Они уже обсосали ситуацию, пришли к единому мнению, которое и изложил Вэка, второй человек кодлы:

— Залечь надо. Поглубже и потемней. Посмотрим, что у этих на уме, и будем действовать по обстановке.

— Залечь — согласен. Но поедете туда, где посветлее, — в Сочи или Ялту, — сказал я. — Там сейчас самый сезон, народу валом, затеряться легко. Отдохнете от трудов праведных.

— Гы-гы! — раздалось с обеих сторон стола.

— Оброк отложим на пару неделек, подождем, — приказал я. — Связь держать через Шлему.

— Я тоже собирался отдохнуть, — сообщил он новость, о которой и сам узнал только что.

— Чего тебе бояться?! Жиды любой власти нужны.

Кто-то же должен ей умело вылизывать жопу!

— Все, братва, разбежались. Я тоже линяю, проведаю старых корешей, — закончил я.

— Только наладилась жизнь — и на тебе! Ебаные коммуняки! Сами в говне сидят и другим не дают выбраться! — картавя сильнее обычного, трекнул Шлема с броневичка августовские тезисы.

Братва заржала. Когда дело касается бизнеса, прислушиваются к Шлеме, ценят его советы, а когда пизданет о политике или просто о жизни, начинают тащиться, будто увидели пидора со вставшим хуем. Шлема, как всегда, улыбнулся, точно и собирался рассмешить, но отметил самых рьяных весельчаков и при случае отомстит по-жидовски — наебет в бабках.

Толя отвез меня на железнодорожный вокзал, купил без очереди билет на московский поезд. Меня кассирши побаиваются: на начальника похож, а на его хитровыебанную морду глянешь — и сразу ясно, что можно брать на лапу без боязни. Пока он шустрил, я позвонил из междугороднего телефона-автомата в Москву.

Судя по акценту, трубку взял грузин, но не тот, который был мне нужен:

— Але, громче говори, дорогой, плохо слышно!

Хуй тебе в ухо для проверки слуха.

— Биджо позови, — сказал я громче.

— А кто ты такой?

— Крестник его.

— А как зовут?

— Барин.

— Не знаю такого.

— Я рад за тебя. Давай, зови его.

Грузин тихо сказал что-то на родном языке кому-то, наверное, советовался, а потом громко в трубку:

— А его нет дома.

— Передай ему, что завтра утром Барин приедет поездом.

— А откуда?

Скорее всего, собеседник мой родом из Абхазии. У них там все на «а» начинается.

— Он знает, — ответил я и повесил трубку.

Через поле, через межу

Хуй грозит пизде: «Зарежу!»

А пизда ему кричит:

«Не зарежешь, паразит!»

Москва! Как много в этом звуке из хуя русского слилось, потом в пизде отозвалось! Провинция дружно ненавидит столицу и мечтает в нее перебраться. У всех не получается, поэтому ссылают сюда лучших, снизу и сверху. В любой стране столица — это топка, где без особых усилий и последствий самые шустрые палят друг друга. В тихом омуте провинции они бы столько воды набаламутили, мешая местным жабам квакать и плодиться, а здесь с ними по-быстрому: был бы хуй — пизда найдется. И еще поездка в Москву — путешествие в ближнее будущее, узнаешь, что ждет провинцию года через два-три.

Биджо встретил меня на вокзале. С ним был мордоворот, шофер-телохранитель по имени Миша, наполовину грузин, наполовину русский — харя круглая, рязанская, а шнобель почти кавказской величины. Биджо не из трусливых, значит, жизнь у него веселая.

— У меня остановишься, — сказал он, когда сели в машину — черный, зализанный «линкольн», чем-то напоминающий «волгу». Старушка так и осталась для грузин эталоном роскоши и мерилом власти.

— Сразу ко мне или к Белому дому прокатимся? — спросил Биджо. — Там народ кучкуется, оборотку гэкачепистам дает.

— Поехали посмотрим, — согласился я.

Не люблю гостить у кого бы то ни было. Хозяева начинают из шкуры лезть, чтобы угодить тебе, а ты должен подыгрывать, изображая, как тебе у них нравится. Но никуда не денешься, полгода назад он несколько дней гостил у меня, теперь ответный удар.

Я смотрел через тонированное стекло на серых людишек, которые топали по серым улицам делать серые делишки. Тихо, спокойно, похуистски. Ни демонстрантов, ни солдат, ни усиленных патрулей легавых. Колбаса есть — значит, все в порядке.

— Как будто никакого переворота и не было, — разочарованно сказал я. — Думал, коммуняки по привычке сработают: вокзал-телеграф-банк.

— Вокруг Кремля стоят танки, солдаты, — сообщил Миша. — Ссут, как бы на них не напали, не до телеграфа. Упустили момент, очканули стрелять, а теперь все на сторону Ельцина перебегают, почуяли, что он сильнее. Он уже объявил себя президентом. Три власти в стране — выбирай на любой вкус!

— Два хуя в одну жопу не воткнешь, а три — и подавно, — поделился я соображениями.

Кто-то кого-то должен сожрать. Пора им определиться.

Стадо возле Белого дома оказалось больше, чем я ожидал. В основном троллейбусы — очкарики, куски интеллекта. Народ начинает хуйней маяться тогда, когда в нем разводится слишком много интеллигенции, которая вечно недовольна, считает, что получает меньше, чем достойна, ненавидит власть и хочет до нее дорваться, но трусливо, с дулей в кармане. Приказывают троллейбусу повернуть налево, а он поворачивает направо. Но три раза. Когда их набирается определенное количество, пропорциональное темпераменту нации, раскачивают стадо и гонят на власть, в надежде потом захватить ее. Здоровая, тупая часть стада сначала затаптывает власть, а потом тех, кто раскачивал, чтобы не мешали спокойно щипать траву. Потому что, если к власти приходит философ — ебарь-теоретик — и начинает ковыряться в пизде скальпелем, кровищи — по самые яйца. Единственное, чем он хорош, — всех остальных троллейбусов под корень изведет, кого перестреляет, кого из страны вышвырнет. Потом семьдесят лет читают его ненаучную фантастику и раны зализывают. Страной должно править хитровыебанное ничтожество, обязательно ленивое. Как только дорывается слишком трудолюбивый, так столько дров наломает, что чем дальше в лес, тем ну его на хуй.

Неподалеку от нас выгружался микроавтобус. Водка в белых пластмассовых ящиках, хлеб в светло-коричневых бумажных мешках, еще что-то в синих картонных коробках.

— Наши? — спросил Биджо у Миши, кивнув на микроавтобус.

— Ага. Вон в кабине Чумазый сидит.

— Поддерживаешь массы? — спросил я.

— Если гэкачеписты победят, у нас будут сложности, — ответил Биджо.

— Мафия — залог демократии, — сделал я вывод. — Одно без другого не может существовать, поэтому и должно друг друга поддерживать.

Телохранитель заржал, будто я сказал что-то чересчур остроумное.

На противоположной стороне площади загудел мощный двигатель, наверное, танковый, и Биджо сказал:

— Поехали домой.

Жил он через дом от Садового кольца, где не слышен был шум машин, едущих сплошным потоком. В последний мой визит в столицу тачек здесь было раза в три меньше. За бронированной дверью располагалась пятикомнатная квартира, недавно отремонтированная, набитая новыми лакированными дровами и старыми родственниками. Жена у Биджо была молодая, ровесница Ирки, а ведь он лет на пятнадцать старше меня. Грузинка, бледно-рыжая, с тонкой, изящной фигуркой. Жаль, что через несколько лет она, как и большинство кавказских баб, станет толстой и усатой. Звали ее Мзия. На руках держала двухлетнюю девочку, такую же бледно-рыжую, но лицом в папу. Плодятся воры, пробил их час. Еще в квартире проживали старуха, дальняя родственница, и старший брат жены Нугзари, сбежавший, как я и предполагал, из Сухуми. Брат, судя по отпечатку на носатой морде, был каленый.

— Это ты — Барин? Теперь буду знать, — сказал он, здороваясь, и, улыбнувшись, поинтересовался: — Ты рад за меня?

— Спрашиваешь! — улыбнулся я в ответ.

Дальше был праздничный обед, плавно перетекший в ужин. Подвалила братва, в основном, лаврушники. С многими я был знаком раньше. Перетерли наши делишки, обменялись опытом. Толстожопинску, конечно, далеко до столицы, но проблемы у нас одинаковые, разве что масштабы разные. Да и у себя в городе хозяином был я, а здесь только государственных рэкетиров было несколько шаек, а общественных — не счесть.

Засиделись допоздна. На следующий день я проснулся поздно и сразу был оповещен, что переворотчики поехали в Форос сдаваться. Процесс пошел дальше. Не долго музыка играла, не долго фраер танцевал.

Я позвонил Шлеме, дал команду выходить из подполья, отзывать братву из отпуска. Там еще ничего не знали, Шлема разнесет и сострижет купоны с хорошей вести, что пиздец коммунистам, привет анархистам.

Вечером поехали в кабак. Мзия была оставлена дома. Что нравится мне в азиатских бабах — ни одного пузыря. Ирка бы такой вой подняла!

Биджо с утра отпустил телохранителя, поэтому прошлись пешком от дома к автостоянке. Нугзари правую руку держал у бока, где за поясом торчал пистолет. Биджо шел спокойно. Он, как и я, фаталист. Но по моей теории меня в ближайшее время ждут сложности. Наша жизнь разбита на отрезки по двенадцать с кусочком лет. Кусочек — величина переменная, колеблется около четырех месяцев. Иначе бы все было просто. После смерти старика я оказался на дне, но выкарабкался, а через период сел на иглу и сумел слезть; в четырнадцать разбил руку на тренировке, кость долго не срасталась, а в двадцать шесть — палец на ноге сломал; в шестнадцать влюбился в одну девочку, а в двадцать восемь встретил Иру; в восемнадцать чуть не гробанули мусора в малолетке… Ждем-с!

— У тебя напряги? — спросил я Биджо.

— Есть немного, — ответил он. — Разберемся.

Наше дело предложить, ваше дело отказаться. Да и чем я могу помочь?! Людей, оружия и денег у него побольше.

У въезда на стоянку лаяла грязная лохматая болонка, как две капли воды похожая на чичеринскую. Не удивлюсь, если ее зовут Чамой. Она лаяла просто так, в никуда. Сука, наверное.

Из будки вышел молодой парень — лысоватый, с хитрым лицом, смахивающий на моего шофера. Он поздоровался с Биджо и радостно сообщил:

— Выебли коммуняк!

Чему радуется?! При них охранял стоянку и при нас будет тем же заниматься.

— Как дела? — спросил Биджо.

— Нормально, — доложил сторож, почесав через рубашку наметившееся брюшко.

— Сколько? — Биджо достал черный кожаный лопатник.

— Сорок пять.

Биджо дал ему полтинник. Сдачи не получил: с пизды сдачи нет. Теперь понятно, почему радуется сторож.

— Место держать? — спросил он, засунув руки в карманы шорт — обрезанных джинсов.

— Держи, — сказал Биджо.

Теперь этот сторож никого не пустит на стоянку, но для Биджо сохранит место.

За руль сел Нугзари. Когда проезжали мимо будки, он сказал о стороже:

— Студент. В Литературном институте учится. На писателя.

— Разве можно научить? — удивился я. — Писателем, как и вором, рождаются.

— Если учат, значит, можно, — ответил Нугзари.

В поле ветер, в жопе дым. Ладно, заблуждения делают жизнь легче. Или веселей.

Мы ехали по улицам, подсвеченным разноцветной рекламой. Вот они — щупальца загнивающего капитализма! А вот и его пизда — с тротуара голосовала длинноногая телка в черных колготках.

— Тормозни, — сказал Биджо, опуская стекло на правой задней дверце, возле которой сидел.

К окну наклонилась размалеванная соска лет сорока — наследие социализма, оказывается! — и предложила:

— Минетик, мальчики. По десять баксов. Прямо здесь.

— Не отходя от кассы? — подъебнул я.

— Где хочешь, командир! — проститутка распахнула в улыбке щербатый рот.

— Будешь? — спросил меня Биджо.

— Да ну! — отказался я. — Что-нибудь помоложе найдем.

— Так, как я, ни одна молодая не сумеет, — нахваливала себя проститутка, не отпуская ручку отъезжающей машины.

Поняв, что ничего не обломится, отпустила и крикнула что-то вдогонку. На ее счастье мы не услышали.

Метров через двадцать голосовала другая, еще черед двадцать — третья…

— Да, у нас такого еще нет, — молвил я и пообещал: — Догоним и перегоним!

Гужевали в загородном кабаке. Публика наполовину была из общественных банд, наполовину из государственных. Биджо называл мне кресла, в которых сидели эти жопы в мешковатых костюмах, и я диву давался. У нас так внагляк еще не продавались, сначала вытанцовывали мазурку «порядочность», гопак «честность» и вальс «приличия», а уж потом где-нибудь в очень укромном уголке брали на лапу и становились раком.

Четверо таких гужбанили за соседним столиком. С одним я познакомился. Потанцевав с телкой, садился за столик, а сосед вставал, и мы столкнулись. Он принялся долго извиняться, а я предложил выпить и сгладить недоразумение. Так и сделали. Звали его Игорь Антонович, сидел высоко в Госкомимуществе. Через пять минут он стал просто Игорем, а я — почти лучшим его корефаном.

— Странно, не бандит, а сидишь с ними, — удивился Игорь.

Я решил не светиться, сказал, что приехал из провинции утрясти здесь некоторые кооперативные дела, а через бандитов это быстрее сделать.

— Ты прав, — согласился Игорь. — Откуда приехал?

— Из Толстожопинска.

— О, а я родом из Писюковска! — обрадовался он.

Писюковск — соседняя область — нашей пизде двоюродный хуй.

Еще через полчаса он сунул мне визитку:

— Что надо будет — звони, не стесняйся, помогу.

Я показал ее Биджо. Грузин посмотрел на меня так, будто узнал обо мне что-то новое.

— Быстро у тебя получилось. Мы к нему полгода подбирались.

— Он меня за фраера принял.

— Тебя все за фраера принимают, — сказал Биджо, но не в обиду, а что-то обдумывая.

Я догнал, что.

— Пусть принимают, не будем разочаровывать.

— Да, — согласился Биджо и поняв, что я понял, сказал: — Не со всяким они контачат, а чужому не поручишь. Пора тебе сюда перебираться.

Он уже предлагал весной, когда гостил у меня. Но тогда я был нужен как бригадир.

— Посмотрим, — сказал я.

Не будем спешить, мы себя еще в ебле не показали.

По деревне мы пройдем,

Что-нибудь состряпаем:

Кому жопу разорвем,

Кому хуй оттяпаем.

Жизнь моя в Москве вскоре стала похожа на ту, что вел в Толстожопинске. Разве что спортом меньше занимался. Зато помахался с мастерами высокого класса. Да, кабаки здесь были шикарнее, клевых подстилок больше и общаться иногда приходилось с людьми, которые считали себя выше меня. Я им прощал это заблуждение. На одной из сходок помог Биджо уладить затянувшийся конфликт. Как догадываюсь, уже были заряжены бабки, рано или поздно Биджо должен был получить стрелку с крыши. Отблагодарив таким образом за гостеприимство, собирался уже сваливать домой. Тем более, что Ирка заебала нытьем по телефону.

За день до моего отъезда Биджо предложил прокатиться с ним в Подмосковье.

— Местные отморозки наехали на директора нашего кабака. Потолкуем с ними, может, одумаются. Нам лишняя кровь ни к чему.

За рулем сидел Миша, жевал жвачку, шевеля в такт челюстям полуорлиный клюв. Он так медленно двигал челюстями, будто с трудом растягивал тугую резину, а потом с неменьшим усилием сжимал ее.

Почти на каждом посту ГАИ нас останавливали якобы для проверки документов. На мусориных еблищах бегущей строкой блымало: дай-дай-дай!.. Мол, машина грязная и вообще… Но дай и давай хуем подавились. Мусора с напрягом просекали эту истину и отпускали.

Свернув с трассы на дорогу, ведущую к нужному нам городу, Миша кивнул на шиномонтажную с открытой пустой мойкой:

— Заедем, чтоб меньше мозги ебали?

— На обратном пути, — ответил Биджо.

Ресторан располагался на окраине. Эдакое швейцарское шале из темно-красного кирпича. Рядом была большая заасфальтированная площадка для стоянки автомобилей. Ни одной машины, зато из лесополосы вышли трое. Не старше двадцати пяти, быковатые, рожи — поцелуй, пизда, кирпич. Руки держали в карманах длинных кожаных курток: очкуют.

Миша остановился метрах в пяти от них. Биджо, сидевший рядом с ним, открыл дверцу, чтобы выйти. И тут я увидел, что средний из отморозков выхватил из кармана пистолет. Миша тоже заметил, сунул руку под щиток, где был тайник с оружием. Он успел достать револьвер, серебристый, с длинным стволом, потому что обстрел начали с Биджо.

В салон сыпанули осколки ветрового стекла, выстрелы зазвучали громче и слились в очередь.

— Еб!.. — успел вскрикнуть Миша и, выронив револьвер, задергался от попадающих в него пуль.

Я лежал на заднем сиденье, смотрел, как он дергается почти после каждого выстрела. Бой в Крыму, хуй в дыму, ничего не видно. Я с трудом дотянулся до револьвера. Вот он, холодный и тяжелый.

Стрельба прекратилась. То ли решили, что нам пиздец, то ли перезаряжали. Из-за работающего движка не было слышно шагов. Может, подошли к машине и разглядывают меня, ухмыляясь. Как глупо влип, еб твою с похлебкою!

Я выглянул из-за правого сиденья. Ветровое стекло покрылось белесой паутиной трещин и заимело две большие дыры напротив Миши и Биджо, который наполовину выпал из нее — ноги и жопа внутри, а туловище и голова снаружи. В правую дыру хорошо был виден по пояс тот, кто выстрелил первым. Он менял обойму, неторопливо, расслаблено улыбаясь. Я навскидку, почти не целясь, выстрелил ему в грудь, чтоб не промахнуться. Отдача была еще та. Руку подкинуло и пуля попала отморозку в череп, верхнюю часть которого будто бритвой срезало. Стоял бы он чуть дальше, я бы промазал. Поясная мишень рухнула, исчезнув с моего поля зрения. Я сместился по седушке и посмотрел в левую дыру. Второй беспредельщик стоял ко мне боком и удивленно пялился на землю, наверное, на своего мертвого кореша. Они ведь уже победили и вдруг!.. Держа револьвер двумя руками, я прицелился и дважды выстрелил в него. Второй раз — в падающего. Стрелок я меткий и тренируюсь часто, но из пистолетов, ТТ и Макарова. Мы по случаю закупили сотню пистолетов, десятка два автоматов и несколько гранатометов. В деле пока не применяли, только пугали. Отводили душу на армейском стрельбище армейскими патронами, которые нам подгонял прапорщик, заведующий полигоном.

Я сполз с сидения на пол, ожидая выстрелов третьего отморозка, которого никак не мог обнаружить. Ждал, когда он сделает первый ход, засветится. В салоне воняло сгоревшим порохом, кровью и бензином. Не дождавшись, я отжал рукой замок задней левой дверцы и толкнул ее ногой, распахивая. Никто не выстрелил. Я осторожно вылез из машины, огляделся.

На площадке кроме двух трупов больше никого не было. Третий отморозок заломил рога. Из приоткрытой задней двери ресторана выглядывал лысый хуй в белой куртке, грязной вокруг боковых карманов. Наверное, ворованное мясо в них складывает. По дороге проезжали, замедляя ход, машины. Скоро здесь будут мусора.

Я протер носовым платочком револьвер и сунул его в Мишину руку, еще теплую. Два трупа в машине, два трупа на площадке — боевая ничья, мусорам меньше работы. А я огородами, огородами — и к Котовскому. Обходя машину с правой стороны, краем глаза заметил, как дернулась у Биджо щека, выбритая до синевы. Я подумал, что показалось. Все-таки вернулся, дотронулся до шеи, сонной артерии. Билась, ебать ее в сраку! Еле-еле, но пульсировала.

Я, забив хуй на мусоров, затолкал Биджо в машину, закрыл дверцу, потом занялся Мишей. Тяжелый, падла, и в кровищи весь, на полу прямо лужа стояла. Можно подумать, что у него крови не пять литров, как у всех, а ведра три. Я перекинул его на заднее сиденье, сел за руль. И поехали с ветерком, под удивленными взглядами встречных. Правда, было их мало. Где-то далеко позади завыла сирена. Отъебешь — кого догонишь. Я выжал педаль газа до пола. Ветер вышибал слезу, временами я рулил вслепую.

В мойку залетел сходу, стукнувшись бампером о заднюю стенку из ребристого метала. Бампер выдержал, а несколько ребер выпрямилось.

— Ты чо, охуел?! — заорал прибежавший хозяин. Увидев револьвер в моей руке, сразу захлопнул ебло, спрятав гнилые зубы.

Я засунул оружие за пояс, чтобы на него икотка не напала, и приказал:

— Двери закрой.

Он метнулся к двери, быстро закрыл обе створки, включив лампу в большом защитном стеклянном футляре, приделанную над входом.

— У тебя появился шанс, — сказал я ему. — Поможешь — не пожалеешь, стуканешь — сам знаешь, что будет. Усек?

— Да.

— Перевязку умеешь делать?

— В армии учили, — ответил он без страха, больше с любопытством.

— Тому, что на переднем сиденьи. А я схожу позвоню. Где у тебя телефон?

— Там, — показал он на стену, за которой находилась шиномонтажная.

Трубку взял Нугзари. Выслушав меня, выругался на родном языке, потом что-то на нем же спросил, вспомнил, что моя твоя не понимай, крикнул:

— Сейчас приедем!

И швырнул трубку так, что мой аппарат жалобно хрюкнул.

Прикатили быстро. На «скорой помощи» с работающей мигалкой. Затем подтянулись три джипа с братками. Они порывались поехать и перестрелять всех, кто попадется на пути в этом сраном городке. Дальше слов дело не пошло. Один джип поехал к кабаку узнать, что там и как. Другой сопровождал «скорую», увозящую Биджо, еще живого, и Мишу, уже… На третьем доставили меня на Садовое кольцо, где пришлось выслушать вой двух баб в натуре, а потом еще одной по телефону, когда сообщил Ирке, что задержись на неопределенное время. Бабья доля — сиди и жди, когда о тебе вспомнят и выебут.

По деревне едут сани

Золотом оббитые.

В эти сани положили

Три пизды обритые.

Год у меня получился урожайным на убийства. То за всю жизнь никого, то за несколько месяцев сразу троих. Правда, первого убивал не я один.

С моей зоны пошел на волю язушок, что вор Рубец сдал мусорам двух пацанов. Причем не простых: ходить бы обоим в ворах, если бы пили поменьше или пофартовей были. Я получил через Муравку досье истинного вора. Мусора сдали его без сожаления: предателя, как гондон, пользуют и выбрасывают. Само собой, этих бумажек было мало. В мусорятнике тоже хитровыебанные попадаются, чего только не сварганят, чтобы спалить человека.

Эти пацаны попали в хуеплетовскую зону. Моя она не только потому, что два срока там оттянул, а еще и оказывал ей шефскую помощь. Официально, от имени кооператива, через хозяина. Он, сука, много под себя греб, но и братве кое-что обламывалось. Один из пацанов у калоотстойника — ящика для писем и предложений — пописал козлиную рожу и поехал в заготполено — лесное ИТУ, а второй жил не тужил под крылом Аскольда. Тому вообще многие вольные завидовали. Собственный кайбаш, холодильник, набитый до отказа, телевизор, видеомагнитофон. Каждую ночь смотрит новую порнуху, попивая водочку, закусывая черной икоркой и покуривая американские сигареты, а потом любому на выбор петуху говно месит. И зачем от такой житухи бежать?! Ну, ладно, Аскольду два года надо было тянуть, а за это время многое может измениться. Но зачем с ним рванул Лужок, которому оставалось полтора месяца?! Променял их на три года, если, конечно, поймают.

На зоне попадаются такие башковитые и золоторукие, что только диву даешься. Они нашли уязвимое место — подстанцию на территории рабочей зоны. Видимо, тот, кто ее строил, сам в электрике не рубил и был уверен, что зеки еще глупее. А наши девки всех умней, потому что надавали вашим девкам пиздюлей.

В ведро с дыркой в дне налили воды и повесили, соединив веревкой с листом железа наклоненном над клеммами рубильника. Вода вытекала определенное, рассчитанное время, необходимое для пробежки к запретке и подготовке лестницы, одеял и веревки с узлами. Опорожнившись, ведро поднялось вверх, а лист железа упал на клеммы, вырубив освещение рабочей и жилой зон. Но у запретки автономное питание, связанное с аварийным, над которым тоже поработали зеки. Дежурный электрик включил аварийное — и вырубил запретку. Со стороны забавно было наблюдать, как сперва затемнились жилая и рабочая, а потом вырубилось кольцо вокруг них.

Мы приехали на трех машинах — я, Вэка и Куцый. Тачки бросили на трассе, а дальше пешочком по раскисшей земле и серым пятнам недотаявшего снега. Ждать пришлось долго, ноги промокли и замерзли. Мы с Вэкой тихо матерились, ругая себя за пижонство, что не обули прохари. А Куцему — хоть бы хуй, грело осознание того, что совершает благое воровское мероприятие. Из бестолковых голов романтику никакой ураган не выдует. Таким надо умные мысли вталкивать в башку хуем через жопу. Впрочем, у нас все через жопу делается.

Первое, что мы услышали, — громкий и продолжительный кашель. Так надсаживаться мог лишь Аскольд. По молодости он пьяный и обкуренный шел ночью от бляди и напоролся грудью на пику. Ждали не его, перепутали в темноте. Аскольду по облому было идти назад, чтобы вызвать «скорую», остался сидеть там, где подрезали, ждать прохожего. В три часа ночи на глухой окраине. Одной рукой закрыл рану, другой достает и шмалит косяки, благо их полный портсигар был. Боли не чувствует, а остальное — похую. Часам к шести, когда он уже отплывал, наткнулся на него какой-то работяга, дотащил на горбу до дороги, отвез на попутке в больницу. Хирург понял, что наркоз не подействует, налил двести чистого спиртугана — и пошел пороть. Вскрыли грудину, откачали кровь из легких. Аскольд орал так, что в соседнем корпусе, роддоме, не пришлось делать несколько запланированный кесаревых сечений. С такой слабой дыхалкой он еще и курит все свободное время от сна и кашля. Так много, что из жопы никотин капает.

— Аскольд! — позвал я.

— Ты, Барин? — окликнулся он.

— Сюда греби!

Он снова зашелся в кашле.

Послышался взволнованный голос Лужка:

— Держись за меня! Быстрее давай!

Очкует пацан. Да и есть отчего: собачий лай звучал все громче.

Мы с Вэкой подхватили Аскольда под руки и бегом отволокли к моей машине. В нее еще сели Лужок и Кроль — парень с дымящимся хуем, из-за которого и заварилась эта каша. Он готов ебать сутки напролет. Если некому засунуть, дрочит. На виду у всех, ни капли не стесняясь. Подозреваю, что Кроль немало баб изнасиловал, но попадал только за кражи. Вэка тоже вез троих. Со слов Аскольда, за ними встали на лыжи еще несколько человек. Одного, судя по радостным крикам солдат и захлебистому рычанию, рвали псы.

Я показал пассажирам на черный полиэтиленовый мешок с одеждой, лежавший на заднем сиденьи:

— Переодевайтесь. Сверху — Аскольду, потом — Кролю, а тебе, Лужок, — последнее, зато два комплекта.

Аскольду и Кролю подобрали по размеру, а на Лужка не рассчитывали. Я догадался, что беглецов будет больше, и взял еще два комплекта кожаных курток, спортивных костюмов и кроссовок — обмундирование рэка — и четыре комплекта закинул в машину Вэке. Пригодились, хоть и не все.

Я достал из бардачка маленькую японскую радиостанцию «уоки-токи», вышел на связь:

— Куцый.

— Да, — отозвался он.

— Вперед. Жми на всю, — приказал я, надавив на педаль газа соскальзывающей, грязной туфлей.

Куцый ехал порожнем. Его задача — оттягивать на себя мусоров. Любой ценой, начиная с денег и заканчивая ТТ. Пацан был горд поставленной перед ним задачей.

Аскольд, который вошкался, толкаясь локтями, на переднем сиденьи, приостановил процесс переодевания, чтобы покашлять вволю и произнести:

— Да-а… Хорошо живете.

Догадываюсь, что ему не хотелось линять с зоны. Там все налажено, сыто, спокойно. Там он — партноменклатура. А на воле жизнь волчья, бегать надо, рисковать. Когда густо, когда пусто. Посидев в моей машине, посмаковав роскоши, быстренько перестроился. На то он и вор: тяга к красивой — в его понимании — жизни в нем неодолима.

Проскочили благополучно. Куцый даже ни копейки не потратил. Никто не попросил. Спали, суки, по будкам. Время ведь предрассветное, тяжелое.

Определили беглецов к Деркачу, чтобы были среди своих. Там они перелиняли с зеков на вольных. Примерно через неделю слетает первый, самый заметный слой; месяца через три — второй; а третий — могила исправит. Я сразу узнаю бывшего зека. По тому, как держит руки, когда стоит, как сидит, курит, почесывает голову, не снимая шапку. Уверен, что и некоторые мусора обладают такой наблюдательностью.

В Толстожопинске беглецы расстались лишь с первым слоем. Потом мы повезли их дальше. Опять на трех машинах, но уже без лишней стремы. Куцый вызывал лай на себя и отбиваться должен был только башмалой и правами. Я на всякий случай зарядил ему трое водительских прав.

Аскольд сидел впереди, дышал на меня устоявшимся перегаром. За все эти дни трезвым он был от силы несколько секунд, необходимых, чтобы разжмурить глаза и дотянуться до угодливо наполненного стакана. Он забыл, что не хотел сваливать с зоны, базлал о планах на будущее. Планах радужных, как защемленная залупа. Позавчера Аскольд закинул мне, что не прочь бы остаться в Толстожопинске. Не хватает мне мороки растаскивать Вэку с Деркачом, третий вклинивается. Аскольд, правда, намекнул, что не прочь и покомандовать, а заодно и развести заклятых френдов. Обо мне он даже не вспомнил. Получалось, жену отдай дяде, а сам иди к бляди. Объяснил ему, что в Толстожопинске будут искать в первую очередь и что ждут его кореша на Урале. Там у них столько капусты, что рубить не успевают. Так как у Аскольда волчья болезнь — никогда не бывает сытым, то сразу согласился, что Урал — это, конечно, интересно. Да, интересен хуй в сметане.

На нем сейчас темно-синий костюм, ярко-желтая рубашка и красный галстук. Еще бы щеки и нос нарумянил и — цирк уехал, клоуны остались. Слушая его пьяное варняканье, я в очередной раз проникся, какое он быдло, какая пропасть между мной и такими вот. Не меньшая пропасть и с другой стороны. Мой удел — быть чужим среди своих и своим среди чужих. Я горжусь собой.

Последний отрезок пути пролегал по лесу. Мой «мерс» недовольно кряхтел, преодолевая колдоебины, и облегченно вздохнул, выбравшись к деревеньке в десяток домов, в которых сразу погас свет: смотрели, кто и куда едет. Дачный сезон не начался, машины бывают здесь реже, чем летающие тарелки.

Нужный нам дом выпадал из общей обветшалости. За каменным забором, двухэтажный, в иллюминации, как новогодняя елка. Возле ворот, напоминая автостоянку в центре крупного города, выстроились иномарки, одна дороже другой. На последней сходке, которую я облагораживал своим присутствием, было скромнее. Встретились в обычном домишке, добирались в лучшем случае на такси. При разъезде я подкинул четверых на своей «девятке» до вокзала. Следующую сходку, как заведено во всем цивилизованном мире, будем проводить в Давосе.

— Не высовывайтесь, пока не позову, — повторил я Аскольду.

— Да понял, понял, — отмахнулся он и зашелся в кашле.

Я вышел из машины, подождал Вэку и Куцего. Втроем приблизились к воротам, возле которых полтора десятка пацанов гоняли по кругу три косяка. Судя по запаху, пряному, сытному — даже в брюхе забурчало — шмаль клевая. На меня они смотрели охуевшими глазами, пока кто-то не признал и не произнес тихо:

— Барин.

Сразу освободили дорогу. Я пошел в дом, а Вэка и Куцый остались у ворот. Первый сразу полез целоваться в десны с каким-то своим посидельцем, а второй важно жал всем ласты, представляясь. Пропадает в нем церемониймейстер.

Хата была устроена не по типичному совковому шаблону — укрупненная изба с камином, а малость поэксперементировали. Холл большой и высотой в два этажа, наверху балкончик, на который выходили три двери. На балкончик вела широкая лестница, перечеркивающая стену по диагонали. Под лестницей, ближе к нижнему концу, и располагался камин — куда же без него?! Как узнал позже, этот дом раньше принадлежал главному редактору областной газеты, наследник которого отдал ее за долги. В холле, во всю длину, стоял стол, загроможденный жратвой и бухалом. Все свободное от стола место занимало барахло: два телевизора (видимо, для левого и правого глаза), две стереосистемы (для левого и правого уха), в каждом углу по псевдокитайской вазе с охапками павлиньих перьев (каждому гостю по одному в жопу), какие-то тюки, коробки, рулоны… Представляю, сколько всего этого сегодня будет перебито-переломано, а сколько наоборот прирастет ногами.

Воров собралось десятка два. Больше половины — лаврушники. Воры-славяне покруче будут, но их губит пьянка да и солидарности, взаимовыручки нет такой, как у грузин. Они уже успели разговеться, но серьезных разговоров не вели, ждали меня. По России слух пошел: вялый хуй в пизду вошел. Знали, что в хуеплетовской зоне толпа зеков расписалась на заборе. Многих тормознули, но кое-кому удалось объебать мусоров. Кому именно — хотели услышать сидевшие за столом, но особенно Немец — по паспорту русский, но воровал методично, добросовестно и строго придерживался понятий, что с ушами выдавало его истинное происхождение, — и Чубарь, лысоватый битюг, получивший такую кликуху то ли в насмешку, то ли за былые заслуги. Оба на Урале заправляли в одном областном центре и никак не могли его поделить. Грохни один другого, сразу поймут, чьих рук дело. Получится, что хуй положат на воровской закон. А это как в икону плюнуть: окажется, что не в нее, а в себя, в свою веру. Немец приезжал ко мне два месяца назад, просил устроить этот побег, чтобы загасить Чубаря по всем воровским правилам.

Я поздоровался со всеми, молча сел за стол. Никто ничего не спрашивал. Было бы что — рассказал бы сам. Убедившись, что я один и ничего сообщать не собираюсь, Чубарь пообмяк, расслабился. Оно и понятно: за стукачом топор гуляет. А Немец заиграл желваками, будто пережевывал хрустальную стопку, которую держал у рта. Залив обиду водкой, он аккуратно поставил стопку слева от тарелки (он левша), рядом с Чубаревой, и уперся взглядом в стол, чтобы не пересечься с моим, ведь я сидел напротив.

Начал хозяин, старый вор Точила. Немного пришепетывая из-за вставной челюсти, он закинул:

— Чубарь, поговаривают, что ты сдал мусорам двух пацанов. Что скажешь?

— Покажи мне того, кто эту парашу запустил, — ответил Чубарь, косясь на меня.

Я промолчал. Еще не вечер.

— Мусорам надо, чтобы мы перегрызлись, вот они и стараются, всякую хуйню распускают, — продолжал он смелее. — Приведи сюда этих пацанов, поставь их передо мной, пусть подтвердят. Тогда я отвечу.

— Мусора это умеют, — влез Майдан. Без него ни одна сходка не обходится. Подозреваю, что участвует в них, чтобы на халяву бухнуть. — Им один хуй, как с нами разделаться…

Хуй-то один, да размеры разные. Я слушал в пол-уха и наблюдал исподволь за Чубарем. Остальные тоже слушали Майдана без особого интереса. Знали, что спиздит — не дорого возьмет, но сделает это смешно. А потом опять вернутся к серьезному разговору. Все-таки воры — народ битый, крученый. Этих волчар жизнь с детства молотила, как хотела, но они выжили и научились не только увертываться и огрызаться, но и людей видеть чуть ли не насквозь. Они чуяли, что от Чубаря попахивает скипидарцем. Но не пойман — вор и дальше.

Потом разговор зашел о текущем моменте, о фарте, который повалил ворам, о том, что надо не пересраться, деля награбленное. Выпили еще пару раз. Чубарь совсем расслабился, и я громко спросил:

— Где здесь параша?

— В сенях, — прошамкал хозяин.

Я вышел в сени, а оттуда во двор. С крыльца тихо позвал:

— Вэка.

— Да.

— Веди в дом.

Чубарь ждал моего возвращения Увидев, что и на этот раз я один, улыбнулся во всю ширину пьяного ебла, налил и хлопнул залпом «Смирновской». Зацепив клешней кусок ветчины, запихал ее в рот, закусывая. И чуть не подавился ею, когда увидел вошедших.

Если бы я привел Кроля сразу, Чубарь, готовый к атаке, отбил бы ее. Все-таки вору больше верят. А сейчас, когда он праздновал победу…

Все уставились на Кроля, Аскольда и Вэку. Один я наблюдал за Чубарем. Он встретился со мной взглядом, просек тему и опустил правую руку, наверное, за оружием.

— Аскольд, братуха! — заорал Майдан, выкарабкиваясь из-за стола.

Воры, почуяв неладное, повернулись к Чубарю, который держал в руке пистолет. Это он зря. Ну, заделали бы плотником — положили хуй за ухо вместо карандаша, отошел бы от блатной жизни, но остался жив. А поднимать на воров ствол — мусорская привычка, от таких отучивают сразу и навсегда.

Немец оказался шустрее всех — всадил соседу пику под ребра резким, быстрым ударом левой рукой вбок, не поворачиваясь. Затем еще несколько раз — сито смастерил.

И все остальные приложились, повязались кровью. Ширнул и я. Уверен, что уже мертвого. Как это просто — убить человека!

— В ковер его заворачивай, — сказал хозяин.

Сняли со стены огромный ковер, яркий, синтетический, дешевый, завернули в него труп, отволокли в кладовку.

— На рассвете на болото снесем, оно тут рядом, — прошамкал хозяин. — Там никакая собака не найдет.

— А соседи не засекут?

— Тут одни старухи живут. Я для них царь и бог. Без меня давно бы с голоду передохли, — ответил хозяин. — Завтра придут марафет наводить, заберут объедки-опитки. Они любят это дело! — щелкнул он пальцем по горлу.

Трагедия России не в том, что пьют мужики, а в том, что и бабы любят это дело.

Воры сразу заулыбались, зашевелились свободнее, будто избавились от чирья на жопе. Забулькала водка по стопарям, все загомонили, похваливая меня за грамотный спектакль и себя, что с самого начала не верили Чубарю. Выпив и закусив, обнаружили вдруг, что за столом двое не воры, а надо еще кое-что обсудить. Но ведь теперь не выгонишь пацанов, кровью повязались, да и пацаны вроде бы неплохие. Для этого я и привез сюда Вэку, поэтому и зашел он в дом вместе с Кролем и Аскольдом.

— Пора Вэку короновать, — предложил я.

Его знали многие, успел отметиться на нескольких зонах. Воры подтвердили, что в порочащих связях и поступках не замечен, что пацан свой в доску. Из-за расслабухи особого расспроса не устраивали. Заодно и Кроля короновали. Мудаку всегда везет! Немец предложил. Видимо, совесть замучила, что вора замочил. Ну-ну, посмотрим, как вы уживетесь в одной кодле, два друга — хуй и подруга. Кроль ведь с Аскольдом к Немцу направляются. Аскольд будет бухать и пиздоболить, не вмешиваясь в дела, а Кроль наверняка начнет капканы мочить. Он ведь жадный на пизду — волка мерзлого выебет, а если у тебя, как у бабы, одна ебля на уме, то и поступать будешь не лучше. Ладно, это их заботы. Как съебались, так пусть и разъебываются.

Мы обсосали оставшиеся вопросы и позвали пристяжных. Забавно было смотреть, как чинно усаживается за стол молодое поколение. Тот, который, видимо, приехал с Чубарем, не обнаружив его, оглядел нас затравленно, боясь, что и его прикабанят. Немец показал ему на место слева от себя:

— Здесь садись.

Пацан чуть не завизжал от счастья.

Я предложил тост:

— Выпьем за новых воров — Вэку и Кроля.

У Куцего пасть распахнулась. Теперь он будет бить передо мной копытом, чтобы и самому когда-нибудь короноваться. Это есть хорошо, потому что не есть плохо.

Теперь мне легче будет управляться с Деркачом, теперь этим будет заниматься Вэка. Они все никак не могли поделить власть в кодле. С сегодняшней ночи одеяло перетягивается полностью и надолго на моего друга детства, которого я не опасаюсь, потому что он мне не завидует. Я для него — белая кость, другой мир, который ему ни к чему. Да и детская дружба или кончается вместе с детством, или остается на всю жизнь.

Хорошо траву косить,

Котора мягко косится.

Хорошо девчат любить,

Которы на хуй просятся.

Биджо лежал в кооперативной больничке. Из него вытащили шесть пуль. В сознание еще не приходил, но врачи обещали, что выкарабкается. Мзия и Нугзари сутками торчали возле него. За дочкой присматривала старуха. Она упорно разговаривала с девочкой на грузинском языке. Пыталась и со мной. Поняв, что ничего не получится, перешла на русский, довольно сносный, с еле заметным акцентом. Видимо, давно живет в Москве, стала забывать родину, поэтому из чувства вины напрягает остальных.

У меня дома все было в порядке. Машина хорошо отлажена, качала бабки без перебоев. Шлема по телефону вывалил на меня кучу новых проектов, хотел подпрячь, но я мужественно отбился. Единственная уступка — пообещал навестить его дочку. Она училась здесь в институте на бухгалтера, как твердил Шлема, или экономиста, как поправляла она сама. Шлема хотел купить ей квартиру и машину, но Света уперлась: буду, как все, жить в общежитии и ездить на метро. Общежитие и метро — государственная собственность, не купишь. И денег у отца брала мало. Тогда он стал заваливать ее посылками. Каждый его знакомый, едущий в Москву, должен был закинуть Светочке пару пудов хавки и шмоток. Тут уж девочке некуда было деваться: добрый человек назад все это не потащит, скорее на ее голову вывалит. Он и мне перечислял минут десять, что должен ей купить. Я выбрал два самых легких пункта — коробку конфет и торт. Купил самые дорогие. Она хоть и богатая девочка, но по бабьей расчетливости никогда такое не купит, подождет, пока угостят, а нет, так облизнется и забудет.

Нугзари подогнал мне джип «чероки» с доверенностью и предупредил, чтобы оставлял машину только на охраняемых стоянках. В Москве угоняют быстро и у всех без разбора. В Толстожопинске я могу бросить свой «мерс» с работающим движком и открытой дверцей в любом месте и в любое время суток — ни одна падла не тронет, знают, чья это машина.

Дороги в Москве лучше, чем у нас, но это достоинство уравновешивается большим количеством дураков. Вот они — шлепают от метро к своим конурам. Отпахали, заработали пайку баланды, отстегнули в общак чиновникам и бандитам, теперь имеют полное право нажраться и похрапеть. От тостожопинского быдла отличаются заносчивостью и суетливостью. Нет у них провинциальной неторопливости, уверенности, что на собственные похороны успеют: без них не начнутся.

Платной стоянки поблизости от общаги не было, поэтому встал на служебную и нанял персонального сторожа — очкастого еврейчика с задумчивым выражением на узком и носатом ебальнике. У такого никогда нет денег, даже национальные качества не помогают. Он сперва поломался, показав на знак:

— Здесь написано, что только для служебного транспорта.

— У меня на сарае «хуй» написано, а там дрова лежат, — дал я ему ценный жизненный совет.

Совет понравился, по крайней мере, на меня посмотрели, как на такого же умного, как сам. Высокая оценка. Умнее нас ведь не бывают, а если и попадаются изредка, то это слишком умные.

На вахте сидели две старушенции, одна в очках, другая без, но с такими совиными глазами, что лучше бы носила. Узнав, к кому я, удивленно переглянулись. Значит, Светочка блюдет себя, а если и подъебывается, то на стороне.

— Отец передал ей, — показал я им пакет с конфетами и тортом.

Бабульки сразу расслабились: не ебарь, просто знакомый. Им даже обидно стало. Так бы обсудили нас со Светой, представили в постели, глядишь, и сами бы кончили.

Шлемина дочка жила в обычной комнатушке с двумя соседками. Три кровати, три тумбочки, два стола — большой письменный и маленький кухонный, два стула с потертыми сиденьями. На кухонном столе чайник, две кастрюльки, горка посуды и три чайные чашки. Светину тумбочку легко было угадать по Чебурашке. Когда-то я с недельку пожил у халявы в таком же общежитии. Переебал пол-этажа, а потом вынужден был сматываться, потому что слишком громко девки начали судачить, у кого пизда лохмаче. Одна Светина соседка — ничего, я бы воткнул ей до упора, пока не пропищит: «Уатит!» В золотисто-красном халатике она лежала на кровати поверх одеяла и делала вид, что читает учебник. Смотрит в книжку, а видит хуишку. Вторая — типичная серая мышка — сидела со Светой за письменным столом, грызла овсяное печенье и гранит наук. И то, и другое крошилось. У всех троих физиономии начали стремительно меняться, когда увидели, что вошел не однокурсник. Уверен, по стуку определили мужчину, поправили одежду и проверили, нет ли на радиаторе сохнущих трусов. Светочкина мордашка обзавелась таким ярким красным цветом, какому еще названия не придумали. Серая мышка судорожно проглотила недожеванное печенье, а огрызок спрятала за учебник, как будто прожорливость — ее главный недостаток. Симпатюля выпрямила ноги, чтобы не видны были трусы, которыми собиралась посмущать однокурсника, и распахнула ротик и глаза: принц нашел ее!

— Привет, красавицы! — поздоровался я.

— Здрасьте! — прокашляв застрявшее в горле печенье, отозвалась мышка.

— Свет, папа прислал грузовик еды, у входа стоит, надо быстро разгрузить, — сказал я.

— Ну, опять! — чуть ли не со слезами на глазах воскликнула она и закусила нижнюю губу выпяченными немного вперед верхними зубами.

— Я пошутил, — успокоил ее. — Хотел он, но я отбился. А чтобы не обижалась на меня, вот тебе торт и конфеты.

— Я тебя прощаю! — радостно выпалила она. — Сейчас будем чай пить.

Тут они забегали. Незаметно прихватив косметички, по одной исчезали из комнаты и возвращались в полной боевой раскраске. Я делал вид, что ничего не замечаю. Мужчина должен быть тупым и невнимательным, иначе женщины окажутся некрасивыми.

Я был настолько невнимателен, что не заметил пришедшую за утюгом однокурсницу, настолько туп, что не понял, зачем другой срочно потребовались чужие ножницы, но когда зашла третья за нитками, я предложил:

— Вы бы все вместе собрались, пришли и посмотрели.

Собирайтесь девки в кучу, я вам чучу запиздючу.

Симпатюля по имени Юля прыснула так задорно, что засмеялись все, даже непрошеная гостья. Она пообещала передать мою просьбу очереди в коридоре, что и сделала, потому что больше никому ничего не потребовалось.

Сели за стол, принялись за чаек. Давно у меня не было таких благопристойных посиделок. Одна радость — девочки мысленно облизали меня с головы до ног. Наверное, коленки сжимают покрепче, чтобы не кончить.

Мышка наотрез отказалась от торта.

— Не хочу.

Не хочешь кулеш — хуй ешь. И напрасно. Юля, уверен, о фигуре не меньше беспокоится, а наворачивала за всю маму. Получалось у нее очень сексуально. Подносит на чайной ложечке красную розочку к алому ротику, обхватывает губками и плавно стягивает их, сглаживая лепестки. Ну-ка, с трех раз, о чем она думает? Мышка угадала и внутренне забулькала от ревности, как кипящий чайник, а Света отнеслась спокойно. Она и к жене меня не ревновала, даже была влюблена в нее. Для нее все, кто неровно дышал на меня, становились частью меня и следовательно, облагались ее любовью. Правда, и о себе не забывала. Дав подружкам накайфоваться, вспомнила, что ей надо позвонить папе, я должен отвезти ее к междугороднему телефону-автомату, а еще лучше — к своим знакомым, откуда она сможет поговорить спокойно и сколько угодно.

Я вышел в коридор подождать, пока она переоденется. Юля составила мне компанию. В торце коридора мы сели на подоконник. Она прижалась ко мне плечом — и разучилась дышать. Я бы осчастливил ее, потискав, но в коридоре стали стремительно появляться бабы. Всем им надо было в комнаты по соседству с окном.

— Позвони мне завтра, ближе к вечеру, — сказал я Юле и назвал номер телефона. — Не забудешь?

Она зашевелила алыми губками, мысленно повторяя цифры.

— Нет, — ответила она и вновь зашевелила шубами, повторяя номер.

У меня аж хуй встал.

— Пойдем куда-нибудь в другое место, — предложил я.

Встав с подоконника, я взял Юлю за руку, помогая, и как бы ненароком приложил к хую. Первое мгновение — обычный кайф от прикосновения к объекту обожания, второе — осознание, что это особая часть тела и в особом состоянии… Такая волна желания давно не выплескивалась на меня. Мы пошли по коридору неведомо куда, но были перехвачены Светой.

— Я готова, — сообщила она.

И мы тоже. Я с сожалением отпустил Юлину руку. Придется отложить на завтра.

Мы со Светой прошли сквозь строй ее соседок по этажу. Девки, в кучу, хуй нашел, вы ебитесь, я пошел! Шлемина дочка подхватила меня под руку и как бы зашагала по их головам. Зависть подружек для некоторых баб ценнее любви и частенько — повод для начала ее. Я одаривал их мужским взглядом, заставляя напрягать жопу. Некоторые — нищак. И все — голодные. Сколько у нас невостребованного мяса!

Джип и еврейчик были на месте. Увидев рядом со мной Свету, мальчик приобрел ту же окраску, которую недавно имела ее мордашка, и задергал длинными худыми конечностями, будто хотел сложиться в кого-нибудь другого, как робот-трансформер моего сынишки. Я протянул ему чирик:

— Хватит?

— Нет, спасибо, не надо… — залепетал он, пряча руки за спину.

Стыц-пиздыц! Первый раз вижу жида, который отказывается от денег. Если еще скажет, что антисемит, я подарю ему джип и всю оставшуюся жизнь буду ездить на автобусе.

— Бери, что ты прям!.. — прикрикнула на него Света.

Я добавил еще чирик и сунул ему в верхний карман джинсовой куртки.

— Влюблен в тебя? — спросил ее, когда отъехали от общаги.

— Да! — улыбнулась Света и закусила нижнюю губу. — Такой умница! Такой талантливый! Его в Гарвард приглашали. Родители эмигрировали, а он остался. Из-за меня, — похвасталась она.

— И долго будешь ломаться?

— Не знаю, — ответила она, потупившись. — Это не от меня зависит.

— От меня? — я подождал, хотя знал, что ответа не будет, и предложил: — Поехали сначала поужинаем.

Повез не в тот кабак, где мы обычно оттягивались с Биджо, а в другой, огороженный хуями, чтоб не сунулась туда посторонняя пизда. Хуи были двухметровые, судя по выправке, бывший спецназ. Догадываются, что охраняют бандитов, и ничего, довольны жизнью. Они обыскали меня взглядами, удивленно посмотрели на Свету. На поблядушку не похожа, а с женами сюда не ездят. Метрдотель, седой и важный, как камердинер английского лорда, посадил нас за лучший столик.

— Как здесь шикарно! — шепотом воскликнула Света, оглядев зал — бледное подобие того, что я видел в пятизвездочном на Кипре.

— Кто тебе мешает ходить сюда?!

— Не пойду же я одна.

— Мальчика бы того, талантливого, пригласила.

— Нет, с ним на симпозиумы надо ходить. А в ресторан — с тобой.

В пару мы выбираем не того, с кем приятно работать, а того, с кем приятно отдыхать.

— Смотри, как метрдотель с теми обращается, — кивнула она на вошедших, быка и телку в золотой сбруе.

Засунув презрение поглубже, метрдотель с улыбкой посадил их за столик, где танцовщицы будут стряхивать в тарелки грязь с подошв. Маленькая месть маленького человека.

Мы плотно заправились.

— Сегодня разгрузочный день наоборот, — весело сообщила Света.

На обратном пути нас тормозили на каждом посту ГАИ. Надеялись, что я пьяный еду. Такса — сто баксов. Я хоть и пил, но в меру, не с их шнобелями учуять, не им по сотне получать. Нате хуй, за яйцами потом зайдете.

Мзия была дома. Не заплаканная.

— Очнулся? — спросил ее.

— Да. Поговорил немного. Слабый еще. Есть ничего не стал, только воду пил, — отрапортовала она, счастливо улыбаясь. — Прогнал меня к дочке.

У малых народов чадолюбие обратно пропорционально их величине. Это русские похуистски относятся к своим детям. Зато вырастаем неприхотливыми, способными выжить в нечеловеческих условиях. Может, поэтому так и относимся к своим детям.

Мзия и бабка с неменьшим удивлением, чем охранники кабака, посмотрели на Свету. Обычно я приводил блядей, у которых призвание было четко написано на смазливых ебальничках.

— Дочка моего банкира, — представил я ее.

Грузинки сразу потеплели, начали за стол усаживать. Еле отбился. Пережрешь — не до ебли будет.

— Сейчас, я в ванную схожу, — сказала Света, когда привел ее в свою комнату. Она достала из сумочки зубную щетку и пасту. — Как старая опытная проститутка — все с собой ношу.

Раздевал ее, осуществляя лучшие девичьи мечты — медленно и с восхищенным взглядом. Правда, моих глаз она не видела, смотрела в пол. Нижнюю губу, само собой, закусила. Я расстегнул маленькие пуговки ее кофточки, теплой, пропахшей ее телом и духами, похожими на те, которыми пользовалась моя жена. На Свете было черное белье, новое, наверное, специально для этого случая берегла. Сиськи среднего размера, торчком — два конуса с закругленными вершинами. Кружки темно-коричневые и большие, а соски маленькие, почти незаметные. Я беру Свету на руки — осуществляю еще одну ее мечту — отношу на кровать, арабскую. широченную, рассчитанную на двуспальную восточную женщину. Моя женщина, полувосточная, полуспальная, кажется на большой кровати еще меньше, худее.

Старая проститутка оказалась целкой. Но въехала с первой палки. Стонала низким хриплым голосом и так громко, что слышно было по ту сторону Садового кольца. У древних народов мужики холодны, предпочитают любить бабки, а не своих баб, страдающих повышенной ебливостью. Способ выживания нации: национальные признаки ведь передаются через мать, вот бабы и добывают у молодых народов свежую кровь для своего вымирающего племени.

— Еще когда в школе училась, решила, что первым у меня будешь ты, — счастливо сообщила она, расставшись с моим хуем. — И еще я хочу ребенка.

Скромно, но со вкусом. Нам не жалко. Столько байстрюков наплодил по всей стране, что одним больше, одним меньше — какая разница?!

— Я не собираюсь с женой разводиться, — на всякий случай поставил Свету в известность.

— Знаю. Она ничего не будет знать.

Дело твое. Да и чего ей бояться?! Папа деньгами накачает по самую матку, а с ними купит все, в том числе и мужа. Нет, мужа даром получит, того, умствующего лоха.

— Еще хочу! — заявила она с детской непосредственностью.

Моя милка из Кукуя, хлеб не ест, все просит хуя. Видимо, решила прямо сейчас забеременеть. Что ж, попробуем.

Под протяжное ее мычание, сунул хуй в пизду, а в очко — указательный палец. Перегородка тонкая, ощущаешь хуй. Когда залупа перепрыгивала бугорок, выдавленный кончиком пальца, Светочка взвывала почти басом. Она кончала, наверное, через каждую минуту. Сколько всего раз — не знаю, сбился со счета. Влил в нее столько, что хватило бы целое стадо осеменить.

— Хи-хи, хи-хи!.. — забулькало из ее горла.

Видимо, во время прихода язык заглотила. Грамотная ебля — она покруче любого наркотика.

Я сходил на кухню за вином и бокалами. В коридоре столкнулся с Мзией. Глаза — в пол, щеки — огонь негасимый, походка — вот-вот выкидыш случится, а в голове отбойным молотком: грех, грех, грех!.. Потерять мужа она боялась больше, чем хотела меня, но если бы я сейчас дотронулся до нее, Биджо обзавелся бы кое-чем на голове. Я не дотронулся, и не только потому, что руки были заняты.

Выпив вина, Света перестала хихикать, начала реветь. Я должен был служить подушкой. Как все бабы похожи: не смеяться, так реветь. Нет бы почтить минутой молчания. К счастью, я заснул раньше, чем услышал трагичные признания в любви.

Утром старуха кормила меня с почетом, достойным грузинского князя. Угостила и Свету, но как бы мимоходом. Человек — существо ебущее. Все остальные — обслуга этого существа. Самое интересное, что и Света принимала это, как само собой разумеющееся. Преимущество в образовании не лишило ее трезвой самооценки.

Под вечер позвонила Юля.

— Я подъеду на джипе цвета…

— Я видела, — перебила она.

Ждала меня у дороги неподалеку от общаги. Возле нее стоял старый красный «форд», убалтывали. Она так увлеченно отказывалась, что не замечала джип. Пришлось посигналить. В «форде» решили, что не им тягаться с такой крутой тачкой, даванули на газ, выпердев густое темно-синее облако дыма.

— Куда поедем? — спросила Юля, забравшись в машину.

— А куда хочешь?

— В тот ресторан, где вы со Светой были.

Баб хлебом не корми, дай похвастаться. Уверен, что выложила и о ночных развлечениях, подробно, с перечислением всех чувственных нюансов и технических деталей. Мужики тоже хвастливы, особенно на эту тему, но о любимой женщине трепаться не будут. О бляди — да.

Хуи у кабака встретили меня, как старого знакомого. Оглядев Юльку, наградили завистливыми взглядами. Метрдотель отвел к тому же столику, но чуть быстрее — акции мои подросли. Оно и понятно: только избранные могут приезжать каждый день с новой бабой, красивой, молодой и не прошмандовкой. Можешь занимать какую угодно ступеньку на социальной лестнице, но существует вторая, где тебе отводят место согласно тому, за какого ебаря принимают. А ебаря делают пизды.

На обратном пути меня разок общипали. Не то, чтобы мусор понял, что я датый, но так нудно попрошайничал, что мне стало стыдно за него, сунул полтинник, чтоб его поганая рожа поскорее исчезла с моих глаз.

— Никогда не выйду замуж за милиционера! — произнесла Юля, когда отъехали от поста ГАИ.

Она оказалась далеко не целкой. Баба изважена — пизда, словно скважина, но с пальцем пошла грамотно. Дав мне отдышаться, потребовала со взрослой посредственностью:

— Повторим?

Почему нет? Девка классная, что лицом, что телом. Потом уговорили бутылку «шампанского» и пошли по третьему кругу. Долго не мог кончить, по сухому доебывал. А ей хоть бы хны. Двигает попкой влево-вниз, вправо-вверх и чуть не в такт со мной, но получается охуевающе. Я так усердно ее пер, что на хую мозоль натер. Залупа пощипывала, будто ее потерли мелкой наждачкой.

— Долго будешь в Москве? — спросила она, допивая выдохшееся «шампанское».

— Нет, одно дельце закончу и уеду.

— Какое, если не секрет?

— Должок надо вернуть.

— Ты ведь рэкетир?

— Есть немножко.

— Бригадир?

— Я похож на человека, который будет кому-то подчиняться?!

— Не похож, — уверенно произнесла она. — Люблю отчаянных! — и полезла целоваться да так требовательно, что непонятно было, кто из нас рэкетир.

— Приезжай к нам, найду тебе отчаянного мужа, — предложил я.

— В Москве останусь, — грустно отказалась она. — Выйду замуж за какое-нибудь чмо с пропиской и буду ему изменять с тобой, когда будешь приезжать в Москву.

Утром, когда вез ее в институт, спросила лукаво:

— А сегодня Вера?

Вера — это серая мышка. Не стал объяснять, что ебу таких только с голодухи: на безрыбье и жопа — соловей.

— Угадала, — соврал Юле, чтобы покрепче любила.

Как на нашем на вокзале

Нанимались ебачи:

Восемьсот рублей оклада

И казенные харчи.

Биджо оклемался и ускоренно затопал к выздоровлению. Тех, кто начинил его свинцом, до сих пор не трогали, ждали, выживет ли Биджо. Может, он как-нибудь по-особому захочет казнить. Если не выживет, тогда просто перестреляют на девятый или сороковой день, помянут. Я приехал навестить его, привез полрынка фруктов и вывалил их на стол, где уже громоздилась другая половина. Весь персонал больнички обжирался зеленью, а у медсестры при виде принесенного мной появились позывы к рвоте, сразу оставила нас.

Биджо спал с лица и пожелтел, казался лет на двадцать старше. И оброс бородой, наполовину седой. Такое впечатление, что перед тобой не Биджо, а его отец.

— Сейчас придут наши люди, расскажешь им, что и как было, — сказал он мне.

— Кто такие?

— Шпионы бывшие. Горбачев выгнал их, а мы приютили. Ребята толковые, кого хочешь найдут и всю подноготную выковыряют…

Нельзя прогонять верных псов, иначе еще вернее будут служить твоим врагам.

Пришли двое. Неприметные, закругленные, не за что зацепиться. На улице я бы принял их за мелких канцелярских крыс. Фамилия одного была Михалевский, второго — Данилов, но кто из них кто, я запомнил не сразу.

Я рассказал им, как было дело.

— Куда делся третий — понятия не имею, — закончил я.

— И четвертый был, — вспомнил Биджо. — Между деревьями стоял. Куртка на нем была светлая, светло-коричневая.

Бывшие шпионы устроили мне перекрестный допрос. Куда мусорам до них! Я вспомнил такое, о чем и не подозревал. Они успокоили, что никто из свидетелей не захотел запоминать ни меня, ни номер машины, а мусора похерили дело, бандитские разборки их не интересуют.

— Надо и мне завести таких, как вы, — решил я.

— А откуда ты? — спросил один из них.

— Из Толстожопинска.

Они переглянулись, но лица остались непроницаемыми.

— Хозяином области у вас там Еремин?

— Был. Сейчас заправляет самым крупным кооперативом, — поставил их в известность и добавил скромно: — Мой тесть.

На этот раз не переглядывались, но ебальники стали малость проницаемы: услышанное заинтересовало их.

— Если кто-нибудь из ваших коллег, такой же толковый, захочет переехать в Толстожопинск, свяжитесь со мной. Обеспечу хорошим жильем, интересной работой и приличной зарплатой.

— Видишь ли, — начал вытанцовывать один из-за печки, — у наших бывших коллег имеются принципы. Допустим, они не будут убивать…

— Для этого есть другие! — перебил я. — Будут заниматься розыском и охраной. Хочу завести такое же, как здесь в крупных банках и фирмах, подразделение охранников, чтобы официально имели оружие. Смутные времена когда-нибудь кончаются, надо подготовиться к этому.

— А как у тебя отношения с местными властями?

— Они все бывают на приемах у тестя, — ответил я.

Ребята, видимо, выросли в провинции, им не надо было разжевывать. Они опять переглянулись и один, кажется, Михалевский, заинтересованно гмыкнул.

Когда они ушли, я спросил Биджо:

— Что с машиной будешь делать? Может, подаришь ее хозяину мойки? В благодарность за перевязку. Несчастливая она, лучше избавиться.

— Наоборот, счастливая, — улыбнулся Биджо, сразу помолодев. — Хорошо, так и сделай. И скажи Нугзари, пусть под нашу защиту возьмет его.

Из больницы я поехал искать шиномонтажную. На местности ориентируюсь хорошо, если где-то побывал, найду туда дорогу, сколько бы времени не прошло. Хозяин обрадовался мне.

— Думал, уже не приедет никто. Что с машиной делать? Не может же она здесь вечно стоять, — балаболил он, открывая двери мойки. — Жив твой приятель?

— Поправляется.

— Я отремонтировал машину, помыл, почистил, — продолжал он, показывая ее, с новым стеклом, вылизанную снаружи и внутри. — И это, мойка все время была закрыта, ничего не заработал…

— Я же сказал, что не пожалеешь, — оборвал его. — Машина твоя. Хочешь, сам езди, хочешь, продай.

У него дыхалку отшибло. Надеялся получить пару рублей — рублями и хуй в жопу — мелочью, а тут целое состояние свалилось.

— На днях к тебе подъедут, оформят генеральную доверенность, — сказал я. — И крышу сделают. Задаром.

— У меня уже есть, — пожаловался он. — Плачу нашим, местным.

— Не тем, что в нас стреляли?

— Это возле ресторана? Двоих там убили?

— Да.

— Они. Там Петруха погиб и Чита, — он посмотрел на меня, догоняя, кто их завалил. — А-а-а!.. — он улыбнулся во всю харю, показав гнилые зубы. — Так теперь им пиздец?

— Дело нескольких дней. Узнаем всех, кто в их шобле, чтоб никого не осталось.

Он подсчитал, сколько бабок сэкономит под нашей крышей, поглядел на машину, прикинув, что не попользуется ею, пока живы местные отморозки, и сообщил:

— Я их всех знаю. Заправляет Конь. Он по малолетке получил срок за изнасилование, а гоношится, как!.. — он так и не придумал сравнения, злость помешала. — Он был возле ресторана. Рассказывал, что еле отстрелялся. Мол, вас целая бригада прикатила.

— Ты видел, сколько нас было, — произнес я.

— Да понятно! Чего еще от него ждать?! Наверняка на зоне пидором был. Там же не любят насильников, правильно?

Ты прав, Аркаша, твоя срака шире.

— Еще у него в банде Лис, Правый…

— Ты думаешь, я их запомню, твоих правых-левых?! Напиши. И адреса, если знаешь.

— Конечно, знаю. Я с ними со всеми в одной школе учился.

Он накарябал список в полтора десятка кличек и адресов, довольно своеобразных: «во втором доме от кочегарки», «в том доме, где универмаг, крайний подъезд, пятый этаж»… Сдал всех оптом за сраную тачку и освобождение от абиссинского налога.

По возвращению я связался с бывшими шпионами, встретились в кафешке в центре. Она была одной из первых в столице и прославилась тем, что здесь среди бела дня вывели во двор директора и расстреляли на виду у посетителей. Не хотел делиться, засранец.

На встречу приехал Михалевский. Когда они порознь, я сразу понял, кто передо мной. Я положил перед ним список.

— Н-да!.. — восхищенно выдавил он, ознакомившись. — А мы только двоих нашли. Собирались последить несколько дней, на остальных выйти. Теперь быстро управимся.

Мы выпили по сотке, закусили.

— Твое предложение о Толстожопинске остается в силе? — спросил он.

— Да. Кто-то заинтересовался?

— Я оттуда родом. На Макаронке вырос.

Макаронка — район Толстожопинска вокруг макаронной фабрики. Рабочий район, со всеми вытекающими последствиями. Там живет половина моих людей и половина толстожопинских мусоров. В детстве вместе играли в казаков-разбойников и до сих пор продолжают.

— Дочка замуж вышла, внуки появились, стало тесно в квартире, — пожаловался Михалевский. — Новую не успел получить, отправили в отставку.

— В Толстожопинске трешку обеспечу. Старую в центре или новую на окраине.

— Лучше в центре, чтоб поближе до работы добираться.

— Получишь служебную «девятку». В полное распоряжение.

— Хорошо, я с женой обговорю.

Я дал ему свой толстожопинский телефон.

— Приезжай, не пожалеешь. Без дела и без денег сидеть не будешь. С твоими бывшими коллегами у меня контактов нет, а с прокуратурой и милицией — начиная с начальства, Муравки.

— Знаю его, пересекались по одному делу, — сказал Михалевский. — А с бывшими коллегами у меня в Толстожопинске остались связи. Кое-кто не откажется поработать со мной. Если все будет в рамках приличия.

Если вышел на панель, то не надо дергаться, когда проституткой называют. Ладно, уважим.

— Дело будете иметь только со мной. Самостоятельная фирма, которую я запрещу трогать: мол, с мусорами не будем связываться.

— Условия мне подходят, — произнес бывший кагэбэшники и, позабыв, что собирался посоветоваться с женой, согласился: — Месяца за два я улажу дела в Москве и переберусь к тебе.

Поболтали о Толстожопинске и я затосковал о нем. Пора возвращаться домой. Я заехал в больничку к Биджо, рассказал о последних розыскных новостях и поставил в известность, что возвращаюсь к своим баранам.

— Перебирайся сюда, брат, — еще раз предложил он.

Биджо ничего не обещал за спасение, не бил кулаком в грудь. Он знал, что я его знаю, что за ним не заржавеет. То, что он назвал меня братом, говорило больше всяких клятв. Если я перееду в Москву, то буду не просто компаньоном, а членом семьи.

Милый баню истопил

И завел в предбанник,

Повалил меня на лавку

И набил ебальник.

До чего же бабы слабый, безвольный народ! Оставишь без присмотра, обязательно в какое-нибудь говно влезет. Нет, Ирка не заблядовала. В Толстожопинске такое не утаишь, доброжелатели обязательно заложат. Народ здесь в большинстве своем хоть и не плотники, а стучать охотники. Жена моя дура-дурой, но догоняет, что ее измена будем первой и последней. Я ей втолковал, что моя честь лежит на ее ляжках. Раздвинет ноги для другого — честь свалится в пизду и ее затолкают хуем поглубже. Жен может быть много, а честь — одна. Ирка всего не поняла, но прониклась, сделала правильные выводы.

Домой заявился я, как положено, без предупреждения, чтобы всегда была на стреме. С вокзала поехал в «Светку», общнулся с братвой, узнал, как поживают, поделился московскими впечатлениями. Здесь все было в порядке. После неудавшегося путча массы доились дисциплинированнее, директора госпредприятий рискованней занялись аферами, мусора подешевели и стали сговорчивее. Шлема доложил, что от мусориных предложений отбоя нет. Домой я попал к полуночи.

Ира намыливалась спать. Мне обрадовалась, но сдержанно, без обычного пионерского задора. Я по-быстрому распряг ее и завалил на кровать. Залупа зажила, ебал без отвлекающих ощущений. Напрягаюсь, напрягаюсь и вдруг догоняю: что-то не так. Слишком тихо. То есть какие-то звуки слышатся, но приглушенные, будто через подушку. Я кончил и провел оперативно-розыскную работу.

Был бы у нее ебарь, в глаза бы не так смотрела, через заслоночку, чтобы я не почувствовал ее виноватость. А тут пялит зенки открыто, в них неяркая радость, а на морде блаженная улыбка. Ей хорошо, а все остальное похуй, точнее, до пизды.

И тут меня пробило. Сперва решил, что заглотанная — колесами обожралась. Посмотрел на всякий случай на руки, на локтевые сгибы. Ну, конечно, вот они — красноватые пятнышки от уколов.

— Догадался! — радостно выдала жена. — Ты знаешь, я думала, будет по-другому…

Доделиться впечатлениями она не успела. Бил не долго, потому что ей сейчас и боль по кайфу. Спать ушел в кабинет, чтобы не слушать ее скуление. А утром, когда кайф из нее выветрился, продолжил воспитание. Старым дедовским способом: зажал голову между ног и отхлестал ремнем по голой жопе. А жопа классная, широкая, с белой нежной кожей и ямочками над крестцом. Пизжу и еле сдерживаюсь, чтобы не выебать. Она на всю жизнь запомнит, что наркота — это очень больно.

Обработав ее, побежал в подлесок тренироваться. В Москве больше по залам занимался, а надо у природы подзаряжаться. Погода была классная. Что-то вроде второго бабьего лета. Бабья осень — что ли?! Люблю эту пору. Природа в самом соку, отчаянно добирает последние солнечные деньки. Сейчас ее ебать и ебать!..

Иришкин отревелась, умылась и подмалевалась, чтобы спрятать синяки. Они — образцово-показательные. Еще бы в дерюжки вырядилась — и натуральная ханыжка-алкоголичка. Без смеха и не глянешь.

Стол был накрыт. Домработница суетилась вокруг меня, изо всех сил стараясь угодить. Из бабьей солидарности и сама приготовилась попасть под раздачу. С одной стороны как бы сочувствовала хозяйке, которая пила кофе стоя, а с другой не без злорадства поглядывала на синяки, подтверждающие неравнодушное отношение мужа.

Тут еще тесть приперся. По случаю выходного дня и прекрасной погоды собрался вывезти семейство в лес. Увидев физиономию дочки, побледнел и сцепил зубы, как бойцовая собака. Глянул бы на ее жопу! Я не ожидал, что у синего цвета может быть столько оттенков и такая сочность.

— Решила наркотиками побаловаться, — поставил я его в известность.

Тема сразу была снята. В этом вопросе он полностью на моей стороне, разве что темперамента имеет поменьше.

— Жаль, погода такая хорошая, — сказал он и пошел к себе.

Предательство папаши доконало Иру. Она уронила чашку и побежала в спальню, глотая слезы.

— За что вы все меня ненавидите?! — крикнула она и отыгралась на двери.

Спроси у хуя моего, он тоже бородатый.

Я спокойно доел завтрак, затем пообщался с сыном, который потрошил очередную игрушку, а потому не слишком мне обрадовался. Даже признал не сразу. Вот и уезжай после этого надолго из дома.

Я поехал в гости к Галке Федоровской. Не могла моя жена сесть на иглу в одиночку: сыкуха страшная. А уколы любит — за неделю до похода к врачу начинает колотиться от страха.

Федоровская была дома. Предупредить ее не успели, телефон зазвонил, когда я вошел, но Галка сразу просекла, зачем пожаловал. На ней были джинсы в обтяжку, отчего казалась совсем тощей. Джинсы трутся о жопу худую — хипую, хипую, хипую…

— Где брали химку? — спросил я в лоб.

Грешил на Чичерина. Я бы ему, пидору старому, шприц в очко затолкал.

— Какую химку? — попробовала она крутить пуговицу.

Я заехал по немытому уху, прочищая его. Галка, падая, сбила вазу с пучком разноцветных, переливающихся, искусственных стебельков.

— Что там такое? — спросила ее мамаша из дальней комнаты.

— Мышь пробежала, — ответил я.

Ответ ее устроил.

— Где брали химку? — повторил я вопрос.

Хоть Федоровская и прижимала руку к уху и слышала хуже, чем в первый раз, но вопрос поняла.

— В ресторане.

Кабак она посещала один, тот самый, где я с ними познакомился.

— У кого?

— Не знаю, — она размазала по щекам слезы. — Нерусский какой-то. Кажется, Гамзат.

— Знаешь, что с тобой сделаю, если еще раз посадишь Ирку на иглу?

— Я не сажала! Это она предложила.

Скорее всего, так оно и было. Неебанная баба до чего только не додумается.

— Меня не интересует, кто предложил. Если узнаю, что кололась вместе с тобой, руки пообламываю.

Федоровская знала, что так и сделаю. Поэтому слов больше на нее не тратил, поехал в «Светку».

Вэка и кое-кто из пацанов были там, похмелялись и решали мелкие вопросы. Шлема пробил еще один телефонный номер и поставил аппарат прямо в нашем зале. Вэка, прижав трубку к уху плечом, наливал себе пива и толковал с кем-то:

— Сколько он должен?.. Что из себя представляет?.. Понял, сейчас подъедут.

Он положил трубку, поздоровался со мной, выпил пива и распорядился:

— Фарисей, мотани с кем-нибудь на авторынок к Зубатому. Какое-то чмо не хочет ему долг возвращать. Побудете за мебель. Пятихатка ваша.

Фарисей поехал вместе со Снегирем. Они скентовались на любви к книгам. Оба торчат на детективных романах, в которых крутые, как вареные яйца, мусора лихо разделываются с бандитами. Читают — и не смеются. После коронации Вэка основательно задвинул Деркача на третий план и почти все пацаны последнего легкой трусцой переметнулись на сторону сильного. Фарисей был одним из первых.

— Вэка, где можно клевую химку достать?

— У Чичерина, — сразу ответил он. — На зону хочешь отправить?

Он сам не кололся, только покуривал, и знал, что я не употребляю.

— Да нет, одному знакомому обещал, — ответил я, не желая посвящать его в семейные дела. — Он говорил, что у кого-то в кабаке брал, у какого-то зверя.

— У Гамзата, наверное, — вставил Куцый.

— Кто такой?

— Дагестанец. У них там звериный интернационал — дагестанцы, азеры, чечня. Обычно на рынке кучкуются, — доложил Куцый.

— А кто ему разрешил в кабаке торговать? — наехал я. — Чтоб мусора на нас вешали?

— Да пусть вешают, на то они и мусора, — благодушно разрешил Вэка, но, поняв, что я не зря завел этот разговор, перестроился: — А с другой стороны, нахуй нам чужим грузиться?! Куцый, найди его и скажи, чтоб в кабаках больше не появлялся. Место ему — на рынке…

— …у параши! — ляпнул Куцый.

Сидевшие за столом весело заржали.

— Они, действительно, у параши толкают наркоту, — объяснил Куцый.

Братва загоготала еще веселей. Теперь звери не будут торговать наркотой в кабаках, иначе у пацанов пропадет повод для смехуечков-пиздихаханек.

Над селом хуйня летала

Серебристого металла.

Много стало в наши дни

Неопознанной хуйни.

Михалевский приехал ровно через два месяца. Я встретил его, определил в гостиницу и свел с маклером, который должен был подобрать ему хату.

— Как Биджо поживает? — поинтересовался я.

— Нормально, дома уже. Рука, левая, барахлит немного, нерв задели, но врачи обещают к лету вылечить.

— А с отморозками что?

— Они любили собираться в бильярдной. Всех выгонят и сами играют. Большой зал на первом этаже, на окнах решетки, вход один, стальная дверь. Однажды вечером кто-то плеснул в зал ведро бензина, поджег и подпер дверь.

— Ох, выдумщики! — поиронизировал я.

Договорились встретиться через день у меня в кабинете. Я ведь числился в фирме тестя директором по маркетингу. Что такое маркетинг — почти никто не знал, но смотрели на меня, как на шибко грамотного, поэтому не удивлялись, что на рабочем месте я бывал слишком редко. Располагалась фирма в бывшем лабораторно-хозяйственном корпусе толстожопинского университета. Сняли в аренду за гроши и помощь ректору в постройке дачи. Строили из тех же материалов, которые пошли на ремонт бывшей университетской собственности. Корпус изменился до неузнаваемости — сделали из говна конфетку. На первом этаже был склад и кабинеты мелкоты, на втором — бухгалтерия, кабинеты начальства покрупней, в том числе тестя, а на третьем — мой и зал для коллективных разборок и пьянок.

В приемной у меня сидела секретарша Нина Журавлева. Ей надоело жить на гроши, которые отстегивало государство и почему-то называло зарплатой, вышла на меня. Она не требовала, хотя имела право, сказала, что ей нужна помощь. Я предложил ей стать секретаршей. Делать ничего не надо, так, ответить иногда на телефонный звонок, сказать, куда перезвонить, чтобы меня найти. Получала столько, что любой муж закомплексовал бы. Только не Ванюшка. Этот зарылся в науку с головой. Никого не видит, никого не слышит, никого не ебет. Даже не ревнует жену. Она ему говорит, что не изменяет, а он верит. Не мужик, а не пришей к пизде рукав.

Я поздоровался с ней и прошел в кабинет. Она вломилась следом, закрыв дверь на ключ.

— Ко мне сейчас человек придет, — попытался остановить ее: без вина тебя, паскуду, хоть убей, ебать не буду.

— Я быстро, — произнесла Нина и подтянула повыше юбку, обнажив бедра, обтянутые колготками телесного цвета.

Она встала коленями на ковровую дорожку передо мной. Именно так — на коленях, по-другому ей не вставляет. Нина расторопно расстегнула ширинку и высвободила из трусов хуй, еще не собравшийся с мыслями. Женское счастье — за хуй подержаться. Сдвинув шкурку с бледной залупы, нежно протерла ее беленьким носовым платочком, от которого пахнуло такими же духами, как у Ирки. То ли мои бляди специально под нее делаются, то ли это модные духи — никак не пойму.

Нина насунула открытый ротик на залупу, заработала язычком, горячим и шершавым. Действовала умело и страстно. У жены так не получается, хоть и старается не меньше. Сделав дело, встала, промокнула тем же платочком рот, поправила юбку, потерлась лицом о мою грудь и пошла в приемную.

Там уже сидел Михалевский. Виду он не подал, но все понял.

— Подобрал квартиру? — спросил я его.

— Вроде бы одна ничего. Жена приедет, посоветуемся.

Он всегда ссылается на жену, хотя я уверен, что голоса она не имеет.

— Ей должно понравиться, — произнес он и жестами показал мне, что хочет осмотреть кабинет. Мол, продолжай разговор, а я поищу.

Так и сделали. Я сидел за столом и говорил о всякой ерунде, а он перемещался по кабинету и совал нос везде, куда только пролазил. Под конец постелил на столе газету, встал на нее и заглянул в люстру — треугольный выгнутый щит из мутного стекла, над которым располагались три лампочки. Михалевский долго рассматривал там что-то, а потом показал жестами, чтобы и я присоединился. Это была какая-то хуйня, похожая на большую пуговицу. Если бы это не было так просто, я бы подумал, что он сам все подстроил, чтобы набить себе цену. Михалевский показал мне рукой на дверь.

Погода была не та, чтобы шляться по улицам, поэтому пошли в пивной бар, расположенный наискось от фирмы. Хозяин бара отстегивал нам. Обслужил сам, все время заискивающе заглядывая в лицо. Подогнал пивко, вяленую рыбу и соленые орешки. От пива хуй стоит криво, но бывший кагэбэшник его любит, уважим.

— Секретарше, думаю, можно доверять, — улыбнувшись уголками губ, сказал Михалевский.

— На все сто.

— Ты ведь редко бываешь в кабинете?

— Да.

— Надо узнать у нее, приходили ли электрики ремонтировать люстру.

— Дубликаты всех ключей висят у завхозу на щите, а у него там проходной двор. Я ведь ничего секретного здесь не храню, пусть ищет, кто хочет. А вот то, что подслушивают, мне не нравится.

— Никому не нравится, — заметил Михалевский и, как белка, защелкал орешками, запивая их пивом. В промежутках между глотками поделился соображениями: — Штучка старенькая, сейчас есть намного лучше. Дальность — метров пятьсот. Значит, приемник находится или в самом здании или в соседних. Если органы поставили, то сняли квартиру. Если кто-то из своих, то в здании сидят. Есть кабинет, в который посторонним запрещено заходить?

— Есть. Возле кассы комната для инкассаторов. Нанимал их тесть. Судя по выправке, твои коллеги или мусора бывшие.

— Где этот кабинет?

Я объяснил.

— Кто в фирме главный — ты или тесть?

— Я.

— Это упрощает дело, — сказал он. — Думаю, сегодня же все разузнаю. Если что, я по твоему приказу проверяю, надежно ли хранятся деньги.

— Хотел бы я посмотреть на того, кто осмелится нас поставить!

— Действительно, забавная бы получилась ситуация, — согласился он.

На следующий день Михалевский забил со мной стрелку в том же пивбаре. Понравились ему халявное пиво и фисташки. Шустро расправляясь с тем и другим, он доложил:

— Действительно, в той комнате сидели. Бывшие мои коллеги. Попали под сокращение после августовских событий. Я с их бывшим шефом когда-то вместе работал. Их нанял твой тесть. Подслушивают без малого месяц. Ничего интересного, — он улыбнулся одними уголками губ. — Было бы неплохо переманить их к себе.

— Я потолкую с тестем, он возражать не будет.

— И еще. Не мешало бы обзавестись хорошей аппаратурой. На Западе она свободно продается. Знаю одну фирму в Москве, через которую можно будет все достать.

— Бери все, что может потребоваться, денег не жалей, — разрешил я.

Вечером я навестил тестя. Наши дома соединяет дорожка, выложенная из шестигранных плит. Сейчас она покрыта мокрым снегом. Пока прошагал несчастные полсотни метров, промочил тапочки насквозь.

Открыл тесть. Настроение у него, как всегда, — ни хорошее, ни плохое, похуизм легкой степени и мелкое недовольство жизнью. Не поинтересовавшись, зачем я пожаловал, пошлепал в холл, где грузно плюхнулся в большое черное кожаное кресло у горящего камина и уставился в телик. Показывали какой-то идиотский американский сериал. Слушая жизнерадостный смех кретинов, я понял, почему у них порядок и благополучие. Это там, где много умных, всегда бардак.

Я опустился в другое кресло. Удобное, падла. Такое впечатление, будто попал в объятия большой, толстой негритянки. Она обняла тебя, пригрела зм е я.

— Где Эльвира? — спросил я.

— В ванной, — ответил тесть, взяв печенье из хрустальной вазы, которая стояла на журнальном столике подле камина. — Зачем она тебе?

— Она мне как раз и не нужна. Не хотелось бы, чтобы помешала разговору.

— Может, завтра на работе? — попробовал он отбиться. — Фильм интересный.

— На работе нельзя, там все прослушивается, — молвил я.

Он попробовал втиснуться в кресло с головой и торопливо захрустел печеньем, стачивая его резцами.

— Кассеты собираете или по старой бюрократической привычке распечатываете и подшиваете в папочку? — не дождавшись ответа, я продолжил: — Собирались на свою папку поменять? Не потянет. Я не боюсь ответить. Ни за дела, ни за слова. Тем более, что вместе со мной свою дочку и внука утопите.

— Я не собирался никого топить! — обиженно огрызнулся он, швырнув недоеденное печенье в вазу.

— Потренировались просто? Ребят проверили? — подъебнул я. — Или, может, пошутили?

— Да! — резко кинул он. — Пошутил!

Шутка шуткой, а полхуя в желудке.

— Я вас прощаю, — как бы щелкнул его по носу. — Но ребят этих заберу. Будут в охранной фирме работать.

— В какой еще фирме? — посмотрел он подозрительно.

— Из бывших кагэбэшников, мусоров. Будут охранять нас, наши машины с грузом. Официально, с оружием, — объяснил я. — Бандитов ведь такой ерундой заниматься не заставишь.

— А чего, это дело, — согласился он, все еще недоверчиво поглядывая на меня. — Давно пора. А то иногда такие клиенты приходят…

— Ну и хорошо, — сказал я, вставая, и уже от двери приказал: — Кассеты завтра отдадите мне. Все. За неполный месяц.

Опять пришлось чавкать по мокрому снегу. Босиком хожу — кайф, а обутый влезу — такой облом!

Раздражение, видимо, слишком хорошо отпечаталось на моей физиономии, потому что жена настороженно спросила:

— Где ты был?

Был у тестя, хлебал тюрю, давал тестю запиздюрю.

— К родственнику заглянул. Опять он воду мутит: поставил у меня в кабинете подслушивающее устройство, — рассказал я. — Наверное, хотел узнать, чем я там занимаюсь и с кем. Не ты ему посоветовала?

— Меня твои шлюхи не интересуют! — заявила она.

Ага, не интересуют! Потому что все о них знает, вплоть до размера лифчика и менструального цикла. Просто уже смирилась с мыслью, что лучше есть торт толпой, чем говно в одиночку.

Она демонстративно уставилась в телевизор. Смотрела тот же сериал, что и папаша. Жаль, что природа не отдохнула на ней.

Как на печке за трубой

Пизда зашлепала губой.

Отчего зашлепала?

Большого хуя слопала.

Этой зимой трудолюбивый русский народ не залег в обычную спячку, а зашевелился шустрее, чем летом и осенью. После путча сломалось что-то у чиновников всех уровней, не стало запретов, которые нельзя было бы отменить за бабки. Самые жадные дружно кинулись обогащаться. Примета времени — челнок с баулами из синтетической материи в красно-сине-белую клетку. Мои ребята на вокзалах еле успевали собирать дорожную пошлину. Если раньше каждому обламывалось много денег, то теперь — очень много. Все пересели на новые тачки, в основном, «бээмвухи». Что-то есть в этой марке сиюминутное: хоть миг, но мой. Из-за них подрос производственный травматизм: несколько человек разбилось по пьяне.

Государство отпустило вожжи — мы их подхватили. Народ ведь не может жить без порядка, а подчиняется только сильному. Не будь нас, в стране такое бы началось! Получалось, что мы спасали тех, кто должен с нами бороться. При совке быдло подраспустилось, забыло библейские заповеди. Мы напоминали, правда, в обновленном варианте: взял в долг — верни, украл — поделись, обидел — заплати…

Появились у братвы шальные деньги, а вместе с ними и шальные мысли. Кое-кто начал подергиваться, на вольные хлеба захотел. Мы как-то собрались втроем — я, Вэка и Сенсей — поговорили по душам. Анохин подал заявление по собственному желанию, ему наша деятельность мешала заниматься каратэ. А с Вэкой мы уже все поделили. Еще раз подтвердили договоренность, что в сомнительных ситуациях не прячем хуй за пазуху, а выкладываем напрямую. И пацанам своим наказали: кто хочет вольную — марш из Толстожопинска, городов в области много. Чем можем, поможем. Пока никто не пустился в самостоятельное плавание, с капитанскими навыками слабовато. Пиздец подкрался незаметно и совсем не с той стороны. Точнее, он только начал подкрадываться.

Света приехала на зимние каникулы и потребовала свидание. У меня на такие случаи имелась пара хат в городе. Накувыркались с ней от души. Жена прямо извелась, выясняя, кого я ебу. С утра до ночи ходила насупленная, пытаясь разгадать неразрешимую для бабьего ума задачу: она такая красивая и ебаться хочет сутки напролет, а я харю кого угодно, кроме нее.

За день до отъезда Светочка долго напрягалась и уже после того, как я предложил разбежаться, разродилась:

— Пообещай, что ничего плохого не сделаешь.

— Кому?

Она замялась.

— Какая разница. Ну, пообещай.

— Твоему папочке? Опять что-то химичит?

Она потупилась и закусила нижнюю губу.

Ох, уж этот Шлема! Как мартышка, все хитрит, а жопа голая. Ну, я ему запаяю очко.

— Ничего плохого ему не сделаю, — согласился я.

— Обещаешь, да? — она доверчиво, по-детски, глядела мне в глаза.

— Да.

— Он хочет… я толком не поняла, но, кажется… — она никак не могла решиться. — Он узнавал, сколько будет стоить…

— С киллером договаривался? — догнал я.

— Я точно не знаю… — начала она и решительно кивнула гривой, сдавая родного папашу.

Бабе ближе хуя нет родни.

— Ты ничего ему не сделаешь? — спохватилась Света и вцепилась мне в руку, будто держал пистолет, из которого прямо сейчас застрелю Шлему. — Ты ведь пообещал!

— Не бойся, не убью, — сказал я. — Но накажу.

— Как?

— Материально. Заплатит штраф. Солидный.

Она облегченно вздохнула, хотя догадывалась, что одним штрафом дело не кончится, и полезла целоваться. Бабе любое дело надо слюнями или слезами скрепить.

Убивать его в любом случае сейчас нельзя. Слишком много коммерческих комбинаций завязано на него.

Я вызвал Михалевского, поставил перед ним задачу. Он был теперь директором фирмы, но любил получать и выполнять задания. В его фирме трудилось человек пятьдесят и еще столько же — свободные от дежурств мусора — подрабатывали. Последние в основном сопровождали наши машины с грузом, а то две фуры исчезли вместе с иностранным барахлом где-то на трассах между польской границей и Толстожопинском. Теперь мусора с табельным оружием охраняли бандитский груз от других бандитов. Они отлично знали, на кого работают, но «Витязь» — так назвал фирму Михалевский — была тем самым носовым платочком, через который новичкам на зоне предлагают пососать хуй. Мол, не западло, платочек сосешь. А сделал раз — пидор. Заставят и без платочка чмокать. Впрочем, такие сами потом соглашаются.

Вечером я был в «Светке», общался со Шлемой. Жид вел себя, как обычно, не допрешь, что задумал такую хуйню, ебаный бабай. Расхваливал свою собаку. На старости лет решил завести друга. Само собой, еврейской породы — добермана.

— Такой понятливый, с полуслова! — брызгал Шлема слюной. — Светочка укладывает чемоданы, а он вокруг нее вертится, смотрит жалобно…

Я слушал его и думал: за что? За дочку? Не думаю, что знает о нашей дрючьбе. А если и знает, то не сильно переживает. У них это в порядке вещей — подложить дочку или жену под нужного человека. А жены и дочки с криком «ура!» выполняет подобные поручения. Значит, из-за денег. Все мало пидору курносому. Даже не подумал, что без меня и его хлопнут. От кассы уж точно отодвинут. Или надеялся, что успеет соскочить? Сейчас, когда поперло изо всей силы?!

Михалевскому потребовалось чуть меньше недели. Он дал мне послушать магнитофонную запись очередного раунда переговоров. Шлема собирался урвать миллионы, а за каждую тысячу торговался до последнего. Сошлись на восьми зеленых. Бля-а!.. Не думал, что стою так дешево.

Слушал запись на явке — даче, купленной по случая и дешево. Она стояла на отшибе, поэтому раньше ее бомбили все, кому не лень. Мои пацаны заехали в ближнюю деревню, объяснили, чья теперь дача. Даже следов поблизости не найдешь, обходят по целине, по глубокому снегу.

— Кто он? — спросил я о киллере.

— Двадцать шесть лет, работает сторожем, жена бросила, алименты на двоих детей, — доложил Михалевский.

— Афганец?

— Нет. Служил в стройбате в Сибири.

— Странно.

— Всякое бывает. Помню, работал я с одним… товарищем. Такую информацию поставлял! Ни за деньги, ни по идейным соображениям. Так и не поняли, почему. Подозреваю, что просто нравился сам процесс.

— Прямо, как в ебле, — пошутил я. — Давай его сюда.

Помощник Михалевского — такой же закругленный — привел из погреба несостоявшегося киллера. Я предполагал увидеть пусть не крутого, но более-менее мужественного. Передо мной стояло чмо — соплей перешибешь. Таких я за свою жизнь переебал — не сосчитать. Впрочем, именно такой и смог бы меня убить. Я бы его спокойно подпустил, и в голову бы не пришло, что до смертинки три пердинки. Поэтому замандячил ему с невъебенной силой.

— Мама! — вскрикнул он, упав под стену и закрыв разбитое ебло руками в наручниках.

Пизда тебя родила, а говоришь, мама. Хотел ногой добавить, но Михалевский придержал:

— Он нам живой нужен.

Пока Шлему везли на дачу, чмо подробно выложило в диктофон, как торговались, как собирался убить меня: ночью, когда выйду из машины открыть ворота во двор.

Дал я по клюву и Шлеме. Увидев подельника, он просек тему и залился слезами величиной с мелкую сливу. Опять клялся, что блядью будет. Проблядь! А как бы жили!

— Отведите их в погреб, — приказал я.

Вернувшись, Михалевский посмотрел на меня настороженно. Договор был, что в мокруху их не ввязываю. Но чтобы самому жить, надо других давить. Здесь именно тот случай. Он ведь не знал о моем обещании Светке.

— Пусть посидят до утра, потрясутся от страха. Отпустите часов в десять, чтобы к открытию ресторана успел, — приказал я и позвонил Шлеминой жене, предупредил. что сломалась машина, заночуем на даче.

— Пусть ночует, — благодушно разрешила она.

По дороге домой пораскинул мозгами и пришел к выводу, что пора отодвигать Шлему от общака, самому впрягаться в бизнес. При таких бабках кого ни поставь, любой захочет иметь их сам-один. Остановившись перед воротами, на автомате открыл дверцу, собираясь выйти, и замер. На улице никого не было. Ебаный Шлема! Все люди, как люди, а этот — пизда на блюде!

Мы ебали всех на свете,

Кроме шила и гвоздя:

Шило колется у жопы,

А гвоздя ебать нельзя.

Была обычная, так сказать, планерка. Пришли бригадиры доложить обстановку и обсосать планы на будущее. Как-то само собой получилось, что каждый из них заведовал каким-нибудь районом города или направлением торговой деятельности. Секретарь ЦК по торговле телерадиотехникой браток по кличке Лось — тот самый с фиксой «царский орешек», который когда-то обыскивал меня и который теперь вместо Деркача занимался делами — доложил, что доноры жалуются на фирму «Звезда». Мол, борзеют, сбивают цену. Могут себе позволить, ведь не делятся.

— Почему? — вмешался я. Как-то эта фирма проскочила мимо меня. Наверное, появилась, когда я в Москве пиздой мух ловил. — Кто такие?

— Офицеры бывшие, вэвэшники, мусора поганые, — ответил Вэка. — Мы думали, они по мелочевке будут работать, решили не трогать. Да и папаша у ихнего директора теперь заправляет всеми зонами области, после путча назначили.

— Как фамилия?

— Варваринов, кажется. Отчество у него странное… — Вэка сморщил лоб.

— Вениаминович? — подсказал я.

— Точно!

— Где их офис?

— В центре, слева от областного УВД, вход с торца, — доложил Лось.

— Давайте я ими займусь, — предложил Снегирь.

В последнее время все чаще приходилось применять оружие и Снегирь, привыкший в Афгане убивать, постепенно выдвинулся на первые роли. До Вэки не дотягивал, но Деркача уже подвинул.

— Сначала я с ними потолкую. У меня должок его бате, — сказал я. — Когда-то на малолетке он спас меня от смерти.

— Так это он был? — произнес Вэка, который в курсе моих юношеских подвигов. — Ну, тогда другое дело, подождем.

— Пусть держатся в рамках, а то нас другие перестанут уважать, — напомнил Лось.

Как будто я сам не знал! За что не люблю старые долги — по закону подлости возвращать их приходится в самое неподходящее время.

Поехал в «Звезду» прямо с планерки. Обосновались ребята неплохо. На первом этаже вахтер в будке с толстым стеклом, из которой открывается решетчатая входная дверь. Чем-то напоминает тюремный коридор. Без лишнего шума к ним не ворвешься.

А в будке сидел — кто бы вы думали?! — мой старый знакомый, однокашник Веретельников. Он прокозлился в крытой — кого-то толпой до смерти забуцали — и был перекинут на зону. И там не долго прослужил. Блатные из его отряда разжились самогоном, разговелись и принялись отплясывать ламбаду. Он привалил на шум, начал бухтеть. Народ возмутился и отпиздил его. Хотели башку тумбочкой расколоть. Не успели: какая-то сука мусоров позвала. Веретеля месяца два повалялся в госпитале, а потом был переведен в управление.

— Привет мусорам! — поздоровался я.

— Кто к нам пришел! — заулыбался он, показав два ряда золотых зубов — память о ламбаде.

Я был уверен, что вставит именно золотые — визитку подворовавшего быдла.

— Ты как здесь оказался? — поинтересовался я. — За взятку вышвырнули?

— Сам ушел.

— Да не гони!

— Честно. Оно мне надо — рисковать за копейки?!

— Чем же ты в управление рисковал? Разве что с поличным прихватят.

— Тебе не понять.

— Куда нам?! — усмехнулся я. — А здесь много платят?

— Побольше, конечно, но…

Ну да, это только независтливые довольны своими доходами. Поэтому и много имеют.

— А я слышал, ты богачом стал, — произнес он.

— Слух у тебя — музыкальный.

— Не жалуюсь.

— Разве не отбили на зоне?

Он перестал сверкать зубами и глазами, спросил мусориным тоном:

— Чего надо?

— С шефом твоим потолковать.

— По какому вопросу?

— Тебя это не касается.

— Если не касается, значит, не пропущу.

Куда ты денешься, когда разденешься?!

Он, видимо, нажал кнопку звонка, потому что на втором этаже послышались торопливые шаги. По лестнице, проскальзывая на ступеньках, спустился парень лет под тридцать в пятнистой спецназовской форме без погон. Мои пацаны тоже любят вышивать в такой.

— Что такое? — спросил он Веретельникова, но глядя на меня.

— Да вот, визитер непрошеный.

— Слышь, Веретеля, я ведь приехал один и без оружия, — сказал я. — Пока один и без оружия.

— Ты — Барин? — опознал меня прибежавший.

— Угадал, — ответил я. Оказывается, я очень популярная личность в городе, первые встречные узнают.

Он махнул Веретеле и тот нехотя открыл дверь. Вдвоем поднялись молча по лестнице, прошли по коридору. Слева и справа было по две двери, еще одна — прямо, в конце коридора. За первой левой кто-то кричал, наверное, в телефонную трубку:

— Без предоплаты не дадим!

Мой сопровождающий приоткрыл дверь в конце коридора, просунул голову и сказал:

— Алик, тут пришел… — он оглянулся, решая, как меня назвать, — …рэкетир Барин.

Уважают. Бандит, убийца — это что-то грязное, отталкивающее, а рэкетир, киллер — романтика, герой.

В кабинете за столом сидел мой ровесник. Я плохо помнил его отца, но кажется, сын не похож на него. Он подобрался и расправил плечи, стараясь самому себе казаться смелее. Вот только слюну не надо сглатывать, ведь во рту пересохло.

— Присаживайтесь, — указал он на стул напротив.

Я развернул стул так, чтобы сидеть полубоком к Алику Варваринову. Мой сопровождающий, сложив руки на груди, переминался у двери: хоть я и безоружный, но все-таки рэкетир, можно ожидать чего угодно. Я насмешливо улыбнулся.

Как и ожидал, это задело Варваринова.

— Иди, — отпустил он подчиненного и, когда тот вышел, заявил: — Платить не буду.

— Не плати. Тебя и твою фирму не тронут.

Он ожидал чего угодно, только не этого.

— Это почему? — не без обиды поинтересовался он.

— Видишь ли, когда-то давным-давно наши с тобой отцы учились в одном классе. Потом мой старик помог твоему перебраться сюда из Средней Азии. Еще через несколько лет твой старик вернул долг — спас меня от смерти. Теперь я возвращаю долг.

— Мне ничего от тебя не надо, — попытался он отбрыкнуться.

— Поэтому и не надо, — улыбнулся я. — Трудись спокойно, тебя не трогали и трогать не будут.

Как он ни пытался казаться спокойным, а морда прямо засветилась от радости. Все это время он ждал пули.

Дав ему время размякнуть, я сказал:

— Только цены не надо снижать, торгуй, как все.

— Я сам буду решать, снижать или нет, — попробовал он похорохориться.

— Вот и реши не снижать. Не жадничай, всем хватит.

— Да я не жадничаю! Это как в бою — кто кого!

Ну да, хуйня война, главное — маневры!

— Мы ведь по объему продаж первые в городе. — Он понял, что загнул, опустился чуть ниже. — Ну, вторые. Но там бывший первый секретарь обкома: связи плюс деньги, — посмотрел Варваринов на меня и помечтал: — Мне бы его возможности, я бы так развернулся!

Действительно, у тестя и Шлемы высота полета оказалась низковата, а через свой хуй не перепрыгнешь. Вроде бы оба, особенно жид, все время фонтанируют идеями, но толку мало. Повыковыривать самородки толком не умеют, а уж разработать жилу подчистую — и подавно. Имеют маленький навар и считают, что лучше и быть не может.

— А кто тебе мешает?! — произнес я. — Давай вместе развернемся.

— Чтобы я бандитам служил?! — фыркнул он.

— Почему бандитам? Будешь со мной работать, с моим тестем. Твой старик не стеснялся к нам в гости ходить, а чем ты хуже?!

Конечно, я бандит — чего прибедняться?! Но уж слишком ему хотелось высоты, а без меня карабкаться очень долго, игра успеет надоесть.

— Предлагаешь мне работать под твоим руководством?

— Руководство будет совместное, а заправлять будешь ты. Я просто физически не успеваю влезать во все. Основываем акционерное общество закрытого типа: я, ты, моя жена, твоя жена. Все пополам. Мои бабки, советы и решение проблем, твоя работа.

— Сколько ты денег вложишь? — поинтересовался он уже тоном предпринимателя.

— Сколько надо будет, — скромно ответил я. Хули нам, красивым девкам?!

— А как Вэка на это посмотрит?

— Как скажу, так и посмотрит.

— А я думал, что он главный, — удивился Алик.

— Мне лишний понт ни к чему. Кому надо, тот знает, что хозяин в городе и области я.

— А не губернатор? — насмешливо спросил он.

— Губернатор тоже приятно заблуждается. Только его дочка будет работать в нашей с тобой фирме директором по связям с общественностью, рабочий день — ненормированный. Время от времени она будет устранять неувязки между нашими и государственными интересами.

— Да, здорово! — почесал он репу и вдруг скривился, насторожившись: — А может, ты таким образом на моего батю выходишь?

— Зачем? Хочешь быть бедным — будь им. Желающих разбогатеть, как говна, сами предлагают свои услуги, — ответил я.

— Да, народ в последнее время скурвился, — горько заявил Варваринов.

— Скурвился он давно, только раньше негде было приложить свои таланты.

— Хорошо, если будет так, как ты говоришь. то я согласен, — упал он, добитый моральным падением народных масс.

Мы обговорили технические детали, потом обмыли соглашения коньяком, довольно поганым.

— Цены теперь, конечно, снижать не буду, — пообещал Алик. — Мы свое на крупном опте возьмем. Особенно, если поможешь побыстрее деньги через банк протаскивать, а то пока дождешься платежки…

— Я думаю свой банк открыть. Я тебя нет знакомого специалиста в директора, молодого, с головой?

Шлема предлагал мне своего кореша. Но доверия ему больше нет. Да и глупо сосредоточивать все в одних руках. Пусть каждый взрыхляет свой участок моей нивки: Шлема — один, тесть — другой, Вэка — третий, Варваринов — четвертый, банкир — пятый.

— Есть, — ответил Алик. — Муж подруги моей жены. Он заведует отделением сбербанка, но хочет свое дело открыть. Предлагал мне, — Варваринов развел руками, — не те возможности, все деньги в деле крутятся.

В нашей стране бюро по трудоустройству — знакомые. Кстати, проколы бывают реже, чем в государственных конторах.

— Сведи нас.

— Сделаем.

Выходя из «Звезды», я остановился перед будкой и спросил:

— Однокашник, знаешь, почему коза всех хуже?

— Нет, — ответил он.

— У нее пизда снаружи. Кто захочет, тот и выебет, — открыл ему тайну. — Догоняешь, к чему я это спросил?

Он промолчал. Молчишь — в пизде торчишь.

— К тому, что стою и думаю, выгнать тебя с работы или нет? Намек понял? — и кинул ему на прощанье: — Алямс-тралямс!

Он снова промолчал. Засунул указательный палец за воротник и провел, будто ослаблял удавку. Так-то, помнить надо, что место твое — в шестерках. Рожденному хуй сосать не дадут ебать.

Варваринов выполнил обещание, через несколько дней мы встретились в кабаке втроем: я, он и муж подруги его жены. Постоянно поправляя очки в тонкой золотой оправе, заведующий отделением сбербанка долго и нудно расспрашивал меня, уточнял детали. Осторожный, сука. Наверное, таким и должен быть банкир. Мои условия ему понравились и вскоре в городе появился первый негосударственный банк — Толстожопинский коммерческий. Семьдесят пять процентов акций принадлежали мне, пять — банкиру, а остальные разошлись по мелочи среди областной верхушки.

Как в ивановском колхозе

Ебут девок на навозе.

Их ебут, они пердят —

Брызги в стороны летят!

Рынок Толстожопинска каким был три года назад, таким и остался — шумным и вонючим. Правда, стало больше товаров, шашлычных и нищих. У входа сидела та самая ебанашка среднего пола, рекламировала денатурат. Я по традиции кинул ей купюру. Жена удивилась, потому что знает мой жизненный принцип: на хуй нищих — бог подаст. Что поделаешь, рынок — такое место, где надо кого-нибудь наебать, а в этом деле не помешает подкормить удачу.

Я быстро протащил Иру мимо рядов, заваленных барахлом. В доме больше нет места для шкафов, которые она до отказа набивает тряпками. Почти каждый день слышны ее радостные крики: нашла одежку, купленную когда-то давно и забытую. Мы подходим к продуктовым рядам, начинаем затариваться. Домработница боится сюда ходить, Толя сегодня выходной, поехал на «вольво» в деревню к приболевшей матери, а Ирку одну нельзя сюда запускать: обязательно всучат ей отборнейшее говно и забудет купить самое необходимое.

В Карабахе азеры с хачиками воюют вовсю, а здесь стоят рядышком, наебывают славян, отстраивающих им разрушенное войной и землетрясением. Летом восемьдесят девятого азеры порезали из-за баб двух местных парней. Те собрались и немножко погоняли зверье. Мои спортсмены тоже принимали участие. Били курчаво-курносых всех подряд, а потом уже разбирались, какой национальности. Где-то с месяц после этого зверье стояло на рынке с табличками во всю грудь, на которых, чтобы опять не перепутали, толстыми буквами было написано: лезгин, осетин, ингуш… Дружба народов — дело толстое.

Я подхожу к зверю, который спрятался за баррикадой из фруктов, одна курчавая голова выглядывает. В руке у меня сотня. Я торгуюсь и верчу ее пред его загнутым шнобелем. Беру у него яблоки и сдачу с сотни. У другого прицениваюсь к бананам и тоже верчу перед носом сотню. Россия превратилась в банановую республику, только не выращиваем их в непотребном количестве, а пожираем в еще большем. Покупаю бананы и получаю сдачу. Когда я перед клювом пятого или шестого вертел сотню, у Иры появляется подозрение. Она не улавливает момент, когда и куда исчезает купюра, но точно знает, что торговец ее не получал. Округленными от удивления глазами она смотрит, как он отсчитывает мне сдачу. У следующего она зорко наблюдает за нами, опять упускает момент исчезновения и еле сдерживается, чтобы не прыснуть, когда лох протягивает мне деньги. Азер не может понять, почему она тащится, начинает нервно дергаться. Нет, в таких условиях нельзя работать!

Мы переходим в мясные ряды, где на вырученную мелочь быстро, не торгуясь, отовариваюсь у русских бабок мясом, колбасами, копченостями. Я складывал в пакет последние покупки, когда к бабке подошел зверь — не азер, скорее, чечен — и сказал:

— Дай.

Она отдала ему заранее приготовленные деньги. То же самое молча сделали и ее соседки. Я прикинул, сколько на рынке мест. Вот это да! А мы на рынок забили, мол, слишком много мороки, мол, на хую сала не соберешь. Лень, бля, наклониться за деньгами. Хотя с другой стороны хорошо, что русский человек ленив — меньше революций. Я прошел к параше, понаблюдал за зверьем, которое там тусовалось. Трое стояли ближе к забору и пиздоболили. Чуть в стороне, рядом с урной, тусовался четвертый, лягушка икряная. Нарком подходил к троице, платил и шел погулять. Один из зверей топал к лягушке, передавал заказ. Лягушка клала наркоту в урну и растворялась в толпе. Возвращался нарком, его отправляли к урне, где он и брал то, за что заплатил. Да, хорошая многоходовка. Наверное, гроссмейстер консультировал. Лохи-мусора ни за что не прихватят с поличным. За те минут пятнадцать, что я наблюдал за зверьем, они обслужили двоих. А за день сколько? Пора нам браться за рынок.

У выхода меня нагнал азер, которого наебал последним. Глаза страшные, как у таракана.

— Дорогой, подожди, да!

— В чем дело? — говорю я.

— Так нельзя, да! Купил — заплати! И сдачу верни, да! — замахал он руками.

Хуй тебе в горсть вместо сдачи!

— Иди нахуй, гетверан (пидор по-азербайджански)! — посылаю его. — Не умеешь торговать, не берись.

Он сунул руку в карман. Может, за ножом, а скорее, понтовался. Я не стал выяснять, заехал ногой в рыло, потому что руки были заняты пакетами. Азер крякнул и осел на пятую точку. Хуй тебе — еще кому? Два его земляка, собиравшиеся подписаться, передумали, исчезли в толпе.

Уже у машины я спиной почуял опасность. Накатывались трое. Не те, что тусовались у параши. Сколько же их здесь? Я открыл переднюю дверцу, кинул пакеты на седушку и на всякий случай достал из тайника пистолет.

Звери притормозили, увидев, что я хозяин «мерса». Для них тачка — мерило человека. А когда разглядели пистолет, и вовсе передумали.

— Чего-то хотели, орлы? — окликнул я их.

Народ вокруг нас начал стремительно разбегаться. Ирка зашла за машину, задышала громко, будто стометровку отмахала на рекорд. Звери молча топтались на месте. Не хотите срать, не мучайте жопу.

Я демонстративно сплюнул в их сторону и сел в машину. В зеркальце было видно, что они обмениваются мнениями обо мне. Судя по отсутствию жестов, эмоции у них тусклые, на отвагу не тянут. Не по-ихнему вышло: думали — хуй, а попали на дышло. Шоблой на беззащитного — это они умеют, а почувствуют силу — начинают кругами ходить, чтобы в спину ударить. Среди воров мусульманин — такая же редкость, как целка среди старшеклассниц. Они не знают, что такое честь, слово вора, западло. Их принцип — наебать любым путем, игра стоит очка! Я посигналил им на прощанье.

Это правду говорят,

Что я совсем состарился:

Выеб шестерых девчат,

На седьмой запарился!

Я дал установку Михалевскому последить за рынком, установить, кто пасется, сколько гребут, кого из мусоров подкармливают. Хотел перекинуть это дело Вэке, но друг детства загулял по буфету. Запой затянулся еще на три недели и я запамятовал о рынке. Хватало дел посерьезней. Я с юношеским рвением занялся бизнесом, а хозяйство вести — не хуем трясти. Времени не хватало жене изменить. Да и ее стал реже ебать. Она долго пыталась выведать, кто моя новая блядь. У баб мысли только в одном направлении работают, которое они почему-то называют любовью. Впрочем, для них любовь — все, что не скучно и бесплатно. Я связался с Биджо и мы начали перекачивать через мой банк и офшорные фирмы за кордон какие-то правительственные кредиты на подъем сельского хозяйства. Одна такая операция приносила мне больше, чем моя братва собирала за месяц со всей области. После первой операции банкир с неделю ходил охуевший, даже в цифрах путался. Постепенно привык. Сейчас миллионы зеленых перебрасывает туда-сюда, как тюки макулатуры. Варваринов тоже лихо развернулся, пооткрывал магазинов по всему городу и области. Навару было меньше, чем от банка, но почти столько, сколько от рэкета. Убедившись в этом, я все больше занимался легальным бизнесом и все реже навещал Вэку и кодлу.

Намандячишься за день, а вечером шагай на прием. То к губернатору, то к директору «Тяжмаша», то к тестю, у которого жена родила сына. Тесть уверен, что это его работа. Расхаживает гордый, насвистывает что-то задорное из тридцатых-комсомольских. Свистнул бы в хуй — там тоже дырка. Пацан похож на мамашу, но все бабы, и Эльвира в том числе, утверждают, что на папу. Имеют ли все они в виду одного мужчину или разных? Но больше меня интересует, кем ребенок приходится моей жене и ее сыну? Обычно пацаны похожи на деда по матери. Поэтому и говорят, что у настоящих мужчин рождаются девки: чтобы повториться через поколение. Раньше от меня все больше девок рожали, а теперь одни пацаны пошли. Наверное, оттого, что жизнь стала стремная.

Сегодня малыша крестили. Крестный отец — губернатор, крестная мать — Ширяева, жена директора «Тяжмаша». Если уж родился в умнике, будь добр и крестик получи не от какой-нибудь шелупени. Ирка купила ему в подарок огромного бело-желтого медведя. Уверен, что пацан обработает игрушку творчески, сделает одноцветной.

Гостей собралось — вагон и маленькая тележка. Взорвать сейчас особняк тестя — город и область останутся без руководства. Они все знали о моем прошлом, но еще лучше — о предпринимательском настоящем. Мол, перебродило, вино вышло. Моим теплым отношениям с бандитами особого значения не придают. В наше время каждый бизнесмен — немного бандит, а каждый бандит — немного бизнесмен.

Стол накрыли по-новорусски. Как у него ножки не раскорячились — осталось для меня загадкой. Я пообедал у блядей, съел пиздятину с горохом и жаркое из мудей и выпил свою обычную норму.

Нажравшись, гости разбились на группки, занялись классическим развлечением — пиздежом. Я оказался зажатым на диване между Ширяевой и Лилей — дочкой губернатора. Ширяева в последнее время задурила. Как догадываюсь, муж перестал ебать ее: возраст. Тем более, что он из тех, кто считает, что лучше выпить водки литр, чем лизать у бабы клитор. Часто в такой ситуации мужики вешаются или сигают с балкона. Ширяев держится благодаря работе. Его жена подъебнулась бы на стороне, да смелости не хватает. Ни у нее, ни у молодых подчиненных мужа. Подъезжал к ней Муравка, но на хуя ей без хуя, если с хуем дохуя?! Вот и носится пьяная с выпученными глазами: кому, кому, кому?.. Так природа мстит бабам за то, что выебывались в молодости. Теперь вспоминает, как отказывала, и волосы на жопе рвет. Хуями ведь впрок не запасешься. Мы болтали с ней на отвлеченные темы, но так как все ее мысли и взгляды были на моем хую, разговор получался непростой. Такое впечатление, что мои слова поглаживают ее по пизде, вот-вот кончит. Сказала бы: давай поебемся. Я бы пожалел ее. Хуй ровестников не ищет. А так — мнется, как целка. Предложу, а она от счастья откажет и будет потом хвастаться своей дурью. Впрочем, наверное, и она что-то подобное думает обо мне.

Лиля училась в Москве, поэтому желаний не скрывала. Я пообещал, что выебу ее при случае, и она пытается этот случай создать и не продешевить. Жадна, глупа и хвастлива, как топ-модель, но без их красивой внешности, разве что такая же худющая. Отчего я плоская? Оттого, что доска я! Муж у нее ревнивый, как активная лесбиянка. Заморыш с саженью в ушах. По словам Лили, ебарь он никудышный. Когда бог раздавал хуи, этот стоял в очереди за ушами. Жену одну отпускает только на работу. Точнее, за деньгами — какая, к черту, у нее работа?! Она обязательно заходит ко мне в кабинет на поцеловаться. Знали бы они с мужем, сколько я там переебал баб, вели бы себя по-другому. Секретарша Нина знает и по уходу Лили заставляет меня хуем затолкать ее ревность ей в пизду. К жене не ревнует, считает такой же жертвой, как и сама. Они подружились: есть общая тема для слез.

Еще возле меня вертится Муравка. Чего-то хочет, но не того, что бабы. Жаль! Хоть он мне и на хуй усрался, но сама мысль, что в любой момент могу выебать мусора, грела бы душу. Он плеснул под жабры, ряха стала буряковая. Поняв, что освобожусь я не скоро, генерал от мусорерии попытался животом зажать в углу Эльвиру. В самый последний момент она выскользнула. Сегодня на ней просторное длинное платье, однако и в нем змея змеей.

Муж Лили начал в отместку обхаживать мою жену. Ломать каблуки — явно не его призвание. Ира смотрела на него, как на друга с топором. Поняв, что таким способом не достанет свою жену, пошел грузиться водкой.

— Сегодня он с тобой подездемонится! — предупредил я Лилю.

Она хихикнула.

— Ага, я ему такое устрою!

— Наверное, утомляет ревностью?

— Ой, не то слово! — пожаловалась она. — И было бы из-за чего. Иногда хочется изменить просто так, чтобы потом не напрасно выслушивать упреки.

— Так вот я зачем нужен?! — поймал ее.

— Ты — это другое… — начала оправдываться Лиля.

— О чем вы тут шепчетесь? — вмешалась Ширяева, которая ходила менять пустой бокал на полный.

Уже пятый, если не ошибаюсь. Заливает вином жар в пизде. Дом Ширяевых рядом, дотащат.

— Да так, о нашем, о девичьем, — ответил я.

Они захихикали напару.

— Хотела потанцевать, а у них одна классика, — пожаловалась Ширяева. — Бетховен — это здорово, но не для обычной вечеринки.

— Сейчас я принесу, — предложил, чтобы избавиться от них. Да и живот что-то побаливал.

— Нет-нет, сиди! — закричали они в один голос.

— Я быстро, — бросил им, улепетывая со всех ног.

Дома зашел в туалет и кинул шланг в унитаз. Нормальный, не жидкий. Живот сразу отпустило. Я взял несколько кассет с танцевальной музыкой, вернулся к тестю. Ссыте, девки, в потолок: я гармошку приволок!

Поддали все уже хорошо, поэтому старички кинулись под рок-н-ролл отплясывать цыганочку. Я стоял в дверном проеме и наблюдал, как Муравка, затянутый в круг Ширяевой, пытался казаться молодым и резвым.

Холодная узкая рука требовательно сжала мою. Я узнаю Сосульку по духам, напоминающим запах пороши в чистом поле.

— Я наверху, — тихо шепчет она и отпускает мою руку.

Тесть стоит в дальнем углу с дочкой. Губы сложил трубочкой. Наверное, свистит. Чего свищешь или хуя ищешь? Его сегодня найдет твоя жена, а тебе достанется очередная порция рогов.

Я поднимаюсь на второй этаж, иду к комнате Эльвиры. Через приоткрытую дверь ванной комнаты замечаю, что Сосулька там. Стоит перед зеркалом, любуется собой. Мне кажется, она часами может смотреть на свое отражение. Скорее всего, этим и занимается большую часть дня, потому что нигде не бывает, подружек не имеет и даже телевизор почти не смотрит. В их семье, в отличие от нормальных, сериалы любит муж. Он своего любимого сиамского кота с глазами и характером, как у Эльвиры, назвал Мейсоном. Эти сериалы — каталог собачье-кошачьих кличек.

Я захожу в ванную комнату, закрываю дверь на задвижку. После родов Сосулька стесняется показывать живот, поэтому не любит ебаться в кровати. Эльвира продолжает смотреть в зеркало, словно меня и нет рядом. Я сзади поднимаю подол платья, оголяя стройные тонкие ноги с сухими лодыжками. Жопа голая — то ли успела снять трусы, то ли не надевала их вовсе. Она способна на такое. Ирка с утра встала на текущий ремонт, пачкаться не захотел, поэтому сейчас завелся быстро. Сосулька ждет, когда я расстегну мотню и достану хуй, раздвигает ноги пошире и чуть наклоняется вперед, выпячивая жопу. Пизда у нее маленькая, аккуратная и густо заросшая жесткими светлыми волосами. Я большими пальцами раздвигаю ей губы, открывая бледно-розовую мякоть, не очень сочную. Придвинувшись поближе, с натугой загоняю хуй в пизду. Несмотря на роды, пизда у нее, как мышиный глаз. Ей больно, но морда непроницаема. Бледно-голубые глаза смотрят в свое отражение и констатируют факт: да, я самая красивая, а все остальное — хуйня на постном масле. Только узкие, длиннопалые руки ее цепче ухватились за края умывальника из бледно-голубого фаянса. Из-за серебристо-желтого маникюра ее ногти кажутся подтеками спермы. Влагалище суховато и в этом есть особый кайф. Шершавым хуем пизду шлифуем. Я неспешно вожу им туда-сюда и смотрю в зеркало. Наши лица одно над другим, мой подбородок утонул в ее светло-русых волосах. Мое постепенно краснеет, а ее — хоть бы хуй!

Кто-то прошел мимо ванной в туалет. Внизу есть еще один, но все бабы ходят сюда. Женщина, молодая — на высоких каблуках. Не Ирка. Наверное, Лиля. На обратном пути она подергала дверь в ванную и постояла под дверью, подслушивая. Хорошо, что в двери нет замочной скважины.

Я продолжал ебать, только дышать старался потише. И смотрел, как оживает лицо Сосульки. Щеки быстро порозовели, зрачки расширились. И пизда помокрела. Теперь знаю, как надо ее ебать: на крыше высотки, на самом краю, переклонив через ограждение.

Лиля что-то услышала, потому что, уходя, громче, демонстративно застучала каблуками. И хуй ей в спину!

Я вылил в Эльвиру все, что с ней накачал. Глаза и щеки у нее быстро погасли, не скажешь, что только что ебалась. Разве что запах тела пересилил духи. В обычном состоянии она стерильна, собственных запахов не имеет. Кончила она или нет — как всегда не понял. Я как-то спросил:

— Ты хоть кончаешь?

— Да.

— И что чувствуешь?

После паузы ответила:

— Приятно.

Я сел на край ванны, тоже бледно-голубой, отдышался. Сосулька поухаживала за мной, обтерев хуй влажным полотенцем. Длинные холодные пальцы касались его осторожно, будто хуй из тонкого стекла. Потом поправила галстук, смахнула пылинки с пиджака. Другая бы приласкалась, подурачилась, а эта держит дистанцию. Мне кажется, она боится своей сексуальности, боится, что если отпустит тормоза, эта сексуальность разнесет ее на мельчайшие кусочки. И не только ее.

— Иди, — сказала она и закрыла за мной дверь.

На лестнице столкнулся с Ширяевой.

— Вот он где! А я ищу его по всему дому!

— Живот болит, — пожаловался я.

Она посмотрела на мою еще не остывшую физиономию и поверила.

— Съел что-то не то, — предположила она.

Или не с той.

— Дать таблетку? — спросила она. — У меня есть в сумочке, сейчас принесу.

— Никаких лекарств. Это мой принцип.

— Как хочешь. Но обязательно со мной потанцуешь, — потребовала она.

— Обязательно, — произнес я.

До танцулек не добрался, был перехвачен Муравкой.

— Разговор есть, — сказал мусор и оглянулся по сторонам, подыскивая место, где нам никто не помешает.

В ванной комнате. На худой конец, на веранде. Там холодно, никто не заходит. Предложил генералу второй вариант.

На веранде было темно и холодней, чем я предполагал.

— Не включай свет, — попросил Муравка и сразу перешел к делу: — Сверху пришла установка: выбить из области кавказцев, особенно чечню. В смысле, бандформирования. Да и торговцев, кто пошустрее, поприжать.

— И в чем дело? — не понял я. — Сила у вас, давите. Могу информацию по рынку подкинуть. они там наркотой торгуют, дело поставлено, всех купили.

— Сволочи! — ругнул генерал то ли наркодельцов, то ли мусоров поганых. Наверное, и тех, и других. — Ты же отлично понимаешь, что у меня руки связаны законом. Да и кто будет с ними бороться?! Эти — рыночные?! Через каждые полгода их меняю — никакого толку!

Хуй гниет с залупы.

— Хотите нашими руками расправиться с ними, а потом чьими-нибудь — с нами? — спросил я.

— Ты же знаешь, что нет. До сих пор мы ладили, думаю, и дальше будем. Я в долгу не останусь, — пообещал генерал.

До сих пор мы с ним, действительно, ладили, он несколько дел прикрыл по моей просьбе. Не задаром, конечно.

— Хорошо, мы их вышибем из города, — согласился я. О том, что и сам собирался это сделать, говорить ему не стал.

— Только без трупов, — предупредил Муравка. — Остальное я как-нибудь замну. Завтра подошли кого-нибудь, передам наши наработки по ним.

— Михалевский подъедет, директор «Витязя».

— Этот, бывший кагэбэшник?

— Да.

— Он тоже на тебя работает?

— На тестя. Охраняет офис, сопровождает машины с грузом, — ответил я. Если не знает, значит, и не надо знать.

— Завтра утром пусть приходит прямо ко мне, я предупрежу.

— Желательно, чтобы ваши люди не мешали, часа на два исчезли из города.

— В среду я провожу смотр. Соберу всех. С десяти и до часу, — сообщил Муравка. — Подойдет?

— Думаю, успеем, — ответил я и предупредил: — Больше никому не рассказывайте.

— Только я и мои заместители.

— Только вы и я.

— Хочешь сказать?..

— Всяко бывает, — ответил я уклончиво.

До его замов мы не добрались, выпало это звено. Но то, что генерал не будет доверять своим заместителям, может подтолкнуть кого-нибудь из них к нам, глядишь, и оседлаем дружка. Хотя в пизде друзей не ищут.

Посмотрите, посмотрите,

Что там делает шпана!

Через хату по канату

За хуй тащат кабана!

Михалевский навестил генерала. Свою информацию с милицейской не смешивал, потому что его папка была толще. Разнюхал он почти все. Отправить его папку в прокуратуру, следаку осталось бы только оформить правильно и передать в суд.

— Большую часть разговоров ведут на родном языке, а у нас переводчика нет, — пожаловался он. — Связывался с Москвой, но у них сейчас все специалисты заняты.

— Хватит и этого, — успокоил я его. — Расходы оформишь по двойному тарифу как инкассаторские услуги, банк оплатит.

Михалевский не сдержался, улыбнулся. Не столько деньги обрадовали, сколько высокая оценка его работы. Наша страна примечательна тем, что отбирает, выращивает классных псов, а потом за малейшую провинность пинок под жопу и на помойку объедки глодать. Умные люди ходят на помойку и подбирают отличные кадры.

Я изучил сведения Михалевского и Муравки и на среду назначил братве большой сбор с оружием. Неявка приравнивалась к дезертирству. Я не сомневался, что никто не струсит, а вот проспать могут, не привыкли к девяти утра собираться. Зачем — не знал никто, даже Вэка. Он парень добрый, по пьяне расскажет корешу, а тот еще добрее…

Стрелка была в «Светке». Первыми прибыли люди Михалевского, проверили помещение. Доложили, что чисто. Мусора знали о сборе. Наши наседки в органах докладывали, что по всем каналам им идет стук об этом. Значит, Муравка дал команду не вмешиваться. Будем надеяться, что и в остальном сдержит слово.

Вэка по моей просьбе приехал чуть раньше. Я рассказал ему, чем будем сегодня заниматься и по чьей просьбе. Он не возражал. Конечно, на мусоров работать — западло, но ведь конкурентов убираем. Да и слишком часто наши ребята залетают. До сих пор я всех отмазывал. Кого за бабки, кого не только за них. Пришел и наш черед оказать услугу.

Братва собралась, как я и предполагал, только к половине десятого. Многие с жуткого бодуна, но трезвые. Втолкую им, что надо делать, и пусть похмеляются для смелости. За столом поместились не все. Молодые — по стажу и положению — стояли. Приехал и Сенсей, хотя мы его освободили от всех дел, пусть кует кадры в нашей детско-юношеской спортивной школе. Он приехал с тремя учениками, самыми лучшими. Ребята впервые участвовали в сходке, пялились с приоткрытыми ртами. Закрыли бы ебало, чтоб не поддувало.

— Так, братва, — открыл Вэка сходку, — сейчас поедем гонять зверей. Раньше не говорил, чтобы никто не проболтался. Кстати, мусора знают о сборе. Так что без обиды, но пока сюда не вернемся, чтоб никто к телефону не подходил.

Народ отнесся с пониманием.

— Давай, Барин, — по договоренности перевел он стрелки на меня.

Я расстелил на столе карту города, положил пачки фотографий, списки. Мероприятие стало походить на войсковую операцию. Снегирь даже выпрямился на стуле, будто в строю услышал команду «смирно!».

— Разбираться будем в трех местах: Заречье, Егоровка и рынок.

Заречье — толстожопинская Нахаловка, а Егоровка — новый район на месте одноименной деревни, влившейся в город.

— В Заречье они живут в четырех домах. Вот адреса, — передал я список Вэке. — Кружком отмечен дом главаря. сорок три года, бывший учитель, — я передал одну фотографию другу детства и еще четыре — братве.

У всех народов чем образованней человек, тем законопослушнее, а у этих наоборот. Морда у бывшего учителя — отъявленный рэцэдэ. Представляю, как детишки тряслись от страха на его уроках.

— Им займется Вэка со своими. Отпиздить, разгромить все в домах и во дворах, машины сжечь. Втемяшьте им, что должны убраться из города, чем скорее, тем лучше. Постарайтесь без трупов.

— А если стрелять будут? — спросил кто-то, наверное, из молодых.

Никто не ответил, и больше он ничего не спрашивал.

— Деркач, ты поедешь в Егоровку, — я дал ему список с адресами и номерами машин, фотографии. Деркачу понравилось, что я объявил его вторым. — Разгромите квартиры и обязательно тачки. Они стоят возле дома. Только не перепутайте, не угробьте «запор» какого-нибудь пенсионера — вони на всю область будет.

Народ заржал. Теперь на меня смотрели теплее. Будь проще — и люди потянутся к тебе.

— Мы со Снегирем и Сенсеем поедем на рынок.

Это был самый сложный объект. Работы там много и ребята нужны дисциплинированные.

— Вэка и Деркач, за полчаса доберетесь? — спросил я.

— Конечно, — ответил Вэка. — Тем более, что гаишников не видно, пропали, как по заказу.

— У мусоров сейчас смотр, будут заняты до часу, — сообщил я. — Так что действуйте спокойно и постарайтесь уложиться.

Братва посмотрела на меня с еще большим уважением. Значит, недаром говорят, что мусора у меня в кармане.

— Начинаем через полчаса, — объявил я.

— Сверим часы? — как в кино, спросил Снегирь, улыбаясь.

— Обойдемся, — ответил я. — Вэка, Деркач, едьте.

Чуть больше половины ушло. Снегирь со своими людьми и Сенсей с учениками придвинулись поближе ко мне. Я развернул план рынка.

— У параши тусуются торговцы наркотиками. Трое стоят здесь, — показал я на плане, — а лягушка икряная — здесь.

— Ими займемся мы, — предложил Сенсей. Наркоманов он на дух не переносил.

— Возьми еще троих, чтобы никто не сбежал, а то они ребята резвые, — предложил я.

— Не сбегут, — пообещал Сенсей.

— Снегирь, ты займешься шашлычной-стекляшкой, — продолжил я. — Там у них что-то вроде штаба, тусуются бойцы. У двоих есть оружие, у остальных — может быть. Работайте быстро, сразу всех., а потом и шашлычную.

— Сделаем, — сказал Снегирь.

— Кто хорошо разбирается в машинах? — спросил я.

Отозвались двое.

— Пойдете на автостоянку, побьете их тачки, — приказал я, передав им список с номерами машин.

Все заржали, поглядывая на двоих счастливцев.

Теперь они так расхуярят звериные тачки, что только на металлолом и сгодятся. И хорошо. Для зверья машина на втором месте после лакированных штиблет. Плевок в харю спокойней переживут, чем царапину на капоте.

— По двое человек сюда, сюда, и сюда, — показал я на выходы из рынка, — чтобы никто не выскочил.

Этих шестерых пришлось отбирать по жребию. Никто не хотел показаться трусом, остаться не у бойни.

— А я пойду потолкую с директором рынка. Он должен первым узнать, что власть поменялась, — закончил я оперативку.

Снегирь ехал со мной. Он позавчера по пьяне разбил очередной «кадиллак». Опять отделался только ушибами. Я ему советовал завести шофера. Не хочет. Точнее, все никак не научится быть богатым.

— Рынок будет твой. Расставишь людей, договоришься с директором и мусорами, — инструктировал я его по дороге. — Торговцы платят каждый день за место. Снизишь плату на червонец, чтобы обрадовались тебе, а через месяц-два поднимешь.

— Понял. Ко мне несколько ребят просятся, их и поставлю на рынок. А бригадиром — Фарисея. Он умеет договариваться.

— Рынок — как раз для него, — согласился я. — Он еще тот пиздоплет. Ради красного словца обосрать готов отца.

Я повернул и солнце ударило прямо в глаза. Скоро лето — самая любимая пора года.

— Куда отдыхать поедешь? — спросил Снегирь, которого солнце тоже навело на мысли о курортах.

— Не решил пока. Я хочу на Сейшелы, а Ирка — во Францию, — ответил я. — Скорее всего туда и туда.

— А мы опять на Кипр, в наш отель, — сообщил он и заулыбался, то ли вспоминая прошлогодние похождения, то ли предвкушая новые.

Кипр — новый калашный ряд. В прошлом году оттягивались там всей кодлой. Сняли небольшой пятизвездочный отель для проведения симпозиума и так позанимались, что весь остров только о нас и говорил. Сначала хозяин попробовал взвывать, но когда узнал, что за все будет заплачено, ходил и придурковато улыбался, подсчитывая нанесенный урон и умножая на три. И еще издавал странные звуки типа нашего удивленного «а-а?»

— Хуй на, работать надо! — советовала ему братва, и он, ни бельмеса не понимая по-русски, согласно кивал головой, вызывая дружный гогот.

Уверен, что только на разбитой мебели и посуде он заработал на новый отель. Провожал нас до трапа самолета и умолял приехать на следующий год. И в цивилизованных странах можно так погудеть, но там будет стоить намного дороже, пропорционально цивилизованности, и есть риск поиметь контакт с полицией. То ли дело азиатчина: имеешь бабки — все схвачено.

Мы въехали на автостоянку, большую и почти полностью заставленную. Из будки, похожей на разграбленный киоск, выскочил дедок-сторож с профессиональным шнобелем — достаточно красно-синим.

— У нас платная стоянка, — заявил он. — На час или подольше?

— Как управимся! — со смешком ответил Снегирь.

Дед увидел выходящих из машин братков, начал кое-что смекать.

— Так вы это?.. — он не закончил и завертел головой, прикидывая, куда рвануть если что.

Я протянул ему полтинник:

— Сходи купи себе бутылку. Меньше увидишь, меньше сложностей по жизни. Понял?

— Да! — радостно ответил он, позабыв о профессиональном долге.

— Где машины кавказцев стоят? — спросил его Снегирь.

— Возле будки, на самых лучших местах. Забесплатно. Только вы это… — он опять не закончил, но «это» уже имело другой смысл.

— Это, это, — произнес я. — Больше они здесь стоять не будут.

— Понятно, — сказал дед и рванул в сторону магазина.

— Снегирь, начинаешь через десять минут. Все остальные — как услышат шум в шашлычной.

Ребята у Снегиря почти все в армии служили, не то, что распиздяи Вэки и Деркача, быстро разошлись по объектам. Я пошагал к одноэтажному, давно не ремонтированному зданию, где сидел директор. Внутри пованивало тухлым мясом. Такое впечатление, что под скрипучими половицами гниет несколько трупов. Секретарша у директора была молоденькая, с глупеньким симпатичным личиком. Из нее получилась бы хорошая жена, но что за ебана деревня — никто замуж не берет?! Поэтому ляжет под начальника, родит от него и будет воспитывать в одиночку.

— Вы к директору? — спросила она.

Интересно, а к кому еще? Кабинет здесь вроде бы один.

— А ты как думаешь? — задал я встречный вопрос.

Она порозовела щечками и передвинула по столу прозрачную зеленоватую линейку. Ей бы хотелось, чтобы я пришел не только к директору.

— Он занят, — произнесла она по привычке.

— Не может быть! — улыбнулся я.

Она выбралась из-за стола.

— А кто вы?

— Начальство. Новое.

— Поэтому я вас и не знаю, — она поправила рукой челочку, похожую на гребень с длинными зубьями, и похвасталась: — Старое начальство я все знаю.

— Какая ты умница! — похвалил я и вошел в открытую ею дверь.

Секретарше осталось закрыть дверь за мной.

Директор что-то подсчитывал, шевеля тонким крысиным носиком. Хуй в рот, два в уме — сколько будет в голове? Увидев меня, долго не мог просечь, с кем предстоит разговор: ни на торговца, ни на чиновника я не тянул.

— В чем дело? — спросил он.

— Познакомиться пришел, — ответил я, садясь на старый стул, который стремно качнулся подо мной. С такими-то доходами можно было бы купить новую мебель. — Теперь вместе будем работать.

— Что это значит? — не хотел он понимать.

У шашлычной послышался бабий визг, загомонили и у параши.

Директор трусливо задергался, как крыса при виде кошки.

— Сиди, без тебя справятся, — пошутил я.

Он догнал что к чему, сразу обмяк и посмотрел на меня изучающе. Прикидывает, легко ли будет меня наебать.

— Все останется по-старому, — сказал я.

— Что именно? — попытался он кинуться шлангом.

Я рассказал, сколько ему отстегивали звери, сколько торговцы, сколько он сам отдавал проверяющим и начальству. Михалевский поработал на славу.

Чем дольше я говорил, тем бледнее становился директор. Мои сведения тянули лет на десять. Это при условии, что судье щедро капнут на жало.

В кабинет влетела секретарша и совсем по-домашнему прокричала:

— Там такое творится! Побоище! Черных бьют!

— Пусть бьют, — сказал я спокойно. — Тебя ведь не трогают?

— Нет, — ответила она. — Пусть дерутся, да?

— Да, — разрешил директор, облегченно вздохнув: значит, я не из легавки.

— Ага, — многозначительно, будто все поняла, произнесла секретарша и вышла.

Уверен, что стоит под дверью, подслушивает. А директор в этом не сомневался, поэтому крикнул:

— Катя, сходи к Грише, принеси чай и пирожки!

Пока она ходила, мы обсудили, как будем строить дальнейшие отношения. Узнав, что с ним буду работать не я, директор искренне произнес:

— Жаль!

В приемной я шлепнул секретаршу по жопе. Она захихикала, позабыв спросить, кто же теперь будет есть принесенное ею. Директор — кто же еще?! После приступов страха нападает жор.

Возле параши и шашлычной было тихо. По рыночным меркам. Кто-то оказывал медицинскую помощь зверю, валявшемуся в луже крови у женского отделения параши. Я прошелся по рядам, остановился перед азером-крестником. Выбрав самое соблазнительное яблоко, надкусил и спросил весело:

— Ну, так что — вернуть сдачу?

Он заулыбался, показав под густыми черными усами прокуренные зубы:

— Какой ты хитрый, да! Я не понял сразу. Это была первая сотня. Куда делась, да?!

Азер пиздоболил, а в уголках глаз пульсировал страх. Работа у него, конечно, блядская, позвоночник надо иметь резиновый. Что ж, за лень и трусость надо платить.

— Это твои люди, да? — кивнув на шашлычную, спросил он вкрадчиво.

— Черт его знает! Может, и мои, — ответил я и подмигнул. — Теперь на десятку меньше будешь платить.

— С сегодняшнего дня?

— Еще не платили? Значит, сегодня день открытых дверей, — сказал я и грызанул яблоко.

— Бери еще, да! — засуетился он. — Давай в пакет положу, да. Чего хочешь?

Азиатчина! У них если заплатил, значит, дело улажено, можно жить спокойно. Поэтому и старается мне что-нибудь всунуть, боится, что помяну прошлое.

— Перебьюсь, — сказал я и пошел к выходу.

Азер поделился новостью с соседями, те передали дальше да так быстро, что слух обогнал меня. Попадавшиеся на пути торговцы заискивающе улыбались: бери, что хочешь, дорогой, да!

Братва собралась на стоянке. Делились впечатлениями. Несколько добровольных помощников скручивали что-то с того, что раньше было звериными машинами, а дедок-сторож снимал колесо.

— По коням! — приказал я. — Едем в «Светку».

Мы вернулись первыми. Вскоре подъехал Деркач со своими. Доложил, что все путем, порезвились на славу. Последним прикатил Вэка. У него были потери: одного бойца легко ранили в плечо.

— Сука, через дверь выстрелил! — рассказал Вэка. — Ну, мы тогда через окна, сразу через три. Он больше не стрелял, попробовал через чердак смыться. Поймали!

— Грохнули? — спросил Деркач.

— Да нет, — Вэка замялся, ведь жалость унижает вора. — Батя его встал на колени, старый, седой…

— Я же говорил: без трупов, — помог я другу детства выпасть из неприятного.

— Объяснил я ему, чтоб убирались, — продолжил Вэка. — Пообещал, что завтра уедут.

Зверье, действительно, убралось из Толстожопинска. Не на следующий день, а постепенно, в течение месяца, по мере выписки из больниц. Отвечаю, что в этот город они больше никогда не приедут.

— Молодец! — похвалил меня Муравка при встрече и посожалел: — Не той дорогой ты пошел!

Каждая блядь свою пизду хвалит. Можно подумать, его дорога чище. Дело ведь не в дороге, а в том, как по ней идешь.

Минометчик, дай мне мину,

Я в пизду ее задвину

И, когда война начнется,

Враг на мине подорвется!

После курорта было по облому втягиваться в дела. Я все еще ощущал океанскую соль на коже, пропеченной почти вертикальными лучами солнца. Загар, правда, быстро слинял. За несколько дней я из почти негра превратился в обычного бледнолицего. По вечерам оттягивался в «Светке». Хоть ребята и не дотягивают в интеллектуальном плане, но соскучился по ним.

Мы с Вэкой и Снегирем сидели во главе стола, перетирали мелкие проблемы. Вэка лущил соленые орешки и кидал ядра в рот, кивая головой на каждое мое или Снегирево предложение. Иногда мы предлагали прямо противоположное, но он все равно кивал и мне, и ему. Нет, мы не ссорились, просто Снегирь пытался доказать, что он уже взрослый. Забыл, что на него еще хуй дрочили, когда на нас бушлаты шили.

Зазвонил телефон, кто-то из братков снял трубку, ответил и передал мне:

— Тебя, Барин.

Звонила Ирка. Поймали они машиной колдоебину, не могут дальше ехать.

— И в чем дело? — не понял я. — Добирайся на такси, а Толя сам справится.

— У него не получается. Приезжай срочно!

Ясно, любым способом вытащить меня из кабака, от корешей, потому что у нее пизда чешется. У нашего Кузьмы хуй возьми!

— В чем дело? — спросил Вэка.

— Да Ирка машину разбила, просит, чтоб приехал помог.

— Может, завтра закончим? — попытался Снегирь перенести разговор.

— Давай я съезжу, — подписался Валет.

Он появился у нас недавно, после исхода зверей. Числился в бригаде Снегиря, который взял его, как бывшего афганца. Трудился на рынке под чутким руководством Фарисея. Все считали, что кодлой заправляет Вэка и не то, чтобы шестерили, но больше уважения оказывали ему, а Валет с первого дня обхаживал меня. Я сразу понял, что это казачок. Да и вел он себя слишком борзо. У остальных братков, как бы ни хорохорились, но где-то в глубине души имелась мыслишка, что когда-нибудь придется отвечать, а Валет мусоров ни в хуй не ставил. Как-то на зоне, по второй ходке, встречал я такого же борзого. Пришел он в наш отряд с приветами от знакомых блатных. Сидим вечером в бараке, хуе-мое ведем за жизнь. Заявляется пастух. Новенький как курил, так и продолжает. Отрядный ему замечание, а тот:

— Ты чо, начальник?! Больше не к чему прицепиться?!

«Чо? Хуй через плечо!» — обычно отвечал в таких случаях пастух, а тут промолчал.

Братва припухла: ну, крутизна! А эта крутизна через несколько дней пошла в кум-часть и сдала все, что успела выведать. Много успела: уважали ведь. Мусора устроили шмон, выгребли столько, сколько раньше и за год не умудрялись. Из-за него и у меня были небольшие напряги. Я выиграл в карты партию дури, отдал барыге на продажу. Обычно делают двести пятьдесят башей. Десятая часть — барыге. Мне срочно нужны были бабки заплатить за подогнанный пассажиром товар, поэтому сказал барыге, чтобы делил партию на двести двадцать пять башей, его доля та же. Заодно и уважали бы меня, потому что знали, чья дурь. Эта блядь решила нажиться на моей щедрости — и погорела, не успела распродать, а мусора выгребли по наводке ссученного босяка. Со мной барыга, конечно, рассчитался, но не сразу. Мне пришлось лезть в долги, чтобы заплатить пассажиру.

Я дал Валету ключи от машины, сказал, где застряла Ирка.

— Я мигом! — пообещал он, достав сигарету и попросив у Вэки огня.

Курец без спичек — что хуй без яичек. Подозреваю, что специально не имел их — удобный повод завести разговор, познакомиться. Для мусоров такие финты слишком сложны. Скорее всего, в КГБ подковывали. Поэтому и не поручал Михалевскому попасти его, подозревал, что не захочет бывший выклюнуть глаз настоящему.

Вэка дал ему прикурить от сигареты. Людям — от спички, блядям — от притычки.

Мы вернулись к прерванному разговору. Вэка в очередной раз кивнул головой — и тут как ебануло! В обоих окнах повылетали стекла, весь зал засыпало осколками. Мне даже показалось, что почувствовал горячий удар взрывной волны.

Сначала подумал… Нет, сначала в голове было пусто. Потом появилась маленькая, с гулькин хуй, мыслишка, что зарядили из гранатомета. Зверье мстит. Позже узнал, что так подумали все.

Снегирь, выхватив пистолет, метнулся к выбитому окну. Выглянув на улицу, произнес:

— Ни хуя себе — уха из петуха!

Взорвался мой «мерс». Ось — в пизду, колеса — на хуй, шофер — к ебени матери. Валету оторвало ноги. Был еще жив, шевелил губами. То ли беззвучно стонал, то ли пытался что-то сказать. В кровавом месиве, которое раньше было ногами Валета, лежал вывалившийся из тайника пистолет. А может быть, казачок нашел оружие, разглядывал перед взрывом. Я подобрал пистолет, отдал Шлеме, чтобы спрятал. Мне ведь придется долго беседовать с мусорами.

Двенадцать лет назад я летел на самолете. Рейс несколько раз откладывали, поэтому от скуки принял триста коньяка. В полете разомлел. Это был ни сон, ни бодрствование. Как и полет в самолете — ни на земле, ни в раю. Сначала у самолета заглох один мотор, потом второй. Визгу было, словно по поросятам бегали. И приятный лоскот в яйцах от резкого снижения. Мне почему-то стало смешно. Один двигатель заработал и мы благополучно приземлились на ближайший аэродром. Загнали нас в самый конец поля, только крыша здания аэровокзала была видна. Часа полтора ремонтировались. За это время подогнали автобус и увезли всех, не желающих больше рисковать. Полет продолжили одиннадцать человек из сорока, вроде бы. Одни мужики. На этом витке жизни не обошлась без жертв.

Валет умер до приезда «скорой помощи». Жалко. А как подумаешь, так и хуй с ним.

А первыми прикатили мусора. Сначала два сержанта на патрульной машине. Один, приготовив автомат, растолкал зевак и с разгону чуть не врезался в труп.

— Кто? — спросил он.

Хуй в кожаном пальто.

Поняв, что на такой умный вопрос в одиночку не услышишь умного ответа, вернулся к машине и вызвал подмогу.

— Пора разбегаться, — сказал Лось, заливая язычок пламени на обломках двигателя. Заливал из бутылки водкой. После пожара и хуй — насос.

На горе собака лает,

Под горой кобель урчит.

Девки парня схоронили —

Из могилы хуй торчит!

Все-таки Валет был мусоренком. Братва хотела похоронить его по-нашему, но вдруг объявились родственники (он говорил, что детдомовец) и увезли труп в соседнюю область. Михалевский доложил, что там Валет обзавелся другой фамилией и званием старшего лейтенанта. Похоронили с почестями, как погибшего в горячей точке. Теперь буду знать, что Толстожопинск погорячел.

Значит, не мусора начинили «мерс», иначе бы предупредили своего. Отпадал и Шлема — на него подумаю в первую очередь. Когда протягивал ему пистолет, жид решил, что сейчас застрелю и завонял так, что соседи отшатнулись. Как только мусора оставили меня в покое, Шлема затащил к себе в кабинет и закартавил с такой частотой, что из общего гудения я понимал лишь надрывное: не я-а-а!.. И не чеченская работа. Во-первых, зверье предупреждено, что в случае чего перебьем всех родственников, оставшихся в городе, а у них родственные связи на первом месте. Во-вторых, начали бы с Вэки, ведь он числится главарем и он больше всех засветился при вытеснении зверинца. Кто-то из своих приложил руку. Знать хотя бы, из каких своих — бандитов или коммерсантов?

Михалевский забросил все остальные дела и в одной упряжке с мусорами принялся рыть землю. Собственно говоря, рыл он и его люди, а мусора держали руки расставленными, чтобы подхватить добытые им сведения. Хоть и свой погиб, да из соседней области и контрразведчик к тому же. Его интересовали не столько мы, сколько наши связи в органах, поэтому и обхаживал меня.

Через день Михалевский доложил:

— Экспертиза показала, что взрывчатка армейская. Такую используют для подрыва мин или списанных боеприпасов.

— Афганцы? — выдвинул я предположение.

— Может быть. Мы работаем сейчас по военкоматам, проверяем всех саперов. Большой объем работ.

— Наберите еще людей. Денег не жалеть, — распорядился я.

Кому-то ведь заплачено, должен отработать. Кто-то ведь заплатил, боится быть раскрытым.

— А ведь и заказчик ищет киллера, — высказал я предположение.

— Мы работаем и в этом направлении, проверяем всех убитых в городе.

— И области.

— И области, — согласился Михалевский.

— И поставь на прослушку моих бригадиров.

— Всех?

— Кроме Вэки.

Должно быть хоть что-то святое. Иначе туши свет, сливай воду.

Шли дни. Михалевский со товарищи рыл землю и все бестолку. Я ходил и время от времени слышал тиканье часов взрывного устройства. Ощущение не из приятных. Попал, как хуй в рукомойник.

Распорядок дня я, конечно, не менял, по утрам продолжал заниматься в лесу, но под рукой всегда был пистолет. Муравка сделал мне разрешение. Скорее всего, липовое, но проверять ведь ему. И машину больше не оставлял без присмотра. Купил новую, опять «мерс-600». «Бээмвухи» слишком капризны, американки ассоциируются у меня с их напомаженными жмуриками, «роллсы» и итальянки спортивные слишком нежны для наших дорог. А вот «мерс» — то, что надо: мощная, скоростная, надежная, комфортная, престижная и послушная. Не автомобиль, а вымуштрованный фельдфебель. Иногда кажется, рявкни ей команду на немецком — выполнит. Ирка воспользовалась моментом и себе пробила новую. Мол, «вольво» в ремонте и вообще, я на ней целых два года ездила и у кого только такой нет.

— Купи мне большую, какую мы видели в Каннах.

Мы там много чего видели. «Роллс-ройс» она бы по достоинству не оценила, поэтому купил «линкольн» такой длинный, какой только мог поместиться в нашем гараже. Такой машины ни у кого в городе не было и не скоро появится. Заодно и телохранителя ей нанял. «Линкольн» без шофера и телохранителя — тот же «запорожец». «Вольво» досталось Толе, как он и предполагал. Конечно, обрадовался, но однажды обмолвился:

— Жаль, что «мерс» не восстановить…

По вечерам я теперь все чаще засиживался в ресторане «Русская кухня». Хозяин работал под нашей крышей и был корешем Алика Варваринова. Обычно мы встречались там и подводили итоги и обговаривали планы на будущее. Потершись с бизнесменами, я и сам наблатыкался и, как когда-то с картами, из охранников перешел в специалисты. Получалось. Еще и как! Я ведь не боялся рисковать. Да и меня больше дело интересовало, чем бабки. Я их столько перекачал через офшорные компании на заграничные счета, что внукам хватит.

Однажды сидим, уже все обсудили, выпиваем. Алик вспомнил о моей взорванной машине и рассказал случай из школьных лет.

— Учился у нас один самоделкин, моложе меня года на три — я в десятом был, а он… в шестом или седьмом. Решил он занятия сорвать. Мы во вторую смену учились и зимой на последних уроках темно было, свет включали. Он и заложил в распредщит бомбочку. И хитро так придумал — подсоединил к включателю света в коридоре у щита. Идет урок. Стемнело. Бабка-уборщица пошла свет включать по коридорам. Включила и возле щита. Ее не зацепило, но, говорят, всю оставшуюся жизнь в потемках жила! Три дня во всей школе не было света, в одну смену учились и на урок и с урока в ручной звонок звонили. Да, мы были еще те пионеры!

Помню-помню: дети в школу собирались — еблись, брились, похмелялись.

— Самоделкина выгнали, потом восстановили, дотянули до ПТУ. Он потом додумался делать управляемые реактивные снаряды. Ты знаешь, иногда получалось, — продолжал Варваринов. — Хотел он в военное поступать, не приняли: пальцев на правой руке не хватало, во время одного из экспериментов оторвало. А в обычный вуз он не тянул: учился плохо.

На следующий день я пересказал эту историю Михалевскому.

— А ведь это мысль, — согласился он. — Мы проверили всех саперов, солдат и офицеров, — ни одной зацепки. Скорее всего, дело рук какого-нибудь местного Кулибина. Варваринов не говорил, как фамилия этого взрывника?

— Нет.

— А в какой он школе учился?

— Не спросил. Сейчас позвоню.

— Сами узнаем, — сказал Михалевский.

Ниточка оказалась именно той. Вскоре Михалевский докладывал мне:

— Фамилия Осокин. Живет с матерью в двухкомнатной квартире. Был женат. Жена через год сбежала. Побоялась, что и ее взорвет. Во дворе его зовут Динамитчиком. Он там повзрывал все, что можно и нельзя. Соседи боятся шаг ступить, ни до чего не дотрагиваются, почтовые ящики палкой открывают. Полдома — заики. Взрослый дурак, а все еще детство в жопе играет. Дважды хотели привлечь, но заминали: никого ведь не убил, не ранил, — Михалевский скривил физиономию, что, наверное, обозначало: и зря, сейчас бы меньше мороки было. — С месяц назад — точно никто не помнит — у него появилось много денег. Говорил, что продал изобретения каким-то фирмачам. На следующий день после взрыва — это помнят точно: тихо стало — исчез из города. Мы проверили родню. В прошлом году у него умерла тетка, сестра матери, оставила им дом в деревне. Используют его как дачу. Это шестьдесят пять километров от Толстожопинска. Там он. Мои люди следят за ним. Из дома выходит только ночью. Чем питается — неизвестно. Будем брать?

Приезжай ко мне на дачу, там тебя подзахуячу.

— Поехали, — ответил я.

Михалевский сел ко мне в машину, а его люди катили на его служебной «девятке». Пока ехали, он походил кругами и очень тонко намекнул:

— Он, конечно, умело сработал, но непрофессионально. Мы (он всегда говорил «мы», когда подразумевал КГБ) убирали так, что все принимали за несчастный случай. Навыки на всю жизнь остаются. Особенно, если дело касается такой вот мрази…

— Подвернется случай, поговорим, — сказал я, догнав, что Михалевский и его люди, попробовав хороших денег, захотели больше.

На подъезде к деревне он сказал:

— Машины лучше здесь оставить.

Мы свернукли на проселок, заехали в лесополосу, где и остановились. Один из людей Михалевского остался сторожить, а двое пошли с нами. Огибали деревню по пролеску. Уже вечерело. Моросил мелкий дождик. Опять осень. Мне кажется, это самое длинное время года в России — начинается в середине августа и заканчивается в конце декабря.

Люди Михалевского сидели в засаде за кустами там, где огород Осокина подходил вплотную к пролеску. Забор был старый, поломанный, самые большие дыры заделаны сухими ветками.

— Ну, что? — спросил Михалевский двоих «витязей», которые, сидя на корточках, пили черный кофе из пластмассовых стаканчиков. Рядом на лоскуте кожзаменителя стоял китайский термос в крупных красных розах и лежал прозрачный пакет с бутербродами.

— Еще не выходил, — ответил один и посмотрел на часы: — Примерно через полчаса, когда совсем стемнеет.

— По пути в уборную и возьмем, — сказал Михалевский.

— Лучше на обратном, — предложил я, — а то запачкает.

— Можно на обратном, — улыбнувшись, согласился Михалевский.

Когда стемнело, двое «витязей» перебрались в огород, поближе к уборной. Вскоре Динамитчик забежал в нее и мы с Михалевским подтянулись поближе.

Осокин вышел из сральни, закрыл дверь, повернулся к дому — и согнулся в три погибели, скрученный «витязями».

— Кто это? — успел он спросить, пока не вставили кляп в рот.

Хуй с прицепом и пизда с прищепом.

— В дом, — тихо приказал Михалевский.

Он зашел первым, осмотрел там все, потом позвал нас.

Обычная пятистенка. Большая часть — кухня, меньшая — светелка. Маленькие окна закрыты старыми, пожелтевшими газетами. Стол на кухне завален инструментами, мотками проводов, банками с какими-то порошками разного цвета. Отдельно лежал черный корпус от электронного будильника. Механизм, наверное, в картонной коробке из-под детской обуви, которая стояла на подоконнике. В доме воняло плесенью и подгоревшей проводкой.

Динамитчик оказался низкорослым и узкорылым. Взгляд — из-под длинного чуба, злобно-настороженный, как у подростка, прихваченного за хулиганство. Его посадили на старый светло-коричневый стул посреди кухни. Все время дергался, ерзал, шевеля ягодицами, будто замысловато подмахивал. Мой миленок окосел, вместо стула на хуй сел. Стул скрипел, озвучивая кайфование.

Когда высунули кляп изо рта, Осокин поводил челюстью, разминая, и попер буром:

— Где ордер? Не имеете права!

— Какой ордер? — спросил я. — Ты что, пидор, не понял, с кем имеешь дело?

Он посмотрел на меня повнимательнее — и даже ерзать перестал. Милиция — дело привычное, отобьется, а у бандитов разговор короткий, из двух точек, вторая — контрольная. Он бросил косяк на коробку из-под обуви.

— Для меня готовил? — поинтересовался я, подходя к окну.

На губах Осокина появилась самурайская улыбка. Я не стал прикасаться к коробке — и пизда раз в год стреляет. Пусть динамитное харакири делает без меня.

— Кто тебя зарядил? — начал я допрос, вернувшись к Динамитчику.

Два «витязя» стояли с боков от него, один — сзади. Михалевский вышел из дома. Наверное, пробивает местных жителей на любопытство.

Осокин молчал. И зря. Я повторил вопрос, а потом оправдал ожидания «витязя», стоявшего позади Динамитчика, — врезал в лобешник. В пасть бить не стал: зубы и него острые, легко руку разбить, а такие раны гниют, долго заживают. Осокин не долетел до пола, был вовремя подхвачен и возвращен в прежнее положение. Не удержался, начал валиться вправо. Его придерживали, пока очухивался. Из-под длинного чуба на узкую харю потекла кровь. Видимо, шкура лопнула. Оклемавшись, Динамитчик вытер ебло, увидел кровь и жутко побледнел.

— Кровь, — жалобно произнес он и показал ее мне.

Такое впечатление, что мы, два пацаненка, договорились драться до первой крови, я выиграл и больше бить не имею права.

— Кто? — повторил я и сделал движение, будто хочу врезать с левой.

— Не знаю! — жалостливо и в то же время сердито крикнул он.

— Как это не знаешь?! — давил я.

— Кто тебе давал деньги? — задал вопрос «витязь», стоявший сзади.

Динамитчик вывернул к нему голову, ответил:

— Бандит. Как зовут — не знаю.

— Особые приметы есть?

— Что-что? — не понял Осокин.

— Чем он отличается от других людей? — сформулировал я попонятней.

Он повернулся ко мне, приложил руку ко лбу, чтобы кровь не текла.

— Здоровый. Как ты.

Мусора в подобных случаях шутят: особые приметы — усы, борода и дырка в жопе. Ничего, время и желание у нас есть, будем толковать до тех пор, пока не вывернем заказчика на лицо.

— Татуировки у него есть? — продолжил допрос, вернувшийся Михалевский.

— Есть. Много.

— Какие?

— Разные. Не помню. Во — перстни на обоих руках.

— Что на них изображено?

— Не помню.

— Хоть на что похоже?

Осокин пожал плечами.

— На динамит похоже? — стебанулся я.

— Нет, — ответил он уверенно и даже улыбнулся, но не очень весело.

— На каждом перстне есть рисунок. Попробуй нарисовать, — предложил стоявший справа «витязь» и протянул Осокину записную книжку и ручку.

Динамитчик взял их, повертел и произнес:

— Нет, не помню.

— А машина у него есть? — спросил я. Изобретатели неравнодушны к любой технике.

— Есть! — радостно подтвердил Осокин. — «БМВ», новая, дорогая. Он самый главный.

На «БМВ» из самых главных ездил Вэка. Мы переглянулись с Михалевским. Он пожал плечами: мол, тоже верил, что в жизни есть святое, но пришлось убедиться в обратном.

— Давай книжку и ручку, — потребовал «витязь», поняв, что допрос окончен.

Осокин отдал. Какое-то еще время посмотрев на «витязя», вдруг выпалил:

— Зуб у него, вроде этот, — показал на своих, — вставной, только железный.

«Витязь» улыбнулся, показав два золотых. Да, будь у него все целы, я бы совершил непоправимую ошибку.

— Лось? — высказал догадку Михалевский.

Оно, трепло хвастливое.

— По поручению Деркача, — добавил я, облегченно вздохнув: теперь не надо ломать голову над переделкой мировоззрения.

— А может, сам? — предположил Михалевский, как бы оправдываясь за поспешность в обвинении Вэки.

— Проверим, — сказал я.

Динамитчик смотрел на нас из-под прислоненной ко лбу ладони. Дурнота прошла. Ебаный карась подслушивал с искренним детским любопытством.

Михалевский показал на него глазами: что будем делать?

— Пусть живет, — сказал я, придумав, как использую его. — Чтоб в Толстожопинске месяц не появлялся, понял?

— Да, — согласился он.

— Ничего там не забыл? Может, что-нибудь надо взять? — подтолкнул его в нужном направлении.

— Надо.

— Разрешаю съездить на один день. Завтра. Утром приехал, взял, что надо, и сразу сюда. Никому не звонить.

— А я не знаю его телефон. Он сказал, что сам ко мне придет.

— Когда убьешь меня?

— Ага, — честно признался Осокин.

— И сколько тебе заплатили?

— Пять тысяч, — ответил он и уточнил: — Долларов.

Я чуть не выматерился от обиды: за неполный год подешевел на три штуки.

— И все деньги сразу отдали?

— Пятьсот. Остальные потом.

Ой, бля! Подешевел быстрей рубля! Тому, кто потом хлопнул бы Динамитчика, заплатили бы больше.

Михалевский, улыбаясь, переглянулся со своими подчиненными.

— Уходим, — скомандовал я.

— Коробку заберем? — спросил Михалевский.

— Обязательно, — ответил я и спросил у Осокина: — Профессор, она не ебнет?

— В часах батарейки нет.

— Для меня приготовил?

Он кивнул.

Уже в дверях я напомнил:

— Ты понял — завтра утром и опять сюда? На месяц. Иначе сам знаешь, что будет.

— Понял, — подтвердил он, жадным взглядом провожая коробку из-под обуви.

Обратно пошли через деревню. У встречной бабки, которая в огромных резиновых сапогах шкандыбала нам навстречу, узнали расписание автобуса. Ходил всего один в девять утра, час дня и шесть вечера. Коробку выкинули с моста в реку.

— Сдай его мусорам, — приказал я Михалевскому, когда ехали в машине. — Скажи, что завтра утром придет домой, пусть берут.

— Понятно.

— Организуй возле дома наблюдение, — продолжил я. — Сейчас в «Светке», если Деркач или Лось там, — я поймал его взгляд и добавил, улыбнувшись, — и Вэка, скажу, что нашли исполнителя, завтра утром будем брать. Посмотрим, кто притопает, кроме мусоров.

— Умно, — похвалил Михалевский.

Я высадил его возле «Витязя», а сам покатил в «Светку». Машину поставил на охраняемую стоянку на заднем дворе. Теперь два пенсионера через день охраняли наши тачки, получая деньгами и по бутылке водки после дежурства. Последнее им нравилось больше, ведь деньги обесценивались слишком быстро.

В зале были все трое подозреваемых. Вэка сидел со Снегирем на одном конце, Деркач и Лось — на другом. Я поздоровался со всеми. Странное ощущение — прикасаться к людям, которые пытаются убить тебя и которых ты собираешься убить. Я постарался, чтобы голова и сердце были пусты. Деркач, как и многие подслеповатые, обладал развитой интуицией.

Я сел за стол, налил себе конины.

— Где пропадал? — спросил Вэка.

— Охотился на подрывника, — ответил я громко, чтобы все слышали, выпил и закусил долькой подсахаренного лимона.

— Ну и как?

— Завтра узнаем. Он прятался где-то за городом. Сегодня позвонил мамаше, что деньги кончились, завтра утром придет.

И Вэка, и Деркач, и Лось вели себя нормально.

— Кто такой? — спросил Снегирь.

— Чмо левое. Возьмем, посмотрите.

— А заказал кто? — допытывался Снегирь.

— Он и расскажет, — ответил я и налил себе еще рюмку. — Давайте о чем-нибудь веселом.

Ребята, давайте ебаться, а через пять минут меняться. О том и пошел разговор. На пьянке болтают о работе или ебле, на работе — о пьянке или ебле, а вот на ебле — только о ней, родимой.

Мильцанер, а, мильцанер,

Сделай мне поблажку:

Прицепи мою пизду

Себе на фуражку!

День начался как обычно. В офис я приехал к одиннадцати и спросил у Нины:

— Никто не звонил?

— Нет, — ответила секретарша, поблескивая глазами.

В одиннадцать часов утра и одиннадцать вечера у нее сексуальный пик. Об этом даже моя жена знает. Сейчас позвонит. Я улыбаюсь и показываю на телефон. Нинка тоже лыбится и покруче выпячивает буфера, предлагая потискать их. Прямо сейчас и прямо здесь. Я давлю левую. Нинка, как всегда, без лифчика, что меня, как всегда, заводит.

И звонит телефон.

— Ирка! — со смехом говорю я, отпуская настропаленную сиську.

Секретарша снимает трубку, включает динамик, чтобы я слышал, и бесчувственным голосом — это при переполненных похотью глазах! — произносит:

— Приемная.

— Шеф приехал? — спрашивает Михалевский, забыв поздороваться.

Значит, что-то очень важное. Я забираю трубку, выключаю динамик:

— Слушаю.

— Все, как мы предполагали. Сначала появился первый (так мы условились называть Лося; Деркач — второй, Вэка — третий). Объект он упустил, а потом ушел, потому что к дому подъехали две милицейские машины. Их вызвала засада, что в квартире была. Они производили обыск в квартире и сарае. Через сорок минут первый объявился вместе со вторым. На красных «жигулях» пятой модели. Угнанных, как потом узнали. Ждали у соседнего дома. Когда объект вывели из подъезда, «жигули» подъехали. Стрелял второй из «калашникова». Мы не успели предупредить, — огорченно, будто провалил операцию, закончил Михалевский.

— Ничего страшного. Меньше работы будет мусорам, — сказал я., похвалив себя, что получилось именно так, как задумал. Есть особый кайф разделаться с исполнителем руками заказчика.

— Не думаю, — заметил Михалевский. — Кроме объекта погибли два милиционера, опер и сержант.

Блядь слепая Деркач наломал дров больше, чем ему надо на всю оставшуюся жизнь.

— Мне придется кое о чем проинформировать их, — продолжил Михалевский. — Мы сфотографировали первого и второго в «жигулях». Дистанция большая, но, думаю, можно будет опознать.

— Пока о фотографиях ни слова, — приказал я. — Мне надо за них кое-что получить. Как сделаете их, сразу привезите мне. И о том, что мы узнали от Динамитчика, пока не говорите.

— Понял, — сказал Михалевский.

Нинку прямо распирало от любопытства, даже о ебле забыла. Она кое о чем догадалась по моим репликам, но хотела узнать все.

— Что случилось?

— Убили киллера, который зарядил мой «мерс», и заодно двух мусоров.

— Ой, что творится! — воскликнула она, прикрыв рот ладошкой.

Можно подумать, что работает в «Гринписе», а ее непосредственный начальник все силы тратит на помощь голодающим в Африке.

Фотографии были у меня через два часа. Деркач получился хорошо, морда фотогеничная, запоминающаяся, а вот Лось, со своей славянской размытостью ебла, вышел не очень. Я отложил две, а остальные спрятал в потайной сейф в подвале под домом. У меня там, по примеру бати, много чего запасено о лучших людях Толстожопинска.

Ужинал дома, в узком семейном кругу — я и жена. Наследник престола со слезами на глазах был отправлен спать. Дети могут или плакать, или смеяться. Остальные состояние промежуточные, непродолжительные. Ирка притащила два подсвечника, зажгла их, а свет выключила. Свечи ведь на хуй похожи: поела и заодно на еблю настроилась. Диагноз — мексиканские сериалы. Домработница накрыла на стол и исчезла в своей комнате, понимающе улыбаясь. Она тоже ебанулась на сериалах. Я поинтересовался у Иры: не надеть ли мне смокинг? По ее глазам было видно, что не помешал бы. И она бы заодно вырядилось в новое вечернее платье, купленное сегодня и еще необхвастанное. Может, и уважил бы, но предстояла деловая встреча с Муравкой. Мусор попал в непонятное. Посмотрим, как выкрутится. В том, что он, сука, выкрутится, я не сомневался. Он хитрый и беспринципный, иначе бы до таких чинов не дослужился.

Тесть позвонил в тот момент, когда его дочка, опьянев от «шампанского», собиралась отдаться мужу.

— Папочка твой зовет на важный разговор, — сказал я Ире, положив трубку.

Это было для нее косой по пизде и серпом по яйцам. Даже ругаться не стала, молча ушла в спальню.

Я прихватил приготовленные фотографии, включил магнитофон и в тапочках пошел к тестю. Дождь был утром, но лужи до сих пор не высохли и я промочил ноги. Знаю, что надо переобуться, но из-за непонятного упрямства каждый раз не делаю это.

Муравка сидел у камина в любимом кресле тестя. Рядом на журнальном столике стояла бутылка минералки. Давление у него зашкаливало, врачи запретили пить, но привычка по вечерам употреблять много жидкости осталась. Тесть побыл с нами несколько минут и ушел в другую комнату смотреть телевизор вместе с женой, которая за его спиной изобразила мне поцелуй.

— Знаешь, что произошло? — грозно спросил генерал и ряшка его начала наливаться кровью.

— Конечно.

— Говорят, твоих людей работа.

Говорят, что кур доят, а пришли и сисек не нашли.

— Это работа тех же, кто пытался убить меня. Кстати, именно мои люди навели ваших на киллера.

— Знаю, — буркнул Муравка. — Погибли два милиционера. Один из них — офицер. Если в ближайшее время не найдем убийцу…

Он не закончил. Потому что ничего особенного не случится. Для меня. А вот он окажется на пенсии. В лучшем случае — по состоянию здоровья.

— Думаю, в наших общих интересах найти убийцу, — сказал мусор.

— Вы их получите. Но с условием.

Муравка набычился, готовясь к требованию выдать их сраные секреты. И выдал бы. Не все, конечно, наебал бы по мелочи, но за собственную жопу, приросшую к высокому креслу, позабыл бы о присяге и прочей мудотени.

— Что тебе надо?

— Ничего особенного. Убийца должен погибнуть во время захвата.

— Это я обещаю! — радостно заявил генерал. — У нас теперь руки развязаны. Есть закон…

Какой?! Законы хуем не пишут!

— А его сообщник, тот, что сидел за рулем, должен остаться цел и невредим, чтоб даже пальцем не тронули, — выдвинул я второе условие. — Уверен, что он ссучится, окажет содействие следствию.

— Если так, то конечно, — соглашается генерал. Он никак не может поверить, что отделался даже с выгодой для себя.

Я не стал ему говорить, что в нагрудном кармане у меня не авторучка, а одна из безделушек Михалевского, и что разговор записывается. Кассета с переговорами главаря мусорской группировки с главарем бандитской — это чего-то стоит.

Я положил на журнальный столик фотографии.

— Это они. За несколько минут до стрельбы. Покажете свидетелям, подтвердят.

— Я тебе верю, — говорит он, однако обязательно проверит.

— В деле фотографий не должно быть.

Я ему рассказал, где найти обоих. Скорее всего, они сейчас отсиживаются в загородном доме. Строили втихомолку на имя дальней родственницы Деркача. Думают, что никто не знает о доме. Никто бы и не знал, если бы Михалевский в то время не следил за ними по моему приказу.

— Второй плохо получился. Узнаете его по платиновой фиксе, — я показал, на каком зубе она стоит.

Мог бы сообщить фамилии и клички, Муравка поднял бы дела, там фотки почетче, но тогда бы получилось не так, как мне нужно. На том мы и расстались.

Я вернулся домой, прослушал запись. Здорово получилось, будто рядом с магнитофоном болтали. Кассету отнес в тайник. Мусор — человек пакостный, всего можно ожидать.

Ночью генерал Муравка лично инструктировал ОМОН.

— Вот этот убил наших ребят, — показал он им фотографии и пошутил по-милицейски: — Если возьмете его мертвым, я рассержусь и накажу внеочередным званием. Если живым, пеняйте на себя.

Омоновцы поржали, стирая носки начальству.

Позже мне рассказали, что этих мудозвонов — Деркача и его людей — могли повязать вообще без единого выстрела. Рано утром омоновцы подобрались к дому, постучали. Им открыли, даже не спросив, кто. Ждали гонца, посланного за бухалом. Только когда омоновцы открыли стрельбу по Деркачу, один из его подручных Мока — не шибко смелый, спьяну, наверное, — пальнул в ответ, ранив в бедро мусора. Ой, Деркач, Деркач, запропал ты где? Удалой Деркач утонул в пизде!

А дальше было то, чего я и хотел. Повязав всех, омоновцы заставили их открывать пасти, чтобы найти Лося, которого им было приказано и пальцем не тронуть. Его отвели в воронок, а остальных положили в грязь у дома часа на два, пока шел шмон. Потом их всех отвезли в СИЗО и, так как другого приказа не было, закрыли в одной камере. Еще по дороге у корешей Лося появилось к нему несколько нескромных вопросов. Особенно им хотелось узнать, как это мусора так быстро вышли на сверхсекретную явку. Лось, не долго думая, ломанулся на кормушку. Его сразу перевели в сучий куток. На первом допросе он запел в мелодию да так складно, что у нас могли появиться напряги. Муравка и так ходит героем — быстро и лихо отомстил за убийство своих подчиненных, а с таким дятлом, как Лось, захочет еще больше славы.

Из СИЗО на волю вылетела малява, что их сдал Лось. Братва собралась в «Светке», приехал и я. Все уже забыли, из-за чего началась заваруха. Главное, что погиб один из бригадиров и почти все его люди оказались за решеткой по вине предателя.

— Чего тут ломать проблемы?! Или он — труп, или мы — пидоры! — высказал Вэка общее мнение.

— Был бы на свободе, тогда да, а в изоляторе не достанешь, — засомневался Снегирь. — Не штурмом же брать!

— Деньгами возьмем, — сказал я.

Народ принялся считать, во сколько обойдется покупка СИЗО. Сумма получалась еще та.

— Сколько надо, столько и заплатим, — произнес я. — Для этого и существует общак.

О том, что он существует, знали все, а вот на что он тратится — никто, кроме меня. Правда, кое что посылали на зоны. Аскольд понарассказал здесь, что он там жрал и пил и как сутками смотрел телик. Причем аппарат у него был не хуже, чем у хозяина. Конечно, я ведь им одинаковые подогнал.

Я встретился с Михалевским, узнал, что у нас есть по СИЗО. От чужого лапник брать побоятся. Поэтому надо выходить на круг общения нужного человека, его родственников, друзей, хороших знакомых. Через них все решалось быстрее и дешевле, несмотря на долю посредника. Единственной у нас зацепкой по СИЗО был Веретельников, который когда-то там работал.

— Думаю, на него можно надавить через Варваринова, — предложил Михалевский.

Я сказал, что сам с ним общнусь.

Веретеля продолжал работать у Алика. Варваринов был им не очень доволен: ленив, нечист на руку, но не выгонял по моей просьбе. Мы с Веретельниковым как-то забухали, он поплакался на свою несостоявшуюся жизнь. Счастье — не хуй, в рот не возьмешь. Он понабивался в друзья, налегая на совместно изрезанные школьные парты. Я не отказывался, однако не сделал ничего, чтобы воскресить былые почти светлые отношения. Не мог забыть знакомство в крытой с резиновым рычагом демократии.

Теперь он работал по суткам. Сменился утром. Я застал его, когда Веретеля собирался ложиться. Жил в двухкомнатной хрущобе с такой маленькой кухней, что мы сидели за столом, касаясь друг друга коленями. Жена была на работе, дети — мальчик и девочка — в школе. Я привез бутылку коньяка и хорошую закуску из кабака. А то ведь пришлось бы жрать вареную колбасу, вкус которой я уже забыл. Коньяку Веретеля обрадовался больше, чем встрече со мной.

Выпили. Я повертел головой, разглядывая старый холодильник с детскими переводными картинками на дверце, лохмотья отставших, подмоченных обоев у потолка, который в свою очередь был в желтых подтеках.

— Соседи сверху затопили, — пожаловался он, проследив за моим взглядом. — Надо ремонт делать, да все некогда и денег нет.

— Деньги будут, — сказал я. — Надо дельце одно провернуть.

Веретельников оживился. Видно было, что согласится на все, если и поломается, то только набивая цену.

— У тебя в СИЗО есть хорошие знакомые?

— Когда-то были. Давно туда не заходил, — ответил он осторожно, желая сначала выведать, что от него потребуется.

— Там сидит Лось, тот самый, что участвовал в убийстве милиционеров.

— Не-ет! — замахал руками Веретеля. — Никто не согласится на побег: срок без разговоров!

— Я разве сказал, что нужен побег?! — возмутился в свою очередь я. — Наоборот, будет хорошо, если с ним что-нибудь случится. Например, повесится.

— За что его так? — поинтересовался Веретеля.

— Предал своих, — ответил я. — Думаю, из-за него особых неприятностей не будет.

— Что надо сделать? — уже заинтересованно спросил бывший одноклассник.

— Надо будет ночью перевести двух-трех человек из одной камеры в другую минут на пять, а потом обратно.

— Ну-у… — начал он набивать цену.

Хуй гну!

— Да брось ты, меня на целую ночь к бабам в камеру закидывали и всего за полтинник.

— Это раньше было, — заныл он. — Тех надзирателей уже нет, а новые — не то.

— То. Разве что просят больше, — сказал я, разливая коньяк по стопкам. — За эту работу — сто тысяч баксов.

Веретеля чуть не выронил стопку.

— В смысле, на всех? — спросил он.

— Я даю их тебе, а ты сам поделишь, с кем на сколько договоришься. Хватит одного попкаря, который будет дежурить ночью в том крыле, — объяснил я, достал из дипломата двадцать пять тысяч сотенными купюрами, швырнул на стол.

Бледно-зеленая капуста разлетелась веером, закрыв все свободное пространство на столе. Судя по выпученным глазам Веретели, он давно мечтал о таких деньгах.

— Аванс. Четверть. Остальные после выполнения. Если сомневаешься, можешь взять Варваринова в посредники.

— Чем меньше людей знает, тем лучше, — торопливо отказался он.

Еблище засветилось, видимо, прикидывал, как распорядится свалившимся богатством.

— Ну, что, сделаешь?

— Конечно! — ответил он. — Завтра же займусь.

— Сегодня. Если уложишься в три дня, получишь на двадцать пять больше.

Каждый день Лосиного токования влетал нам ой в какую копеечку!

— Уложусь, — ответил он так уверенно, что можно было не сомневаться, что фиксатому хую лысая пизда приснится.

Утром третьего дня Лося обнаружили висевшим на оконной решетке. Мусорам он был нужен живой, на мертвого забили хуй, составили акт о самоубийстве. Даже не потрудились выяснить, как в камере оказалась новая бельевая веревка. Без Лося мусора не смогли сплести лапте захваченной братве. Я отмазал всех, кроме Моки. Этому всунули пятерик. Пошел на нашу зону, в аскольдов кайбаш смотреть порнушку по видаку и ебать пидоров на выбор. На зоне не было ни одного авторитета, статья у него — можно только помечтать, так что Мока боговал. Грели его хорошо. Мусора и зеки знали, кто за ним стоит. Он даже рад был, что влетел. На воле — бык рядовой, а на зоне — пахан. Власть стоит свободы.

Кто я — блядь или не блядь?

Блядь-не блядь, а могу дать.

И в сарае, и в избе,

При тебе, да не тебе!

Зима выдалась удачная что на снег, что на бабки. Народ поверил, что можно разбогатеть. Надо только постараться. Самые шустрые и задвигались. Они пахали, а мы навар собирали. Не зевали и сами. Я занимался всем: и банком, и торговлей продуктами, и промышленными товарами, и квартирами. Единственное — торговлю автомобилями полностью отдал Снегирю. Он ведь бывший автослесарь. Да и не развернешься там сильно. На жратву и одежду народ раскошеливается — куда денешься?! — а без колес можно обойтись.

Заметил я, что мои помощники — директор банка и Варваринов — не дотягивают до меня. Решили, что журавль у них в руках, его бы суметь общипать. Пытался объяснить им, что это всего лишь крупная синица. Но если человек путает хуй с трамвайной ручкой, объяснять ему что-либо бесполезно. Приходилось самому мотаться за бугор, вести переговоры, подписывать контракты. Раз взял с собой Варваринова. На деловой встрече он стушевался: ни хуй продать, ни в жопу дать. Тем более, что с иностранными языками у него туго, как и у всей нашей доблестной армии. Понял он, что хуем мака не столочь, и с тех пор за пределы совка ездил только в отпуск. А мне нравилось контачить со всей этой пиздотой забугорной. Умеют они вылизать очко аккуратно, ненавязчиво, без нашей истеричной жертвенности.

Не захотел Варваринов и с «Тяжмашем» связываться.

— На хуй нам эта громадина?! — возмутился он.

Я попробовал втолковать, что одна только земля — тридцать гектаров почти в центре города — стоят того, чтобы за них посражаться. Не говоря уже о корпусах, станках и прочей поебени. Да, завод сейчас в огромной жопе и будет там до тех пор, пока не появится хозяин. Я им и стану. Директор Ширяев не возражал.

— Мне треть акций и директорство, — предложи он во время небольшого сабантуйчика в ресторане «Русская кухня».

— Если директором, то всего двадцать процентов, — выдвинул я встречное условия, зная, что кресло ему важнее денег.

Ширяев подергался и согласился. Завод-то ведь приватизации не подлежал, сам он этот вопрос решить не сумел. Иначе бы мне досталась пятая часть — и весь хуй до копейки.

Пробивать приватизацию надо было через губернатора. Тесть перекинул ему мои предложения, но ответа не последовало. Конечно, это не булочную затереть. На заводе сорок тысяч мужичья пашет, кто-нибудь да замычит. А ну, как все?! Так недолго и без должности остаться. Я не налегал. Мы свое на хую вынесем. У его дочки ведь резинка на трусах слабая.

Она пришла ко мне в начале марта. Весна — кошкам пора на крышу лезть. Лиля получила зарплату у Алика и заглянула ко мне. Была в короткой шубке из чернобурки. На черной шерсти поблескивали растаявшие снежинки: зима отгружала недоданное за три месяца и по-совковому, все в один день. Я помог Лиле раздеться и, положив руку на спину, повел к креслу. Спина у нее — эрогенная зона. Не шла, а плыла. Точнее, шла и плыла.

Нина принесла кофе. Расставив посуду, дернулась, будто хотела лягнуть соперницу.

Тебя не ебут, ногами не дрыгай.

— На сегодня все, — сказал я секретарше.

Когда она вышла, достал из бара бутылку конька, долил в кофе.

Лилька сразу догадалась о моих отношениях с секретаршей и спросила напрямую:

— И где вы с ней?

— Прямо здесь.

Она обвела взглядом кабинет, прикидывая, где и как здесь можно поебаться, но ничего не сказала. Только выпив кофе с коньяком и малехо опьянев, закудахтала о единственном, что заполняло ее пустую голову:

— Я, конечно, видела порнографические фильмы, но не думала, что… нормальные люди могут заниматься сексом где-нибудь, кроме постели.

У нас секса нет, одна ебля. Поэтому занимаемся, где придется.

— Оказывается, можно, — закончила она и посмотрела на меня с готовностью во взгляде.

— Ты никогда не пробовала в других местах? В ванной допустим? — спросил я.

Лиля засмущалась. Значит, это она тогда подслушивала.

— Предложи мужу, ваши отношения сразу обновятся.

— Ты что?! — искренне возмутилась она. — Он сразу такое подумает! Он и так никак не упокоится, что не первый у меня. Вот если бы я занималась черт знает чем, но сохранила девственность!

Конечно. Хуй с ней, что с дитем, главное, чтоб целкой была.

Я налил еще коньяка, предложил выпить за то, чтобы ее мужу было из-за чего ревновать. Она согласилась. Мы попиздели минут десять на околоеблиные темы, пока ее не развезло окончательно и не принялась откровенно пялиться на хуй, даже передвинулась в кресле, чтобы столик не закрывал обзор.

Я встал, выглянул в приемную — Нинка ушла, — закрыл дверь на ключ. Лиля наклонила голову, будто ждала, что на нее сейчас выльют ведро ледяной воды. Я взял ее под локти и одним движением поставил на ноги. Ротик у нее маленький, но она пользуется помадой ярко-красного — блядского — цвета и создается впечатление, что соразмерим с лицом. Губы были горьковатые, с коньячно-кофейным привкусом. Я расстегнул пуговицы кофточки из скользкой материи. Одной рукой и одним движением рассупонил лифчик. Сиськи маленькие — сосок, кружок и что-то там еще. Провел рукой по спине, Лиля прогнулась по-кошачьи — и я придумал, как буду ебать.

Отнес ее на стол и положил так, чтобы ноги свисали. Задрал юбку и стянул колготки вместе с трусами и высокими сапогами. Пока возился с ее обувью, пизда была прямо перед глазами. Губастая и плешивенькая, с влажной бороздкой. Лиля прикрыла ее ладошкой с длинными ярко-красными ногтями.

Став между ее ног, закинул их себе на плечи и, стукнув хуем по ладошке, заставил открыть лохматый сейф. Провезя Лилю спиной по столу, надел ее на хуй. Отодвинул и опять притянул. Кофточка легко скользила по столу и заводила хозяйку не меньше, чем сама ебля. Проезжая по столу, Лиля тихо взвизгивала: ко мне — на одной ноте, от меня — на другой. Уверен, что в постели с мужем она играет в партизанку, а со мной раскрепостилась. Глаза зажмурены, но когда хуй влетает до упора, открывает и бессмысленно смотрит на люстру, будто не может понять, что это такое.

Кончив, я подумал, что у жены скоро появится еще одна подружка. Моя сперма перенастроит Лильку на меня, станет молочной сестрой Ире.

Переложив ее со стола в кресло, налил еще по чашке кофе с коньяком. Холодным он шел хуже, как разъебанный пидор.

— Хочешь стать совладелицей «Тяжмаша»?

— Вместе с тобой?

— А как же без меня!

— Тогда хочу , — произнесла она, опять глядя на хуй.

— Поговори с отцом, чтобы пробил разрешение на приватизацию.

— Поговорю.

— Он будет брыкаться, — предупредил ее.

— Пусть попробует! — пригрозила она шутливо, но уверенно.

Ее старик прочно обосновался под каблуком у жены, а та — у дочки, единственного дитяти, часто болевшего в детстве.

— Если сделаешь, десять процентов акций твои, — пообещал ей.

Обещание так понравилось ей, что забыла о ебле. Мы поболтали малость о том о сем, и я сказал, что мне надо ехать по делу.

— Знаем мы ваши дела! — произнесла Лиля, попробовала встать, не устояла, плюхнулась в кресло. — Какая я пьяная!

Я помог ей подняться и влезть в шубу. Лиля держалась за меня и сыто лыбилась. Наеблись-напились, аж самим не верится!

Под дверью кабинета стоял ее муж. Манда Нинка! Огромные уши его были такие красные, будто все то время, что провел под дверью, щелкал по ним пальцами, стряхивая подслушанное. Выпученные глаза вот-вот должны были выстрелиться из орбит и прошить нас насквозь. При этом его морда выражала не ярость, возмущение или еще какое-нибудь чувство, достойное мужчины, а обиду. Я бы истолковал выражение так: женился на чмуровке — и та изменяет!

Что ж, судьба раздает поровну, только одному белую половину, а другому черную. Тут уж кто для какой родился. Обычно в семье одна блядь. Больше данных на эту роль у баб, но чаще бывают мужики. Встречаются семьи, где гуляют оба, но редко, как и бисексуалы. Еще реже — в которых никто не изменяет, как и комбайны, с одним из которых я однажды пересекся: он имел жену, троих детей, поебывал пидоров и сам очко подставлял.

Я смотрел на супругов, разделенных дверным проемом, и пытался не расхохотаться. Правда, с ушастого чмошника глаз не спускал. Сейчас только уж слишком сыкливый из богатых не имеет оружия.

Первой из них оклемалась жена.

— Подлец! — крикнула она и принялась хлестать мужа по морде, будто застукала его с блядью.

Он закрывался руками и отступал. Лилька слишком больно ударилась о его руку, вскрикнула:

— Больно! — и заревела в навзрыд, закрыв лицо руками с ярко-красными ногтями, но очень точно сев на стул у стены в приемной.

— Лиля, Лилечка… — бормотал муж, часто моргая покрасневшим левым глазом.

Видимо, ногтем задела. Ничего, глаз — не пизда, проморгается.

Я подождал, убедился, что с его стороны агрессивных действий не будет, закрыл кабинет на ключ. Выходя из приемной, предупредил:

— Свет не забудьте выключить.

Меня не услышали. Лилька рыдала, а муж шлифовал коленями паркет вокруг нее.

Мимо нашего окна

Пронесли покойника.

У бедняги хуй стоял

Выше подоконника!

Вэка сидел в Шлемином кабинете. Перед ним стояла двухлитровая бутылка газировки. Очередной запой сменился очередным сухим законом. Оба периода примерно одинаковы, поэтому быть Вэке трезвым еще недели две.

— Будешь? — предложи он и налил в два фужера газировки.

Я пригубил колючую воду с запахом лимона, спросил:

— Говорят, ты церковь строишь?

Смущенный Вэка промолчал.

— Прям, как Лужков! — подъебнул я.

— Он храм строит, а я всего церквушку.

— У тебя и грехов меньше.

Вэка улыбнулся:

— Это верно!

— Опять чернуха в голову лезет? — спросил я.

Во время запоев и выхода из них у него часто появляется мысль о самоубийстве. Поэтому я уверен, что Вэку не убьют. Судьба любит помучать самим собой.

— А-а!.. — махнул он рукой, выпил газировку залпом и сморщился так, словно дернул вонючего шмурдяка, настоянного на карбиде.

— Чего звал? — перешел я к делу.

— Да тут твоего компаньона заказали, Варваринова.

— Кто и за сколько? — улыбнулся я, представив, в какое положение теперь попадет Алик.

— Яценко-младший. За тридцатник сторговались, — ответил Вэка. — Договорились, что за неделю сделаем.

— Можешь с ним еще раз потолковать и записать на пленку? А то Алик не поверит, — попросил я. — Допустим, срок увеличь на неделю. Мол, у него охрана, последить надо сначала.

— Можно, конечно, — согласился Вэка.

Как ни странно, нам приходилось убивать только по заказу. Нам платили без базаров. Оно и понятно: под крышей не капает, можно спать спокойно. Весь город знал, что мы — люди солидные, через хуй не кинем, не только с конкурентами поможем разобраться, но и с властями уладим недоразумения. Часто и конкуренты были под нашей крышей, так что дело заканчивалось спектаклем под названием «Попытки убийства» или разъяснительной беседой. Самое распространенное наше занятие — выколачивание долгов. Обычно бизнесмен перекидывал долг на крутых за половину. Чаще всего заказывали из-за денег. На втором месте шли ревность и зависть, примерно треть от всех заказов. Исполнителей хватало, в очереди стояли, особенно новички. Работы — ерунда, а сразу на роскошную тачку загреб.

Получив кассету с записью переговоров, я встретился с Аликом в ресторане «Русская кухня». Сели в кабинете, потому что в зале по случаю выходного дня было шумно и людно. Оттягивались в основном мои подопечные да так отчаянно, словно узнали, что завтра им пиздец. Может, он и правда скоро наступит, но ведь всяк пиздец на свой образец — и от водки угорают.

— Что закажем? — спросил Алик, когда мы сели за стол.

— Что хочешь! — весело ответил я. — Тебя ведь самого заказали!

— Ты серьезно? — не поверил он.

— Тридцать штук. Срок — две недели.

— И кто? — все еще сомневался он.

— Угадай, — предложил я.

В это время в кабинет зашел официант.

— Как обычно, — отослал его Алик и перечислил мне четырех своих конкурентов.

— Очень холодно, — ответил я.

— Хочешь сказать, что кто-то из моих знакомых?

— Теплее.

— Очень хороший знакомый?

— Еще теплее.

— Говори ты, не выделывайся! — не выдержал Алик.

— Петя Яценко.

— Да ты охуел! — возмутился он.

Варваринов редко матерится, несмотря на тяжелую казарменную юность. С Яценко они корешевали в школе. Потом пути разошлись, потому что Алик поступил в военное училище. По возвращению в Толстожопинск Варваринов восстановил отношения, помог Яценко подняться. Петя, подзавязав с пьянками, на его деньги пригнал тачку из Германии, перепродал. Съездил за новой — и опять удачно. Машину водил хорошо в любом состоянии и разбирался в них — этого у Пети не отнимешь. Со временем перестал гонять сам, с помощью Алика открыл автосалон. Попробовал не платить Снегирю, а когда запахло жареным, прибежал ко мне. Я помог по старой памяти, и он от радости с неделю ссал кипятком.

Забавно слушать, как матерится человек, мнящий себя эталоном хороших манер. Это прачечная? — Хуячечная-пиздячечная, министерство культуры это!

Когда он стих, я достал диктофон, включил и поставил посреди стола. Динамик немного менял голоса, но по манере говорить легко угадывался Петя Яценко. Насупленный Варваринов слушал, слушал торг из-за своей головы, а затем рукой смел диктофон со стола. Японская техника хрястнулась о стену, упала на пол и, как ни в чем ни бывало, продолжила бухтеть Петиным голосом. Алик как с хуя сорвался — выскочил из-за стола и несколько раз припечатал диктофон каблуком, пока не добился тишины.

Зашел официант, накрыл на стол, бросая косяки на насупленного Варваринова и разбитый диктофон. Когда официант ушел, Алик налил себе полный фужер водки, дернул лихо, по-армейски, и так же по-армейски взял рукой из тарелки несколько кружков соленого огурца, закусил.

— За что?!

Я пожал плечами: сам знает ответ, только не хочет поверить. Подождав, пока он немного остынет, я перешел к делу:

— Решай, или ты, или он.

— Пидор, бля! — долбанул он кулаком по столу.

От возмущения у Алика дрожали губы. Хуй сосешь — губой трясешь?! Он все никак не мог понять, почему я стал вором. Теперь, думаю, ему легче будет понять, что в бандитской стране или ты, или тебя — третьего не дано.

И послал человек человека…

— Тридцать надо? — спросил он деловым тоном.

— Да.

— Одолжишь? А то у меня свободных нет. Потом рассчитаемся.

— Конечно, — ответил я.

На следующий день встретился с Михалевским и напомнил наш разговор по пути на свидание с Динамитчиком. Вэкины ребята сделали бы просто и грубо, а я этого не хотел. У нас с Петей много общих знакомых, которым не понравится расправа над своим.

— Кого? — спросил бывший кагэбэшник.

Я сказал и объяснил за что.

— Гнида, — произнес он и кивнул головой.

Я назвал сумму, которая его устроила, и выдвинул условие:

— Чтобы приняли за несчастный случай.

Михалевский задумался:

— За полторы недели трудно уложиться. Надо последить за ним: привычки, наклонности…

— Не надо, — сказал я и помог: — Он по пьяне любит играть в русскую рулетку. Только патрон заряжает холостой.

Михалевский презрительно хмыкнул.

— Пьяный он каждый день. Револьвер держит в письменном столе, в верхнем ящике, ключ от которого носит с собой. По выходным родители на даче, — продолжил я и достал из кармана ключи от новых замков квартиры Яценко, сделанные когда-то давно именно для такого случая.

— Хорошо с тобой работать! — произнес Михалевский и, напоминая Муравку, посожалел: — В органах бы тебе служить.

В органах я предпочитаю хуем ковыряться.

В следующее воскресенье Петя Яценко застрелился, перепутав патроны. Ира была на похоронах, а я сослался на дела. Он вошел в мою жизнь, круто изменив ее. Я вошел в его и сделал то же самое, но лучше.

Моей бы ебаной державушке

Два чистых, ангельских крыла,

Но если был бы хуй у бабушки,

Она бы дедушкой была!

Опять осень. В этом году — с ранними ночными заморозками. Трава еще зеленая, а покрыта серебристым инеем. и лужи скованы тоненьким, прозрачным ледком.

Позанимавшись в лесу и выебав дома жену, я сел завтракать. В одиночку. Ирка сидит в ванной, разводит кайф теплой водой, чтобы на подольше хватило. Домработница умиленно смотрит, как я уплетаю за обе щеки. Мой аппетит принимает, как и все бабы, за выражение симпатии к ней. Впрочем, я действительно отношусь к ней хорошо.

— В Москве опять черт знает что творится, — сообщает она, поглядывая на дверь в детскую, где слышен работающий телевизор.

— Что именно?

— Руцкой назначил себя президентом.

— А почему не Наполеоном сразу?

Домработница на полном серьезе пожала плечами:

— Не знаю.

Не знак ли это судьбы, что мне опять надо туда ехать? Только уже на постоянное жительство. Недавно разговаривал по телефону с Биджо и он сообщил, что перебирается за город, в охраняемый поселок по Рублевскому шоссе, рядом с правительственными дачами. Бандита к бандитам тянет. Несколько домов в его поселке пустует. Я сказал, чтобы придержал один для меня.

После завтрака поехал отбирать деньги. Делают их на Монетном дворе, а все остальное называется отбиранием. По пути в который раз пришел к выводу, что в Толстожопинске стало скучно. Все жирные куски уже расхватаны, а гоняться за мелочевкой — западло. Кстати, «Тяжмаш» — мой. Губернатор пробил добро на приватизацию. Трудовому коллективу раздали акции, а затем, задержав зарплату на три месяца, повертев ее в моем банке, скупили их по дешевке. Работяги за это нам спасибо говорили. Хоть бы один крикнул: «Проснись, пизда, нас обокрали!»

Банкир и Варваринов обрадовались известию о моем переезде в Москву. Слишком круто по их меркам я заворачивал, без меня будет спокойнее. А Вэка и Снегирь огорчились. Вроде бы мешал я им, не давал взобраться на самую верхушку власти, но в то же время облагораживал и не давал сцепиться друг с другом. Снегирь в последнее время начал подминать Вэку. Тому надоело все: скучно, риска никакого. Даже мусора не трогают, а гаишники не останавливают, хоть зигзагом едь. Кидал бы в окошко по червонцу — еще и честь бы отдавали.

— Все здесь налажено, успевайте только бабки загребать, — сказал я своим заместителям. — Главное, чтоб между собой не пересрались.

— Да ты чо?! — возмутился Снегирь.

Если бы такие мысли не появлялись в его голове, промолчал бы сейчас, как Вэка. А то ведь получается: хуй стоит, а голова качается.

— Всяко бывает, — произнес я. — Среди мусоров попадаются башковитые. Стравят вас, погорячитесь, а потом будет поздно.

— Есть суки хитрожопые, — подтвердил Вэка. — Был у нас кум— еб его мельник в прошлый понедельник! — сумел всех блатных настрополить друг на друга. Хозяин ушел на новую зону, его с собой забрал — и только тогда догнали, что это его работа.

— Давайте договоримся, — предложил я не столько Вэке, сколько Снегирю, — если возникла непонятка, вызываете меня и Сенсея, садимся вчетвером и выясняем.

Снегирь пообещал. Надеюсь, сдержит слово, пока не перетяну Вэку в столицу. В нашем деле опасность исходит изнутри, а не извне. Человек от хищника отличается тем, что сжирает своих не только с голодухи, но и от обжорства.

Еще несколько дней я инструктировал своих людей и прощался с любовницами. Эльвира и Нина отнеслись спокойно. Первая знала, что заставит мужа переехать в Москву, в соседний с моим особняк, а вторая была беременна. Почему бы ей не позволить себе такую роскошь — квартирой и деньгами я обеспечил. Ванюшка думает, что ребенок от него. Кстати, и Шлемина дочка родила, а потом вышла замуж за башковитого жиденка, собираются эмигрировать. Значит, со мной ничего в ближайшее время не случится: природа бережет тех, кто хорошо размножается. Лиля в ответ похвасталась, что скоро папу переведут в столицу, и она тоже переедет, а потом потребовала, чтобы вдул ее на прощанье. Кого ебать — вся жопа в шрамах! Выручила меня Нинка, вызвавшая Лилькиного припиздка. Вид у него был такой, будто ебся в жопу, ел говно, хуй сосал не так давно. Сначала он подслушивал под дверью. Слух у него хороший, музыкальный. С такими лопухами — не мудрено. В студенческие годы он играл в джаз-бэнде. Как говорил мой старик, сегодня он играет джаз, а завтра будет пидорас. Это роговило убедилось, что не помешает нам, постучало и вошло. Поболтали втроем о делах «Тяжмаша», совладелицей которого является его жена. Он по образованию экономист, поэтому дал мне несколько советов — поучил отца ебаться. То, что он говорит, может, и правильно по учебникам, но по нашей жизни не конает.

Иришкин обрадовалась переезду. В Толстожопинске хвастать не перед кем, все уже полопались от зависти и вывели ее за рамки, соревнуются только между собой. Домработнице чем дальше от Азии, тем лучше, а тестю — чем дальше я от него. Как и Муравке. Но этому не повезло, хотя вроде бы, и улыбнулась фортуна. Его, как одного из немногих во всей России проявившего себя в борьбе с бандитами, переводят в столицу. Там я ему нужен, как хую уши. Глядишь, скоро у меня карманный министр МВД появится. Я ему подкинул на переезд. Он поломался, но взял.

В день моего отъезда был штурм Белого дома. Уральская группировка замочила курско-чеченскую. Демократия продолжается, можно спокойно отправляться в столицу.

Садко в путь собирается,

Берет свой чемодан,

Берет бутылку красного,

Бутылочку «Нарзан»,

Еще бутылку красного,

«Тройной» одеколон

И, чтоб царя обрадовать,

Хуевый патефон.

Примечания

1

здесь и далее — орфография авторская.

Content

Александр Чернобровкин
Чижик — пыжик
Русский народный блатной хороводный роман

Часть первая

Часть вторая

Примечания